Наташа ПРЕСТОН, Аллен УАЙЛЕР, Кейт УАЙТ, Тим УИВЕР, Дэн УОДЕЛЛ, Поль-Франсуа УССОН

ПОДВАЛ

(антология)

ПОДВАЛ

(роман)

Лонг-Торп живёт скучной жизнью провинциального городка, пока внезапное исчезновение шестнадцатилетней Саммер Робисон не вносит хаос в его размеренное существование. На поиски девушки брошены все силы: полиция и горожане день за днём прочёсывают Лонг-Торп и окрестности. Но таинственный похититель не оставил ни единой зацепки, и шансы найти её живой с каждым днём все меньше…

В то время как парень Саммер, Льюис, не оставляет попыток её отыскать, девушку насильно удерживает незнакомец, который таким странным способом хочет обрести семью и, по его собственным словам, — сделать её жизнь лучше. И на пути к своей цели не остановится ни перед чем.

Сколько человек должно погибнуть, чтобы воплотить фантазии безумца? И какую цену заплатит Саммер, если откажется играть предложенную роль?

Глава 1

Саммер

Суббота, 24 июля (настоящее время)

Я посмотрела в окно спальни: еще один унылый день английского лета. Июль, но из-за тяжелых облаков на улице совсем сумрачно. Хотя даже это не могло меня огорчить. Я собиралась на вечеринку по случаю окончания учебного года — там будет выступать школьная группа, и я настроилась повеселиться.

— Эй, во сколько уходишь? — Льюис вошел, как всегда, без стука и сел на кровать. Да и зачем церемонии, мы ведь вместе уже больше года. Правда, иногда я скучаю по тем временам, когда он стеснялся сообщать мне по телефону, что ему надо в туалет, или собирал грязное белье до моего прихода. Мама права: чем дольше ты с мужчиной, тем больше он себе позволяет. Но я не хотела перевоспитывать Льюиса. Надо принимать любимого таким, какой он есть, поэтому я смирилась с его неряшливостью.

Я пожала плечами и взглянула в зеркало. Волосы у меня тонкие, тусклые и вечно выглядят не так, как надо. Даже не получается по-модному их взлохматить, хотя женские журналы пишут, что «пошаговое создание прически а-ля только что из постели» — это совсем просто.

— Через минуту, — ответила я Льюису. — Скажи только, как я выгляжу?

Уверенность в себе — вот что самое привлекательное в человеке. А если ее нет? Невозможно сыграть ее так, чтобы тебя не раскусили. Я не красотка модель и не соблазнительная девушка из «Плейбоя», и нельзя сказать, что уверенности в себе у меня хоть отбавляй. В сущности, мне ужасно повезло с Льюисом: он как будто не замечает, что я совершенно обычная девушка.

Он усмехнулся и закатил глаза, как бы говоря: ну, пошло-поехало, опять та же песня. Поначалу мои комплексы его раздражали, но теперь, по-моему, только забавляют.

— Между прочим, я тебя вижу, — я недовольно взглянула на его отражение в зеркале.

— Прекрасно выглядишь. Как и всегда, — ответил он. — Может, все-таки подвезти тебя?

Я вздохнула. Опять он за свое. Клуб, где должна состояться вечеринка, едва ли в двух минутах от нашего дома. Я столько раз туда ходила, что добралась бы и с завязанными глазами.

— Нет, спасибо. Лучше пройдусь. А ты когда выезжаешь?

Он пожал плечами и поджал губы — это его выражение лица мне очень нравилось.

— Как только твой ленивый братец соберется. Ты не передумала? Мы можем подбросить тебя по дороге.

— Нет-нет, не надо, серьезно! Я выхожу прямо сейчас, а ты, если будешь ждать Генри, выедешь еще нескоро.

— Не ходила бы ты одна по вечерам, Сам.

Я снова вздохнула, на этот раз глубже, и бросила щетку для волос на полку у зеркала.

— Льюис, я хожу одна много лет! Каждый день в школу и обратно. И то же самое будет в следующем учебном году! Эти ноги, — я шлепнула себя по бедрам, — еще хоть куда!

Он перевел взгляд на мои ноги, и его голубые глаза загорелись.

— Это точно…

Я улыбнулась, толкнула его обратно на кровать и села к нему на колени.

— Давай-ка ты прекратишь изображать парня, чрезвычайно озабоченного моей безопасностью. Лучше поцелуй меня, — Льюис усмехнулся, и наши губы встретились.

Мы встречаемся уже полтора года, но от его поцелуев у меня до сих пор замирает сердце. Я обратила на него внимание еще совсем девочкой, в одиннадцать лет. Вместе с моим старшим братом Генри он заходил к нам каждую неделю и оставался, пока его мама не возвращалась с работы. Тогда я считала это всего лишь глупой влюбленностью — в то время я была влюблена еще и в рэпера Ашера — и не придавала ей большого значения. Но прошло четыре года, при встрече с Льюисом меня все так же бросало в дрожь, и я поняла: кажется, это серьезно.

— Фу, какие вы оба гадкие, — послышался низкий насмешливый голос.

Я мигом отстранилась от Льюиса и сердито уставилась на вошедшего в комнату брата.

— Заткнись, Генри!

— Заткнись, Саммер, — парировал он.

— Невозможно поверить, что тебе восемнадцать.

— Заткнись, Саммер, — повторил он.

— Как бы там ни было, я ухожу, — я легонько оттолкнула Льюиса, поцеловала его напоследок и выскользнула из комнаты.

— Идиотка, — пробормотал Генри.

«Инфантильный дурак», — подумала я. На самом деле мы с ним ладим — большей частью. Да что там: о лучшем старшем брате нельзя и мечтать. Но иногда он ужасно меня бесит. Не сомневаюсь, пока мы живы, так и будем ругаться.

— Саммер, ты уже уходишь на вечеринку? — крикнула мама из кухни.

Нет, просто открыла дверь шутки ради!

— Да, мама, уже ухожу.

— Будь осторожна, милая, — предупредил отец.

— Конечно. Пока, — ответила я и торопливо, пока не успели остановить, вынырнула за дверь. Дома ко мне относились так, будто я учусь в начальной школе и не могу ходить по улице одна. Хотя наш городок, наверное, — да нет, точно — самое скучное место на земле. Здесь никогда не происходит ничего интересного.

Самое волнующее событие случилось два года назад: пропала старая миссис Хеллманн — фамилия как название известной марки майонеза. И уже через несколько часов нашлась на овечьем пастбище. Она там искала покойного мужа, пока весь город разыскивал ее. До сих пор помню, как все воодушевились: наконец хоть что-то произошло!

По знакомой улице я направилась к началу тропинки, ведущей вдоль кладбища. Это единственный участок дороги, где я не люблю ходить в одиночку. Кладбище. Здесь и правда страшновато, особенно если никого нет рядом. Я озиралась, стараясь, чтобы со стороны это было незаметно. Кладбище осталось позади, но мне почему-то все еще было не по себе. Мы переехали в этот район, когда мне было пять, и я всегда чувствовала себя здесь в безопасности. Детство прошло в играх со сверстниками на улице, а повзрослев, я проводила время в парке или в клубе. Я знала город и здешних жителей как свои пять пальцев, но кладбище всегда наводило на меня страх.

Запахнув поплотнее куртку, я прибавила шагу. Клуб уже за следующим поворотом. С опаской я снова оглянулась через плечо и ахнула: из-за живой изгороди вышел человек.

— Извини, дорогая, я тебя напугал?

Это же старый Гарольд Дейн. Я вздохнула с облегчением и помотала головой:

— Нет-нет, все в порядке.

Старик поднял увесистый черный мешок и, крякнув, как штангист, швырнул его в мусорный бак. Лицо Дейна покрывали морщины и складки обвисшей кожи. Он был очень худой и, казалось, сломается пополам, если согнется.

— Идешь на танцы?

Странное слово меня рассмешило. Танцы! Ха-ха! Видимо, так это называлось в юности Дейна.

— Да. Встречаюсь там с друзьями.

— Ну, хорошего тебе вечера, но смотри, что пьешь. Никогда не знаешь, чего ждать от нынешних парней. Мало ли что могут подсыпать в бокал симпатичной девушке, — сказал он так серьезно, как будто речь шла о скандалах года и каждый парень-подросток непременно должен был изнасиловать девушку на свидании.

Я рассмеялась и помахала ему.

— Буду осторожна. Приятного вам вечера.

— И тебе приятного вечера, дорогая.

От дома Гарольда до клуба рукой подать. У входа я наконец расслабилась. Из-за предостережений родителей и Льюиса я начала пугаться каждого шороха — глупость какая-то! Уже возле двери кто-то схватил меня сзади за локоть, и я, вздрогнув от страха, обернулась. Это была моя подруга Керри: смотрит и смеется над моим испугом. Да уж. Очень смешно.

— Ну прости, — сказала она наконец. — Ты Рейчел не видела?

Передо мной стоял не Фредди Крюгер и даже не героиня фильма «Крик». Участившееся сердцебиение постепенно возвращалось к норме.

— Я еще никого не видела, только пришла.

— Черт! Она убежала после очередной ссоры со своим придурком, и телефон выключен!

Ну вот опять. Рейчел то сходилась, то расходилась со своим парнем, Джеком. Я никогда этого не понимала. Если вы почти все время выводите друг друга из себя, может, стоит перестать встречаться?

— Надо ее найти.

Зачем? Я шла сюда повеселиться с друзьями, а не искать девчонку, которой давно пора бросить своего явно неподходящего парня. Вздохнув, я смирилась с неизбежным.

— Ладно. Куда она пошла?

Керри уныло посмотрела на меня.

— Если бы я знала, Саммер…

Я вздохнула и потянула ее за руку к дороге.

— Ну хорошо. Я пойду налево, ты — направо.

Керри махнула мне на прощание и повернула направо. С улыбкой проводив ее взглядом, я двинулась влево. Хорошо бы Рейчел оказалась неподалеку.

Я пересекла поле для спортивных игр, направляясь к калитке в дальней его части: хотела убедиться, что Рейчел не пошла к дому короткой дорогой. Стало прохладней, и, чтобы согреть руки, я терла ладони друг о друга. По словам Керри, телефон у Рейчел выключен, но я попробовала позвонить и, естественно, попала на автоответчик. Если она не хочет ни с кем разговаривать, тогда зачем мы ее ищем?

Я оставила неуклюжее голосовое сообщение — терпеть их не могу — и прошла через калитку к пандусу, где обычно тренировались роллеры. Рваные облака неслись по небу, стягиваясь в серый круг. Легкий прохладный ветер дул навстречу, бросая мне в лицо волосы цвета меда, — так говорила Рейчел, мечтающая стать парикмахером. Меня почему-то пробирала дрожь.

— Лилия, — послышался позади незнакомый низкий голос. Я повернулась и попятилась, увидев высокого темноволосого мужчину. Сердце замерло. Какого черта он прячется здесь, среди деревьев? Он стоял так близко, что я видела довольную ухмылку и прическу, нисколько не пострадавшую от ветра. Сколько же лака для волос он на себя вылил? Не будь я так ошеломлена, спросила бы, каким средством он пользуется, потому что на мои волосы ничто и никогда не действовало так, как обещала инструкция по применению.

— Лилия, — повторил он.

— Нет. Извините, — я сделала еще шаг назад и посмотрела по сторонам в тщетной надежде обнаружить неподалеку кого-нибудь из друзей. — Я не Лилия, — пробормотала я, приосанилась и попыталась посмотреть на него снизу вверх с уверенностью в себе. Он высился надо мной, не сводя с меня темных глаз, от взгляда которых бросало в дрожь.

Потом он покачал головой.

— Нет. Ты — Лилия.

— Меня зовут Саммер. Вы ошиблись. — Ну и ублюдок!

В висках у меня стучало. Глупо было называть ему мое имя. Он неотрывно смотрел на меня, и от этого мне стало нехорошо. С чего он взял, что я Лилия? Может, я просто похожа на его дочку или какую-нибудь знакомую? Хотелось надеяться, что передо мной не маньяк.

Я сделала еще шаг назад и прикинула, куда в случае необходимости бежать. Парк большой, мы в самой дальней его части перед деревьями. Здесь нас никто не увидит. От этой мысли слезы подступили к глазам. И зачем я пошла сюда одна? Захотелось заорать на себя за такую глупость.

— Ты — Лилия, — повторил он.

Не успела я и глазом моргнуть, как он схватил меня. Я пыталась закричать, но он зажал мне ладонью рот. Какого черта он делает? Я молотила его руками, изо всех сил стараясь вырваться. О боже, он собирается меня убить! Из глаз хлынули слезы, сердце бешено колотилось, в кончиках пальцев покалывало, в животе что-то сжалось от страха. Я умру. Он собирается меня убить.

Этот помешанный на Лилии маньяк рванул меня на себя с такой силой, что при столкновении с ним воздух вырвался у меня из легких. Потом он развернул меня так, что моя спина оказалась плотно прижатой к его груди. Одной рукой он зажимал мне нос и рот, дышать было нечем. Я не могла двинуться, то ли оттого, что он так крепко меня стиснул, то ли от страха. Он держал меня и мог делать что хочет, а я не могла и пальцем пошевелить.

Мой похититель провел меня через ворота в задней ограде парка и затем через поле. Я снова попыталась позвать на помощь, но он по-прежнему зажимал мне рот и нос, все повторяя «Лилия», и тянул меня к белому фургону. Я видела, как мимо нас движутся деревья, как над нами пролетают и садятся на ветви птицы. Все как обычно. О боже, надо вырваться. Я уперлась ногами в землю и завопила изо всех сил, так, что сразу заболело горло. Но и это было бесполезно: никто, кроме птиц, не мог меня услышать.

Он отвел руку назад и надавил мне на живот. От боли выступили слезы. Он отпустил меня одной рукой, чтобы открыть дверь фургона, и я сразу стала звать на помощь.

— Заткнись! — крикнул он, заталкивая меня внутрь. Упираясь, я ударилась головой о край дверного проема.

— Пожалуйста, отпустите меня. Пожалуйста. Я не Лилия. Пожалуйста, — умоляла я, схватившись за голову, в которой пульсировала боль. Меня трясло от страха, я хватала ртом воздух, отчаявшись вдохнуть.

Ноздри у него раздувались, зрачки расширились.

— У тебя кровь идет. Вытри. Живо, — прорычал он угрожающим тоном, от которого я задрожала, дал мне салфетку и дезинфицирующее средство. Это еще зачем? Я была так напугана и растеряна, что едва могла пошевелиться. — Вытри сейчас же! — закричал он, и я вся сжалась.

Я приложила салфетку к голове и вытерла кровь. Руки так дрожали, что, выдавливая на ладонь дезинфицирующую жидкость, я едва ее не разлила. Приложила к ране и втерла. Так щипало, что я стиснула зубы и поморщилась. Мой похититель, тяжело дыша, внимательно следил за мной с явным отвращением. Что, черт возьми, происходит в его голове?

Глаза у меня наполнились слезами, они потекли по щекам, и я перестала видеть окружающее. Он взял салфетку, стараясь не прикасаться к окровавленной части, и бросил ее в пластиковый пакет, который засунул себе в карман. Потом протер руки дезинфицирующей жидкостью. Я в ужасе следила за ним. Сердце колотилось о грудную клетку. Неужели все это происходит на самом деле?

— Отдай мне телефон, Лилия, — спокойно проговорил он, протянув руку. Я заплакала еще сильнее, сунула руку в карман, достала телефон и отдала ему. — Хорошая девочка. — Он захлопнул дверцу фургона, я оказалась в темноте. Нет! Я стала кричать и колотить в дверь. Затем послышался шум работающего двигателя, и фургон, покачиваясь, тронулся. Этот человек куда-то меня везет. Что он со мной сделает?

— Помогите, пожалуйста! — кричала я, колотя в заднюю дверь кулаками. Бесполезно. Дверь не сдвинуть ни в одном направлении, и все же надо попробовать. Всякий раз, как фургон поворачивал, я валилась на его стенку, но поднималась, продолжала звать на помощь и колотить по двери. Я тяжело дышала и хватала ртом воздух, который, казалось, не поступал в легкие.

Фургон продолжал движение, с каждой секундой надежда выбраться из него таяла. Мне предстоит умереть. Наконец фургон остановился, и я замерла. Вот оно. Здесь он меня убьет.

Я прислушалась, рассчитывая услышать шелест гравия у него под ногами. Через несколько секунд невыносимого ожидания дверь распахнулась, и я заскулила. Хотела что-то сказать, но голос как будто пропал. Похититель улыбнулся и, прежде чем я успела отскочить вглубь фургона, схватил меня за руку. Мы находились бог знает где. В конце вымощенной камнем дорожки — окруженный высокими кустами и деревьями большой дом из красного кирпича. Кто тут меня отыщет?! Вокруг я не заметила ничего знакомого. Дорога выглядит как любая другая проселочная дорога в окрестностях нашего городка.

Я понятия не имела, куда он меня завез.

Человек вытащил меня из фургона и подтолкнул к дому. Я пыталась упираться, но он был слишком силен. Я громко закричала в последней попытке позвать на помощь, и он на этот раз не мешал мне, что было еще страшнее: по-видимому, он знал, что здесь меня никто не услышит.

Готовясь к смерти и ко всему, что он собирается со мной сделать, я снова и снова повторяла про себя: «Я люблю тебя, Льюис». Сердце замирало. Что нужно этому человеку? Мне пришлось войти с ним в парадную дверь и пройти по длинному коридору. Я старалась запоминать цвет стен и расположение дверей на случай побега, но от ужаса в голове все путалось. Я знала только, что в коридоре светло и тепло — я ожидала совсем другого. Кровь застыла в жилах: он впился мне в предплечье, оставив на коже по углублению от каждого пальца.

Он толкнул меня вперед, и я всем телом ударилась о зеленовато-голубую стену. Сжалась в углу, дрожа и молясь про себя, чтобы он вдруг передумал и отпустил меня.

«Делай, что он тебе говорит», — повторяла я себе. Если удастся сохранить спокойствие, может, я смогу заговорить с ним и убедить его отпустить меня. Или представится случай бежать.

Слегка крякнув, он отодвинул от стены книжный шкаф высотой по плечи. Показалась дверная ручка. Он повернул ее, распахнул потайную дверь, и я ахнула, увидев за ней уходящую вниз деревянную лестницу. Все вокруг поплыло. Там, внизу, он собирается сделать со мной то, что задумал. Я представила себе грязный захламленный подвал с деревянным операционным столом, подносы с режущими инструментами и покрытую плесенью раковину.

Тут ко мне вернулся голос, и я снова закричала, не обращая внимания на боль в горле.

— Нет, нет! — кричала я снова и снова что было мочи. Грудь вздымалась, я хватала ртом воздух. Это сон. Это сон. Это сон. Это сон.

Крепко обхватив, похититель без труда поволок меня за собой, хоть я и молотила руками, пытаясь его ударить. Казалось, я для него невесома. Он подтащил меня к узкой стене напротив двери. Часть штукатурки на ней осыпалась, обнажив кирпичную кладку. Потом снова схватил за руку, сжал сильнее и заставил спуститься вниз на несколько ступенек. Я стояла неподвижно на лестнице, оцепенев от потрясения и не вполне понимая, что происходит.

Передо мной была просторная гостиная со стенами, выкрашенными в удивительно приятный светло-голубой цвет — слишком приятный для помещения, где маньяк терзает свои жертвы. В одном конце — кухонька, напротив — три деревянные двери. В центре стоит телевизор, перед ним — два коричневых кожаных дивана и кресло. Я была потрясена такой обстановкой, но одновременно испытала и некоторое облегчение.

Нет, это совсем непохоже на подвал. Слишком уж чисто, все предметы аккуратно расставлены по местам. В воздухе пахнет лимонным средством для дезинфекции, так сильно, что даже пощипывает в носу.

Рядом с обеденным столом на маленьком столике я увидела четыре вазы: одна была с розами, другая — с фиалками, третья — с маками.

Четвертая — пустая.

Я осела на ступеньку и ухватилась за стену, чтобы не скатиться вниз. Дверь позади захлопнулась, заставив меня содрогнуться. Вот и все. Я в ловушке. С криком я бросилась на стену, как вдруг увидела, что внизу, у начала лестницы, стоят три девушки. Одна из них, красивая брюнетка, напомнившая мне маму в двадцатилетнем возрасте, улыбнулась тепло, но печально — и протянула ко мне руку.

— Иди сюда, Лилия.

Глава 2

Саммер

Суббота, 24 июля (настоящее время)

Она сделала несколько шагов мне навстречу, как будто думала, что я возьму ее за руку.

— Иди сюда, Лилия, все хорошо.

Я не двигалась. Не могла. Она сделала еще шаг. Сердце у меня панически заколотилось, и я прижалась спиной к стене, пытаясь отодвинуться от девушки, которая подходила все ближе. Чего они от меня хотят?

— Я… Я не Лилия. Пожалуйста, скажите это ему. Я вас очень прошу. Я не Лилия. Мне надо выбраться отсюда. Помогите, пожалуйста, — умоляла я, пятясь вверх по лестнице, пока не уперлась спиной в дверь. Я повернулась и, не обращая внимания на боль в запястьях, начала колотить кулаками по железу.

— Лилия, перестань. Сейчас я тебе все объясню, — девушка снова протянула ко мне руку. Неужели она не видит, что я не собираюсь брать ее за руку? Напрасно она думает, что я доверюсь ей.

Я снова повернулась и ахнула, увидев, как близко она подошла. Она подняла руки, как бы сдаваясь, и сделала еще шаг вперед.

— Все хорошо. Мы ничего тебе не сделаем. — По щекам у меня текли слезы. Я покачала головой.

— Пожалуйста, иди сюда и сядь, мы тебе все объясним. — Она указала на кожаный диван. Я некоторое время смотрела на него, перебирая в уме варианты действий. Их было не так уж много. Сначала надо узнать, что происходит и кто они такие. Поэтому я протянула девушке трясущуюся руку.

Я так старалась унять дрожь, что все тело напряглось и мышцы заныли. Ну почему я не пошла с Керри? Зачем забрела в парк в одиночестве? Надо было слушать Льюиса, но я считала, он чрезмерно меня опекает. Он действительно чересчур меня опекал, так мне всегда казалось. Ведь Лонг-Торп — такой скучный городок. Был скучный.

— Итак, Лилия…

— Перестаньте называть меня этим именем. Меня зовут Саммер! — воскликнула я. Мне было совершенно безразлично, кто такая Лилия. Я просто хотела, чтобы они поняли: она — не я. Я хотела, чтобы меня отпустили.

— Милая, — мягко, будто обращаясь к ребенку, сказала девушка, вместе с которой мы спустились по лестнице. — Теперь ты Лилия. Не надо говорить ему, что ты не Лилия.

Я сглотнула.

— Что происходит? О чем вы? Просто скажите ему, чтобы он меня отпустил, пожалуйста. — Я проглотила воздух, мне казалось, что легкие у меня сжались. — Вы как будто меня не слышите!

— Прости, но ты не можешь уйти. Как и все мы. Я здесь дольше всех, уже почти три года. Меня зовут Роза, — сказала она и пожала плечами. — Раньше я была Шэннон. Это Мак, она прежде была Ребеккой, а вон там Фиалка. Раньше ее звали Дженнифер.

Что за черт! Безумие какое-то! Она сидит здесь взаперти уже три года?

— Раньше — это до каких пор? — спросила я.

— До Клевера, — ответила она.

Я мотнула головой, пытаясь понять суть происходящего.

— Кто это Клевер? Он? — Маньяк, помешавшийся на Лилии. — Пожалуйста, объясните мне, что тут происходит. Что он собирается со мной сделать?

— Мы должны звать его Клевером. А ты делай то, что мы скажем, и все будет хорошо, договорились? Никогда не возражай ему и не называй своего настоящего имени. Теперь ты Лилия. Саммер больше нет, — она виновато улыбнулась. Я подавила всхлипывания и постаралась держать рот закрытым. Я не могу здесь оставаться. Захотелось закричать и оттолкнуть Розу, но не было сил. — Все будет хорошо, — повторила она.

— Я… я хочу домой. К Льюису. — К родителям, которые вечно меня пилят, к брату, который вечно меня бесит, к моей прежней скучной жизни…

Другая девушка, которую Роза представила как Мак, покачала головой.

— Мне очень, очень жаль, Лилия. Тебе придется забыть Льюиса. Поверь, так тебе будет легче.

Забыть Льюиса? Как я могу забыть его? Если что-то и способно поддержать меня здесь, так это его образ, его представляемое лицо. Единственное, что вселяло в меня надежду, так это то, что он вскоре начнет меня искать.

— Надо бежать отсюда. Почему вы не пытаетесь бежать? — они все одновременно опустили глаза в пол, как будто раньше уже говорили об этом. — Что? О чем вы сейчас подумали?

— Некоторые пробовали, — прошептала Роза.

Я похолодела.

— Что это значит? — Я уже знала ответ, но хотела его услышать от нее.

— Ты уже вторая Лилия здесь на моей памяти. Потому-то тебе и надо нас слушаться. Убежать невозможно. И попытки убить его заранее обречены на неудачу, — она слегка покачала головой и умолкла. Мне показалось, она хотела сказать что-то еще. Кто пытался его убить?

Они потеряли надежду выбраться отсюда — я видела это по их глазам. Но я не смирюсь. Я сбегу отсюда и вернусь к близким. Я не могла представить себе, что никогда больше не услышу, как Льюис говорит мне о любви или как брат кричит, чтобы я вышла наконец из ванной.

— Погоди, что значит — вторая Лилия?

Она взяла меня за руку и легко ее сжала.

— Была другая. Она оказалась здесь за месяц до меня. Как-то ночью она попыталась убить его, но он оказался сильнее и… — Она умолкла и глубоко вздохнула. — Даже не пробуй, договорились?

Сердце у меня в груди больно стукнулось о ребра. Я не хотела терять надежду. Но Роза просидела здесь уже три года!

Я собралась с духом и задала вопрос, ответа на который боялась больше всего.

— Что он от нас хочет?

— Точно не знаю, но, мне кажется, ему нужна семья, близкие люди. Идеальная семья. Он выбирает девушек, которые кажутся ему совершенными, как цветы. — Я заморгала, пытаясь осмыслить ее слова. Цветы? Так вот почему он дает девушкам новые имена — названия цветов! У меня перехватило дыхание. Парень совсем сбрендил.

— Он любит чистоту, — продолжила Роза. — Боится микробов и грязи.

Так вот почему он смотрел с отвращением на мою кровоточившую рану, вот почему здесь стоит такой сильный запах лимона.

— Мы должны постоянно заботиться о чистоте в доме, должны принимать душ два раза в день. Каждое утро, ровно в девять, он спускается завтракать с нами, к этому времени мы должны принять душ, причесаться и накраситься для него.

Я невесело рассмеялась. Похоже, кто-то сыграл со мной злую шутку. Как будто я попала на съемки реалити-шоу.

— Да что же это такое, черт возьми? — закричала я и вскочила с дивана. Ноги были как ватные, и Розе удалось легко усадить меня на место.

— Никогда не ругайся при нем, Лилия. И, пожалуйста, прислушайся к моим словам. Когда цветы увядают, он приносит нам свежие… — она умолкла, вздрогнув, как будто от тяжелого воспоминания. Глядя мне в глаза, она глубоко вздохнула. — Когда он полюбит тебя, захочет заняться с тобой любовью.

Сердце у меня замерло. Я отчаянно замотала головой, на глаза навернулись слезы. Я снова вскочила и на этот раз нашла в себе силы вырваться из рук Розы. Ему не удастся приблизиться ко мне. Лучше умереть.

— Нет! О господи, мне надо вырваться отсюда, — я повернулась и взбежала по лестнице.

— Лилия, Лилия! Тихо, перестань, — Роза догнала меня и теперь крепко держала за руки, стоя на ступеньку ниже. — Успокойся. Вряд ли он нас слышит, но мы этого точно не знаем, поэтому остановись.

Я, рыдая, осела на пол. Роза поддерживала меня, поэтому я не ушиблась, впрочем, мне было безразлично.

— Мне надо… Мне надо домой, — бормотала я. Меня трясло от страха. Я представить не могла, что этот псих окажется рядом и дотронется до меня. Я знала только Льюиса и хотела, чтобы так и оставалось. При мысли о всяком другом, и особенно при мысли о Клевере, у меня мороз шел по коже.

— Обещаю: все будет хорошо, только делай то, что мы тебе говорим. Мы хотим помочь тебе, Лилия, — повторила Роза. Прошло несколько минут, прежде чем я немного успокоилась. Роза права. Я действительно должна ее слушаться, по крайней мере, пока не пойму, как отсюда выбраться. Надо сохранять трезвую голову, ясно мыслить и выработать план. Выход должен быть. Нет ничего невозможного. Пока что-нибудь не придумаю, придется играть по здешним правилам. Только так можно спастись.

Я поднялась на ноги и позволила Розе довести меня до дивана. Она утерла мне салфеткой слезы. Все три девушки смотрели на меня в ожидании: буду ли я и дальше сопротивляться или начну вести себя как они.

— Все хорошо, Лилия? — спросила Фиалка. Она впервые заговорила со мной и начала с такого глупого вопроса. Я покачала головой. Со мной определенно все плохо. — Сочувствую, — и она пожала мне руку.

Внезапно дверь над лестницей распахнулась. Сердце заколотилось, я вся задрожала. Клевер очень медленно, словно чтобы усилить эффект своего появления, спустился по ступенькам и остановился под лампой. Дыхание перехватило, сердце забилось с невероятной частотой. Я впервые как следует его рассмотрела. Откуда только взялась его сила: при высоком росте он вовсе не кажется мускулистым. Очень короткие, безупречно причесанные каштановые волосы, опрятные джинсы, белая рубашка и поверх нее вязаный темно-синий свитер — если принять во внимание его наклонности, все это выглядело как-то слишком опрятно и обыденно.

Роза взяла меня за руку и пожала ее.

— Привет, цветы. Как устраивается Лилия? — он тепло улыбнулся, будто и не похищал меня. Что же он за человек? Как можно так притворяться?

Фиалка встала и подошла к нему, сощурив глаза и качая головой.

— Ты поступил неправильно, Клевер, и сам это знаешь. На этот раз ты зашел слишком далеко. Она совсем еще девочка. Ты должен ее отпустить. — Голос Фиалки звучал решительно, но руки предательски дрожали. Если слова Розы — правда, он должен внушать им ужас. Я сразу зауважала Фиалку. Две другие, похоже, ничего говорить не собирались.

Его беззаботная улыбка вмиг исчезла. Я замерла, пульс участился. Выражение его лица изменилось, стало напряженным — казалось, перед нами совсем другой человек. Такой злой, что вполне может убить. Едва заметным молниеносным движением он схватил Фиалку за руку.

Она сморщилась от боли, глядя на стиснутую им руку.

— Клевер, пожалуйста, не надо, — прошептала она. Я не хотела смотреть ни на то, что он делает, ни на то, что он собирается сделать, но не могла отвести глаз от этой пары. Сердце у меня колотилось, пальцы онемели.

— Эгоистичная дрянь, — рявкнул он и ударил ее по щеке. Дрянь? Да, именно так он сказал, хотя это слово совершенно не вязалось с его обликом. Пощечина эхом отозвалась в комнате. Фиалка с шипением вдохнула сквозь сомкнутые зубы и ухватилась за щеку.

— Как смеешь ты так говорить со мной после всего, что я для тебя сделал? Мы — семья. Не забывай об этом!

Я похолодела. Он хочет, чтобы я стала членом этой семьи, и собирается держать меня здесь. Но у меня уже есть семья — родители, с которыми я, выходя из дома, не сочла нужным попрощаться, брат, с которым спорила перед уходом.

Фиалка выпрямилась, подняла голову, и что-то внутри нее изменилось. Глаза потемнели, и она плюнула Клеверу в лицо.

— Мы — не семья, а ты — псих, — выкрикнула она, пытаясь вырвать у него руку.

Сквозь его сомкнутые челюсти вырвался гортанный звук, в котором не было ничего человеческого. Я бы отбежала, но страх приковал меня к полу. Он с силой толкнул Фиалку, она упала и заплакала от боли.

— Уберите ее от меня, — заревел Клевер, размахивая руками. Глаза у меня расширились от ужаса. Это просто дурной сон, надо как можно скорее проснуться, сказала я себе. Но не проснулась.

Мак вскочила и схватила со стоящего рядом со мной столика салфетки и флакон с дезинфицирующим гелем. В комнате я заметила еще несколько таких флаконов — на книжной полке, на тумбе в кухне и на телевизоре. Мак протерла лицо Клевера и отдала ему флакон. Он выдавил гель себе на ладонь, начал втирать в кожу лица. Роза и Мак переглянулись. Я не понимала, что означают их взгляды, но твердо знала, что мне это не нравится.

Он повернулся к Фиалке, и она стала медленно пятиться, пока не уперлась спиной в стену. Я сглотнула. Что теперь? Роза и Мак встали по сторонам от меня, как бы желая защитить. О боже! Я сцепила дрожащие руки. Все это кошмарный сон.

Склонив голову набок, он полез в карман и вытащил нож. Я замерла. Нет! Он собирается ее убить. Заколоть прямо у нас на глазах. Почему же Роза и Мак бездействуют? Никто ничего не предпринимает. Это ли означали взгляды, которыми они тогда обменялись? Неужели они знают, что сейчас будет?

— Что? — прошептала я, безуспешно пытаясь отвести глаза от ножа. Почему невозможно отвернуться, когда перед вами происходит нечто ужасное? Как будто мы все запрограммированы наказывать сами себя.

— Нет, пожалуйста. Клевер, прости, пожалуйста, не надо, — умоляла Фиалка, вобрав голову в плечи и выставив перед собой руки. Он покачал головой. Я слышала его тяжелое дыхание. Мне была видна лишь половина его лица, он смотрел холодно и бесстрастно.

— Ты прав. Очень сожалею. Мы — семья. Вы — моя семья, и я об этом на секунду забыла. Пожалуйста, прости мне мои слова. Мне не следовало в тебе сомневаться, — она покачала головой. — Ты всегда все делал в наших интересах. Если бы не ты, мы бы, наверно, уже погибли. Ты спас нас. Ты только и делаешь, что заботишься о нас, а я дурно обошлась с тобой. Я очень, очень сожалею об этом.

Он, казалось, стал выше ростом от гордости, склонил голову, взгляд его смягчился. Что это было? Неужели достаточно погладить по шерстке его раздутое невротическое самолюбие, и это даст шанс на спасение?

Я затаила дыхание, секунды тянулись одна за другой. Было слышно только тяжелое дыхание Клевера и Фиалки. Роза и Мак стояли, широко раскрыв глаза, в ожидании его решения.

Наконец он убрал нож. Роза, расслабившись, первая опустила приподнятые плечи.

— Я прощаю тебя, Фиалка, — сказал Клевер, повернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты. Я наблюдала за происходящим, вытаращив глаза и не смея вздохнуть от страха. Губы пересохли, в носу пощипывало от лимонного запаха.

Роза, Мак и Фиалка молча сидели на диване. Я стояла как вкопанная.

Глава 3

Саммер

Суббота, 24 июля (настоящее время)

— Что это было? — прошептала я, глядя на тяжелую, окованную железом дверь подвала.

— Это моя вина. Зря я его разозлила, — произнесла у меня за спиной Фиалка.

Я сжалась от ужаса и повернулась к ней.

— Твоя вина? Но ты же все правильно сказала! Неужели он действительно собирался заколоть тебя? — Мне хотелось, чтобы хотя бы одна из них ответила «нет». Но все молчали.

— Иди сюда, присядь, Лилия. Мы ответим на все твои вопросы, — сказала наконец Роза, поглаживая трясущуюся руку Фиалки.

Не слишком-то мне хотелось узнавать что-то еще.

Я села на край дивана. Мы все как раз помещались на нем, видимо, Клевер специально купил такой — на четверых. Удивительно, но диван оказался очень удобным. И вообще все здесь, не считая резкого лимонного запаха, было по-домашнему уютным. Светло-голубые стены и светлая древесина мебели придавали комнате приятный вид. Если бы не сильный запах дезинфекции, ее можно было бы назвать роскошной. С трудом верилось, что она находится в доме этого психопата.

— Что ты хочешь знать? — спросила Роза. Взгляд ее голубых глаз успокаивал, как и цвет стен.

— Он ведь собирался зарезать ее?

В ответ Фиалка только кивнула.

Я сделала долгий судорожный вдох.

— Потому что она пыталась за меня заступиться?

Я говорила с Розой, как будто мы с нею наедине. С той минуты, как я очутилась в подвале, она казалась мне здесь главной, как старшая сестра.

— Верно.

Я облизала губы.

— Так прежде уже бывало?

Ее глаза потемнели, взгляд стал жестким.

— Да.

— Ты это видела?

— Да.

— Они умерли? — еле слышно проговорила я.

Она кивнула.

— Да, он убил их.

Я посмотрела на остальных. Фиалка прижалась к Мак. Он убивает людей, и никто об этом не знает. Как такое вообще возможно? Я недоверчиво покачала головой.

— Не понимаю. Как же это сходит ему с рук? — Исчезновение людей не может остаться незамеченным. Я никогда не слышала в новостях и не видела, чтобы на столбах были расклеены объявления об исчезновении Розы, Мак или Фиалки.

— Обычно он выбирает девушек с улицы. Никто не замечает их исчезновения, не бьет тревогу, — Роза убрала локон за ухо. — Я ушла из дома в восемнадцать лет. Отношения с родителями были… напряженные. Отец, — ее глаза потемнели, и она ссутулилась, — любил выпить, а нас не любил. Как только мне исполнилось восемнадцать, я сбежала. Просто больше не могла там находиться. Десять месяцев прожила в хостелах и просто на улице, тут Клевер меня и нашел. И вот… уже почти три года здесь, — она пожала плечами, как будто заточение в подвале — обычное дело.

Я оцепенела. Как же она это выносит? Я бы через три недели с ума сошла. В груди у меня так теснило, что, казалось, я вот-вот потеряю сознание. И дурнота не проходила.

— Пожалуйста, не плачь, Лилия. На самом деле здесь не так уж плохо, — сказала Роза.

Я уставилась на нее, пытаясь понять, не сошла ли она с ума. По крайней мере, ее слова наводят на такую мысль. Не так уж плохо? Он же нас похитил! Держит в заточении в своем подвале. Он изнасилует тебя, когда «полюбит», а если будешь сопротивляться, убьет. Это называется «не так уж плохо»?

— Пожалуйста, не смотри на меня так. Я знаю, о чем ты думаешь, но, если слушаться его, все будет нормально. Он будет хорошо с тобой обращаться.

Нет, она точно спятила.

— Если не считать, что изнасилует?

— При нем не называй это насилием, — предостерегла Роза.

Я отвернулась, не веря своим ушам. Как можно это считать нормальным? Безумие, и это еще слабо сказано, а она его защищает!

Но не всегда же она была такой. Когда-то она наверняка понимала, что он псих, и ненавидела его так же, как я. Сколько же ему понадобилось времени, чтобы промыть ей мозги?

Мак, Фиалка и Роза поднялись с дивана — совершенно синхронно — и перешли в кухню. Они говорили между собой негромко, я едва слышала их голоса, но, судя по тому, как посматривала на меня Фиалка, речь шла обо мне. Мне было все равно. Я даже не пыталась разобрать их слова. Пусть говорят что угодно, но я никогда не соглашусь с тем, что держать нас здесь — нормально. Никто не убедит меня, что Клевер не законченный психопат.

Меня скоро найдут. В отличие от Розы, Фиалки и Мак, я никогда не жила на улице. У меня есть семья и друзья — мое исчезновение заметят, обратятся в полицию, начнут искать. Кто первым поймет, что я пропала? Родители, не дождавшись моего возвращения из клуба? Льюис, заметив, что я не отвечаю на его звонки и эсэмэски? Будет ли он звонить мне сегодня вечером? Когда мы проводили время порознь, обычно не писали друг другу СМС-сообщений до возвращения домой, а если и писали, то не больше одного-двух.

Лицо Льюиса стояло у меня перед глазами, и я пыталась выкинуть его из головы. О родителях я даже думать не могла. Пытаясь проглотить комок в горле, я сжала кулаки и вонзила ногти в ладони. Только не плакать.

— А ты, Мак, сколько уже здесь? — спросила я.

Она слабо улыбнулась, прошла несколько шагов от кухонного стола к дивану, села рядом со мной и взяла мою сжатую в кулак руку.

— Чуть больше года. У меня такая же история, как у Розы. Я жила на улице. Когда он нашел меня, мне тоже было восемнадцать.

Совершеннолетняя. Уж не потому ли Фиалка так разозлилась? Но вряд ли наш возраст имеет значение. Вряд ли она могла знать, сколько мне лет. На сколько я выгляжу? Может, ему вообще все равно?

— Но почему он выбрал меня? Бессмыслица какая-то. В отличие от вас, я не совершеннолетняя. — Раз он похищает даже взрослых, наверное, возраст ему неважен, лишь бы каждая вела себя, как подобает члену семьи. Я встряхнула головой, кровь закипала от злости. — Мои домашние будут меня искать. Нас найдут.

— Возможно, — Мак снова слабо улыбнулась. Не поверила мне, ну и пусть. Я точно знала, родители моего исчезновения так не оставят. И я не буду сидеть здесь год за годом, как Роза, Мак и Фиалка.

Дверь заскрипела, сердце у меня едва не выпрыгнуло из груди, в животе что-то сжалось. Он возвращается. Я стала прислушиваться, но ничего не слышала. Потом тихо скрипнула дверная ручка. Почему не слышно его шагов за дверью? Я не могла вздохнуть, как будто меня ударили в солнечное сплетение. Звукоизоляция. Мы не могли слышать, что происходит за дверью, но и он не мог слышать, что происходит здесь.

Роза поднялась и пошла к лестнице ему навстречу. Как она может просто находиться рядом с ним? Один этот самодовольный вид выпускника привилегированной частной школы вызывает тошноту.

— Заказываю пиццу на ужин, — сообщил Клевер. — Все мы заслужили сегодня угощение, и к тому же надо отметить появление в семье нового члена, Лилии. — В животе у меня опять что-то сжалось. Он действительно душевнобольной, таких надо держать под замком. Он повернулся ко мне с улыбкой. — Лилия, мы обычно берем пиццу с двумя видами сыра, с пепперони и с цыпленком-барбекю. Тебя это устроит? Могу, если хочешь, заказать что-то еще.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить хоть слово. Неужели он, человек, только что похитивший меня и угрожавший ножом Фиалке, всерьез обсуждает меню ужина? Да он совсем болен! Я не хотела говорить с ним. Мак благоразумно подтолкнула меня локтем. Судорожно вздохнув, я ответила:

— Устроит.

Он улыбнулся, блеснув превосходными белыми зубами. Все в нем выглядело безупречно: кожа, прическа, идеально отутюженная одежда, эти чертовы зубы. О таких говорят «волк в овечьей шкуре».

— Что ж, отлично. Я знал, что тебе тут понравится. Пойду, закажу пиццу. Я мигом.

Не говоря больше ни слова, он медленно стал подниматься по лестнице.

Все время, пока он находился в комнате, дверь подвала оставалась незапертой.

Я проследила, как он закрыл ее. Послышался лязг ключа в замке. Я злилась на себя — упустила возможность бежать.

— Как… это возможно? — потрясенно пробормотала я. Глядя в пустоту, я не могла даже моргнуть. Все это сон. Иначе и быть не может. Ничего подобного ни со мной, ни с моими знакомыми прежде не случалось.

Мак улыбнулась.

— Все будет хорошо.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Все будет хорошо, если только мне удастся выбраться отсюда, прежде чем он прикоснется ко мне.

* * *

Я проснулась оттого, что, как бывало не раз, кто-то тормошил меня за руку. Улыбнулась и открыла глаза, ожидая увидеть лицо Льюиса. Сердце у меня упало — передо мной были темно-каштановые волосы и голубые глаза Розы. О господи, неужели я заснула?

Значит, все это не кошмарный сон, а явь! В ужасе я отпрянула.

— Прости, что напугала, Лилия. Клевер принес пиццу, — прошептала Роза. — Идем есть. — Я перестала дышать, легкие, казалось, сдавлены так, будто на них уселся слон. Неужели я смогу сесть с ним за один стол? Но разве у меня есть выбор? Роза положила руку мне на плечо и подтолкнула к столу.

— Вот, садись рядом с Мак, — сказал Клевер. Неужели он указывает даже, кому где сидеть?

Я села за стол напротив Клевера. Он держался так, будто ничего не случилось. Для него все это было нормально. Ни разу не упомянул о том, что похитил меня. Ему, видимо, казалось, что я тут уже давно, что все мы тут одна семья. Он действительно считает нас семьей. Но это же бред!

На столе, покрытом ярко-белой скатертью, стояла ваза со свежесрезанными розовыми лилиями. Пиццу достали из коробок и переложили на два больших блюда по обе стороны от вазы с лилиями. Цветы, решила я, предназначались для меня.

— Не стесняйся, — он указал на пиццу. Да лучше умереть. Он произнес это так, будто у меня есть выбор, но стальной блеск его глаз — и блеск ножа, который я все не могла забыть — говорили, что никакого выбора нет. Он хочет, чтобы мы ели, как семья. И я понимала, что́ он сделает, если я откажусь.

Я взяла ближайший кусок пиццы и торопливо положила себе на тарелку, стараясь держаться от Клевера как можно дальше. Он улыбнулся, глаза его потеплели. Я уставилась в пластиковую тарелку и оторвала кусочек от края пиццы.

Роза, Фиалка и Мак обсуждали, что мы будем готовить на ужин в оставшиеся дни недели. Я молчала, но заставила себя немного поесть. Съеденное камнем легло в желудок. Я люблю пиццу, но эта на вкус отдавала пластиком, и, глотая, я все время давилась.

Роза подняла руку, чтобы привлечь мое внимание, хотя смотрела не на меня.

— Ой, Клевер, пока не забыла. Мы дочитали почти все книги.

Он кивнул.

— Принесу вам еще.

— Спасибо, — Роза улыбнулась и отпила воды. Мне захотелось закричать на нее. Неужели она не сознает, в каком ужасном положении находится! Она говорила с Клевером непринужденно, слегка повернувшись к нему, между тем как Мак и Фиалка смотрели прямо перед собой, а я сидела, как статуя, стараясь привлекать как можно меньше внимания.

— Спасибо за компанию, девушки. Увидимся утром, — Клевер поднялся с места. — Желаю приятно провести вечер.

Я как будто весь день пролежала в снегу: вся в оцепенении, движения скованные и замедленные. Он наклонился и поцеловал в щеку Розу, потом Мак и Фиалку. Охваченная страхом, я учащенно дышала. Меня не надо, пожалуйста, нет. В ушах стучал пульс, по горлу поднималась желчь. Он кивнул мне, повернулся и начал подниматься по лестнице.

Я вздохнула с облегчением: я не могла позволить ему прикоснуться к себе. Он остановился перед дверью и отпер ее. Я не сводила с него глаз. Он вышел за дверь и запер ее за собой. Хотелось убедиться, что он действительно ушел.

Роза и Мак встали из-за стола и собрали тарелки. Он один, а нас четверо. Мы бы сладили с ним, если б навалились все сразу. Пробовали они это уже или слишком его боялись? Мне казалось, что Роза вряд ли согласится в этом участвовать.

— Давай посмотрим кино, — позвала меня Мак. Оказывается, они уже все убрали, и Роза сидит перед телевизором.

Я пересела к ним на диван и уставилась на экран, но мысли мои были далеко. Обхватив колени руками, я привалилась к спинке дивана, мечтая исчезнуть. Все происходящее казалось нереальным.

Должно быть, прошло несколько часов, потому что Роза выключила телевизор, и все поднялись со своих мест.

— Лилия, — мягко, будто обращаясь к ребенку, сказала Фиалка. — Идем, нам всем надо принять душ и ложиться. Я покажу тебе ванную комнату. Можешь пойти первой. — Она отвела меня в ванную и дала пижаму. Я даже не стала спрашивать, почему должна принимать душ, хотя хочется поскорее лечь. И чью пижаму она мне дала?

Фиалка ушла, оставив меня в ванной. Замка в двери не оказалось, а жаль — заперлась бы от них всех. Я включила душ и держала под ним руку, пока вода не стала теплой. Почему я так безропотно повинуюсь? Потому что он может убить тебя без разговоров и колебаний. Сняв одежду, я зашла в душевую кабинку, села на пол и расплакалась. Рыдая, хватала ртом воздух, потом запустила пальцы в волосы и закрыла глаза. Слезы смешивались с горячей водой.

Голова, казалось, вот-вот расколется. Наконец я заставила себя выйти из-под душа. Слезами горю не поможешь, и не стоит привлекать к себе лишнего внимания. Я завернулась в пушистое полотенце — оно пахло свежестью, будто его только что сняли с веревки для просушки белья. Открыла шкафчик над раковиной и сразу обратила внимание, что никаких бритв здесь нет — вместо них розовые коробочки с восковыми полосками для эпиляции. Ничто в шкафчике не могло причинить никакого вреда — никому.

Закрыв дверцу, я посмотрела на себя в зеркало. И напрасно. Глаза красные и припухшие, вид такой, словно я участвовала в боях без правил. Я развернулась, не желая больше себя видеть, и натянула чужую пижаму.

— Готова ко сну? — спросила Роза, когда я вошла в комнату. Я кивнула и обхватила себя руками. — Хорошо, сейчас покажу, где ты будешь спать. — Она провела меня в комнату рядом с ванной. Стены в спальне были светло-розовые, вся мебель — белая. Четыре односпальные кровати с розовыми стегаными одеялами и подушками, четыре тумбочки с одинаковыми розовыми светильниками — все в одинаковых тонах, как если бы спальня предназначалась для четырех близнецов.

— Вот это твоя, — она указала на кровать у стены слева. Моя. У меня есть своя кровать. Чувствуй себя как дома.

Сил спорить не было. Я молча подошла к кровати, легла и укрылась одеялом. Закрыла глаза и помолилась: пусть поскорее придет сон и заберет меня отсюда, чтобы проснуться дома у себя в комнате.

Глава 4

Льюис

Воскресенье, 25 июля (настоящее время)

Пропала. Это слово снова и снова стучало у меня в голове. Льюис, надо идти, Саммер пропала. Так сказал Генри. Он был бледен. Объяснил, что его сестру, мою девушку, никто не видел уже несколько часов.

Было почти три часа ночи, мы пешком и на машине искали уже четыре часа. Такого с Саммер еще не бывало. Если она и пропадала так, что никто ее не видел и не слышал, то всего лишь на десять минут в ванной. Я не мог найти никакого объяснения тому, почему она исчезла, никому ничего не сказав.

Мой брат Тео медленно вел машину по улицам. В другое время я кричал бы на него, требовал, чтобы он прибавил газу или пустил меня за руль. Но сейчас казалось, что он едет слишком быстро. Ночь была темная, тусклый свет фонарей едва освещал асфальт под ними. Может быть, мы уже тысячу раз проехали мимо, не заметив Саммер, поскольку вообще мало что видели, но я не мог вернуться домой и ничего не делать, как предлагали мои родители. От бездействия и ожидания я бы сошел с ума.

— Льюис, как ты? — в очередной раз спросил Тео. Этот дурацкий вопрос мне задавали последние несколько часов чуть ли не каждые десять минут. Что он хотел услышать?

Да просто супер!

— Не очень, — признался я. Где она? Саммер из дома никогда не убегала. Она не из тех, кто спасается бегством от проблем. У нее сильная воля, она упрямая. Спорить с ней бесполезно. Обычно она садилась ко мне на кровать и говорила:

— Сначала успокойся, а потом будем разбираться. — Она не боялась трудностей, это мне в ней и нравилось, и раздражало. Иногда мне надоедало выяснять отношения, но она не успокаивалась, пока не находила выход.

— Мы ее отыщем, брат.

— Да, — кивнул я, но уверенности не было — только надежда. У меня сосало под ложечкой. Определенно случилось что-то из ряда вон выходящее. — Она теперь может быть где угодно.

С тех пор как ее видели последний раз, прошло уже больше семи часов, а поиски пока ничего не принесли. Она как будто испарилась.

— Саммер из дома не убежала бы, — сказал Тео.

Сердце у меня замерло. Знаю!

— Именно это меня и пугает. Она бы не убежала… но, может быть, ее похитили.

— Не говори так, Льюис. Мы же пока ничего не знаем. — Он прав. Точно я этого не знал. Но я знал Саммер. — Едем дальше? В город, потом вернемся обратно и поедем в другую сторону?

— Да, в другую сторону. — По словам Керри, Саммер от клуба пошла налево. Мы туда уже ездили, но могли не заметить что-то важное. Второй раз проверить не помешает. Господи, да хоть и третий! Я был готов обыскать в городе каждый сантиметр, чтобы знать наверняка, что мы ничего не проглядели.

Полиция, призвав на помощь жителей, организовала поиски вокруг клуба — рядом с ним в последний раз видели Саммер. Но, поскольку с момента исчезновения прошло меньше суток, к поискам пока привлекли недостаточно много полицейских. Как выяснилось, должно пройти двадцать четыре часа, и только тогда полиция всерьез отнесется к ее пропаже. Узнав об этом, я страшно разозлился. За это время ее могут завезти бог знает куда и она может пережить бог знает что.

Наши соседи начали поиски самостоятельно. Обходили дома, опрашивали соседей в надежде, что кто-то что-то видел. Все знали Саммер и понимали, что она не из тех, кто убегает из дому. Все мои знакомые, за исключением матери Саммер, Дон, вышли на поиски. Дон сказали оставаться дома: Саммер могла вернуться или позвонить. Не хотел бы я быть на месте Дон.

Я достал из кармана телефон и в тысячный раз проверил — пропущенных вызовов не было. Я вздохнул и нажал на кнопку два — быстрый набор номера Саммер. Как и прежде, длинные гудки. Я затаил дыхание. Пожалуйста, дорогая, возьми трубку. Автоответчик ее голосом попросил оставить сообщение, а если это звонит Ченнинг Татум[1], то «да, я согласна выйти за тебя замуж».

— Дорогая, пожалуйста, перезвони, как только прослушаешь это сообщение. Мне всего лишь надо знать, что у тебя все в порядке. Я тут с ума схожу. Люблю тебя, Саммер. — Я разъединил линию и сжал телефон в кулаке. Плохо.

Сменяя друг друга за рулем, мы проездили до самого утра. От усталости болели глаза. Когда открылись магазины, Тео купил нам поесть и по банке энергетика. Я не заезжал домой с тех пор, как нам позвонили из клуба, и по-прежнему был в рубашке и джинсах.

— Остановлюсь здесь, обойдем пешком поля и парк, — сказал я.

Тео кивнул, запихивая в рот остаток сэндвича.

— Точно есть не хочешь?

Я покачал головой, въезжая на стоянку возле церкви.

— Не хочется. Начнем с парка.

Брат вышел из машины и направился к калитке. Я быстро догнал его.

— Саммер! — позвал я. Конечно, ее здесь нет, иначе ее давно бы нашли. — Идем, Тео, — крикнул я через плечо. Он, в отличие от меня, не спешил, но он и не был влюблен в Саммер.

С каждой минутой я чувствовал себя все более потерянным. Сердце бешено колотилось и не желало успокаиваться. Я понятия не имел, что буду делать, если с ней что-то случится.

— Льюис, — сказал Тео, — может, там посмотрим?

Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал. Вдоль парка через заросли по полю шла тропинка. Я кивнул и направился к ней. Стоит попробовать. Пробовать стоит что угодно и где угодно. Парк уже прочесали, но тщательно осмотреть в темноте тропинку в зарослях вряд ли смогли. Что бы ни случилось, я не собирался сдаваться, пока мы не найдем Саммер.

* * *

— Есть новости? — спросил я с порога.

Сами мы ничего не нашли. Никаких следов. Теперь вся надежда на Дон.

Она покачала головой и прошептала:

— Нет. — На меня это короткое слово подействовало как удар ножом. Глаза Дон покраснели от недосыпа и слез. Такой же я представлял себе Саммер. Дон надеялась, что мы найдем ее дочь. Остатки вчерашней туши размазались под ее глазами и по щекам.

— Сегодня полиция начнет розыск. Ее найдут.

Дон кивнула. По-видимому, эти же слова она не раз повторяла себе сама.

— Ну, я пошел, — сказал отец Саммер, Дэниел. Увидел меня и остановился. — Льюис, нашли что-нибудь? — Я покачал головой. Она как будто испарилась. Дэниел понурил плечи. Глядя на него, всегда такого сильного и полного оптимизма, я начал бояться худшего.

— Пока, я скоро вернусь, — сказал он и поцеловал Дон в щеку. Он был так же вымотан, как и я.

— Есть хочешь? — спросила Дон, глядя в пространство. — Твоя мама сейчас готовит. Не знаю, что.

— Спасибо, Дон, — сказал Тео. — Пойдемте, — он обнял ее за плечи и, поддерживая, как старушку, повел на кухню.

Я не хотел сидеть с ними. Важно было придумать план и скорее вернуться к поискам. Оттого, что мы будем сидеть на кухне, Саммер не найдется.

— Тео, Льюис, — сказала моя мама, отложив полотенце, — садитесь, садитесь.

— Спасибо за хлопоты, Эмма, — поблагодарила Дон. Мама печально улыбнулась. Я видел по глазам, как она напугана.

— Не хочу сидеть. Хочу понять, что мне делать. Собирается кто-нибудь начать настоящий розыск? — спросил я. Мне казалось, у полиции должен быть план, ведь полицейские не ищут пропавших бессистемно, где попало.

— Поиски уже идут, милый, — сказала мама. — Уже тщательно осмотрели место, где, по их сведениям, Саммер была до того, как пропала…

— Откуда они знают, где?

— О чем ты?

Я вздохнул.

— Откуда они знают, где она была?

Мама пожала плечами.

— Точно не знаю, но они учитывают, во-первых, направление, в котором она ушла, и время с их расставания с Керри до того момента, когда Керри поняла, что Саммер не отвечает на звонки. Это помогает вычислить, как далеко Саммер могла уйти. Но точно я не знаю.

— То есть это все предположения? Они предполагают, куда могла пойти Саммер?

— Льюис, успокойся, — вмешался Тео.

— Не успокоюсь. К черту! — У них нет никакой зацепки, а Саммер теперь может быть где угодно.

Хлопнув дверью, я выбежал из дома. Не знал, куда идти, но мне надо было двигаться куда-то. Моя девушка пропала, а я понятия не имею, где она и как ее отыскать. И, похоже, у полиции тоже нет никаких идей.

— Льюис! — крикнул мне вслед Тео. Я слышал за спиной его шаги — он догонял меня. — Погоди. — Он схватил меня за локоть и повернул к себе. — Нельзя же просто бежать куда-то. Слушай, я иду в муниципалитет, там штаб поиска. Идем вместе, расспросим обо всем, что нас интересует. А потом будем искать дальше.

Я вздохнул и провел ладонью по лицу.

— Тео, что если она…

Мертва.

— Брось. Ничего подобного. Ничего с ней не случилось.

— Откуда ты знаешь?! — крикнул я. Сердце у меня колотилось. — Прошло несколько часов, и никому ничего неизвестно. Она никогда не убегала из дома…

— Льюис, остановись! Так ты Саммер не поможешь. А ей нужна твоя помощь, так что перестань нести чушь и сделай что-нибудь полезное.

Он был прав. Я кивнул. Хотелось плакать, но я крепился. Надо быть сильным хотя бы ради нее, а отчаянием Саммер не вернешь.

— Ты прав, — я вздохнул, и сердце у меня упало. — Просто я не могу ее потерять, — прошептал я. Как ни банально это прозвучало, больше всего я боялся потерять свою девушку. Потерять в любом смысле. Потому что я люблю ее.

— Пошли.

Тео улыбнулся и отпер машину.

— Вот, — он дал мне что-то завернутое в салфетку. Бублик с ветчиной. — Поешь. — Я забрался на переднее сиденье и заставил себя есть. Кусок в горло не лез, но Тео был прав: Саммер нужна моя помощь, я должен быть сильным, чтобы выручить ее. От размазни толку не будет.

— С ней ведь все нормально, правда?

Тео кивнул.

— Все будет хорошо. — Он не сказал, что сейчас все хорошо, но что будет хорошо, когда мы ее найдем. Я должен понять, где она. Я люблю ее, так разве не я должен знать, что случилось? Где ты, Саммер?

Мы въехали на стоянку возле здания муниципалитета. Все было занято машинами, оставалось одно свободное место. Неужели все приехали сюда, чтобы помочь в поисках?

В главном зале толпился народ. Прямо перед входом стоял длинный стол, на нем лежали яркие жилеты и стопки карт местности, стояли бутылки с водой. Откуда все это взялось? К стенду возле стола была приколота фотография Саммер. Земля как будто перестала вращаться. Я глубоко вздохнул и подошел к полицейским.

Над фотографией Саммер было написано: «Внимание: розыск. Пропала Саммер Робинсон, 16 лет».

Глава 5

Саммер

Воскресенье, 25 июля (настоящее время)

Я села на кровать и тыльной стороной ладони утерла слезы. Я не дома, а по-прежнему в этой спальне. Почему я не проснулась там, где должна? Я ведь всего-то и хотела, что оказаться дома со своими родителями, которые бо́льшую часть времени сводят меня с ума. Я бы даже не жаловалась на Генри, забегающего в ванную раньше меня, или на безумные попытки отца установить для меня комендантский час.

— Доброе утро, Лилия, — сказала Роза с кровати напротив моей. Да уж, чертовски доброе. Это утро из ночного кошмара, который никак не кончается.

Я попыталась улыбнуться, но едва смогла пошевелить губами. Что меня сегодня ждет? Надо бы спросить у Розы, но так ли уж мне хочется это узнать? Все как во сне или в кино, как будто не со мной.

Роза сочувственно улыбнулась и открыла гардероб рядом с моей кроватью.

— Тут кое-какая одежда, возьми, пока Клевер не купит тебе новую.

Кровь отхлынула у меня от лица. Роза положила на кровать джинсы и слишком большой для меня сиреневый свитер. Я покачала головой. Неужели она думает, что я надену вещи убитой здесь девушки?! Вещи другой Лилии.

— Нет, — прошептала я. — Не могу.

Я не собиралась расхаживать в одежде убитой.

— Ничего другого нет.

— Привыкнешь, — сказала Фиалка, которая тоже держала в руках джинсы и свитер такого же цвета, но другого оттенка. Как будто мы подруги и нам кажется особым шиком носить в школе вещи, которые гармонируют между собой. Еще немного, и мы начнем заплетать друг другу косы и обсуждать мальчиков, в которых влюблены.

— Так, я в душ. Мак и Фиалка, пожалуйста, объясните все Лилии, — Роза взяла свою одежду и полотенце. Объяснить что? Что-то мне не очень хочется слушать их объяснения.

Они дождались, пока Роза уйдет, и пересели ко мне на кровать.

— Утренний туалет, — сказала Мак, расчесывая темно-рыжие волосы. — Надо принять душ и быть готовой к восьми. В это время Клевер спускается завтракать.

Я покачала головой, не веря их словам.

— Что? Мы должны для него наряжаться? — Безумие какое-то, такого просто не может быть. — Для этого психа?

Мак нахмурилась.

— Речь не о том, чтобы наряжаться. Но он любит, чтобы к его приходу мы были чистые, опрятно одетые, причесанные и накрашенные. Хочет, чтобы мы выглядели красиво, нравились ему и самим себе.

В животе у меня что-то сжалось. Краситься? Делать прическу? Быть красивой для себя и для него? Все это не по мне. Я ношу джинсы и футболки, не люблю наряжаться, как некоторые девчонки, и уж точно не собираюсь прихорашиваться ради душевнобольного убийцы.

— Я не хочу ему нравиться. Черт возьми, ты сама-то слышишь, что говоришь?

— Честно говоря, Лилия, я тоже не хочу ему нравиться. Но, поверь мне, иначе будет плохо, — сказала Фиалка.

В горле пересохло. Я закрыла глаза. Ответ на мой следующий вопрос нетрудно было предугадать, но я как идиотка все же спросила:

— И что же будет?

— Тебе лучше не знать, — Фиалка прерывисто вздохнула. Сердце у меня заколотилось. Почему мне лучше этого не знать?

— Я просто хочу домой, — слезы потекли у меня по щекам, я зажмурила глаза. — Я хочу к Льюису и родителям.

— Это твой парень? — спросила Мак. Я кивнула и захлюпала носом. — Ты его любишь?

— Да. — Я любила Льюиса задолго до того, как мы сблизились. С ним легко и весело. Да, он иногда придает значение пустякам и чрезмерно дрожит надо мной, но ведь это потому, что он меня любит. Мы столько спорили из-за того, что я хожу одна! Если бы я послушалась, а не высмеивала его опасения, если б не твердила, что ничего никогда не случится в нашем скучном Лонг-Торпе, может, была бы сейчас дома.

Мак опустила голову, и длинные рыжие волосы упали ей на лицо.

— Это здорово.

— Он найдет меня, — уверенно сказала я. Льюис не будет сидеть сложа руки, он сделает все возможное, чтобы меня найти. И моя семья — тоже. Мама у меня мастер находить пропавшее. От нее ничто не скроется, к сожалению для Генри и его порнографических картинок.

Фиалка слабо улыбнулась.

— Хорошо бы.

Она видела наше положение совсем не так, как Роза. Судя по тону Фиалки, она бы хотела выбраться отсюда. Но значит ли это, что она встанет на мою сторону в противостоянии с Клевером? Не терпелось поговорить с ней прямо сейчас, но вначале надо узнать о ней побольше. Я должна убедиться, что она действительно хочет выбраться.

Мак вздохнула и вернулась к теме внешнего вида.

— Как бы то ни было, волосы должны иметь естественный вид. — Как будто у меня есть возможность бегать по магазинам в поисках краски для волос! — Он не любит, когда уж очень накручено. И косметики надо наносить самую малость, особенно туши. — Меня едва не стошнило. Мне указывали, как я должна выглядеть. Такого еще не бывало.

В комнату вернулась Роза, стала расправлять одеяло на кровати и взбивать подушки. Я наблюдала, как она водит руками по одеялу и думала: неужели и я буду вести себя так же, пробыв здесь три года? Нет. Я тут и трех дней не проведу. Меня ищут. Все это временно, полиция нас найдет. Обязательно.

Глубоко вздохнув, чтобы прояснилось в голове, я пошла в душ. Глупо принимать душ перед сном и сразу после пробуждения, но я не собиралась это оспаривать и несколько минут постояла под душем.

Перед слегка запотевшим зеркалом я представила себе, что нахожусь дома, готовлюсь к свиданию с Льюисом или собираюсь провести вечер с друзьями в клубе. Подкрасила ресницы, но забеспокоилась, не слишком ли много туши нанесла. Не так много, чтобы выглядеть вульгарно, но достаточно, чтобы выделить глаза. Не накажет же он меня за то, что туши слишком много или слишком мало! Господи, еще вчера меня больше всего волновало, какой топик выбрать для вечеринки.

Я надела вещи, которые дала Роза, и высушила волосы. Едва узнала себя в зеркале: вид измотанный, да и самочувствие не лучше. Из-за темных кругов под глазами я выгляжу гораздо старше своих шестнадцати лет.

Понурив голову, я отвернулась от зеркала. Такой вид мог вызвать только депрессию. Я не пробыла здесь еще и суток, а уже чувствую себя совсем другим человеком, Лилией. Когда я вышла из ванной, в нее зашла Мак. Пришла ее очередь готовить себя для него.

Я прошла в гостиную. Роза жарила на плитке яичницу с ветчиной и напевала себе под нос. Ее умелые движения напомнили мне, как мама воскресным утром готовит завтрак на всю семью. Сердце защемило. Что сейчас делает мама? Ищет ли меня? Смотрит ли на телефон в ожидании звонка? Ждет у парадной двери? Но не готовит, это уж точно. Как же я хочу домой! Я даже позволю маме обнять себя, не вырываясь и не закатывая по привычке глаза.

Роза начала раскладывать яичницу по тарелкам пластиковой лопаточкой. В кухне и вообще во всем подвале не было ничего колющего и режущего. Ничего, что можно использовать как оружие. Единственное, что оставалось, — это отравить его, ведь здесь так много чистящих средств. Но как замаскировать, например, резкий запах отбеливателя? И даже если мы его отравим, где гарантия, что он сразу же умрет? Если бы он отдал концы, скажем, в доме, мы, запертые в подвале, сами умерли бы с голоду. В общем, если не привлечь на свою сторону Розу, Фиалку и Мак, дело безнадежное. Но я не собиралась сдаваться. Должен найтись какой-то выход — не может не найтись. А пока нужно терпеть и играть по его правилам.

Я села на диван и подтянула колени к подбородку. Мы не очень далеко от Лонг-Торпа — ехали сюда недолго. Полиция будет проверять все в окрестностях города. Ведь именно так поступают, когда пропадают люди. Будет обходить дома, расспрашивать жителей. Я такое видела в новостях по телевизору.

Скрипнула дверь, я вздрогнула, сердце заколотилось. Но оказалось, это всего лишь дверь в ванную. Я расслабила напряженные плечи. Мак, взглянув на меня с улыбкой, пошла накрывать на стол к завтраку. Я думала о Розе. Может быть, и она тоже ненавидит жизнь в подвале, но умело это скрывает. Настолько ли она боится Клевера, что не проявит своей ненависти, когда надо будет действовать? Или действительно думает, что так можно жить?

Роза и Мак поставили на стол последнюю тарелку, и обе улыбнулись. От яичницы вкусно пахло, я очень проголодалась, и все же при мысли о еде меня начинало тошнить.

Послышался скрип двери, и я замерла. Клевер спускался по лестнице. Я сделала глубокий вдох и сцепила дрожащие руки. Так и держи их сцепленными.

— Доброе утро, цветы, — приветствовал нас Клевер с теплой улыбкой. В руках он держал прекрасные розовые лилии — такие же, как на кухонном столе, но букет побольше, приблизительно такого размера, как букеты роз, фиалок и маков, стоящие в вазах. Он направился прямо ко мне. Я опустилась на диван.

— Тебе, Лилия, — он протянул мне букет. У меня по коже поползли мурашки, как будто на меня напала стая муравьев. Не говори со мной.

Ожидая помощи, я посмотрела на Розу. Она кивнула в сторону цветов, и я поняла, что должна принять букет. Просто подыгрывай, Саммер. Я встала с дивана, протянула дрожащую руку и взяла у него лилии.

— Спасибо, — тихо проговорила я и отступила назад, задев ногой диван.

— Не надо так стесняться, Лилия. Мы ведь семья. Почему бы тебе не поставить цветы в воду? — он нахмурился, и его глаза потемнели. — Я не хочу, чтобы они завяли. — Другие девушки быстро отвернулись и сели. К чему бы это? Ведут себя как-то странно. Что бы это значило?

Чтобы не злить его, я схватила пустую вазу и налила в нее воды. Она была пластиковая, но так походила на стеклянную, что это невозможно было понять, не взяв ее в руки. Я поставила цветы в вазу и поместила ее между красными маками, яркими фиалками и белыми розами. Зачем ему цветы? Я хотела знать о нем все, чтобы найти хоть что-то, что позволит мне выбраться отсюда. Но в то же время я не хотела знать о нем ничего.

Я села на свое вчерашнее место — напротив него. Мышцы болели от постоянного напряжения. Я была рада этой боли, она помогала отвлечься от происходящего вокруг.

— Давайте есть, — сказала Фиалка.

Жареная пища ничуть не способствовала тому, чтобы желудок у меня успокоился. Меня тошнило. Я чувствовала на себе взгляд Клевера. Он внимательно рассматривал меня. Хочет принять какое-то решение? Может, раздумывает, стоит меня тут держать или нет? Я откусила от тоста, мне было неловко как никогда. Почему бы ему не посмотреть куда-нибудь еще?

Я стала думать о Льюисе, чтобы отключиться от окружающего. Чем он сейчас занят? Обычно в это время он еще спит, но сейчас — вряд ли. По утрам в выходные мои родители подолгу пьют кофе — чашку за чашкой. Наверное, сейчас, когда меня ищут, они заготовили целый термос. И хорошо, потому что без кофеина мама чувствует себя ужасно и становится раздражительной.

— Лилия, — чей-то голос вернул меня в действительность. Клевер, Роза, Фиалка и Мак смотрели на меня, и по выражениям их лиц я не могла понять, в чем дело.

— Простите, — прошептала я и передвинула яичницу по тарелке, чтобы казалось, что я собираюсь есть. Им от меня что-то нужно или просто дело том, что я ушла в себя? Все занялись яичницей.

— Итак, Клевер, что ты запланировал на сегодня? — как ни в чем не бывало спросила Роза. Как будто он мог ответить: «Да похищение, может быть, убийство-другое, как обычно». Неужели она способна так запросто спрашивать его о подобных вещах?! Я даже не была уверена, что она его по-прежнему боится.

Он улыбнулся ей почти ласково.

— Надо немного поработать, а потом пойду прогуляюсь.

Так он работает? Ну да, конечно. Он должен работать, чтобы прокормить пятерых. Но он не производит впечатления общительного человека. Где это он собрался гулять?

— Почему бы тебе не рассказать Лилии о твоей работе? Она, кажется, немного сбита с толку, — предложила Роза.

Ну вот. Сделать вид, что все это понарошку, что он рассказывает о каком-нибудь фильме. Как бы ни хотелось мне отключиться и в мыслях вернуться домой, мне были важны любые сведения о Клевере.

Он улыбнулся. Я постаралась не показывать отвращения. Он дружелюбно посмотрел на меня. Трудно поверить, что это тот самый человек, который зарезал ножом женщину и вчера похитил меня. Если бы такой встретился мне на улице, я бы не обратила на него внимания, но и не ожидала бы от него ничего плохого. Он казался совершенно нормальным.

— Я бухгалтер в юридической фирме, работаю в городе. — Я с трудом удержалась от смеха. Работает в юридической фирме! Ну не смешно ли?! Эта сторона его жизни — работа — вполне обычна. Никто бы не подумал, что этот хорошо одетый, вежливый бухгалтер — садист, ведущий тайную жизнь. Сидит по будням за рабочим столом, болтает с сотрудниками, выполняет свои обязанности, а потом возвращается домой к девушкам, которых держит взаперти у себя в подвале.

— Поешь, Лилия. Мы не хотим, чтобы ты похудела, — он посмотрел на меня, желая удостовериться, что я не посмею ослушаться.

Проглотив страх, я отрезала маленький кусочек яичницы и положила в рот. Я не хотела злить Клевера, как накануне Фиалка, поэтому заставляла себя есть и молилась, чтобы меня не стошнило. Мне пришло в голову, что можно бы похудеть ему назло, но я сразу отмела эту мысль. Кусок скользнул в горло, и я поперхнулась. Жуй как следует.

— Так, цветы, мне пора на работу. Желаю приятного дня. Увидимся за ужином. Пожарь к вечеру курицу, Роза.

— Хорошо, Клевер, — кивнула она.

Он встал из-за стола и поцеловал в щеку Мак, Фиалку и Розу. Пожалуйста, меня не надо. Сердце так билось, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— До свидания, Лилия, — он подошел к лестнице, и я с облегчением вздохнула. Что же я буду делать, когда он вот так же попробует поцеловать и меня?

— Давай же скорее, Льюис, — пробормотала я. Ему всегда и все удавалось: он помогал мне подготовиться к экзамену — и я сдавала, хоть была уверена, что завалю; когда я болела, он точно знал, какую еду мне купить; он умел в два счета утихомирить Генри. Конечно, нельзя ожидать, что Льюис и теперь меня выручит, но я ничего не могла с собой поделать.

Мак вопросительно подняла брови.

— Сколько вы уже вместе?

— Примерно полтора года, но он мне еще до этого долго нравился.

Она улыбнулась. Казалось, она искренне заинтересована. Интересно, а у нее есть любовная история?

— Где вы познакомились?

— Он друг моего брата, они в одной футбольной команде. Сначала он считал меня надоедливой младшей сестрой Генри, но потом мы подросли и он стал смотреть на меня иначе. По счастью.

— Надеюсь, ты вернешься к нему, — искренне сказала она и вышла. Я тоже на это надеюсь.

Воскресенье, 4 января (2009 года)

Мы с Керри и Рейчел хотели посмотреть видеофильм, и я пошла за ним в комнату к брату. Генри, как обычно, играл в «плейстейшн» с Льюисом. Я закатила глаза. Выстрелы так и грохочут, парни прилипли к экрану прямо как зомби! Вот же дурачье!

— Привет, Саммер, — Льюис посмотрел на меня и улыбнулся. В груди у меня что-то затрепетало, и я прикусила губу.

Не скажи какую-нибудь глупость.

— Привет, — я старалась казаться небрежной, хотя на самом деле была на седьмом небе от счастья. Льюис нравился мне целую вечность, а недавно он начал смотреть на меня как-то особенно. По крайней мере, так мне казалось. Я надеялась, что не вообразила это, хотя и была уверена на сто процентов, что все придумала.

В его светло-зеленых глазах, цвет которых подчеркивали темные, почти черные волосы, запрыгали искорки, и я растаяла. Он наклонил голову набок.

— Что для тебя сделать? — Ты мог бы меня поцеловать, например.

— Льюис, из-за тебя нас убили! — закричал Генри, недовольно глядя на друга. Можно было подумать, их на самом деле убили!

— А? — Льюис посмотрел на экран, где было написано «Игра окончена». О боже мой, его убили, когда он смотрел на меня… Так, остынь и перестань улыбаться как дурочка. Я заставила уголки губ опуститься. Но как же не улыбаться, если это лучший день моей жизни?!

— Виноват, — пробормотал Льюис и выключил «плейстейшн».

— Что тебе, Саммер? — раздраженно спросил Генри, все еще переживая из-за дурацкой игры. Да хоть что-нибудь.

Я подошла к полке с дисками и стала читать названия.

— Нужно страшное кино, — ответила я.

— Ты же не любишь ужастики, — удивился Льюис. — Или тебя заставляют смотреть?

— Да. Керри и Рейчел хотят провести вечер, прячась под подушками. Глупые девчонки. — Я лично терпеть не могла ужастики.

Льюис улыбнулся. На фоне загорелой кожи сверкнули белые ровные зубы. Ну почему он так хорош? Это несправедливо.

— Хотите посмотреть фильм здесь вместе с нами? — спросил Льюис.

Генри вскинул голову и нахмурился. О, старший братец недоволен!

— Что ты делаешь, Льюис?

Я не смогла сдержать глупую улыбку. Льюис хочет посмотреть фильм вместе с нами: что может быть лучше?

— Все равно играть надоело, — Льюис пожал плечами. Постойте, ему действительно надоело или он хочет побыть со мной? Парни говорят, что девчонок не поймешь, но ведь именно парни любят измываться над влюбленными в них девчонками.

— Супер! Пойду позову их, а потом фильм выберу, — тяжело вздохнул Генри и, что-то бормоча под нос, вышел из комнаты.

Вот же болван.

Льюис похлопал по кровати рядом с собой и улыбнулся. Сердце затрепетало. Ладно, может, дело и не в том, что он хочет провести время со мной. Стараясь скрыть нетерпение, я медленно подошла и села с ним рядом. Керри и Рейчел вбежали в комнату — в восторге оттого, что мы будем смотреть фильм среди разбросанных вещей в комнате Генри. Они мне все уши прожужжали о том, как я нравлюсь Льюису. Как бы я хотела, чтобы это было правдой.

Чтобы все смогли поместиться на двуспальной кровати Генри, я придвинулась поближе к Льюису. Было довольно тесно, но, поскольку меня прижали к его боку, от тесноты я нисколько не страдала. На самом деле я жалела, что наши родители проявили мягкотелость и уступили Генри, который требовал двуспальную кровать. Надо было покупать полуторную.

— Включайте уже! — воскликнула я. На экране появилось название фильма, и сердце у меня упало. «Техасская резня бензопилой». Да, все гораздо хуже, чем я думала. Теперь я буду бояться и выставлю себя перед Льюисом полной дурой. Ну и отлично. У меня даже нет подушки, чтобы спрятаться. Я подтянула колени к груди и уперлась в них подбородком.

— Слушай, Саммер, Генри еще не нажал «воспроизведение», — пошутил Льюис, подтолкнув меня плечом. Я в ответ толкнула его в бок локтем, и он засмеялся. Краешком глаза я видела, как Керри, глядя на меня, приподняла бровь. О черт, если она что-нибудь скажет, я просто умру!

Фильм начался. Надо было спрятаться, но одновременно делать вид, что я не боюсь. Из всех возможных фильмов мой братец-идиот выбрал именно этот! Всякий раз, как на экране очередной безумец выскакивал из-за дверей, я дико визжала.

Примерно на середине фильма я осмелилась посмотреть по сторонам. Ничего особенного не происходило, но я знала, что до конца еще далеко. Почему людям нравятся такие фильмы? Надо быть совсем больным, чтобы получать от них удовольствие. На экране что-то грохнуло, и я снова уткнулась лицом себе в колени. К черту! Да, я маленькая девочка, и это меня вполне устраивает.

Вдруг что-то коснулось моей ноги, и я вздрогнула. Неужели это рука Льюиса? Дыхание перехватило. Такой способ забыть о фильме мне по душе. Вряд ли теперь имеет смысл прятать лицо. Я не смела взглянуть на Льюиса, но чувствовала, что он улыбается.

Я уже не могла сосредоточиться на фильме, поэтому подняла голову. Взгляни же на него. Боже, я действительно еще маленькая. Я хлопала глазами, и в этот момент Льюис посмотрел на меня.

— Все хорошо? — беззвучно спросил он одними губами, и я кивнула. А дальше было еще лучше: указательным пальцем он рисовал круги у меня на ноге. Ого! Кожу как будто покалывало там, где он прикасался.

— Бу-у! — вдруг заорал Генри. У меня сердце едва не выпрыгнуло из груди, и я с криком вскочила с места.

Какого черта!

— Да что с тобой, идиот?! — закричала я. Генри хохотал, уткнувшись лицом в одеяло. Льюис, Керри и Рейчел тоже смеялись, хотя, по-моему, от вопля Генри и они подскочили.

— Серьезно, Генри, меня едва инфаркт не хватил.

— Размазня, — он скорчил рожу. Я сердито на него посмотрела.

Я чувствовала рядом с собой вздрагивающее от смеха тело Льюиса.

— Черт, это было смешно, — сказал он, задыхаясь и продолжая смеяться.

— Да, обхохочешься, — саркастически ответила я. Сердце по-прежнему колотилось. Мой брат — гадина. Все они такие.

Наконец ужастик закончился, и Генри пошел вниз заказать на ужин пиццу — никто из нас не смог бы приготовить хоть что-нибудь, не спалив дом. К счастью, мама с папой оставили нам деньги. Родители должны были прийти еще не скоро, они ушли на ужин со скучным университетским другом отца и его не менее скучной женой.

Керри притворно закашлялась.

— Мне надо попить воды. Рейчел, идем со мной.

О боже! Неужели нельзя притворяться получше?! Я, глядя на Керри, широко раскрыла глаза, но она лишь невинно улыбнулась. Я была готова сквозь землю провалиться.

Они вышли, и наступила тишина. Я пыталась придумать, что бы такое сказать. Но в голову лезла всякая ерунда.

— Молчишь, — констатировал Льюис.

— И ты тоже, — отозвалась я.

Он коротко рассмеялся и слегка пошевелился. Теперь он сидел ко мне лицом.

— Понравился фильм?

— Нисколечко.

— Малышка…

Я закатила глаза, а он улыбнулся своей обаятельной полуулыбкой. Внизу, у лестницы, разговаривали Генри, Рейчел и Керри, и я уже готова была сделать недовольную гримасу из-за того, что они возвращаются так скоро. Льюис закусил нижнюю губу.

— Я давно хотел это сделать…

— Сделать что? — спросила я. Он подался вперед и прижался губами к моим губам. Это продолжалось всего секунду. Сердце у меня билось так быстро, что, казалось, вот-вот разорвется. Льюис отодвинулся и посмотрел на меня. О бог мой! Льюис меня только что поцеловал! Я едва не потеряла сознание, но он держался как ни в чем не бывало: положил ногу на ногу и посмотрел на дверь. Как раз в это время вернулись остальные.

— Какую пиццу заказал? — спросил Льюис. Я не слышала ответа Генри. Мне было совершенно все равно. Я прикусила губу, чтобы скрыть улыбку, от которой у меня уже болела челюсть. Мы с Льюисом поцеловались, мы поцеловались! Черт, и что это их принесло назад так скоро?

Глава 6

Саммер

Воскресенье, 25 июля (настоящее время)

— Давай теперь вымоем посуду, — сказала Роза и хлопнула в ладоши, будто нам предстояло приятнейшее занятие. Я встала — надо же чем-то себя занять. Роза мыла кастрюли, пластиковые тарелки, ножи, ложки и вилки, я их вытирала, а Мак убирала в шкаф. Мы прибрались в комнате и побрызгали лимонным освежителем, от которого тоже щипало в носу. У меня накопилось множество вопросов, которые я хотела бы задать.

Наконец, закончив уборку, мы уселись на диван. Я спохватилась, что веду себя как одна из них, и, свернувшись калачиком, расплакалась. Я так всхлипывала, что у меня заболели легкие. Моя жизнь не может быть такой. Никогда еще я не испытывала столь невыносимого одиночества.

— Лилия, все будет хорошо, — сказала Фиалка, гладя меня по спине.

— Н-нет, не будет, — всхлипывала я еще горше. Слезы текли по лицу, колени промокли.

— Тихо, — пробовала утешить меня Роза. — Дыши глубже и успокойся. Ты не одна, Лилия.

— Нет, одна.

— Мы все с тобой, — добавила Мак.

Я глубоко вздохнула и попыталась успокоиться.

— Как он так может? — я утерла слезы, и контуры окружающих предметов обрели резкость. — Он сказал, что сегодня «пойдет прогуляться». Как он может творить такое и оставаться нормальным в глазах окружающих?

Роза вздохнула.

— Он ведь не в бар пойдет, Лилия.

— Перестань звать меня Лилией, — отрезала я.

Роза не обратила на мои слова внимания, как будто я ничего не говорила. Впрочем, может быть, она меня не расслышала.

— Насколько я знаю, он не слишком общителен. Бо́льшую часть времени проводит на работе и здесь.

— Но что же тогда он будет делать сегодня вечером? — спросила я. — И откуда ты знаешь, чем он занимается, уходя из дому?

— Он очень откровенный человек. Его спросишь — дает прямой ответ. Но ты, пожалуйста, думай, что́ спрашивать, — предостерегла меня Роза. — Клевер не любит определенных людей, и иногда он… — она умолкла, посмотрела вдаль и нахмурилась.

— Что?

— Он… избавляется от людей, которые причиняют вред.

Я открыла рот.

— Убивает их? — Нет, не может быть!

— Да. Избавляется. Во всяком случае, сам он расценивает это именно так. Проститутки причиняют вред. Вред семьям мужчин, которые прибегают к их услугам.

— Черт возьми, ты хоть слушай, что говоришь, — прошептала я. — Ты же его оправдываешь.

— Нисколько.

— Нет, оправдываешь. Послушать тебя, так он поступает правильно.

— Ничего подобного. И я его не оправдываю. Я просто пытаюсь объяснить его поступки, только и всего.

— По вечерам он убивает проституток? — Нет, это не может быть правдой. Наверное, он так говорит, чтобы припугнуть девушек и заставить повиноваться. Если бы у нас в городе убивали проституток, об этом сообщали бы в новостях!

Роза нахмурилась.

— По твоим словам выходит, что он убивает каждый вечер, но это же неправда, — сказала я.

«Откуда ты знаешь, что неправда? — пронеслось у меня в голове. — Точнее, непохоже на правду. Нельзя убивать каждый день так, чтобы тебя не поймали. Вот это уж точно».

Я сама удивилась, что так спокойно говорю и размышляю об этом. Разве не должна я визжать и царапать ногтями дверь, желая вырваться на свободу? Хотя надо ли мне беспокоиться о том, что я думаю, чувствую и как действую?

— Как же ему удается оставаться безнаказанным?

— Это же проститутки, Лилия. Большинство из них сбежали из дому от родителей или постоянно живут в одиночку.

Допустим, но все равно как может быть, чтобы этого никто не замечал?

— Он считает, что они нечисты, что потакают человеческим порокам, — продолжала Роза, взглянув на Мак и Фиалку. — Мы думаем, что с ним что-то случилось в молодости — иначе как в голову может прийти такое? Но мы никогда его не расспрашивали.

Разумеется, не расспрашивали. Жить-то хочется.

— И что он с ними делает? Скольких убил? — спросила я. С каждой секундой разговора я узнавала все больше невероятного. Клевер представлялся мне персонажем фильма ужасов.

— Не знаю, — ответила Фиалка.

— Это безумие. Полное безумие. Надо выбираться отсюда. Вместе мы сможем. Я в этом уверена, но необходимо действовать слаженно.

— Нет, Лилия, — сказала Роза строго, напомнив мне кое-кого из школьных учителей. — Не сможем. Выхода нет, так что выкинь из головы эти мысли. Ты просто не представляешь себе, на что он способен. Он не различает можно и нельзя. Он может быть очень… жестоким и неумолимым.

От этого предостережения у меня дрожь пробежала по телу. Жестокий и неумолимый. Я видела, как он накануне обошелся с Фиалкой, как разозлился и угрожал ей ножом. Может ли быть хуже и если да, то насколько? Я не хотела сдаваться, это не в моем характере, но мне стало страшно.

Роза глубоко вздохнула и встала с дивана.

— Сейчас уберусь в ванной, а потом посмотрим кино.

Утерев слезы, я вздохнула.

— Я не могу оставаться здесь. Мне надо домой.

Ну почему они не могут это понять?

Мак покачала головой и стиснула мне руку.

— Лилия, если бы это было возможно! Пожалуйста, не натвори глупостей, — она встала с дивана.

Ее слова крутились у меня в голове. Пожалуйста, не натвори глупостей. Я представила, как он подносит к моему лицу нож, и задрожала от ужаса.

— Какой фильм будем смотреть? — спросила Роза.

Фиалка пожала плечами.

— Какой-нибудь старый романтический, для девушек.

Неужели так будет повторяться каждый вечер? Мне стало трудно дышать, как будто на грудь давила тяжелая гиря.

Роза включила фильм и вместе с Фиалкой села рядом со мной на диван. Обе они сразу увлеклись происходящим на экране. Как они могут смотреть кино, зная, что Клевер сейчас охотится за какой-то несчастной девушкой?! Я представила, как она пытается вырваться из его рук. Ее сильно накрашенные глаза расширены от ужаса. Неужели он действительно убивает проституток? Он вполне мог ходить играть в бинго, а здесь рассказывать о своих убийствах, только чтобы запугать девушек, сделать их покорными своей воле. Сердце у меня защемило. Хотела бы я знать правду.

— А можно просто посмотреть телевизор? — спросила я, моргая, чтобы избавиться от образа жертвы, стоящего перед моим мысленным взором. Сообщат ли о моем исчезновении в новостях? Уже, наверно, сообщили.

Краем глаза я заметила, как Мак покачала головой.

— Нет.

Разумеется, нет. Мы буквально отрезаны от всего мира и полностью зависимы от Клевера. Не надо было мне выходить вчера вечером. Надо было слушаться Льюиса и родителей, лучше бы кто-то из них меня подвез. Всякий раз, как при мне дома заговаривали о том, что по вечерам ходить небезопасно, я отмахивалась и просила перестать говорить глупости. Теперь мне хотелось ударить себя кулаком за упрямство и самонадеянность. Я ничего не боялась, потому что наивно верила, что несчастья могут случиться с кем угодно, но только не со мной.

— Надо начинать готовиться к ужину, — сказала через некоторое время Роза и выключила телевизор. — Хочешь помочь, Лилия?

Саммер.

Как будто у меня есть выбор.

— Конечно.

А что еще делать, чтобы убить время? Уж лучше чем-то заняться, чем сидеть и все время думать. Я охотно вспоминала о близких, мысли о них уносили меня из подвала. Но иногда надо делать перерывы и заниматься чем-нибудь другим, чтобы отвлечься от мыслей о семье и о том, как мне ее не хватает. Что бы я ни отдала за возможность поговорить с Льюисом!

— Что вы мне поручите? — спросила я. Девушки уже все достали из шкафа и заполнили две кастрюли водой. Они действовали так слаженно, можно было подумать, что научились этому, работая бок о бок на кухне ресторана.

— Не почистишь морковь и картошку? — Мак дала мне пластиковый нож для чистки овощей, металлической у него была только середина. Он показался мне не особенно острым, но все же это открывало кое-какие возможности. Но можно ли таким ножом нанести достаточно серьезную рану? Зная, что за мной, скорее всего, наблюдают, я перестала разглядывать нож и взяла картофелину.

— Как думаете, удастся нам когда-нибудь отсюда выбраться? — спросила я, чистя ее.

Роза вздохнула, но мне показалось, что не печально, а, скорее, с досадой. Это из-за моих вопросов?

— Нет.

— А ты хочешь?

— Фиалка, не могла бы ты дать мне форму для духовки? — спросила Роза, будто не услышав моего вопроса.

Так, значит, нет. Мне стало так жаль Розу. Он действительно лишил ее воли. Она поставила курицу в духовку, делая вид, что не слышит меня, но я знала, что она обдумывает мой вопрос. Разве может быть, чтобы она не хотела отсюда выбраться?! Сознает ли она, что ей промыли мозги?

Я почистила овощи, положила картошку и морковь в воду и включила конфорку электрической плиты. Так много я еще никогда в жизни не готовила. Мама была бы потрясена и могла бы мной гордиться. Она бы даже потрогала мне лоб, проверяя, нет ли температуры.

Атмосфера в комнате изменилась. Казалось, воздух можно резать ножом, и я понимала, что это из-за моего вопроса. Девушки, опустив головы, сосредоточенно занимались каждая своим делом. Но кто-то должен был задать этот вопрос. А Розе следовало осознать, что поступки Клевера неприемлемы.

Глядя на закипающую в кастрюле воду, я покачала головой. Я помогала готовить ужин для него, но еще ни разу не готовила для Льюиса. Я вспомнила единственный раз, когда вызвалась приготовить ему ужин. Он тогда засмеялся и пошутил: мол, не хочет быть отравленным. Мое неумение готовить общеизвестно.

Приближалось время возвращения Клевера. Это было видно по тому, как девушки суетятся, проверяя и перепроверяя, все ли в подвале чисто. Сердце у меня учащенно билось. Мне вовсе не хотелось, чтобы Клевер спустился в подвал, но я почти ждала его появления, чтобы прекратилось это невыносимое ожидание.

Я подумала, что можно было бы сказаться больной, но отбросила эту мысль, не желая, чтобы он проверял у меня температуру. Просто ешь ужин и продержись до его ухода. Именно это мне предстояло проделывать дважды в день по будням и трижды по выходным. Пока меня не найдут.

Наконец в двери лязгнул ключ, этого звука я уже боялась. Руки задрожали, сердце едва не выпрыгнуло из груди. Фиалка улыбнулась мне, как бы говоря, что все в порядке. Но нет, все было далеко не в порядке.

— Добрый вечер, цветы, — сказал Клевер, улыбнувшись каждой из нас очаровательной улыбкой, которой как бы говорил: все это совершенно нормально. Он казался таким дружелюбным, что ему нельзя было не верить — разумеется, пока жертва не оказывалась в подвале. Видимо, такая располагающая улыбка помогала ему избегать подозрений.

— Добрый вечер, — хором ответили девушки. Не спуская с него глаз, я стала сливать воду из кастрюли с картошкой.

— Почти готово?

— Да, уже раскладываем по тарелкам, — ответила Мак.

Я принесла на стол две тарелки, оставив остальное девушкам. Роза несла тарелку с широкой улыбкой на лице. Похоже, она любит подавать ужин своему психу.

— Тогда приступим, — бодрым голосом сказал он и принялся за жареную курицу.

Отчаянно стараясь не привлекать к себе внимания, я заставляла себя есть, но от каждого проглоченного куска желудок судорожно сокращался. Я смотрела в тарелку, делая вид, что ем. Мне только и надо было слиться с фоном и не привлекать его внимания. Я не могла расслабиться, пока он в комнате. Тело болело от напряжения.

— Как прошел день, Клевер? — спросила Роза.

— Пока все очень хорошо, спасибо. Я многое успел сделать. А у вас?

— Хорошо. Посмотрели несколько отличных фильмов.

А что нам здесь еще делать?

Он кивнул.

— Хорошо, дайте мне знать, когда понадобятся новые.

— Обязательно. Спасибо.

«Понимает ли Роза, что в его присутствии говорит так же, как он?» — подумала я. Они так сдержанно вежливы друг с другом. Это производит жутковатое впечатление.

— Мы тут думали, нельзя ли посмотреть какие-нибудь еще модели платьев. Хотели сшить несколько летних. — Что-то у меня в голове щелкнуло. Они шьют себе платья? Но для кройки нужны ножницы. У меня возник план. Как поэтично было бы, если бы он погиб так же, как убивал сам — от колотой раны!

— Не научите меня шить? — спросила я.

Клевер торжествующе улыбнулся, как если бы был уверен, что я наконец смирюсь с жизнью в подвале.

— Прекрасная мысль, Лилия! Не сомневаюсь, что Роза, Фиалка и Мак с удовольствием будут тебя учить, не правда ли, девочки?

— Конечно, — кивнула Роза. Сердце у меня запрыгало от забрезжившей надежды. План сам собой складывался в голове. Мне удалось съесть еще немного, и я почти вежливо улыбнулась Клеверу. Сил хватило. Играть стало проще, потому что забрезжил свет в конце тоннеля.

Я рассчитывала, что после ужина он сразу уйдет, но он взял Розу за руку и отвел в комнату, где я еще не бывала. Половина ее помещалась под лестницей, так что она не могла быть большой. Раньше я думала, что это чулан.

— Куда они ушли? Что там? — спросила я, глядя на закрытую дверь этой комнаты.

Мак понурила голову и прикусила губу.

— Это та комната, где он… — прошептала она, и ее глаза наполнились слезами.

— Что? Где он нас… — я умолкла, поняв, что имела в виду Мак. Кровь застыла у меня в жилах. Комната, где он нас насилует. Сейчас он закрылся там с Розой. Она пошла с ним охотно, без колебаний, в глазах у нее не было ужаса.

— Мне надо домой, — прошептала я, обращаясь скорее к самой себе, чем к Мак и Фиалке.

— Прекрати, Лилия. Никто тебя домой не отпустит. Чем скорее ты с этим смиришься, тем легче тебе будет. Поверь мне, пожалуйста, — сказала Мак.

Но я только и слышала, что бешено стучавший в ушах пульс. Черт!

— Нет. — Я села, силясь уложить в голове происходящее. Розу насиловали в нескольких метрах от меня. Но насилие ли это? Может быть, теперь она и сама хочет близости с ним? Он, конечно, не мог так промыть ей мозги, чтобы она его захотела. Я перевела дыхание. По щеке скатилась слеза.

— Лилия, — Мак положила руку мне на плечо, и я от неожиданности едва не подскочила. — Извини. Все в порядке? — я покачала головой, глядя невидящим взглядом в пространство. Я чувствовала себя опустошенной. Придет время, когда вот так же он захочет пойти в эту комнату и со мной. Переживу ли я это? Лучше умереть, чем подпустить его к себе. Но если я умру, то никогда не увижу Льюиса и свою семью. Или оставаться в живых в надежде на воссоединение с близкими, но быть изнасилованной, или умереть, не уступив ему, но так и не увидеться с любимыми. Я не могла выбрать ни то, ни другое.

Не знаю, сколько я просидела неподвижно. В комнате Роза и Клевер пробыли недолго. Дверь открылась, я быстро свернулась в клубок и утерла со щек слезы.

— Доброй ночи, цветы.

— Доброй ночи, Клевер, — сказали Мак и Фиалка. Я не могла говорить с ним. Я даже смотреть на него не могла. Тошнотворный ублюдок!

Роза включила телевизор и как ни в чем не бывало села на диван. Не было ни слез, ни каких-то еще признаков того, что он только что с нею сделал. Я не смела заговорить. Прижавшись к подлокотнику дивана, я опустила голову, так что волосы закрыли мне лицо и струившиеся по щекам слезы. Мне было жаль Розу.

Мы посмотрели фильм. Он закончился довольно поздно, и пора было ложиться. Я хотела спать. Скорее бы заснуть и отключиться от происходящего в подвале.

— Лилия, хочешь пойти в душ первой? — спросила Роза. Я кивнула. На самом деле я ничего не хотела.

— Хорошо.

Не тратя времени на разговоры, я взяла со своей кровати пижаму и пошла в ванную. Зачем я это делаю? Я принимала душ уже второй раз за день и на этот раз постояла под ним подольше. Горячая вода лилась по телу, смывая, как мне казалось, слой присохшей грязи. Почувствую ли я себя когда-нибудь снова чистой?

Зевая, я выключила воду и быстро вытерлась. Было всего десять часов вечера, но я ужасно устала. Мозг весь день работал без остановки, ему нужен был отдых. Странно, что я хотела поскорее заснуть именно здесь. Хотя, наверное, лучше проспать все время, пока я нахожусь в подвале.

По дороге из ванной в спальню я взглянула на лестницу, ведущую к выходу. Как же мне отсюда выбраться? В отличие от девушек, я верила, что это возможно, хотя понимала, что, действуя сгоряча, успеха не добьешься. Соверши я ошибку, он убьет меня не задумываясь.

Я легла в постель и натянула на голову одеяло — так меня совсем не видно. Закрыв глаза, я, как это ни глупо, попыталась мысленно связаться с Льюисом и молилась, чтобы он каким-то чудом услышал меня. Но, разумеется, из этого ничего не могло выйти.

— Пожалуйста, приди, — тихо плача, умоляла я Льюиса.

* * *

Меня разбудил громкий стук, а за ним — истошный крик. Кровь отлила от лица, сердце билось с перебоями. Что это? Я отбросила одеяло, подбежала к двери, где столкнулась с Мак. Она схватила меня за руку и втащила обратно в спальню.

— Что случилось? — прошептала я.

— Сиди здесь, не выходи. Он там хочет кое с кем поговорить, — Мак вышла из спальни вслед за Розой и Фиалкой и закрыла за собой дверь. Я осталась одна. Мягкий свет лампы едва освещал комнату. Мне хотелось включить все лампы сразу, чтобы стало как можно светлее, но я была слишком напугана, чтобы пошевелиться.

— Нет, нет, нет! — прокричал незнакомый голос, и я похолодела от страха. Кто это?

— Заткнись! — рявкнул Клевер, и сердце забилось у меня в горле. Я уже видела его кричащим, но на этот раз он кричал иначе — зло и яростно.

Что он делает? На кого кричит? Все стихло. Я повернула голову, чтобы лучше слышать происходящее за дверью, но не смела подойти к ней. Сердце колотилось в груди. И эта тоже останется с нами в подвале? Неужели она пытается сопротивляться?

Я облизнула сухие губы и стала ждать. Голосов Мак, Фиалки и Розы я не слышала, поэтому не могла понять, что они делают. Я хотела выбраться отсюда, поэтому мне надо было знать, что происходит.

Вдруг раздался треск, заставивший меня подпрыгнуть на месте, забраться в кровать, закрыться одеялом и уткнуться лицом в подушку. Так случалось, когда, оставшись одна дома, я слышала шум, но на этот раз шум был не у меня в голове.

— Заткнись! — снова закричал Клевер. Я представила себе его: выпученные глаза, красное злое лицо.

Свежевыстиранные простыни пахли лавандой, прямо как у бабушки. Я вспомнила, как совсем малышкой лежала посередине двуспальной кровати под пышной периной, укрывшись до подбородка. Я вдыхала запах лаванды, засыпая под сказку, которую читала мне бабушка. В мыслях я могла витать в облаках, но пронзительный утробный крик напомнил мне, где я нахожусь сейчас.

Он же не бьет ее? Нет, он не может, ведь Роза, Фиалка и Мак находятся в той же комнате. Они свидетели. Наверное, она пытается вырваться. Он хочет оставить ее здесь, а она сопротивляется. Все будет хорошо: он уйдет, а она останется здесь, с нами.

Но назойливый голос в глубине сознания повторял мне: если бы он хотел поселить сюда кого-то еще, то заранее приготовил бы еще одну кровать. А ведь все рассчитано на четверых. Для новой девушки нет места.

Ну и что? Может, он собирается поставить ей еще одну кровать.

Снова все затихло. Непереносимая тишина. Мне важно было понять, что происходит, что он делает и, что особенно важно, где он находится. Я не хотела, чтобы он вошел в спальню и увидел меня.

Оставь ее здесь и уходи. Когда он привел меня в подвал, просто толкнул вперед по лестнице и велел Розе все мне объяснить. Почему же он теперь не уходит? Я лежала совершенно неподвижно, прислушиваясь, и старалась сдерживать частое судорожное дыхание, чтобы не пропустить ни звука из-за закрытой двери.

Напряжение нарастало и становилось нестерпимым. Я вжала лицо в подушку. Сердце билось болезненно и часто, руки тряслись.

Вдруг раздался тупой удар вроде того, который мы услышали однажды дома, когда Генри, качаясь на стуле, упал на спину. Мы тогда все бросились наверх, думали, он потерял сознание или что-нибудь в таком роде. Но что же это было сейчас? Шум падения человеческого тела? Я начала тихонько скулить: мозг заставлял меня понять то, что я понимать не желала. Нет, все целы, просто что-то упало, уговаривала я себя. Через минуту я услышу, как дверь в подвал откроется и закроется, и тогда девушки вернутся в спальню с той, которая сейчас с ними.

Как я и предполагала, дверь в подвал открылась и с тихим скрипом закрылась. Вот сейчас они войдут в спальню. Кому-то придется спать вместе с новой девушкой, ведь отдельного места для нее пока нет.

Дверь спальни открылась, я рывком села и прижалась спиной к спинке кровати. Фиалка, это всего лишь Фиалка. Она улыбнулась, но глаза оставались грустными.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Нет. А ты?

Она вздохнула и отвернулась. А где Роза, Мак и новенькая девушка?

— Лилия, ты не такая, как Роза и Мак. Они сдались, а ты — нет. И я тоже не сдалась.

Я нахмурилась. К чему это она, и что вообще произошло за дверью? Я слышала, как из крана течет вода, как открывают шкафы на кухне.

— Что это? — тихо проговорила я, пытаясь представить себе, что происходит в гостиной.

— Я больше не могу этим заниматься, — она забралась в постель, повернулась к стене и накрылась покрывалом с головой. Я хотела было спросить ее, что она имеет в виду, и узнать, все ли с ней в порядке. Но вдруг услышала из гостиной такой звук, будто по полу возят тяжелой мокрой тряпкой. Потом послышалось шипение пульверизатора: кто-то щедро разбрызгивал то самое дезинфицирующее средство с колючим лимонным ароматом. В носу сразу защипало, глаза заслезились.

— Фиалка, что они там делают? — прошептала я, расширив глаза и нервно теребя покрывало. Она не ответила, только глубже зарылась в постель и подтянула колени к груди.

Я медленно и глубоко вздохнула и уставилась на дверь. Что они там делают?

Глава 7

Саммер

Среда, 28 июля (настоящее время)

Я здесь уже четыре дня, и все они похожи друг на друга. По утрам мы принимаем душ и готовим завтрак. Днем убираемся, читаем и смотрим фильмы. О шитье платьев я больше не слышала и не хочу заводить разговор на эту тему, чтобы не вызывать подозрений.

Лучше всего здесь в будни, хотя слово «лучше» вряд ли подходит: если есть лучшее, должно быть и хорошее. «Лучше» — это потому, что по будням мы видим Клевера только утром и вечером.

По воскресеньям он уводит в комнату под лестницей Розу, по вторникам — Мак, а по средам (сегодня как раз среда) — Фиалку. Я знаю, настанет время, когда он и мне назначит определенный день, но я пока не решила, не лучше ли перед этим покончить с собой. Или день уже назначен? Девушки, наверное, в курсе, какой день отведен для Лилии, но я не хочу об этом знать. Не хочу ничего об этом знать! Может, как-то отключить сознание, пока меня не найдут, и таким образом выжить? Поверить не могу, что должна думать о таких ужасных вещах.

До сих пор, если не считать нескольких вежливых обменов репликами, он своего интереса ко мне никак не проявил. Надеюсь, так будет и дальше.

Мак рассказала, что он не любит неопрятность, любит четные числа и все то, что можно выстроить в ряд. Никто из нас не говорил о том, что случилось несколько дней назад. Знаю только, что в подвале мы по-прежнему вчетвером.

Вчера Фиалка сказала, что хочет выбраться отсюда. Она вошла в спальню, когда я готовилась ко сну, и, пока Роза и Мак протирали напоследок столы на кухне, которые и без того сверкали чистотой, Фиалка повторила, что «не может больше этим заниматься». Эти же слова она произнесла в тот вечер, когда что-то случилось. На этот раз в ответ на мой вопрос, что она имеет в виду, она сказала, что «ей надо» выбраться отсюда. Именно так: не «хочу», а «надо».

С тех пор я пыталась поговорить с ней наедине, но выбрать для этого время трудно: постоянно рядом Роза и Мак. Сегодня утром я вышла из ванной, и Фиалка, проходя мимо, шепнула, что мы сможем поговорить во время приготовления обеда.

Я сидела на диване, глядя, как Роза и Мак, собираясь что-то готовить, достают продукты из холодильника. Фиалка была в спальне, но я не знала, надо ли мне пойти к ней или ждать, пока она сама меня позовет. Что вызовет меньше подозрений?

Сердце у меня стучало. Не терпелось услышать то, что она хочет мне сказать. Возможно, у нее созрел план, но я боялась, что нас подслушают и это все погубит. У нас есть только одна попытка. Если он узнает о наших намерениях, следующую попытку он сделает невозможной. Нельзя допустить, чтобы он предпринял что-то для предотвращения нашего побега. Я все еще надеялась, что он случайно оставит дверь из подвала незапертой.

Роза и Мак суетились на кухне, одна посыпала тертым сыром кусочки хлеба, другая поставила на плиту сковороду. Значит, у нас сегодня гренки с сыром. Дверь спальни открылась, показалась голова Фиалки.

— Кто-нибудь, помогите причесаться, пожалуйста, — она потянула себя за длинную черную прядь.

Это был сигнал мне. Я поднялась с дивана.

— Я помогу, — сказала я и с невинной улыбкой взглянула на Розу и Мак. Пусть считают, что, желая помочь, я просто стараюсь вписаться в их компанию.

Ни одна не сказала ни слова, каждая была занята своим делом. Я расслабилась: они как будто ничего не заподозрили. Я вошла в спальню, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Фиалка собрала волосы в опрятный конский хвост.

— Сегодня вечером, — сказала она. — Мы выберемся отсюда сегодня вечером.

Широко раскрыв глаза, я смотрела на нее в потрясении. Я, конечно, знала, что она хочет выбраться отсюда, но думала, у нее будет тщательно продуманный план, а не просто «давай попробуем сбежать».

— Как сегодня?

Она перевела дыхание, глаза у нее поблескивали.

— Я больше не могу этим заниматься, Лилия, — прошептала она, повторив слова, которые я уже дважды от нее слышала. От звука ее голоса у меня по спине побежали мурашки. — Я не могу отгородиться от этого, как они, — сказала Фиалка, кивнув в сторону Розы и Мак, хлопотавших на кухне. — Они сильнее меня и находятся здесь дольше. Мак твердит, что я научусь жить здесь, но разве это жизнь? «Будь Фиалкой», — говорит она мне. Все это происходит с Фиалкой, а не с Дженнифер. Но я больше так не могу, не могу отключиться от того, что здесь творится. Сегодня вечером мне придется уйти. — Уж не потому ли Роза и Мак твердят мне, чтобы я смирилась с тем, что я Лилия? Чтобы я забыла Саммер. Может, они думают, это поможет пережить то, что мне предстоит? Наверняка именно поэтому они никогда не называют друг друга своими настоящими именами.

— Сегодня вечером, — повторила Фиалка.

Перед тем, как он в очередной раз ее изнасилует.

— Сколько раз он водил тебя в ту комнату?

Она уставилась в пол и часто заморгала. Потом взяла себя в руки и взглянула на меня.

— Три. Четвертого раза я не допущу.

— Сколько ты уже здесь? — Фиалка оставалась единственной, кого я еще не успела расспросить о прежней жизни. Сама она никогда о ней не говорила.

— Чуть больше полугода. — Значит, у меня есть еще около полугода. — Мы познакомились у магазина «Топ Шоп». По-видимому, там же он познакомился и с двумя-тремя другими. По крайней мере, так говорит Роза. Там есть навес, из-за которого это место стало любимым для бездомных.

Я побарабанила пальцами и прикусила губу. Наконец она заговорила со мной начистоту.

— Как ты… оказалась здесь? — спросила я, надеясь, что Фиалка не замкнется в себе.

— Он предложил угостить меня кофе. Пригласил в кафе, которое работает в городе допоздна. Но до кафе мы так и не добрались.

Черт! Значит, он сперва заманивает девушек и только потом похищает. Меня он просто запихнул в фургон.

— Сочувствую.

— Я раньше думала, что жизнь на улице с ее опасностями, холодом и одиночеством — худшее, что есть на свете. — Фиалка невесело рассмеялась. — Как же я ошибалась!

Я хотела спросить, как она оказалась на улице, но ее глаза наполнились слезами, и она стиснула кулаки. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Как ты думаешь выбраться отсюда?

Ее поза сразу изменилась. Она как будто стала выше ростом, взгляд сделался деловитым.

— Нам нужен ключ. Он держит его в левом кармане. Я несколько раз видела, как он кладет его туда, спускаясь по лестнице. Я ударю его по голове вазой. — И она злобно засмеялась чему-то. Чему, я не поняла. — На всякий случай у меня есть вот что. — Она достала из кармана ножницы. Они были гораздо меньше, чем я себе представляла — лезвие длиной всего с мой большой палец. Резать ткань такими, конечно, неудобно, но Клевер, по всей видимости, не хотел давать нам ничего слишком большого и острого. Ничего другого у нас не было.

— Хорошо, — прошептала я. Хотя чувствовала, что все это совершенно не продумано. Фиалка руководствуется эмоциями. Но ведь меня он еще не изнасиловал, поэтому не мне ее судить и останавливать.

— Когда он будет в комнате, подойди к лестнице. Я ударю его по голове и схвачу ключи. Он упадет, а ты беги как можно быстрее вверх по ступенькам. Я буду у тебя за спиной. Должно получиться. Я больше не могу это выносить и не хочу, чтобы ты это терпела. — Фиалка покачала головой. — Пусть уж здесь будут потерянные для общества женщины, но не дети. — Я нахмурилась. В отличие от нее, я не считала себя ребенком. Она сказала это так, будто помимо похищения, изнасилования и принудительного удержания похищенных у себя в подвале Клевер нарушил еще какой-то закон. С юридической точки зрения я несовершеннолетняя, но уже не в том возрасте, который грозил бы Клеверу осуждением за педофилию. В подвале мой возраст не имеет никакого значения. И без этого все, что здесь происходит, противозаконно.

Я глубоко вздохнула.

— Хорошо, я побегу к двери.

Она едва заметно улыбнулась.

— Ну и умница. Значит, решено. — Решено? Вряд ли. У меня сосало под ложечкой. Именно к этому ощущению, по словам отца, следовало прислушиваться, принимая решение. Именно оно побудило меня на экзамене вернуть взятый билет и взять другой, который, как оказалось, я знала. Но сейчас на карту поставлено нечто куда более важное, чем переход в следующий класс.

— Ну все, идем на кухню. Они вскоре закончат и удивятся, что мы тут так долго. — Она вышла из комнаты. Мне хотелось втащить ее обратно. Нам еще так много надо обсудить! Предусмотреть ситуацию, если что-то пойдет не по плану, обдумать несколько возможных сценариев — например, что Роза и Мак попытаются нас остановить.

Фиалка оставила дверь открытой. Я смотрела, как она уверенно идет по комнате и начинает разрезать гренки, которые Роза выложила со сковороды на разделочную доску. Притворяться у Фиалки получалось лучше, чем она думала.

* * *

Когда он начал спускаться по лестнице, мне стало нехорошо. Если Фиалка права, ключ сейчас у него в левом кармане. Мое спасение находится в нескольких метрах, но в кармане психа. Фиалка выразительно на меня посмотрела и слегка кивнула. Она должна была ударить его вазой по голове и взять из кармана ключи. От меня требовалось только подняться по лестнице в ту же секунду, как он упадет.

Я охотно усложнила бы свою роль, но считала, что Фиалке видней. Раньше я думала, что могу защитить себя, но уже успела убедиться в своей наивности, поэтому теперь полагалась на суждения Фиалки и во всем ее слушалась. У меня сводило живот. Я боялась, что наш план не удастся, а второй возможности завладеть ключами не представится.

Он остановился у того конца стола, который дальше от лестницы, и приветствовал нас с улыбкой, как будто все происходящее вполне нормально. Он вызывал у меня тошноту, хотелось быть от него как можно дальше, и я попятилась.

Фиалка стояла у кухонной тумбы, между ее рукой и ручкой сковороды было всего несколько сантиметров. Сердце у меня запрыгало. Господи, сделай так, чтобы все получилось! Мне так хотелось домой, и я отмахивалась от мысли, что наше предприятие слишком рискованно.

Клевер повернулся к Розе:

— Как прошел день?

Фиалка взялась за ручку сковороды, и я перестала слушать их разговор. Ну же! Я знала, что после ее удара должна побежать, но он стоял между Фиалкой и лестницей. Что если он ее схватит? Тогда я должна прийти на помощь. Если бы он попробовал встать, я бы ударила его ногой. Я вовсе не сильная, но попробовать стоит. Фиалка рискует всем, чтобы помочь мне. При необходимости я обязана помочь ей.

Не успела я и моргнуть, как Фиалка ударила его сковородой по затылку, и он, пошатнувшись, сделал шаг вперед.

Никто не издал ни звука. Я ожидала, что Роза и Мак закричат, — они ведь ничего подобного не ожидали — но они молчали. Клевер прошел, спотыкаясь, два шага и не успел он восстановить равновесие, как Фиалка оказалась рядом с ним и бросилась к лестнице.

Он схватил ее за руку. Она закричала.

Глава 8

Саммер

Глаза Фиалки расширились от ужаса: она поняла, что события развиваются не по плану. Вот почему надо было обсудить разные сценарии, мелькнуло у меня в голове. Теперь не видать нам ключей, а он будет еще более внимательно следить за тем, чтобы запирать дверь.

Я прижалась боком к стойке перил и впилась ногтями в древесину. Что же теперь делать? Вдруг стало тяжело дышать, мне казалось, что я тону. Нет, не попасть мне сегодня домой. Я заплакала.

— Клевер, прости. Я не знаю…

— Заткнись, — проревел он, брызгая слюной. Он уже не шатался, даже расслабился, но по его крику я понимала: сейчас он настолько зол, что способен убить. Что он сделает? Я представила себе нож у него в кармане. Но он ведь не пустит его в ход. Нож, думала я, нужен лишь для того, чтобы запугать нас, сделать покорными.

Он вытащил из кармана тот самый нож. Лезвие блеснуло в свете лампы, под которой стоял Клевер. Я затаила дыхание, хотела закрыть глаза и не открывать их, пока он не уйдет, но не могла не смотреть. Стойка перил больно врезалась мне в спину, а я, не сознавая этого, пятилась и налегала на нее, стремясь оказаться как можно дальше от Клевера.

Фиалка подняла дрожащие руки и покачала головой.

— Пожалуйста, не надо. Прости.

— Я уже давал тебе возможность исправиться, а получить ее непросто. Третьей попытки не будет, Фиалка, — он говорил так спокойно, что у меня внутри все похолодело. Все молчали. Он сделал шаг вперед и без колебаний воткнул нож Фиалке в живот.

Ноги у меня подкосились, я, цепляясь за стойку перил как за спасательный канат, упала на пол. Попробовала закричать, раскрыла рот, но не могла издать ни звука. Слезы текли по лицу, и я моргала, чтобы хоть что-то видеть. Это сон, это сон — эти слова повторялись у меня в голове. Проснись же, проснись!

Фиалка, хватая ртом воздух, обмякла и осела на пол. Через минуту она была мертва. Я никогда не видела мертвого человека, разве что по телевизору, и была потрясена. Она мертва. Все произошло быстрее, чем в кино.

Он резко повернулся к Розе и Мак.

— Приберите здесь. Живо. — Развернувшись, он пошел к лестнице, поднялся по ней, вышел за дверь и запер ее за собой.

Мак подняла меня на ноги, дотащила до дивана и усадила на него.

— Ш-ш, сиди тихо.

Как будто я куда-то могла пойти. Я двинуться не могла, как парализованная.

Тяжело дыша, я смотрела широко раскрытыми глазами на Розу и Мак. Они принесли ведро, швабру и еще одно ведро с чистящими средствами.

— О господи, она действительно мертва, — прошептала Мак, как будто не веря.

Роза стиснула плечо Фиалки и провела пальцами по ее лицу, закрыв ей глаза.

— Давай мешок для тела, Мак. — У меня глаза на лоб полезли и в горле пересохло. Эти пять слов запечатлелись в памяти как выжженные огнем. Видимо, девушкам не впервые приходилось выполнять такую работу.

Из-под мертвого тела показалась небольшая лужица крови. Я не могла отвести глаз от этой ярко-красной жидкости. Роза взяла руку Фиалки и поцеловала ее.

— До свидания, дорогая, — прошептала Роза.

Я поперхнулась, прижала ладонь ко рту и побежала в ванную.

Когда я вернулась в гостиную, Роза и Мак пытались приподнять Фиалку с пола. Я не могла предложить им свою помощь. Они осторожно положили мертвую на мешок и вытащили из-под нее черные пластиковые края. Им с трудом удавалось передвигать тело, но меня о помощи они не просили. То ли думали, что я слишком потрясена случившимся у меня на глазах убийством, то ли понимали, что я просто не смогу им помочь. Я смотрела на их слаженные движения: можно подумать, они проделывают это каждый день. Сколько же раз они убирались после его убийств? При этой мысли я похолодела и задрожала. Неужели мне снова придется быть свидетелем подобного?

Я не сводила глаз с лица Фиалки, его еще не закрыли мешком. Казалось, она безмятежно спит, но это только казалось. Наконец лицо Фиалки скрылось под черной пленкой, и я мысленно поблагодарила за это Розу. Я знала, что никогда не забуду это лицо. В ушах у меня стучала кровь, сердце учащенно билось. Я мучительно пыталась уложить в голове то, свидетелем чему только что стала.

— До свидания, — прошептала Мак и положила руку на сердце Фиалки.

Девушки наполнили ведро водой, собираясь смыть кровь.

Вода в ведре быстро покраснела и цветом стала напоминать коктейль, который часто готовила моя мама. Я даже пыталась себя уговорить, что в ведре и есть коктейль. Меня едва не вырвало, когда Мак подняла швабру, и тяж сворачивающейся крови повис над полом, а потом упал вниз.

В комнате, несмотря на лимонное чистящее средство, от которого щипало глаза, чувствовался металлический запах крови. Я снова поперхнулась. Кровь исчезла с пола так же быстро, как пролилась на него. Девушки работали поспешно, но тщательно — на полу не осталось ни пятнышка. Сколько же раз они проделывали подобное?

Если бы не мешок с телом Фиалки в углу комнаты, никто бы не подумал, что здесь только что произошло убийство. Ничего более страшного я в жизни не видела, но девушки только что удалили все доказательства преступления. Так буднично, как будто стерли грязные следы от обуви. Они горевали недолго, а потом и вовсе перестали.

— Он примет душ и вернется за телом, — сказала Мак, вздохнула и посмотрела на Фиалку. Тело. Теперь Фиалка для них не человек. Не потому ли им удается здесь выжить? Не потому ли они так быстро успокоились? Я тоже попыталась видеть не человека, а тело. Представила себе Фиалку — тело — без лица и без имени. Так я отнимала у нее одно за другим, пока она не превратилась просто в кусок мяса. Но мне все равно хотелось кричать и кричать, пока не потеряю голос.

Я села и сцепила руки, чтобы они не так тряслись.

— Скольких же он?.. Ну, вы понимаете, — прошептала я. Убил. Мак отвернулась, а я заскрипела зубами. Фиалка не первая. Он убивал и до нее. Это мне уже говорили. Свернувшись клубком на диване, я заскулила.

Роза наклонилась ко мне и сказала:

— При мне восемь человек, считая Фиалку.

Глава 9

Клевер

Суббота, 25 марта (2005 года)

Одиночество подобно смертельной болезни. С каждым прожитым днем понемногу увядаешь. Последние четыре года я только и делал, что умирал, и с меня довольно. Еще раз причесав волосы, я сунул бумажник в задний карман брюк и взял ключи. Комната для девушек закончена уже три дня назад. Единственное, чего не хватает, — одежды для них.

По дороге в универмаг я зашел в цветочный магазин купить маме букет желтых тюльпанов. Это ее любимые цветы. Мне они никогда не нравились, но я ценю их природную красоту и чистоту.

— Доброе утро, Колин, — миссис Куп улыбнулась мне из-за прилавка, уставленного свежими цветами.

Я улыбнулся в ответ и вдохнул аромат цветов.

— Доброе утро.

— Как обычно?

Я кивнул.

— Да, пожалуйста.

— Сию минутку, — она повернулась ко мне спиной, взяла букет ярких тюльпанов и обвязала их стебли желтой лентой. — Как ваши дела?

— Спасибо, хорошо. А ваши?

— А, все по-прежнему, все по-прежнему, — она по-матерински мне улыбнулась. — Десять фунтов, пожалуйста, — я протянул ей наличные. — Спасибо. Удачного дня.

— И вам того же, миссис Куп.

Улыбаясь, я поехал к кладбищу. Светило солнце, день для начала весны был чудесный. Еще немного, и я снова оживу и больше не буду тонуть в тишине и пустоте своего дома.

На стоянке я с минуту посидел в машине, поглаживая нежные шелковистые лепестки тюльпанов. Никто еще не успел их испортить. Они чисты и невинны — такое не часто встретишь в нашем мире скупости, низости и сластолюбия. Одни (но не те, кто должен бы быть по справедливости) в безопасности, тогда как невинных я могу выбирать, как лев свою жертву. Я хотел покончить с этим, хотел защитить свою семью от внешнего зла. Я прекращу это. Я смогу их защитить. Я знаю, как этого добиться, я так хочу. Я единственный готов пойти на все то, что для этого потребуется.

Я вышел из машины и побрел по знакомой дорожке. Мамина могила — в конце кладбища, в правом его углу. Рядом с ней оставлено место для меня. Чтобы мы в конце концов снова могли быть вместе. Я постелил на землю лоскутное одеяло и встал на колени. Глядя на нежные лепестки, улыбнулся, любуясь чистотой самого прекрасного творения природы.

Потом положил цветы маме на сердце.

— Мне не хватает тебя, — сказал я вслух. — Надеюсь, ты не думаешь, что обретение семьи, которой мне всегда так не хватало, охладит мои чувства к тебе. — Я сосредоточился на тюльпанах. — Я очень тебя люблю и буду любить всегда. Ничто не помешает мне приходить к тебе. Ты всегда будешь на первом месте. Никогда не забуду то, чему ты меня учила. Твои идеалы я претворю в жизнь, обещаю тебе. Я не позволю им выиграть, мама. Клянусь.

Мое внимание привлек девичий смех. Она шла вместе с родителями и, должно быть, с братом. Длинные светлые волосы струились по спине, как водопад. Вот причина, которая никогда не позволит мне отказаться от борьбы. Невинные девочки вроде нее, которые через несколько лет будут бесповоротно испорчены.

— Нет, мам, — закричала она. — Мне больше не нравятся «Бэкстрит бойз». Надоели.

Я улыбнулся этому свидетельству непостоянства. На вид ей лет десять-одиннадцать. Вскоре она обнаружит, что в мире существуют мальчики, и будет соревноваться с другими девочками за внимание того, который ей нравится.

Ее мама улыбнулась.

— Дорогая, вчера ты принесла домой их постер.

— Ну, то было вчера!

Родители покачали головами, оба улыбнулись. Они явно гордились дочкой.

Мальчик, ее брат, как бы стесняясь, отстал от остальных, достал мобильник и, держа его перед собой, нажимал на кнопки.

Так же быстро, как появилась, эта группа скрылась за кладбищенской оградой. Этого я и ждал. В отличие от родителей этой девочки, я не буду сидеть сложа руки и смотреть, как членов моей семьи растлевают. Очень скоро их красавица дочка станет одной из них.

Я поднялся с колен и сложил одеяло. Мне не терпелось поскорее оказаться в городе. Покидая маму ради того, чтобы заняться покупкой нарядов для других женщин, я испытывал чувство вины, но купить одежду необходимо. Я больше не могу оставаться в одиночестве.

— До свидания, мама. Скоро снова увидимся. — Возвращаясь к машине, я смотрел по сторонам, надеясь снова увидеть эту семью, но она исчезла. Сердце у меня щемило при мысли об этой чистой, юной девочке с золотистыми волосами.

* * *

Я часто бывал в магазинах с мамой, но на этот раз все было не так, как раньше. Сейчас я выберу то, что нравится мне, а не кому-то другому. Я могу одеть их так, как мне хочется: пристойно, скромно, но современно. Я вошел в универмаг, и в нос ударил запах женских духов. В глазах рябило от ярких флаконов.

Направляясь к отделу женской одежды, я задумался о том, как будут пахнуть мои девушки. Будет ли у каждой свой особый запах или через некоторое время совместной жизни он станет для них общим? Неужели у нас всех появится в конце концов один и тот же запах? Изменится ли мой, впитав в себя смесь их? Изменится ли их запах, впитав мой? Я так разволновался, что меня, как пьяного, шатало из стороны в сторону. Мне хотелось, чтобы все это уже случилось.

Я заметил трех шумных девочек-подростков — они разглядывали плакат с изображением мужчины модельной наружности. Безвкусная одежда выставляла напоказ голое тело. Боже мой, как же матери позволяют им выходить из дома в таком виде?! Самая громкоголосая из них загорела почти дочерна, на лице тонны косметики. Куда катится общество, если женщины считают возможным вести себя и одеваться как шлюшки?! У меня начал подергиваться глаз.

Отвратительно! Я отвернулся и пошел прочь. Оказавшись в отделе женской одежды, занялся поиском подходящих вещей.

— Вам помочь? — подоспела женщина-продавец, одетая в безвкусную короткую юбку и футболку с глубоким вырезом. Неудивительно, что, имея перед глазами такой пример, представительницы молодого поколения одеваются как шлюхи.

Я улыбнулся.

— Да, пожалуйста. Я ищу пару: кардиган и юбку.

— Понятно. Вот, взгляните, — не в силах скрыть удивление, она указала на комплект с цветочным узором.

— Может быть, что-нибудь более современное? Это для моей… невесты. — Глубоко вздохнув, я закрыл на секунду глаза. Невесты. Ведь может же у меня быть невеста! Нормальная невеста! Нет, наверно, нет. Никто бы не понял так, как мама, чего я пытаюсь добиться. Не сразу, но я хотел завести семью, чтобы делить с нею радости и печали.

— Вот более модные ансамбли: кардиганы с юбками, — я прошел следом за ней к следующему ряду. Эти модели показались мне идеальными. Мягкие оттенки розового, зеленого и голубого придадут девушкам приличный вид. И фасон молодежный.

— Я возьму по четыре комплекта этих трех цветов.

— По четыре каждой расцветки?

— Да, пожалуйста.

Она нахмурилась и передвинула одежду на вешалке.

— Какого размера?

— Десятого, пожалуйста. — Десятый — размер здоровой девушки, в отличие от шестого, к которому в наше время все стремятся.

— Это все, сэр? — спросила она, держа в руках выбранные модели.

Я кивнул.

— Да, это все. Спасибо. — Нижнее белье я заказал через Интернет, не мое дело — рассматривать его в магазине. Я заплатил за одежду наличными. — Спасибо за помощь.

— Пожалуйста. Надеюсь, вашей невесте понравится.

— Непременно, — взяв объемные пакеты, я вышел из магазина.

Я направился прямо домой, мне не терпелось развесить покупки и полюбоваться на них. Отодвинув в сторону книжный шкаф, я отпер дверь в комнаты девушек. Там очень красиво. Хоть помещение и не слишком велико, в нем есть все, что может им понадобиться. Отдельная спальня делает жилище похожим на бунгало. Я гордился тем, что создал. Все это для них.

Я зашел в спальню, развесил ансамбли разных цветов по разным шкафам и улыбнулся. Здесь, в этой комнате, готовя ее для них, я проводил особенно много времени. Я сделал нужное дело. Одобрила бы его мама? Или захотела бы, чтобы я был с кем-то другим? Я покачал головой. Я зашел уже слишком далеко, чтоб поворачивать назад. Мне это нужно. Я должен был так сделать.

Покрывала все в тон, кровати стоят ровно — по две у противоположных стен, друг против друга. Между кроватями, расположенными у одной стены, по две тумбочки. По углам спальни — платяные шкафы, каждой девушке отводится свое пространство. Всего год назад это был старый подвал, заставленный древней мебелью и ящиками с хламом. Теперь он превратился в уютное жилище для четырех прекрасных, чистых женщин.

Поднявшись по ступеням, я запер дверь и передвинул на прежнее место книжный шкаф. Дверь, оклеенную такими же обоями, как и стены, трудно заметить, шкаф закрывает собой дверную ручку.

Пытаясь успокоить нервы, я глубоко вздохнул. Теперь уже совсем скоро я привезу сюда Фиалку. Повернувшись, я заметил нечто, из-за чего у меня упало сердце: букет увядших тюльпанов в хрустальной вазе. Дыхание у меня участилось, в кончиках пальцев стало покалывать. Они завяли, они мертвы. Единственное воистину чистое в этом мире — и вот оно мертво.

Красный туман поглотил меня.

Глава 10

Саммер

Четверг, 29 июля (настоящее время)

— Мак, что это такое? — спросил он. Его ноздри раздувались, на шее набухла вена. От его неожиданного вопроса я подскочила на месте. О чем это он? Я посмотрела по сторонам. Все как будто на месте. Здесь всегда все на месте. О чем он? Оказывается, он, тяжело дыша, смотрел на увядшие маки.

— Виновата, Клевер. Ничего не могла поделать, — прошептала Мак.

Ничего не могла поделать с чем? Что тут такое происходит, черт возьми? Он смотрел на нее ледяным взглядом, от которого у меня сердце похолодело. Неужели он теперь убьет Мак?

— Прости, Клевер. Они только что завяли. — Страх, который слышался в ее голосе, приводил меня в ужас. Цветы завяли. Конечно, черт возьми, завяли! Ваза с ними стоит в подвале под землей! Я не могла поверить своим глазам. Он вел себя как дурак.

Он медленно подошел к Мак, глядя на нее глазами хищника.

— Ты не ухаживала за ними, — проревел он.

Ухаживай за цветами. Он что, не в своем уме?

Мак отпрянула и покачала головой.

— Я ухаживала, но они… они…

— Не мямли! — закричал он, заставив нас всех вздрогнуть. — Ты позволила им увянуть!

— Да нет. Клянусь. Я не позволяла. Мне самой очень их жаль, Клевер, — прошептала она, умоляюще глядя на него широко раскрытыми глазами. Он сделал шаг вперед, она прижалась спиной к стене. Что он, черт возьми, затеял?

Роза обняла меня и крепко прижала к себе.

— Все будет хорошо, — еле слышно пробормотала она. В самом деле? Или он убьет Мак из-за увядших цветов? Он что, думал, они будут стоять вечно? Я в страхе прижалась к боку Розы.

Мак подняла обе руки вверх.

— Клевер, честное слово, я заботилась о них. Но они увяли.

Ноздри у него раздувались. Он поднял руку и отвесил Мак пощечину. Она застонала и схватилась за щеку. Я не верила своим глазам. Как можно приходить в ярость по такому пустяшному поводу?! Это ни в какие ворота не лезет.

Он схватил цветы из вазы и швырнул их на пол. Я еще сильнее прижалась к боку Розы, уткнулась головой ей в плечо, продолжая краешком глаза следить за происходящим. Что он задумал? Как раз, когда я решила, что он сейчас что-то сделает Мак, он развернулся на пятках и выбежал из подвала. Только услышав, как захлопнулась дверь наверх, я отпустила Розу.

— Все хорошо, Мак, — утешала Роза, поглаживая руку Мак.

Мак кивнула и сделала глубокий вдох.

— Все в порядке. Лилия, не дрожи. Все уже хорошо, честное слово. Со мной все в порядке.

А со мной — нет.

— Иди, сядь, — они с Розой переглянулись. Кажется, они собираются объяснить мне, что здесь только что произошло.

Я села на диван и подтянула колени к подбородку.

— Зачем он это сделал?

— Он не любит, когда увядают цветы, — прошептала Мак.

Я чуть не рассмеялась. Он не задумываясь убивает человека, но не любит, когда увядают цветы!

— Он не любит, когда увядают цветы, — повторила я, вдумываясь в эти слова. Нет, серьезно, это бред какой-то!

Мак вздохнула.

— Не знаю, в чем дело, но он говорит, что цветы чисты и прекрасны. Природа прекрасна и чиста. Наверно, поэтому он так себя ведет. — Она обвела рукой тюрьму, в которой он держал нас. — Так он представляет себе идеальную семью.

— Четыре девушки и четыре букета, запертые в подвале?

Мак едва заметно улыбнулась.

— Я не утверждаю, что в этом есть смысл. По крайней мере, для нас. Это всего лишь моя теория.

— По-моему, она недалека от истины, — заметила Роза.

Я покачала головой.

— Да что с ним такое?

Роза почесала себе макушку.

— Не знаю, Лилия.

— Саммер! — крикнула я. Роза отпрянула. Кажется, она чувствовала себя виноватой. Хотя это была не ее вина.

— Прости, просто не люблю, когда меня так называют.

— Теперь ты Лилия. Уж извини. Я всего лишь пытаюсь тебе помочь. Если будешь держаться за себя прежнюю, сойдешь с ума. Прими эту жизнь, и тебе сразу станет легче. — Роза поднялась с дивана и пошла в спальню. Я опустила голову и уставилась в пол. Я не смирюсь с жизнью здесь. Никогда.

Роза ушла в ванную принимать душ, а я пошла в спальню. Хватит нам разговоров на сегодняшний вечер. Мак пришла и села в ногах моей кровати.

— Лилия, сначала надо принять душ.

Я легла и закрылась одеялом.

— Как, черт возьми, он узнает? К черту душ! Это просто смешно.

Я не хотела идти под душ. Я хотела домой и еще, чтобы девушки вели себя как нормальные люди, от этого жизнь здесь станет не такой невыносимой. Фиалку он убил прямо у меня на глазах, но ни Мак, ни Роза о ней не упоминали. «Все будет хорошо», — только и было сказано, когда они смыли кровь.

То ли Фиалка была девушкам безразлична, то ли им действительно удалось совершенно отгородиться от происходящего в подвале. Я так не могла. Всякий раз, закрывая глаза, я видела на полу безжизненное тело Фиалки. В ушах по-прежнему звучал ее крик, когда Клевер ударил ее ножом. Она пыталась выбраться из подвала не только потому, что не могла выносить жизнь здесь — она спасала меня. Не хотела, чтобы я прошла через то, что пришлось три раза вынести ей.

Меня донимало чувство вины. Надо было сказать ей, что мы должны затаиться и, пока нас не найдут, оставаться Фиалкой и Лилией. Тогда, может быть, она до сих пор оставалась бы с нами. Мне не хватало ее и казалось, что я знала ее давным-давно. Она доверилась мне и рассказала то, о чем не рассказывала другим, пыталась спасти меня, и мне было очень одиноко без нее.

Пятница, 30 июля (настоящее время)

Я проснулась в полной темноте. Одеяло закрывало почти всю голову, от этого было жарко. Я откинула его и вздохнула. Мне снился Льюис. Он тоже находился в подвале, и мы могли отсюда уйти, но я Льюиса боялась. Мы с ним лежали на диване и смотрели кино. Он, как уже бывало тысячу раз, играл с моими волосами. Клевера здесь не было, но были Роза и Мак. Я надеялась, это знак, что Льюис найдет нас и что все с нами будет хорошо.

Я заставила себя встать с кровати. Глядя на невероятно чистую комнату, в которой все одного тона, я поняла, как далеко от дома нахожусь. Дома у меня в комнате всегда такой беспорядок, что, прибравшись, я уже ничего не могу найти. Глубоко вздохнув, я попыталась не расплакаться. Как же я устала от плача и от ощущения бессилия. Слезы ни к чему не приведут. Надо сосредоточиться, быть сильной и не упустить случая выбраться отсюда. А до тех пор придется играть в семью.

Дверь распахнулась, и в спальню вошла Мак.

— Вот хорошо, что ты не спишь. Тебе надо…

— …принять душ и приготовиться, — закончила я за нее. — Да, знаю. — Мак фальшиво улыбнулась и вышла из спальни. Наверно, будет убираться в тысячный раз за это утро. Я попыталась представить, что было бы, если б он, спустившись в подвал, застал здесь ужасный беспорядок: яичница размазана по стенам, мусор вывален из ведра на пол. Фиалка тоже могла бы сейчас бегать по кухне, заканчивая приготовления к завтраку. Роза и Мак, кажется, даже не замечали отсутствия Фиалки — Дженнифер. Вели себя так, будто ее никогда здесь не было.

* * *

Я привела себя в порядок, как требовалось, вышла из ванной и села на диван. Как они еще тут с ума не сошли? Год за годом, день за днем умудряются сохранять здравый рассудок. Я не могла представить, во что бы превратилась здесь за три года.

— Хотите, помогу? — спросила я.

Роза повернулась и, впервые увидев меня сегодня, тепло улыбнулась.

— Нет, спасибо. Все уже готово. Садись за стол. Он скоро спустится. — Все это она проговорила сухо и деловито. Открой же глаза, Роза!

Я села и, барабаня пальцами, стала ждать. Тикали часы, отсчитывая секунды, мое напряжение нарастало. Он должен скоро прийти, но я не знала, когда именно. Послышался лязг ключа в замке, звук, которого я так боялась, и дверь подвала распахнулась. Вот оно! Я затаила дыхание, сердце в груди колотилось.

— Доброе утро, цветы, — сказал он, спускаясь по лестнице.

— Доброе утро, — ответили Роза и Мак. Получилось синхронно, как будто это их реплика в пьесе. Так я и буду к этому относиться. Я тоже играю в пьесе. Все это как бы понарошку, и я буду играть свою роль, пока нас не найдут.

Он остановился у начала лестницы и посмотрел на меня.

— Доброе утро, Лилия. — Голос стал более строгим. Он хотел, чтобы я тоже поздоровалась. Лицо у него покраснело. Он ждал.

Я поднялась с места. Руки дрожали.

— Доброе утро, — тихо ответила я и заставила себя взглянуть в его холодные, грязно-карие глаза. Он торжествующе улыбнулся и осмотрел меня. Мне было неловко, по коже пошли мурашки. Я не смела отвернуться. Нет, я не доставлю ему такого удовольствия — не покажу, что мне не по себе от его взгляда. Если он этого добивается. Не все ли ему равно, что я чувствую? Конечно, все равно. О том, что я чувствую, он, видимо, даже не догадывается.

— Ты очень красивая, Лилия. — В животе у меня что-то сжалось. Я стиснула кулаки и вонзила ногти в ладони. С точки зрения закона я еще ребенок. От его взгляда, скользившего по моему телу, я чувствовала себя оскверненной. — Что ж, приступим к еде, — сказал он. — Пахнет, девочки, замечательно.

Я с облегчением вздохнула и села. Пахло действительно аппетитно, но есть я не могла. Он положил что-то на край стола. Газета. Сердце у меня запрыгало. В ней обо мне? Искушение схватить ее и прочитать было непреодолимым, но я слишком боялась Клевера.

Мы ели в молчании, все думали о газете. Мне очень хотелось узнать, что происходит за стенами нашей тюрьмы.

— Ну очень вкусно. Спасибо. Увидимся вечером, за ужином, — он ушел, не поцеловав, по обыкновению, Розу и Мак. Впрочем, они этого, кажется, и не заметили, но я была за них рада.

Я не смела взять газету, пока он не запер дверь. Раскрыла ее и ахнула. На первой странице — мой портрет крупным планом. Фото сделали несколько недель назад, на вечеринке по случаю дня рождения моей тети. На фотографии был и Льюис, но в кадре поместилась лишь часть его головы со стрижеными черными волосами, глаз не было видно. Жаль, что не видно лица.

Я погладила газетную страницу там, где должно было находиться изображение Льюиса, и закрыла глаза. Слезы потекли по щекам и стали с легким стуком падать на газету. Тяжело видеть эту фотографию, тяжело читать о себе, но, по крайней мере, я узнала, что меня ищут. Меня ищут и найдут, это лишь вопрос времени. Но сколько же я здесь выдержу?

— Это Льюис с тобой? — спросила Мак, заглядывая мне через плечо. Я кивнула, не решаясь заговорить, — боялась разреветься в голос. Мак положила руку мне на плечо и слегка пожала его.

— Сочувствую, Лилия. — Саммер. — Вечером посмотрим кино, хорошо?

Да, для разнообразия. Она сказала это так, будто речь шла не о единственном возможном для нас занятии, а редкой возможности получить удовольствие.

— Конечно, — кивнула я.

Мак улыбнулась:

— Сегодня вечером Клевер принесет попкорн.

Принесет… и останется здесь на весь вечер? Сердце у меня упало. Я кивнула и пошла к большому шкафу выбрать себе книгу, чтобы чем-нибудь заняться и перенестись хотя бы на время в другой мир.

Чтобы скоротать время, я начала читать «Жену путешественника во времени»[2]. Каждая секунда в подвале, казалось, растягивалась на многие часы. Переворачивая страницу, я задумалась: сколько же книг я прочту до того, как выберусь отсюда? Десятки? Сотни? Тысячи?

— Лилия, пора готовить ужин, — Роза положила руку на страницу книги, чтобы привлечь мое внимание. Я подняла глаза и оцепенела. Оказывается, я провела за чтением весь день. Улыбнувшись, я дала себе обещание читать все время, пока меня не найдут.

— Хорошо, — сказала я, заложила страницу закладкой и поставила книгу на полку. Будь я дома, я бросила бы книжку на кровать, но Клевер помешан на чистоте и аккуратности, так что не стоит играть с огнем.

Поставив ужин в духовку, мы прибрались и убедились, что все в полном порядке. Роза и Мак так пеклись о чистоте, что меня это пугало.

— Сейчас только причешусь, — сказала я и ушла в спальню, не желая присутствовать при его появлении. Ожидание этого момента давалось мне тяжело — сердце, казалось, разорвется в груди.

Я села на кровать и, чтобы успокоиться, начала делать глубокие успокаивающие вдохи. Просто подыгрывай, только это от тебя и требуется. Только это. Как будто это можно вынести, не сойдя с ума. Из-за двери донеслись голоса: он пришел. Преодолев страх, я открыла дверь и заставила себя улыбнуться.

— Ах, Лилия, я так рад, что ты с нами, — сказал он с улыбкой. — Иди, иди, садись. Ужин почти готов, верно, Роза?

— Через две минутки, Клевер. Уже подаю, — ответила она.

Не обращая на него внимания, насколько это возможно, я помогла Розе и Мак подать ужин. Затем села, и он уставился на меня. Я понурилась и начала передвигать еду по тарелке. Мне было не по себе. Все уже доели, а я едва осилила половину и уже больше не могла проглотить ни кусочка.

— Разве ты не голодна, Лилия? — спросила Мак.

— Да нет. Я немного устала. — Это была ложь. Физически я нисколько не устала, просто мне хотелось быть где угодно, лишь бы не в одном помещении с ним. Стоило взглянуть на него, и перед глазами вставала картина: он убивает Дженнифер.

— А теперь посмотрим кино и расслабимся, — сказала Роза, проворно убирая со стола. Если бы существовал мировой рекорд по скорости уборки, Роза бы легко его побила. Уж не следствие ли это трехлетнего пребывания в подвале?

Мак насыпала попкорн в большую пластиковую миску, и мы все уселись на диван. Он был достаточно велик для четверых, но, желая оказаться как можно дальше от Клевера, я тесно прижалась к боку Мак. Он сидел между мной и Розой — все равно довольно близко ко мне. Из-за неудобной позы и от напряжения у меня заболели мышцы.

Фильм «Дневник памяти»[3] я смотрела с Льюисом, который без конца зевал. Если в фильме нет машин, драк и наготы, ему неинтересно. Чего бы я сейчас не сделала, чтобы вернуться к нему и слушать его жалобы на скуку!

Клевер закинул руку на спинку дивана, и я сжалась. Сердце забилось, я не могла сосредоточиться на происходящем на экране. Примерно посередине фильма он легко, едва ощутимо провел пальцами по моим волосам. Я замерла. Нет! Хватая ртом воздух, я уставилась себе в колени и закрыла глаза, представляя, что нахожусь где угодно, но только не на диване. Я пыталась управлять дыханием — три секунды вдох, три секунды выдох, — надеясь, что это отвлечет меня от происходящего и успокоит сердце, которое колотилось как бешеное.

Он гладил меня по волосам до конца фильма. Потом встал, пожелал всем спокойной ночи и ушел. Я бросилась в спальню, легла и накрылась одеялом. Казалось, что тысячи крошечных насекомых копошатся у меня на коже. Я поджала колени к подбородку и разрыдалась в подушку. Через несколько секунд она вся промокла.

Глава 11

Льюис

Воскресенье, 31 июля (настоящее время)

Со времени исчезновения Саммер прошла неделя, и все это время я почти не спал. Отдыхал немного, чтобы совсем не свихнуться, все остальное время тратил на поиски. Вид у меня был ужасный, и я читал тревогу в глазах родителей. Положение казалось безнадежным, но я не сдавался. Зона поиска расширилась, но никаких следов Саммер по-прежнему не обнаружили.

Ее фотографию каждый день показывали по местному и национальному телевидению, нам помогали добровольцы. Говорят, сутки с момента исчезновения имеют ключевое значение для успеха в поисках. Не знаю, каковы наши шансы на успех теперь, когда прошла уже неделя. Если где-то оставалось хоть что-нибудь, будь то отпечатки пальцев или ДНК, не смыло ли их дождем? Сколько они могут сохраняться? Я отчаянно хотел узнать это, но боялся спросить.

Кто-то мог что-либо видеть или знать. Невозможно, чтобы человек вот так взял и исчез. Мы понимали, что Саммер похитили, но подозреваемых не было. Люди, которым нечего делать, много раз звонили нам, предлагая свои версии, но ни одна из них ни к чему не привела.

Я ехал домой к Саммер, где меня ждали наши родители и ее брат. Два дня назад они все вместе уговорили меня поужинать наконец по-настоящему, но я все равно собирался быстро поесть и продолжить поиски. При всяком перерыве я испытывал чувство вины. Что если я упускаю что-то важное?

— Льюис, — мама обняла меня, как только я вошел в двери. Мне было тяжело с ними. Не потому, что я не люблю их. Просто мне казалось, что они лучше меня переносят напряжение этой недели. Они и спали, и ели, а я едва мог дышать.

— Милый, тебе надо бы побольше спать, — мама нахмурилась, глядя на темные круги у меня под глазами. Ну да, я дерьмово выгляжу, но кто бы в моем положении выглядел иначе?

Не обращая внимания на ее замечание, я прошел в кухню, где хлопотала Дон: терла на терке сыр, каждые несколько секунд помешивая бобы, варившиеся на плите. Последние дни она старалась все время чем-то себя занимать, чтобы не сойти с ума от невыносимого ожидания. Домашний телефон всегда был рядом с ней — она и двух шагов без него не делала.

— Льюис, садись. Уже почти готово, — Дон внимательно взглянула на меня и помешала бобы в кастрюле.

Отец Саммер Дэниел, ее брат Генри и мой отец сидели за столом перед разложенной картой. Дэниел поднял голову и улыбнулся мне:

— Рассматриваем зону, не охваченную полицией.

Эта зона меня и смущала. Границы поиска расширили, но достаточно ли? Что если Саммер находится в километре от этой границы или в нескольких метрах от нее? Местность, прилегающую к нашему дому, которая теперь включала в себя и лес, обследовали уже не раз и не два. Впрочем, в лесу скорее найдешь не живого человека, а тело.

Я сел и отогнал от себя мысль о том, что Саммер мертва. Не мог представить ее холодной и бледной, не мог поверить в возможность ее смерти. Для меня она будет жива и здорова, пока не появятся веские основания предполагать противное.

— По-видимому, все беглецы направляются в эту часть города, — сказал отец, указывая на место на карте, находившееся в двадцати минутах ходьбы от нас.

— Саммер ведь не убежала из дому, — сказал я, нахмурившись.

— Согласен, но, Льюис, отсюда не следует, что такую возможность надо исключить. Может быть, кто-то видел ее там. Может быть, она была не одна.

С похитителем.

— Хорошо. Едем.

— Нет-нет. Сначала поешь. Я серьезно, Льюис, — решительно сказала мама. Я почувствовал себя ребенком, которого отчитывают за то, что насыпал соли в сахарницу.

Не чувствуя вкуса, я проглотил ужин и через несколько минут был готов ехать. Я не сознавал, как проголодался, пока не поел.

— Ну что? — я отодвинул пустую тарелку. — Поехали?

Отец, Дэниел и Генри поднялись с мест.

— Льюис, заедешь домой, возьмешь Тео, и вместе поезжайте в восточную часть города. Мы втроем начнем с западной, встретимся в центре. Сначала тщательно обследуйте окраину. Если что-то и отыщем, то именно там, — сказал отец. Организовывать людей — его конек. Вряд ли он понимает суть дела лучше остальных, но, по крайней мере, он способен рассуждать спокойно и логично, тогда как я просто готов носиться по округе, осматривая каждый уголок. Дэниел и Генри, в отличие от Дон, были спокойны. Мне кажется, они тоже крепились: старались верить, что мы найдем Саммер живой.

— Тео готов? — спросил я, так как не собирался его ждать.

Отец кивнул.

— Готов и ждет, так что поехали.

* * *

Я подъехал к нашему дому и посигналил. Ну же, Тео! Парадная дверь открылась, из нее вышел мой брат. Я завел двигатель, чтобы тронуться, как только он сядет.

— Едем в город? — спросил Тео. Едва он закрыл дверь, я дал газу.

— Да.

Он кивнул и посмотрел в окно. В последнее время мы с ним если и говорили, то только о поисках Саммер. А раньше говорили почти обо всем. Тео всего на год старше меня, так что мы были очень близки. Сейчас все это изменилось. Все, что нас занимало раньше, превратилось в ничто. Ничто не имело значения.

— Каков план?

— Ищем, продвигаясь с востока на запад навстречу отцу, Дэниелу и Генри. Встретимся с ними в центре.

— У тебя есть ее фотографии?

Всего тысяча штук в телефоне.

— Да. — У меня была копия фотографии, опубликованной в газете. Портрет Саммер крупным планом. Прекрасное лицо, обрамленное золотистыми волосами. И эти всегда улыбающиеся изумрудно-зеленые глаза. Я так любил смотреть на них, просыпаясь утром, перед тем как тайком выбраться из ее комнаты.

— Льюис.

— Что?

— Как ты? Как себя чувствуешь?

Ужасно. Я не знаю, где она и что с ней, и это пытка. Только бы знать, что она в безопасности. Вздохнув, я ответил:

— Нормально.

Тео нахмурился и, отвернувшись, стал смотреть в окно.

— Что ты хочешь от меня услышать, Тео?

— Правду.

— Правду! Если честно, то я подыхаю на хрен! Это ты хочешь услышать?

— Именно, — ответил Тео. — Мы найдем ее.

Мы ехали через город. Мы найдем ее. Я не сомневался, что найдем, вопрос — когда? Ее мог похитить кто угодно, и мне даже думать не хотелось о том, что с ней сейчас происходит. Я сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. Что если с ней жестоко обходятся?!

— Стоянка вон там, — Тео показал на ветхое многоэтажное здание. Почти каждый сантиметр этого унылого бетонного сооружения покрывали колоритные надписи. Вряд ли машина будет на месте ко времени нашего возвращения. Еще недели две назад я бы никогда не оставил ее в таком месте. Теперь, если бы она и взорвалась, мне было бы все равно.

Я припарковался как можно ближе к выезду, и мы глухими закоулками вошли в город.

— Не представляю, с чего начать.

Тео почесал макушку.

— Я тоже. Может быть, начнем возле главной улицы? — Мы прошли между двумя магазинами и двинулись вдоль длинной улицы. Двое подростков, хихикая, сидели на лестнице у входа в студию пирсинга, явно под кайфом.

— Простите, — сказал я, не дожидаясь, пока они успокоятся. — Вы не видели эту девушку? Ее зовут Саммер Робинсон, ей шестнадцать лет.

Девчонка покосилась покрасневшими глазами на фотографию. Парень с удовольствием рассматривал Саммер. Я стиснул челюсти и приказал себе сохранять спокойствие, хотя мне очень хотелось дать ему по роже. Всклокоченная девчонка покачала головой и криво усмехнулась.

— Нет, извини, чувак, не видела.

— Никогда ее не видел, к сожалению, — едва ворочая языком, сказал парень. Хотелось бы верить, что Саммер не где-нибудь здесь, в компании с полуживыми подонками вроде него.

— Спасибо, — буркнул Тео и потащил меня дальше.

Меня донимало ужасное ощущение, что мы здесь попусту теряем время. Даже если кто-то и видел Саммер, разве признается? Казалось, здесь каждый уважает право и желание другого исчезнуть. Но Саммер не желала исчезать.

Мы с Тео ходили еще полтора часа, показывая каждому встречному фотографию Саммер. Разумеется, никто ничего не видел, по крайней мере, так нам говорили.

— Не знаю, что теперь делать, — сказал я, хотя мне следовало знать.

— Будем искать дальше. Это все, что мы можем.

— Ладно, давай встретимся с группой отца и попробуем где-нибудь еще.

Мне так ее не хватало, что я испытывал физическую боль, как будто мне снова и снова бьют под дых. Оставалось только искать, но от бесплодных поисков болело только сильней. Когда-то я говорил ей, что не позволю никому обидеть ее, а вот теперь никак не могу ей помочь.

Воскресенье, 1 августа (настоящее время)

Проснулся от светившего в лицо яркого солнца. Посмотрел на будильник Саммер, ахнул и сел. Черт, я проспал! Почти десять часов. Я отбросил одеяло и вскочил с кровати. Как, черт возьми, я могу так долго спать, когда Саммер неизвестно где! Быстро одевшись во вчерашнюю одежду, я сбежал вниз. Почему меня никто не разбудил?

— Льюис, иди завтракать, — крикнула мама, когда я пробегал мимо кухни, чтобы взять рюкзачок. Сегодня я тщательно осмотрю небольшой лесок возле парка.

— Некогда, — ответил я.

— Льюис! Иди поешь сейчас же, — приказала мама.

Я вздохнул и зашел в кухню.

— Ну, тогда дай мне с собой что-нибудь.

Дон сидела за кухонным столом, уставившись невидящим взглядом в полную чашку кофе. Рядом лежала телефонная трубка. Со времени исчезновения Саммер Дон с ней не расставалась.

Мама дала мне увесистый пакет с едой.

— Спасибо, — пробормотал я и выбежал из дому. У меня самого в рюкзачке лежали запасы провизии — все, что больше всего любит Саммер: банки со спортивными напитками, солодовое драже, мармеладные мишки, шоколадные батончики «фрут-энд-нат», имбирные пряники в виде человечков. Но без Саммер я их есть не собирался.

Я оторопел, увидев толпу возле дома. Репортеры-новостники выстроились вдоль невысокой кирпичной ограды.

— Льюис, Льюис! — закричали все сразу. Засверкали вспышки фотокамер.

Не отвечая на вопросы репортеров, я сел за руль и повернул ключ зажигания. В это время открылась передняя пассажирская дверца.

— Я с тобой, — Генри опустился на сиденье и пристегнул ремень. Я кивнул, нажал на газ и мысленно сказал себе: Сегодня я найду ее. Но это я повторял каждый день.

Глава 12

Клевер

Пятница, 11 марта (2005 года)

Я остановил фургон в самом темном углу стоянки и направился к универмагу. Никогда еще я не чувствовал себя таким одушевленным. Очень скоро она станет моей, мне не терпелось окружить заботой мою идеальную Фиалку.

Погода для марта стояла теплая, но, несмотря на это, улицы были пустынны. Два последних вечера девушка ютилась у входа в старый обувной магазин. Я прошел по переулку между угловой лавчонкой и банком. Как я и надеялся, Фиалка сидела, прислонившись к двери магазина «Обувь Бентли».

— Привет! — я улыбнулся прекраснейшему из созданий. Я бы никогда этого не признал, но красотой она затмевала маму. Она была чиста и невинна, и это тотчас привлекло меня к ней.

Вздрогнув, она подняла на меня взгляд.

— Привет, — нерешительно сказала она. Глаза светло-голубые, как тропический океан. Волосы пушистые, темно-каштановые. Я знал, что они будут лежать гладко и красиво. — Чем я могу вам помочь?

— Я бы хотел угостить вас кофе, — улыбнулся я.

Она приоткрыла рот. Потом нахмурилась, глаза потемнели.

— Зачем? Я, знаете ли, не такая.

Я поднял руки вверх.

— Нет-нет, я совсем не то имел в виду и очень рад, что вы… не такого типа девушка. Я просто хотел угостить вас горячим кофе и, может быть, чем-нибудь еще. Тут неподалеку есть кафе, оно работает круглые сутки.

— Нет, так не пойдет. Чего вы от меня хотите?

— Ничего. — Просто хочу тебе помочь. — Пожалуйста, позвольте предложить вам поздний ужин.

— Только ужин?

Я, улыбаясь, кивнул.

— Ну да.

Она подумала и медленно поднялась.

— Ладно.

Сердце у меня запрыгало.

— Прекрасно. Идемте.

— Меня зовут Кэтрин.

Это имя ей вовсе не к лицу. Ей идет имя Фиалка.

— Колин, — представился я и предложил ей руку. — Есть хотите, Кэтрин?

— Хочу, — ответила она, улыбнулась и опустила глаза в землю.

— Что ж, кафе недалеко. — Она шла рядом, примерно в полуметре от меня. Мне это не нравилось. — Давно вы здесь живете, Кэтрин?

— Ну… почти год.

— Давно. — Как ее так называемая семья позволяет ей спать на грязной и небезопасной улице? — Прекрасной молодой женщине не пристало спать на холоде. О вас должны заботиться, лелеять вас.

Фиалка покраснела и наклонила голову так, что волосы заслонили от меня ее лицо. Ее застенчивость потрясла меня. Я к такому не привык. Мама была женщина сильная и властная. Другие женщины, с которыми мне приходилось сталкиваться, продавали себя за деньги. Фиалка оказалась первой милой, мягкой и невинной девушкой, с которой я познакомился.

— Где это кафе? — спросила она.

— Недалеко. Вы там не бывали?

Она покачала головой.

— Нет, я держусь другой части города, там больше народу.

— Эта часть тоже неплоха, Кэтрин, просто немного запущенная. А кафе приличное.

Она оглянулась через плечо и прикусила губу. Уж не задумала ли убежать? Улицы были пустынны, если не считать нескольких бездомных, которые грелись у магазинов.

— Далеко еще? — спросила она и оглянулась назад. Мой фургон был уже всего в нескольких метрах от нас. Мы почти пришли.

— Я, пожалуй, пойду обратно.

Мы подошли к задней двери фургона. Я достал из кармана ключи и отпер ее. Замок щелкнул, мигнули габаритные огни, Фиалка ахнула.

— Что это значит? — она широко раскрыла глаза.

— Все в порядке, Фиалка. Я буду о тебе заботиться.

— Фиалка? Что? Я не… — она сделала шаг назад и оглянулась через плечо, глядя, куда бежать. Я вздохнул. Она не понимает, что я хочу сделать. Не понимает, от чего я пытаюсь спасти ее. Еще не поняла. Вдруг она вздрогнула и осела на асфальт. Я удивленно смотрел на нее: девушка потеряла сознание. Быстро открыв заднюю дверь, я положил Фиалку в фургон.

* * *

Я перенес ее на диван. На лестнице она очнулась и с тех пор не переставала плакать. Потрясенная и дрожащая, она оглядела комнату. Несмотря на слезы и потекшую тушь, она была прекрасна.

— Фиалка.

— Я… н-н-не Фиалка, — она заикалась и хватала ртом воздух.

— Пожалуйста, перестань плакать, Фиалка, — сказал я. — Успокойся. Все будет хорошо.

Она несколько раз глубоко вздохнула и попробовала расслабиться, но все равно время от времени всхлипывала, и эти звуки ранили меня как нож. Сильные женщины не плачут. Мама никогда не плакала.

— Чего вы от меня хотите? — прошептала она.

— Мне нужна семья.

Ее глаза в ужасе расширились.

— Я не буду вынашивать вашего ребенка!

— Ребенка? — Я не говорил, что хочу этого. Хочу ли я ребенка? Нет. И уж, конечно, не сейчас и не от женщины, которую едва знаю.

— Фиалка, я не хочу ребенка. Семья не определяется потомством. Я хочу, чтобы мы впятером образовали семью. Я буду заботиться о вас всех, а вы, в свою очередь, будете заботиться обо мне. — Разве не на этом основывается семья?

— Что? Впятером?

— Это не сразу. Пожалуйста, чувствуй себя как дома. Я создал все это для тебя, для всех вас. Не бойся меня. Я хочу помочь тебе. Хочу заботиться о тебе, Фиалка.

— Почему вы называете меня Фиалкой?

Я нахмурился.

— Этим именем?

— Да.

— Потому что это твое имя, — я улыбнулся. — А теперь я уйду и спущусь сюда к завтраку в восемь утра и потом к ужину в половине седьмого. Боюсь, работа не позволит нам видеться днем в будни, так что обедать вместе будем только по выходным. — Фиалка смотрела на меня невидящими глазами, челюсть у нее отвисла самым неженственным образом. — Пожалуйста, не смотри на меня так.

Она закрыла рот.

— Зачем вам это?

Вздохнув, я поднялся. Что в моих словах осталось для нее неясным?

— Это я уже объяснил. Мне нужна семья, и я бы хотел уберечь ее от… — я остановился, не находя подходящего слова, которое она бы поняла, — от растления, боли, унижения.

— Вот как, — сказала она в ответ, и это показалось мне удивительным. Поняла ли она меня теперь? — Но со мной ничего такого не происходит. Я просто хочу уйти.

— Фиалка, если я что-то не люблю, так это людскую неблагодарность. — У нее снова открылся рот, и она подняла брови. Лицо этой девушки способно принимать тысячи разных выражений.

— А теперь, пожалуйста, позволь мне разъяснить тебе правила. — Ее глаза расширились, и она молча кивнула. — Итак. Я буду о тебе заботиться. И вообще обо всем. От тебя же мне надо, чтобы в доме всегда было чисто и опрятно. Я не выношу грязь и беспорядок. Они омерзительны. — Ее глаза распахнулись еще шире. — Ты должна дважды в день принимать душ, ведь микробы распространяются быстро. — Я поднял брови.

— Понятно, — прошептала она.

— Я обеспечу тебя всем необходимым — едой, туалетными принадлежностями, развлечениями. Мы — семья, Фиалка, и скоро у тебя появится здесь компания.

Она открыла и закрыла рот.

— Компания?

— Да, компания. Я понимаю, тебе пока трудно это принять. Это непривычно, но, поверь, правильно. Нам обоим понадобится время, чтобы приспособиться, так что несколько дней просто привыкай к новой обстановке. А с понедельника мы начнем жить по новым правилам. Договорились?

Я видел, что у нее миллион других вопросов. Но сейчас для них не время.

— Отдыхай и устраивайся. Хочешь, покажу тебе здесь все или осмотришься сама?

— Сама, — прошептала она.

— Очень хорошо, — она сидела на диване в гостиной, в главной части отведенного для них помещения, где были еще спальня, кухня, ванная и комнатка рядом с гостиной. Идеальная оранжерея для моих цветов.

Суббота, 12 марта (2005 года)

— Доброе утро, Фиалка, — сказал я, спускаясь по лестнице. От волнения у меня бурлило в животе. Я хотел, чтобы с ней и со всем остальным все было в полном порядке. Вчера я ей все объяснил, но, боюсь, она не совсем поняла. Она сидела на диване, подтянув колени к груди. Точно так же она сидела возле магазина.

— Все хорошо?

Она смотрела на меня, разинув рот, как будто у меня выросла вторая голова.

— Да, — кивнула она наконец. Я широко улыбнулся. Душа у меня ликовала. Теперь она моя.

Глава 13

Саммер

Суббота, 31 июля (настоящее время)

Я проснулась с тяжелой головой, как будто накануне вечером выпила лишнего. Горло болело от долгого плача. Я до сих пор ощущала прикосновение его руки к моим волосам, и у меня шел мороз по коже. Только бы он не дотрагивался до меня больше.

— Лилия, как ты? — Роза присела ко мне на кровать.

Саммер.

— Все в порядке, — соврала я.

Она кивнула, и по ее лицу расплылась теплая улыбка.

— Прими душ. Через полчаса Клевер придет завтракать. — Пусть уж лучше убьет меня сразу.

Вздохнув, я поднялась с кровати. Я не хотела сдаваться. Не такая уж я слабая. Мысли о воссоединении с Льюисом и моими близкими поддерживали во мне надежду, что я выберусь отсюда. Что бы ни случилось здесь, я все переживу, ведь скоро я выйду на свободу и вернусь домой. Думай об этом так, будто все это происходит с кем-то другим, будто это происходит с Лилией, а ты — не Лилия.

Я взяла одежду из шкафа и пошла в ванную. Черные бриджи, светло-голубая футболка и кардиган в тон. Хоть одежда и современная, в ней я выглядела не на шестнадцать, а на двадцать лет. Все мне великовато, но это даже хорошо: не облегает фигуру. Я не хотела, чтобы он меня разглядывал.

Быстро приняв душ, я оделась и мысленно приготовилась играть свою роль. Раньше я подолгу простаивала под душем, но сейчас ограничилась пятью минутами. Теперь макияж. Я собиралась нанести на лицо тонну косметики только потому, что ему это не нравится. С чего он взял, что может указывать мне, как выглядеть? Этого я даже Льюису не позволяла!

— Лилия, — позвала из-за двери Роза. В то же время послышался скрип двери в подвал. — Иди скорей.

Меня охватила паника. Я распахнула дверь ванной и выбежала в гостиную. Хотела присутствовать при его появлении, чтобы не давать ему повода меня искать. Клевер как ни в чем не бывало спускался по лестнице. Каждый день я не переставала поражаться его заурядному виду. Разве такие как он не должны походить на чудовищ? Не может быть, чтобы они ничем себя не выдавали в обычной жизни. Но нет, он выглядел вполне обыкновенно.

— Доброе утро, цветы, — бодро проговорил он. Мы с Розой и Мак хором ответили «доброе утро». Чтобы не выделяться. Он сел на свое обычное место и жестом предложил мне сесть напротив. Я затаила дыхание и опустилась на стул.

Неужели никто не замечает в нем ничего странного? Должен же хоть кто-то заметить. Насколько я понимаю, он живет один. Неужели никому это не кажется странным? Немного замкнутый тридцатилетний мужчина живет совсем один. Я молила бога, чтобы хоть кто-то внимательно присмотрелся к его манере играть роль идеального джентльмена и поделился своими подозрениями с полицией.

— Выглядит невероятно аппетитно, — он улыбнулся Розе. Речь шла об омлете на кусочках поджаренного хлеба. — Цветы, я собираюсь за покупками. За новой одеждой для вас.

Кому-то же должно показаться странным, что взрослый мужчина, явившись в магазин в одиночку, накупает целый воз женской одежды? Впрочем, его могут принять за трансвестита. В конце концов, проще допустить это, чем то, что происходит на самом деле.

— Отлично, спасибо, — ответила Мак. Он посмотрел на меня, и я улыбнулась, молясь, чтобы улыбка выглядела улыбкой, а не гримасой.

— Надеюсь, вам понравится.

Роза одарила его улыбкой.

— Конечно, понравится.

Вот это вряд ли.

— Ну и прекрасно. Одежда, которая сейчас на вас, вполне недурна, но, если вы соберете всю остальную, вечером я ее унесу. Ужин, пожалуйста, приготовьте сегодня к восьми.

Наступило молчание, которое, похоже, никому не казалось неловким. Я заставила себя проглотить немного яичницы и тост. Он смотрел на Розу совсем не так, как на Мак. Наверное, он и относится к ним по-разному. Если б я не знала, что душа у него холодная и мертвая, я бы решила, что он искренне любит Розу. Почему именно ее?

— Ты не мог бы купить нам новую тушь для ресниц? — спросила Роза.

Я чуть не расхохоталась, хотя ничего смешного в этом не было.

Тарелки девушек опустели. Я отстранилась от своей и прислонилась к спинке стула. Клевер поднялся из-за стола.

— Сегодня принесу вам свежую газету, — сказал он. Еще одна газета. Хорошо бы в ней была фотография Льюиса. Или хоть кого-нибудь еще. Мне так хотелось увидеть любимых.

Поцеловав в щеку Розу и Мак, он сделал шаг в мою сторону. Сердце замерло, я затаила дыхание. Что сейчас будет? Он остановился прямо передо мной. Я прикусила язык. Он наклонился и поцеловал меня в щеку. Все мышцы у меня напряглись, я изо всех сил пыталась подавить позыв к рвоте. Хотелось закричать. Секунду помедлив, он повернулся и пошел к лестнице.

Едва он вышел, я кинулась в ванную. По коже шли мурашки, меня тошнило, я казалась себе грязной. Я подняла сиденье унитаза, и меня вырвало. Было такое ощущение, будто щеку мне намазали дерьмом.

— Лилия, — Мак встала рядом со мной на колени. — Все будет хорошо. Успокойся, надо быть сильной.

Я привалилась к стене и разрыдалась. Я просто хотела домой.

— Я н-н-не хочу, чтобы он прикасался ко мне, — проговорила я, заикаясь. Надо придумать, как его отпугнуть.

— Тихо, — Мак протянула мне салфетку. — Я тоже не хочу. Просто придется делать то, что необходимо. — В этом весь секрет? Делать то, что необходимо? А он, значит, пусть делает что хочет.

— Будем надеяться, что это лишь временно, пока нас не найдут. Потерпи, все устроится.

«Будем надеяться» — не слишком оптимистично, но, похоже, только это нам и оставалось. Я кивнула и поднялась на ноги. Соберись.

— Ладно. — Мак улыбнулась и жестом дала понять, чтобы я шла за ней. Глубоко вздохнув и приказав себе не падать духом, я вышла из ванной.

— Будем смотреть кино? — спросила я.

— Мы с Розой собирались почитать, но ты посмотри, если хочешь.

Я покачала головой.

— Тоже почитаю. — Главное — затеряться в другом мире, будь то мир книги или фильма. Я выбрала на полке самую толстую книгу и села на диван. Прочитала несколько глав. Роза поднялась с дивана, прошла в кухню и надела резиновые перчатки.

Подняв глаза от страницы, я наблюдала за ней. В наших комнатах все чисто и опрятно — свалка, где весь мусор зарывают в землю. Роза, как я заметила, занимается уборкой больше, чем Мак, и, кажется, вовсе не ради того, чтобы угодить Клеверу. Она так же одержима чистотой, как и он. Она распылила чистящее средство на кухонный стол и стала протирать его круговыми движениями. В комнате запахло лимоном. Там вообще не было грязи. Роза протирала совершенно чистую поверхность!

Внимательно осмотрев комнату, я поняла, что для него важна не только чистота. Книги на полке между ванной и спальней стоят в алфавитном порядке по названиям. Как и диски с фильмами. Предметы на полках под лестницей расположены на равных расстояниях друг от друга. Неужели он измеряет эти расстояния? Не может быть, чтобы мания завела его так далеко.

На кухне все тоже в одних тонах и выстроено рядами. Маньяк! В вазах стоят, понурясь, розы и маки. Мои лилии еще не завяли. Какой смысл ставить цветы в подвал, где они так быстро вянут? Он просто бросает деньги на ветер — какая расточительность!

Льюис дарил мне подсолнухи — он говорил, я на них похожа. Обычно он приносил цветы, когда я на него за что-то злилась. Я бы отдала что угодно, лишь бы сейчас быть дома и смотреть на подсолнухи, чем любоваться лилиями в тюрьме.

— Так, — Роза убрала резиновые перчатки на место в шкаф. — Теперь надо разобраться с одеждой. Клевер просил, чтобы к его возвращению мы сложили ее в мешки.

Он купит нам новую одежду. Что ж, по крайней мере, не придется донашивать одежду убитых. Роза улыбнулась и помахала двумя большими черными пакетами, как будто ей предстояло развлечение, которого она давно ждала.

— Приступим.

Я неохотно пошла за девушками в спальню и открыла свой гардероб. Роза встряхнула мешки и разложила их посередине комнаты. Свободного места осталось не так уж много. Проход между кроватями узкий, вдвоем не разойдешься.

— Всю одежду? — спросила я.

— Всю, — кивнула Роза. — Я соберу и свои вещи, и Фиалки.

Молча мы сложили одежду в мешки. Роза и Мак несколько раз переглянулись, смысла их взглядов я не поняла. Я нахмурилась и спросила:

— Зачем ему это?

— Не знаю, Лилия, — ответила Роза.

— Меня зовут Саммер! — воскликнула я.

Роза вздохнула и покачала головой. Может, ей проще было принять жизнь в подвале потому, что она сравнительно давно порвала отношения со своей семьей. Но я-то не порвала! Я люблю своих близких, хоть они порой и сводят меня с ума. Невозможно представить, что я никогда не увижу их снова.

— Теперь ты, Лилия, — Роза окинула меня твердым, почти суровым взглядом. Я сердито уставилась на нее. Может, ты и сдалась этому придурку, но я не сдамся! Так мы смотрели друг на друга некоторое время — глаза в глаза. Мак, не поднимая головы, разбирала вещи, но мне казалось, что к жизни в подвале она относится не так, как Роза. Не сомневаюсь, получи Мак возможность выбраться отсюда, она бы ею воспользовалась.

Наконец Роза вздохнула.

— Давайте заканчивать. Этот я отнесу. — Она взяла у Мак завязанный мешок и вышла из спальни. Да ради бога!

— Что это с ней?

Мак едва заметно пожала плечами:

— Три года здесь — срок немалый.

Да и три минуты — тоже!

— Надо держаться друг друга. — Мак говорила это уже не в первый раз, и я подумала, что таким образом она пытается себя убедить. Ну, будем мы держаться друг друга, и что? Волшебным образом окажемся на свободе? Эта мысль поразила меня. Нет. Мак говорит не о побеге. Она говорит о выживании. Сердце у меня упало. Я-то раньше думала, что мы с нею заодно.

Я запихнула оставшуюся в шкафу одежду в мешок. Глупо: нас трое, а он один. Мы могли бы вырубить его, ударив чем-нибудь по голове — стулом, телевизором, да чем угодно, — но я не справлюсь с этим в одиночку.

Подняв тяжелый черный мешок, я перенесла его в гостиную и бросила рядом с другим. Два черных мешка — в них вся наша одежда, доставшаяся в наследство от убитых девушек. Я замерла. А куда делись вещи, в которых я была в день похищения? Я даже ни разу о них не вспомнила. Он забрал их? Может, это имеет какое-то значение?

— Отлично поработали, девочки, — сказала Роза. — Свяжу-ка я что-нибудь. Хотите вместе со мной? — Мак кивнула. — А ты, Лилия?

— Я не умею. — Мне шестнадцать, а не шестьдесят.

— Не беда. Мы тебя научим. Мак, тащи спицы для Лилии и начнем.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Только не плачь.

— Зачем вязать? — В подвале не было ничего вязаного. Что же они делают со своими связанными вещами?

— Мы вяжем не для себя, а для других.

— Что?

— Клевер отдает эти вещи благотворительным организациям. — Или только говорит вам так. А вдруг он их сжигает? Девушки же не могут об этом знать.

— Взрослый мужчина с вязаными вещами? Не выглядит ли это как-то странно?

Роза нахмурилась.

— Вряд ли. Скорее всего, он оставляет вещи в специальных пакетах — благотворительные фонды их присылают.

Ах вот как! Его никто не видит, пакет забирают от крыльца в его отсутствие. Ловко придумано.

Урок вязания, преподанный мне Розой, продолжался час и был очень содержателен. Было страшно скучно, но, по крайней мере, я на время отвлеклась от своих мыслей. Видимо, потому-то девушки и вяжут: чтобы не думать о происходящем в подвале.

Выживание.

* * *

Едва мы приготовили ужин, послышался лязг ключа в замке. Кровь отлила от моего лица, голова закружилась. Идет! Принесет ли он и сегодня газету? Хорошо бы с фотографией, на которой я изображена с кем-нибудь еще, все равно с кем, лишь бы увидеть кого-нибудь из любимых.

Он спускался по лестнице, глядя на нас.

— Добрый вечер, цветы, — сказал он. Я сделала шаг назад. Сердце у меня бешено колотилось. — Вот ваша новая одежда. — Он положил чуть ли не десяток пакетов рядом с черными мешками и улыбнулся. — Вижу, все уложено. Очень хорошо.

Роза и Мак подошли к покупкам с радостными улыбками. Играй свою роль, подражай им. Я сделала маленький шажок вперед. Так я могу видеть Клевера и вместе с тем изображать, что заглядываю в пакет. Комната не настолько велика, чтобы отойти от него на такое расстояние, как мне хотелось бы. Где бы я ни находилась, я была слишком близко к нему.

— Теперь, пожалуйста, переоденьтесь в одежду из этого пакета, а ту, что на вас, отдайте мне.

Сейчас? Мне совсем не хотелось лезть в пакет с покупками. По крайней мере, одежда там наверняка скромная, закрытая и уж точно не сексуальная. Но одеваться по его вкусу так унизительно.

Роза кивнула. Какая же она послушная! Впрочем, я уже видела, как он наказывает за непослушание.

— Хорошо, — она взяла пакет из его рук. — Давайте, девочки. — Я, потрясенная, пошла в спальню. Неужели все это происходит наяву? Роза перевернула пакет и вытрясла из него четыре комплекта одежды. Все совершенно одинаковые: элегантные серые брюки, розовые с неглубоким вырезом топы на бретельках и розовые в тон кардиганы. Как будто форменная одежда.

— Все одинаковые, — Мак констатировала очевидное. Может, он хочет, чтобы мы походили друг на друга во всем?

— Давайте быстренько переоденемся, — сказала Роза. — Они все одного размера, так что берите, что под руку попадется.

Я взяла комплект и посмотрела на ярлычки — десятый размер. Что мешало ему каждой купить одежду подходящего размера? Господи, неужели предполагалось, что мы все носим десятку?

Переодевшись, мы вернулись в гостиную.

— Прекрасно выглядите, девочки, — он улыбнулся. Псих, псих, псих!

Роза просияла.

— Спасибо, Клевер. И спасибо за одежду. — Мне хотелось основательно встряхнуть Розу. Либо она нуждается в медицинской помощи, либо ей надо присудить «Оскар».

Клевер сделал шаг назад и поцеловал руку Розы.

— Пожалуйста. Рад, что вам нравится. — При виде этой сцены меня едва не вырвало, но Роза даже не поморщилась.

— Лилия, — она повернулась ко мне. — Не беспокойся. Ты у нас скоро поправишься и снова станешь, какой была.

И снова станешь, какой была. Я стиснула челюсти и заставила себя улыбнуться. Я не собиралась набирать вес, особенно для него. Если он хочет, чтобы я поправилась, я собираюсь только худеть.

— Мак, и тебе тоже эта одежда невероятно идет.

Она наклонила голову.

— Спасибо.

Явно довольный собой, он хлопнул в ладоши.

— Ну что? Теперь поедим?

* * *

Я продела дурацкую спицу в дурацкую петлю (у Розы для нее было какое-то название), и все связанное мною распустилось — опять! Мне хотелось развлечься, а не в петлю лезть.

— Хватит! — я бросила вязание на пол.

— Лилия, у тебя все получится, — засмеялась Роза.

— Я не хочу, чтобы получалось. Я… хочу… домой.

Роза и Мак переглянулись.

— Кажется, пора ей кое-что дать, — сказала Роза.

— Что дать? — воскликнула я.

— Клевер купил газету. Она была в одном из пакетов. Мы не отдали тебе ее сразу, потому что ты и так была расстроена, и мы не хотели тебя еще сильнее огорчать, — объяснила Мак.

Я выпрямилась, широко распахнув глаза.

— Где она?

— Сейчас принесу, — Мак ушла в спальню и вернулась с федеральной газетой. — Вот.

Я выхватила ее, раскрыла на первой странице. Сердце остановилось. Льюис. Нас сняли вдвоем, когда мы весной ездили в парк Олтон-Тауэрз. Заголовок и текст статьи померкли и исчезли, я видела только лицо Льюиса. Он улыбается, обнимает меня за плечи и кажется таким счастливым. Вдруг примерка одежды для психопата перестала меня беспокоить.

«Если это необходимо, чтобы снова увидеть Льюиса, — мелькнуло в голове, — я это вынесу».

Я так увлеклась газетой, что не расслышала, как открылась дверь подвала. Внезапно раздался оглушительный крик. Я подскочила на месте. Клевер тащил за собой худенькую девушку. На полпути вниз она упала, скатилась к подножию лестницы, да так и осталась там лежать. Я прижала газету к груди.

Клевер встал над ней.

— Дрянь! — выкрикнул он. — Мерзкая шлюха! — Слова «шлюха» или «ублюдок» совершенно ему не подходили, казались какими-то чужеродными. Как если бы десятилетний мальчик назвал свою подружку «секс-бомбой».

Клевер схватив девушку за волосы и заставил подняться.

— Отпустите. Пожалуйста, отпустите меня, — молила она, всхлипывая.

— Заткнись, — закричал он и толкнул ее к стене. — Паршивая шлюха!

Сердце у меня стучало так громко, что я едва слышала слова Клевера.

— Мак, — заскулила я, прижимаясь к ней. Так я чувствовала себя почти в безопасности. Это напомнило мне, как в детстве во время салюта я от страха прижималась к маме.

— Тихо, — прошептала Мак.

Клевер толкнул новую девушку, она ударилась о стену и закричала от боли.

— Нет, пожалуйста!

— Заткнись, просто заткнись! — Клевер приблизил к ней лицо, она, плача, отвернулась. — Меня тошнит от таких как ты.

— Пожалуйста, отпустите меня. Я никому ничего не скажу, — слезы текли у нее по лицу, тушь размазалась.

— Ты отвратительна. Вы все отвратительны.

— П-простите. Пожалуйста, отпустите меня. — Он покачал головой и вытащил из кармана нож. Я ахнула.

Я смотрела на них, не в силах отвернуться. Девушка громко всхлипывала и дрожала.

— Пожалуйста, не надо, пожалуйста…

Надо было что-то предпринять. Я хотела было выступить вперед, но Мак удержала меня на месте.

— Нет, — прошептала она.

Он снова схватил девушку за волосы. Она кричала и отбивалась. Без колебаний он ударил ее ножом в живот. Я поперхнулась, девушка испустила дикий крик. Закрыв глаза, я съежилась за спиной Мак.

Вдруг все звуки стали громче: его тяжелое дыхание, ее стоны. Через несколько секунд она умолкла, тело с глухим стуком упало на пол. Теперь было слышно только его дыхание.

Он убил ее.

Я не смела открыть глаза, страшась того, что мне предстоит увидеть.

— Уберите здесь, — его громкий голос пронзил меня насквозь. Я задрожала. Он командовал так, будто мы ее убили.

Мак вскочила. Я потеряла равновесие и раскрыла глаза. Он бегом поднялся по лестнице и захлопнул за собой дверь подвала. Очень медленно я перевела взгляд на пол, и меня едва не вырвало. Все мое тело сотрясалось от ужаса. Роза и Мак собрали необходимое для уборки и принялись за работу. О чем они сейчас думают? Я смотрела на них и не могла догадаться. Легче ли им оттого, что они незнакомы с убитой?

Они работали споро. Роза энергично орудовала шваброй, сжав губы и избегая моего взгляда. Казалось, Мак вытирает следы грязной обуви, но ее потрясение было более заметно. По крайней мере, она выглядела удрученной. Мы даже не знали имени бедной девушки. Есть ли у нее семья, дети? Так или иначе, у нее была жизнь, которую он отнял, как будто не имело никакого значения, жива она или мертва.

Я медленно пошла в спальню и закрыла за собою дверь. Я не хотела видеть, как он придет за ее телом, а Роза и Мак будут вести себя так, будто ничего не случилось. Я легла и заплакала в подушку.

Глава 14

Клевер

Пятница, 15 июля (2005 года)

— Доброе утро, Фиалка. А у меня новости, — сообщил я, спускаясь по лестнице в подвал. Новости были прекрасные. Мне не нравилось, что нас только двое. Незанятые места за столом нарушали гармонию. Три места вокруг него пустовали.

Фиалка, стоя у кухонного стола, взбивала яйца, но оторвалась от работы и посмотрела на меня.

— Новости, Клевер?

— Да, еще один сюрприз. Узнаешь примерно через день. — Фиалка красивая молодая женщина. Два дня назад я привез сюда Мак, и Фиалка уже знала, что сюрприз — это появление нового члена семьи. С тех пор я еще не видел Мак, ей требовалось время, чтобы освоиться. Я не сомневался, что она у нас приживется. Как ни хотел я, чтобы она поскорее влилась в нашу семью, все же надо было дать ей несколько дней, чтобы привыкнуть. Я так долго ждал ее, подожду еще немного.

— Что на завтрак? Омлет с тостами?

— Да.

Я улыбнулся.

— Одно из моих любимых блюд.

— Умеешь готовить?

— Умею. Мама научила. — Глаза у меня расширились, и я мысленно выругал себя за то, что проговорился. Я не хотел говорить о маме членам моей новой семьи, они не должны знать об этой стороне моей жизни. — Долго еще?

— Пять минут. Кстати, у нас кончаются продукты.

— Сегодня вечером доставят заказ. Я потом перенесу сюда.

— Спасибо.

Я сел, глядя на пустующие места. Пальцы барабанили по деревянной столешнице, будто жили своей жизнью. Меня одолевало нетерпение. Все слишком затянулось. Семья уже должна была быть в полном составе. Фиалка мне очень нравилась, но оставаться нос к носу с нею становилось невыносимо.

Поставив еду на стол, она села.

— Спасибо, Фиалка. Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Тебе одиноко? — Она опустила глаза, ответ был ясен и без слов. — Фиалка, ответь мне, пожалуйста, — попросил я. — Мне не нравится, когда ты от меня что-то скрываешь.

— Да. Мне бывает одиноко. Извини.

— Я так и думал, и, пожалуйста, не извиняйся, — я едва мог скрыть радость оттого, что скоро привезу сюда Розу и Лилию. Четыре прекрасных чистых цветка. — Разве Мак — неподходящая компания?

Фиалка встревожилась.

— Подходящая. Но надо дать ей немного привыкнуть. С нею все будет хорошо.

— Знаю. Естественно, она боится, ведь все здесь для нее так ново. Ей уже лучше?

— Да. Но рана на голове все еще болит. Пусть спит, я ее не бужу.

— И правильно, — я отпил из стакана апельсиновый сок. — Какие планы на сегодня? Совсем забыл о книжках. Но скоро заполню ими всю полку.

— Спасибо. Я как раз сегодня хотела почитать, — она потыкала вилкой в омлет. — Клевер…

— Да?

Она прикусила губу.

— Я прежде любила вязать и подумала, не мог бы ты достать мне спицы и шерсть?

— Умеешь вязать? — Я слышал, что бабушка у меня хорошо вязала, но мама никогда не бралась за спицы. По крайней мере, я такого не припомню.

— Да. Меня бабушка в детстве научила. Я вязала кардиганы, шарфы, перчатки, носки, да что угодно. Это успокаивает и расслабляет. Мне нравится что-то свое. В наше время не так уж часто увидишь вещи ручной работы — все продукция массового производства.

Я улыбнулся.

— Да, ты права. Но я не знаю, что именно тебе требуется. Может быть, приготовишь мне список?

Глаза у нее загорелись, и мое сердце дрогнуло.

— Конечно! Спасибо! Свяжу тебе зимнюю шапку.

— Это было бы прекрасно, Фиалка, спасибо. Как бы то ни было, надо идти на работу. Что сегодня на ужин?

— Лазанья и салат. Как тебе такое меню?

— Отлично. — Я обошел стол и поцеловал ее в щеку. — Спасибо за завтрак, желаю приятно провести день за чтением.

— На здоровье, и тебе удачно поработать, — ответила она, лучезарно улыбаясь. Я кивнул и вышел из комнаты.

Суббота, 16 июля (2005 года)

Остановившись на небольшой парковке за складом, я осмотрел улицу. Где они? Я нахмурился. Неужели я упустил такую возможность? Хотелось верить, что нет. Хотелось верить, что я не упустил Розу и Лилию из-за своей медлительности, но ведь до сих пор действовать было преждевременно.

— Ну же, — шептал я. На сердце у меня было тяжело. Они где-то здесь, одни. Эта мысль казалась ужасной особенно теперь: ведь их ждали семья и приготовленное мною безопасное жилье. Кто-то подошел к машине и постучал в окно.

Я вздрогнул от неожиданности и опустил стекло. К окну наклонилась молодая женщина. Одежды на ней было совсем немного.

— Что надо? — спросил я. Вопрос прозвучал более грубо, чем мне бы хотелось, но я понимал, кто она такая.

Она улыбнулась и склонила голову набок.

— Не хочешь прокатиться куда-нибудь вместе?

Она, видимо, считала, что мне от нее — от любой из них — что-то надо. Мне стало нехорошо. Перед мысленным взором промелькнули образы отца и той женщины. Грязная шлюха.

— У меня есть жена, — сказал я, желая убедиться в ее безнравственности.

Она пожала плечами.

— И что?

И что? Я скривил губы.

— Садись, — сказал я. Она не колебалась, ее не смутил даже мой суровый тон. Прошла перед капотом и села на пассажирское сиденье. В нос ударил запах дешевых духов.

— Лес здесь неподалеку. На перекрестке налево, — сказала она.

Я сжал руль.

— Я знаю более подходящее место, — ответил я.

По дороге домой я думал о маме. Гордилась бы она тем, что я не сдался? С тех пор как она умерла, я не слишком рьяно следовал ее заветам. Да и не хотел этого. А теперь пришло время завести семью и попробовать начать все заново. Да, с моей стороны это эгоизм. Я отчаянно устал от одиночества, больше всего на свете мечтал завести семью и все же ничего не мог поделать с ненавистью, которую вызывали у меня женщины вроде этой. Не было сил противиться желанию что-то исправить.

Через десять минут я свернул на подъездную дорожку к дому и выключил двигатель. Сердце трепетало, меня подташнивало. Я не думал, что вернусь сюда так скоро. Происходящее считалось не моей жизнью. Я не так наивен, чтобы предать забвению все, созданное мамой и мной, но мне хотелось чего-то и для себя.

— Это твой дом?

— Да, — ответил я. — У меня тут есть специальная комната.

Она захихикала.

— Извращения за дополнительную плату, ты в курсе?

Я промолчал и вышел из машины. Где ее самоуважение? Его нет. Интересно, в каком возрасте она стала шлюхой? Все больше и больше девочек-подростков становится проститутками. Что ж удивительного, что некоторые совершенно теряют представление о нравственности. Видимо, теряют ее вместе с невинностью.

В доме я отодвинул книжный шкаф и открыл дверь.

— Ух ты, секс-подвал? Садомазо? — я снова промолчал и кивком велел ей идти по лестнице первой. Она без колебаний стала спускаться по ступеням.

Но с лестницы увидела девушек.

— Какого?..

— Встань к стене, — приказал я.

Она прижалась к цементной стене.

— Что ты собираешься делать? — спросила она. — И кто они? Я такими делами не занимаюсь.

— Не задавай вопросов. Закрой глаза. Ну!

— Нет. Послушай, я всего лишь хочу уйти, ладно? Что бы тут у вас ни происходило, это не мое дело. Я об этом никому не скажу.

— Закрой глаза. — К моему удивлению, она повиновалась. — До свидания, — прошептал я и вытащил из кармана складной нож. Она вдруг открыла глаза, а я бросился вперед и ударил ее ножом в живот.

Пронзительный крик эхом отозвался в комнате — это вскрикнула одна из девушек. Я не сводил глаз со шлюхи. Она сползла по стене на пол. Я вздохнул с облегчением и обернулся.

— Дело сделано.

Фиалка в ужасе уставилась на меня.

— Что ты сделал?!

— То, что должен был. Не волнуйся, Фиалка, дело сделано. Она больше никому не причинит зла. Я об этом позаботился. Я всегда буду заботиться об этом. — Я ничего не мог с этим поделать.

— Н-но что? Клевер, так… нельзя, — прошептала Фиалка. Ее глаза расширились от испуга, руки тряслись. Нельзя. Я мысленно повторил это слово. Нет, нельзя делать то, что делала эта шлюха. Теперь она никому не причинит зла, я предотвратил это. Теперь ни один ребенок не потеряет из-за нее отца.

Сердце бешено колотилось. Как она смела сказать мне «нельзя»? Руки сами сжались в кулаки. Я глубоко вздохнул, чтобы совладать с гневом. Она просто не понимает, что я делаю, только и всего.

— Фиалка, ты не понимаешь.

— Да, — сказала она. — Я действительно не понимаю.

— Я не сделал ничего такого, чего делать нельзя. Ты ведь знаешь, кто она? — Фиалка кивнула, по-видимому, она понимала, что убитая — проститутка. — Хорошо. Как, по-твоему, можно позволить им разрушать семьи? Одеваться вызывающе, отдаваться всякому, у кого есть деньги? Это можно?

— Нет, — ответила она, и по ее щеке скатилась слеза. Наконец-то она начала понимать.

— Верно, нельзя. — Я оглянулся на Мак, сидящую на диване. Она вся дрожала. — Как, по-твоему, Мак, можно это так оставить? В конце концов, полиция никак им не препятствует. — Мак покачала головой. Глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Я улыбнулся. — Вот видишь. Я просто борюсь со злом, — я почесал голову. — А теперь надо все это убрать.

— Убрать? — вскрикнула Фиалка.

— Да. Наполнить ведро горячей водой, добавить мыла и отбеливателя. Взять мешки. — Фиалка и Мак стояли как зачарованные. — Живо, — рявкнул я. Я знал, где в шкафу под лестницей лежат мешки для тел. Со времени смерти мамы я их больше не покупал, но теперь понимал, что придется купить еще.

Я вернулся к Фиалке с большим черным мешком. Они с Мак уже начали уборку. Я прижал кулак ко рту и бросил мешок на пол.

— Положите тело сюда, — проговорил я, по-прежнему прижимая к губам кулак. Из раны в животе проститутки все еще сочилась кровь, и меня тошнило. Я дышал поверхностно и часто, по коже пошли мурашки. Я чувствовал себя грязным, будто микробы этой шлюхи ползают у меня по телу.

Бегом поднявшись по лестнице, я запер за собой дверь в подвал, бросился в душ и встал под воду прямо в одежде. Скинув ее с себя, я схватил губку и начал до красноты тереть кожу.

Воскресенье, 17 июля (2005 года)

Я оставил машину на том же месте, что и накануне. Сегодня они сидели на скамье. Закрыв глаза, я сделал глубокий вдох. Я был счастлив. Обе они прекрасны. У Лилии длинные светлые волосы, золотистая вуаль. Роза — прямая противоположность: у нее волосы до плеч и черные как смоль. Обе одинаково привлекательны, обе совершенны.

Я вышел из машины, с трудом скрывая радость.

— Привет, — сказал я. Обе от неожиданности подскочили на месте. — Простите, не хотел вас напугать.

— Ничего, мы просто не видели, как вы подошли, — отозвалась Роза.

— Куда путь держите?

— Ну, — замялась Лилия. — Пытаемся добраться до Лондона. — До Лондона? До столицы еще ох как далеко. — Сюда добирались почти неделю, а оказывается, всего-то проехали восемьдесят километров. Пытаемся подрабатывать где придется, но деньги даются нелегко.

— Не знаю, заинтересует ли вас мое предложение, но я живу в шестидесяти километрах от Лондона. Готов, если хотите, подвезти вас до своего дома.

Глаза у Розы загорелись.

— Правда? Это было бы здорово.

— Конечно. И мне в дороге веселее будет. Я остановился, чтобы перекусить. Хотите сэндвичи?

— Еще бы, — с широкой улыбкой ответила Лилия. — Меня зовут Бри, а это Сейди.

Я заставил себя улыбнуться.

— Ну что? Идемте, Бри и Сейди? — Они кивнули одновременно, как будто раньше отрабатывали синхронность движений, и пошли со мной к машине. По дороге домой на душе было легко: я завершил важное дело. Четыре цветка. Четыре безупречно красивых, невинных, прекрасных женщины. Теперь у меня полная семья.

Глава 15

Саммер

Вторник, 14 декабря (настоящее время)

Пока Роза убиралась в ванной, я воспользовалась возможностью поговорить с Мак с глазу на глаз. Прошло почти пять месяцев с тех пор, как Клевер похитил меня и бросил в подвал, но меня не покидала надежда — даже после того, как вчера мне исполнилось семнадцать лет. Никто о моем дне рождения не знал (хотя Клевер наверняка мог бы выяснить), и потому на эту тему не было сказано ни слова. Как бы то ни было, праздновать мне не хотелось.

— Мак, — еле слышно прошептала я. Она подняла глаза от книги. — Когда ты потеряла надежду выбраться отсюда? — Этот вопрос я собиралась задать ей уже тысячу раз, но не смела. С Мак я связывала последнюю надежду предпринять что-то, чтобы оказаться на свободе, и боялась услышать, что она этого не хочет. Пять месяцев — довольно долгий срок. Пять месяцев — почти достаточно, чтобы он «полюбил» и изнасиловал свой «цветок». Я не могла умолять Мак помочь мне с побегом. Прежде надо убедиться, что ей можно доверять и что она действительно хочет вырваться отсюда. Но время шло, и оставалось уже недолго до поры, когда он потащит меня в ту комнату.

Мак поерзала на диване, как будто я спросила о чем-то слишком личном. Вопрос чертовски прост, а ответ на него — «Я не потеряла надежду».

— Дело не в том, что я потеряла надежду, Лилия. Дело в том, чтобы выжить, — ответила она. — Не знаю, удастся ли нам отсюда выбраться, но единственный наш шанс — смириться с тем, что здесь происходит.

Мне казалось, должен быть и иной путь.

— Как думаешь, твоя семья тебя ищет? — спросила я.

Она покачала головой и уставилась в пол. Я знала, что отношения с родителями у нее были не очень теплые, но кто же откажется от поисков ребенка, особенно пропавшего ребенка?!

— Меня не ищут, я знаю. Мы очень сильно поссорились, и родители сказали, что, если я уеду, домой могу не возвращаться. Раньше я думала, что меня ищет брат. И он, наверно, действительно искал некоторое время, но сомневаюсь, что ищет до сих пор.

— Твои родители сказали так сгоряча. Иногда слова ничего не значат. — Я сама лет в двенадцать-тринадцать говорила родителям ужасные вещи. Чего бы я сейчас не отдала, чтобы взять свои слова обратно!

— Может быть, — Мак слабо улыбнулась. На нее нельзя было смотреть без слез. Каково это, когда твоим родителям безразлично, что с тобой происходит?! Я попыталась себе это представить и не смогла. — Но твоя-то семья тебя ищет. Как знать, может, нас и найдут.

Я кивнула.

— Да, будут искать. Льюис не откажется от поисков, пока не найдет… — Упорства ему не занимать. Мы с Генри и Тео, бывало, спорили, кто из нас самый упорный, держали пари, кто первым отступит в сложной ситуации. Обычно эти пари выигрывала я, но все равно считала, что Льюис упорнее. — Мы выберемся отсюда, — сказала я, обращаясь не столько к Мак, сколько к себе самой.

Она стиснула мне руку.

— Да.

Но когда? Мне надо выбраться до того, как он меня изнасилует.

— Почему ты ушла из дому? — Мак с трудом сглотнула, я видела, что ей по-прежнему тяжело даже думать об этом. — Извини, не отвечай, если не хочешь.

— Нет, все нормально. Просто дело в том, что здесь я никогда никому не рассказывала об этом в подробностях. В подвале не принято раскрывать душу, — сказала она и подмигнула. Я виновато улыбнулась. — Лет в двенадцать-тринадцать я связалась с дурной компанией. Меня брали на тусовки с наркотиками и алкоголем. Тогда мне казалось, что это все круто. Компания давала чувство уверенности в себе, и мне это нравилось. — Она улыбнулась и покачала головой. Я вполне понимала Мак во всем, кроме дружбы с дурной компанией. Мне не хватало уверенности в себе, выпив, я становилась общительней, но пила всегда очень мало, не больше, чем необходимо, чтобы немного расслабиться.

— Родителям это, конечно, не нравилось. Они пытались запретить мне общаться с друзьями, прятали вещи, заставляли меня разговаривать с другими родственниками, но я никого не слушала. Мои новые друзья понимали меня, по крайней мере, так мне казалось. Всякий раз, как я, пошатываясь, являлась домой после полуночи, домашние приходили в отчаянье. В конце концов они, кажется, решили, что с них хватит. Мы поскандалили, от меня потребовали, чтобы я обратилась за медицинской помощью и перестала поддерживать отношения с нашей компанией. Я собрала вещи и ушла. Помню мамины слова: «Тебе нужна помощь, Бекка. Так что, если сейчас уйдешь, о возвращении даже не думай». Я и сейчас как будто это слышу. Надо было мне остаться. Жаль, что нельзя повернуть время вспять. Лучше бы я завалилась тогда к себе в комнату, чем хлопнула дверью и ушла, — она вздохнула. — А теперь я здесь.

Странно, но имя Мак подходило ей больше, чем Бекка. Может, потому, что с самого начала я звала ее Мак. Легко вообразить, через что пришлось пройти ее родителям, особенно после такого расставания. Нам надо выбираться отсюда: Мак и ее семья должны наладить отношения, хотя бы попробовать.

— Так, — Роза закрыла за собой дверь ванной. — Готово. Посмотрим кино?

А что еще остается? Правда, все фильмы мы уже пересмотрели по два раза. Он раз в месяц обменивал диски. У нас их около сорока, но, поскольку делать тут почти нечего, мы их быстро просматривали, и я почти возненавидела даже свои самые любимые картины.

— Как скажешь, — я плюхнулась на диван, готовясь провести еще один вечер у экрана.

Среда, 15 декабря (настоящее время)

Я быстро вытерлась полотенцем и натянула на себя одежду на размер больше моего. Интересно, будет он когда-нибудь покупать мне одежду моего размера или слишком зациклен на мысли, что у меня должен быть десятый? Впрочем, разве это важно?

Я взялась за дверную ручку и открыла дверь. Мы сегодня припозднились, Розе еще предстояло принять душ. Едва я вышла из ванной, она бросилась туда. Глаза широко раскрыты, лицо бледное. Черт, что он сделает, если мы не успеем вовремя? Этого я не знала — никогда не спрашивала, — да и не хотела знать.

Мак энергично взбивала в миске яйца. Хорошо, подумала я, что наш псих так любит запеченный омлет на тостах — его готовить просто и недолго. Я разорвала пакет с нарезанным хлебом и выложила на сковороду восемь кусков.

— Все нормально, Мак?

Она закивала, пытаясь усердно убедить нас обеих, что с ней все в порядке. Волосы у нее взлетали и опускались.

— Поставь, пожалуйста, тосты в духовку.

Я так и сделала. Сердце у меня отбивало сверхурочные. Взвинченность девушек мне не нравилась. Обычно в его присутствии они держались раскованно и уверенно. Как Роза может мириться с происходящим здесь, если она явно испугана?

Дверь в подвал открылась, одновременно из ванной вышла Роза, и мы начали подавать завтрак. Я несла две тарелки и вдруг почувствовала прикосновение к спине. По слабому запаху лосьона после бритья поняла, что это Клевер.

— Пахнет невероятно аппетитно, — сказал он. Я напряглась и улыбнулась ему через плечо, стараясь скрыть отвращение. Потом повернулась, отступила от него назад и поставила тарелки на стол.

Сердце, бешено колотившееся в груди, стало успокаиваться. Сколько еще мне удастся избегать этого психа? Он сел, мы с Розой и Мак последовали его примеру, все в молчании принялись за еду. Он медленно жевал.

Наконец оторвался от тарелки и спросил:

— Как вам понравился вчерашний вечер?

Удручающе скучный, как и все остальные здесь.

— Понравился. Посмотрели несколько душевных фильмов, — ответила Роза. — А как прошел вечер у тебя?

Душевных? Для подвала больше всего бы подошли «Зомби» и «Техасская резня бензопилой». Нет ничего хуже, чем оказаться запертой у придурка Клевера.

Он слегка улыбнулся, глаза потемнели, бровь подергивалась. От его зловещего взгляда я похолодела. Что он сделал? Опять убил кого-то? Получил ли удовольствие от убийства или просто «выполнил свой долг»? Вряд ли я смогу понять, что им движет, даже если бы он объяснял до конца света. Хотя он очень сообразительный. Если Мак и Роза правы, что он действительно хочет изменить мир к лучшему, то мог бы действовать иначе. Все в его наружности вызывает доверие. Он кажется нормальным, добрым, надежным. Я не могла постичь, откуда при этом у него такой сдвиг по фазе.

Я покачала головой. Что толку пытаться понять эту гниду? Психиатры нашли бы у него немало интересных заболеваний.

— Что такое? — спросил он. От этих слов я подскочила на месте и через плечо посмотрела туда, куда был направлен его взгляд. О нет! Темно-красные маки в вазе безжизненно поникли. Сердце у меня учащенно забилось. Лилии и розы выглядели тоже неважно, концы стеблей внизу под водой у них стали коричневыми. Цветы понемногу увядали — иначе и быть не могло!

Он встал, резко оттолкнув стул, и тот упал на пол. Я сжалась. Роза и Мак быстро поднялись со своих мест. Я замерла от ужаса, понимая, что за этим последует.

— Что… такое? — глаза у него остекленели, он стал похож на доктора Джекилла и мистера Хайда. Настроение у него менялось моментально. Он вообще не в состоянии контролировать себя, когда видит увядшие цветы? — спрашивала я себя. Не может же он не знать, что происходит со срезанными цветами. Почему тогда он не остановится?

— Прости, Клевер. Они завяли, — проговорила Роза тихим, умиротворяющим голосом, моля его понять то, что ей не следовало объяснять и за что не следовало извиняться.

— Они умерли, — медленно произнес он и задышал глубоко, но прерывисто, будто стараясь овладеть собой. Неужели же он снова не сможет сдержаться?

— Да, они завяли. Они умерли, потому что вы не умеете за ними как следует ухаживать! — он ударил кулаками по столешнице так, что стаканы с апельсиновым соком подпрыгнули, опрокинулись и сок потек по столу на пол.

Естественно, завяли. Ведь это же цветы! Как мог такой сообразительный человек не понимать этого? Или он понимал, но не мог принять? Все в нем непрямо и непросто. Я раньше считала, что хорошо разбираюсь в людях, но такого человека, как он, понять не могла.

Он сделал шаг, и мы с ним оказались по одну сторону стола. Я попятилась. Роза и Мак придвинулись ко мне и встали плечом к плечу. Если бы мы действовали заодно, мы бы выбрались отсюда. Правда, сейчас, когда он в таком состоянии, я бы не рискнула что-либо предпринять.

— Можете сказать что-нибудь в свое оправдание? — тихим и ровным голосом спросил он. Но это было даже страшнее, чем крик. Казалось, Клевер вполне владеет собой, но я понимала, что в любой момент он может сорваться. Он походил на собаку, играющую с воздушным шариком: ясно, что шарик лопнет, непонятно только, когда.

Все мы молчали. Наверное, от этого Клевер разозлился только еще сильнее. Он пошел вдоль стола. Между мною и им стояли Мак и Роза. Он ударил Розу по щеке. Она ахнула и сделала неверный шаг в сторону. Мак поддержала ее, все мы отступили на шаг назад. Я слышала свое учащенное дыхание и пыталась его успокоить.

Оттолкнув с дороги Розу, он схватил за руку Мак и притянул к себе. Нет! От пощечины она повалилась на стол, вскрикнула и ухватилась за живот, которым, видимо, ударилась.

— Вы все научитесь! — проревел он и, бросившись вперед, прижал меня к стене.

Я затаила дыхание и закрыла глаза, ожидая удара.

«Льюис, Льюис, Льюис!» — мысленно кричала я, мечтая оказаться где-нибудь в другом месте. Он ударил меня кулаком в подбородок, и я упала. Боль охватила половину головы. Прижав руку ко рту, я несколько раз глубоко вдохнула через нос.

«Не кричи, пусть делает что хочет», — твердила я себе. В челюсти пульсировала боль, в глазах стояли слезы, но я не плакала. Не подам вида, что мне больно.

Во рту появился металлический вкус крови, внутренняя поверхность щеки саднила: должно быть, ее поранили зубы. Я сглотнула, зная, что, если он увидит кровь, станет еще хуже. Я осела на пол и закрыла глаза. Долго я этого не вынесу.

— Уберите тут. Живо, — приказал он. Я открыла глаза. Он поднимался по лестнице. Вскочив на ноги, я побежала в ванную и прополоскала рот. Теперь, когда он ушел, я позволила себе выплакать слезы, стоявшие в глазах. Я села на пол, мне было так страшно и одиноко, что заболело сердце.

Четверг, 16 декабря (настоящее время)

Я сидела на диване с Розой и Мак. Телевизор был включен, но никто из нас не смотрел его. Мы с тревогой ждали возвращения Клевера. Сегодня он не приходил завтракать. Мысль о его возвращении пугала, но мысль о том, что он больше не вернется, пугала еще сильней. Если он покинул нас, мы обречены на голодную смерть.

Челюсть у меня отекла, на месте удара остался синяк. Раны от зубов на внутренней стороне щеки так болели, что я могла есть только мягкую пищу. Красный след на лице напоминал о том, в каком состоянии находился Клевер и какой опасности я избежала. Всякий раз, как он расправлялся со мной или с кем-то еще, я всерьез сомневалась в возможности побега. Именно поэтому Мак не хотела ничего предпринимать: она ни на секунду не допускала мысли, что у нас может что-то получиться.

— Что будем делать? — спросила Мак, обращаясь к Розе. — Терпеть его становится все труднее, и ты это знаешь.

Их тревога приводила меня в ужас. Они так много повидали здесь, так привыкли к жизни в подвале, но теперь напуганы. Уж не из-за меня ли? Он выбрал меня и привел в подвал, а у меня семья. А что если вокруг него сжимается кольцо? Даже когда Роза и Мак смотрели телевизор, судя по глазам, они постоянно думали о чем-то своем.

Роза покачала головой.

— Не знаю, но не сомневаюсь, что все будет хорошо. Будем, как обычно, держаться друг друга.

Меня уже тошнило от этих постоянных уверений, что все будет хорошо. Зачем они это повторяют? Они явно смирились с такой жизнью, а она вовсе не хороша. Что-то внутри у меня взорвалось, и я вскочила на ноги. Кровь во мне закипела.

— Роза, да посмотри вокруг! Мы заперты в подвале у психа. Как, черт возьми, все может быть хорошо?! — кричала я. — Может, наконец проснетесь?

— Ш-ш, Лилия. Ты не знаешь, где он сейчас, — прошептала Роза.

Я глубоко вздохнула и не стала говорить ей, что я не Лилия. Лилия — кто-то в его больной фантазии, а я — не она.

— О боже мой! Ну подумай же ты, Роза: пока дверь закрыта, мы не слышим этого говнюка. Ты всерьез думаешь, что он нас слышит? Вместо того чтобы изображать здесь сумасшедшую, может, начнешь вести себя как нормальный человек? Нас по-хи-ти-ли!

— Я в курсе, Лилия, но чего ты от меня хочешь?

Непохоже, что она в курсе. Я сжала кулаки. Да что, черт возьми, с ней такое?

— Хочу, чтобы ты вытащила голову из песка и подумала, как нам бежать отсюда. Хочу, чтобы ты перестала делать вид, что все это нормально. Почему вы не хотите выбраться отсюда? Если действовать вместе, мы с ним сладим.

— Это уже пробовали, — вступила в разговор Мак.

— Знаю, вы мне говорили, но еще ни разу на него не нападали одновременно втроем или вчетвером. С одной он, конечно, справится, но что он сможет сделать с тремя сразу? Подумайте: мы можем напасть на него и сбежать. Это может получиться. — Что я несу?! Еще две минуты назад это было невозможно, а теперь я произношу вдохновляющую речь перед своим войском.

Послышался скрип, заставивший меня вздрогнуть, и дверь подвала открылась.

— Может получиться, если сразу всем вместе, — прошептала я, умоляюще глядя на девушек.

— Нет, Лилия, — ответила Роза. Я отвернулась, чтобы не закричать на нее.

Что-то бормоча себе под нос, Клевер нес три букета цветов. Я не могла разобрать всего, но расслышала только слова «тела́» и «верблюд», хотя, скорее всего, мне это показалось. По крайней мере, с какой стати ему говорить о верблюде?

Роза глубоко вздохнула и тепло ему улыбнулась. Она казалась уверенной в себе, но опущенные руки слегка ударялись о бедра: она дрожала.

— Добрый день, Клевер.

Он вздрогнул, как будто не ожидал нас здесь увидеть.

— Д-добрый день! — ответил он, заикаясь. Раньше он никогда не заикался. Если только не бесился по поводу цветов, говорил всегда очень уверенно и гладко. Как могло получиться, что он, увидев нас, удивился? Уж не думал ли он, что мы пришли из магазина на углу?

— Ты приехал пообедать? — спросила Мак, мельком взглянув на часы. В это время, то есть около двенадцати, он должен был быть на работе.

Держался он странно: говорил сам с собой и, казалось, не замечал окружающих. Лихорадочно осматривал комнату, как будто видел ее впервые. Я затаила дыхание и заметила, что Мак сделала шаг назад.

— Цветы, — сказал он и протянул их нам.

— Прекрасные цветы, Клевер, спасибо, — Роза выступила вперед и приняла у него из рук все три букета. Что ж, мы делаем вид, что все это нормально? Ни у кого не возникает никаких вопросов?

Вслед за Розой и Мак я перешла на кухню и наполнила вазы водой. Краем глаза я наблюдала за ним. Его взгляд метался по комнате, то и дело останавливаясь на двери в подвал. Кого он ждет? Полицию? Я еще не видела, чтобы он держался так странно. На себя непохож, и непонятно, как себя с ним вести. Может, лучше всего просто не обращать на него внимания?

— Клевер, не хочешь ли поесть? — спросила Роза.

— Нет, спасибо, — быстро проговорил он и улыбнулся.

Ни говоря больше ни слова, он поцеловал в щеку Розу и Мак и посмотрел на меня. Я снова затаила дыхание. Он подошел ко мне и тоже поцеловал в щеку. Мои ладони болели, и, только когда он пошел от меня к лестнице, я осознала, что вонзила в них ногти.

— Доброй ночи, цветы, — сказал он уже на лестнице, и забормотала что-то себе под нос. Я разобрала слова «телефон» и «тела́».

— Доброй ночи? — повторила Мак, обращаясь к Розе. Значило ли это, что он уже больше сегодня не придет или что понятия не имеет о времени?

Роза пожала плечами и взглянула на него, как раз когда он выходил за дверь.

— Сделаю всем нам горячего шоколада.

Точно! От этого, Роза, все станет хорошо!

Обжигая язык, я быстро выпила горячий шоколад, едва почувствовав его вкус. Я снова и снова переживала прикосновение его губ к своей щеке. Постаралась отвлечься от этого ощущения, но мне все время казалось, как что-то слегка прикасается к лицу. Я чувствовала себя грязной.

— Приму душ, — сказала я. Мне надо было снова стать чистой, если это только возможно.

Включив душ, чтобы спустить холодную воду, я быстро сняла одежду. Вода была слишком горячая, но я терпела. Сколько я ни терла себя губкой, отвратительное ощущение не проходило. Как будто он оставил свои следы внутри кожи. Сколько же Роза терла себя губкой, да и терла ли вообще? Кажется, ей здесь нравится. Со мной такого никогда не случится. Никогда.

Глава 16

Клевер

Среда, 9 мая (2007 года)

Я сидел за столом с Фиалкой, Мак и Лилией. Одно место пустовало, и это нарушало гармонию. Со мной должны сидеть четыре цветка. Я не мог ничего с собой поделать: глаза помимо воли возвращались к незанятому стулу. Не хватало Розы. Мне было не по себе, и я не мог расслабиться.

— Все хорошо, Клевер? — спросила Лилия. В ее глазах светились любовь и тревога обо мне. От этого я чувствовал себя великаном ростом метров в тридцать. Лилия прекрасна. Она у меня в семье уже два года и превратилась в образец для других девушек. Мак и Фиалка берут с нее пример.

— Все хорошо, — я улыбнулся, несмотря на внутреннее напряжение. Ел молча, слушал их и вмешивался в разговор только по необходимости. Моя ступня, будто сама по себе, ритмично стучала по полу. Это все неправильно. Надо повидать Шэннон и найти Розу.

После ужина я пошел к себе в комнату и начал готовиться ко сну. Надо повидать мою Шэннон. Эта девушка не идет у меня из головы, все мои мысли только о ней. Это о ней я думаю, когда засыпаю. Я не хотел одного — заботиться о ней, но она должна быть в доме вместе со мной. Мы знакомы всего три недели, но она уже так много для меня значит. Шэннон — мой единственный шанс установить традиционные отношения.

Я надел красивые черные брюки, серый свитер и длинное черное пальто. Все должно быть идеально. Расчесал волосы, закрепил лаком, чтобы ни один волосок не торчал. Никогда еще внешний вид не имел для меня такого значения. Для нее я должен выглядеть как можно лучше. Я хотел подарить ей весь мир, разделить мой мир с нею.

Я быстро доехал до супермаркета возле ее хостела. Жаль, что дорога заняла так мало времени: мне нужно было еще несколько минут, чтобы успокоить нервы. Я не привык к такому, не привык нервничать из-за женщин. Едва остановив машину, я сразу заметил ее: она вышла из хостела и пошла на поле, расположенное за ним.

Сердце учащенно билось. Она прекрасна, хоть и не ухаживает за собой так, как следовало бы. С этим я ей помогу. Мы будем ухаживать друг за другом. Я пошел следом за ней, глядя, как ее длинные темные волосы раздувает теплый майский ветер. Вдруг она обернулась: услышала хруст гравия у меня под ногами.

— Привет, Шэннон, — сказал я.

Ее щеки слегка порозовели, она улыбнулась.

— Привет, Колин. Хочу посидеть вон у тех деревьев. Не составите компанию?

— С удовольствием.

Мы молча прошли через луг к деревьям. Я сел рядом с ней, стараясь не обращать внимания на неприятное ощущение в животе: все-таки мы сидели на грязной земле.

— Как прошел день?

— Как обычно, — она пожала плечами и посмотрела в землю. — Я рада, что вы здесь, — призналась она, слегка покраснев, и тогда я понял, что мы идеально подходим друг другу, что все получится.

Я пожал ей руку. Ей не надо стесняться меня. Пусть чувствует себя уверенно и раскованно.

— Я тоже рад. Я сегодня скучал по вам.

С Шэннон все не так, как с другими. Она такая единственная. Это точно. С нею я… счастлив. Я чувствую вину за то, что она дороже мне остальных девушек, но с этим ничего не поделаешь. Шэннон идеальна, все женские качества в ней идеальны. Она должна жить со мной, стать моей женой — всем для меня. Она очень напоминает мне маму, поэтому поймет насчет девушек.

— Как дела на работе? — спросила она. Ее интерес неподдельный — она действительно хочет об этом знать. Это мне нравилось в ней больше всего. Она так любит людей, несмотря на то что они обходились с ней плохо. Семья отвернулась от нее, но она все равно добра и участлива.

— Хорошо, спасибо, хотя день выдался очень долгим, — сказал я, и она кивнула, играя со стебельком травы. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться: она понятия не имеет, какая грязная эта трава, здесь может быть что угодно. — А вы сегодня чем занимались?

— Немного почитала, а потом пришла сюда.

— Как поживают остальные в хостеле? — я нахмурился, вспомнив случай, о котором она рассказала мне два дня назад: какая-то мерзкая шлюха, пытаясь украсть жалкие деньги, оставшиеся у Шэннон, ударила ее, оставив красный след на левой щеке.

Глядя в землю, она пожала плечами.

— Хорошо.

— Не пытайтесь меня обмануть! — я повысил голос. Она сжалась, а я сразу пожалел о своей несдержанности. Вырвав у меня руку, она встала.

— Мне пора, — прошептала она, обнимая себя за плечи.

Я быстро поднялся. При мысли, что она сейчас уйдет, меня охватила паника.

— Нет, Шэннон, простите. Мне не следовало так говорить. Просто не могу спокойно думать, что с вами кто-то плохо обходится. — Осторожно, чтобы не причинить ей боли, я пожал ее нежную руку. — Простите меня, Шэннон, пожалуйста.

Она улыбнулась и кивнула.

— Хорошо, прощаю. Все нормально. Не хотите прогуляться?

— Конечно, хочу.

Мы пошли по тропинке. Всякий раз мы встречались с нею в поле и потом шли гулять. Я провел ее нашим обычным маршрутом, вокруг озера.

— Прекрасный вечер.

— Да, верно, — согласился я.

— Отец, бывало, гулял со мной по вечерам, мы смотрели, как загораются звезды, — она уставилась в землю. В ее голосе звучали печаль и сожаление. Она никогда не упоминала о своей семье, только сказала, что сильно поссорилась с домашними и ушла.

— Как вы оказались здесь, Шэннон?

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она. — Не хочу говорить об этом. — Я кивнул, подавив гнев: она не ответила на мой вопрос. Мои девушки всегда отвечают на мои вопросы.

— Послушайте, почему бы вам не пожить у меня некоторое время? По крайней мере, пока не поймете, каковы ваши дальнейшие планы.

— Спасибо, Колин, но не могу.

Я вздохнул. Ну почему она не может сделать то, что хочу я? Я к такому не привык, и мне это не нравилось.

— Не хотите поужинать где-нибудь? — спросил я, хмуро глядя на ее тонкое запястье. Обдумывая это предложение, она закусила губу. — Пожалуйста. Я угощаю. Мне бы очень хотелось, чтобы вы согласились.

Широкая улыбка озарила ее прекрасное лицо, и у меня перехватило дыхание.

— Хорошо. Это было бы чудесно. Спасибо.

* * *

Мы поехали в мой любимый индийский ресторан, куда часто ходили родители, когда я был маленький. Отец любил острое и пряное и часто водил нас сюда, это было еще до того, как он переспал со шлюхой и разрушил семью.

— Столик на двоих, пожалуйста, — сказал я официанту.

Нас усадили в углу зала и принесли меню.

— Спасибо. — Когда официант ушел, оставив нас выбирать блюда, я повернулся к Шэннон. — Заказывайте все что хотите. — Она улыбнулась и стала читать меню. — Я, пожалуй, возьму тикка масала[4]. Вы уже выбрали?

— То же, что и вы, — ответила она.

Я закрыл глаза. Ты создана для меня, Шэннон.

— И давно вы занимаетесь бухгалтерией?

— О! — Я был приятно удивлен таким личным вопросом. — Около пяти лет. А вы чем занимались до ссоры с семьей?

— Работала в том же ресторане, что и мама. Отец остался без работы, нужны были деньги, поэтому я бросила колледж и пошла работать. — Она нахмурилась. — Отцу всегда не хватало денег.

Что бы это значило? Судя по ее рассказу, отец — человек не особенно приличный. Мужчина должен заботиться о своей семье, а не наоборот. Мне хотелось выведать у нее побольше, но я боялся, что она замкнется. Чтобы узнать друг друга, нужно время, а времени у нас много.

Мы разговаривали свободно, без напряжения, даже во время пауз, и я понял, что принял правильное решение: в хостел она сегодня не вернется. Я уже сбился со счета, сколько раз за этот вечер она заставила меня улыбнуться или рассмеяться — а я не смеялся уже много лет. Шэннон — мое будущее, мой единственный шанс. Чтобы убедить ее, что я — лучший из тех, кто мог бы о ней заботиться, у меня остается еще дорога до хостела. У нас все может получиться. Я принесу ей столько же счастья, сколько она — мне. Так я сказал себе.

Придержав дверь ресторана, я пропустил ее вперед. Наши руки соприкоснулись, и у меня перехватило дыхание, как от электрического разряда.

— Спасибо за ужин, Колин, — проговорила она. Ее прекрасные щеки слегка порозовели.

— Пожалуйста. Это я должен вас благодарить. — Действительно благодарить должен я. Никогда не подозревал, какое это счастье — угостить ужином девушку, которая тебе нравится. А, казалось бы, такое обычное дело! Сколько таких случаев я упустил за все эти годы?! Не то чтобы ничего подобного я никогда не испытывал, но мне ужасно хотелось сохранить это чувство. Мне отчаянно хотелось, чтобы Шэннон дала нам шанс.

Мы сели в машину. Я не мог найти нужных слов. Сердце бешено колотилось, я ужасно нервничал. Как она поведет себя, если я отвезу ее к себе? Дорога к хостелу проходила мимо моего дома, так что я бы довез ее к себе раньше, чем она спохватилась бы и начала задавать вопросы.

— Вы замерзли, — сказал я и включил кондиционер на обогрев.

Она потерла ладони друг о друга, согревая их.

— Спасибо вам за все.

— Пожалуйста. Я чудесно провел вечер.

Застенчивая улыбка чуть тронула ее губы.

— Я тоже.

Я поехал медленнее обычного. Чтобы успокоить нервы, стал расспрашивать ее о предметах, которые она изучала в колледже. До моего дома было недалеко. Я уже видел за холмом красную черепичную крышу. Ну вот. Сейчас или никогда. Довольно резко затормозив, я свернул на подъездную дорожку и выключил зажигание.

— Что мы здесь делаем? — она прикусила губу и посмотрела в окно на мой дом.

Я повернулся к ней и улыбнулся.

— Это мой дом, Шэннон. Я отвезу вас, но сначала мне надо заглянуть в туалет. Зайдем на минутку? — Она в нерешительности мельком взглянула на парадную дверь. — Я быстро. — Через секунду она приняла решение, кивнула и открыла дверцу. Она доверяла мне, я заслужил ее доверие.

— Красивый дом, — сказала она, входя.

— Спасибо, — мне было приятно, что дом ей нравится. Я хотел, чтобы она полюбила его и тоже чувствовала себя здесь как дома. А если что-то не понравится, я позволю ей переделать это по ее вкусу. Может быть, мы даже могли бы вместе этим заняться: переделками, превращением моего дома в наш дом.

— Провожу вас в гостиную. Посидите там минутку без меня.

Она села на зеленый диван, я не удержался и сел рядом с нею. Мне было так приятно, что вот мы сидим вдвоем в нашей гостиной.

— Вам разве не надо в туалет? — спросила она и улыбнулась.

— Шэннон, я должен признаться… На самом деле не надо. Простите, что солгал, но мне просто необходимо было привести вас сюда, чтобы мы могли поговорить. Я привез вас домой. — Ее глаза расширились от ужаса, она поднялась с дивана. Я вскочил с места и схватил ее за руку, прежде чем она попыталась убежать. — Позвольте мне объяснить. Пожалуйста.

— Нет, пустите, — закричала она, отчаянно пытаясь вырвать руку. Волосы у нее разметались и касались моего лица. — Пожалуйста, пустите.

— Успокойся, — приказал я.

— Пустите, — она несколько раз ударила меня в грудь свободной рукой. Ударила небольно, силы у нее немного, но это меня разозлило. Я пытался помочь — как же она смеет? Я стиснул зубы, схватил ее другую руку и толкнул ее к стене. Только и слышал, что пульс, стучавший у меня в ушах. Мне не хотелось причинять ей боль, но она не оставила мне выбора. Пронзительные крики Шэннон казались мне музыкальным фоном. Проявления ее вопиющего неуважения привели меня в бешенство. Я знал, что в такой ситуации сделала бы мама, я буквально слышал ее приказ: убей ее.

— Пожалуйста, нет, пожалуйста! — Я не люблю мольб. И мама их не любила. Это для слабых.

Убей ее. Сейчас же.

Я схватил обе ее руки одной правой, а левой рукой зажал ей рот. У нее глаза полезли на лоб. Я старался совладать с собой. Я собирался убить ее — нож лежал в кармане. Но я хотел ее. Я хотел ее, а мама хотела, чтобы я убил Шэннон.

Она скулила, несмотря на зажатый ладонью рот. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на своем тяжелом прерывистом дыхании. Когда поймет, она станет такой, как я хочу. Она не плохая. Она не хотела тебя оскорблять.

Я медленно открыл глаза. Я и не понимал, как она ранима, пока не увидел выражение ужаса на ее заплаканном лице. Шэннон напугана, она не понимает, что я ей предлагаю, что я чувствую. Сердце у меня обливалось кровью.

— Все будет хорошо, — прошептал я. — Необходимо, чтобы ты доверяла мне. Я ведь всего-то и хочу, что заботиться о тебе. Ты здесь дома, милая Шэннон, — я опустил руку, погладил ее по щеке и заглянул ей в глаза. Пожалуйста, поверь мне.

Она отрывисто вздохнула.

— Я верю, что вы будете заботиться обо мне, Колин, но остаться здесь с вами не могу. — Лицевые мышцы у меня расслабились, всякое выражение исчезло с лица. Она что же, не слышала моих слов? Она у себя дома. Этот дом — ее. — Простите, не могу. Мне надо идти. — Она сделала шаг, и меня охватила паника. Я не мог позволить ей уйти.

Не успела она сделать следующий шаг, как я обхватил ее сзади и зажал ладонью рот. Ее приглушенные крики разрывали мне сердце, и я понял, что задуманное мною не получится — по крайней мере, сейчас. Я затолкал ее в угол гостиной.

— Даже и не пытайся, — рявкнул я и отодвинул в сторону книжный шкаф. Она стояла неподвижно, пока я отпирал дверь в подвал. Схватив ее за руку, я потянул ее за собой на лестницу.

— Нет, — закричала она, понимая, что происходит. Я тоже не хотел этого. На сердце у меня было тяжело, в глазах стояли слезы — я так отчаянно хотел разделить с нею жизнь, а теперь эта возможность исчезала. Но у меня не было иного выбора. Я не мог потерять ее, и ничего другого не оставалось.

Мак, Фиалка и Лилия поднялись с дивана. Увидев их, Шэннон вздрогнула и закричала. Ноги у нее подкосились, и она осела на лестницу.

— Объясни ей все, Лилия, — приказал я и пошел вверх по лестнице. Нет! Нет, нет, нет! Я запер дверь в подвал. Вцепившись себе в волосы, я в исступлении закричал. Я хотел, чтобы она была со мной, но теперь она станет Розой.

Глава 17

Клевер

Понедельник, 17 января (настоящее время)

Я смотрел на часы на моем письменном столе и ровно в пять, когда секундная стрелка указала на двенадцать, выключил компьютер и взял портфель. Надо ехать немедленно. Мои девочки, как я и просил, приготовят ужин только через два часа, так что время у меня есть.

Всю дорогу до города сердце бешено колотилось, я барабанил пальцами по рулю. Было уже темно. Хостел за городом, но это не займет много времени.

Прошло уже много времени с тех пор, как мы живем неполной семьей, — почти полгода. Впервые так долго нам не хватает еще одной девушки. Я беспокоился. Машина двигалась в потоке транспорта. Задолго до пробки в центре города я свернул в сторону. Извилистая дорога вела к небольшой железнодорожной станции, рядом с которой находился хостел. Я оставил машину между ним и кварталом пустующих домов.

Ну же, Фиалка.

Она должна вот-вот появиться. Я так долго ждал ее! Откинувшись на спинку сиденья, я смотрел во все окна и зеркала машины. Подсвеченные оранжевым часы на приборной доске показывали тринадцать минут седьмого. Я могу ждать еще минут пять-десять. Сердце колотилось в предвкушении. Я хотел, чтобы она появилась. Она мне необходима.

В 18.22, уже когда я готов был признать, что вечер оказался безрезультатным, я наконец ее увидел. Черные, как ночь, волосы ниспадали до середины спины. Фиалка. У меня перехватило дыхание. Это она. Она шла ко мне. На плечах у нее был рюкзачок.

— Простите, не хотел вас напугать, — я поднял руки вверх, чтобы показать, что не намерен причинить ей никакого вреда.

Она покачала головой.

— Ничего, все в порядке. Я даже не заметила, — она улыбнулась и поправила рюкзачок. — Сама виновата.

— Может, вас подвезти?

— Хм, — она в нерешительности помолчала. — Нет, я дойду пешком, но спасибо.

Я поджал губы. Я пытаюсь спасти тебя.

— Я прошу вас. Я только что сошел с поезда и в темноте не могу вспомнить дорогу в город.

— Вы нездешний?

Я кивнул.

— Да. У меня была встреча, я решил оставить здесь машину, а остаток пути проехать на поезде. Но надо найти дорогу через город. Вам куда?

— Все равно куда. В город, наверно.

— Вы его хорошо знаете?

Она кивнула.

— Ну так давайте я вас все-таки подвезу. Покажете мне, куда вам надо, а потом объясните, как мне ехать дальше.

— Ладно, — она улыбнулась. — Спасибо.

Я снова сел в машину за руль, она — на пассажирское сиденье.

— Так где вы живете? — спросила она, когда машина тронулась.

— Недалеко, скоро будем дома, — я заблокировал дверцы, — Фиалка. — Она засмеялась и покачала головой. Она надо мной смеется?! Что показалось ей смешным? Я нахмурился. Что она подумала? Я ведь хотел по-хорошему. Они всегда реагируют одинаково, так что не имеет значения, как я спас их, — если действовать прямо, то мне головной боли меньше.

— За светофором поверните налево, окажетесь на кольцевой дороге, огибающей город.

— Фиалка, мы едем домой.

Краем глаза я заметил, что выражение ее лица изменилось.

— Что?

— Пожалуйста, не волнуйся. Я буду о тебе заботиться.

— Вы это сейчас серьезно?

— Конечно. — Она поняла, что я не шучу, и глаза у нее в ужасе расширились. — Я же сказал тебе не волноваться, Фиалка.

Она покачала головой.

— Какого черта? Я не Фиалка. Вы меня с кем-то спутали. — Я вздохнул и заскрежетал зубами. Смысл моих слов постепенно доходил до нее, и по лицу у нее потекли слезы. — Пожалуйста, отпустите меня. Я совсем не та, за кого вы меня принимаете. Я не Фиалка, клянусь вам. Меня зовут Лейел.

— Я лучше знаю, кто ты, — ответил я.

— Нет, не знаете. Отпустите меня. Сейчас же! — крикнула она, безуспешно дергая дверную ручку.

— Не смей вести себя неуважительно. Я тебя спасаю. — Она вздрогнула. — Сиди тихо, и все будет хорошо. Просто сиди тихо. — Она прижалась к дверце, и костяшки пальцев, все еще державшие дверную ручку, побелели. Я стиснул руль. Она громко и часто всхлипывала, это было не слишком привлекательно. Я старался не обращать на нее внимания и крепко стиснул зубы.

— З-зачем вы это делаете? — пробормотала, запинаясь, она.

— Фиалка, я спасаю тебя, — ответил я. Как же ты не понимаешь? Посмотри на свою жизнь.

Остаток дороги она молчала. Всхлипывания превратились в икоту, и она равнодушно уставилась на дорогу перед машиной. Наконец она поняла меня. Я улыбнулся.

— Теперь уже скоро, — сказал я, когда мы свернули на дорогу, ведущую к моему дому. — Девочки будут тебе рады.

Она прижала ладони ко рту, заглушив крик.

— Кто?

Я улыбнулся.

— Девочки. Ты их полюбишь. Ну вот мы и дома, — я свернул на подъездную дорожку. — Готова с ними познакомиться?

— Нет. Послушайте, просто отпустите меня, и я обещаю, что никому ничего не скажу. Я не пойду в полицию, клянусь вам. Пожалуйста. Пожалуйста, отпустите меня.

— Фиалка, доверься мне, прошу тебя. Поверь мне, я хочу тебе добра. Девочки тебе все объяснят. — Я выключил двигатель и отстегнул ремень безопасности. — Так, идем в дом.

Я отключил блокировку замков и распахнул дверцу возле себя. Фиалка выскочила из машины и, обогнув ее, бросилась к дороге.

— Помогите! — кричала она. — На помощь! — Я догнал ее и схватил за пальто. — Нет! Отвали! Пусти, придурок! — Голос был громкий и пронзительный. Он отдавался у меня в ушах.

Я прижал ее к себе и закрыл ей рот ладонью.

— Тихо, Фиалка, — прорычал я ей в ухо. Я чувствовал себя вулканом, готовым к извержению. Она выводила меня из себя. Я поволок ее к дому и отпер парадную дверь. — Ну и довольно, — прошептал я. Она скулила подо мной. — Мы уже почти на месте. — Толкая, я провел ее через дом. — Сейчас подвину книжный шкаф. Будешь стоять смирно или тебя связать?

Ее глаза расширились.

— Буду стоять, — прошептала она.

Я улыбнулся.

— Хорошо. — Я отпустил ее, наблюдая, что она будет делать. Она шагнула в сторону и остановилась. Я отодвинул шкаф и отпер дверь в подвал. — Заходи, — сказал я, открывая дверь. Она замерла на месте, глядя на лестницу. — Заходи же, Фиалка.

— Но… — прошептала она. Я вздохнул и схватил ее за руку. Ну почему ей не сделать, как я сказал? — Нет! — Она пыталась вырваться от меня. — Нет. Пожалуйста, не надо.

Я схватил ее руки и подтолкнул вниз по лестнице. Для такой худой девушки она оказалась очень сильной. Роза, Мак и Лилия стояли внизу и ждали.

— Добрый вечер, цветы, — сказал я. Фиалка вся напряглась и ступила с лестницы на пол. — Принимайте Фиалку, пожалуйста, помогите ей устроиться. Я скоро приду ужинать. — Я отпустил ее и поднялся по лестнице. Надо было смыть с себя грязь.

* * *

Я принял душ и вернулся к девушкам, захватив с собой шерсть, которую просила Роза. У них аппетитно пахло картофельной запеканкой с мясом. Этот запах напомнил мне детство. Когда мне еще не было шести лет, мама готовила невероятно вкусные вещи. Все, конечно, изменилось в ту самую секунду, когда мы застали отца с той шлюхой. Этих сцен, когда семья сидит за столом, а мама с улыбкой раскладывает по тарелкам вкусную еду, мне не хватало больше всего.

— Добрый вечер, цветы, — сказал я, спустившись с лестницы.

— Добрый вечер, — ответили они все хором. Фиалка сидела на диване неподвижно, как статуя, и глядела в пол.

Я нахмурился.

— С Фиалкой все хорошо? — спросил я у Розы, которая по моему поручению должна была помочь ей у нас устроиться.

Роза кивнула.

— Она привыкает, но все будет хорошо.

Я улыбнулся. Конечно. Период привыкания.

— Так что с ужином?

— Готов, — она улыбнулась. — Фиалка, иди, садись. Ужин готов. — Лилия помогла Фиалке подняться и проводила ее к столу. Сердце у меня переполнилось кровью. Лилия совершенна, сейчас в ней есть все, о чем я мечтал. В заботах о поисках Фиалки и волнениях по поводу общенационального розыска Саммер я забыл следить за ее цветением. Теперь меня переполняло чувство вины.

— Ешь, Фиалка, — сказал я. Все уже доедали, но она к своему ужину едва притронулась.

Лилия подняла глаза от тарелки.

— Мне кажется, она не настолько голодна. Можем оставить, она потом съест. — Фиалка некоторое время плохо питалась и похудела. Одежда на ней будет висеть, как до сих пор висит на Лилии. — Она же здесь первый вечер, в конце концов, — добавила Лилия.

— Хорошо, потом. Но ты проследи, чтобы она все-таки что-нибудь поела. Ладно?

— Хорошо.

Я кивнул и вернулся к еде.

— А, да, Роза, твоя пряжа на нижней ступеньке.

Роза улыбнулась.

— Спасибо. Заберу ее после ужина.

Я доел и подождал девушек. Все будет хорошо. Все под контролем. Роза и Мак поднялись и стали убирать со стола. Лилия хотела помочь им, но я остановил ее.

— Идем, Лилия, — я шагнул вперед. Она уже показала себя внимательной и заботливой, именно такая женщина и нужна в семье. Теперь пришла моя очередь показать ей, как много она для меня значит.

Она подошла к двери. Поза напряженная, как если бы она не дышала, глаза широко раскрыты.

— Все хорошо, не нервничай, — сказал я и закрыл за нами дверь. — Расслабься, пожалуйста. Я не кусаюсь. Все будет идеально, разве не видишь? — Я подвел ее к кровати, и она села на край. — Ты принимала утром душ? — Она кивнула и улыбнулась, пригладив прядь светлых волос за ухом. — Девочка моя.

Она часто заморгала, из глаз капнуло несколько слезинок.

— Тихо, — прошептал я, расстегивая рубашку. — Не бойся. Я люблю тебя, Лилия.

Глава 18

Саммер

Вторник, 18 января (настоящее время)

Я не могла пошевелиться. Дрожала так, что мышцы болели, кожа онемела. Я больше ничего не чувствовала. Все казалось ненастоящим. Я туго завернулась в простыню и держалась за нее так, будто это спасательный трос. От простыни пахло им. И от меня — тоже. Я отчаянно хотела избавиться от этого запаха, но мое чертово тело предательски не могло пошевелиться.

Издалека донесся чей-то голос, и я подняла голову.

— Лилия, Лилия, успокойся, все хорошо, — тихо сказала Мак. — Все будет хорошо. — Я открыла рот, собираясь что-то сказать, но сумела лишь застонать. — Не волнуйся, все будет хорошо. — Да не будет хорошо, черт возьми! — Помочь тебе дойти до ванной? — Я кивнула, и Мак помогла мне подняться. Я двигалась как зомби.

Кое-как мы добрались до ванной, но как я попала сюда, не помню. Я как будто находилась под водой, пол казался неровным, все вокруг плыло. Невозможно поверить в то, что со мной только что случилось. Я знала, что именно случилось, но это казалось нереальным.

Стоя в носках на полу в ванной, я смотрела в пол и все сильнее натягивала на себе простыню. Почему я ничего не чувствую? Даже не могу заплакать. А следовало бы. Мак включила душ и положила на край раковины чистое полотенце.

— Понадобится помощь — позовешь, ладно? — и она вышла, закрыв за собой дверь.

Отпустить простыню вроде бы несложно, но я не могла. Она единственная закрывала и защищала меня, я не могла с ней расстаться. Я сделала глубокий вдох.

— Ты сможешь, — сказала я себе. — Брось ее. И смой с себя его запах. — Сделав глубокий вдох, я выпустила край простыни, и она упала на пол.

Я встала под душ. Не терпелось избавиться от запаха его лосьона после бритья. Горячая вода стекала по телу, унося с собой его. Почему я не отбивалась? Я не хотела того, что случилось, но даже не попыталась это предотвратить. Готова ли я была расплатиться за это жизнью? Да. От сознания, что я ничего не предприняла, я презирала себя, чувствовала грязной. Если бы я сопротивлялась, то, по крайней мере, умерла бы с сознанием, что сделала все, чтобы ему помешать. Но теперь слишком поздно. Время не повернуть вспять, ничего не изменишь. Мне предстоит с этим жить. Я всхлипнула.

Это страх парализовал меня и лишил возможности сопротивляться. Ноги стали как ватные, я села на пол и заплакала. Схватила губку и начала бешено тереть кожу, пока она не стала ярко-красной. Все равно я чувствовала себя грязной, и никакая губка не помогла бы избавиться от этого ощущения.

Наконец я уже не могла больше прикасаться к коже, не морщась: так она болела. Тогда я бросила губку, встала и выключила воду. Заворачиваясь в полотенце, взвыла: хлопковая ткань терлась о кожу, причиняя невыносимую боль. Тело все еще дрожало, и, хоть я и приняла горячий душ, было очень холодно.

Стоило закрыть глаза, перед мысленным взором возникало его лицо. От его ласкового взгляда меня тошнило. Я поперхнулась, прижала ладонь ко рту, побежала в туалет и успела как раз вовремя, чтобы опорожнить желудок в унитаз.

— Лилия, — позвала из-за двери Мак. Она говорила так, будто я новорожденный ребенок. Я плотнее запахнула на себе полотенце. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я не хотела, чтобы меня видели. — Можно войти? — Я пыталась ей ответить, но лишь тихо застонала. Потом села на унитаз и стиснула в руках полотенце.

Мак распахнула дверь и заглянула в туалет. Я отвернулась, чтобы не видеть жалость в ее глазах. Она встала передо мной на колени, и я вся напряглась.

— Вопрос глупый, но с тобой все в порядке? — спросила она.

Я покачала головой и обхватила себя руками. Она права: вопрос действительно глупый.

— Извини. Я понимаю, это слабое утешение, но такое продлится недолго, это я тебе гарантирую. — Да, действительно, утешение слабое. Сколько это продлится, не имеет значения. Я не хочу терпеть его рядом с собой ни секунды.

— Тихо, я понимаю. Не надо ничего говорить. — Мак утерла мне слезы. У меня даже не было сил оттолкнуть ее руку. — Давай помогу дойти до спальни. Тебе надо поспать.

Я остановилась рядом со своей кроватью и позволила Мак надеть на себя пижаму. Я как будто забыла, что и как делается. Она уложила меня в постель и подоткнула одеяло. Я чувствовала себя ее дочерью.

Фиалка уже спала, и мне тоже хотелось поскорее заснуть.

* * *

Вот бы сейчас поговорить с Льюисом хотя бы секундочку, просто услышать его голос. Уткнувшись лицом в подушку, я заплакала. Кровать сотрясалась от моих рыданий. Я снова чувствовала его на себе. Меня тошнило, но не было сил встать и дойти до ванной. Ноги стали слишком тяжелыми, я только и хотела, что свернуться калачиком и заснуть.

Я представила себе лицо Льюиса, его улыбку, смех, как он называет меня по имени. Я так явственно это слышала. Саммер. Ему лень произносить мое имя полностью, поэтому он зовет меня просто Сам. Но и при этом у меня всякий раз замирает сердце, а у него загораются глаза, как будто он счастлив только оттого, что произносит мое имя.

С Льюисом все по-особенному. Как будто я единственная девушка в целом мире. Он такой нежный. Наша близость значила для меня все. Я чувствовала себя любимой и в безопасности. Вспомнив, как это бывало с Льюисом, я заплакала. Это никогда не повторится. Теперь я грязная, все испорчено, и Льюис никогда уже не посмотрит на меня по-прежнему. Да и как бы он смог?

Я уткнулась лицом в мокрую подушку и зажмурила глаза. Хотелось заснуть и все забыть. Теперь ему уже нечего у меня отнять. Разве так уж важно, что он сейчас сделал со мной? Стараясь стать как можно меньше, я подтянула колени к подбородку. И плакала, пока не заболело горло. Наконец я уснула. Единственное, что удерживало меня от полного отчаянья, было сознание, что это было со мной не в первый раз. Хоть это ему не досталось.

Суббота, 2 мая (2009 года)

Льюис заметно нервничал и закусывал щеку. Почему он волнуется? Сердце у меня бешено колотилось, состояние было предобморочное. Он выпрямился, сидя на моей кровати, и крепко обнял меня. В доме никого, кроме нас, не было, мои родители уехали справлять годовщину, а Генри ушел на свидание с девицей, которая непонятно почему смеялась всем его убогим шуткам.

Сегодня мы с Льюисом впервые должны заняться любовью. У меня это в первый раз, и я очень переживаю. А если я сделаю что-то не так? Как будто тебя сталкивают в бассейн, дна не чувствуешь, плыви как умеешь. Льюис твердил, что все будет хорошо. Получалось, я ничего испортить не могу. Я не хотела доказывать, что он неправ.

— Все нормально? — спросила я. Я не могла понять, чего он боится: у него это не впервые!

— Да, — он кивнул и вытер руки о джинсы. — А ты как?

— Хорошо, — прошептала я. Я уже была готова некоторое время, но все говорили, что в первый раз больно, поэтому я побаивалась. Насколько больно?

Мы несколько раз обсуждали, когда этим заняться. Я не хотела, чтобы все произошло незадолго до возвращения с работы моих родителей или на заднем сиденье машины, поэтому мы запланировали это на сегодняшний вечер. Разве первый шаг должен сделать не он? Я посмотрела на него сквозь сомкнутые ресницы. Что если он передумал? И мысленно посмеялась над собой: какой же семнадцатилетний парень передумает заниматься сексом?

— Ты нервничаешь, — сказала я, покраснев.

Он кивнул.

— Немного.

— Почему? — Он молча пожал плечами. — Льюис.

— Не знаю, но на этот раз все как-то не так. Ты же девственница. — Ну извини уж! Я нахмурилась, а он засмеялся. — Это не плохо, Сам.

— Знаю, — прищурив глаза, я посмотрела на него.

— Может, хочешь еще подождать?

— Нет, — прошептала я. — А ты? — Он усмехнулся. — Буду считать, что ты ответил «нет», — ехидно заметила я. Склонив голову, он поцеловал меня. Я затрепетала. Он нежно касался губами моего рта, и от этого кружилась голова.

— Я готова, — прошептала я ему прямо в губы.

Он застонал и запустил пальцы мне в волосы.

— Подожди, может розы разбросать по кровати или еще что-нибудь такое же эффектное сделать?

— Ну да, ведь каждой девушке в первый раз колючка должна воткнуться в задницу. Незабываемо! Не нужны эти дешевые эффекты. — Он снова прикоснулся губами к моим губам, я поцеловала его в ответ, и мы упали в постель. Моя одежда вмиг испарилась: Льюис по этой части мастер. Я чувствовала себя дурочкой, совершенно не понимала, что делать.

Льюис нежно, действительно нежно вошел в меня, и все же было чертовски больно. Закрыв глаза, я обхватила его за спину. Мне нравилось ощущать, что теперь мы едины, но совсем сбросить со счетов боль я не могла и закусила губу. Он замер.

— Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет! — Это слово вырвалось у меня так отчаянно, что я даже покраснела. Я правда не хотела, чтобы он останавливался. Наоборот, ждала, чтобы болезненная стадия скорее осталась позади. — Мне нравится быть с тобой, и все равно через несколько минут все пройдет. — Надеюсь. Керри, лучше бы ты оказалась права! Он снова поцеловал меня, и я совсем растаяла, растворилась в нем и перестала думать о боли. Несмотря на отсутствие свечей и роз, все прошло идеально.

* * *

Я лежала рядом с ним, положив голову ему на грудь.

— Все нормально? Еще болит? Ведь уже не болит, правда? Может, принести тебе что-нибудь? — заговорил он, рисуя пальцами какие-то фигуры у меня на спине.

— Льюис, успокойся, все нормально.

— Ты говорила, больно.

— Говорила, но, думаю, я это переживу, — я закатила глаза.

— То есть тебе больно, но ты ничего не хочешь с этим делать, потому что переживешь эту боль? — Он покачал головой и насмешливо посмотрел на меня. — Мне кажется, твое упрямство вышла на новый уровень.

— Или я перестала быть большим ребенком, — сказала я. — К тому же это необходимая боль. Да и вообще теперь уже почти не болит.

— Странная ты, — сказал он и поцеловал меня в лоб.

Я засмеялась.

— Ага. Я тебя тоже люблю.

Глава 19

Саммер

Четверг, 20 января (настоящее время)

Мак разбудила меня утром, погладив по голове.

— Лилия, — прошептала она. Саммер, Саммер, Саммер, Саммер! Я крепко зажмурилась, завернулась в одеяло и уткнулась лицом в подушку. Оставь меня в покое. — Слушай, все нормально. Не плачь. Он уже ушел, — сказала Мак. Я слышала, как она поставила что-то на тумбочку возле кровати. Подняв голову, я увидела кружку с чаем и тарелку с тостами. Я могу поесть прямо здесь? Он уже ушел?

— Что? — спросила я, часто моргая, чтобы избавиться от слез. До сих пор в спальне мы не ели.

— Он уже позавтракал. Мы сказали, что ты неважно себя чувствуешь и все еще спишь. Попробуй что-нибудь съесть, ладно? — я кивнула. Меня немного тошнило, но живот подводило от голода. — Я пойду. Нужно будет что-нибудь — зови. — Мак вышла из спальни и закрыла за собой дверь. Оставшись одна, я запаниковала, но постаралась успокоиться. С одной стороны, хотелось побыть одной, но с другой — я не чувствовала себя в безопасности. Никто из нас не может не опасаться за себя, вместе как-то спокойнее. Понятно, что он не появится здесь как по волшебству, но я все равно боялась. Мы же полностью в его власти.

Кутаясь в одеяло, которое, как мне казалось, защищает меня, я села и прислонилась спиной к стене. Чай я бы, пожалуй, выпила. Над кружкой поднимался пар. Я взяла ее и, сделав несколько глотков, почувствовала себя человеком. И все же моя бабушка была неправа: далеко не все можно поправить, выпив чашку чая. Пить чай — это нормально, а нормальное случалось в подвале не так уж часто.

Вчерашние события казались дурным сном. Неужели это действительно случилось? Если думать о чем-то долго-долго, оно начинает казаться нереальным. Особенно если это что-то страшное — просто невозможно поверить, что такое может быть на самом деле. Я знала, надо чем-то заняться, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, но сил не было. Мою душу постепенно наполняла пустота. Саммер исчезала, а я цеплялась за эту беззаботную, упрямую девочку-подростка, не хотела отпускать ее. Не хотела превращаться в Лилию!

По коже пошли мурашки, тело содрогнулось от отвращения. Я вскочила с постели, схватила полотенце и одежду.

— Я в душ, — пробормотала я.

— Давай, — отозвалась Роза с дивана, где читала книжку.

Я включила горячую воду, села на пол и стала ждать, когда сольется холодная. Почувствую я себя когда-нибудь чистой? Не думай об этом… Саммер. Сняв пижаму, шагнула под душ. Вода обожгла кожу. Я стиснула зубы, положила руки на стену и попыталась вонзить в нее коротко остриженные ногти. Вода невыносимо горяча. Казалось, все тело облепили разъяренные пчелы, но я не двигалась.

Вся красная, я вышла из-под душа и осторожно завернулась в полотенце. Кожу саднило, места, соприкасавшиеся с мягкой тканью, болели особенно сильно — так, что на глаза наворачивались слезы. Зеркало на стене рядом с душем запотело. Хорошо, что я не вижу себя в нем. Раньше мои соседки по подвалу, без конца принимающие душ, казались мне ненормальными. Но теперь я подумала: может, это потому, что они просто чувствуют себя грязными.

Из вещей более-менее моего размера здесь были только белые хлопчатобумажные брюки и тонкий светло-зеленый топик с длинными рукавами. Я расчесала волосы щеткой — от корней до концов, и так сто взмахов. Этому меня еще в детстве научила мама. Для меня это была игра: я громко и радостно выкрикивала числа. Как же хочется вернуться в детство — туда, где, сидя на коленях у отца, я расчесывала свои влажные волосы.

— Лилия, у тебя все нормально? — спросила Роза, когда я вышла из ванной. Я кивнула, хотя чувствовала себя не нормально, а совсем наоборот.

Роза поднялась с дивана, мы с Мак на него сели. У меня было подозрение, что на определенные темы Мак не хочет говорить при Розе, но я не понимала, то ли она не доверяет ей, то ли не хочет огорчать.

— Это пройдет, точно тебе говорю.

— Пройдет?

— Будешь чувствовать себя иначе. Станет… терпимо. Мне это тоже противно, Лилия. Сейчас надо просто придумать, на чем сосредоточиться. — Честное слово, я пыталась. — Я, например, мечтаю о том, какой мне хотелось бы сделать свою жизнь, и на эти несколько минут я — в другом мире, — она улыбнулась своим мыслям.

— И какой бы ты хотела сделать свою жизнь?

— Счастливой, — просто ответила она. — Представляю себе, что живу в красивом маленьком домике. Его стены увиты плющом. И сад такой же красивый, в нем клумбы с яркими цветами. Еще есть овощные грядки. Мой муж — хороший человек, он много работает, чтобы его семья ни в чем не нуждалась, а я сижу дома с нашими детьми. Представляю себе, как буду носить беременности, как будут выглядеть наши дети и семейные торжества, как мы будем играть в саду. И мы счастливы, знаешь? Действительно счастливы.

Я слабо улыбнулась.

— Да, красивая мечта. — Я сама раньше мечтала о том, чтобы жить в Лондоне, в огромной квартире, получать большую зарплату и чтобы вокруг было много коктейль-баров. Сейчас я бы согласилась на что угодно, даже на картонную коробку, лишь бы выйти из этого подвала.

— Ты знаешь, это глупо, но домик и семья, — сказала Мак, — это все, что мне надо. Никогда не хотела ничего иного.

Я покачала головой.

— Это не глупо. Все это еще может у тебя появиться. — Надо только отсюда выбраться. Мак мечтает о счастливой жизни, но заставит ли ее эта мечта помочь мне? С ее помощью я бы могла что-то сделать с Клевером. И Фиалка, без сомнения, приняла бы в этом участие.

Мак вздохнула и покачала головой.

— Не может, Лилия. Это всего лишь мечта. Хочешь еще чаю? — Прежде чем я успела ответить, она подошла к электрочайнику. Кипящая вода. Мы могли бы ошпарить его кипящей водой.

— Лилия, тебе положить третий кусок сахара?

С какой стати она предлагает мне третий кусок сахара? Я нахмурилась.

— Нет, спасибо.

Мак улыбнулась и стала заваривать чай. Ей бы заваривать чай для мужа и разливать по стаканам сок для детей. Она заслуживает такой жизни. Я откинулась на спинку дивана и впервые осознала, что не только я здесь страдаю. Когда Клевер похитил Розу и Мак, у них не было семей, но это не значит, что они не мечтали их завести. Они могли бы завести их сейчас, если бы не сидели в подвале.

Передо мной появились чай и тост. Свежий ли это тост или оставшийся от завтрака? Впрочем, неважно.

— Спасибо, — я откусила кусочек, но желудок не принимал пищу, меня затошнило. Я слишком отвратительно себя чувствовала, чтобы есть.

Новая Фиалка открыла дверь спальни и с опаской, лихорадочно осматриваясь, вышла в главную комнату.

— Все нормально, — прошептала я. Боже мой, я уже веду себя как Роза и Мак, даю новой девушке ложную надежду. Фиалка подошла к дивану и села на его подлокотник.

— Она еще не сказала ни слова, — шепнула Мак мне на ухо, — не хочет говорить с нами, не хочет нас слушать. — Вероятно, потому, что не хочет слышать того, что ты намерена ей сказать. Фиалка все еще не оправилась от вчерашнего потрясения и широко раскрытыми глазами осматривала комнату. При воспоминании о смятении, растерянности и ужасе, пережитых мною в первые дни в подвале, мне стало тяжело дышать. Фиалке нужен друг, человек, который понимает ее, а не тот, кто твердит, что надо все терпеливо сносить и быть сильной.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Она так резко повернула ко мне голову, что я вздрогнула от неожиданности.

— Лейел, — ответила она почти шепотом.

— Необычное имя.

— Я родом из Франции. В два года приехала сюда с мамой к дедушке и бабушке.

По-видимому, я на верном пути. По крайней мере, она говорит со мной.

— Почему вы переехали?

Она покачала головой и нахмурилась, вспоминая.

— Отец обижал мать, скандалил. Я его совсем не помню.

— Сочувствую, — сказала Роза, а Лейел пожала плечами.

«Теперь ее зовут Фиалка», — напомнила я себе. При нем нельзя называть ее прежним именем. Кто знает, что он выкинет.

Фиалка посмотрела прямо на меня, как будто не хотела, чтобы в разговоре участвовали Роза и Мак.

— Что ему надо?

— Мы считаем, что он пытается создать идеальную семью или что-то в этом роде. Я этого не понимаю. И не хочу понимать этого психа, — сказала я, не обращая внимания на то, что Роза нахмурилась. Как же все-таки он промыл ей мозги.

— Законченный ублюдок, — сказала Фиалка, а я кивнула в знак согласия. Ты еще не представляешь, на что он способен. — Что он сделал с тобой вчера? — Я уставилась в пол и напряглась. — Изнасиловал? — прошептала она. Нет! Нет, нет, нет, нет, нет! Стараясь не обращать внимания на комок в горле, я выбрала на полу точку и уставилась в нее. Не буду плакать. — Со мной этот номер не пройдет, — сказала Фиалка. Я подтянула колени к подбородку и обхватила голени. Помнится, и я говорила подобное.

Роза убрала прядь волос за ухо.

— Не хочешь поесть, Фиалка?

— Лейел, — поправила она. — Нет, спасибо. Почему мы еще тут? Ведь нас четверо, а он один? — Хороший вопрос. Страх. Только страх мешает нам с Мак попытаться вырваться на свободу. А вот Розе, похоже, мешает что-то другое.

Фиалка, безусловно, хотела выбраться отсюда, так что, может, у нас что-то и получится. Мы обе отчаянно хотели бежать. Мак придется долго уговаривать, но, мне кажется, и она в конце концов встанет на нашу сторону. С Розой уже ничего не поделаешь. На что бы мы ни решились, наши действия нужно тщательно продумать. И Роза не должна ничего знать о наших планах.

— Можно его отравить, — предложила Фиалка.

Я покачала головой.

— Слишком велика вероятность неудачи. Большую дозу он сразу заметит, поэтому придется травить его понемногу, но тогда нет гарантии, что он умрет именно в подвале. А я не хочу погибнуть здесь от голода. — Заколоть бы его чем-нибудь, но тут нет ничего острого. Ударить по голове чем-то тяжелым? Но из тяжелых вещей здесь только сковорода, телевизор, стулья, так что незаметно с этим к нему не подойдешь.

— Как он нашел тебя? — спросила я, чтобы сменить тему разговора. Все это происходило при Розе, и мне не хотелось, чтобы она знала, что я продолжаю думать об освобождении.

— Сварю на обед суп, — объявила Роза и поспешно отошла. Я посмотрела ей вслед. Хорошо бы с ней было все в порядке, когда мы отсюда выберемся. И тогда пусть о ней позаботится ее семья.

Роза стала доставать кастрюли из шкафа, а я повернулась к Фиалке и прошептала:

— Поговорим, когда останемся наедине. — Она посмотрела на Розу, по-видимому, поняла, что я имею в виду, и глаза ее на мгновение расширились. Теперь как никогда прежде я была полна решимости выбраться отсюда.

Потом Роза позвала нас за стол. Я заставила себя сидеть как обычно, хотя чувствовала себя ужасно. В груди болело. Хотелось свернуться калачиком, лечь в уголочке и лежать, пока нас не найдут.

— Аромат чудесный, — похвалила Мак.

Я посмотрела на пар, поднимавшийся над тарелкой. Хотела бы я растаять так же, как он.

— Лилия, не хочешь есть? — спросила Роза.

Я поела чуть-чуть супа, а к хлебу даже не прикоснулась.

— Нет. — Конечно, есть мне не хотелось. С самого первого дня в подвале я потеряла аппетит, а после вчерашнего вечера меня еще и тошнило, так что я сумела проглотить лишь несколько крошек тоста.

Роза взяла мою тарелку.

— Ну, тогда накрою пленкой и поставлю в холодильник, потом съешь.

— Я и потом не буду, — ответила я.

Роза улыбнулась.

— И все же оставлю тебе на всякий случай.

Роза и Мак начали очередную уборку ванной комнаты. Я понимала, что должна помочь, например, убраться на кухне, но не было ни сил, ни желания. Я хотела дожить до освобождения, повидать близких, но с каждым днем мысль о смерти страшила меня все меньше.

Ко мне повернулась Фиалка.

— Говорят, он спускается сюда ужинать. Это правда? — Я кивнула. — Тогда и нападем на него. Обе схватим что-нибудь и ударим его что есть силы, — прошептала она.

Черт, неужели это и есть ее гениальная задумка?

— Нет. Нужен план. Просто ударить — этого недостаточно!

Она нахмурилась.

— Это и есть план.

Нет. Нельзя просто ударить его, не продумав все детали. Многое может пойти не так, как мы предполагали, и так уже бывало в прошлом.

— Фиалка, мы уже пробовали действовать без тщательно продуманного плана, — я покачала головой. — Ничего не получится. По крайней мере, сейчас.

— Но нельзя же просто сидеть и ничего не делать. Надо что-то предпринять. Как ты можешь говорить, что сейчас неподходящее время?!

— Ты когда-нибудь видела, как убивают человека?

Она нахмурилась.

— Нет.

— А я — да. Вот потому и говорю, что не сейчас. — Я встала с дивана и ушла в спальню. Уборка вдруг показалась мне подходящим занятием.

* * *

В ожидаемую минуту дверь подвала открылась, и я похолодела. В горле стоял комок. Улыбающийся Клевер с букетом фиалок в руках спускался по лестнице.

— Добрый вечер, цветы, — сказал он. От этих трех слов у меня всегда останавливалось сердце. Я сделала шаг назад, так, чтобы нас разделял стол, и прижалась к стулу. Как ни эгоистично это звучит, но я была рада, что теперь с нами Фиалка. Значит, он займет место во главе стола и окажется дальше всего от меня.

Фиалка смотрела на него, ее губы кривились от ненависти и отвращения. Пожалуйста, не надо, мысленно умоляла ее я. Если она что-нибудь сделает, он убьет ее, а я этого не хотела. Фиалка должна жить.

Она взглянула на пустую вазу на кухонной тумбе. Ваза была слишком легкая — такой не оглушить. Я даже сомневалась, что такой удар причинит сильную боль. Фиалка заметила мой взгляд и кивнула. Я покачала головой и широко раскрыла глаза.

— Саммер, — Фиалка внезапно назвала меня моим настоящим именем. Черт! Нет! Я затаила дыхание и покачала головой. По счастью, он не услышал: в это время его приветствовали Роза и Мак.

— Нет, — беззвучно произнесла я одними губами. Фиалка не обращала на меня внимания. Клевер стоял к ней боком. О боже мой! О боже!

Фиалка замахнулась вазой и быстрым движением обрушила ее на голову Клевера. Я перестала дышать. Роза и Мак ахнули. Хрупкая пластиковая ваза развалилась на несколько кусков, и они упали на пол. Клевер сделал несколько неуверенных шагов вперед.

Начинается. Он очень медленно выпрямился и развернулся. Я в ужасе широко раскрыла глаза. У Фиалки отвисла челюсть. Он уставился на нее твердым, холодным взглядом. Руки у меня задрожали.

Глава 20

Саммер

Пятница, 21 января (настоящее время)

Клевер размахнулся и сильно ударил Фиалку по щеке, шлепок эхом отозвался в комнате. Она вскрикнула от боли и, ухватившись за щеку, с глухим стуком упала на пол. Я не могла больше это видеть. Не могла стоять, ничего не предпринимая, как это было с прежней Фиалкой. Убьет и меня — прекрасно. Может, так даже лучше.

Я потянулась к другой вазе. Ясно, что убить ею невозможно, но это неважно — главное, нельзя уже оставаться в стороне. Но едва я прикоснулась к ней кончиками пальцев, как Мак грубо схватила меня за руку и потащила назад.

— Нет, — шепнула она мне на ухо. Я пыталась вырваться, но она крепко держала меня. Не могу. Ноги подкашивались. Это уже слишком. Я устала через силу улыбаться и изображать любящую жену.

Фиалка выпрямилась. Она старалась казаться уверенной в себе и бесстрашной, но руки у нее тряслись от страха и глаза широко распахнулись. Я восхищалась ее отвагой. Никогда не видела человека в таком ужасе, как она, — и все же она решилась поднять на него руку.

Он сделал шаг вперед, на этот раз намеренно, и что-то мелькнуло у него в глазах — какая-то первобытная злоба. Не успела я и глазом моргнуть, как он бросился на Фиалку и начал наносить ей удары руками и ногами. Каждый удар сопровождался ее криком. Она пыталась защитить лицо, потом упала на пол и поджала колени к подбородку.

Я снова смотрела. Всякий раз я не могла оторвать глаз от происходящего, хотя меньше всего на свете хотела на это смотреть. И с каждым разом не становилось легче. Роза и Мак пятились, но в этой сцене ничего нового для них не было. Ни та, ни другая, по-видимому, не собиралась падать в обморок или закатывать истерику.

Крики Фиалки пронзали меня, приковывали к месту. Я сглотнула. Ноги стали как ватные, и я упала. Мак присела рядом со мной и обняла меня. Он убивал Фиалку. Я хотела помочь ей, но не могла двинуться, и Мак сжимала меня в своих объятиях.

Он разбил Фиалке нос. Кровь стекала по подбородку. Он бил сильно и безжалостно, и я на себе чувствовала каждый удар. Она кричала от боли, я заливалась слезами. Схватив Фиалку за волосы, он заставил ее подняться на ноги. Она держалась за ребра. Он усмехнулся и ударил ее в лицо. Пошатываясь, она отступила, наткнулась на стену и сползла по ней на пол.

Фиалка сплевывала окрашенную кровью слюну на пол. Клевер отскочил назад и утер пот со лба. Увидев у себя на руках кровь, он побледнел, повернулся и бросился вверх по лестнице. Как только он закрыл за собой дверь, Мак меня отпустила. Я вскочила и подбежала к Фиалке. Ее спутанные волосы прилипли к залитому кровью лицу.

— Фиалка, — прошептала Роза, осторожно положив руку ей на плечо. — Все будет хорошо. Сейчас приведем тебя в порядок. — Как будто это имеет какое-то значение! Ясное дело, он скоро вернется за ней. — Лилия, полотенца! — приказала Роза.

Я вскочила на ноги и подбежала к шкафу. Я ничего не знала об оказании первой помощи, но понимала, что надо как можно скорее остановить кровотечение. Роза выхватила у меня одно из полотенец и приложила к ране на голове Фиалки.

— Займись другой стороной, — приказала Роза. Другой стороной? Я быстро поняла, что она имеет в виду: на голове почти напротив первой раны была другая, длиной всего в сантиметр, но из нее сильно текла кровь.

Я всхлипывала, не в силах сдерживать слезы.

— Извини, Фиалка. Мне очень жаль, — шептала я, прижимая к ее голове полотенце. Она стонала от боли. Невыносимо причинять ей боль, но сейчас это необходимо. — Потерпи. — Все мы более-менее понимали, что понапрасну тратим время. Он спустится к нам и убьет Фиалку, если до тех пор она не умрет сама. Но мы не могли ее бросить.

* * *

Мак встала рядом со мной на колени. В руках у нее была пластиковая миска с водой, ватные шарики и широкие бинты.

— Надо смыть кровь и положить ее на кровать. Потерпи, Фиалка. — Мак обмакнула вату в воду и стала осторожно прикладывать ее возле раны со стороны Розы.

— А! — вскрикивала Фиалка, хватая ртом воздух. — Нет, больно!

— Знаю, потерпи. Надо промыть. Обещаю, это недолго, я постараюсь нежнее. — Мак провела шариком прямо по ране. Я схватила руку Фиалки, и она с силой сжала ее. Так женщины стискивают руку партнера во время родов. Кровь просачивалась сквозь полотенце, которое я держала у раны на своей стороне, окрашивая мои пальцы красным.

Мне было трудно дышать, казалось, что-то сдавливает грудную клетку. Я очень боялась, что Фиалка умрет. Она — мой единственный шанс на спасение. Насколько сильно он ее избил? Возможно, повреждены внутренние органы, и раны на голове казались довольно глубокими. Я не могла забыть глухой стук, с которым голова Фиалки ударилась о стену. Что если у нее что-то серьезное? Что же мне делать, если она умрет? Надо было все же броситься ей на помощь. Глядя на ее опухшее и окровавленное лицо, я чувствовала себя беспомощной как никогда в жизни.

Мак обработала одну рану и подошла к Фиалке с моей стороны, чтобы заняться другой. Я убрала полотенце, Мак промыла рану. Роза стояла рядом с бинтом в руках, чтобы сразу наложить повязку.

— Так, — сказала Роза, когда с обработкой ран и перевязкой было покончено, — теперь положим ее в постель. — Роза и Мак подняли Фиалку под руки, я поддерживала спину.

Фиалка кричала от боли, крик эхом отзывался в подвале. Она держалась за ребра и тяжело дышала. Он поломал ей ребра?

— Почти дошли, — сказала я. Сейчас бы пригодились обезболивающие, но хранить их Клевер не позволял, выдавал только по две таблетки. Если сломано ребро, будет очень больно.

Я подбежала к кровати Фиалки и откинула одеяло, чтобы она могла сразу лечь. Роза и Мак осторожно уложили ее. Я закрыла Фиалку одеялом до пояса, чтобы не трогать ребра.

— Я умру? — прошептала Фиалка. Она тяжело дышала, казалось, каждый вздох дается ей с трудом.

Я покачала головой и присела на край ее кровати.

— Нет. Все будет хорошо. Мы будем за тобой ухаживать. — Не получится так, как хочет этот ублюдок. Я все сделаю для того, чтобы Фиалка поправилась. — Постарайся уснуть. — Если она заснет, то не будет чувствовать боли.

Фиалка закрыла глаза. Она по-прежнему дышала с трудом. Вряд ли она долго проспит, но пусть, по крайней мере, хоть немного побудет в покое. Утерев слезы, я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Что будет дальше? Он в конце концов вернется. Рассчитывает ли он увидеть здесь тело Фиалки, уложенное в черный мешок?

Я вдруг ахнула, вспомнив.

— У нас есть болеутоляющее! — Когда Мак и Роза сказали ему, что я больна, он принес мне две таблетки. Я бросилась к тумбочке, достала их из ящика и бегом вернулась к Фиалке.

— Фиалка, вот, прими. — Она открыла глаза, посмотрела на таблетки и открыла рот. — Запить хочешь? — Она покачала головой. Я не умела глотать таблетки без воды: они застревали у меня в горле. Видимо, Фиалке очень больно.

— Только одну, Лилия. Вторую надо приберечь, — сказала Роза. Как ни хотелось мне дать Фиалке обе таблетки, я понимала, что Роза права. У нас их было всего две, а достать еще будет нелегко.

— Спасибо, — прошептала Фиалка, проглотив таблетку, которую я положила ей в рот.

Роза встала с кровати.

— Мы пойдем, чтобы тебя не тревожить.

Я покачала головой. Не хотела оставлять Фиалку одну. Роза замахала на меня рукой и расширила глаза: она, видимо, хотела поговорить со мной о чем-то без Фиалки. Я поднялась с постели и вместе с девушками вышла из спальни.

— Что? — спросила я в гостиной.

— Надо подумать, что будем делать, когда он вернется. Вряд ли его устроит такой поворот событий. — Его не устроит, что Фиалка осталась жива. Ублюдок! — Я поговорю с ним, постараюсь объяснить, что Фиалка так сделала от страха. Я еще не решила, что сказать.

Я всхлипнула и снова утерла слезы. Хотелось свернуться в клубочек и плакать, но нельзя было раскисать. У меня оставалась надежда.

— Она умрет?

Роза вздохнула.

— Не знаю. Хотелось бы надеяться, что нет.

Нельзя позволить Фиалке умереть. Я знала ее всего несколько часов, но казалось, она с нами уже несколько лет. Здесь, в подвале, время текло очень долго. Из всех нас она единственная так же отчаянно хотела выбраться на свободу, как я. Она была нужна мне.

* * *

Дверь, ведущая в подвал, скрипнула, и сердце у меня бешено заколотилось. Я схватила Фиалку за руку и закрыла глаза, молясь про себя, чтобы Клевер оставил ее в покое.

Дверь спальни приоткрылась, и я вздрогнула. Оказалось, это Мак, она вошла и закрыла за собой дверь. Я расслабилась. Она пришла одна. Видимо, он слушает то, что хотела сказать ему Роза.

— Что происходит? — спросила я.

— Роза с ним разговаривает.

— Может, попробуем подслушать?

Мак покачала головой.

— Если он войдет и застанет нас за подслушиванием, ему это точно не понравится.

Я стиснула зубы, меня распирало желание высказать ему все. Мне так много надо сказать этому ублюдку, но если попытаться выложить хоть что-то из накипевшего, он меня наверняка убьет.

— Сколько, по-твоему, ей понадобится времени, чтобы его убедить?

Мак пожала плечами.

— Не знаю. Он редко меняет решения. — Ох этот больной мозг! С ним, видимо, случилось что-то действительно ужасное, но это нисколько не оправдывало его поступки. Я села на кровать рядом с Мак, и мы молча стали ждать, к чему приведет попытка Розы.

Я думала, что́ я сделаю, если Клевер оставит Фиалку в покое. Я перестану ныть и жаловаться на заточение в подвале. Никогда больше не закричу на Мак и Розу, если они назовут меня «Лилия». Оставлю мысли о том, как разделаться с Клевером.

Мы услышали, как дверь из подвала открылась и закрылась, и я взглянула на Мак. Я не хотела тешить себя иллюзиями, но он не пришел за Фиалкой. Это хороший знак. Роза заглянула в дверь с улыбкой.

— Все в порядке.

— Что? — я вытаращила глаза от изумления. Он не придет за Фиалкой? Я надеялась, что не придет, не ожидала такого исхода.

Роза кивнула и присела на постель Фиалки.

— Я объяснила, что она была напугана и думала, что он собирается всех убить, поэтому попыталась защитить нас. Он мямлил что-то невнятное минут десять. Я ни слова не могла понять, — она замолчала и нахмурилась. — Странно… и страшно. — Я затаила дыхание. Признание Розы, что ей страшно, меня испугало. — В конце концов мне удалось убедить его, что Фиалка сама не понимала, что делает. Будто бы она не поняла, что мы тут одна семья. — Я стиснула зубы. Мы не семья.

— Так он Фиалке поможет? — спросила Мак.

Роза, обдумывая, что сказать в ответ, закусила губу.

— Он разрешил нам ухаживать за ней, но не даст никаких лекарств — это ей в наказание. — Я оцепенела. Он собирается заставить ее терпеть боль. Я чувствовала себя так, будто меня ударили под дых. Не милосерден, а мстителен. Сделал то, что ему самому не нравится, но страдать теперь должна Фиалка. Меня распирала ненависть к нему. Я скрежетала зубами, кровь кипела. Убить его. Убить тем же способом, каким он убил стольких девушек.

— Ладно, — кивнула Мак. — Все будет хорошо. Мы позаботимся о ней. С нашей помощью она выздоровеет. — Она выздоровеет, но сколько ей предстоит терпеть острую боль? Я отвернулась от Фиалки. Лучше бы она умерла. Жить здесь в ее состоянии — куда хуже смерти. Как ни прискорбно.

Несколько часов мы просидели в спальне. Вдруг из гостиной донесся громкий стук, а за ним несколько глухих ударов. Я ахнула от удивления, сердце учащенно забилось.

— Что это? — Я встала между дверью и кроватью Фиалки. В ответ донесся пронзительный женский крик. — О нет. — Неужели он снова кого-то убивает?

Роза посмотрела на закрытую дверь спальни. Оттого, что мы слышим, но не видим происходящего, было гораздо страшнее. Я представила себе сцену кровавого насилия.

— Нет, нет, пожалуйста! — кричала женщина.

Глаза у меня наполнились слезами.

— Роза, что будем делать?

Она вздохнула.

— Ты ничего не делай. Я буду стоять здесь, у двери, подожду, пока все кончится. Ему понадобится хотя бы одна из нас. — Мак тоже подошла к двери и встала у порога. Дверь чуть-чуть приоткрыли. Мы слушали, как женщина кричит и умоляет о пощаде.

— Что происходит? — хриплым голосом спросила Фиалка у меня за спиной. По комнате снова пронесся утробный крик, ему отозвалось эхо, я замерла. — Что это?

— Тихо, — прошептала я, роняя на пол слезы. — Вот почему мы его слушаемся.

Глава 21

Клевер

Пятница, 21 января (настоящее время)

Трясущимися руками я запер дверь в комнаты девушек и передвинул на место книжный шкаф. Грязен — я грязен и отвратителен самому себе. Надо очиститься. Снова обрести контроль над ситуацией. Руки дрожали, сердце бешено колотилось. Пальцы, одежда — все в крови.

Ванная на первом этаже. Не помню, как я туда добрался. Включил душ, сорвал с себя одежду и бросил в раковину. Одежду придется сжечь. Сколько ни стирай, ее не отстираешь. Это не беда, у меня есть другая, точно такая же. Я встал под душ и под горячей водой наконец расслабился. Я чувствовал, как вода смывает микробов. Тревога и страх постепенно ослабевали.

Я выключил душ и завернулся в полотенце. Тело привыкло к горячей воде. Раньше после такого душа кожа болела, но сейчас уже нет. Чист. Я теперь чист. Я смогу. Все получится, это мне по силам. Мама ошибалась. Я выживу и без нее. У меня все нормально. Я справлюсь.

Девушки маме, конечно, не понравились бы. Ей бы не понравилось, что они помогают мне, что я к ним привязан. Но ее здесь нет, и она не может ничего мне диктовать. Я делаю то, что хочу. Сам распоряжаюсь своей жизнью. Мама больше меня не контролирует. Уже нет.

Девушки скоро приведут все в порядок. Я оделся в чистое, а грязную одежду сложил в бумажный мешок. В камине в моей гостиной приготовлены дрова и уголь. Я развел огонь и бросил в него мешок. Смотрел, как языки пламени растут, как они лижут мешок и он в считаные секунды чернеет. Одежда прямо у меня на глазах превращалась в золу. На меня снизошло расслабление. Оно пришло само. Но надо было сделать еще одно дело: убрать из дома подальше от моих девушек ту грязную шлюху.

Когда я вернулся к ним, все читали, сидя на диване. Шлюха, готовая к отбытию, лежала в пакете возле лестницы. Лилия смотрела в пространство поверх своей книги. Ее жизнь сейчас совсем не такая, как та, второсортная, что она вела с прежней семьей. Она вполне прижилась у нас.

Роза улыбнулась, склонив голову набок. Длинные темные волосы закрывали от меня половину ее лица. Она очень красива и женственна. И она любит меня. Я все еще жалел о том, как все сложилось. Моя жизнь должна быть совсем другой. Роза — Шэннон — и я должны быть вместе. Это она должна покупать шерсть и одежду для девушек. Рядом с нею я должен просыпаться, а не с холодной пустотой.

Не говоря ни слова, я поднял тело и отнес наверх. Да, мертвое тело — тяжкое бремя, но бремя общества, в котором живут такие шлюхи, еще тяжелее. Теперь одной из них стало меньше. А за ней последуют еще многие. И этому не будет конца. В отличие от правительства и полиции, я не буду сидеть сложа руки, позволяя всему идти своим чередом.

Я отнес тело к машине и положил в багажник. Хорошо, что было темно.

Я быстро доехал до канала. Столько раз ездил этой дорогой, что вел машину не думая. Это естественно. Я мог бы доехать и с закрытыми глазами. Темная вода — могила для покрывших себя позором.

Открыв багажник, я достал тело и положил на землю рядом с машиной и с кучей поломанных кирпичей, мела и обломков бетона. Этот район заброшенных домов должны были застроить через несколько лет, но начало строительства дважды откладывали. Лучше бы оставили все как есть.

Я положил в мешок с телом камни, сколько поместилось, и бросил его в воду. Он пошел ко дну, а я удовлетворенно вздохнул. Ну вот, еще одной меньше.

Понедельник, 24 января (настоящее время)

— Доброе утро, цветы, — сказал я, спускаясь в подвал по лестнице. Лилия, сидя у стола, возилась с пластиковыми столовыми приборами. Она посмотрела на меня и равнодушно улыбнулась. Взгляд зеленых глаз грустный и усталый. Что-то с ней происходит неладное. Наверно, приболела.

— Доброе утро, Клевер, — сказали Роза и Мак.

— Как спалось, Лилия? — спросил я, садясь за стол напротив нее.

Она опустила глаза и прошептала:

— Хорошо, спасибо.

— Неважно себя чувствуешь?

Она покачала головой.

— Нет, все нормально. — Я кивнул и взялся за ложку. Передо мной поставили тарелку мюсли. Завтракали мы в молчании.

— Так, я еду на работу. Желаю хорошо провести день, увидимся за ужином.

* * *

Через сорок минут я был на работе.

— Доброе утро, Кристи, — сказал я, проходя через приемную. — Как поживаешь?

Она улыбнулась. Волосы собраны на затылке в тугой пучок, одета самым неподобающим образом. Не знаю, почему ей позволяют приходить на работу в наряде проститутки.

— Отлично, Колин. А вы?

— Очень хорошо, спасибо, — я прошел в свой кабинет и поставил портфель. Пока загружался компьютер, пошел приготовить кофе. Прошел кабинет Грегори Харта, старшего юриста, который стал работать в нашей компании сразу по окончании колледжа. Он говорил с Кристи. Она хихикала. Я подошел поближе, чтобы слышать, о чем они говорят.

— Так ты вечером свободен? Сможешь оценить комплект нижнего белья, о котором я тебе говорила, — мурлыкала Кристи. Я ощутил стеснение в груди. Грег женат, его жена сейчас на сносях.

— Хм, да, свободен. Натали уехала на несколько дней, навестить маму и сестру. Я буду совсем один в большом доме.

Кристи обрадовалась, как ребенок рождественским утром.

— Так я заеду в шесть. Сначала заскочу домой переодеться во что-нибудь не такое удобное.

Я закрыл глаза. Не то же ли самое говорил мой отец своей шлюхе, когда мы с мамой ушли за покупками? Наверно, так же легко и радостно обманывал маму, как сейчас Грег. Развернувшись на пятках, я прошел на кухню. Как смеет эта дешевая шлюшка разрушать чужой брак?

Включив чайник, я смотрел, как закипает вода. Так же чувствовал себя и я сам — как вулкан, готовый извергнуться.

— Воды хватит на двоих? — голос Кристи заставил меня вздрогнуть.

Я обернулся, улыбнулся и постарался справиться с гневом.

— Конечно. Иди к себе, садись, я сейчас все приготовлю и принесу.

— Отлично, спасибо. Мне столько всего надо сделать!

— Я скоро.

Кристи улыбнулась и вышла из кухни. Вошли Джейн и Джессика.

— Доброе утро.

— Привет, Колин. Мы тут как раз говорили об этой пропавшей девушке, Саммер. Ее до сих пор не нашли, — Джейн сочувственно покачала головой. — Бедные родители.

— Не могу представить, кто способен заниматься такими вещами, — вздохнула Джессика. — Ужас. Вообразите, каково сейчас ее семье. А каково ей! Страшно подумать, через что ей приходится пройти. Все думают о ее семье, а о ней самой-то! Ей должно быть сейчас так страшно.

— Если она еще жива, — сказала Джейн.

Лилии сейчас лучше, чем с ее прежней семьей. Ее бы растлило общество, не видящее ничего зазорного в том, что женщина спит с кем попало и ведет себя как эгоистичная шлюшка. Лилии лучше с тем, кто заботится о ее будущем, ее нравственности, кто защищает ее. Даже ее так называемый дружок позволял ей бродить по ночным улицам в одиночку.

— Ну, мы же не знаем всего. Она могла убежать из дома, — сказал я, и обе девушки закивали в знак согласия. — Уж вы, пожалуйста, понапрасну не рискуйте, берегите себя, — сказал я и взял две чашки приготовленного кофе.

— Вот, Кристи. Два кусочка сахара, как ты любишь. — Я поставил ее чашку на розовый поднос и заметил, что она переписывается по скайпу с Грегом. Она свернула окно, прежде чем я успел прочитать написанное. Что-то скрывает.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Спасибо, Колин. Ну что? Наконец-то пятница? Есть планы на выходные?

— Есть. Мне надо наверстать несколько уроков в «Сделай сам». А у тебя?

— Вечером встречаюсь с другом. Возможно, и завтра тоже.

Женатый друг, у которого вот-вот должен родиться ребенок.

— Что ж, желаю приятно провести время, — сказал я, отошел от нее и скрипнул зубами. Я думал о жене Грега, о его еще не родившемся ребенке. Что она почувствует, когда узнает? Воспримет ли это так же, как моя мама? Мама не плакала, ни разу. Не плакала, когда он ушел и когда узнала, что он снимает квартиру вместе с этой шлюхой. Мама не плакала, даже когда они развелись. Я один раз заплакал, но она поколотила меня, и я понял, что надо быть сильным и держать себя в руках. Слезами горю не поможешь.

Надо что-то предпринять. Жена Грега заслуживает лучшей участи, чем, явившись домой, застать мужа с грязной шлюшкой.

— Колин, мне надо отлучиться. Если будут спрашивать, скажите, вернусь через десять минут, — крикнула через плечо Джессика, бегом направляясь к выходу.

Я улыбнулся. Джессика ушла на десять минут, ее сотрудница по отделу кадров, Миранда, в отпуске. Я поставил чашку кофе на стол у себя в кабинете и поднялся по лестнице в отдел кадров. Он невелик, в двери нет оконца, так что я знал, что меня не увидят.

Открыв дверь, я с порога осмотрел комнату. Как я и думал, пусто. Я вошел и закрыл за собой дверь. С картотекой сотрудников мне уже приходилось сталкиваться в ходе работы, поэтому я точно знал, где искать. Я выдвинул нижний ящик и сразу нашел личное дело Кристи. Судя по адресу, она живет неподалеку от моего дома, в двадцати минутах езды на машине. Я запомнил название улицы и номер дома, поставил папку на место, задвинул ящик и выпрямился. Сердце учащенно билось. Помещений на последнем этаже немного, только отдел кадров и кабинет директора, Брюса. Я еще не видел его сегодня, но вообще он приходит и уходит когда заблагорассудится. Я уже потянулся к дверной ручке, когда дверь распахнулась.

Я замер на месте.

— Доброе утро, Брюс.

— Привет, Колин. Не знаете, где Джессика?

— Вышла на минуту, сейчас вернется.

— Ты что ищешь?

— Хотел взять бланк заявления на отпуск. Совсем забыл, что Миранды сейчас нет. — Я улыбнулся и покачал головой. Какой же я недотепа!

Брюс кивнул и почесал выпирающий живот.

— А, да. Она ведь сейчас на юге Франции, верно?

— Кажется, да. Славные там курорты. Бывали там?

— Не могу похвастать. Предпочитаю сидеть у пруда с банкой холодного пива. Ну, Джессику я еще увижу. — Он кивнул и вышел из кабинета. Я вздохнул с облегчением, вышел следом и закрыл за собой дверь.

Я знал, что ужин скоро будет готов. Опаздывать я не люблю, но надо было приготовиться к предстоящему вечером. На кровати стояла раскрытая сумка, в ней уже лежал мешок для тела, перчатки из толстой резины и чистящие средства. При мысли о том, что мне предстоит войти в дом Кристи и наказать ее, меня тошнило. Но кто-то же должен это сделать. Это ее вина, не моя. Брать контроль над ситуацией в свои руки следует до того, как она ухудшится. Да, вот только этим я и занимаюсь: забочусь о том, что требует моего контроля.

Я причесался и мысленно несколько раз повторил адрес Кристи. Я не слабак. Я с этим справлюсь. Мама ошибалась. Мама ошибалась. Положив расческу на туалетный столик, я оправил рубашку и стал спускаться в комнаты девушек.

* * *

Я оставил машину на стоянке у маникюрного салона. Отсюда до дома Кристи полминуты пешком. Она живет за мясной лавкой, немного в стороне от дороги. Если не считать старого здания, в котором сдавались квартиры, ее дом здесь единственный жилой. Это, по счастью, означало, что сегодня мне никто не помешает.

Я скрестил руки на груди. Дул холодный январский ветер, хотелось скорее вернуться домой, к девушкам. Опустив голову, я закинул сумку на плечо и быстро пошел к дому Кристи.

Светилось единственное окно наверху. Дом небольшой, но не коттедж, второй этаж — мансардный. Такое жилище — теплое, уютное и притягательное — не подходило Кристи. Все это с ней просто не вязалось.

По обе стороны от сосновой парадной двери стояли искусственные оливковые деревья, не очень хорошие, дешевые на вид и неуместные. Я поднял стоявшее справа и вздохнул. Под терракотовым горшком лежал ключ от двери. О господи, Кристи, ты совсем себя не бережешь. Я подошел ближе к парадной двери и услышал доносившуюся из дома песню Робби Уильямса. Мама, готовясь к свиданию с отцом, ставила свои любимые пластинки. Я сидел на кровати и смотрел, как она красится перед зеркалом и поет.

Убедившись, что сзади никого нет, я вставил ключ в замочную скважину и открыл дверь. Кристи вдохновенно подпевала Робби Уильямсу. Как она может так радоваться, разрушая чужой брак? Этого я никогда не мог понять. Почему женщины настолько бесчувственны, когда речь идет о счастье другой?

Я пошел искать Кристи. Сердце учащенно забилось, в крови забушевал адреналиновый шторм, я казался себе непобедимым и невесомым. Прямо передо мной за широко открытой дверью была ее спальня, высокое зеркало стояло в углу, так что она пока меня не заметила.

Я осторожно поставил сумку на верхнюю ступеньку и стал смотреть, как Кристи расчесывает волосы. На ней был только безвкусный красный лифчик и такого же цвета трусики. Стройное тело покрывал загар. Вот ее оружие. Этим она пользуется, чтобы добиваться своего, особенно с мужчинами.

Я смело шагнул вперед. Я видел ее в зеркале. Она посмотрела на меня расширившимися глазами. Вскрикнув от неожиданности, она повернулась ко мне и прижала руки к груди.

— К-колин? Что вы?.. — она покачала головой. — Что вы здесь делаете?

Я улыбнулся и, закрыв за собой дверь, вышел на середину комнаты.

— Очень рад твоему вопросу, Кристи. Как тебе известно, ты очень скверная девчонка.

Она сделала шаг назад.

— Что вы хотите сказать? Что вы делаете? К-как вы попали в дом?

— Ш-ш. Вопросы задаю я, с твоего позволения. — Я не стал дожидаться ее ответа. — Почему ты спишь с женатым мужчиной?

— Что? — прошептала она. — С Грегом? Откуда вы знаете?

— Ты знакома с его женой? — Она покачала головой. — Нет. Так я и думал. Как, по-твоему, заслуживает ли его жена такого унижения? Ее муж спит с кем попало. — Кристи открыла рот и, попятившись, наткнулась спиной на стену. — Это мой вопрос, Кристи.

— Нет, — ответила она.

— Так я и думал. Что, по-твоему, она почувствует, узнав о твоих планах на сегодня?

Кристи задрожала, и по ее щеке скатилась слеза.

— Я-я не… Откуда вы узнали мой адрес?

— Ну хватит разговоров, я так думаю. — Я не хотел больше тратить на нее время. Не говоря ни слова, я вытащил из кармана нож, и она закричала.

— Нет! Какого черта ты творишь?! Господи! Ну хорошо, я больше так не буду, прости, хорошо? Пожалуйста. Колин, что ты делаешь? — Она выставила перед собой руки и отпрянула назад. — Что ты делаешь, сам подумай!

— Довольно, — рявкнул я. Она вздрогнула и, скуля, прижалась к стене. Я терпеть не могу слезы и мольбы. И мама этого тоже терпеть не могла.

— Пожалуйста, не надо, пожалуйста. Пожалуйста! Я сделаю все, что ты хочешь, Колин, клянусь. — Все, что я хочу. Она предлагает мне секс, а ведь именно он и навлек на нее наказание. Грязная шлюха. Гнев во мне разгорался. Я зарычал. Взмахнув рукой, я полоснул лезвием ножа по ее красивому лицу.

Она закричала и в ужасе уставилась на меня. Попыталась прикоснуться к порезу, но руки у нее дрожали. От ее криков у меня звенело в ушах.

— Прощай, Кристи, — сказал я и всадил лезвие ей в живот. Я сделал шаг назад, и ее тело, прежде зажатое между мною и стеной, с глухим стуком упало на пол.

— Нет, — пробормотала она, прижимая трясущуюся руку к ране в животе. — Помоги мне. Пожалуйста, — умоляла она, хватая ртом воздух.

— Кристи, смерть — твое наказание. Наказание должно быть, иначе уроки не будут выучены и общество не исправится.

Она закашлялась, изо рта летели кровавые брызги. Потом двинулась вперед, пытаясь уползти. Я повернулся к ней. Ее ногти скребли по ковру.

— Помогите, — прохрипела она.

Вздохнув, я сделал шаг вперед и ногой перевернул ее на спину. Она тяжело и прерывисто дышала.

— Отпусти меня. Пожалуйста. — Ее глаза наполнились слезами.

— Кристи, — прошептал я и поднял нож. — Пора сказать «спокойной ночи». — Она закричала, а я ударил ее ножом с такой силой, что он с хрустом вошел в грудную клетку. Она обмякла, глаза закатились. Я глубоко вздохнул и закрыл ей глаза. Я контролирую ситуацию.

Не мешкая я уложил тело в мешок и стал прибираться. Давненько в последний раз я сам соскребал кровь с пола и стен. Положив тело на верхней площадке лестницы, я полил ковер чистящим средством. Я и сам не понимал, для чего прибираюсь, знал только, что не могу оставить после себя беспорядок.

Закончив, я прошел в ванную к раковине и стал оттирать руки. Грязный. Я был грязный. И чувствовал себя грязным. Выдавив на руки еще одну порцию жидкого мыла, я начал тереть их в третий раз. Они только казались чистыми, но я-то знал, что они еще недостаточно чисты. У тебя никогда ничего не получится, слабак. Я тер руки, яростно смывал мыло и скрежетал зубами.

Это было слишком. Я слабак, ничего не получится, и вообще все не так. Я швырнул флакон с мылом о стену, схватился за края раковины и несколько раз глубоко вдохнул носом. Нет, я не слабак. Я сильный, как мама. Нет, я еще сильнее. Я сильный, и я не подведу. Я… не… подведу.

Музыка вдруг стихла, проигрыватель выбирал новый компакт-диск. Я ждал. Наконец тишину заполнил женский голос. Прежде я не слышал эту песню, очень нежную и успокаивающую. У исполнительницы прелестный хрипловатый голос.

Повернувшись, я вышел из ванной и взвалил мешок с телом на плечи. Потом бросил его рядом с домом и пошел к машине. Багажник у нее большой, мешок с телом легко поместился. До канала рукой подать. Скоро я вернусь к своим девушкам.

Я бросил сумку рядом с мешком и захлопнул багажник.

— Прощай, шлюха.

* * *

— Добрый вечер, цветы.

— Добрый вечер. Как прошел день? — спросила Мак. Роза посмотрела на меня и просияла. Ее голубые глаза поблескивали. Я посмотрел на Мак и улыбнулся.

— Очень хорошо, спасибо. Но у меня есть одно дело, которое я запланировал после ужина, — я сел за стол напротив Лилии. — А ты как?

Она прикусила губу.

— Спасибо, хорошо.

— Вот, — сказала Мак, ставя передо мной тарелку. — Ростбиф. Твой любимый.

— Верно, — я улыбнулся. Мак — невероятная женщина. Она заботлива, внимательна, не ленится узнавать новое. Я горд таким членом своей семьи. Она ни разу не разочаровала меня. Я осмотрел стол. Меня распирало от гордости. Все мои девушки, в отличие от этой шлюшки Кристи, прекрасны, особенно в том отношении, которое имеет наибольшее значение.

Глава 22

Льюис

Пятница, 28 января (настоящее время)

Я проснулся от громкого стука. Взглянул на часы, они показывали чуть меньше половины шестого. Сердце бешено заколотилось. Саммер! Неужели это она? Я выскочил из постели и побежал вниз по лестнице. Чуть не столкнулся с Дон и Генри. Дэниел опередил нас всех, он был уже у двери. Я столько пропустил: полгода ее жизни, ее семнадцатый день рождения. Я больше не хотел жить без нее ни секунды.

Дэниел открыл дверь. Я затаил дыхание, молясь, чтобы это была она. Сердце сразу упало: в дом вошел детектив Майкл Уолш. От мрачного выражения его лица я похолодел. Что-то случилось.

— Ч-что? Что с-случилось? — запинаясь, спросила Дон. Слезы уже текли у нее по лицу. — Где моя девочка?

Майкл — так он просил нас называть себя — вошел в дом вместе с еще одним полицейским. Только Майкл разрешил нам называть себя неофициально, по имени. Я так и не понял, почему. Или он хотел, чтобы мы в его присутствии чувствовали себя более раскованно и больше ему доверяли, или потому, что у него дочь — ровесница Саммер и он больше других сочувствовал нам.

— Давайте сядем, — сказал Майкл. Я попятился и сел на диван. Время остановилось. Земля перестала вращаться. Я почти не хотел услышать то, что он собирался нам сказать.

— Мы нашли мобильный телефон Саммер, — начал Майкл, — в контейнере для мусора возле канала.

Кровь застыла у меня в жилах. Нет, не может быть, чтобы это был ее телефон.

— Вы уверены, что это действительно ее?

Майкл кивнул.

— Да. Кто-то нашел его и, увидев заставку, сразу передал в полицию. — На заставке у нее была фотография — мы с ней на ее кровати. Она ее сделала после ужина по случаю нашей первой годовщины. Тогда в первый раз мне разрешили остаться в спальне Саммер на ночь. Хотя дверь должна была оставаться все время открытой.

— Он включен? — спросила Дон. — Она его никогда не отключала.

Майкл помрачнел, я отвернулся. Меня пронзила острая боль, и я скрипнул зубами. Саммер не пользуется телефоном, кто-то ее удерживает у себя. Или ее убили.

— Мы считаем, что телефон в контейнер выбросила не Саммер, кто-то другой. Вряд ли девушка-подросток, не имевшая причин убегать из дома, выкинула бы мобильник. Мы сейчас собираем команду, и как только рассветет, поищем в канале. Жаль, что ничего другого сообщить вам не могу.

— Думаете, моя дочь в канале? — прошептала Дон.

Майкл кивнул и опустил глаза.

— К сожалению, это возможно.

Я вскочил на ноги. Мне хотелось спорить. Все это чушь.

— Она жива. Если б ее не было в живых, я бы знал. — Почему, черт возьми, они не слушают меня? Моя девушка жива. В горле у меня пересохло, и я затаил дыхание. Она ведь жива, правда?

— Успокойся, — Генри поднялся на ноги и встал передо мною. Глаза у него того же цвета, что и у Саммер. Хотел бы я, чтобы это она сейчас смотрела на меня.

— Ее телефон найден у канала, Льюис, — сказал Генри. В его глазах стояли слезы. Ее телефон, а не она сама. Я бы не терял надежды.

Я попятился и покачал головой.

— Она жива, — повторил я и пошел в комнату Саммер. Она жива, и никто не заставит меня думать иначе.

Раз уж я не сплю, не стоит тратить время попусту дома. Времени постоянно не хватало. Каждый вечер с наступлением темноты мне казалось, что для успеха в поисках нам не хватило всего лишь нескольких часов светлого времени. Каждый раз, приехав домой, я думал, что мы вернулись домой на пять минут раньше, чем следовало бы.

Я вышел из дома и сел в машину. Я не собираюсь оставаться здесь. Как они могут так легко отчаиваться?!

Чертов телефон ничего не значит. Она жива. Я чувствовал, что с нею неладно, еще когда она сама ничего не знала. Она как открытая книга. Во всяком случае, для меня. Знай себе читай. Я договаривал за нее фразы, видел все ее мысли. Мы слишком тесно связаны, чтобы я сейчас не знал, если бы она была мертва.

Глубоко вздохнув, я включил первую передачу и уже собирался тронуться, как в зеркале увидел бегущего к машине Генри. Одну руку он поднял вверх. Что еще? Я опустил стекло у пассажирского сиденья и открыл дверцу.

— Если едешь, Генри, то садись…

— Нет, — перебил он, сел в машину и повернулся ко мне. — Ты не можешь уехать. Они что-то нашли.

Во второй раз за последние двадцать минут земля прекратила вращение.

— Что? — прошептал я, пытаясь проглотить страх.

— Два тела. Это не Саммер, но они продолжают искать.

— Откуда они знают, что это не Саммер? Это точно?

Он кивнул.

— Для Саммер тела пробыли в воде слишком долго. — Меня затошнило. Как выглядит тело, пролежавшее в воде более пяти месяцев? Я закрыл глаза. — Надо ехать туда, Льюис.

— Неужели и ее найдут?! — казалось, мне разрезали грудь и вырвали сердце. Никогда не испытывал такой боли — невозможно дышать. Неужели я увижу, как тело моей девушки поднимают из канала?

— Я… я не… — Слова бессмысленны. Все бессмысленно. Она слишком молода, умна и прекрасна, чтобы у нее вот так отняли жизнь. Мы уж очень много хотели сделать вместе, чтобы это можно было у нас отнять.

— Надо ехать. Сейчас же. — Генри захлопнул дверцу. — Поезжай следом за моим отцом. — Майкл и другой полицейский бросились к своей машине. Черт, это плохо. — Давай, Льюис, — проворчал Генри. Я посмотрел на дорогу. Родители Генри уже отъехали. Ну же, вперед! Я тронулся и повел машину за ними.

* * *

Было холодно. Ледяной ветер проникал сквозь тонкий свитер. Глупо, что я не оделся потеплее. Я медленно шел вдоль канала с Генри и родителями Саммер. То, что нам снилось в кошмарах, могло оказаться правдой. Никто из нас не спешил в этом убедиться.

Перед местом, где канал делает крутой поворот, полиция оградила лентой часть берега. Если стоять за ней, вряд ли что-нибудь можно увидеть. Мы подошли к ленте. У меня сосало под ложечкой. Я сжал кулаки и затаил дыхание.

— Дэниел, сходи узнай, — сказала Дон мужу. Сегодня впервые со дня исчезновения Саммер она вышла из дома. Не нашлось никаких доводов в пользу того, чтобы она осталась. Дон вызвала свою маму, чтобы та побыла дома на случай, если Саммер каким-то чудом позвонит или вернется. Я ждал этого чуда.

Вдруг полицейские подбежали к воде. Мне ничего не было видно.

— Что там? — закричал я.

— Оставайтесь на месте. Я подойду и все расскажу, как только сам узнаю, — бросил через плечо Майкл и побежал туда, где толпились другие полицейские.

— Саммер! — закричала Дон. Нет. Не может быть, что это она. — Только не моя дочка! Кто-нибудь, пожалуйста, скажите, что там. Дэниел! — умоляла Дон. Голос дрожал, она судорожно всхлипывала.

Я наклонился, упер руки в бедра и попробовал дышать. Если там Саммер, то как она умерла? Мучительной смертью или быстро? Я глубоко вздохнул и часто заморгал. Не думай об этом.

— Майкл, что там? — крикнул Дэниел. Я вытянул шею.

К нам шел Майкл.

— Это не Саммер. — Я закрыл глаза и глубоко, с облегчением вздохнул. Слава богу.

Дэниел покачал головой.

— Так теперь уже три тела?

Майкл кивнул и почесал голову.

— Да. Больше пока ничего не могу сказать. По-моему, вам лучше подождать дома. Будет что-то новое — я позвоню.

Позвонит? Значит, он думает…

— Вы считаете, что Саммер в воде? — спросил я, надеясь, что кто-нибудь в конце концов скажет, что нет.

— Льюис, не могу сказать. Искренне надеюсь, что нет, но мы будем продолжать поиски, пока не убедимся, что тел в воде больше нет.

Глава 23

Клевер

Суббота, 19 декабря (1987 года)

Мы переходили улицу с оживленным движением, и мама крепко держала меня за руку. Шли покупать отцу рождественский подарок, а еще все, что нужно, чтобы испечь печенья и кексы.

— Мама, а мы сможем приготовить сосиски, запеченные в булочках? Я так их люблю!

— Прекрасная мысль, Колин. Папа тоже их любит, — я широко улыбнулся и начал подпрыгивать на ходу. Наши любимые сосиски, запеченные в булочках! Скорее бы мама их приготовила, я съем сразу пять штук. — Сюда, милый, — мама потянула меня за руку в скучный магазин одежды. Я не любил ходить в такие магазины, но бакалейные ненавидел еще сильней: в них еще скучнее.

— Зачем, мам?

Она взглянула на меня и улыбнулась.

— Купим папе перчатки и свитер к Рождеству.

Я нахмурился.

— Но я хочу купить ему новую машину. Он сказал, что его старая почти развалилась.

Мама наклонилась и слегка ущипнула меня за щеку.

— Это очень мило с твоей стороны, дорогой, но на машину у нас денег не хватит.

— Ладно. А на синие перчатки хватит?

— Конечно. — Она взъерошила мне волосы и выпрямилась. Мама всегда ерошит мне волосы, а потом велит привести их в порядок. Я усмехнулся. Глупая мама.

— Как тебе вот эти? Мне они нравятся.

Я указал на синие перчатки, которые она держала в руке. В другой были тоже синие, но какого-то скучного оттенка.

— Тогда их и возьмем. Идем, выберем свитер, а потом, может быть, купим горячего шоколада с зефиром, чтобы согреться. — Я запрыгал на месте от радости. Я любил шоколад с зефиром, а на улице было действительно холодно.

Мама выбрала папе свитер, брюки и носки. Мне хотелось поскорее выпить шоколада.

— Так, — сказала мама, заплатив за покупки. — Теперь шоколад, а потом в универмаг за нашими ингредиентами.

— Да! — воскликнул я.

Горячий шоколад был действительно горяч. Я уже съел с него зефирки — их я любил больше и съедал в первую очередь. Мама останавливалась в каждом отделе, даже когда мы купили все, что хотели. Она наклонилась и понюхала цветы.

— Хочешь понюхать, Колин?

— Фу, гадость. — И я отвернулся.

Мама нахмурилась.

— Милый, цветы — не гадость. Цветы — прекраснейшее творение природы. Идем. — Она выбрала тюльпан и поднесла его к моему носу. Я понюхал. Пахло неплохо. — Видишь, пахнет приятно, правда же?

Я пожал плечами.

— Ну да, наверно.

Мама выпрямилась и посмотрела на пожилую продавщицу.

— Мне, пожалуйста, букет тюльпанов.

— Прекрасный выбор, — ответила та.

— Люблю оживлять темные зимние вечера яркими цветами, — сказала мама, а я стал рассматривать витрину с игрушками. Мне было очень скучно. Хотелось домой, готовить печенье и сосиски в булочках.

— Ты готов, Колин? — спросила мама и потянула меня за руку. — Ну, теперь, кажется, все.

— Готов, — усмехнулся я.

* * *

— Это что такое? — мамин крик заставил меня вздрогнуть, и я выбежал из своей комнаты. Она смотрела в спальню. — Убирайся! Убирайся, шлюха, — кричала мама.

Сердце учащенно билось, мне было страшно. Что такое «шлюха»?

— Мама, — позвал я и заплакал. Она не слышала меня, не обращала на меня внимания. Я подошел и увидел на кровати папу. Он кутался в одеяло. Рядом какая-то женщина надевала через голову платье. Что они тут делали?

— Беатрис, — сказал папа. — Я могу объяснить.

— Заткнись! Убирайся к чертям! Не хочу тебя больше видеть, и эту грязную шлюху забирай с собой! — Мама прежде никогда не кричала. Я допрыгал до угла коридора и сел на пол. Глядя поверх коленок, я увидел, как незнакомая женщина выбежала из комнаты и стала спускаться по лестнице. Следом за ней вышел отец и остановился.

— Убирайся и даже не звони больше!

— Беатрис, пожалуйста, позволь мне объяснить. Мне очень жаль, я так виноват. Но это ничего не значит. Это была ошибка.

— Тебе жаль, что ты попался, ублюдок. Оставь нас в покое.

— Но Колин…

Мама рассмеялась, но не прежним своим счастливым смехом.

— Ты его не любишь. Ни его, ни меня. Вот с ней и живи. Убирайся! — У меня задрожали губы. Папа не любит меня, а мама сошла с ума. Я закрыл глаза, обхватил голову и заплакал.

Воскресенье, 30 января (настоящее время)

Ко мне подходил Льюис вместе с еще одним парнем. По их сходству я понял, что это его брат. Я напряженно улыбнулся.

— Спасибо, что пришли, — сказал Льюис. — Сейчас организовывают группы, но вы можете пойти с нами.

— Хорошо, — кивнул я. — Готов идти, куда скажете. Меня зовут Колин Браун.

— Льюис, — он протянул мне руку. Я пожал ее и посмотрел на парня, стоявшего рядом. — Это мой брат, Тео. — Я пожал и его руку тоже. — Давайте начнем, не хочу терять зря время.

Я понятия не имел, где мы будем искать, но это не имело значения. Я просто хотел знать, что происходит. К тому же важно было поучаствовать в поисках Лилии и чтобы меня при этом видели. Льюис с братом вышли из здания муниципалитета и перешли улицу. Напротив здания находился парк.

Мы прошли краем парка к расположенному за ним полю. С нами шли еще четыре человека, все с картами, но организовано все было неважно, район для поиска выбран случайно. Шагая по парку, я вспомнил, как впервые увидел Лилию. Она была так прекрасна, естественна, невинна, ее голос показался мне музыкой. Я сразу понял, что она войдет в нашу семью. Так же это было и с остальными девушками. Я знал, что Лилия приживется, и оказался прав.

— Впервые принимаете участие добровольцем? — спросил Льюис и отогнул стебель ежевики, чтобы лучше видеть землю под кустом. Мы находились перед самым полем.

— Да. Я слышал, что поиски затянулись, и решил, что готов потратить свое время.

Он поджал губы.

— Вас это раздражает, — сказал я, — но я вас понимаю.

— Все дело в деньгах, — ответил он. — Моя девушка неизвестно где, а они думают о том, во что обходятся поиски. Это отвратительно.

Я подумал, что полиция делает далеко не все. Люди, добровольно участвующие в поиске, — они такие же, как я. Они хотят что-то изменить, сдвинуть дело с мертвой точки.

— Да, мир теперь движется деньгами. И это досадно.

— Спасибо за участие. Вы тут один? Я смотрю, вы без компании. Добровольцы обычно приходят как минимум парами.

— Я один, — подтвердил я. — Сколько мы будем на этом поле? Весь день? Или перейдем куда-нибудь еще? — Было очень холодно, а мы на открытом воздухе. Поле находилось за парком, где я встретил Лилию. Лонг-Торп от моего дома недалеко, но город я знаю плохо.

— Скоро перейдем на другое место. Надо осмотреть еще два поля.

Только подальше бы от парка. Меня восхищало упорство этого парня. Вот только ему следовало лучше заботиться о той, кого он, по его словам, любит.

— А что, у вас есть другие дела? — спросил он.

— Нет, я здесь на весь день. Мне просто любопытно было узнать планы на сегодня. — Он кивнул и продолжил искать на земле бог знает что. По его примеру я стал рассматривать опавшие листья и ветки. Поиск в полях — дело бессмысленное. Куда разумнее опрашивать людей, осматривать улицы, то есть выполнять работу полицейских. То, что делали добровольцы, казалось мне совсем непродуманным, скорее, продиктованным отчаяньем.

— Есть у вас какие-нибудь предположения по поводу того, где может находиться сейчас Саммер? — спросил я Льюиса. Я неохотно употреблял это имя — ведь Саммер мертва.

Он внимательно посмотрел на меня. Я стоял прямо, сердце колотилось. Что это он так уставился? Я замер, стараясь не двигаться. Наконец он нахмурился.

— Если бы я знал! Но где бы она ни была, я буду искать ее, пока не найду.

Я отвернулся.

— Разумеется. Простите, мне не следовало спрашивать. — Он по-прежнему смотрел на меня. Я чувствовал, как его взгляд прожигает мне череп.

— Да нет, ничего, — ответил он и отошел от меня. Я слышал, как он ворошит сухие листья.

Почему он так смотрел на меня?

Глава 24

Саммер

Пятница, 4 февраля (настоящее время)

Меня разбудил стон Фиалки. Прошло две недели с тех пор, как Клевер избил ее. Она уже шла на поправку, но вчера вечером он толкнул ее, она упала на стул и снова ушибла ребра — и все это из-за увядших цветов.

Роза приложила влажную салфетку ко лбу Фиалки. Часы показывали всего четверть шестого утра. Мак спокойно спала, и я ей завидовала. Я отбросила одеяло и подошла к девушкам.

— Давно ты уже не спишь? — спросила я Розу.

Она смущенно посмотрела на меня.

— Примерно полчаса. Скоро надо будет поменять ей повязки. Надеюсь, как она окончательно очнется, мы сможем дать ей обезболивающее. Если нет, я растолку таблетку и растворю в воде. — Фиалка дышала часто и тяжело. С лица не сходила гримаса боли, она держалась за ребра. Ей так нужны болеутоляющие, но из прибереженных таблеток у нас оставалось лишь четыре штуки. Придется растянуть их надолго.

Я кивнула и посмотрела на Фиалку.

— Как ты? — Она открыла глаза, их взгляд остановился на мне. Через несколько секунд глаза закрылись. Она покачала головой и застонала.

— Прости. Ты поправишься. Мы будем за тобой ухаживать, — сказала я. Что бы ни случилось, я больше не оставлю ее одну. А если она снова попробует то, что уже было, я ей помогу.

— Больно. Очень больно, — прошептала Фиалка. Это было слышно по голосу.

— Знаю. Если хочешь, можем тебе дать лекарство. Как думаешь, сможешь проглотить таблетку? — спросила Роза.

Фиалка кивнула и поморщилась от боли.

— Вот, — Роза протянула маленькую белую таблетку. Фиалка открыла рот. Роза положила таблетку на язык и поднесла Фиалке стакан воды с трубочкой, чтобы запить. Ужасно, что я больше ничего не могу сделать для нее. У нас осталось всего три таблетки, а Фиалка точно не поправится к завтрашнему дню.

Она опустила голову на подушку и застонала. Ее глаза наполнились слезами, но сосредоточенное выражение лица говорило о том, что она не позволит себе плакать. У нее такая сильная воля! Гораздо сильнее, чем у меня.

— Что он со мной сделает?

Роза пожала ей руку.

— Ничего. Ты выздоровеешь. Со всем уже разобрались. Ничего он тебе не сделает. — Но хорошо ли это — жить такой жизнью? Если бы не слабая надежда увидеть близких, я бы позволила ему убить меня еще несколько недель назад.

Фиалка открыла глаза и снова посмотрела на меня. Ее лицо было лишено всякого выражения. Я понятия не имела, о чем она думает. И я не смогу это выяснить, пока мы не останемся наедине. Что-то мне подсказывало, что она не хочет говорить при Розе и Мак. Я сидела с нею, сколько могла.

Проснулась Мак. Одна за другой мы принимали душ и переодевались в одежду одного и того же цвета. Я помогла Розе обработать раны Фиалки и поменять повязки. Рана на голове выглядела ужасно, но, по крайней мере, больше не кровоточила.

— Будешь в полном порядке, — сказала Роза и погладила локон Фиалки, выбивавшийся из-под повязки. — Надо заняться завтраком, но после него мы к тебе зайдем.

Я посмотрела на часы. Он спустится к нам через полчаса. При мысли о необходимости сидеть с ним за одним столом у меня теснило в груди. А стоило услышать его имя, сразу закипала кровь.

— Лилия, через двадцать минут тебя здесь быть не должно, договорились? Не то он начнет тебя искать, — сказала Роза и оставила нас с Фиалкой наедине.

— У тебя все будет хорошо? — прошептала Фиалка.

— Да, — солгала я и сразу перевела разговор на нее. — Как себя чувствуешь?

Она покачала головой и застонала.

— Так больно!

— Скоро подействует болеутоляющее. — Я взяла чашку с водой и поднесла к ее губам трубочку. Дать бы ей еще одну таблетку, но пока еще рано. Только если боль станет совсем сильной.

— Неужели он и правда оставит меня в покое?

— Я же тебе говорила, вчера все произошло из-за этих дурацких цветов. Ты же знаешь, Роза убедила его, что ты испугалась и просто пыталась защитить нас. — Я посмотрела на ее кровать. — И что ты не хотела ему ничего дурного. — Это я уже говорила ей раньше.

— Не хотела ему ничего дурного, — повторила она. — Да я убить его хотела! И по-прежнему хочу. — Так громко она уже давно не говорила. По крайней мере, она не теряла боевого духа.

— Тихо, услышат, — прошептала я. — Я знаю, что ты хочешь. Я тоже хочу, но об этом больше никому нельзя говорить. Обещай, что не скажешь. — Боже мой, он едва согласился оставить ее в живых! Второй раз, конечно, не согласится, особенно если будет знать правду.

Фиалка уставилась в потолок. Я не знала, что еще сказать. Она ничего не пообещала мне, но должна была понимать, что нельзя рисковать, нельзя повторять раз сделанную ошибку. Фиалка хотела отплатить ему. Может быть, когда она выздоровеет, мы придумаем что-нибудь вместе. Мак нас не остановит, в этом я уверена. Роза могла бы остановить, но нас будет трое против нее одной.

— Лилия, — позвала Мак.

Дыхание у меня участилось, сердце, казалось, вот-вот разорвется. Идет. Так не хотелось уходить от Фиалки. Можно бы притвориться больной, но тогда он начнет искать меня и увидит Фиалку. Он сказал, что оставит ее в покое, но до полного выздоровления ей лучше не попадаться ему на глаза.

Я очень медленно встала с кровати и вышла из спальни.

— Скоро вернусь, — сказала я и закрыла за собой дверь.

— Почему бы тебе не сесть за стол, Лилия? — Мак улыбнулась как-то чересчур сладко. Я видела, что она очень старается. Она никогда так не старалась. Я села, моля бога, чтобы он не заговорил со мной. Но он, разумеется, заговорит.

Дверь в подвал открылась, и я замерла. Он спустился по лестнице с широкой улыбкой на помятом лице.

— Доброе утро, цветы, — сказал он.

— Доброе утро, — ответили мы хором. Сейчас это походило на репетицию пьесы. Мы произносили приветствия машинально, не задумываясь, как будто он, как режиссер на съемочной площадке, крикнул «мотор».

Он поцеловал в щеку Розу и Мак и повернулся ко мне. Когда он наклонился, чтобы поцеловать меня, я вцепилась в сиденье стула и стиснула зубы. Его губы прикоснулись к моему лбу, и меня сразу затошнило. Всякий раз, как он прикасался ко мне, хотелось закричать и убежать, но это, конечно, невозможно. Так можно было бы поступить, если бы я потеряла надежду выбраться на свободу и просто хотела бы покончить с собой.

Роза приготовила на завтрак оладьи и фруктовый салат, но я не могла есть. Я продолжала чувствовать прикосновение его губ, его запах. Его темные глаза-бусины, казалось, прожигали насквозь. Я изо всех сил старалась отдалиться от Саммер, чтобы она и Лилия оставались двумя разными людьми. Но давалось это с трудом.

Я чувствовала себя виноватой, как будто обманываю Льюиса. Я знала, что это не так, но эта мысль не давала мне покоя. Как он поведет себя, когда узнает? Будет зол, обижен? Испытает отвращение? Наверняка. Подумает, что его предали? Нет, ведь я никогда не хотела Клевера и никогда не захочу. Он меня насиловал. Льюис не будет считать меня предательницей, ведь верно?

— Итак, каковы планы на сегодня? — громко спросил Клевер, нарушая течение моих мыслей. Будем ухаживать за девушкой, которой ты вчера повторно поломал ребра, ублюдок!

— Наверное, почитаем. Что-то давно мы уже не читали, — Роза предостерегающе посмотрела на меня. Мне хотелось дать ей пощечину, но я заставила себя улыбнуться.

— Надо не забыть купить вам новые книги.

Роза кивнула.

— Это было бы хорошо, Клевер. Спасибо.

— Пожалуйста.

Меня мутило от их любезностей. Я воткнула пластиковую вилку в ягоду малины и сделала глубокий вдох. Почему бы просто не изображать любовь в его присутствии? Мне казалось, я нисколько не скрываю свою ненависть к нему. Стараясь не смотреть на него, я оглядела комнату. Взгляд остановился на календаре. Через неделю — день рождения Льюиса. Неужели мы проведем его порознь?

В день рождения Льюис хотел пойти на бега. Раньше мы, каждый со своей семьей, ходили на ипподром, и нам обоим нравилось. Льюис говорил, что хочет пойти снова, и мы собирались пойти на бега в его девятнадцатый день рождения. Я надеялась, он пойдет, хоть и без меня. Нет, конечно, не пойдет, но мне так хотелось, чтобы в день рождения он повеселился.

— Скоро я устрою вам киновечер, — сказал Клевер. Я едва не упала со стула. Киновечера устраивают нормальные люди, а не такие как он. — Последние дни я уделял вам мало времени и чувствую себя виноватым.

Не беспокойся об этом, хотела сказать я, но прикусила язык.

— Заманчиво, — осторожно произнесла Мак.

Он улыбнулся, но через секунду его лицо снова застыло. В последнее время у него всегда было такое выражение.

— Вот и хорошо, — сказал он.

Хорошо ли? Я положила в рот еще одну ягоду малины и, глядя в тарелку, начала жевать. Роза и Мак тоже ели молча, довольно часто поглядывая на Клевера. Раньше за столом все-таки разговаривали, но теперь это случалось редко. Казалось, Роза и Мак не знают, что сказать, или не понимают, как он отреагирует на то, что они обычно говорили.

Клевер долго жевал, блуждая взглядом по комнате. Потом положил вилку, почесал подбородок и снова взялся за вилку. Роза следила за ним краем глаза, слегка наклонив голову.

Я прикусила губу. Сердце трепетало от напряжения. Я по-прежнему старалась не привлекать к себе внимания и молча ела, что могла. Казалось, все мы ждем извержения вулкана.

— Хорошо, — еле слышно пробормотал он, наколол на вилку бобы и кусок колбасы и отправил все это в рот. Никто не ответил, потому что сказано это было не нам. Я даже сомневалась, что он говорит про еду. Мне хотелось побыстрее вернуться к Фиалке и оказаться от него подальше.

— Ну, спасибо за завтрак, — вдруг сказал он и встал. — Увидимся за ужином. Желаю хорошо провести день.

Роза и Мак попрощались с ним, потом поднялись, собираясь убрать со стола. Они держались напряженно и двигались, пожалуй, слишком быстро, как будто хотели убраться в два раза быстрее обычного на случай… чего?

Я решила уклониться от уборки и не ломать себе голову, по поводу чего они так суетятся. Прошла прямо в спальню и села на кровать Фиалки.

— Привет, — прошептала она, открыв глаза.

— Привет. Как дела? — Она кивнула, хотя было ясно, что дела далеко не хорошо. Она была бледна, давно немытые волосы всклокочены. — Хочешь принять душ?

Она нахмурилась. Я видела по лицу, что ей отчаянно этого хотелось.

— Поможешь?

Я закатила глаза:

— Еще чего захотела! — Я встала, протянула ей руки и помогла сесть на кровати. Фиалка старалась не показать, как ей больно, но все же жмурилась от боли. — Сегодня, кажется, мы будем читать.

— Великолепно, — проговорила она, заставив меня засмеяться. Если бы не Фиалка, не знаю, что бы со мною было. Она помогала мне не сойти с ума, насколько здесь это возможно. Она понимала, какая удушливая здесь атмосфера, потому что ей, как и мне, не терпелось вырваться отсюда.

— Ну, давай, — я открыла дверь ванной. — Только принесу тебе шикарные наряды и полотенце.

Фиалка усмехнулась и включила воду.

— Спасибо.

Я дала ей чистое полотенце, одежду (такого же цвета, как у остальных) и вернулась в спальню. До того, как Льюису исполнится девятнадцать, оставалась неделя. После этого дня рождения он уже не будет считаться подростком. Как бы я хотела отпраздновать это с ним! Сколько еще его дней рождения мы отпразднуем порознь? Сделав глубокий вдох, я пригладила и без того опрятно лежавшие волосы и стала готовиться к еще одному скучному дню. Все будет хорошо.

Среда, 11 февраля (2009 года)

Дверь открыл Тео.

— Где он? — спросила я.

Тео усмехнулся.

— Десять утра, так что Льюис еще в постели.

Я нахмурилась.

— Но сегодня же его день рождения, — сказала я. В руке я держала воздушный шарик с надписью «С днем рождения». Я любила дни рождения, и свои, и чужие.

Тео пожал плечами.

— Что я могу сказать? Мой брат — ленивая задница.

— Ну, я его подниму, — я прошла мимо Тео и, топая, стала подниматься по лестнице. Кто, черт возьми, может долго валяться в постели в такой день? Я открыла дверь его спальни и усмехнулась: он спал, закрыв лицо рукой.

— С днем рождения! — закричала я и бросилась на постель.

Он ахнул и сел, растерянно осматриваясь. Я захихикала. Когда просыпается, он такой забавный.

— Какого?.. — простонал он. — Сам, что ты делаешь?

Я сунула ему нитку от шарика.

— С днем рождения. — Он повалился на постель и снова застонал. — Ой, нет, не надо. Вставай! Слушай, тебе уже семнадцать. Ты уже можешь законно водить машину. То есть сначала надо сдать экзамен, но ты же научишься. — Я покачала головой. — Как хочешь отпраздновать?

— Поспать, — пробормотал он в подушку.

— Ты точно не жаворонок, — я вздохнула и села на него верхом. Он открыл глаза. Да, этим можно привлечь его внимание.

— Гм, мне эта идея тоже нравится. — Еще бы тебе не нравилось. Он провел руками по моим бедрам и прикусил губу.

— Не сомневаюсь, извращенец. Но, к твоему сожалению, я сейчас недоступна. Твоя мама жарит оладьи, и они так вкусно пахнут! — Я наклонилась и поцеловала его. Сердце у меня кувыркалось. — Вставай, — я вскочила на ноги и встала у кровати. — Хочешь, схожу вниз и принесу тебе? Поешь, пока будешь одеваться.

— Я люблю тебя, Саммер, — сказал он, заглянув мне в глаза и совершенно не обращая внимания на мой вопрос. Сердце, казалось, хочет выскочить из груди. Иногда я не верила, когда он говорил мне о любви. На самом деле почти никогда не верила. Он был… великолепен, высок, смугл, невероятно красив, а я — всего лишь я.

— Люблю тебя, виновник торжества.

Он усмехнулся, встал с кровати и притянул меня к себе. Полуголый! На нем только хлопчатобумажные пижамные шорты и больше ничего. Я ахнула. Я втайне была благодарна футболу и всем этим тренировкам, потому что от них грудь у него — просто загляденье.

— И кто извращенец? — сказал он, усмехаясь. Я скорчила рожицу, встала и открыла его гардероб. — Чувствую себя куском мяса.

— Что ж, либо привыкай к этому, либо прикройся, — ответила я и бросила ему в лицо футболку.

Он поймал ее и надел.

— Тогда давай преодолеем. И спасибо за это, — сказал он, кивнув на шарик, поднявшийся теперь к потолку.

— Пожалуйста. Это, кстати, еще не подарок.

Глаза у него загорелись.

— Подарок — ты?

Я удрученно вздохнула.

— Вниз. Живо. — Он отдал честь и строевым шагом вышел из комнаты. Шагая следом за ним по лестнице, я ухмылялась как идиотка. Я столько лет хотела быть с ним, и вот наконец свершилось. Это первый день рождения, который нам предстоит провести вместе, и я могла бы купить ему что-нибудь приличное, ведь теперь он знает, что я без ума от него.

Спустившись по лестнице, Льюис вдруг остановился.

— Ты знала? — спросил он, указав на украшения, развешанные по случаю дня рождения.

— Конечно, знала. Сама выбирала, — сказала я с гордой улыбкой. Он нахмурился. — Не будь занозой в заднице, Льюис. Это твой день рождения, все радуются.

А я — особенно. Провести день рождения с ним и провести как следует — это моя мечта, так что ему придется принять это как должное. Ничто не испортит мне настроение, даже ворчание этого зануды.

— Чудесно, — он театрально вздохнул. Я обняла его за шею, и он меня поцеловал. — Знаю, что говорил это две секунды назад, но я действительно тебя люблю. — Он прижался к моему лбу своим и улыбнулся.

— Знаю, что говорила это две секунды назад, но я тебя тоже люблю.

Глава 25

Клевер

Понедельник, 7 февраля (настоящее время)

Я проснулся рано. Солнце только вставало над горизонтом. Первая мысль, пришедшая в голову, была о поисках моей Лилии. Я зевнул, потер глаза и заставил себя встать с постели. Надо идти на работу. Надо все вытерпеть. Никто ничего не подозревает. Но благополучие моей семьи под угрозой. Чтобы защитить ее, надо вести себя как обычно.

Взглянув в зеркало, я едва узнал человека, которым был при жизни мамы. Я не так силен, как она, хоть и хотел походить на нее. Я старался быть как она. Не хотел ее разочаровывать. Я мог сделать этот мир немного лучше, а себя — счастливым. Но насмешливый голос у меня в голове твердил: «Ты неудачник». Я знал, что не остановлюсь, пока не добьюсь своего. Я докажу, что она неправа. Докажу, что она может мною гордиться.

Я принял душ, тщательно вымыл тело — дважды. Надел черные брюки, синюю рубашку и синий галстук. В зеркало я больше не смотрелся. Там лишь тень человека, едва владеющего собой. Она не нужна тебе, ты можешь справиться и сам. Нет, она нужна, хоть мне это и не нравится.

Я со стоном захлопнул дверь ванной и пошел к девушкам. Мне надо было повидать их, убедиться в том, что они нуждаются во мне, что ценят нашу семейную жизнь и меня.

— Доброе утро, цветы, — сказал я и стал спускаться по лестнице. В комнате пахло горячими крестовыми булочками[5].

— Доброе утро, Клевер, — ответили все хором. Лилия смотрела в пол. Ее застенчивость делала ее особенно привлекательной. Я надеялся, что постепенно она все же перестанет дичиться. Для этого нет никаких оснований, ведь она живет в семье.

Я сел за стол, и передо мной поставили тарелку горячих булочек, смазанных маслом.

— Спасибо, Лилия.

Она улыбнулась и пробормотала.

— На здоровье. — Но все же она была печальна. Ее глаза никогда не улыбаются.

— Неважно себя чувствуешь, Лилия?

— Нет, нормально, — ответила она и села. Почему-то я не верил ее словам. Она не из тех молодых женщин, которые жалуются на всякое недомогание. Это заслуживало уважения. Она сильная.

— Итак, каковы планы на сегодня? — спросил я и, закрыв глаза от удовольствия, откусил кусок булочки.

Роза улыбнулась, ее прекрасные голубые глаза засветились.

— Сегодня будем вязать. Мы уже давно не вязали. Да, кстати, не смог бы ты купить нам еще шерсти? У нас кончается.

— Конечно, смогу. После работы.

— Спасибо.

Я потянулся над столом к ее руке и пожал ее.

— Буду очень рад.

Ее голубые глаза засветились от счастья. У меня сжалось сердце. Каждое прикосновение к ней для меня так много значит. Гораздо больше, чем прикосновение к любой другой. Жаль, что нельзя вернуться назад во времени, тогда наша первая встреча прошла бы совсем иначе.

— Как дела на работе? — спросила Роза.

— Скучно, но ничего.

С работой-то все нормально. Меня смущает, что теперь все знают о телах. Теперь полиция захочет побеседовать с коллегами Кристи. Это лишь вопрос времени. А я — один из них. Не была бы она такой отвратительной шлюхой, ничего бы не случилось. Она это заслужила.

Покончив с едой, я встал. Не хотел откладывать неизбежное. Девушки еще не доели, и я понимал, что уйти сейчас невежливо, но меня ожидало слишком важное дело.

— Простите, что ухожу, но у меня важное дело. Спасибо за завтрак.

— Ничего, — сказала Роза. — До вечера. Желаю хорошо провести день. — Я кивнул ей и улыбнулся.

— И вам того же. Спасибо.

* * *

На работе я сразу прошел к себе в кабинет.

— Колин, доброе утро. Не хотите кофе? — спросила Джемма, приоткрыв дверь кабинета.

— Доброе утро, Джемма! Было бы здорово, спасибо.

Она ушла, а я повернулся к компьютеру. Сколько же скопилось папок! Что теперь? Я открыл первую.

Когда они придут? Я посмотрел на автостоянку за окном. Ничего. Попробовал сосредоточиться на работе, но не смог. Ступня будто сама собой постукивала по полу. Все происходившее за окном: птицы, кошка, люди — меня отвлекало.

Джемма принесла чашку кофе и поставила ее на поднос.

— Ужас какой! Кристи. Вы слышали? Не могу представить, у кого бы рука поднялась на нее.

— Спасибо. Да, ужасно. Такая красивая женщина. — С точки зрения не слишком разборчивых. — С вами-то все нормально?

— Я потрясена, — сказала она и покачала головой. — Просто не могу поверить. И столько женщин в канале. Жуть.

— Берегите себя.

Она кивнула.

— О, придется. Мой парень теперь забирает меня с работы. Пока убийца на свободе, нигде нельзя чувствовать себя в безопасности. — Притворяясь потрясенным, я поморгал. Джемма вышла из кабинета. Убийца. Я точно не убийца. Просто в обществе назрел огромный гнойник, и я действую соответствующим образом. Неужели меня считают убийцей?

Мои размышления прервал стук в дверь. Сара, девушка из приемной.

— Мистер Браун, пришла полиция. Хотят поговорить с каждым, начали с начальства. Вы не могли бы принять их сейчас?

Сердце у меня заколотилось. Я не заметил появления полицейской машины на стоянке. Взглянув в окно, я ее и сейчас не увидел. Видимо, они оставили ее перед входом.

— Конечно, Сара. Пожалуйста, пригласите их. — Она кивнула и вышла из кабинета. Я сделал глубокий вдох, чтобы настроиться на разговор, и подровнял бумаги на столе.

Через минуты две в кабинет вошли двое полицейских, мужчина и женщина, и Сара закрыла за ними дверь.

— Доброе утро! Садитесь, пожалуйста, — я указал на два стула у стены.

— Спасибо. Мы не отнимем много времени. У нас к вам лишь несколько обычных вопросов.

Я кивнул.

— Рад буду помочь.

Женщина-полицейский открыла блокнот и нажала на кнопку шариковой ручки.

— Спасибо. Я — детектив-инспектор Брук, а это детектив-инспектор Маккинни, — представился полицейский.

— Кристи была милая женщина, всегда готовая помочь. Если надо поговорить по душам, никогда не откажет. Так досадно, что она впуталась в эту ужасную историю…

— Историю? — спросил Брук. — О какой истории вы говорите?

— А, я решил, вы уже знаете. У Кристи и Грега Харта, нашего сотрудника, была интрижка. — Оба посмотрели на меня, и Маккини стала что-то записывать в блокнот. Вот и умница.

— Не знаете ли, как долго она продолжалась?

Я покачал головой.

— Нет, я сам недавно узнал, услышав их ссору в его кабинете.

— Из-за чего была ссора?

— Я не все слышал, но Кристи, кажется, хотела, чтобы он бросил жену. Жена мистера Харта беременна. Я так понимаю, что Грег очнулся и решил вернуться к семье.

— А чего мистер Харт хотел от Кристи? — спросил Брук.

— Извините, не могу говорить за него, но, судя по тому, что я слышал, он не хотел, чтобы их отношения с Кристи продолжались. Как я уже говорил, у меня сложилось впечатление, что он осознал свою ошибку и сожалел об этой интрижке. Вы ведь не думаете, что Грег имеет какое-то отношение к этому убийству? Он и мухи не обидит. — Давай, давай.

— Когда вы в последний раз видели Кристи? — Брук не обратил внимания на мой вопрос.

— На работе, она в тот день ушла чуть раньше. Примерно без пятнадцати пять, так я думаю. На следующее утро она не пришла, и я решил, что она заболела.

— И никто о ней ничего не знал? Она не сообщила по телефону, что заболела?

— Не могу сказать. С этим звонят не мне. Вам надо расспросить кого-нибудь из отдела кадров — Джессику Питерсон, например.

Он кивнул, а Маккинни записала что-то еще.

— Не слышали вы, чтобы мистер Харт упоминал еще каких-нибудь женщин?

Я улыбнулся. Их вопросы уже касаются Грега.

— Мне он ни о ком не говорил. Он, правда, упоминал, что регулярно где-то ужинает. Я решил, что его жена недостаточно хорошо готовит. — Брук улыбнулся.

Они продолжали задавать вопросы, в основном о Греге. Пытались понять, что он за человек, каковы его отношения с сотрудниками — главным образом, с женщинами. Потом спросили, где я был в вечер убийства, и вполне удовлетворились ответом «дома, смотрел «Одиннадцать друзей Оушена». Они, конечно, проверят, но я знал, что в тот вечер по телевизору показывали именно этот фильм.

— Что ж, вроде бы на сегодня все, мистер Браун. Вот моя карточка, позвоните, если что-нибудь еще вспомните. — Брук дал мне свою карточку и встал. — Спасибо, что уделили нам время.

Я взял карточку и улыбнулся обоим.

— Не за что.

Разговор не потребовал от меня никаких усилий.

Глава 26

Саммер

Среда, 9 февраля (настоящее время)

Я посмотрела на часы. Полдевятого, ложиться еще рано. Если рано лечь, я рано проснусь и буду ждать несколько часов его прихода к завтраку.

Полгода я живу в этом аду, каждый день одно и то же, все в тех же четырех стенах. Не знаю, как до сих пор с ума не сошла. Может, и сошла. Возможно, я слишком безумна, чтобы это понять.

Дверь подвала со скрипом открылась. Его появление здесь после семи часов не сулит ничего хорошего. Неужели он снова кого-нибудь убьет? Он уже убил так много женщин. Как только это сходит ему с рук?

Раздался пронзительный крик, я затаила дыхание. Кто его жертва на этот раз? Я уже почти отгородилась от этого. Меня тошнило от убийств, совершавшихся на моих глазах, но я старалась думать, что это не на самом деле, что кровь не настоящая, как в кино. Мак называла это «мой механизм по принятию ситуации». Как ни назови, мне безразлично. Главное — помогает. Я встала и подошла к стене нашей спальни. Остальные сделали то же самое. Надо что-то предпринять. Всякий раз надо было что-то предпринять, но мы ничего не делали. Нас останавливал страх. Вот почему четыре девушки, запертые в подвале, его еще не убили.

Он грубо толкнул женщину вниз по лестнице. Она закричала от боли. У нее была короткая стрижка — вовсе не то, что Клевер считал женственным. Ему нравились длинные волосы. Юбка короткая, облегающая футболка с глубоким вырезом. Такой надеяться не на что. Клевер не понимает, зачем она продает свое тело, и не хочет понять. Он и судья, и присяжные, и палач одновременно.

От слез тушь размазалась у нее по лицу. Она, спотыкаясь, спустилась по лестнице и прижалась к стене. Подняв голову, увидела нас, и ее глаза широко раскрылись от удивления.

— Помогите, — умоляла она дрожащим голосом. У меня в глазах стояли слезы. Она казалась такой испуганной и беспомощной. Мы боялись не меньше ее. Я хотела бы что-нибудь предпринять, но понимала, что это бесполезно. Одной мне его никогда не одолеть.

Он сильно ударил ее ногой в живот, и она закричала от боли. Послышался еще удар, и я прижала ладонь ко рту, меня затошнило. Я бросилась на диван, легла и подтянула колени к подбородку.

— Не говори с ними. Они не такие, как ты! — сказал он. Лицо покраснело, взгляд холодный. Он снова ударил ее ногой, она опять закричала. Я крепче обхватила колени.

Зачем ему это? Обычно он их просто закалывает. Почему эту сначала избивает? Потому что ему так нравится?

— Пожалуйста, не надо, — пробормотала она. — Отпустите меня, пожалуйста. — Он тяжело дышал. Услышав просьбу, улыбнулся и склонил голову набок. При виде удовольствия, которое он получал от этого истязания, у меня по спине побежали мурашки. Как же я его ненавижу!

— Тебе больно, потому что ты такая! Мне бы не пришлось это делать, если бы ты не губила жизни невинных людей, — прорычал он и ударил ее кулаком в лицо. Она упала на колени, изо рта на ковер потекла кровь.

При виде крови на ковре в глазах у него появился ужас. О нет!

Вены на шее набухли, лицо стало красным от ярости. Он вытащил нож. Вот оно. Она начала размахивать руками, пытаясь отбиться.

— Нет, нет, нет! Пожалуйста, не надо. Не надо, пожалуйста. — Глаза у нее широко раскрылись, как у ребенка, который хочет доказать свою невиновность. Но это не помогло. Никому из них он не давал уйти.

Слезы катились у меня по лицу так быстро, что казалось, это одна нескончаемая слеза. Я уже знала, что будет дальше. Он сильно ударил ее ногой в бок, туда же, куда бил раньше. Она захлебнулась и ухватилась за ребра. В тот момент, когда она посмотрела вниз, он вонзил нож ей в живот, вытащил и снова ударил. Из ран хлынула кровь. Я вся напряглась, борясь с позывами рвоты.

Девушка закашлялась, изо рта полетели кровавые брызги. Потом повалилась на ковер, гортанно вскрикнула, все ее тело задрожало. Последний раз она схватила ртом воздух и застыла. У меня дрожала губа. Не думай о ней как о человеке, сказала я себе и попыталась представить, что на полу лежит кусок мяса или тело убитого животного. И все равно мне пришлось отвернуться.

— Уберите здесь. Живо, — сказал он и побежал вверх по лестнице. Интересно, продолжал бы он убивать, если б ему самому приходилось закрывать глаза своим жертвам и вытирать кровь? Из-под трупа растекалась лужица крови. Я смотрела на нее как зачарованная. В человеческом теле столько крови, ярко-красной жидкости, текущей по нашим сосудам. А потеря даже небольшого количества может привести к смерти.

— Лилия, — голос Розы вернул меня к действительности. — Иди, помоги, пожалуйста.

Я кивнула.

— Хорошо. — Медленно я подошла к телу и опустилась на корточки. Запах крови наполнил легкие, и горло судорожно сжалось. Из глаз потекли слезы. Я вскочила на ноги.

— Не могу, извини, — пробормотала я и побежала в ванную.

Меня вырвало в унитаз. Слезы струились по лицу. Я хватала ртом воздух. Вздохнуть не получается. Я не могу дышать. Не могу подчищать следы его убийств.

— Лилия, — позвала меня из-за двери Мак. Я крепко зажмурила глаза. Оставьте меня в покое!

Привалившись к стене, я обхватила голову руками. Казалось, я задыхаюсь. Я ненавидела его, ненавидела свою жизнь в подвале. В ванную вошла Мак и опустилась рядом со мной.

— Я не могу, — помотала я головой. В горле появился и рос комок, я разрыдалась.

— Тише, все хорошо. Ты можешь, Лилия. Должна.

Я покачала головой. Кому должна?

— Н-нет, не должна, — сказала я, хватая ртом воздух.

— Успокойся. Не думай о плохом. У нас все будет хорошо, — я свернулась клубком и обхватила колени. Сколько раз я слышала эту фразу! Будет хорошо? А когда, собственно? Льюис тоже говорил мне эти слова, но ему можно было верить. Он обнимал меня, и казалось, что все уже хорошо, пусть даже и ненадолго. Но сейчас, когда Льюис мне так нужен, его здесь нет.

В голове стучало, как будто кто-то колотил по ней молотком. Я утерла слезы и глубоко, прерывисто вздохнула.

— Я не могу вам помочь.

Мак погладила меня по голове.

— Ну и не надо. Оставайся здесь, я зайду за тобой, когда закончим. Приведи себя в порядок к его возвращению. — Мак встала и вышла из ванной. Да, я приведу себя в порядок, но не для него, а для самой себя. Я чувствовала себя грязной, во рту оставался вкус желчи.

Поднявшись, я включила холодную воду и подставила рот под струю. Стало немного лучше. Я сполоснула лицо. Глаза опухли и покраснели от плача. Как прожить здесь еще хотя бы день? Когда это кончится и кончится ли вообще? Неизвестно. Возможно, мне предстоит прожить взаперти еще несколько лет. Если бы знать, сколько, я бы могла принять решение. Не хочу доживать до принятия того, что здесь происходит. Уж лучше умереть, чем приспособиться к такой жизни.

— Лилия, мы закончили. Можно войти? — постучала в дверь Мак. Быстро они. Прошло всего десять минут. Если бы был мировой рекорд по скорости уборки после убийства, они бы его побили. Я открыла дверь, и Мак улыбнулась:

— Совсем другой вид, — сказала она.

Да, вид другой. Но только вид. Она вздохнула.

— Прими душ. Скажу ему, что ты плохо себя чувствуешь и ляжешь сегодня пораньше.

— Думаешь, он поверит?

— Мы можем спать когда хотим, Лилия. — Ну да, когда не должны собираться вместе за столом.

Я вышла после душа из ванной и не заметила в гостиной ни пятнышка крови. Трудно поверить, что всего полчаса назад здесь произошло убийство. От этого комната казалась нереальной, как во сне. Иногда, несмотря на абсурдность всего, что происходит в подвале, мне удавалось предсказывать события. Может, убийство мне привиделось? Ощущение реальности с каждым днем все притуплялось. А вдруг я постепенно становлюсь такой, как Роза? Ни она, ни Мак ни разу не просили меня называть их прежними именами.

На столе лежала газета, но я не стала в нее заглядывать. Невыносимо видеть лица близких.

Не обращая внимания на пристальный взгляд Розы, я прошла в спальню и легла. Кажется, я здесь самая несчастная. У Розы и Мак нет никого, кто бы стал их искать, по крайней мере, они так думают. Им не к кому стремиться. А мне очень не хватает моих близких. Я часто вспоминала о том, что и как мы делали с Льюисом, даже такие пустяки, как походы в боулинг или за покупками на выходные.

Я легла на живот и закрыла голову подушкой. Докатилась. Я уже почти жалею о том, что в прежней жизни у меня остались близкие. Заливаясь слезами, я уткнулась лицом в простыню.

Суббота, 5 июня (2010)

— Льюис, пора. Пора вставать, — я ласково теребила его руку. Всякий раз, когда надо рано куда-то пойти, приходится поднимать его с постели. Взрослый, а хуже ребенка.

— Милая, ну дай поспать, — простонал он.

— Нет. Подъем! — я стащила с него одеяло. Он снова застонал, перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Мы собирались на свадьбу к его тете, выезжать надо через час. Я встала больше двух часов назад, позавтракала, приняла душ, оделась, принесла свое платье к нему в дом, накрасилась и распрямила волосы утюжком. — Льюис, серьезно, у нас всего час.

— Час?

— Да.

— Тогда разбуди через полчаса, — пробормотал он в подушку.

Я вздохнула. По утрам он совершенно невыносим. Как же его поднять? Надо что-то придумать.

— Ладно. Спи. А я пока переодену лифчик, а то этот какой-то неудобный, — небрежно сказала я и стянула через голову топик. Он пошевелился, но не посмотрел: не верил, что я действительно переодеваюсь. Я улыбнулась и бросила топик на пол. Шорох падения привлек его внимание. Со скоростью ниндзя он повернулся и приподнялся на локтях.

— Эй, я думал, ты лифчик снимаешь, — он прищурился.

Я пожала плечами.

— Вроде уже не колет. Но раз ты проснулся, вставай. — Он попытался меня обнять, но я увильнула от его рук.

— Так нечестно. — Не обращая внимания на его слова, я встала и, смеясь, пошла к двери. — Саммер. — Я обернулась и ахнула: он стоял рядом со мной. Подобрался совсем неслышно, обнял за талию и притянул к себе.

— Люблю тебя, — он смотрел мне прямо в глаза. Все вокруг поплыло.

— Я тоже тебя люблю. Давай собирайся, — я толкнула его в грудь. Наверное, он этого не ожидал, потому что едва не упал навзничь. Он надулся, а я, глядя на него, закатила глаза. Мужчина-ребенок.

* * *

Мы опоздали в церковь на десять минут, пришлось сесть в заднем ряду. Все на нас оглядывались, а я злилась и укоризненно смотрела на Льюиса. Он беззвучно, одними губами произнес: «Люблю тебя», пытаясь меня умилостивить. Не выйдет, приятель! Я нахмурилась и стала смотреть на жениха и невесту.

Тетя Льюиса, Лиза, и ее без пяти минут муж, Брайан, читали обеты. Они написали их сами, получилось чудесно. Обожаю свадьбы, особенно когда знаю жениха и невесту.

— Ты что, плачешь? — прошептал Льюис, подтолкнув меня плечом. Казалось, он едва сдерживает смех. Он меня всякий раз дразнит, когда я плачу при виде чужого счастья.

— Прости, но у меня душа еще не омертвела, как у тебя, — прошептала я. Он рассмеялся, но сделал вид, что закашлялся. Все в церкви обернулись к нам. Я покраснела. С Льюисом все равно что с ребенком сидеть. Иногда. Вернее, почти всегда.

— Прости, — Льюис еще раз притворно кашлянул и похлопал себя по груди. Может, пересесть от него подальше?

Церемония закончилась, все начали выходить из церкви. Гостей ждали напитки и закуски. Многие фотографировались. Льюис схватил меня за руку и потер мне ладонь большим пальцем. На него трудно долго сердиться.

— Эй, Льюис, опоздал, как всегда? — сказала Лиза, обнимая его.

— Да, прости. Ты же знаешь, Саммер как начнет причесываться… — Я уставилась на него, раскрыв рот. Неужели он серьезно винит меня за наше опоздание?

— Не волнуйся, дорогая. Этот тип меня не обманет, — Лиза подмигнула мне.

— Вот и прекрасно, — я, прищурившись, посмотрела на Льюиса. — Как бы то ни было, поздравляю! — Я обняла Лизу и поцеловала в щеку.

— Присоединяюсь, — Льюис кивнул в мою сторону.

— Спасибо, — Лиза ехидно ухмыльнулась и ущипнула Льюиса за щеку. Он нахмурился, задрал нос и оттолкнул ее руку. — Ну, пойду, надо обойти всех, пока трезвая. — И она направилась к родителям Льюиса.

— Милая, давай добудем шампанское. Мне надо выпить, чтобы все это вынести. — Льюис поцеловал меня в висок и обнял за талию. Да, его родственники, когда собираются, ведут себя немного… экстравагантно. Так и не могу забыть ирландские танцы по случаю дня рождения мамы Льюиса.

Я скорчила рожицу.

— Ты, знаешь ли, слишком молод, чтобы быть таким ворчуном. — Льюис не выносит, когда его бабушка рассказывает истории о его детстве. А мне они нравятся.

— Ах, так я слишком молод? То ты дразнишь меня, что стар, то — что молод. Давай уж что-нибудь одно. — Подняв брови, он ждал моего ответа.

Я пожала плечами.

— Все зависит от моего настроения. — Он тихо рассмеялся, привлек меня к себе и поцеловал.

Глава 27

Льюис

Четверг, 24 февраля (настоящее время)

Я проснулся в половине третьего ночи в постели Саммер. Спал всего около часа. Под ложечкой сосало. В голове вертелась мысль: «Что-то здесь неладно». Еще более неладно, чем ее исчезновение. Сегодня семь месяцев с тех пор, как она пропала. Не слишком ли большой срок, чтобы надеяться найти ее живой? Я не мог смириться с тем, что надежды нет. По статистике, шансы ничтожны, но я обязан верить, что она еще жива.

Она должна скоро вернуться. Мысли у меня путались. Я представлял, как она каждую секунду спрашивает себя, ищем ли мы ее до сих пор. Ненависть и злоба переполняли меня, хотелось на ком-нибудь их выместить, ударить кого-то. Кто-то знает, что с ней, знает, но скрывает. Ненавижу их всех. И больше всего — себя.

Не надо было отпускать ее на этот чертов концерт. Не то чтобы я хоть раз смог помешать ей сделать то, что она задумала, но надо было тогда остановить ее, повести себя по-мужски, заставить ее остаться со мной. Она бы возненавидела меня за это, но зато не исчезла бы.

Я сел в кровати и потер виски. От недосыпа снова начала болеть голова. Как это ужасно — просыпаться каждое утро, зная, что предстоит очередной день отчаянных поисков, что вечером я лягу спать один в доме Саммер, а она неизвестно где переживает бог знает что.

— Льюис, — в дверь заглянул Генри. — Я думал поехать к Хартам. — Наконец-то! Еще раньше, когда полицейские после допроса отпустили Грега Харта, я хотел съездить повидать его. Как можно было его отпустить, особенно после того, как в канале нашли восемь тел? Как оказалось, убийства продолжались более четырех лет. Поиски в канале еще не закончены, полиция рассчитывает найти там еще тела.

— Я почти наверняка знаю, что он ничего важного не скажет, и все же… Поедешь со мной? — спросил Генри.

Я склонил голову набок. Для начала, это моя идея, но, когда это предложил я, Генри отказался и привел тысячи доводов в пользу того, что к Харту ехать не надо. Я знал, что не надо, но это меня не останавливало. Я не мог расслабиться, не мог ни есть, ни спать, пока Саммер не найдена. Время застыло, и я застыл в нем. И так будет, пока мы не узнаем, что с ней.

— Конечно, поеду. — Может, если я с ним поговорю, он расскажет, где Саммер. — Генри, тебе не кажется, что этот парень, который помогал в поисках, Колин Браун, какой-то чудной? — спросил я. Тео говорит, я глупец и ищу ответы где попало, но парень действительно странный. Его лицо так и стояло у меня перед глазами.

— В каком смысле «чудной»?

— Не знаю, — я глубоко вздохнул. Может, опять меня занесло не туда? — Какой-то он… закрытый. Все остальные участвовали в поисках Саммер, потому что хотели ее найти. А он — потому что считал это своим долгом.

Генри нахмурился.

— И ты это понял из единственного разговора?

— Не знаю. Он… — я покачал головой. Я и сам не понимал, что имею в виду. — Ладно. Неважно.

— Может, он просто не знал, как реагировать на твои вопросы. Забудь, Льюис. Надо заставить Харта заговорить. Он под наблюдением полиции, так что это будет непросто. Обдумаем это утром. Поспи еще немного, — и он вышел из комнаты.

Вздохнув, я снова лег и уставился в потолок. Может, Генри и прав насчет Колина. Надо сосредоточиться на Харте, единственном подозреваемом или, лучше сказать, человеке, представляющем интерес для полиции.

Заснуть не удавалось. Я не мог расслабиться, несмотря на усталость: весь вчерашний день я провел на ногах. На тумбочке стоял снимок в рамке: Саммер и я. Мы казались счастливыми — да мы и были счастливы. Иногда она бесила меня, но я ее люблю и сделаю для нее что угодно. Смотреть на фото было невыносимо, но я не мог его убрать, не мог отвести взгляд от лица Саммер.

— Скажи мне, где ты, милая, — прошептал я, пытаясь проглотить комок в горле.

— Льюис, — донеслось из-за двери. Я подскочил и сел в кровати. — Завтрак готов. Поторопись. Я скоро выезжаю, — сказал Генри.

Я протер глаза.

— Ладно. Встаю.

Было шесть часов утра. Последний раз, когда я смотрел на часы, они показывали 4.23. Глаза болели от недосыпа, сил не было никаких. Надо поесть и выпить пару банок энергетика. Потягиваясь, я снова взглянул на фотографию Саммер. Впереди еще один день поисков.

У меня сводило живот. Предстоящий разговор с Хартом ужасно тревожил — я как будто не хотел ничего знать. А что если этот разговор превратит кошмарные сны в реальность? Я спустился в кухню, где сидели мама и Дон. Сел за стол и заставил себя съесть несколько кусочков тоста. Без толку. Кусок не лезет в горло.

— Возьму с собой батончики из мюсли, — я оставил недоеденный тост на тарелке. Все казалось безвкусным.

Дон нахмурилась.

— Не забудь. — Круги у нее под глазами стали еще темнее. Она, наверно, тоже почти не спит. Я часто слышу, как она ночью ходит по дому.

— Куда вы сегодня? — спросила мама.

— В город и потом еще немного в сторону Лондона. Пока не знаю.

— Готов, Льюис? — Генри заглянул в кухню.

Я встал из-за стола.

— Да.

Дон кивнула и утерла со щеки слезу.

— Звоните и будьте осторожнее.

— Ладно, мам, — ответил Генри. — Пока.

Я вышел из дома первым и сел в машину.

— Итак, какой план? — спросил я. — Наверное, надо что-то придумать, хотя я бы просто вытряс из Грега правду.

Генри почесал подбородок и нахмурился.

— Надо съездить к нему, посмотреть, хорошо ли за ним следит полиция.

— Да. Мы поступаем правильно, ведь верно?

— В интересах Сам, да. Как думаешь, сможем мы забраться к нему в дом?

— Может быть. Взломщики из нас, правда, так себе, — он невесело рассмеялся.

— У меня такое чувство, будто я в кино.

— Вин Дизель вот-вот выскочит из-за поворота на машине с форсированным движком и откроет по нам огонь.

Полгода назад я бы гнал, как ненормальный, а Генри делал бы вид, что палит из окон. Как бы мне хотелось вернуться в то время, когда я был полным идиотом.

* * *

Чем ближе мы подъезжали к дому Грега, тем больше меня разбирало зло. Мы оставили машину на улице, чтобы он не увидел нас из окон.

— Не вижу полиции, — Генри осмотрел улицу.

— В том-то и дело, Генри, — пробормотал я, покачал головой и посмотрел на дом. Я сжал зубы, каждый мускул тела напрягся. Грег вышел взять с крыльца газету. Пока мы ехали, я намеревался действовать спокойно, но при виде Грега кровь закипела. Захотелось просто оторвать ему голову. Я выскочил из машины.

Я совсем забыл, что хотел вести себя сдержанно и добиться признания через разговор. Человек, который забрал у меня Саммер, стоял всего в нескольких метрах от меня — и я собирался убить его. Даже перспектива тюремного заключения не могла меня остановить. Мне было все равно.

Он поднял взгляд, увидел, что я бегу к нему, и вскинул руки, как бы пытаясь меня остановить. Даже не надейся. Я схватил его за рубашку и что было силы ударил в челюсть. Радость от хруста кости продолжалась лишь секунду. Саммер по-прежнему у него.

— Где она? — закричал я и замахнулся, чтобы снова его ударить. Я не мог нормально мыслить. Мне нужны были ответы на мои вопросы. Кто-то должен сказать мне, где она и что случилось, кто-то должен за все заплатить. — Говори, где она, — я снова ударил его в лицо и рассек ему губу. У меня не хватило бы слов, чтобы выразить всю ненависть к нему.

— Не знаю! Я ничего не сделал! — закричал он и оттолкнул меня от себя.

— Богом клянусь, если не скажешь, где она… — начал я, но вдруг кто-то схватил меня сзади и бросил на землю. Я думал, это Генри, но, посмотрев через плечо, увидел полицейского. Сейчас меня арестуют. Ну и ладно, все равно. Жаль только, что меня так быстро остановили.

Полицейский зачитал мне права и надел наручники.

— Клянусь, Льюис, я ничего Саммер не сделал, — сказал Харт.

— Не произноси ее имя. Просто скажи, где она. Говори, где она.

Генри стоял рядом, потрясенный и растерянным. Супер, Генри, спасибо тебе за помощь, друг!

— Стойте, нельзя его арестовывать, — сказал Генри. Наконец-то! — Он сделал всего лишь то, что хочет сделать каждый.

— Заткнись, Генри, — буркнул я. Что толку теперь говорить? Я потянул за наручники и поморщился, когда они врезались в запястья. Один из полицейских подтолкнул меня к видневшейся из-за живой изгороди с виду обычной машине. Маскировка. Не веря в происходящее, я пошел к ней. Этот ублюдок сейчас вернется домой пить чай, а меня повезут в участок.

— Никому не говори, — сказал я Генри, садясь в машину. Дверца захлопнулась.

Откинувшись на спинку сиденья, я закрыл глаза. Саммер сошла бы с ума, если б узнала о моем аресте. Я представил себе ее злющее лицо и улыбнулся. Когда сердилась, она щурилась, и у нее появлялись две вертикальные морщины возле переносицы. Я видел это сердитое лицо миллион раз, особенно когда она будила меня по утрам.

Через несколько минут мы приехали в полицейский участок, и только тут я понял, что ключи от машины остались у меня. Как же Генри вернется домой? Я надеялся, он позвонит Тео, а не родителям. Не хотел, чтобы они знали.

Дверцу открыли, и я вышел, чувствуя себя преступником. Что, черт возьми, мне делать, если Харт подаст на меня заявление? Не надо было его бить, но, увидев его лицо, я не смог сдержаться.

Меня ввели в здание участка, руки в наручниках за спиной. Майкл посмотрел на меня, сказал что-то полицейским и пошел ко мне.

— Что происходит? — спросил он, переводя взгляд с меня на полицейского, держащего меня под руку.

— Взяли его у дома Харта. Едва оттащили от него.

Майкл кивнул.

— Я займусь этим. Снимите наручники. — Арестовавший меня полицейский растерянно посмотрел на Майкла. Я постарался скрыть самодовольную улыбку. Пока наручники отстегивали, они больно врезались в кожу, но я даже не поморщился.

— Вот так, — пробормотал Майкл и пошел по коридору. Открыл одну из дверей и кивком пригласил меня в небольшую комнату. Чувствуя себя школьником, которого вызвали к директору, я сел к темному деревянному столу.

— Подожди, — хмурясь, сказал Майкл и вышел.

Я осмотрел комнату. Возможно, здесь допрашивали Харта. Уж не тогда ли ему удалось убедить полицейских, что он невиновен? Откинувшись на спинку жесткого пластикового стула, я потер запястья. Куда запропастился Майкл?

Через десять минут он вернулся и сел напротив меня.

— Итак, — сказал он.

Я вздохнул и поставил локти на стол.

— Я просто хотел заставить его сказать, где она.

— И решил, что лучший способ — пустить в ход кулаки?

— Я не собирался его бить. Но увидел и потерял власть над собой. Увидел эту самодовольную физиономию, — сказал я, снова закипая. — Я хотел его убить. — И сейчас хочу.

Майкл поднял руку.

— Успокойся. Я только что говорил с мистером Хартом, он не собирается заявлять на тебя. Но не думай, что тебе это так сойдет. Попробуешь еще раз — я тебя арестую сам, лично. Сейчас ты легко отделался, Льюис, но больше это не должно повториться.

— Легко отделался? — повторил я, не веря своим ушам. — Мою девушку похитили, я понятия не имею, где она и что с ней, а вы считаете, я легко отделался?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я, Льюис. Не забывай, мистер Харт пока ни в чем не обвиняется. — Он подался вперед. — Слушай, я понимаю: тебе тяжело, нужны ответы на вопросы, но позволь нам выполнять нашу работу.

— А когда вы начнете выполнять вашу работу? — прошептал я. — Прошло семь месяцев.

Лицо Майкла посуровело.

— Можешь идти, Льюис.

Я вскочил, опрокинув стул, и выбежал за дверь. К черту! Перед окном дежурного Генри спорил с полицейским.

— Генри, — позвал я и потянул его за руку. — Идем.

— Ну, что было? — он торопливо шел за мной. Надо было скорее выйти отсюда. Полиция ничего не делает. Ей все равно.

— Ничего. Никаких обвинений. Где Тео? — спросил я, заметив машину брата.

— Он заехал за мной, и я отвез его обратно на работу. Он одолжил мне свою машину.

Я сел в нее и захлопнул дверцу.

— Едем в город. Будем показывать прохожим ее фотографию. Мою машину заберем на обратном пути. Нельзя терять день.

— Конечно. Льюис, ты же не сдашься, верно?

Я нахмурился.

— Нет. Почему ты спрашиваешь? — он покачал головой. Этому не бывать. Я не могу жить, не зная, где она и что с ней! В горле пересохло, глаза защипало. Да не плачь же, черт возьми! — А ты хочешь прекратить поиски?

— Нет, буду искать сестренку, пока не найду. — Он посмеялся какому-то воспоминанию. — Знал бы ты, как она меня доставала.

Я усмехнулся.

— Знаю. Мне приходилось слышать ваши споры.

— Начинала всегда она, — сказал он, и мы оба рассмеялись. Чего бы я сейчас не дал, чтобы послушать, как они кричат друг на друга и Саммер, хлопнув дверью, уходит к себе в комнату.

Генри остановил машину на Мэйн-стрит.

— Разойдемся или пойдем вместе? — спросил он.

— Пойдем вместе, а потом разойдемся.

Мы пошли по улице. Внезапно я увидел Колина. Он выходил из магазина. В руках две сумки: одна с книгами, другая с чем-то похожим на пряжу. Что же он с пряжей будет делать?

— Генри, — я кивнул в сторону Колина, который шел прямо нам навстречу.

— Твой чудак?

— Гм. Тут определенно что-то странное. Посмотри на его покупки. Что он будет со всем этим делать?

Генри пожал плечами.

— Книги обвязывать? Не знаю.

— Льюис, Генри, — приветственно кивнул Колин, остановившись перед нами.

— Добрый день, — сказал Генри.

— Как у вас дела? — спросил Колин.

Что скрываешь? Я пожал плечами. Не хотел говорить, что дела паршиво.

— Я собираюсь снова поучаствовать в поисках.

— Спасибо. Чем больше народа участвует, тем лучше, — ответил я. Мне хотелось, чтобы он пошел с нами. Может, тогда мне удастся понять, что он за человек.

— Встречаетесь на прежнем месте?

— Да, — ответил я. — У муниципалитета Лонг-Торпа каждое утро, в семь часов. — По выходным людей собиралось больше, но и в будни — немало. Многие беспокоились о Саммер и ждали ее благополучного возвращения домой.

— Пойду с вами в эти выходные. Как ваши родители? — спросил Колин, обращаясь к Генри.

— Отец каждую секунду занят поисками, а мама все плачет, — честно сказал Генри.

Колин сочувственно кивал, но, судя по взгляду, не испытывал никаких чувств. Пустые глаза. Казалось, ему скучно. Что-то с ним неладно, и на этот раз я окончательно это осознал. Обычно, когда люди сочувствуют, им есть что сказать. Даже те, кто не находит слов, по крайней мере, смотрят с участием.

— Ну что ж, надеюсь, скоро ее найдете. Я присоединюсь к вам в воскресенье.

— Спасибо, — ответил Генри. Колин пошел дальше. Я смотрел, как он держит ручки своих сумок. Он так сжимал их, что костяшки пальцев побелели. Почему? Я подавил желание пойти за ним следом.

— По крайней мере, пообщаюсь с ним в воскресенье. Может, тогда он проговорится.

Генри нахмурился.

— Проговорится о чем?

— Пока не знаю. Может, последить за ним?

Конечно, Генри на это не согласится.

— Что? Господи, Льюис, ну, нельзя же следить за людьми без всяких оснований.

Я стиснул зубы. Черта с два!

— Я пытаюсь найти свою девушку. Сделаю для этого все, что потребуется. Буду следить за любым подозрительным типом. — Я думал, Генри поймет. Он любит Саммер. Разве он откажется сделать все необходимое, чтобы найти ее?

— Простите, — я остановил двух пожилых дам и показал им фотографию Саммер на экране своего телефона. — Вы не видели эту девушку?

Глава 28

Клевер

Воскресенье, 27 февраля (настоящее время)

Я приехал в город, к зданию муниципалитета, где находился штаб поиска Лилии. Не то чтобы в тот день мне нечем было заняться. Но хотелось узнать, нет ли новостей у поисковиков. Важно, чтобы меня заметили среди них. Мне не понравилось, как Льюис смотрит на меня. И с тех пор все время кажется, что он знает. На душе было тяжело, я то и дело поглядывал в окно. Эти опасения отнимают у меня жизнь, его подозрениям следует положить конец. Он не может ничего знать.

Обычная комната со стенами кремового цвета, полно народа. Я нахмурился. По-прежнему Лилию ищут многие, несмотря на то что два широкомасштабных полицейских мероприятия не дали результатов. И почему не оставить ее в покое? Со мной ей лучше, чем было раньше. Им всем со мной лучше. Я отошел подальше от кашляющего бездомного, который зашел сюда скорее чтобы погреться, чем чтобы принять участие в поисках.

Через несколько минут после моего приезда народ потянулся к выходу. На ходу все разглядывали карты. Я намеренно приехал поздно. К доске были приколоты плакаты с портретами Лилии. Она красивая и естественная. Приятно видеть ее подростком, без толстого слоя косметики на лице. Однако скоро она бы почувствовала необходимость раскрасить себе лицо, как это делают распутницы в журналах.

— Колин, спасибо, что пришли. — Я вздрогнул и оглянулся. Льюис смотрел на меня, чуть склонив голову. Его глаза потемнели, он приосанился. — Мы очень благодарны вам за помощь в поисках Саммер, — его губы растянулись в напряженной улыбке.

Он что-то знает. Он видит тебя насквозь.

Я улыбнулся в ответ и обругал себя. Он не может знать. Приняв такую же позу, как он, я протянул ему руку, и он пожал ее.

— Совсем не за что. Готов сделать все возможное, чтобы помочь. Начну поиски прямо сейчас, — и я повернулся, собираясь уйти.

— Отлично, — сказал он. — Ваша группа готова.

Моя группа? Я огляделся. Добровольцев собралось достаточно, чтобы организовать несколько групп. А я-то надеялся, что на этот раз буду ходить один.

Льюис нахмурился.

— Вы будете с Дэном, Кейт и Риком, — сказал он, глядя в список. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. — И со мной. — Я скрипнул зубами и кивнул. — Идемте. С остальными встретимся на улице.

Сердце у меня заколотилось. Я понимал, что оказался в его группе неслучайно. Придется видеть в этом положительные стороны. Сегодня я попробую убедить Льюиса, что всего лишь пытаюсь помочь. И обдурю его.

— Пошли, — он натянуто улыбнулся и повернулся. Я пошел следом за ним к двери.

— Где начнем?

Он посмотрел вперед, избегая моего взгляда. Я видел, что он напряжен, очень напряжен.

— Начнем с поля в нескольких километрах отсюда, за городом. — Я улыбнулся. Оттуда до моего дома далеко.

— Есть причины начинать именно там? Это довольно далеко.

Он вздохнул.

— Все места, где она могла быть, уже осмотрены по несколько раз. Я буду обыскивать каждый сантиметр, пока не найду ее. Мне безразлично, насколько это далеко.

Как ни прискорбно, он по-прежнему ее любит. Будь он заботливее, с ним ей было бы безопасно. Льюис из тех, кто сознает свои ошибки задним числом. Он не пытается предвидеть и планировать, видит только прошлое и настоящее. Именно по этой причине лучше всего о Лилии позабочусь я.

Дэн повел свою машину из Лонг-Торпа среди полей. Я сидел сзади, прижавшись боком к дверце. Жена Дэна, пухленькая Кейт, совершенно за собой не следит. Трудно поддерживать дистанцию на заднем сиденье маленькой тесной машины.

— Так вы хотите, чтобы на поле мы разделились или держались все вместе? — спросила она Льюиса. Волосы собраны в неопрятный пучок, лицо накрашено, кажется, несколько дней назад. Желтоватые зубы, изо рта пахнет табачным дымом и кофе. Я сглотнул. Оказаться бы где угодно, но только не здесь. Нога сама собой начала постукивать по полу — я заметил это, лишь когда Льюис посмотрел на меня. Я прекратил стучать и стал смотреть вперед.

— Будем держаться вместе. Начнем с края поля и пойдем, растянувшись цепью, на расстоянии в несколько метров друг от друга, — ответил Льюис. — Будем искать… все что угодно. В поле сейчас ничего не растет, так что это легко. — Он говорил прямо как профессионал.

Я занял место в цепи между Льюисом и Дэном, и мы очень медленно двинулись вперед. Я не отводил глаз от земли, делая вид, что тщательно осматриваю все перед собой. Иногда я останавливался, наклонялся, поднимал что-нибудь, показывая тем самым, что ищу тщательно, дважды осматривая все, что попадается на глаза. День будет мучительно долгий. Вместо того чтобы проводить время с девушками, я на ледяном ветру обыскиваю поле в поисках той, которая в безопасности находится у меня дома.

— Еще раз спасибо за помощь, — Льюис взглянул на меня и снова начал осматривать землю.

У меня перехватило дыхание. Зачем он снова благодарит?

— Я просто хочу помочь. Тут не о чем говорить. Это меньшее, что я могу сделать.

Он нахмурился, и на его лице появилась горькая гримаса.

— По-видимому, жизнь продолжается, — тихо произнес он.

У Лилии жизнь действительно идет. У нее все хорошо. Она стала членом моей семьи. А им сейчас нечего предложить Лилии.

— Наверно. Вы сейчас не ходите на работу?

— Сейчас нет ничего важнее, чем найти ее, — он снова поднял взгляд от земли. — Я не остановлюсь, пока не найду ее и не передам в руки правосудия гада, который ее похитил.

В горле у меня пересохло. Почему показалось, что он говорит обо мне? Я посмотрел направо, чтобы он не видел моего лица. Он знает. Он знает о тебе все. Мама была права, ты ничего не можешь сделать как следует. Ты бесполезен. Жалкий неудачник. Я надул губы, стараясь не обращать внимания на боль в сердце.

— Ей с вами повезло. Некоторые на вашем месте уже сдались бы.

— Это мне с ней повезло. Вы живете один? Никто не ждет дома? — Меня удивила неожиданная перемена темы разговора.

— Да, один. Могу приходить и уходить когда заблагорассудится.

— Хм.

Куда он клонит? Зачем ему это знать? Он пытался выяснить, есть ли у меня жена. Зачем? Он что-то задумал. Он подбирается к тебе.

— Почему вы спросили? — я старался говорить спокойно, хотя внутри все дрожало.

— Простите, я не должен был спрашивать. Просто вы всегда один, и мне не хотелось бы, чтобы дома вас ждала рассерженная жена. — Нет, он вовсе не потому спросил. Он знает, что она у тебя. Знает, чем ты занимаешься. Обмани его. Возьми ситуацию в свои руки.

— Теперь я вернулся и смогу больше времени тратить на поиски, — сказал я, обходя небольшую кочку и тщательно ее осматривая.

— Вот как? — Льюис на мгновение поднял брови. Мне удалось его заинтересовать.

Я кивнул.

— Да. Последние две недели меня здесь не было, я уезжал. Нашему филиалу в Эдинбурге требовалась помощь. У них внезапно ушел бухгалтер.

Эдинбург в Шотландии. Раз я уезжал на полмесяца, значит, не могу держать у себя Лилию. Льюис нахмурился. Впрочем, он всегда хмурый, только сейчас еще и удивлен.

— У полиции по-прежнему нет ничего против Харта, — сказал Льюис. — Он должен иметь к этому делу какое-то отношение. — Зачем он переводит разговор на Харта? Считает, что я никак не связан с исчезновением Лилии, или просто хочет, чтобы я так думал? Хочет, чтобы я почувствовал себя в безопасности, делает вид, что больше меня не подозревает, и надеется, что я совершу ошибку?

Я улыбнулся своим мыслям.

— Если окажется, что Харт как-то причастен к исчезновению Саммер, он, конечно, предстанет перед судом. — Я молился, чтобы у них хватило улик для предъявления обвинения Харту. Правда, гарантий, что мои молитвы будут услышаны, не было. Меня полиции не поймать, в этом я не сомневался. Только благодаря мне у них есть единственный подозреваемый. Я достаточно им дал. Теперь от них зависит, предъявят ему обвинение или нет. Грегори Харт не назовешь честным и невинным. Он заслуживает наказания.

— Надеюсь. Саммер должна вернуться к семье, — он сделал глубокий вдох, как бы стремясь совладать с чувствами.

Она и так со своей семьей.

* * *

Вернувшись домой, я быстро принял душ и спустился в подвал. В поисках своей девушки Льюис не знал жалости ни к кому, и я устал. Как человек может так любить и быть таким беззаботным — этого я не мог понять. То, что любишь, надо защищать. А когда любимой уже нет, защищать ее поздно.

— Привет, Клевер, — сказала Роза, удивленно моргая. — Все в порядке?

— Вполне, спасибо. Простите, что пропустил ужин.

Роза покачала головой.

— Ничего. Есть хочешь? Твоя тарелка в духовке.

Я взял ее руку и улыбнулся. Она так заботлива. Моя Роза. Моя Шэннон. Моя… жена? Возможно.

— Было бы замечательно, — проговорил я. Она улыбнулась и отправилась накрывать мне ужин. Мак выкладывала столовые приборы.

— Где Лилия?

Мак обернулась.

— В спальне. Сейчас схожу за ней, — она пошла к спальне и скрылась за дверью. Лилия, должно быть, ухаживает за Фиалкой, которой еще предстоит заслужить мое прощение. Я пока не знал, подойдет ли она нашей семье. Время покажет. Если бы не моя верная, заботливая Роза, Фиалки бы здесь не было. Я предоставил Фиалке еще один шанс благодаря Розе, это был мой ей подарок. Я не могу дать Розе ту жизнь, о какой мечтал для нас двоих, но могу хотя бы подарить жизнь Фиалке.

Лилия вошла в комнату вслед за Мак и улыбнулась. Понятно, за что ее любит Льюис. У нее естественная красота, а не нарисованная толстым слоем косметики. И когда женщины поймут, что макияж делает их похожими на дешевых шлюх?

Я шагнул вперед и взял Лилию за руку. Она вся напряглась.

— Ты нездорова? — спросил я. — Ты очень напряжена.

Она прикусила губу.

— У меня голова болит. В остальном все нормально.

— Лилия, я принесу тебе аспирин. Не хочу, чтобы ты страдала.

Она в растерянности уставилась на меня.

— Спасибо, — пробормотала она. Я поднес ее руку к губам и поцеловал. Она опустила взгляд в пол. Все такая же застенчивая. Я вздохнул. Сколько же времени ей надо, чтобы почувствовать себя здесь как дома? Может быть, дело не в нас. Родители не научили ее общаться, поэтому она дичится большинства людей. Лилия со мной всего семь месяцев, но я бы хотел, чтоб она пробыла со мной дольше. Это в ее же интересах.

Я сел на диван и похлопал рукой по подушке рядом с собой.

— Посиди со мной, Лилия. — Моя помощь нужна ей больше, чем другим. Помощь и руководство. Она медленно подошла к дивану и села, сложив руки на коленях. Взглянув в эту минуту ей в глаза, я возненавидел ее семью. Она — красивая молодая женщина, но это не всегда видно.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, накрыв ладонью ее руки. — Только голова болит или что-то еще?

— Только голова, — она понурилась.

Я вздохнул. Она никогда не смотрит мне прямо в глаза. Это невежливо.

— Смотри на меня, когда я говорю с тобой, Лилия, — сказал я строго.

Глаза у нее расширились, и она подняла их на меня.

— Извините, — прошептала она и вся оцепенела. Вот так-то лучше.

— Уже лучше. Люблю смотреть в эти прекрасные глаза.

— Глаза у меня мамины, — пробормотала она.

— Клевер, ты не мог бы достать нам еще одну? — спросила Роза, вмешиваясь в мой разговор с Лилией. Она держала в руках деревянную ложку, расщепившуюся посередине.

Может, они все устали? Их манеры испортились в считаные минуты.

— Сейчас схожу, — я поднялся с дивана и взял ложку из протянутой руки Розы. Во встроенном шкафу у меня целый склад, так что найти замену для большинства вещей было нетрудно. Я люблю, чтобы все было подготовлено.

Заперев за собой дверь, я подошел к шкафу и из нижнего ящика достал новую деревянную ложку. Позади послышался глухой стук. Сердце у меня бешено забилось, я обернулся. Кто здесь? Я осмотрел комнату. В углу на полу лежала небольшая сумка с пряжей. Я собирался ее убрать. Я вздохнул с облегчением. Видимо, сумка упала на пол с края стола.

Но так ли это? Может, это что-то другое? Или кто-то? Льюис. Неужели он? Как он узнал, где я живу? Следил за мною? Я положил ложку на стол и медленно двинулся к двери, прислушиваясь к каждому шороху. Выглянув за дверь, я увидел пустой коридор. Это просто смешно. Из-за Льюиса я стал параноиком. Он следит за тобой.

Я вернулся в комнату и взял ложку. Он ничего не сделает, я по-прежнему контролирую ситуацию. Он не отнимет мою семью.

Когда я вернулся к девушкам, они болтали. Лилия, казалось, оживилась и принимала участие в разговоре.

— Вот ваша ложка, — сказал я, кладя ложку на стол.

Роза поднялась с места.

— Спасибо. Ужин готов.

Я быстро поел. Пока я принуждал себя делать глоток за глотком, ступня помимо моей воли стучала по полу. Это Льюис виноват. Это все он.

— Его вина. Это все он! — закричал я, вскакивая с места.

Девушки застыли.

— Что такое? — осторожно спросила Роза почти шепотом.

— Льюис, — бросил я Лилии, грозно глядя на нее.

В глазах у нее мелькнул ужас.

— Что?

Гнев во мне закипал, казалось, я вот-вот взорвусь. Дыхание стало тяжелым. Сердце учащенно билось, в кончиках пальцев покалывало. Я не мог с этим ничего поделать. Хотелось разбить что-нибудь. Разбить все. Никогда еще я не был так взвинчен и готов взорваться. Наверное, на меня страшно смотреть.

— Что он сделал? Что ты собираешься делать? — спросила Лилия, и ее глаза наполнились слезами. От отчаянья в ее голосе мне стало нехорошо.

— Заткнись, — заревел я. — Просто заткнись. — Ты проигрываешь. Все выхватят у тебя из-под носа, и ты останешься ни с чем. Неудачник. Я зарычал от отчаянья, схватил стоящую передо мною тарелку и швырнул ее. Она ударилась о лестницу и разбилась. Некоторое время в комнате слышалось только мое тяжелое дыхание. Руки у меня дрожали, зуб не попадал на зуб. Девушки замерли.

Ты потерял контроль. Надо его вернуть. Девушек и меня найдут. Их заберут, меня задержат. Я знал, так будет.

— Нет, — крикнул я, бегом поднялся по лестнице и захлопнул за собой дверь.

* * *

Я съехал на обочину дороги и стал ждать. Они сами подойдут. Так всегда бывало. Глядя в зеркало, я пригладил ладонью взлохматившиеся волосы. Руки у меня дрожали, ступня стучала по полу, я не мог расслабиться. Я едва узнавал себя. Я выглядел по-прежнему, но стал тенью человека, который отчаянно хочет вырваться на волю.

К действительности меня вернул стук в окно. Я посмотрел в него и улыбнулся.

— Привет, — промурлыкала грязная шлюха, от вида которой меня сразу затошнило. Она улыбалась, наклеенные ресницы трепетали. — Меня зовут Кэнтрел. Не могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

Можешь. Ты меня восстановишь.

Не говоря ни слова, я жестом указал на переднее сиденье, и она села в машину. Я вцепился в руль и поехал к лесу. Она даже не спросила, куда мы едем.

— Тебя как зовут, дорогой?

— Не твое дело.

— Хм, обожаю сварливых. — В самом деле? Неужели ей нравится такой образ жизни или все это лишь спектакль, рассчитанный на меня?

— Не спросишь, женат ли я?

Она громко засмеялась.

— Нет, дорогой. Все, что мне надо знать, — это есть ли у тебя деньги.

У меня челюсть отвисла от такой наглости. Она гордится. Гордится собой, тем, что занимается таким ремеслом. Я глубоко вдохнул. Сознание тонуло в красном тумане, трудно было вести машину. Я хотел, чтобы этой шлюхи не стало.

Пальцы рук, сжимающих руль, подергивались, тяжелое дыхание могло выдать мои намерения. Вот сейчас. Осознание потери контроля, ощущение себя неудачником тяготило, угрожало поглотить меня. Раньше я гордился своим терпением. Я так долго ждал девушек, но сейчас не мог ждать. До дома слишком далеко.

Вот, кстати, и поворот. Я свернул на грунтовую дорогу, уходившую в лес, который так хорошо знал. Ее это нисколько не смутило. Ей, по-видимому, надоело ехать, смотреть в окно и поджимать губы. Устала ждать. Я остановил машину и выключил двигатель.

— И как ты меня хочешь? — спросила она, лизнув нижнюю губу.

— На капоте, — ответил я и скрипнул зубами.

Она захихикала и открыла дверцу.

— О, мне нравится твой стиль.

Я содрогнулся от отвращения и кивнул, жестом приказав ей следовать за мной. Нож лежал у меня в кармане. Я тронул его сквозь толстую ткань пальто. Она медленно пошла ко мне, покачивая бедрами. Я подавил желание броситься вперед и воткнуть нож в ее черное сердце.

Она остановилась передо мной. Я толкнул ее на капот, и она, тяжело дыша, посмотрела на меня снизу вверх. Неужели ей нравится? Нет, не может быть!

— Сними топик, — сказал я, и она тотчас повиновалась. Я почувствовал во рту вкус желчи. Тонкий топик розового цвета прикрывал крошечный розовый бюстгальтер. Что сделало ее такой?

Я поднял голову, вытащил из кармана нож и приставил лезвие к ее горлу. Она ахнула, глаза в ужасе расширились.

— Ч-что ты д-делаешь?

— Беру контроль в свои руки, — ответил я и надавил на нож, легко проколовший ей кожу. Она затряслась всем телом, глаза наполнились слезами. Я разрезал ей кожу от середины шеи до грудины. Она стонала, шипела сквозь зубы и тяжело дышала, терпя боль. Таких широко открытых глаз мне никогда не доводилось видеть.

— П-пожалуйста, остановись. Я сделаю все, что ты хочешь, — заикаясь, умоляла она, дрожа от страха.

Я вздохнул. Неужели она не понимает, чего я хочу?

— Я хочу, чтобы ты умерла. Я хочу тебя убить.

— Нет, — прошептала она и начала плакать. Эти звуки показались мне музыкой. Вот что у меня хорошо получается. Тут я не оплошаю.

— Нет, нет, пожалуйста! — повторяла она.

Я остановил нож против ее сердца.

— Тихо. — Она еще сильнее выпучила глаза. Я схватил нож двумя руками и изо всех сил воткнул ей в грудь. Она не издала ни звука и сразу обмякла.

Я сделал шаг назад, глядя, как ее тело сползает с капота машины и падает на землю. Потом закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Я снова владею ситуацией.

Глава 29

Льюис

Понедельник, 28 февраля (настоящее время)

Дон сидела за кухонным столом, глядя на разложенные по нему фотографии Саммер.

— Красавица, правда? — спросила она, не отрывая взгляда от фотографий.

— Да, — ответил я.

Она провела пальцами по одному из снимков.

— Мне надо снова увидеть эту улыбку.

— Увидишь, Дон. Хочешь еще кофе?

— Да, спасибо. — Я взял ее пустую кружку и включил кофеварку. — Давно ты встала?

— Не знаю точно. Некоторое время назад. Саммер вечно была недовольна своей прической. Не знаю, почему. Мне ее прическа всегда казалась идеальной.

Я невесело засмеялся и сказал:

— Она же подросток. В ее возрасте это естественно.

— Ты все еще плачешь о ней? — спросила она, застав меня врасплох этим вопросом. — Мне кажется, только я и плачу. Хотя знаю, что это не так.

— Не ты одна, — прошептал я.

Она грустно улыбнулась.

— Ты ведь не сдашься? Нам нельзя сдаваться, как бы долго это ни продолжалось.

Мне ее вопрос показался обидным. Она знала о моих чувствах к Саммер, последние семь месяцев жизни я посвятил поискам. С какой стати мне вдруг сдаться? Я не смогу жить без нее. Не смогу двигаться дальше, пока мы не вернем ее или не поймем, что случилось.

— Никогда.

Тыльной стороной ладони Дон смахнула слезу.

— Мне тяжело думать, что она где-то там и ей страшно. Она знает, что мы найдем ее, ведь правда? Знает, что не бросим поиски. Я бы не вынесла, если бы она решила, что мы сдались.

— Дон, она знает, что мы не сдадимся. Знает, как сильно мы все ее любим. — В этом я не был уверен. Хотя и надеялся. Но никаких гарантий не было. Все сводилось только к надежде. Я хорошо знал Саммер и понимал: возможно, она сейчас хочет, чтобы мы сдались и успокоились. Но только это не произойдет. Когда кто-то умирает и надо прощаться, тогда другое дело. Но мы не знаем, где Саммер и что с ней случилось. У нас нет ответов на вопросы, значит, поиски должны продолжаться.

Дон сделала большой глоток кофе.

— Знаешь, будь она здесь, она прочла бы тебе лекцию о вреде кофеина, — заметил я.

Дон невесело улыбнулась и кивнула.

— Да, это ее любимая тема. Потому, возможно, что кофеин на нее сильно действовал. Помнишь, как она выпила несколько банок «ред булла» и так перевозбудилась, что от нее буквально искры летели.

Я засмеялся.

— Да, помню. Вы все уже легли, а меня оставили разбираться с ней. Ей захотелось пробежаться по улице, потом поплавать, потом в Диснейленд. В конце концов мне удалось усадить ее смотреть кино — кино для девушек. Кажется, только около четырех утра она наконец перестала болтать и заснула.

— Когда вернется, мы ее свозим в Диснейленд, — сказала Дон, кивая головой. Но захочет ли туда Саммер? Мы понятия не имеем, что с ней сейчас происходит. Возможно, что-то плохое. Я стиснул зубы и прогнал от себя картины, которые не хотел видеть. Мысль о том, что с ней обращаются жестоко, невыносима. С нею все будет хорошо. Через что бы ей ни пришлось пройти, я постараюсь все исправить.

* * *

Я медленно проехал мимо дома Колина, рассматривая передний двор. На подъездной дорожке машины не видно, но у него есть гараж. Дома ли он? На часах четверть пятого, так что он, наверное, на работе.

Саммер здесь? Но ведь она могла бы убежать, когда он на работе. Нет, что-то тут не то. Возможно, он держит ее где-то еще. Надо забраться в дом, может быть, тогда удастся что-то понять. Я вышел из машины, посмотрел назад через плечо и убедился, что меня не видно с дороги.

Кровь стучала в ушах. Я обошел окружающую дом живую изгородь высотой мне до плеча. Зачем ему такая высокая живая изгородь? Дом стоит на отшибе, и, конечно, из соседнего, стоящего на этой же дороге, ничего не увидишь. От кого он пытается отгородиться? Или кого прячет в доме?

Дом Колина выглядел поразительно обычным. Построен для большой семьи, а у него даже жены нет. Зачем такой большой дом, если живешь один? Колин непохож на богача, сорящего деньгами. Зачем такой огромный дом одинокому небогатому человеку?

Наверное, дом куплен не им. Достался по наследству… Я тут же мысленно обругал себя. Может, этому чудаку просто нравится большой дом? Люди часто покупают лучшее из того, что могут себе позволить. Тео любит повторять, что я чересчур много читаю.

Я начал обходить дом кругом. Сердце бешено колотилось в груди, меня подташнивало. Я не знал, что ищу. Что-нибудь. Вполне возможно, что Колин невиновен, а то, что меня настораживает, — просто его странности. У кого их нет? У меня против него нет ничего, если не считать шестого чувства.

Первое окно оказалось большим. Затаив дыхание я заглянул в него. Передо мной была большая гостиная, обставленная традиционно, но элегантно. Два больших кожаных дивана один против другого, между ними — кофейный столик из темного дерева. Одну стену почти целиком занимает камин, над ним висит зеркало. Все как обычно.

— Ну подожди, ублюдок, — прошептал я. Должно же тут что-то быть. Я прошел второе окно в боковой стене, потом стену ванной комнаты и наконец оказался позади дома. Здесь три высоких окна кухни-столовой и задняя дверь. Я рассмотрел комнату, стараясь запомнить все в подробностях. Ничего. Все казалось обычным, но почему? То ли действительно здесь нет ничего особенного, то ли он что-то скрывает? У меня накопилась масса вопросов без ответов, и это сводило с ума.

Я прошел вдоль еще одной стороны дома и снова не заметил ничего необычного. Одна комната, похоже, использовалась как подсобное помещение, и единственное, что показалось мне в ней странным, — гора сложенной одежды. Учитывая опрятность всего остального, можно было ожидать, что одежду куда-нибудь уберут. Но вряд ли это можно считать доводом в пользу того, что Колин похищает людей. В следующей комнате стояли стол, бордовое красное кресло с высокой спинкой и книжная полка высотой мне до талии.

Рядом с дверью было узкое застекленное оконце. Я заглянул в него и увидел коридор и лестницу. Нахмурился и прильнул к стеклу. Возле лестницы лежало четыре коробки из-под обуви из магазина «Нью Лук». За каким чертом ему понадобились женские туфли? Когда-то Саммер заставляла меня заходить с ней в этот магазин. Что и для кого покупать там человеку, которому за тридцать?

Я услышал шум подъезжающей машины и обернулся.

— Черт, — пробормотал я и побежал к живой изгороди слева от дома, поближе к своей машине. Сердце, казалось, было готово вырваться из груди. Ветки царапали лицо. Я спрятался в кустах как раз вовремя, чтобы увидеть подъезжавшую по дорожке машину. Это он. Сумею ли я добежать до своей машины незамеченным? В нижней части изгороди не было веток, к тому же начинало темнеть.

Двигатель затих. Я слышал, как Колин вышел из машины. Присев на корточки, я замер. Он с портфелем в руке подошел к парадной двери. Как только он вошел, я закрыл лицо руками и начал продираться сквозь ветки.

Подбежав к машине, я прыгнул внутрь и завел мотор раньше, чем успел как следует закрыть дверцу. Слышал ли он шум двигателя? Я поехал к дому Саммер, надеясь, что Колин ничего не услышал. Черт, я едва не попался. Однако игра стоит свеч. Теперь я знаю: он что-то скрывает.

* * *

— Привет! — сказал я, закрыв за собой парадную дверь.

— Я на кухне, — ответила Дон. Она сидела за столом и ковыряла вилкой спагетти. — Ничего?

Есть кое-что. Возможно. Я покачал головой: не хотел понапрасну ее обнадеживать.

Она кивнула.

— Твой ужин в микроволновке. Родители скоро вернутся.

— Где они? — я включил микроволновку.

— Ушли в магазин.

— А Дэниел и Генри?

— Дэниел еще не вернулся, Генри принимает душ. — Я сел напротив Дон, и мы занялись едой. Ни ей, ни мне есть не хотелось. Я уже не мог вспомнить, когда у меня последний раз был аппетит.

— Я хочу искать вместе с ними.

Я понимающе кивнул. Дон тяжелее всего. Ее задача — сидеть дома. Кто-то должен быть здесь на случай, что Сам позвонит или вернется.

— Знаю. Но она или кто-нибудь еще может позвонить. Если бы Саммер пришла домой, она бы захотела сразу увидеть тебя.

Дон посмотрела на меня, склонила голову и усмехнулась.

— Льюис, если бы Саммер сейчас вошла в эту дверь, она бы сразу бросилась к тебе. Я раньше думала, что влюбленность подростков недолговечна, пока не увидела, как моя дочь тебя любит. Вот так же я люблю Дэниела. Тогда я поняла, что заблуждалась насчет молодых.

Это было тяжело слышать. Я никогда не думал, что Саммер действительно любит меня, любит так, как люблю ее я. И не потому, что она этого не показывала или об этом не говорила. Просто это казалось невозможным.

— Надеюсь, мы проживем еще несколько сотен лет вместе, как вы, — сказал я. Дон улыбнулась. — Я люблю ее, Дон, и я не сдамся. Кроме того, я обещал ей пожениться в Диснейленде.

— В Диснейленде?

Я улыбнулся. Мы не собирались никому говорить об этом — это была лишь мечта, — но сейчас я хотел этого как никогда.

— Кажется, никогда она не была так счастлива, как в ту минуту, когда узнала, что можно заключить брак в Диснейленде.

— Так и сделайте, как только она вернется, — сказала Дон.

В другое время Дон сказала бы, что я, наверно, совсем сумасшедший, раз хочу жениться на ее семнадцатилетней дочери. Завидую людям, у которых такие проблемы — самые сложные. И никогда больше не откажусь от какого-нибудь намерения только из-за мыслей о том, что скажут или подумают другие.

Заставив себя съесть половину ужина, я пошел в комнату Саммер. Что же делать дальше? Хотелось вернуться к дому Колина и обыскать там каждый миллиметр.

— Где ты был? — спросил меня Генри, едва я вошел в комнату. Он сидел на постели Саммер и, видимо, ждал меня.

— Сам знаешь.

Он вздохнул и покачал головой.

— И?

— Заглядывал в окна, увидел немного. Но, Генри, там четыре пары женских туфель в коробках. Коробки стоят возле лестницы.

— Откуда ты знаешь, что это женские туфли?

— Коробки из «Нью лук». Колин определенно что-то скрывает.

Генри открыл рот, собираясь прочитать мне лекцию, но я остановил его, подняв руку.

— Место жутковатое. Я не преувеличиваю и не принимаю желаемое за действительное. Он одинок, жены нет, а покупает женскую обувь. Дом без единого пятнышка, рассчитан на семью, окружен высокой живой изгородью и деревьями.

— Ну да, соглашусь, насчет туфель — это странно…

— Но? — предвидя возражения, я поднял брови.

— Но это ничего не доказывает.

Я подошел к туалетному столику Саммер, где к краю зеркала были прикреплены наши с ней фотографии.

— Сам знаю, что не доказывает. Потому и поеду туда утром. Надо попасть внутрь.

Вторник, 30 декабря (2008 года)

— Есть хочется, идем быстрей, — сказал Генри.

— Ничего, не умрешь от голода в полуметре от «Пиццы-Хат», — ехидно заметила Саммер.

— Ага. Не могу понять, зачем ты опять поплелась с нами, Сам.

— Знаешь ли, здесь две мои подруги и один твой друг. Перевес на моей стороне. Так что лучше ответь, зачем ты с нами поплелся?

— Хватит! — крикнула Керри. — Замолчите оба!

Генри и Сам, брат и сестра, вечно ссорятся. Они дружны, но почти всегда готовы удушить друг друга. Будь я их отцом, я бы уже сошел с ума.

Генри открыл дверь ресторана и вошел первым. Я придержал дверь для Саммер.

— Спасибо, — она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Входя, я постарался оказаться поближе к ней и как бы случайно коснулся ее руки. Мне уже некоторое время казалось, что одной только дружбы со мной ей недостаточно. Эта мысль потрясла меня, как если бы на меня наехал автобус: я тоже хотел большего.

Генри, Керри и Бет уже шли вслед за официанткой к столику. Саммер немного отстала.

— Есть хочешь? — спросил я ее. О боже, до чего это глупо! Господи, Льюис! Я поморщился и мысленно выругал себя.

Саммер засмеялась.

— Хочу.

— Опять будешь свою странную пиццу?

Она остановилась, повернулась ко мне, сердито посмотрела и слегка надула губы. Мне хотелось схватить ее и поцеловать, укусить эти губы.

— Она не странная. Попробуй и поймешь. — Я представил, как она кормит меня пиццей… совсем раздетая, и сердце у меня бешено заколотилось.

— Хм, — пробормотал я. Все мысли улетучились, перед мысленным взором стояла обнаженная Саммер. Закатив по привычке глаза, она села за столик. Я сел рядом и прижался к ней ногой. Она напрасно пыталась скрыть улыбку, закусывая изнутри щеку. Схватила меню, хотя и так знала, что закажет: пиццу с куриным мясом, сладкой кукурузой, ананасом и беконом. Все желтое из перечисленного я бы брать не стал. Не понимаю, как она может это есть.

— Опять будешь эту свою пиццу?

Она, глядя на меня, усмехнулась.

— И что?

— Как ты до такого додумалась?

— Не знаю, просто люблю ее, и все. Поверь мне, она вкусная.

— Скормишь мне немного?

— Зачем? Разве ты еще не научился есть сам?

Я засмеялся и покачал головой. Да, этого следовало ожидать. Я надулся.

— Нет. Мне нужна твоя помощь.

Она засмеялась.

— Тебе нужна чья-то помощь?

— Помощь девушки, которая ест пиццу с куриным мясом, свининой, кукурузой и ананасом.

— Он прав, Сам. Эта пицца гадкая, — поддержал меня Генри.

Саммер опять закатила глаза:

— Что еще скажете?

Подошла официантка и приняла у нас заказ. Все это время я старался не смотреть на Саммер. До чего она мне нравится, даже досадно. Если б не знать, что я ей тоже нравлюсь, я не был бы так одержим ею. Рядом с ней я чувствовал себя как тринадцатилетняя девчонка. Даже самому противно.

Принесли заказ, я следил за ее лицом. Ее зеленые глаза зажглись, она улыбалась, ей не терпелось приняться за еду. Я заставил себя не смотреть на нее и занялся пиццей-барбекю — такую заказывают нормальные люди.

— Попробуй, — Саммер протянула мне кусочек своей.

Я попробовал, сделав страшное лицо. Ее пицца оказалась очень даже недурна, совсем не то, что я думал, но я, конечно, такую заказывать не буду. Я медленно жевал, нарочно кривясь.

Саммер взорвалась:

— Врешь! Она вовсе не гадкая. Моя пицца лучше всех!

Я проглотил свой кусок.

— Нет, Сам. Это ты странная.

— Врун. Тебе понравилась моя пицца, — и она толкнула меня локтем в бок. Я схватил ее за руку, она завизжала и стала вырываться, крутясь на стуле. Ее бок оказался прижат к моей груди. Я притянул ее к себе и сделал вид, что щекочу.

— Снимаю! — крикнула Керри. Саммер замерла и, улыбаясь, посмотрела на нее. Мы были рядом, Сам прижалась ко мне, я обнимал ее, и мы оба смотрели в камеру. Не вышел бы я на снимке таким слюнтяем, попросил бы Керри прислать мне эту фотку.

Глава 30

Льюис

Вторник, 29 февраля (настоящее время)

— Не надо было нам… — пробормотал Генри, хлопнул себя по коленке и покачал головой. Он повторил это уже четыре тысячи раз.

— Надо что-то делать. Что-то с Колином не то.

Мы остановили машину за высокими кустами на поле рядом с его домом. Отсюда было видно начало его подъездной дорожки. Я не знал, когда он уезжает на работу, поэтому мы сидели в машине с семи утра, то есть уже час двадцать.

— Когда же он появится? — прошептал Генри.

— Не знаю, — ответил я, глядя на дом. — Мы же в машине. Он мог нас услышать. — Живет один, вокруг никого. Он вполне мог что-то сделать с Саммер.

— Это он. Он похититель.

Сердце у меня заколотилось.

— И я так считаю. Почему ты сейчас так уверен, Генри?

Генри вздохнул.

— Больше некому. Я просто хочу найти свою сестру, даже если ее уже нет…

— Она жива! — перебил его я. Потрясенный Генри заморгал. — Извини, — пробормотал я и провел рукой по лицу. — Просто не могу слышать, когда говорят, что ее нет в живых.

— Все нормально.

— Она жива, Генри, — повторил я.

Он кивнул.

— Знаю. Погоди. Ты слышал?

— Что? — Мы замолчали. Послышалось тихое урчание двигателя. — Ну давай же, ублюдок, — прошептал я, глядя на дом. Через минуту серебристый БМВ задним ходом выехал на дорогу. В нем сидел только Колин. Вот он остановился, переключил передачу и уехал.

— Идем, — сказал я, когда его БМВ скрылся из виду.

Мы вышли из машины и направились к дому.

— Как попадем внутрь? — спросил Генри.

— Там увидим.

— Откуда ты знаешь?

Я остановился посреди дороги.

— Генри, ради бога! Попадем как-нибудь. — Да что с ним такое? — Иди в машину, если не хочешь участвовать.

— Она моя сестра. Я с тобой.

— Тогда перестань ныть. — Дом был большой и ухоженный. Трава подстрижена, в саду порядок. — Сначала давай попробуем заднюю дверь. — Мы обошли дом. Задний двор был в таком же порядке, как и все остальное. По его границе, как гигантский забор, росли высокие кусты и деревья. Так Колин скрывал свою личную жизнь, чтобы не вызывать подозрений. Отвратительный тип, но явно неглупый.

— Жутковато. Слишком все обычно, — прошептал Генри. Так и было. Могло показаться, что в доме живет семья. Но Колин сделал свой дом чересчур обычным. Почему же никто этого до сих пор не понял?

— Смотри, — Генри указал на окно кухни. В верхней его части была открыта небольшая форточка.

— Ты меньше меня, — я усмехнулся и кивнул в сторону окна.

Генри вздохнул.

— Знал, что ты так скажешь.

— Не зря же ты в спортзал ходил. Давай помогу тебе забраться. — Я сцепил руки, Генри поставил на них ногу и оперся руками о стекло. Я заскрипел зубами. Генри худой, и я думал, что он совсем легкий, но я ошибся.

— Господи, сколько же ты весишь?

Он не ответил на мой вопрос и настежь распахнул форточку.

— Подсади меня, — сказал он. Я попробовал поднять руки. Генри ухватился за края форточки и протиснулся в нее. Глядя, как он висит в ней головой вниз по ту сторону стекла, я не мог не улыбнуться. Он с гулким стуком упал на пол.

— Все нормально?

— Да, только пол твердый. Плитка, знаете ли, — ответил Генри, потирая локоть. Потом улыбнулся и повернул ключ в задней двери. — Спасибо, ты очень помог нам, Колин.

Я открыл дверь и вошел в дом. На кухне безупречный порядок, со столов все убрано. Образцовое жилище.

— Куда сначала?

— Ты посмотри здесь, я пойду наверх, — предложил я. — Проверь все, ладно?

— Понял.

Перепрыгивая через ступеньки, я начал подниматься наверх. Передо мной была дверь. Я открыл ее и вошел в комнату. В нос ударил лимонный запах дезинфицирующего средства. Сильнее, чем в больнице! У меня сразу заболела голова.

В ванной все сверкало. В раковине я буквально мог видеть отражение собственного лица. Колин определенно жил не по-холостяцки. На краю раковины стояли две бутылочки с дезинфицирующим раствором. Микробов боится, ублюдок. Я вышел из ванной и закрыл за собой дверь. Невыносимый запах, он него щиплет в носу. И как он живет в такой атмосфере?!

Я открыл дверь в следующую комнату и услышал, как Генри обыскивает внизу шкафы. Он Саммер ищет или грабит Колина?

— Генри! — позвал я.

— Да.

— Если что-то сдвигаешь, следи, чтобы поставить на прежнее место. А то он поймет.

— Ладно, — ответил Генри. — Понял.

Я прошел в еще одну очень опрятную комнату со стенами, выкрашенными в персиковый цвет. Так же чисто, как и везде, но обстановка старомодная. На кровати покрывало с отвратительным узором в цветочек. На тумбочках с обеих сторон кровати — светильники с абажурами с точно таким же узором. Чья же это комната? Определенно не его. Тут должна жить женщина, притом пожилая. Может, он все-таки живет не один? С матерью или бабушкой. Я замер. Черт! Может, в доме есть кто-то еще? Но мы бы услышали. Я не хотел говорить Генри, чтобы не пугать его. Теперь все равно уже не повернешь обратно.

Я уже собирался выйти из комнаты, но мое внимание привлекли стоящие на комоде фотографии в белых деревянных рамках. Я сделал шаг к комоду, и меня сразу затошнило. На всех снимках — Колин с похожей на него женщиной. Возможно, это его мать. Они целуются! На одной из фотографий они целовались как любовники. Что за черт?!

Я вышел из комнаты с отвратительным ощущением. Если он занимался такими вещами со своей матерью, что же он делал с Саммер?

— Нашел что-нибудь? — крикнул я. Меня не смущало, что в доме может быть кто-то еще. Я должен был найти Саммер.

— Пока нет, — ответил Генри. В его голосе звучало то же отчаянье, которое испытывал сейчас и я.

Я поспешно открыл следующую дверь — мне отчаянно хотелось забрать ее отсюда! А что если ее здесь нет? Нет, она здесь. Должна быть.

В последней комнате был только встроенный шкаф из черного дерева во всю стену. Я посмотрел на этот шкаф, и сердце у меня заколотилось. Я пытался представить, что может быть за дверцами. Сделав шаг вперед, я протянул руки и открыл две дверцы.

Женская одежда? Почему гардероб полон женской одежды? В первом отделении висели платья и кардиганы. Слишком современные для его матери, если судить по ее комнате. Но ничто не подошло бы Саммер. Она носила джинсы и футболки, а не платья и юбки. Зачем ему эта одежда? И тут меня осенило: а что если он сам рядится в женское? Вряд ли, конечно, но все возможно.

Может, по этой причине он и живет так уединенно. Я захлопнул дверцы шкафа и открыл другие. Если так, то не он похитил Саммер, и я ошибаюсь. Я снял с полки коробку. Нет, он определенно не трансвестит. В коробке лежали упаковки женских гигиенических прокладок и тампонов. Это уж явно не для него. Я быстро осмотрел все коробки. Косметика, огромное количество средств для ухода за волосами, увлажняющий крем и тюбики зубной пасты.

— Льюис, — услышал я голос позади. Сердце ушло в пятки. Попался. Я резко повернулся.

— Господи, Генри, как же ты меня напугал! — Его лицо было белым, как у призрака. — Что? — прошептал я.

Он протянул мне несколько газет. Вернее, несколько газетных страниц с фотографиями Саммер. Я взял их и пролистал. Все заметки о ней, начиная с первой, июльской.

Генри смотрел на коробку с гигиеническими принадлежностями, все еще стоящую на полу.

— Это он, — сказал Генри, и я кивнул. Тело у меня онемело, кровь отлила от лица. Он что-то с ней делает. Все найденное в шкафу указывает на то, что она еще жива. Все это может ей понадобиться. Но где же она сама? Или он держит ее где-то в другом месте? Это не исключено.

— Где же она?

У меня похолодела спина. До разгадки уже рукой подать. Бросив газетные листы Генри, я выбежал из комнаты.

— Саммер, это я, милая! Отзовись, если меня слышишь!

— Льюис, черт возьми! Что ты делаешь? — закричал Генри, останавливая меня на площадке лестницы.

Я оттолкнул его. Она где-то рядом.

— Что, по-твоему, я делаю? — прошипел я. — Саммер! — Я сбежал по лестнице. — Саммер! — Генри шел за мной следом, осматриваясь. Он совсем растерялся.

— Господи, Льюис, ее здесь нет. Может, хватит? Эту игру ты проиграл. Успокойся. Надо действовать по правилам.

Я остановился и вынул из кармана телефон.

— Ты прав.

— Что ты делаешь? — прошептал Генри.

— Звоню Майклу, — ответил я. Полицейские собаки смогут определить, была ли она здесь раньше. Может, она и сейчас здесь. Они найдут ее. Точно найдут.

Глаза Генри расширились. Он пытался отнять у меня телефон. Я схватил его за руку.

— Это безумие, Льюис. Сейчас же перестань.

— Уходи, Генри.

— Что?

— Уходи, — прошептал я. Генри покачал головой, глядя на меня с сожалением. Потом, вздохнув, повернулся и выбежал из дома.

Майкл взял трубку.

* * *

Я ждал у задней двери. Пока они доедут, пройдет некоторое время. Ну же! Сердце колотилось, мне было тяжело дышать.

— Теперь уже скоро, Саммер, — прошептал я, молясь, чтобы она услышала меня, хотя и понимал, что это невозможно.

Майкл подошел к задней двери тихо, заставив меня вздрогнуть. Почему я не слышал, как подъехала полицейская машина? Он качал головой. Губы сердито сжаты.

— Что ты вытворяешь, Льюис? — спокойно спросил он.

Я поднял руки. Только лекции мне сейчас не хватало! Надо было, чтобы он меня выслушал.

— Послушайте, просто послушайте меня, ладно? У него женская одежда и… средства женской гигиены. Он хранит старые газеты. В них заметки о Саммер. Он хранит их все. Почему? Зачем ему это?

Майкл вздохнул.

— Льюис, нельзя вламываться в чужие дома.

Дом.

— Ну послушайте же. Саммер сейчас здесь или была здесь раньше. — Я застонал и изо всех сил зажмурился. — Я не знаю. Я больше ничего не знаю. Но это странно. Он странный. Пожалуйста, обыщите дом и сами увидите.

— Одежда может принадлежать его жене или подружке. Очень многие хранят старые газеты или забывают их выкидывать.

— А, да, но он при этом еще и аккуратист-маньяк. Посмотрите сами.

Майкл потер лицо.

— Не могу. Тебе придется поехать сейчас со мной.

— Почему?

— Потому что нельзя вламываться к людям в дома! — прошептал Майкл.

Я снова поднял руки.

— Вы сказали, что не сдадитесь.

— Я не сдаюсь, но так нельзя. Мы не можем обыскивать дома всех, кто хранит старые газеты. Так не пойдет.

— Может быть, вам стоит изменить правила?

— Я здесь не для того, чтобы спорить, — он вздохнул. — Я все понимаю, Льюис. Будь я на твоем месте, я сделал бы то же. Слушай, я поговорю с ним еще раз, это самое большее, что я могу для тебя сделать.

— То есть вам ничто не кажется странным?

Майкл покачал головой.

— Дело не в том. Просто для ордера на обыск этого недостаточно. Скажи, ты нашел здесь какие-нибудь вещи Саммер?

Сердце у меня упало. Я понурился, осознав, что полиция ничего делать не будет.

— Нет.

— Я допрошу его. А теперь поедем со мной, — повторил Майкл.

Он вывел меня из дома и закрыл заднюю дверь. Я пошел к его машине. Под ложечкой у меня сосало. Что теперь будет? Узнает ли Колин, что мы побывали в доме? Майкл открыл заднюю дверцу, я сел в машину. Глядя на дом, я думал: «Когда-нибудь, хоть когда-нибудь мы найдем Саммер?».

Майкл сел за руль и включил мотор.

— Я арестован? — спросил я.

— Нет, но это не должно повториться. Я серьезно. В следующий раз я тебя не просто подвезу. Понимаешь? — Я кивнул и посмотрел на дом. Прости, Сам.

Глава 31

Саммер

Четверг, 3 марта (настоящее время)

Я стояла перед зеркалом в ванной и наносила тональный крем на синяк под глазом. Синяк на руке быстро бледнел, и теперь его уже трудно было заметить. На его месте осталось лишь светло-желтое пятно. Клевер вел себя очень странно. Он уходил все глубже в себя, думал о своем, его пустые глаза ничего не выражали. Что-то его очень тяготило, но я не знала, что именно. Могло быть что угодно. Я надеялась, что полиция продвигается в своих поисках. Меня — нас — вскоре, возможно, найдут. Я неотступно думала об этом.

Клевер нервничал, это становилось все заметнее, и моя надежда на то, что нас найдут, крепла. Я только и думала о том, что скоро окажусь в объятиях отца, почувствую сладкий запах маминых духов, услышу, как Льюис признается мне в любви и даже как Генри орет на меня, потому что я его раздражаю.

Я отвернулась от зеркала и вышла в комнату. Роза, Мак и Фиалка читали на диване.

— Все нормально? — Роза отложила книгу, встала и заглянула мне в глаза.

Нет.

— Да, сегодня гораздо лучше.

Она сочувственно улыбнулась и, потянув за руку, заставила меня сесть на диван. Вчетвером на нем тесновато, но зато чувствуешь себя в безопасности. Клевер не приходил ужинать, а было уже полдевятого. Его ужин стоял в духовке, и мы бы сразу разогрели его, если бы Клевер появился.

Роза посмотрела на часы.

— Где же он? — пробормотала она.

— Может быть, не придет, — сказала я и помолилась, чтобы так и было.

Роза нахмурилась.

— Приберусь на кухне.

Она занимала себя работой, чтобы отогнать мрачные мысли. Я знала, когда у нее на сердце тяжело, она принимается что-нибудь чистить и убирать, иногда по второму разу. Мак, как всегда, поднялась с дивана и пошла помогать. Фиалка повернулась ко мне и беззвучно произнесла одними губами:

— Пойдем в спальню.

Она хотела поговорить со мной с глазу на глаз.

Я пошла за ней и села на ее кровать.

— Что-то происходит. Что если с ним что-то случилось? — Глаза у нее расширились от ужаса. — Черт, Лилия, что если он умер?

Если он умер, нам конец. Я ненавидела его как никого другого, но мы целиком зависим от него.

— Не думаю, чтобы что-то действительно случилось, — сказала я. — Он, наверно, просто забыл нам сказать, что у него какие-то дела, только и всего. — Я говорила спокойно и убежденно, хотя в глубине души таился ужас: если с ним что-то случилось, мы все обречены на смерть. — Может, он полирует свой кубок «Самый психованный псих года», — пошутила я, пытаясь рассеять наши опасения.

— Но… — Фиалка покачала головой.

— Фиалка, не надо паниковать. Он всего лишь не пришел на ужин.

— Он был очень рассеян за завтраком. — А как иначе? Он же псих. — Лилия, что-то стряслось.

Я кивнула.

— Знаю, но нам надо сохранять спокойствие, ладно? — Она глубоко вздохнула. Несколько минут назад я паниковала, а Мак и Роза пытались меня успокоить. — Что бы там ни было, у нас все будет хорошо.

— Если он сошел с ума…

Я фыркнула.

— Если? — Фиалка слабо улыбнулась, не позволяя себе рассмеяться.

— Чем сильнее он свихнется, тем лучше для нас, — сказала я.

— Как это?

— Начнет совершать ошибки. — Она кивнула, а я улыбнулась. — Видишь? Все будет хорошо. Не говори ничего Розе и Мак. Если у него дела хуже обычного, значит, у нас есть шанс.

— Проломить ему голову? — спросила Фиалка.

— Хм, ну да, если придется.

Она смотрела на меня совершенно серьезно. Ее лицо не выражало никаких чувств. Могла бы я убить человека? От этой мысли тошнило, но, если бы от этого зависела моя жизнь, наверно, смогла бы. Его я бы точно смогла убить.

— Хочешь посмотреть «Дневник моей памяти»? — спросила я, стараясь перевести разговор на другую тему. Это любимый фильм Фиалки, и я надеялась, что, начав смотреть его, она обо всем забудет. Кажется, я выучила его уже наизусть.

Она кивнула и грустно улыбнулась.

— Да, конечно. — Я уже встала, собираясь перейти в главную комнату, но она схватила меня за руку.

— Как, по-твоему, Льюис все еще ищет тебя?

Такой вопрос меня удивил.

— Надеюсь, что нет, — ответила я.

— Но ты его любишь?

— Люблю и поэтому надеюсь, что нет. — Она посмотрела на меня как на сумасшедшую.

Я не сошла с ума. Я люблю Льюиса. Но если он не перестанет меня искать, то никогда не будет счастлив. Хотя в глубине души я знала, что он по-прежнему ищет меня. И на его месте я бы тоже продолжала искать. Я вышла из спальни, чтобы Фиалка больше ничего не могла спросить. Не хотелось говорить об этом.

Роза и Мак протирали столы, которые и без того были безупречно чистые. Я уже собиралась спросить, не хотят ли они посмотреть фильм, как вдруг в двери подвала лязгнул замок. Я стояла неподвижно. Клевер опоздал. Что означал его приход сейчас?

— Клевер, все в порядке? Если хочешь есть, ужин в духовке, — сказала Роза и начала снимать желтые резиновые перчатки. Он спускался по лестнице. Я посмотрела на дверь подвала, и глаза у меня расширились. Он не закрыл ее. Сердце бешено колотилось. Между дверью и притолокой осталась щель шириной в три сантиметра. Он знает, что не закрыл дверь?

Он поцеловал Розу в щеку и повернулся к нам. Фиалка вышла из спальни и остановилась рядом со мной.

— Кое-что случилось, но я не хочу, чтоб вы волновались. Я знаю, как нам остаться вместе, — проговорил он, по очереди глядя нам в лица. Что? Что случилось?

Фиалка взяла меня за руку и крепко ее сжала. Я чувствовала ее страх. Она боялась того, что он придумал. Что означает «остаться вместе»? Он хочет бежать вместе с нами? Сердце у меня запрыгало. О нем узнали!

Он посмотрел по сторонам и махнул рукой.

— Есть люди, которые хотят разлучить нас, но я никогда не позволю такому случиться, — сказал он как-то слишком спокойно. Как будто мы тут обсуждаем погоду! — Мы не расстанемся, обещаю. Нас нельзя разлучить, — пробормотал он. Обещание, от которого у меня по спине побежали мурашки. По его темным глазам было видно, что он думает о чем-то другом. И внезапно я все поняла. Нет, он не собирается бежать вместе с нами. Он собирается убить нас. Всех.

Я похолодела. Неужели за ним уже приехали? И поэтому он нарушил распорядок, которому придавал такое значение. Надо отвлечь его разговором. Я должна заговорить.

— Клевер, никто не сможет разлучить нас, если мы сами не захотим, — начала я. Фиалка сжала мою руку как тисками.

Он посмотрел на меня и наклонил голову набок.

— Нет, Лилия, нас собираются разлучить.

— Но мы можем сказать, что хотим остаться здесь, — он нахмурился, как будто услышал что-то совершенно новое для себя. Неужели он и правда верил, что нам здесь хорошо? Нет, конечно. Он псих, но не до такой же степени. И вообще понимал ли он разницу между «можно» и «нельзя» или давно жил в собственном мире, в котором он всегда прав?

— Лилия, ты не слушаешь меня. Я сказал, нас хотят разлучить. А теперь ведите себя как хорошие девочки. Обещаю, все будет быстро и без боли. — Он вытащил из кармана нож. Я не могла вдохнуть. Говорить с ним бесполезно. Он уже мертв. Побежден.

Фиалка захныкала и, потянув меня за руку, заставила сделать шаг назад. Мак тоже подалась назад, поближе к нам. Только Роза стояла неподвижно. Шевелись, Роза. Шевелись, черт возьми! Как бы убрать ее от него? Как ни раздражала она меня иногда, но мысль о том, что с ней может что-то случиться, невыносима. Со временем Роза стала для меня родной — вроде старшей сестры.

— Клевер, — прошептала Роза и покачала головой. Руки у нее дрожали.

Он улыбнулся ей.

— Ты понимаешь, что нас нельзя разлучить. Я не могу жить без тебя, ты не можешь жить без меня. Будет небольно, обещаю, — повторил он и сделал шаг к Розе. Она не пошевелилась. Черт, она даже не попытается его остановить. Мысленно я прокрутила в голове все, что будет дальше: Клевер заколет Розу, и она упадет на пол. Этого нельзя допустить. Я рванулась, схватила Розу за руку и оттащила ее назад.

Клевер понял, что я не собираюсь сдаваться без боя, и в гневе уставился на меня. Если уж умирать здесь, то только так: пытаясь вырваться на волю вместе с Розой, Мак и Фиалкой.

— Клевер, пожалуйста, не надо. Мы найдем другой способ. Никто нам ничего не сделает, если мы скажем, что мы — семья и находимся здесь по собственной воле, — Мак попыталась остановить его словами.

— Не проси меня, Мак! — закричал он и отскочил назад. Дверь не заперта, все мы можем выбраться из подвала. Я все время помнила об этом. Он тяжело и неровно дышал. Так же он дышит, когда убивает. Я оглядела подвал в поисках хоть чего-нибудь, чем можно его ударить, оглушить на время, которого нам бы хватило, чтобы выбраться. Ничего!

Он вдруг сделал выпад и схватил стоящую позади меня Фиалку. Мысленно вскрикнув, я попыталась оттащить ее назад, но он ударил ее о стену и занес над нею нож. Мак и Фиалка закричали так громко, что их вопли еще долго звенели у меня в ушах. Клевер что-то напевал, я не могла разобрать, что именно. Все произошло так быстро, что я не могла бы остановить его. Фиалка пыталась схватить его за руку, но он вонзил нож ей в живот, и она упала на пол.

— Нет! — закричала Мак.

Я бросилась к Фиалке и попыталась осмотреть рану. Она поверхностная или нож вошел слишком глубоко? В глазах у меня все расплывалось. Я попыталась проглотить комок в горле, но не смогла и разрыдалась.

Посмотрев вверх, я ахнула. Клевер очень быстро ударил ножом в бок Мак. Она покачнулась, одной рукой ухватилась за стену, другую прижала к ране. Кровь текла у нее из-под пальцев. Фиалка стала часто дышать. Казалось, она боится. Боится умереть.

Вскочив на ноги, я схватила за руку Розу и потащила за собой. Мы бежали к столу, находящемуся на пути к лестнице. Краем глаза я заметила, что Мак с перекошенным от боли лицом ковыляет вслед за нами. Слезы струились по ее испуганному лицу. Я быстро смахнула слезы со щек и посмотрела на Клевера. В нем не осталось ничего человеческого.

Я не хотела оставлять девушек, но надо было что-то делать, иначе мы все погибли бы. Если бы я могла попасть в дом, я бы нашла что-нибудь, чем можно его остановить. Выражение его лица смягчилось, и он улыбнулся.

— Все будет хорошо. Не бойтесь. Мы сделаем это вместе, как семья.

— Никакая мы не семья, ты, ублюдок! — закричала я. Что я наделала? Значит, делать вид, будто мы все заодно, труднее, чем я думала. Он повернулся лицом ко мне, и я поняла: пока он занят мной, Роза может подняться по лестнице.

— Беги, — прошептала я, так чтобы он не услышал. Беги, Роза!

Он медленно обходил стол. Я стояла на месте, собираясь ударить его ногой в пах, когда он подойдет поближе. Генри учил меня обороняться на случай, если начнут приставать парни.

— Бей сильно, доведи удар и не останавливайся, — так говорил брат, и на этот раз я собиралась последовать его совету.

Клевер подходил ко мне. Я никогда раньше не дралась и понимала, что с первого раза у меня вряд ли получится хорошо, но я чувствовала в себе силу. Меня переполняла ненависть, сочилась из всех пор. Я решительно стиснула зубы. Он замахнулся, чтобы меня ударить. Я затаила дыхание и, выставив вперед руку, заблокировала удар.

Удивительно, что это у меня получилось, но злорадствовать не было времени. Представив, что он сделает со мной и другими девушками, я изо всей силы ударила его кулаком в лицо.

Я сильно ушиблась, вскрикнула от боли и отпрыгнула назад. Клевер пошатнулся и поднял руки, чтобы не потерять равновесия. Терять было нечего. Я знала, что, скорее всего, сейчас умру. Но пусть это будет так — в борьбе. Я должна показать ему, что не хотела быть с ним. Пусть знает, какой он мерзавец.

— Ах ты, сучка, — проговорил он изменившимся от злобы голосом. Я глубоко вздохнула, приняла удобную позу, как учил меня Генри, и изо всех сил ударила его ногой.

Кровь разносила по телу адреналин. Я хотела ударить еще раз, но Роза схватила меня и потащила назад. Черт, нет! Зачем она меня останавливает? Почему не убежала, когда у нее была возможность? Расширившимися глазами я увидела его занесенный кулак и тут же получила удар в лицо.

Все расплылось, я часто заморгала. Он толкнул меня, я отлетела назад, ударилась головой о стену и упала на пол. Все погрузилось в туман, я ничего не видела. Не обращая внимания на пульсирующую в голове боль, я протерла глаза. Где он? Где остальные?

Приподнявшись, я сощурила глаза, пытаясь разглядеть, что происходит. Мне казалось, я падаю. Падаю медленно и свободно. Слышались голоса, громкие крики, но я ничего не могла разобрать. Единственное, что я чувствовала, — привычный запах лимона. Но и он постепенно слабел.

Все вокруг плыло, боль утихала. Внезапно среди общего гула я различила громкий стук, а следом — глухие удары. Кто-то еще есть в подвале. Я легла на пол и попыталась рассмотреть вошедших, но темнота сгущалась, и я ничего не видела. Не было никаких сил, хотелось только одного — спать. Глаза закрылись сами собой. И вдруг я почувствовала, что меня пытаются передвинуть.

— Не отключайся, Саммер. Все будет хорошо. Только не отключайся. — Саммер?

Боль прекратилась. Осталось только движение. Меня несут? Несет кто-то, назвавший по имени — Саммер. Это мне снится?

Я упала еще глубже, и наступила темнота.

Глава 32

Льюис

Вторник, 3 марта (настоящее время)

Я подъехал к отелю и потер глаза. Последние несколько дней я ездил по селам, проверяя сообщения о том, что Саммер будто бы там видели. Полицейские, конечно, тоже проверяли, но чем дольше мы искали, тем меньше я на них надеялся. С исчезновения Саммер — уже семь месяцев — я жил в полной неопределенности. И уже не мог больше жить, пока не узнаю, что случилось.

Кто-то же должен знать, где она.

Я зевнул и вышел из машины. Лондон большой, найти девушку в нем невозможно, я сомневался, что Саммер здесь, но рисковать, не поискав ее и здесь, нельзя.

Полицейский розыск прекратился: людей, занимающихся им, становилось все меньше. Сейчас поиск финансировался за счет пожертвований и силами добровольцев. Это означало, что надо найти работу, пусть не на полный день, потому что нужны деньги.

По счастью, за проникновение в дом Колина я просидел в тюрьме всего один вечер — это, видимо, должно было стать мне уроком, в личное дело запись не занесли. А что если я не найду работу и нечем будет финансировать поиски? Об этом не даже хотелось думать. Тогда получится, что я подвел Саммер.

Но одно хорошее последствие моего ареста все же было: Майкл пообещал допросить Колина. Так этот мерзавец попал в поле зрения полиции. Было в нем что-то определенно зловещее. Что бы он ни скрывал, это должно выясниться — теперь это стало лишь вопросом времени.

В кармане у меня завибрировал и зазвонил телефон.

— Алло.

— Льюис, полиция получила ордер на обыск. Скоро будут у него, — сказал Дэниел.

— Что? — Наконец-то! — Как удалось его получить?

— У Колина обнаружили коробку с разными зарядными устройствами для телефонов и с женской одеждой. Он куда-то шел со всем этим. По счастью, его тут же допросили.

— У него было зарядное устройство для телефона Саммер? — шепотом спросил я.

— Не знаю. Они не говорят.

Я вздохнул и ущипнул себя за переносицу. Начинала болеть голова.

— Хорошо. Как только узнаете что-нибудь новое, что угодно — звоните в ту же секунду.

— Конечно, позвоню.

— Спасибо, — сказал я и нажал отбой. Если они ничего не нашли, то я понятия не имею, что делать дальше. Проверять сообщения о том, что ее где-то видели? Все они ни к чему не вели.

— Здравствуйте, — сказала девушка на ресепшен гостиницы. — Хотите у нас остановиться?

Я задумался. Остановиться здесь и искать или вернуться домой?

— Нет, извините, — я махнул ей рукой и побежал к автостоянке. Предстояла долгая дорога домой, где, возможно, нет никаких новостей. Но все же на всякий случай мне надо быть там.

При мысли, что я снова увижу ее, сердце начинало бешено колотиться. Я боялся надеяться. Если ее и сейчас не найдут, я этого не вынесу. Пожалуйста, будь цела и невредима, милая. Я еду. Тео говорил, что я придаю слишком большое значение странностям Колина. Так оно и есть, но ведь, кроме него, других подозреваемых нет.

Я попытался вставить ключ в замок зажигания, но руки так тряслись, что это удалось только с третьей попытки. Черт! Ну же! Наконец я завел автомобиль и поехал домой. Чертова машина еле ползла. Вообще не надо было уезжать из Лонг-Торпа. Я повел себя как дурак.

Снова зазвонил телефон, и снова сердце бешено заколотилось.

— Льюис, — голос Дэниела звучал взволнованно. Казалось даже, что он плачет.

— Да, — прошептал я и сделал глубокий вдох.

Земной шар прекратил вращение.

— Ее… нашли. Нашли. Она у них, — он несколько раз повторил одно и то же, видимо, не веря собственным словам.

— Что? Как это было? Где она? Она цела? — спрашивал я. Ее нашли!

— В его доме, в подвале. Она жива, Льюис, — он замолчал и всхлипнул. — Саммер жива.

Это сон? Все вокруг меня поплыло. Голос Дэниела казался совсем далеким. Я представлял себе это мгновение миллион раз, и тогда все казалось таким же нереальным, как сейчас. Глаза наполнились слезами, я не видел дорогу перед собой.

— Где она?

— В больнице. Мы сейчас едем туда. У нее сотрясение мозга, но она в сознании. В сознании. Была потасовка, ей досталось. Мне надо идти, мы приехали, надо быть с ней. Приезжай как можно скорее.

— Пока, — пробормотал я и разъединился. Слова Дэниела звучали у меня в голове. Она в сознании. Последние семь месяцев я только этого и ждал. А теперь я в Лондоне, в нескольких часах езды от Лонг-Торпа. В отчаянии я ударил по рулю. Я ненавидел себя за то, что сейчас нахожусь не дома.

— Черт!

Была потасовка, Саммер в больнице. Насколько серьезно она ранена? Сотрясение мозга. Насколько серьезное? Она должна быть в порядке. Не могли же мы больше полугода жить в аду только затем, чтобы она умерла. Она нужна мне.

Меня одолевало чувство вины, я хотел быть с нею. Если она не спит, то спрашивает ли обо мне? А вдруг она ненавидит меня за то, что не нашел ее раньше? Я обещал, что буду заботиться о ней. Я глубоко вдохнул и сделал долгий выдох: не мог понять, в состоянии ли владеть собой. Она цела. Я моргнул и почувствовал, как по щекам катятся слезы. Теперь все будет хорошо. Она жива, и я сделаю все возможное, чтобы исправить ситуацию. Меня переполняли эмоции, я даже не мог понять, какие. Облегчение. Страх. Счастье. Злость. Исступление. Вина.

Держа руль одной рукой, другой я утер слезы. Что бы ни случилось с ней за эти семь месяцев, все это пустяки, потому что теперь она дома. И я вдавил педаль газа до упора.

* * *

— Где она? — спросил я у Тео с порога больницы.

— Сюда, — ответил он и побежал рядом со мной.

— Ты ее видел?

— Нет.

— А кто-нибудь видел? Она цела, да?

— Она сейчас не спит. С ней Дэниел и Дон. Льюис, Генри хочет поговорить с тобой до того, как ты зайдешь к ней.

— Что? — я покачал головой. Какого черта? Я не хочу болтать с Генри. Я хочу видеть Саммер. — Я не буду его ждать.

— Он ждет тебя перед ее палатой, и тебе нужно поговорить сначала с ним.

Почему? Что это значит? Саммер сердится на меня? Мы повернули за угол и подошли к ее палате. Пахло чистотой и лекарствами: характерный больничный запах. У двери стоял Генри, и сердце у меня остановилось. От Саммер меня отделяла всего лишь одна стена.

— Льюис, — сказал Генри, подошел ко мне и поднял руки. — Подожди, старик, нам надо поговорить.

Я вздохнул.

— О чем? Я просто хочу войти и увидеть ее. Она цела? Разве она не хочет меня видеть?

— Пойдем, посидим в кафе, я все объясню.

— Генри, я не хочу сидеть в кафе.

— Хорошо, тогда давай в коридоре. — В коридоре? Он говорил так, будто хочет подраться или что-нибудь в таком роде. — Льюис, пожалуйста. Ради нее. Прежде чем ты туда войдешь, ты должен понять, что случилось. Она… сама не своя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Подожди, и я тебе расскажу.

Я посмотрел на дверь. Она всего в нескольких метрах, но я не могу подойти к ней. Я вздохнул.

— Хорошо. Ладно. — Мы отошли от двери. Тео зашел в помещение напротив палаты Саммер, наверное, в комнату для посетителей.

— Так что? — спросил я, когда за нами закрылась дверь этой комнаты.

— Она изменилась, — Генри нахмурился. — Она как будто не совсем узнает нас. Отвечает не всегда адекватно. Только спрашивает о Розе, Маке и Фиалке.

— Что? — я нахмурился. — Она хочет цветы?

Генри посмотрел в пол.

— Нет. Это три другие девушки, с которыми ее держали в подвале. — У меня челюсть отвисла. — Она говорит, что ее зовут Лилия.

Что? Чепуха какая-то. Это не укладывалось у меня в голове. Почему она называет себя Лилией?

— Слушай, мы пока не все знаем. Еще не все известно, но, похоже, этот Браун, или Клевер, поменял им имена.

— Я… — качая головой, я пытался понять услышанное. — Клевер? Какого черта? Я не…

— Я тоже не понимаю. Слушай, она сама не своя, так что на многое не рассчитывай. Надо помочь ей выкарабкаться из этого состояния, помочь вспомнить, кто она такая.

Она забыла, кто она? Что, черт возьми, он с ней такое сделал?

— Я хочу видеть ее. Сейчас же.

Я помогу ей вспомнить. Надо только ее увидеть, обнять, почувствовать ее запах. Я хотел обнять ее, и мне казалось, что от этого, как по волшебству, все сразу станет хорошо.

Мы остановились у ее двери, сердце у меня забилось.

Глава 33

Саммер

Пятница, 4 марта (настоящее время)

Тело казалось тяжелым, будто оно бетонное. В голове пульсировала боль. Я попыталась открыть глаза, но веки не поднимались. Как будто склеились. Что происходит вокруг? Меня окутывал темный туман, и я спокойно плыла по нему, погружаясь в сон.

Я проснулась снова в темноте и не могла пошевелиться. Открой глаза. Сосредоточься на том, чтобы открыть глаза. Вокруг звучали незнакомые голоса, и я постепенно начала понимать, что они говорят.

— Она крепкая. Поправится.

Это обо мне? Я не чувствовала себя крепкой.

— Я уж думал, мы ее потеряли.

Чей же это голос? Отца? Неужели это он? Что произошло? Постепенно окружающее стало обретать смысл. Я почувствовала больничный запах — не лимонный, странные, но такие знакомые голоса родителей. Я не в тюрьме, устроенной Клевером, а в больнице. Но как я сюда попала?

Я прогнала мысли обо всем остальном. Все остальное пойму потом. Сейчас надо сосредоточиться на том, чтобы проснуться. Тело не желало меня слушаться, но наконец мне на секунду удалось приоткрыть глаза. На краткий миг появился яркий белый свет, и снова все погрузилось в черноту.

В комнате шумело море голосов. Эти люди… они видят что-нибудь?

— Саммер, Саммер.

— Открой глаза! — закричала я на себя и попробовала еще раз. На этот раз глаза не закрылись, но силы у меня иссякли. Я поморщилась от яркого света. Очертания комнаты расплывались, но постепенно все обрело резкость.

— Саммер, дорогая, — мамин голос звучал очень странно. Я помнила его, но узнала не сразу. Мама всхлипывала, я пыталась улыбнуться, чтобы утешить ее. Свобода так же напоминала сон, как и неволя в первые дни пребывания в подвале. — Милая, как ты себя чувствуешь?

Я не могла говорить — на это у меня не хватало сил, — но старательно кивала.

— Я позову врача, — сказал Генри. Я не видела брата, который так меня доставал, но его голос помнила отлично. Я слабо улыбнулась.

— Ну, вот тебе уже и лучше, — мама погладила меня по волосам. Я слегка повернула голову, чтобы лучше ее видеть. За эти почти восемь месяцев она постарела как будто на восемь лет. Волосы седые, под глазами большие темные круги. Это из-за меня?

Незнакомая женщина в светло-голубой форме медсестры посмотрела на меня и улыбнулась как своей дочери.

— Здравствуй, Саммер. Меня зовут Тара. Как себя чувствуешь? — Я открыла рот, но смогла произнести только что-то бессвязное. В горле пересохло, как будто я наглоталась песка. Я пожала плечами. Тара улыбнулась. — Болит что-нибудь? — Я кивнула. Болело все, но больше всего — голова. — Ладно. Сейчас принесу обезболивающее. Вода на тумбочке.

— Я сейчас, — сказал отец. Я улыбнулась. Он, конечно, хочет сделать что-нибудь полезное.

Медсестра кивнула.

— Пойду, принесу что-нибудь от боли и позову врача, чтобы ее осмотрел.

— Спасибо, — сказала мама, взяв меня за руку. — Саммер, милая… — Она замолчала и вытерла струившиеся по лицу слезы. Я поморгала, потому что окружающее вдруг снова стало расплываться. В голове стучал пульс, хотелось спать.

Отец налил мне воды в чашку и поставил в нее соломинку. Кто я такая? Я открыла рот. Вода была прохладной. Я выпила почти всю чашку, и ощущение сухости в горле прошло.

— Как дела? — в палату вошла еще одна медсестра. В руке у нее был шприц — обезболивающее. Я с облегчением вздохнула. Давай! — Саммер, меня зовут Брианна. Не беспокойся. Я не буду тебе что-то делать. Лекарства будут вводиться внутривенно. — Она вставила иголку в трубочку, и ничего не произошло. Долго ли надо ждать, пока это лекарство подействует? — Скоро придет доктор. Вызовите меня, если что-то будет нужно. — Она вышла из палаты, и мы снова остались одни.

Обрывки событий проплывали у меня в сознании, но я не могла упорядочить их. Где Роза, Мак и Фиалка?

— Что… было? — спросила я.

Мама, отец и Генри приблизились ко мне, сели на край кровати. Он маячили надо мной, и я стала беспокойно ерзать. Почему я беспокоюсь, ведь это мои близкие?!

— Ты что-нибудь помнишь, милая? — спросил отец.

— Помню Клевера. Он напал на Фиалку, на всех нас. Где они?

— Остальные девушки? — спросила мама. Голос был тихий, как будто она думала, что я стеклянная и от громкого звука могу разбиться. Отец и Генри снова приблизились.

Сердце у меня остановилось. Где девушки?

— Мне надо их увидеть. Вы можете их найти?

— Саммер, успокойся.

— Где сестра? — я приподнялась, и в голове запульсировала боль. Я застонала и, морщась, опустилась на подушку.

— Найдите их, пожалуйста, — прошептала я, и мои глаза наполнились слезами.

— Милая, успокойся, — проговорила мама. Они переглянулись с отцом, и я не поняла, что это означает. — Сейчас папа сходит и узнает, что с ними.

Кто-то постучал в дверь, и вошла женщина. Не медсестра. Она была в черных брюках и облегающей черной рубашке, на шее — карточка с именем.

— Здравствуй, Саммер. Меня зовут Сесилия. Как себя чувствуешь?

— Где они? — спросила я.

Сесилия улыбнулась. Она знает о них. Наверно, ухаживает за ними.

— Я только что видела Мак, она встает и уже ходит. И Фиалка с нею. Состояние Фиалки критическое, но стабильное.

Я вздохнула. Критическое. Это плохо. В самом деле плохо.

— А Роза? — прошептала я.

— Физически — хорошо.

У меня в глазах появились слезы. Конечно, ей не хватает его.

— Мне надо повидать их.

— Вот почувствуешь себя лучше, и я это устрою.

— Я хорошо себя чувствую. Пожалуйста.

Сесилия покачала головой.

— Извини. Отдохни немного, и тогда я посмотрю, можно ли тебе повидать Фиалку.

Настоящим именем Сесилия называла только меня, но не девушек. Неужели Мак не сообщила их настоящих имен? Мне почти хотелось, чтобы меня называли Лилией — чтобы снова стать такой же, как они. Почти восемь месяцев я видела только Мак, Розу и Фиалку и теперь, без них, чувствовала себя уязвимой. Саммер — мне казалось, что так меня звали давным-давно, в другой жизни. Но я не хотела носить имя, которое дал мне он. Не хотела иметь с ним ничего общего. Только с девушками.

— Он в тюрьме?

Сесилия посмотрела на моих родителей.

— Не могу сказать, Саммер. Спроси у родителей. — Она перевернула мою диаграмму и что-то написала на ней. Осмотрев меня, выпрямилась. — Так, через некоторое время я снова к тебе загляну, и мы обстоятельно побеседуем. Когда будешь лучше себя чувствовать. — Сесилия — явно не сестра.

— Есть хочешь? — спросила мама, когда Сесилия вышла из палаты.

— Нет. Где он?

— Его забрали полицейские, — ответил отец. — Ты теперь в безопасности, Саммер. Он больше не причинит тебе вреда.

Всякий раз, когда ко мне обращались «Саммер», я ожидала, что ответит кто-то другой. Как будто обращаются не ко мне. Я не чувствовала себя Саммер. Я испытывала такое же странное ощущение, как в первые дни в подвале, когда меня называли Лилией.

Дверь открылась, и я вздрогнула. Находиться вне подвала, в реальном мире было странно. Почти страшно. Мне хотелось, чтобы родители и Генри ушли, но они не уходили. Нет, я не искала одиночества. Просто было неловко оттого, что на меня постоянно смотрят, — я казалась себе участницей реалити-шоу.

— Саммер, — Генри помахивал рукой у меня перед лицом. — Как ты? Я пытаюсь до тебя докричаться последние минуты две.

Я нахмурилась. В самом деле?

— Хм. Что?

Он улыбнулся и сел на край кровати.

— Сюда едет Льюис. — Льюис. Сердце у меня запрыгало, в груди что-то затрепетало. Он едет сюда, сейчас. — Хм, — сказал Генри, нахмурившись. — Хочешь его увидеть?

Хочу ли я? Последние семь с половиной месяцев я только этого и ждала. Но теперь, когда это стало возможным, я не могла понять, что чувствую и чего хочу. Не в том дело, что он будет смотреть на меня, как все остальные. Просто мне не надо жалости, особенно его. Только бы оказаться рядом с Розой, Мак и Фиалкой. И почувствовать себя в безопасности.

— Где они? — спросила я.

— Кто?

— Роза, Мак и Фиалка.

— Не знаю, Сам. Но Льюис едет сюда, — повторил Генри и посмотрел на меня как на сумасшедшую.

Мама села на кровать напротив Генри и взяла меня за руку. Я вырвала руку и стала играть с пальцами. Прикосновение мамы показалось мне незнакомым.

— Милая.

Я пожевала губу и постаралась понять, чего хочу. Все запуталось и потеряло смысл. Я ничего не чувствовала.

— Не могли бы вы все уйти? Пожалуйста.

— Что? В чем дело, милая? — спросил отец.

— Просто уйдите, — прошептала я и закрыла глаза рукой. Хотелось свернуться клубком и заснуть.

* * *

Меня оставили одну на целых двенадцать минут. Генри пока не вернулся, а родители сейчас сидели на стульях у стены, — все остальное пространство палаты было в моем распоряжении. Они сказали, что не уйдут, но будут молчать, это ведь почти то же самое. Мне этого было недостаточно. Я не хотела, чтобы они сидели в палате. Чувствовала себя виноватой всякий раз, как они смотрели на меня с грустью и замешательством, потому что совершенно потерялась. Хорошо, что хоть Генри, не умолкая, болтал о пустяках.

Дверь открылась, и, даже не глядя, я уже знала, что это Льюис. Все изменилось. Атмосфера сгустилась. Сердце у меня учащенно забилось. Родители подались вперед, Генри подошел к моей кровати и оглянулся на дверь. Чего они ждут? Уж не думают ли, что у Льюиса есть волшебное лекарство, которое исцеляет от всего? Если бы! Но теперь я уже не такая наивная.

Он здесь. Я затаила дыхание, мир остановился. Я не чувствовала радостного возбуждения — только напряжение, смятение и страх. Казалось, из комнаты откачали воздух и трудно дышать.

Никто из нас не проронил ни слова. Я не поднимала глаз. Больно находиться с ними в одной комнате. Вот он идет сюда, его шаги все громче. Решетка кровати опустилась, и я краем глаза увидела ногу Льюиса. Вдохнув, я подняла глаза и увидела родителей в дверях. Так нам, значит, не дадут поговорить наедине.

Я повернула голову, увидела Льюиса и затаила дыхание. Все это время я отлично помнила его лицо — вплоть до крошечного шрама под бровью.

— Саммер, — прошептал он. Я закрыла глаза. Он произнес это имя, и его глаза сияли именно так, как я представляла себе сотни раз в подвале. Мое имя вдруг перестало казаться мне чужим.

Его прекрасные зеленые глаза заглянули мне в душу, и я показалась себе невесомой. Он смотрел на меня по-прежнему, как раньше. Неужели он действительно ждал меня? Так хотелось в это верить, но семь с половиной месяцев — долгий срок. Сколько же времени он считал меня умершей? Может, у него уже новая любовь? Да, он искал меня, но значит ли это, что я нужна ему теперь?

Столько вопросов, но, казалось, я не смогу задать ни одного. Он открыл и потом закрыл рот, и так несколько раз. Наверно, тоже не может подобрать нужных слов. Так же потерян, как я. Я всегда думала, что наша встреча будет романтичной: спасенная девушка бросается в объятия своего парня, и они целуются.

— Лилия, — я услышала голос Мак и рванулась вперед. Она боязливо огляделась по сторонам, стараясь не встречаться взглядом с остальными в палате. Я сбросила с ног тонкое одеяло и встала с постели. Голова закружилась, я пошатнулась.

Льюис ахнул.

— Саммер! — Мама засуетилась, и мне велели лечь. Не обращая внимания на требования близких, я бросилась в распростертые объятия Мак. Она заплакала. Как же я хочу домой! Не в подвал, но куда-нибудь вместе с Розой, Мак и Фиалкой. Без них я не чувствую себя в безопасности.

— Как ты? — Я оглядела ее с ног до головы. Он же ударил ее ножом!

Она кивнула.

— Хорошо. Рана оказалась неглубокой. Фиалка… — Мак всхлипнула.

Что?

— Что Фиалка? Ты же была с ней. Мне так сказали. С ней все нормально? — Мак, всхлипывая у меня на плече, покачала головой. Нет. — Но… не может же быть, что она… — Фиалка умерла. Клевер убил ее.

Я, дрожа, повисла на Мак. Как же это больно. После всего пережитого Фиалка все-таки умерла. Я разрыдалась. Почему все не могло закончиться иначе?

— А Роза? Где Роза? — всхлипывая, спрашивала я. Как же она без нас?

— Она в больнице, но меня к ней не пускают.

Я вытирала слезы, но бесполезно: щеки сразу становились мокрыми от новых.

— Я хочу ее видеть.

— Саммер, остановись, — Генри схватил меня за руку. Я вырвала ее и сделала шаг назад. — Тебе надо лечь.

Я отвернулась. Брат казался мне совершенно чужим.

— Ты знаешь, где она? — спросила я Мак.

Она покачала головой.

— Нет. Я спрашивала миллион раз, но мне никто ничего не говорит.

Тут дверь открылась, и в палату вошла Сесилия.

— Мак, тебе нельзя находиться здесь, — Сесилия покачала головой. — А тебе нельзя вставать, Саммер.

— Лилия, — поправила я ее и замерла. Лилия? Я содрогнулась от потрясения. Что? Нет. Я легла в постель. Почему я так сказала?

— Вы не могли бы выяснить, где Роза? — глаза у меня снова наполнились слезами. — Пожалуйста!

Сесилия кивнула.

— Постараюсь. Мак, а ты иди к себе в палату. Обещаю, что разрешу тебе потом проведать Саммер.

Почему они не называют Мак Беккой? Неужели никто не приходил к ней и не сообщил медикам ее настоящее имя? Я была уверена, что теперь, после выхода из подвала, ее семья обязательно объявится. Мак ушла, я осталась одна. Вернее, не совсем одна.

Краем глаза я видела Льюиса, он смотрел так, будто я сошла с ума. Наверное, он прав, я уже не могла ничего понять. Хочу ли я говорить с Льюисом? Да, но не знаю, как. Что я могу ему сказать? За эти семь с половиной месяцев многое в его жизни, должно быть, изменилось. Мы, строго говоря, не разрывали отношений, и я не представляю, кто мы теперь друг для друга. Чего я хочу? Быть с ним вместе. Определенно хочу быть вместе, но не понимаю, как это возможно. Я уже не та Саммер, которую полюбил Льюис. Мне нечего ему предложить.

Глаза у меня защипало. Он здесь, со мной. Захотелось броситься к нему, но было страшно.

— Не дадите нам минутку? Пожалуйста, — попросила я, опустив глаза. Родители и Генри должны понять, что я прошу оставить меня наедине с Льюисом. Они вышли из палаты, а Льюис пересел на краешек кровати и повернулся ко мне лицом. Теперь придется посмотреть на него. Смотреть куда-то еще уже невозможно. Это же Льюис. Почему я так боюсь?

— Сам, — прошептал он. В произнесенном им имени я не услышала ничего неправильного. Оно имело значение, и я вспомнила все случаи, когда он обращался так ко мне прежде. — Посмотри на меня, милая.

Мне стало нечем дышать. Милая. Едва дыша, я взглянула на Льюиса. Он смотрел на меня с любовью. В его глазах я снова увидела свое будущее. Это осталось прежним. Сердце у меня затрепетало, и я снова почувствовала себя живой.

Атмосфера в палате изменилась — наполнилась воздухом и светом. Все эти семь с половиной месяцев я так скучала по Льюису, не проходило и дня, чтобы я не думала о нем. Я слышала, что истинную любовь двое осознают лишь после серьезного испытания. Можно ли считать, что мы пережили такое испытание? Я любила Льюиса, как раньше, и мне казалось, что он тоже любит меня. Но я не настолько наивна, чтобы думать, что мы с Льюисом будем счастливо жить до конца своих дней. Так счастливо кончаются только волшебные сказки. И все же я надеялась, что со временем все встанет на свои места.

Уголки губ у Льюиса медленно приподнялись, и он улыбнулся своей очаровательной улыбкой. Как давно я ее не видела.

— Привет, — прошептал он.

Я тоже улыбнулась.

— Привет. — Получилось немного неловко. Вот уж неловкости я с ним прежде никогда не испытывала. Ведь мы знали друг друга, еще когда не были вместе.

Мы снова замолчали. Я мяла мягкую ткань больничного халата. Пожалуйста, скажи что-нибудь получше, чем «привет»! Неужели так и будет теперь? Может быть, нам снова придется привыкать друг к другу. Конечно, я стала другой. И не знаю, стану ли когда-нибудь прежней.

— Как поживаешь? — Льюис нахмурился и покачал головой, как бы осуждая себя за эти слова. Да, Льюис, глупый вопрос.

— Хорошо, — ответила я, и он поднял брови. — О чем ты на самом деле хочешь меня спросить?

Он прикусил губу и вздохнул.

— Сам, у меня миллион вопросов, и мне так много надо тебе сказать, но я не нахожу слов, — он подался вперед, и сердце у меня запрыгало. Что он делает? — А теперь я хочу тебя просто обнять. Я так по тебе скучал.

Я, сидя в кровати, подвинулась вперед, давая ему разрешение. Он обнял меня, привлек к груди, запустил пальцы мне в волосы, и мои глаза снова наполнились слезами. Весь ужас, сердечная боль и страх последних месяцев излились в слезах. Я всхлипывала, пока не заболело горло.

Льюис держал меня в объятиях, время от времени целуя в шею.

— Все хорошо, милая. Теперь ты в безопасности. Я так тебя люблю. — Ему было неудобно сидеть, согнувшись, но он не сдвинулся ни на миллиметр. Я чувствовала его вздрагивания и понимала, что он тоже плачет. Но Льюис же никогда раньше не плакал. Во всяком случае, я никогда не видела, чтобы он плакал.

Я хотела утешить его, попросить, чтобы он перестал плакать, но сама не могла остановиться. Я испытывала невероятное облегчение — это чувство переполняло меня. Льюис действительно рядом, и я не сплю. Не знаю, сколько мы так просидели, обнявшись, но мне показалось, несколько часов. Меня окружал его запах, я была дома.

Когда он наконец меня отпустил, я упала на подушку в изнеможении. Я еще ничего не сделала, а уже устала.

— Извини, тебе надо отдохнуть, — он покрыл меня одеялом. Потом посмотрел на меня, стараясь запомнить каждый сантиметр моего лица. Выглядела я наверняка ужасно: вся в синяках и порезах. Слишком остро ощущая его пристальный взгляд, я опустила глаза и посмотрела на одеяло. Я чувствовала себя очень ранимой. Возможно, потому, что я все Льюису рассказывала, он лучше, чем кто бы то ни было, умел читать по моему лицу. Его не обманешь.

Я прикусила губу и стала играть с пальцами.

— Ты уходишь?

Он покачал головой.

— Никуда не ухожу. И больше никогда не уйду.

Я усмехнулась и закрыла глаза.

— Прилипала. — Его тихий смех наполнил палату, он взял меня за руку и прижался губами к костяшкам пальцев. Засыпая, я улыбалась.

Глава 34

Саммер

Суббота, 26 марта (настоящее время)

Я опустилась на колени и положила ромашки на могилу Лейел, а Бекка — большой букет красных роз на могилу Розы. Она любила розы. Мак — Бекка — и я, выйдя из больницы, называли друг друга истинными именами, но это было так непривычно.

Мне очень не хватало Розы и Лейел. Они стали моими близкими, и каждое утро, просыпаясь, я по-прежнему думала, что вот сейчас увижу их. Я чувствовала себя очень виноватой перед Розой, но не понимала, что еще могла для нее сделать. Она слишком долго пробыла в подвале и уже не могла жить вне его. Всякий раз, вспоминая день воссоединения с близкими, я ненавидела себя: обо мне заботились, а она была одна, воровала лекарства и в конце концов приняла слишком большую дозу.

— Простите, — шептала я им обеим. Простите, что не смогла помочь Розе, простите, что не защитила Фиалку от Клевера.

Бекка схватила меня за руку.

— Это не твоя вина, Саммер. — Она права, но я все равно чувствовала себя ужасно. Видимо, именно это и называют виной уцелевших. Они умерли, а я сумела остаться в живых. — Надо идти. Ты должна скоро быть дома.

Я кивнула. Со времени возвращения мои близкие следили за каждым моим шагом и не выпускали меня из дома без сопровождающих.

— Я скоро вернусь, — пообещала я Розе и Фиалке. Мы с Мак пошли к дороге. — Так ты точно придешь сегодня?

Бекка кивнула.

— Да, к половине седьмого.

— Умница.

Она взяла меня под руку. В последние десять дней мы почти все время проводили вместе. Она познакомилась и подружилась с моими близкими, а я — с ее. Случившееся объединило нас всех. Бекка и Генри сближались, и мне казалось, недалек тот день, когда они будут вместе, если Бекка преодолеет свои комплексы: ей кажется, что она недостаточно хороша для него. Я желала ей добра от всей души, хоть мне было и не по себе от мысли, что у нее отношения с моим братом. Она заслужила счастье. Надо не забыть и сказать Генри, чтобы купил ей коттедж: тогда она сможет жить той жизнью, о какой мечтала.

Машины Льюиса и брата Бекки стояли рядом. Мы вышли на автостоянку. Увидев нас, Льюис выпрыгнул из машины. Тревога оставила след на его лице. Удивительно, что он не поседел.

— Все нормально? — спросил он.

— Да. Хочу вернуться домой и отдохнуть, — я опустилась на пассажирское сиденье. Он обиженно нахмурился: я села в машину, а не подошла сначала к нему. Прислушивайся к себе. После Клевера я казалась себе недостойной Льюиса и считала, что он остается со мной только из жалости. Он все знает, как же он может по-прежнему хотеть меня? Он любит прежнюю Саммер, но я другая. Он все поймет, это лишь вопрос времени.

Льюис сел в машину и повернулся ко мне. Брат Бекки выехал со стоянки, и я проследила взглядом, как машина скрылась за поворотом.

— Люблю тебя, — прошептал Льюис, глядя мне прямо в глаза. Я не сомневалась в этом, но то была любовь не ко мне.

— Я тоже тебя люблю, Льюис.

— Но?

— Никаких «но».

Он поднял брови.

— Я знаю тебя, Саммер. Ты что-то скрываешь.

Я вздохнула.

— Льюис, может, забудем это и поедем домой? Пожалуйста. — Мы пристально смотрели друг на друга. Я не собиралась отступать. Не хотела думать, что почувствую, если мои опасения подтвердятся. — Сегодня к нам заедет Бекка.

— Хорошо. Как, по-твоему, скоро мы сможем провести вечер вдвоем? — Я замерла. Вдвоем… чтобы что? — Я ни на что не рассчитываю, — воскликнул Льюис и нахмурился. — Саммер, тебе никогда не придется делать со мной то, чего ты не хочешь. Я ничего не жду от тебя. Черт, так и хочется убить на хрен этого ублюдка.

Я улыбнулась.

— Ну и выражения.

Льюис тоже улыбнулся и заметно успокоился.

— Извини. Тебе не придется делать со мной ничего такого, чего ты не хочешь. И ты это знаешь.

— Да, знаю. Слушай, этот Клевер… — я замолчала, не зная, как это сказать. Я не находила слов. — В общем, у меня не было выбора, и теперь я чувствую себя… — Грязной, использованной, презренной. Не хотелось произносить эти слова вслух, от этого прошлое стало бы более реальным. — Близость с тобой мне не противна, но я к ней не готова. И не знаю, когда буду готова и буду ли вообще.

— Саммер, послушай меня. Пожалуйста. Я тебя не тороплю. Я могу ждать, сколько понадобится. Не всякий парень подчиняется своему члену. Мне не нужен секс. Я управляю собой, и ты это знаешь.

Я улыбнулась.

— Верно. Извини. Я знаю, что управляешь. Я просто не хочу, чтобы тебе было скучно.

— Мне нисколько не скучно. Я даже не думал, что снова тебя увижу, Сам. Секс для меня — не самое главное. Пожалуйста, забудь и не беспокойся. Я никогда ничего не скажу об этом. Когда будешь готова — если будешь — мы снова об этом поговорим.

Я вздохнула. Неужели он действительно готов на это пойти?

— Ты серьезно?

— Серьезно. А теперь не хочешь ли посмотреть что-нибудь смешное или страшное? — он поменял тему разговора.

Есть ли для меня что-нибудь страшное в мире кино? Все, что пугало меня раньше, теперь казалось просто глупостью. Когда переживешь настоящий ужас, все остальное уже не кажется ужасным.

— Как скажешь.

— Может, пусть решит Генри?

Я пожала плечами.

— Да, пожалуй. — Льюис улыбнулся.

— Что?

— Ты сказала «как скажешь». Давно такого не слышал.

* * *

— Что будем смотреть? — спросил Льюис моего брата, который как раз вошел ко мне в спальню.

— «Хэллоуин», — ответил Генри и нахмурился. — Саммер… гм…

Я закатила глаза.

— Я не младенец. Смотрите что хотите.

— Но это не….

— Генри, просто поставь фильм. Не думайте, что мне чего-то смотреть нельзя. Хорошо?

Да, мне многое пришлось пережить, но это не значит, что со мной надо обращаться так, будто я стеклянная. До похищения надо мной смеялись, потому что я боялась «ненастоящей крови и вопящих актеров». Если они хотят, чтобы я стала прежней Саммер, они должны относиться ко мне так, как всегда относились к ней.

Без лишних слов Генри поставил фильм и сел рядом со мной.

— Уже боишься? — спросил он. Фильм еще даже не начался.

Я улыбнулась, про себя поблагодарив его за то, что он ведет себя как обычно.

— Пока нет, но, когда станет страшно, я тебе скажу. Где попкорн?

Генри улыбнулся.

— Мама принесет через минуту.

Фильм начался, я ждала, надеясь, что станет страшно. Тогда я бы поняла, что во мне остается, по крайней мере, хоть сколько-то прежней Саммер. Героев фильма убивали, а я даже не вздрагивала. Эти убийства вызывали у меня не больше эмоций, чем если б я смотрела, как мама печет пирог. Я видела слишком много убийств, чтобы они теперь произвели на меня впечатление. Неужели я ничего не почувствую, если у меня на глазах кого-то действительно убьют? Надеюсь, что не почувствую. Не хотелось снова переживать ужас, который я испытывала в тот момент, когда человека лишали жизни. Я почти полностью могла отключиться от происходящего, особенно если убивали кого-нибудь незнакомого.

— Все нормально, Сам? — спросил Генри, с улыбкой глядя на меня.

Я нахмурилась.

— Нормально. Меня это больше не пугает. — Я знала, что они будут строить рожи и жалеть меня, поэтому сосредоточилась на фильме. Когда на экране показался список действующих лиц и исполнителей, Генри выбежал из комнаты. Кажется, зря я ему сказала, что мне больше не страшно. Глупо, лучше бы я промолчала.

Льюис, глядя на меня, грустно улыбнулся. Неужели и он тоже?

— Хочу сходить сегодня на вечеринку к Итану, — сказала я, надеясь отвлечь Льюиса от занимавших его сейчас мыслей. Керри говорила мне об очень-очень маленькой вечеринке, которую устраивал ее парень, Итан. Я долго не могла решить, идти или нет. Я раньше любила тусоваться у него с друзьями. — Мне надо обсудить кое-что с Рейчел.

Льюис устало посмотрел на меня сверху вниз.

— Зачем?

Разве я только что не сказала?

— Обсудить кое-что с Рейчел.

— Это я понял, Саммер. Но все же зачем?

— Потому что она моя подруга и ей плохо. В том, что случилось со мной, нет ее вины. — Он вздрогнул и опустил глаза. Он винил себя. — Льюис, никто не виноват, кроме Клевера. Пожалуйста, прекрати самоистязание, — прошептала я и положила голову ему на плечо. — Я тебя люблю.

Он вздохнул и обнял меня.

— Я тоже тебя люблю, Сам. Просто…

— Ш-ш, пожалуйста, не надо. Ты не мог знать. Ты чувствуешь вину за то, что от тебя не зависело, и мне от этого тяжело. — Он натянуто улыбнулся и кивнул. Я знала, что на самом деле он меня не слушает. Я хотела бы сделать что-нибудь такое, чтобы он понял, что это не его вина. Надо, чтобы этот упрямец сам пришел к такому выводу. Поскорей бы: тяжело видеть его страдания.

— Так ты действительно хочешь пойти на вечеринку?

— Да. — Там будет лишь пять-шесть моих друзей, поиграют в «Героя с гитарой»[6], никакого буйства и танцев.

— Хорошо, — медленно произнес Льюис. — Давай пойдем.

— Я пошла бы в любом случае.

Он усмехнулся, глаза у него загорелись.

— Упрямая, как всегда.

— Сам такой. Бекка тоже будет.

Он кивнул.

— Подожди. Может, пора уже готовиться? — он посмотрел на часы, и я поняла, что будет дальше. — Нам уходить всего через пять часов.

Я закатила глаза.

— Мне не надо так долго собираться, и ты это знаешь.

— Я так горжусь тобой. — Что? Откуда это? Совершенно на другую тему. — Ты так хорошо справляешься. Лучше, чем любой из нас. — А у меня есть выбор? Я не хотела позволить ему поломать мне жизнь. В глубине души я понимала, что справляюсь с этим даже очень хорошо. Выписываясь из больницы, я получила на листочке бумаги список хороших психотерапевтов. Сейчас я чувствовала себя нормально и радовалась этому.

— Пожалуй, приму ванну перед вечеринкой.

Льюис нахмурился.

— Давай. Все в порядке?

— Да, Льюис. — Если бы мне платили по фунту каждый раз, как он спрашивал меня, все ли в порядке, я бы уже стала миллиардером.

Он неохотно кивнул и выпустил меня из объятий. Выходя из комнаты, я посмотрела на него. Он, как обычно, казался встревоженным. Я до сих пор не могла поверить, что он искал меня день за днем.

Пока я была в подвале, он побывал в доме Клевера. Жаль, что я об этом не знала, так приятно было бы сознавать, что он рядом. Теперь это не имеет значения, потому что мы вместе, и я возвращаюсь к нормальной жизни, хотя не знаю, что будет дальше.

Я заперла дверь ванной и посмотрела в зеркало. Во мне все еще жили два человека: Лилия, пострадавшая, много претерпевшая, и Саммер — та, кем я становилась. Благодаря Клеверу, давшему мне новое имя, я отрешилась от случившегося. Сколько же еще понадобится времени, чтобы Саммер и Лилия слились воедино?

Клевер надежно заперт в психиатрической палате. Я часто думала, как он чувствует себя взаперти, напуган ли он, как была я. Надеюсь, что да. По крайней мере, ему помогут починить поехавшую «крышу». Сначала я негодовала, что он не предстанет перед судом: оказалось, у него не настолько устойчивая психика, чтобы перенести связанные с этим потрясения. Но все же он заперт и никому не причинит вреда, поэтому я смирилась.

* * *

Мы ехали к Итану мимо парка, и Льюис всю дорогу держал меня за руку. Я посмотрела на место, с которого меня похитил Клевер, и у меня в груди что-то сжалось. Вспомнив, как он впервые назвал меня Лилией и потащил к фургону, я похолодела. Я крепко зажмурилась. Не думай об этом.

— Ты не передумала? — спросил Льюис, сворачивая на подъездную дорожку к дому Итана.

— Нет. Идем. — Я не передумала, но все же нервничала перед встречей с друзьями. Следом за нами ехали Генри и Бекка. Она казалась счастливой.

Керри выбежала из дома и распахнула дверцу машины.

— Саммер! — Она по-медвежьи заключила меня в объятия. Я улыбнулась и обняла ее. Мне не хватало этих сокрушающих кости проявлений дружеской любви.

— Привет, — сказала я.

Она отодвинула меня на длину вытянутой руки и усмехнулась.

— Я так рада, что ты пришла. Не знала, придешь или нет. — С момента моего освобождения мы с Керри говорили дважды, но эсэмэсками обменивались почти ежедневно.

— Еще несколько часов назад я не знала, приду ли. А Рейчел здесь?

— Да, она в доме. Ты же не сердишься на нее, правда?

— Нет. Ты же знаешь, что нет. — Почему люди не могут поверить, что единственный, на кого я зла, — это Клевер? Ни у кого не было тогда волшебного хрустального шара, никто не знал, что будет дальше.

— Идем. Холодно.

Я вошла в дом вслед за Керри. Льюис, как обычно, шагал за мной. Когда Итан, Бет, Рейчел и Джек посмотрели на меня, я затаила дыхание.

— Привет! — пробормотала я.

Итан поднял бутылку рома «Малибу»:

— Во рту, небось, уже пересохло?

Вот так я снова оказалась среди друзей.

* * *

— Как думаешь, сможем поговорить? — спросила я Рейчел. Мы уже полчаса сидели в гостиной, пили и ели вредную вкусную пищу, и я действительно хотела кое-что обсудить с Рейчел. Она мало говорила и старалась не смотреть мне в глаза.

— Давай, — ответила он. — Пойдем на кухню?

Мы пошли на кухню. Я, закусив губу, села за стойку.

— Саммер, я так виновата…

Я подняла руку.

— Рейчел, стой. Не надо извиняться. Ты ни в чем не виновата, так что, пожалуйста, не извиняйся. Я просто хочу, чтобы у нас были нормальные отношения. — Боже мой, я чувствовала себя попугаем, который без конца повторяет одно и то же.

У Рейчел раскрылся рот.

— Но как? После всего, что с тобой случилось, что он с тобой сделал… Если бы не я, ты бы никогда там не оказалась…

— Чересчур много «если». Это случилось, и виноват только он. Договорились? — Ее глаза наполнились слезами, у меня сжалось сердце. Отлично, мы сейчас обе заревем!

— Пожалуйста, не плачь, если ты заплачешь, я тоже не удержусь.

Рейчел утерла слезы.

— Не могу удержаться. Но ты-то в порядке?

И да, и нет.

— Буду в порядке.

— Общаешься с кем-нибудь по поводу того, что случилось?

— Сейчас нет, но вскоре начну.

Она кивнула.

— Мне кажется, это будет правильно.

— В глубине души я тоже так думаю, но хочется пожить еще немного, предаваясь отрицанию[7].

— Отрицание сейчас в моде.

Я улыбнулась и наклонилась над стойкой.

— Ну, разобрались. Вернемся к остальным? — У Бекки был Генри, уединившись в своем мирке, они болтали друг с другом, но я не хотела надолго оставлять ее одну. Это и в моих, и в ее интересах.

— Конечно. У нас все хорошо, верно?

Я кивнула и соскользнула с табурета.

— Вполне, — ответила я и обняла Рейчел. Мы пошли обратно в гостиную.

Воскресенье, 10 апреля (настоящее время)

Спускаясь вниз, я услышала голос Льюиса. С момента моего освобождения он не отходит от меня ни на шаг, но вчера вечером я настояла, чтобы он остался у себя дома. Я уже большая девочка, и хоть не люблю спать одна, но пришлось. Все постепенно вставало на свои места. По крайней мере, так казалось со стороны. Со мной по-прежнему обходились очень деликатно, но теперь переносить это было не так тяжело. Уже можно было уединиться на минутку и спокойно пописать без того, чтобы меня начали искать.

Льюис сиял, глядя на меня, и от этого начинались перебои в сердце. Мое отношение к нему оставалось во многом прежним, но что-то поменялось. А именно — я. Я изменилась и уже больше не была девушкой, в которую он когда-то влюбился. Он говорил, ему это неважно. Он любил меня сейчас так же, как и прежде, и даже, по-видимому, сильнее. Мы старались, и пока за меня боролся он, боролась и я.

— Привет, — сказал он, обнял меня, уткнулся лицом мне в волосы и поцеловал сбоку в шею. Поцелуй был более страстный, чем обычно, и хоть Льюис говорил, что будет ждать, сколько потребуется, и даже проведет остаток жизни целомудренно — что было смешно, потому что какой же парень такое выдержит?! — я чувствовала себя виноватой за нежелание быть с ним.

— Привет! Видишь? У меня получилось, — сказала я. Не понимаю, что, по его мнению, должно было случиться со мной ночью в его отсутствие. Я спала — и это главное.

Он наклонил голову набок, в глазах у него заплясали озорные огоньки.

— Рад это слышать. Так ты, значит, по мне не скучала?

— Скучала ли я по локтю, который тыкает меня в ребра, ты хочешь знать? Гм, нисколько.

— Спасибо. Весьма польщен, — саркастически ответил Льюис.

Я усмехнулась. Обычный для нас обмен репликами.

— Как бы то ни было, идем на улицу.

Он нахмурился.

— Хочешь подраться?

— Нет, идиот. Бар-бе-кю, — медленно проговорила я.

— В апреле?

Я пожала плечами.

— Тепло же, а у отца много вырезки. — Да и нужен ли повод для барбекю? После заточения в подвале мне нравилось быть на открытом воздухе. Сначала было не по себе: в глазах покалывало, и я чувствовала себя уязвимой, но теперь я не могла нарадоваться свободе, хоть и не хотела оставаться на улице одна.

— Резонно.

— Я сегодня говорила с Майклом.

Льюис замер и нахмурился.

— И что он сказал? Неужели что-то насчет этого говнюка?

Так Льюис называл Клевера, или Колина.

— Да, — прошептала я и продолжила, не обращая внимания на выражение лица Льюиса. — По-видимому, он поддается лечению.

— Гм, — произнес Льюис. — И ты этому веришь?

— Я верю, что так считают врачи. — Колин умен и вполне может вести себя как нормальный. У меня не было сомнений, что он сумеет навесить докторам лапшу на уши. Впрочем, это ему не поможет: его никогда не выпустят.

— Ты в порядке? Ты же знаешь: что бы ни случилось, ему никогда не удастся снова оказаться рядом с тобой, верно?

— Конечно, — солгала я.

Я улыбнулась и повернулась, собираясь выйти из дома. Льюис пошел за мной, крепко держа меня за руку, как будто не знал, сможет ли кто-нибудь помочь мне, если Клевер выйдет на свободу. Я не сомневалась: если ему удастся бежать или его освободят, он захочет вернуть нас. Мы были членами его семьи, и всякий раз, похищая кого-нибудь, он доказывал, насколько далеко мог зайти, отстаивая ее интересы.

Впрочем, я не беспокоилась. Сейчас я собиралась жарить барбекю и наслаждаться теплой апрельской погодой с дорогими мне людьми.

По крайней мере, некоторое время мне не придется делать вид, что со мной все в порядке.

Наташа Престон

СМЕРТЕЛЬНЫЕ ОШИБКИ

(роман)

Принято считать, что даже самый изощренный маньяк-убийца не может придумать ничего нового.

Это не так. Время не стоит на месте — и «высокое искусство» немотивированного убийства следует за ним.

Но опытный врач Тайлер Мэтьюс подозревает: компьютерная программа, цель которой — спасти тысячи людей, стала игрушкой в руках циничного преступника…

Пролог

Медицинский центр имени Мейнарда снижает количество ошибок

Уильям Барр,

Специальный корреспондент «Сиэтл таймс»

В заявлении, сделанном сегодня, Артур Бенсон, генеральный директор Медицинского центра имени Мейнарда, рассказал о двадцатикратном снижении количества субъективных медицинских ошибок в результате эксплуатационных испытаний широко разрекламированной системы «Мед-индекс» для ведения электронных медицинских записей (ЭМЗ). Согласно отчету ОКАУЗ — Объединенной комиссии по аккредитации учреждений здравоохранения, центр имени Мейнарда стал самой безопасной больницей на Западном побережье, далеко обогнав по данному показателю все остальные медицинские учреждения. «Это поистине замечательное достижение в деле обеспечения безопасности пациентов», — заявил нам Серджо Веричелли, председатель комитета ОКАУЗ, которому предстоит в будущем году выбрать и утвердить эталонную систему ведения ЭМЗ.

«В ноябре 1999 года, — добавил Веричелли, — Институт медицины завершил исследование под названием „Человеку свойственно ошибаться: усовершенствование системы здравоохранения“. Исследование посвящено проблеме ошибок в медицинской документации и безопасности пациентов. В нем приведена следующая статистика: от 44 000 до 98 000 пациентов ежегодно умирают в больницах из-за вполне предотвратимых субъективных ошибок при ведении медицинских записей. Таким образом, ошибки данной категории занимают восьмое место среди причин убыли населения — выше автодорожных происшествий, рака груди и СПИДа. По нашим оценкам, подобные ошибки ежегодно уносят жизни около 7000 человек».

Во исполнение своей миссии по улучшению качества предоставляемых гражданам услуг здравоохранения ОКАУЗ рассматривает в процессе аккредитации реакцию больницы на чрезвычайные случаи. «Чрезвычайным случаем» считается неожиданный инцидент, повлекший смерть, серьезное физическое увечье или психическую травму. Такие случаи сигнализируют о необходимости немедленного выяснения и устранения причин.

* * *

Август

«…подсчёт игл, губок и ватных тампонов произведён верно. Приблизительная потеря крови равна 350 куб. см, что не потребовало переливания крови или кровезаменителя. Отчёт продиктован Тайлером Мэтьюсом».

Нейрохирург Тайлер Мэтьюс закончил диктовать отчёт об операции, положил трубку и устало привалился к обшитой звукоизолирующими панелями стене тесной кабинки для диктовки. Насквозь пропотевшая хлопковая рубашка холодила спину, но он так устал, что был не в силах даже принять более удобную позу. Ему редко выпадали минуты профессиональной гордости своей работой. На сей раз Тайлеру пришлось оперировать менингиому, доброкачественную опухоль, причинившую тем не менее множество хлопот пятидесятилетней женщине. Опухоль давила на нервы, контролирующие зрение и движение глаза. Шесть часов Тайлер провел на ногах, вглядываясь в хирургический микроскоп, вырезая по кусочкам узловатый комок жесткой, волокнистой ткани величиной с виноградину, но кремового цвета. Он резал, пока не удалил все до последнего комочка. Конечно, удалить надо было абсолютно все. Но главный фокус — именно поэтому операция доставила хирургу ни с чем не сравнимое удовлетворение — состоял в том, чтобы удалить опухоль, не затронув окружающие нервы: им полагалось функционировать безупречно.

Это была нудная, изматывающая работа. Тайлер ее обожал.

С глубоким вздохом он вытер ладонью пот с лица.

Не обращая внимания на привычную усталость, вызванную шестью часами интеллектуального, физического и нервного напряжения, Тайлер оттолкнулся от высокого, как в баре, табурета и направился в палату, чтобы проверить, как его пациентка приходит в себя после анестезии.

— Доктор Мэтьюс, вас там какой-то человек спрашивает. — Матильда, секретарша хирургического отделения, с неизменной улыбкой кивнула в сторону автоматических дверей, отделяющих хирургию от других помещений больницы.

На вид мужчине было под сорок, как и самому Тайлеру. Пожалуй, он был на пару дюймов ниже ростом. Возможно, пять футов девять дюймов. На нем был по-летнему легкий темно-серый костюм с белой рубашкой и галстуком с абстрактным черно-белым рисунком.

«ФБР», — сам не зная почему, подумал Тайлер.

— Что ему нужно?

Незнакомец уже приближался уверенной походкой, характерной, заметил Тайлер, для военных и блюстителей закона.

— Доктор Мэтьюс?

— Да?

Любопытствующие взгляды медсестер и анестезиологов уже сверлили спину Тайлеру. Еще бы! Не часто приходится видеть в хирургии человека в уличной одежде.

Незнакомец огляделся.

— Не здесь. Давайте перейдем в коридор. — В его голосе слышались властные начальственные нотки.

Тайлер не двинулся с места.

— Сначала объясните, в чем дело. Я должен осмотреть больную. Кто вы такой?

Мужчина снова, на этот раз демонстративно, окинул взглядом комнату.

— Я думаю, будет лучше, если мы продолжим разговор в коридоре.

— Вернусь через минуту, — бросил Тайлер секретарше, чувствуя, как внутри все стягивает морским узлом.

Стоило выйти в коридор, как автоматические двери сомкнулись у них за спиной. Мужчина пристально оглядел Тайлера и вытащил бумажник.

— Агент Диллон, УБН.[8]

Раскрыв бумажник, агент продемонстрировал удостоверение.

Морской узел в желудке у Тайлера превратился в средоточие режущей боли, распространившейся по всей диафрагме.

— Да?

Тайлер представил реакцию начальства.

— Вы не против, если я взгляну на содержимое вашего шкафчика?

Сердце Тайлера отчаянно заколотилось.

— Почему вас интересует содержимое моего шкафчика?

Агент Диллон стоял в армейской позе «вольно», расставив ноги чуть шире плеч и слегка отведя назад полу расстегнутого пиджака. Ровно настолько, чтобы Тайлеру был виден пистолет в плечевой кобуре.

— А что, для вас это проблема, доктор?

Тайлер тоже расставил ноги на ширину плеч и скрестил руки на груди.

— У меня нет проблем, но мне не нравится ваше отношение. Вы на что намекаете? Я хочу знать, что вы ищете и почему.

— Ну, это не моя проблема, — усмехнулся агент Диллон. — И учтите, я все равно проверю ваш шкафчик. Так или иначе.

Тайлер покачал головой:

— В моем шкафчике нет ничего такого, что могло бы заинтересовать агентство по контролю за наркотиками. Точка.

— Что ж, вам виднее. Но мы можем это сделать двумя способами. Или вы сами откроете для меня шкафчик, или я попрошу охранников его открыть. — С этими словами агент Диллон спрятал бумажник с удостоверением и вытащил из внутреннего нагрудного кармана сложенный листок бумаги. — Вот ордер на обыск вашего шкафчика. Все по форме. — Диллон пожал плечами: — Ваш ход, док.

Тайлер понял, что выбора у него нет. Он решительно направился в раздевалку. Его душил гнев.

— В чем дело? Вам больше заняться нечем? Вы, парни, объявили войну наркотикам. Вам этого мало? Надо еще терроризировать врачей для полного счастья?

Они завернули за угол и попали в узкий проход между рядами одинаково серых металлических шкафчиков. И тут Тайлер налетел лицом к лицу на двух охранников. Один из них стоял, прислонившись спиной к его шкафчику, второй блокировал проход. Этот второй рассказывал первому какой-то анекдот. Стоило появиться нейрохирургу, как оба смолкли.

Тайлер повернулся к агенту Диллону:

— Что они здесь делают?

Диллон досадливо поморщился:

— Просто откройте чертов шкаф.

Тайлер взглянул на охранника, прислонившегося к его шкафчику:

— Разрешите?

Охранник отодвинулся со смущенной ухмылкой.

Мысли Тайлера неслись вихрем, пока он набирал комбинацию кодового замка. А если ему что-нибудь подбросили? Когда он в последний раз открывал шкафчик? Когда переодевался в хирургическую робу. Тайлер бросил взгляд на часы. Шесть часов назад. Давно. За это время все что угодно могло случиться.

— Ну? Вы собираетесь открывать или нет?

Поворачивая наборный механизм, Тайлер пропустил цифру. Он начал снова и опять ошибся. Только на третий раз его пальцы, дрожавшие от гнева, справились с комбинацией, и замок открылся. Тайлер отошел в сторону.

— Ну валяйте, это ваш праздник. — И он бросил на ближайшего к нему охранника пронизывающий взгляд. Тот отвернулся.

Агент Диллон со щелчком натянул латексную перчатку, подошел, открыл дверцу и на секунду застыл молча. Потом начал шарить на единственной полочке над висящей на плечиках одеждой Тайлера.

— Так-так-так, что тут у нас?

— Какого черта… — Тайлер протянул было руку, но агент оттолкнул его:

— Ничего не трогать. — Диллон вынул из шкафчика ампулу. На ярлыке была надпись «Сульфат морфина». Он обратился к одному из охранников: — Будьте добры, откройте для меня один из этих пластиковых пакетов. Ни один из вас ни к чему не должен прикасаться, пока я не опущу это в пакет. Ясно?

* * *

Октябрь

Роскошно обставленный кабинет адвоката Мэри Магуайер занимал юго-западный угол на пятнадцатом этаже небоскреба. Из окон открывался вид на промышленный район Сан-Франциско. В это хмурое утро в конце октября облака спустились так низко, а туман, то и дело переходящий в морось, клубился так густо, что автомобили на улице внизу ползли со включенными фарами. И это в девять утра. Тайлер не сомневался, что скоро пойдет дождь.

— У вас есть выбор. Вы можете принять их предложение — кстати, я считаю его чрезвычайно щедрым при сложившихся обстоятельствах, — либо, если хотите, можете попытать счастья в суде. Нет смысла напоминать вам, каковы будут последствия, если вы проиграете, но ради чистоты протокола я все-таки напомню. В этом штате, как и в большинстве других, осуждение по уголовной статье означает, что вы теряете профессиональную лицензию. Короче, проиграете дело и больше не сможете работать практикующим врачом. Никогда.

— Вот черт, — пробормотал Тайлер, ощущая удушье от бессильного бешенства. Он упорно смотрел в окно, стиснув кулаки в карманах брюк, ссутулив плечи, словно стараясь уберечься от свирепствующего за стеклом сырого и холодного осеннего ветра. — Допустим, мы обратимся на суд. Как вы думаете, у меня есть шансы на победу?

Мэри Магуайер тяжело вздохнула. Сколько раз они обсуждали этот вопрос за утро? Она счет потеряла.

— Если бы анализ мочи не оказался положительным, ну, тогда я сказала бы, что шансы довольно высоки. Но, принимая во внимание этот момент…

— Черт побери, просто скажите, какие у меня шансы!

— Они не изменились с тех пор, как мы с вами это обсуждали в последний раз. — Она не стала скрывать раздражения. — По моим прикидкам, у вас девяностопроцентный шанс на проигрыш.

Вот так-то. Он спросил о шансах на победу. Мэри в ответ указала ему вероятность проигрыша. Тайлер по-прежнему не сводил глаз с улицы под окном.

— Я просто хочу понять. Окончательно и бесповоротно. Если уж давать согласие, то на основании полной информации. — Челюсти у него сводило судорогой, и от этого виски ломило болью. Тайлер помедлил, стараясь расслабить мышцы. — Объясните мне еще раз, в чем, собственно, состоит сделка. — Он оглянулся на адвоката через плечо.

Бросив на него суровый взгляд поверх «половинных» очков для чтения, Мэри ответила:

— Прежде всего вы обязаны пройти курс реабилитации здесь, в Сан-Франциско. По специальной программе, сертифицированной Медицинским обществом Калифорнии для врачей-наркоманов. Только после прохождения такой программы вы можете снова заняться медицинской практикой. Второе: после того как вы пройдете курс лечения, вам разрешат вновь заняться медицинской практикой только за пределами штата Калифорния.

— Вот это меня поражает больше всего. Неужели у них есть такие полномочия? Диктовать мне, в каком штате практиковать?

— При сложившихся обстоятельствах, во исполнение данной сделки — да, они вправе вам диктовать.

Теперь Тайлер повернулся к ней лицом.

— Последний вопрос. Сколько у меня времени на обдумывание?

Мэри привычным жестом сняла и сложила очки. Ее лицо было совершенно серьезным.

— А что тут обдумывать? Насколько я понимаю, это не головоломка. Ну хорошо, отвечу: времени нет вообще. Они ждут от вас ответа прямо сегодня.

Тайлер знал, что́ надо делать. Он вспомнил о Нэнси. Да, он потерял все, чем дорожил в жизни, но жена осталась с ним. Он сделал глубокий вздох и ответил.

* * *

Позже в тот же день

Стоило Тайлеру открыть дверь в их двухкомнатную квартиру, как его обожгло дурное предчувствие. Что-то было не так. Он помедлил на пороге, все еще держась за дверную ручку, но стряхнул с себя тревогу, приписав ее остаточной паранойе после очень скверного дня.

Он вошел в гостиную и увидел, как Нэнси поднимается с дивана — кулаки стиснуты, на щеках потеки черной туши для ресниц. Тайлер остановился в растерянности. Рядом с диваном аккуратно стояли два чемодана. Нэнси двинулись к ним.

Сердце у него замерло.

— Что-то случилось с твоей матерью?

Свежие слезы покатились по ее щекам.

— Нет, Тайлер, с мамой все в порядке. Со мной не в порядке. Ухожу от тебя. Я уже связалась с адвокатом. Я подаю на развод.

У него ноги подкосились, он оперся о стену, чтобы не упасть.

— Я…

Нэнси покачала головой:

— Давай не будем спорить, Тайлер. Я уже все решила.

— Спорить? Кто сказал хоть слово о споре? — Тайлер чувствовал, что мысли у него путаются.

— Я знаю, что́ с тобой происходит, вот и все. Не желаю это обсуждать.

— Что происходит? Я возвращаюсь домой после ужасного дня, а ты мне заявляешь, что мы даже поговорить об этом не можем? Мы с тобой всегда понимали друг друга… Находили общий язык…

— Только не на этот раз, Тайлер. Повторяю, я уже все решила и не позволю тебе на меня давить.

Тайлер выпрямился, его ноги обрели прежнюю силу.

— Насколько мне помнится, в венчальной клятве что-то говорилось насчет «и в радости, и в горе». Мы в тот день были на одной волне?

Не успела Нэнси ответить, как он вскинул руку:

— Погоди. Последние слова я беру назад. Позволь мне начать сначала. — Тайлер глубоко вздохнул. — Неужели мы не можем это уладить? Я хотел бы знать почему. Почему ты от меня уходишь?

— Все дело в наркотиках, Тайлер. Я просто не могу с этим смириться. Я же верила тебе. Верила! И готова была тебя поддержать, если бы ты пошел в суд, потому что думаю: в суде побеждают невиновные.

— Но я невиновен. Меня подставили.

— А это что? — Нэнси протянула мужу янтарный пузырек с таблетками.

— Понятия не имею. Дай посмотрю.

Нэнси отдала ему пузырек.

— Я и без тебя знаю, что это такое, Тайлер. Оксиконтин.[9]

— Но…

— Я нашла таблетки в ящике твоей тумбочки, у задней стенки. Я… я просто не могу примириться с тем, что ты мне солгал. — Слезы опять потекли по ее щекам, прокладывая свежие блестящие дорожки. — Я не буду жить с наркоманом. — Она схватила чемоданы и направилась к двери. — Не ищи меня, не надо. Мой адвокат свяжется с тобой.

Глава 1

Ноябрь

Сиэтл, штат Вашингтон

Третья смотровая, Медицинский центр имени Мейнарда

Отделение экстренной медицинской помощи

— Вот в таком виде вы его нашли? — спросила Робин Бек, дежурный врач, у санитара «скорой помощи», торопливо осматривая Тайрелла Вашингтона.

Кожа теплая, сухая. Жара нет, потливости нет. Чернокожий мужчина. Возраст — за шестьдесят. Полуоткрытые глаза, взгляд не сфокусирован. Последнее наблюдение тут же направило дальнейшую диагностику по неврологическому каналу.

— Не реагирует, зрачки в средней позиции, блуждающие. Жизненные показатели в пределах нормы. Указаны в карте поступления.

Санитар, тяжело дыша, вытащил из-под пациента белые пластмассовые носилки. Таким образом он утвердил символический переход медицинской ответственности от бригады «скорой» к отделению неотложной помощи Медцентра имени Мейнарда.

— Анамнез? — спросила доктор Бек.

Она взглянула на кардиомонитор, пока медсестра прикрепляла последний датчик к груди мужчины. Ритм сердца оказался слегка учащенным. Может быть, кома вызвана кардиологическими причинами?

В дверь заглянули:

— Респиролога вызывали?

Доктор Бек вскинула руку, делая знак санитару задержаться, и обратилась к респирологу:

— Мы будем интубировать пациента. Дождитесь здесь прибытия анестезии.

Тот кивнул.

— А вы уже вызвали анестезиолога?

— Времени не было. Теперь это ваша работа.

Не дожидаясь ответа, доктор Бек поднялась на цыпочки и окликнула вторую медсестру, подключавшую новый пластиковый мешок с лекарством к капельнице:

— Гленда, позвони в отделение компьютерной томографии и скажи, что нам нужен снимок. Немедленно.

«Лучше заказать его сразу», — добавила она про себя. Когда дойдет дело до неврологии, специалист первым долгом затребует КТ. Нервно теребя на груди стетоскоп, доктор повернулась к санитару:

— Мне нужен анамнез. Что у вас есть?

— Nada.[10] — Тот покачал головой. — Полный ноль. Жена в истерике. Сказала только, что нашла его в таком положении. — Он кивком указал на пациента. — Да, вот еще что. Он здесь уже был.

В палату бегом вбежал флеботомист с металлической корзиной, полной стеклянных пробирок с разноцветными резиновыми пробками, одноразовых шприцев и запечатанных в целлофан губок, пропитанных спиртом.

— Анализы заказывали?

— Да. Нужен стандартный общий и токсикология.

Доктору Бек нужен был анализ на лекарства, вызывающие кому.

— Жена сразу вызвала «скорую»? — снова обратилась она к санитару.

Он пожал плечами и передал носилки своему напарнику, ждавшему за дверью, чтобы хоть немного разгрузить тесную палату.

— Насколько мне известно, да. — Он помолчал. — Я вам еще нужен?

— Зачем, например? Вы можете дать еще что-то, с чем я могла бы работать?

Доктору Бек нужна была информация, чтобы поставить диагноз. Но она решила, что при сложившихся обстоятельствах жена, пребывающая в истерике, мало чем может ей помочь.

Во взгляде работника «скорой» появилось раздражение.

— Слушайте, мы приехали по вызову и доставили больного. Это ясно? А теперь, если я вам больше не нужен…

Доктор Бек отмахнулась:

— Да, да, спасибо.

Все равно сейчас толку не добиться. Он уже и так помог ей. Сказал, что пациент, оказывается, был здесь раньше. Спасибо и на том.

Она повернулась к монитору. Давление и пульс стабильны. На какое-то время.

Доктор Бек обратилась к ведущей сестре:

— Нужен хоть какой-нибудь анамнез. Я пойду посмотрю его медицинскую карту.

Подойдя к рабочему пульту, доктор Бек ввела номер карточки социального страхования Тайрелла Вашингтона в раздел поиска компьютеризированных медицинских записей. Через секунду история болезни появилась на экране. Доктор быстро перелистала данные в поисках заболевания, которое могло бы вызвать кому, и обнаружила то, что искала. Судя по всему, Тайрелл был диабетиком. В списке принимаемых им лекарств фигурировали ежедневные инъекции обычного инсулина в сочетании с инсулином продолжительного действия. Можно было держать пари, что сейчас пациент страдает от кетогенного кризиса, вызванного недостатком инсулина.

Вооружившись этой информацией, Робин Бек поспешила к стойке администратора, где миссис Вашингтон заполняла страховую карту мужа.

— Миссис Вашингтон, я доктор Бек. Ваш муж сегодня получал инсулин?

Брови миссис Вашингтон сошлись на переносице, во взгляде читалось недоумение.

— Нет, а что?

Подозрения доктора Бек подтвердились.

— Спасибо, миссис Вашингтон, — поблагодарила она. — Я скоро вернусь, и мы с вами поговорим.

И она побежала в третью смотровую, уже рассчитывая в уме дозу инсулина.

— Мне нужно пятнадцать единиц инсулина НХП. Немедленно.

«Пусть начнет усваивать глюкозу прямо сейчас, тогда за час титрация сахара у него в крови дойдет до идеального уровня». Доктор Бек решила пока не вызывать консультанта из неврологии. Надо понаблюдать реакцию Вашингтона на лечение.

— Мама, что случилось с папой?

Ирма Вашингтон перестала заламывать руки и раскачиваться взад-вперед на потертом стуле в комнате ожидания. Серена, ее старшая дочь, присела на корточки прямо перед ней. Она позвонила Серене, самой умной из троих детей, как только вызвала «скорую».

— Я не знаю, детка. Просто не знаю.

В голове у Ирмы было пусто. Все мысли куда-то испарились, как только она в ужасе представила себе, каково будет жить без Тайрелла.

Серена взяла мать за обе руки.

— А врачи тебе уже что-нибудь говорили?

— Нет, детка, ничего. Ровным счетом ничего.

— Совсем ничего?

— Нет, погоди… — Как же она могла забыть? Удивляясь самой себе, Ирма сказала: — Приходила леди-доктор, спрашивала, получал ли папа сегодня инсулин.

— Инсулин? Почему она об этом спросила, мама? Папа не принимает инсулин!

— Доктор Бек, скорее сюда! В третьей смотровой конвульсии!

Робин опрометью бросилась через весь коридор в палату Вашингтона. Руки и ноги пациента, вытянутые и сведенные судорогой, враспор упирались в боковые перильца каталки. Челюсти были стиснуты, между верхними передними зубами пробивались пузырьки слюны. С другого конца палаты она слышала стридор — хриплое шипящее дыхание через нос, следствие испорченной интубационной трубки. К счастью, сестры оставили центральный ремень плотно затянутым поперек его живота. У доктора Бек мучительно засосало под ложечкой, в желудке как будто скопилась ядовитая кислота. Что-то она упустила. А может быть, неправильно рассчитала дозу инсулина.

— Десять миллиграмм валиума, живо! — крикнула она одной из медсестер, потом пробормотала себе под нос: — Черт, и куда подевалась респирация, когда это больше всего нужно?

Тут в палату вошла еще одна медсестра.

— Дайте ему кислороду назально! — приказала Робин.

Она осмотрела трубку и убедилась: все подсоединено и работает. Что ей сейчас было меньше всего нужно, так это чтобы больного стошнило и он вдохнул рвотные массы. Конечно, доктор Бек знала, что лучше всего было бы повернуть пациента на бок, чтобы жидкость вытекала изо рта, не попадая в дыхательное горло и в легкие. Но при такой ригидности конечностей об этом не стоило даже мечтать.

Тревожный сигнал сердечного монитора резанул по ушам пронзительно дребезжащим звоном.

Увидев на экране сплошную и ровную зеленую линию, доктор Бек закричала:

— Набор для реанимации сюда!

Она нажала красную кнопку «кода 199» на стене, вызывая инфарктную бригаду реаниматологов. Теперь, где бы врачи ни находились на территории громадного медицинского центра, они поспешат сюда, в третью смотровую.

* * *

Конец ноября

«Боже, неужели опять?» — мысленно простонала Гейл Уокер. Уже дважды в этом месяце ее мучили мигрени, и вот опять «мушки» пляшут перед глазами — верный признак начинающегося приступа. Гейл считала, что их вызывает мерцающий свет люминесцентных ламп в хирургическом отделении интенсивной терапии. Она даже подумывала о переводе в другое отделение, но уж очень ей нравился темп работы. В Медицинском центре имени Мейнарда были, конечно, и другие ИТ-отделения. Например, кардиологическое и неонатологическое. Но невыносимо было смотреть на новорожденных и тем более на недоношенных в подогреваемых инкубаторах, с четырьмя-пятью трубками, торчавшими из крошечных сморщенных телец. Кардиологическое отделение интенсивной терапии угнетающе напоминало о том, что с каждым днем она сама становится все старше, а значит, приближается к могиле. Гейл взяла из сумки-«кенгуру» на поясе таблетку и проглотила ее, не запивая. Если поймать приступ мигрени на ранней стадии, его можно задушить в зародыше.

Центрифуга закончила цикл и остановилась. Гейл извлекла оттуда малую капиллярную трубку и положила ее поверх истории болезни. Оказалось, что у смертельно бледного тридцатидвухлетнего агента по продаже недвижимости, одного из пациентов доктора Голдена с внутренним кровотечением, гематокрит[11] равен восемнадцати. Слишком низкий, но этого следовало ожидать: всего полчаса назад у него была рвота, и он изверг в «утку» массу мерзко пахнущего черного героина.

Гейл вышла из маленькой лаборатории и направилась к рабочему посту медсестер. Ей удалось найти свободный компьютер. На стене над ее левым плечом висела крупноформатная таблица на белой доске с указанием имени и фамилии пациента в каждой палате, а также фамилии врача и курирующей медсестры. Гейл перепроверила предписание врача по электронной медицинской записи на экране компьютера. Все, как она и думала; ей полагалось ввести больному две упаковки тромбоцитов, красных кровяных телец, если гематокрит упадет ниже двадцати.

Нажав еще на пару клавиш, Гейл заказала две упаковки красных кровяных телец из банка крови. Насколько же более эффективной и оперативной стала эта работа, с тех пор как Медцентр имени Мейнарда установил «Мед-индекс» — новую компьютеризированную информационную систему, или КИС, как ее называли для краткости техники из «Информационных технологий»! Электронные медицинские записи (ЭМЗ) были ключевым компонентом КИС.

Десять минут спустя два прозрачных пластиковых пакета с красными кровяными тельцами прибыли в отделение. Сканером вроде тех, что используют продавцы в универмагах, Гейл проверила данные на упаковках и сличила их с историей болезни пациента. До того как установили КИС, для подтверждения группы переливаемой крови потребовались бы усилия по крайней мере двух медсестер и гораздо больше времени. Теперь Гейл проделала всю работу одна буквально за минуту, причем с абсолютной точностью. Господи, благослови высокие технологии.

Она вошла в палату и спросила:

— Как вы себя чувствуете? Все еще есть одышка?

Бледный мужчина повернул к ней голову:

— О черт, мне стало еще хуже!

— Это потому, что гемоглобин упал. — Гейл поднесла пластиковые упаковки к самому его лицу. — Волью в вас вот это, и сразу станет гораздо лучше, увидите.

Подсоединив оба пакета с красными кровяными тельцами к капельнице, Гейл Уокер пошла проведать другого пациента, перенесшего операцию на открытом сердце. Вероятно, во время шунтирования коронарной артерии с целью прочистки трех артерий, забитых холестерином в результате неумеренного поедания гамбургеров, сгусток крови оторвался и ушел в мозг. Гейл провела всю предписанную Национальным институтом здравоохранения процедуру определения инсульта и записала свои наблюдения в историю болезни.

И тут раздался тревожный сигнал кардиомонитора.

Гейл бросила взгляд на ряд мониторов, дублирующих данные с поста медсестер, и бегом бросилась назад. Какого черта? Ее пациент. Пациент Голдена с желудочным кровотечением! Что могло случиться?

Она обогнула рабочую станцию и влилась в толпу медсестер и врачей, сбегавшихся к палате.

* * *

Январь следующего года

— Кошмарная была смена. Я уношу ноги.

Уильям Торнтон шутливо отсалютовал медбрату, которого сменял:

— Желаю весело провести вечерок.

Он прошел через скользящие двери в кардиологическое отделение Медицинского центра имени Мейнарда, миновал несколько палат с выздоравливающими пациентами, мысленно выстраивая планы на ближайшие шестьдесят минут из десятичасовой смены. Торнтон остановился у палаты номер 233. Как дипломированный медбрат он отвечал за трех пациентов кардиологического отделения вместо двух: сказывалась нехватка квалифицированного медицинского персонала среднего звена. Администрация считала такой порядок приемлемым. Дефицит специалистов восполняли за счет усиленной эксплуатации младшего медицинского персонала. Торнтон знал, что профсоюз медсестер и фельдшеров собирается сделать эту проблему предметом острого обсуждения при заключении нового коллективного договора.

Что ж, пожалуй, стоит начать с обхода пациентов, решил он, и, вооружившись планшетным компьютером, вошел в палату номер 233.

— Здравствуйте, мистер Баркер, я Билл Торнтон.

Он пощупал пульс у пятидесятипятилетнего пациента, хотя это было необязательно: все показатели выводились на монитор. Но Торнтон знал, что больные любят персональный подход.

— Как вы себя чувствуете?

— Умираю со скуки. Какого черта мне не дают поставить тут телевизор?

Торнтон проверил жизненные показатели пациента. Сердце в нормальном синусовом ритме, кровяное давление 144 на 76, пульс 78. Цвет лица в норме, реакция хорошая, заторможенности нет.

— Мы не хотим слишком сильно волновать вас. Потерпите еще денька два. — Он уже знал историю Баркера, но тем не менее спросил: — Расскажите, что с вами произошло?

Ему просто хотелось проверить память.

— Это было черт знает что! Работаю я в мастерской у себя в подвале… я краснодеревщик, вы же знаете. Очень даже неплохая мебель, хотя мне, конечно, не пристало себя хвалить. И тут меня схватило. Боль в груди. — Он принялся массировать правой рукой левую сторону груди. — Прямо как… Знаете, как говорят? Как будто чертов слон наступил мне на плечо. Разрази меня гром, я сразу понял, что это значит. Струхнул так, что в глазах потемнело. Сам боялся с места сдвинуться. Пришлось позвать жену, а уж она вызвала «скорую». Док говорит, две артерии совсем полетели. Закрылись напрочь.

Торнтон одобрительно кивнул, выслушав эту историю:

— Но ведь мы с этим справились, верно?

— Верно.

— Однако у вас до сих пор бывают приступы сердцебиения.

Это было мягко сказано. Баркера все еще держали на лошадиных дозах вводимых внутривенно лекарств от опасной для жизни сердечной аритмии.

Торнтон вошел в систему ЭМЗ на своем планшетном компьютере и проверил расписание приема лекарств Баркером. К своему ужасу, он увидел, что медбрат, которого он только что сменил, забыл ввести необходимое больному лекарство против аритмии. Торнтон щелкнул «мышкой» по иконке «Медикаменты», двойным щелчком подтвердил запрос лекарства, а затем щелкнул знак Cito.[12]

— Честно говоря, — сказал он, стараясь не выдать голосом свое беспокойство, — вам пора принимать очередную дозу прямо сейчас. Я ее уже заказал, сейчас пришлют.

Десять минут спустя Торнтон вернулся.

— Вам повезло, мистер Баркер, — пошутил он. — У нас в аптеке все еще это есть.

Поднял шприц с прозрачной жидкостью, выдавил пузырек воздуха и ввел иглу в отвод капельницы.

Сделав дело, Торнтон выбросил пустой шприц в стенной контейнер «Для острых предметов». И тут взвыл кардиомонитор. Торнтон обернулся и увидел сплошную зеленую линию, перечеркивающую экран.

* * *

Январь, неделю спустя

Впервые после начала переговоров в душу Серджо Веричелли стали закрадываться сомнения. Дело было не в самом предложении. Нет, не оно заставило председателя комитета ОКАУЗ пугливо поджимать пальцы ног, чувствуя, как нервозность волнами поднимается в груди и заполняет каменной тяжестью желудок. Нет, дело было не в предложении самом по себе. Дело было в человеке, сидевшем за столом напротив него в маленьком бистро.

До него не сразу дошло, что ему задан вопрос.

— Извини, я отвлекся. Повтори, пожалуйста.

В темных, сверлящих его взглядом глазах визави, разрушив маску бесстрастия, которую он носил столь эффектно, мелькнуло раздражение.

— Я спросил: в какой форме ты хотел бы получить деньги? Предлагаю офшор. Полагаю, у тебя такой счет имеется?

Серджо пристально вгляделся в лицо собеседника. Он все никак не мог понять, что его так смущает. Чеканные грубоватые черты… Наверное, женщины находят его привлекательным. С точки зрения Серджо, только одна деталь портила это лицо: седая прядь на лбу, чуть левее «вдовьего мыска», резко выделяющаяся на фоне аккуратно зачесанных назад черных волос. Сам Серджо замаскировал бы подобный недостаток, если бы это у него была такая прядь. Может, на самом деле тут нет ничего зловещего, сказал он себе. Может, его нервозность — всего лишь приглушенный голос совести, пытающийся пробиться сквозь какофонию в мыслях, вызванную предложением в сто тысяч долларов. Плюс пятьдесят тысяч бонуса, если все пройдет как задумано.

— Нет, но я открою счет завтра же.

Серджо осознал, что сделал очередной шаг к завершению «сделки». Неужели ему действительно этого хочется? В памяти всплыли слышанные и читанные в детстве истории о сделках с дьяволом. «Но это же не дьявол», — напомнил он себе.

«А ты уверен? Точно знаешь, что не дьявол?»

Серджо Веричелли почувствовал, как холодок ползет по позвоночнику, но он прогнал страх, представив себе, сколько всего можно будет купить на сто тысяч.

— Отлично. Значит, договорились?

Серджо судорожно сглотнул и обнаружил, что горло пересохло.

— Договорились.

Человек с седой прядью протянул руку.

Первобытный нутряной страх заставил Серджо помедлить, но он все-таки протянул руку и ощутил пожатие сухой и теплой ладони. В ту минуту, как пальцы собеседника обхватили его кисть, мечты о богатстве окончательно развеяли остатки страха.

Глава 2

Август

Сиэтл, штат Вашингтон.

«Макдоналдс»

Ларри Чайлдс стер со лба пот тыльной стороной ладони, стараясь не обращать внимания на тяжкий стук в висках. Стоять за грилем было тяжело. Жара, как в аду, запах горелого сала. Все сильнее подкатывала тошнота. Внезапно вверх по пищеводу устремился поток едкой, горькой, как желчь, желудочной кислоты. Он сглотнул все, что смог, но небольшой остаток все-таки обжег ему нёбо. Всего десять минут назад его вырвало в туалете. Ларри стоял, согнувшись над покрытым пятнами, пахнущим мочой фарфоровым писсуаром, а изо рта извергалась омерзительная масса оливкового цвета. На этот раз заряд желудочного сока влетел ему в рот с такой скоростью, что Ларри понял: до туалета не добежать. Зажимая правой рукой рот, стискивая зубы, он лихорадочно обвел округлившимися от страха глазами рабочее помещение в поисках мусорной корзины.

Теплая жидкость ударила ему в нёбо с силой одиннадцатиметрового пенальти. Колени Ларри подогнулись, взгляд затуманился. Он инстинктивно выбросил вперед правую руку, стараясь ухватиться за что-нибудь. Пальцы нащупали нечто твердое. Сжатые зубы и рука, зажимающая рот, образовали непробиваемый барьер, и жидкость нашла другой выход: через нос. Зеленая жижа выплеснулась через обе ноздри прямо на раскаленную решетку гриля.

Только теперь до мозга дошли болевые сигналы из обожженной правой руки. В глазах у Ларри двоилось, он с ужасом различил собственные пальцы, ухватившиеся за гриль всего в нескольких дюймах от трех шипящих гамбургеров.

Вскрикнув от боли, Ларри отдернул руку, но при этом потерял равновесие. Он рухнул на забрызганный жиром цементный пол и тут же свернулся, как зародыш, от боли, тошноты и стыда.

Его сознание как будто балансировало на грани пропасти. Только пульсирующая боль в руке не позволяла бедняге соскользнуть в блаженное небытие. Левой рукой он сжимал запястье правой, стараясь заглушить жжение.

До него донесся голос:

— Какого черта… Господи Боже, кто ж это мне тут все заблевал?

Лежа на боку, подтянув колени к груди, Ларри Чайлдс попытался перевернуться на живот, но тут что-то лягнуло его по ноге. На нёбе, прямо над языком, горел раскаленный добела уголек, не дававший ему перевести дух.

— Какого черта… — повторил голос. — Ларри, это ты? Что случилось?

Мистер Йоргенсен опустился на колени, склонился над Ларри и попытался перевернуть его на спину. Но Ларри начал отчаянно сопротивляться. Он не хотел, чтобы босс, увидев обожженную руку, отослал его домой или к врачу. Впервые за двадцать один год жизни Ларри удалось найти себе настоящую работу. Он слишком дорожил ею и не хотел ее терять. Он прошел курс обучения по программе профориентации для инвалидов и умственно отсталых, там ему внушили, что он должен вести себя ответственно, чтобы на него можно было положиться. Нет, он не позволит мистеру Йоргенсену отослать себя домой.

— Я… мне только нужно в уборную… умыться.

Невыносимый запах рвоты, попавшей на раскаленную решетку, и жжение в горле вызвали новый приступ тошноты. Только на этот раз в желудке Ларри ничего не осталось. Головная боль неумолимо сжимала виски, словно медленно смыкавшимися тисками. Казалось, глаза вот-вот выскочат из орбит.

Ларри опять попытался перевернуться на живот, а мистер Йоргенсен столь же упорно старался перевернуть его на спину. Сквернее всего было то, что головная боль усилилась, пока Ларри лежал на полу. Последние два дня ему становилось все хуже и хуже. Дошло до того, что он совсем перестал спать лежа. Стоило лечь, как боль делалась невыносимой. Поэтому каждый вечер он выжидал, пока родители уйдут к себе в спальню, тайком прокрадывался вниз и засыпал в папином кресле с откидной спинкой.

Голова была, как в тумане, но из этого тумана до него донесся голос:

— Фрэнк, позвони матери Ларри. Телефон в перекидном календаре у меня на столе.

Ларри попытался встать, сказать мистеру Йоргенсену, что не надо этого делать. Мама просто заберет его домой и все испортит. Доктор Фрейзер из школы профориентации предупреждал его…

* * *

Медицинский центр имени Мейнарда

— Доктор Мэтьюс.

Тайлер отвлекся от пациента, которого осматривал.

— Да, Тереза?

— Вам звонят. Я переключу на ваш кабинет.

Тайлер бросил вопросительный взгляд на медсестру. Прервать его, пока он осматривал пациента, можно было только по одной причине: если звонил другой врач. Но в таких случаях сестре полагалось прямо сообщать, что звонит доктор такой-то.

Тереза кивком позвала его в коридор, давая понять, что все подробности сообщит там. Тайлер извинился перед пациентом, заверил его, что сейчас вернется, и вышел из палаты. Не успел он задать вопрос, как Тереза шепнула:

— Это ваша бывшая жена.

— Нэнси?

Сердце отчаянно забилось. Сколько же времени прошло с тех пор, как она ушла? Он точно знал: десять месяцев и десять дней. Неужели это конец? Неужели она спустила на него этого питбуля — своего адвоката? Опять Тайлер ощутил затягивающийся в животе узел.

— А что, есть еще кто-то, кого я не знаю?

Тайлер промолчал, и Тереза так же тихо добавила:

— Да, Нэнси. Вот я и подумала, что вы захотите ответить на этот звонок.

Глаза филиппинки лукаво блеснули, хотя лицо с безупречно гладкой оливковой кожей осталось невозмутимым.

Странная смесь тревоги и надежды захлестнула Тайлера. Он замер.

— В чем дело? — удивилась Тереза. — Не хотите с ней говорить? Я-то думала, вы будете вне себя от радости! Я же вижу, как вы тут хандрите, сохнете целыми днями, тоскуете по ней!

— Это я хандрю, сохну? — Дрожащими губами Тайлер попытался изобразить улыбку.

Тереза шутливо шлепнула доктора по руке:

— Не уклоняйтесь от темы. В чем проблема?

Тайлер двинулся вперед по коридору.

— Вы всегда так любопытны?

Тереза усмехнулась.

Устроившись в своем маленьком кабинете и не решаясь снять трубку с аппарата, Тайлер сказал себе: «Это могут быть только плохие новости. Все кончено». Он потер лицо ладонью, набрал в грудь побольше воздуха и снял трубку.

— Да, Нэнси?

— Привет, Тайлер.

Голос у нее был оживленный и дружелюбный. Добрый знак?

— Что нового?

Мэтьюс изо всех старался говорить как ни в чем не бывало. Он вспомнил, как впервые увидел ее в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса: аспирантку, склонившуюся над микроскопом в лаборатории молекулярной биологии. Сам он в то время был перманентно перегруженным ординатором первого года в нейрохирургии.

— Я теперь живу в Сиэтле, работаю в центре Фреда Хатча,[13] — сообщила Нэнси радостно. — Мама в восторге. Говорит, наконец-то я покинула утробу академии, поступила по-взрослому и с толком использовала свою научную степень.

Тайлер потер висок.

— Консультируешь или как?

Она глубоко вздохнула.

— Нет, это постоянная работа. Ну, не совсем постоянная, по гранту. В общем, пока деньги не кончатся. Черт, не умею я говорить о таких вещах… Ну в общем… я подумала… Может, мы… ну, ты понимаешь. «Мы» — в смысле ты и я. Может, мы могли бы… Может, у нас еще есть… О черт! Нет, погоди, Тайлер, дай мне сказать! Мне тебя не хватает. Я скучала по тебе с того самого дня, как мы расстались. Как ты думаешь, мы могли бы… А может, у тебя кто-то есть? — спохватилась она. — Ты с кем-нибудь встречаешься?

— Подожди секунду.

У Тайлера вдруг закружилась голова. Он откинулся на спинку кресла, отодвинувшись от стола, хотя места почти не было. Крошечный кабинетик был забит картотечными и книжными шкафами, всю стену занимали дипломы в рамках и государственные лицензии, выданные ему штатами Калифорния и Вашингтон.

Тайлер облизнул губы и вновь постарался ответить спокойно.

— Нет, я ни с кем не встречаюсь.

— Ну тогда, может, поужинаем вместе? Где-нибудь на будущей неделе?

Сердце Тайлера подскочило от радости. И тут запищал его пейджер.

— Одну минутку. — Тайлер узнал номер телефона: отделение неотложной помощи. Цифры 911, высветившиеся вслед за номером, говорили о том, что случай экстренный. — Да, я с удовольствием, но меня только что вызвали в неотложку. У тебя есть чем писать?

— Да.

Он продиктовал ей номер своего домашнего телефона.

— Если меня не будет дома, оставь свой номер на автоответчике. Я перезвоню, как только смогу. — «Нет, лучше записать прямо сейчас», — подумал Тайлер. Окинув взглядом заваленный бумагами стол, он обнаружил шариковую ручку с рекламой новейшего антибиотика. — Какой у тебя номер?

Нэнси продиктовала ему номер. Тайлер записал его на листочке блокнота с клейкой полосой.

— Мне очень хочется тебя повидать, Тайлер.

У него горло сжалось, глаза подернулись влагой.

— Мне тоже, Нэнси. Прости, надо бежать. Пока. — С большой неохотой Тайлер нажал на кнопку разъединения и набрал номер отделения неотложной помощи. — Доктор Мэтьюс отвечает на вызов. Что там у вас?

— Спасибо, что сразу перезвонили. У вас был такой пациент, Ларри Чайлдс. Помните его?

У Тайлера упало сердце.

— Что с ним? Припадок?

— Нет, хуже. Похоже, у него выпадение грыжи.

— Выпадение грыжи? А вы ничего не путаете? У людей с эпилепсией не бывает выпадения грыжи, у них бывают припадки.

— Вам, конечно, виднее, но вот с нашей точки зрения все выглядит чертовски похоже. У парня левый зрачок раздулся, на обоих дисках папилледема[14] четыре с плюсом и дыхание Чейн-Стокса.[15]

Папилледема. Скверный знак. Это означало, что соски глазных нервов заполнены жидкостью из-за повышенного внутричерепного давления.

— Чейн-Стокс? Черт… — Очевидно, обострение было вызвано не эпилепсией, а чем-то еще. Но чем? Субарахноидальным кровотечением? — Вы уже заказали сканирование?

— Сканер занят, у них там еще один тяжелый случай. Но наш пациент уже на пути к томографу.

— Я сейчас спущусь.

— Вот что я называю кошмаром с большой буквы, — прошептала женщина-оператор компьютерного томографа, чтобы медсестра из отделения неотложной помощи, ожидавшая по ту сторону от свинцового стекла, ее не услышала.

Оператору было за тридцать, она страдала избыточным весом, у нее была стрижка «утиный хвост», она надела рубашку-поло с обрезанными рукавами, чтобы продемонстрировать татуировку в виде колючей проволоки, обвивающей бицепсы, достойные защитника в американском футболе. Тайлеру она нравилась, потому что умела выдать три первоклассных лазерных снимка за то время, пока ее коллегам удавалось сделать два.

Тайлер наблюдал, как «срезы» мозга Ларри Чайлдса в бесконечных оттенках серого и черного один за другим появляются на экране захватанного пальцами монитора с диагональю в двадцать один дюйм. В душном из-за плохой вентиляции воздухе кабинета витал запах электрических разрядов.

Тайлер мысленно перебирал возможные причины заболевания Ларри. Все левое полушарие мозга у мальчика раздулось, сплющилось о черепную стенку так, что исчезли характерные извилины, бороздящие кору головного мозга обычного человека. Еще более тревожный признак — раздувшееся левое полушарие сдавливало неповрежденное правое полушарие, смещая мозговой ствол. Это и вызвало кому.

Выглянув из-за двери контрольной комнаты, Тайлер сказал медсестре:

— Мне нужно двадцать пять грамм маннитола и десять миллиграмм декадрона. Срочно.

Снимая с себя защитный фартук, прослоенный свинцом, сестра бросила неуверенный взгляд на пациента:

— А вы за ним присмотрите?

— Разумеется. Да идите же скорее!

Тайлер вошел в помещение, в котором располагался томограф, выпущенный компанией «Дженерал электрик», и взял у нее свинцовый фартук. Поскольку сеанс томографии закончился, он повесил фартук на вешалку поверх двух других таких же, а сам подошел к столу в тот самый миг, когда скользящие носилки вытянули голову Ларри Чайлдса из пасти аппарата, похожего на гигантский кремовый пончик. Парень казался не просто тощим, а изможденным. Лицо сливалось по цвету с укрывавшей его простыней.

Дыхание Ларри становилось все более мучительным. Не успела женщина-оператор отойти от телефона в отсеке управления томографом, как Тайлер крикнул ей:

— Вызовите анестезию и респираторную терапию. Срочно! Его надо интубировать.

Она показала ему большой палец в знак одобрения.

Тайлер вытащил из кармана белого халата фонарик-карандаш и посветил в зрачки Ларри. Правый зрачок был нормального размера и реагировал. Левый, как и было записано в истории болезни, не реагировал и был расширен. Тайлер не стал даже утруждать себя измерением рефлексов роговицы. Он постучал молоточком по бицепсам и по коленным чашечкам. Правосторонние рефлексы были явно более активными по сравнению с левосторонними. Все эти факторы соответствовали картине, выданной томографом: раздутое полушарие давит на хрупкие области ствола головного мозга, контролирующие сознание.

— Анестезия застряла в палате интенсивной терапии. — Женщина-оператор вошла и встала рядом с ним.

— Боже, всякий раз, как нужен анестезиолог… — Тайлер покачал головой и вновь прикинул необходимость интубации Ларри. — А респиролог?

— На подходе.

Тут вернулась медсестра со шприцем, ампулой и пластиковым мешком для капельницы.

— Вот декадрон, — доложила она, запыхавшись. — Вы колите. А я введу маннитол.

— Погодите, — вскинул руку Тайлер. — Первым долгом надо ввести ему катетер.

Дать больному такой мощный диуретик, как маннитол, не поставив предварительно мочевой катетер, — верный способ привести к разрыву мочевого пузыря.

— Давайте я введу, — предложила женщина-оператор.

— А разрешение у вас есть? — покосилась на нее медсестра из неотложки.

— Можешь не сомневаться. — Женщина-оператор гордо ткнула себя в грудь большим пальцем. — Я до вашей конторы в ВМС служила военным санитаром.

Медсестра собиралась еще что-то сказать, но Тайлер перебил ее:

— У нас нет времени на эти разборки по разделу полномочий. Берите набор и приступайте, — бросил он женщине-оператору, после чего опять повернулся к медсестре: — Если будут проблемы, я с ними потом сам разберусь.

Она окинула врача негодующим взглядом, но промолчала и выдернула из гнезда в стене манжетку для измерения кровяного давления.

— Оставьте это, — остановил ее Тайлер. — У нас времени нет.

Он вытянул в шприц из стеклянной ампулы десять миллиграммов стероида, чтобы купировать воспаление мозга. Пока он вводил Ларри лекарство через капельницу, в комнату вбежала респиролог-японка. Росту в ней было не больше пяти футов.

— Что случилось?

На вид ей было не больше двадцати одного года, как показалось Тайлеру.

— Нам нужно интубировать пациента. Немедленно. У вас набор при себе?

— Конечно. Но анестезия застряла, будет только минут через десять. Можно подождать?

Тайлер снова взглянул на Ларри Чайлдса. Мышцы его правой руки сокращались в судороге и застывали в вытянутом положении, а это означало, что функции мозга стремительно угасают.

— Нет, ждать мы не можем.

— Ну что ж…

— Я сам его интубирую, — перебил ее Тайлер. — Давайте набор.

Стоило Мэтьюсу выговорить эти слова, как его охватила паника. До сих пор он практиковался в искусстве интубирования только с разрешения анестезиологов в ярко освещенной операционной палате, а здесь было скверное освещение, да и места мало. Он был практически зажат между громоздким томографом и стеной.

— Готово.

Оператор томографа натянула простыню на обнаженные гениталии Ларри. Светло-желтая жидкость потекла по пластиковой трубке в мешок-приемник.

Медсестра мягко отодвинула Тайлера и подвезла каталку к самому томографу.

— Готовы переложить его? — повернулась она к остальным.

Подставив легкие пластиковые носилки между томографом и каталкой, чтобы закрыть просвет, они использовали подостланную под тело Ларри прочную клеенку и перетянули мальчика на каталку.

В следующую секунду женщина-респиролог влетела в помещение с подносом, завернутым в голубую хирургическую простынку и перетянутым клейкой лентой, выдерживающей нагревание в автоклаве.

— Куда поставить?

Тайлер сделал глубокий вдох, огляделся и кивком указал на тумбочку из нержавейки, стоявшую у стены:

— Вон туда.

Женщина поставила поднос и ловко развернула упаковку, не прикасаясь к содержимому, чтобы сохранить стерильность.

И тут дыхание Ларри Чайлдса остановилось.

— Черт! — У Тайлера опять стянуло внутренности тугим узлом.

Респиролог бросила на него беспокойный взгляд:

— А вы точно сумеете интубировать? Я могла бы дать ему кислорода, пока мы ждем анестезию.

В ее голосе слышалась нерешительность. Видимо, она сама не была уверена, что это удачное решение.

Тайлер посмотрел на раскрытый поднос и перевел взгляд на Ларри Чайлдса.

— Мы не можем ждать.

Глава 3

Нарочито неспешными движениями Тайлер насадил средне изогнутую лопатку на рукоятку ларингоскопа. «Поспешишь — людей насмешишь», — напомнил он себе. Проверив, работает ли свет на конце лопатки, он подтянул хромированную тумбу к голове Ларри на каталке и сказал женщине-респирологу, которая пыталась поддержать дыхание мальчика кислородной маской:

— Откройте мне семь и пять десятых. Отсос готов? — бросил он медсестре.

— Да.

Тайлер еще раз глубоко вздохнул, стараясь прогнать тревогу, из-за которой у него дрожали руки. «У тебя одна попытка, приятель… Попробуй только задеть голосовые связки, спровоцировать спазм, и мозг Ларри раздавит ствол из-за нехватки кислорода».

Тайлер приподнял подбородок паренька, запрокинул ему голову назад и открыл рот. Держа в левой руке ларингоскоп, он всунул серебристую лопатку в рот над языком, протолкнул в горло почти всю изогнутую часть целиком и только после этого потянул ее вверх. Открылась бледно-розовая гортань. Обе голосовые связки ясно просматривались и поблескивали на свету. Держа ларингоскоп наготове, ни на минуту не теряя из виду связки, Тайлер протянул правую руку:

— Трубку.

И почувствовал пальцами гладкую пластиковую поверхность.

Очень бережно Тайлер ввел эндотрахеапьную трубку поверх стальной лопатки и протолкнул ее между голосовыми связками.

— Есть.

Он ощутил мощный выброс адреналина. Даже голова закружилась.

Надев стетоскоп, миниатюрная женщина-респиролог выслушала левое легкое Ларри, потом правое.

— Трубка работает хорошо, — заключила она с заметным облегчением.

Тайлер выдохнул воздух, запертый в легких с тех самых пор, как был введен ларингоскоп. Он просунул между челюстями Ларри мундштук и липкой лентой зафиксировал трубку.

Пока Тайлер снимал латексные перчатки, заговорила медсестра:

— Его мать ждет в палате. Поговорите с ней сейчас, или мне сказать ей, чтобы подождала?

Таким образом она перекладывала на Тайлера задачу сообщения неприятных новостей родственникам. Пусть лучше он, чем врач из «неотложки». Тайлер знал, что медсестры всегда горой стоят за своих. Отделение неотложной помощи ничем не отличается от остальных. Для них он чужой. Посторонний.

Он бросил взгляд на женщину-респиролога. Та кивнула:

— Я его покараулю, пока не придет анестезия.

— Где она? — обратился Тайлер к сестре.

— В шестой смотровой.

Тайлер вышел из тесного кабинета компьютерной томографии, с облегчением переводя дух, и принялся сочинять объяснение, которое мать Ларри могла бы понять.

«Радиационный некроз. Да, все дело в этом».

Он тщательно обдумал этот диагноз. Четыре месяца назад Ларри Чайлдс стал двенадцатым участником клинического исследования. Речь шла о применении строго сфокусированного облучения взамен традиционной хирургии для удаления мозговых тканей, вызывающих припадки судорог у эпилептических больных. Одноразовая процедура проводилась на радиационной установке третьего поколения «Зет-блэйд», разрекламированной как последнее слово науки.

На Тайлера напал приступ паники. Опять острая боль заворочалась в животе. «Неужели я допустил ошибку? Неужели я сделал это с Ларри?»

«Нет, — напомнил он себе, — система не дает возможности одному-единственному человеку принять решение». Мысленно Тайлер перебрал все необходимые этапы. Он сам определил объем облучения, достаточный для обработки пораженной ткани. Затем Ник Барбер, главный куратор проекта из Питсбургского университета, рассчитал необходимую дозу радиации и электронной почтой переслал указание о ней на медицинскую карту Ларри Чайлдса в Медицинский центр имени Мейнарда. Только после того как Тайлер подтвердил эту дозу, установка «Зет-блэйд» применила ее. И даже помимо всего этого компьютер был запрограммирован таким образом, чтобы отвергать дозу, выходящую за рамки разумного диапазона. Пробиться через компьютерную защиту можно было, только проведя громоздкую процедуру аннуляции запрета. Считалось, что такой порядок обеспечивает пуленепробиваемую защиту от любых ошибок.

«Нет, — заверил себя Тайлер, — не радиационный некроз, а что-то другое стало причиной опухоли мозга у Ларри».

Впрочем, сколько он себя ни успокаивал, ему никак не удавалось избавиться от тошноты, перекручивающей внутренности.

Мать Ларри напряженно застыла на самом краешке пластмассового кресла, сжимая в руке свернутый в трубку журнал, как дубинку. Глубокие морщины избороздили ее лицо. Она подняла взгляд на подошедшего Мэтьюса, и в ее глазах вспыхнула искра узнавания, тут же погасшая и сменившаяся страхом и безнадежностью. Не успел Тайлер слова сказать, как женщина заплакала.

— Он поправится? — прошептала она робко.

Тайлер замешкался.

— Пока не знаю, миссис Чайлдс, требуется дополнительная информация. — Он подтянул к себе такое же пластмассовое кресло темно-оранжевого цвета, сел и успокаивающим жестом положил ладонь ей на предплечье. — Мне пока известно только одно: левая сторона мозга Ларри отекла. Она давит на глубинные зоны мозга, контролирующие его сознание.

— Это все из-за радиации, верно? — Страх в глазах матери Ларри сменился горечью и гневом. — Господи! Я во всем виновата. Знала же, что нельзя давать ему радиацию!

Тайлер покачал головой:

— Давайте притормозим и не будем спешить с выводами, миссис Чайлдс. Мы этого не знаем.

Он удержался и не добавил «пока».

Уголки ее рта скорбно опустились, и Тайлеру стало совестно, что он не подтвердил ее догадки. Чувство вины заполнило ему рот горечью. Доктор сглотнул. Но стоит ли сейчас строить догадки по поводу диагноза, когда они точно не знают, с чем имеют дело? Может, это нечто совершенно неожиданное типа герпеса или другой подобной инфекции?

— Мэм, мне придется взять Ларри на операцию и удалить височную долю большого мозга, вызывающую припадки, чтобы снять давление с мозгового ствола. Операцию придется проводить срочно. Как только будет подготовлена операционная.

— Он умрет, да?

Опять Тайлеру пришлось сглотнуть.

— Нет, если это будет зависеть от меня.

Безнадежное выражение в ее глазах ясно говорило, что она не верит в силы нейрохирурга.

— Я сейчас вернусь. Принесу бланк. Вы должны дать согласие, миссис Чайлдс. Вы должны поставить свою подпись.

— Конец рабочего дня, люди домой собираются, а ты новое дело затеваешь?

Тайлер натянул верх операционного костюма. Высокий тенорок Билла Леунга он узнал не оборачиваясь. Билл был старшим хирургом в их группе и занимал в раздевалке соседний шкафчик.

— Ну, раз уж ты здесь, можешь заодно поделиться своим мнением кое о чем.

Тайлер затянул завязки шаровар, завязал бантики и запихнул их внутрь. Это была привычка, ставшая второй натурой: чтобы висящие концы завязок не попали ненароком в операционное поле. Покончив с одеванием, Тайлер сунул руку в узкий шкафчик и вынул коричневый конверте МРТ.[16]

— Вот. — Он протянул конверт старшему хирургу.

В свои пятьдесят семь лет Билл все еще выглядел как сержант-инструктор по боевой подготовке морской пехоты. Поджарый, ни грамма лишнего жира. «Это потому, что он каждый день бегает, — подумал Тайлер. — Это его пунктик».

Билл тоже был в зеленой робе хирурга и держал в руке прямоугольную дубовую шкатулку размером с ювелирную коробочку. Тайлер знал, что он туда спрячет. Контактные линзы. Большинство нейрохирургов ими пользовались.

— Дай мне сперва избавиться от них, — сказал Билл, набирая комбинацию кодового замка на своем шкафчике.

На рубахе Билла темнел влажный треугольник пота, доходивший ему до талии.

— Тяжелый случай?

Старший хирург испустил преувеличенно тяжелый вздох и открыл серую металлическую дверцу.

— А другие бывают? — ответил Билл вопросом на вопрос с циничной усмешкой. Задвинув шкатулку поглубже, он повернулся и протянул руку: — Давай посмотрим твои картинки.

Тайлер протянул конверт и последовал за Биллом в соседнюю с раздевалкой душевую. За неимением негатоскопа со специальной подсветкой наилучшим местом для просмотра снимков было одно из матовых окон. Билл быстро перебрал снимки и мгновенно нашел самый красноречивый. Прижимая левой рукой снимок к стеклу, он правой нацепил половинные очки для чтения, наклонился вперед и начал изучать изображение.

Потом покачал головой и присвистнул. Снял снимок с окна и повернулся к Тайлеру:

— Герпес?

— Это твоя первая гипотеза?

Билл посмотрел на него поверх черепаховой оправы очков, потом снова украдкой бросил взгляд на снимок.

— Здесь может быть все, что угодно… Глиобластома, инфекция, выбирай на вкус. Все, что я вижу, — это отек… — он постучал пальцем по снимку, — целая куча дерьма, неопределенная масса… Да, герпес — это первое, что приходит на ум. А что? Ты хочешь мне сказать, что это материал для конференции по клинической патологии?

Конференции проводились еженедельно, на них обсуждались трудные случаи.

Тайлер пересказал историю болезни Ларри Чайлдса.

Билл спрятал снимки обратно в конверт.

— Ну что ж… Похоже, у твоего пациента тяжелый случай радиационного некроза. — Он помолчал. — Нет, ты пойми меня правильно: ни один случай радиационного некроза нельзя назвать легким, просто этот кажется особенно тяжелым.

Тайлер взял протянутый Биллом конверт.

— Я боялся, что ты именно это и скажешь.

Нейрохирурги вернулись в раздевалку к своим шкафчикам. Тайлеру надо было надеть башмаки и взять свои собственные контактные линзы, перед тем как отправляться в операционную.

Билл стянул через голову рубаху в пятнах пота, скомкал ее и баскетбольным броском швырнул в корзину с грязным бельем.

— Хочешь совет?

Тайлер проследил за рубашкой. В корзину она не попала, приземлилась зеленой кучкой на полу. Наклонившись, Тайлер вынул из шкафчика пару мягких кроссовок «Найк» и опустился на деревянный табурет.

— Какой совет?

Он опасался, что Билл посоветует ему отказаться от операции. Интересно, из чего складывается такая консервативность старшего хирурга? Сколько в ней мудрости и сколько обыкновенной усталости после многих лет, проведенных в операционной?

— Я бы взял из этой праматери всех отеков материал для биопсии и больше ничего не предпринимал.

С этими словами Леунг бросил на Тайлера непроницаемо загадочный китайский взгляд, который мог означать все, что угодно.

— Я собирался удалить у него височную долю. — Тайлер начал завязывать шнурки.

Билл стянул с себя шаровары и на этот раз попробовал бросок через голову. Опять промазал по корзине.

— Это, друг мой, было бы большой ошибкой.

— Почему? — Тайлер начал шнуровать вторую кроссовку.

Лицо Билла стало совсем серьезным.

— Височная доля этого мальчика — не самая большая из твоих проблем. Черт, да, судя по этим снимкам, мальчишка скорее всего уже покойник. А проблема в том, — держу пари на что угодно! — что семья еще до захода солнца найдет какого-нибудь скользкого крючкотвора. Может, уже нашла. Может, такой уже где-то сидит и облизывается. Вскрой парня, и он поставит тебя раком так быстро, что ты и моргнуть не успеешь. И — попомни мои слова! — он церемониться не станет, даже вазелином не смажется тебе в угоду.

Тайлер вздохнул:

— Я это учту, но каждый из нас идет на риск, когда входит в операционную.

— А ты взгляни на проблему с другой стороны. Если биопсия покажет, что это герпес, ты сможешь лечить его ацикловиром. А если нет?.. Как я уже говорил, с такими снимками парень все равно покойник. И лучшее, что ты можешь сделать, — это держаться от него подальше. Как можно дальше. Черт, даже если это герпес, он обречен. Я просто не вижу ни одного довода в пользу операции.

Захватив конверт со снимками и контактные линзы, Тайлер толкнул ногой дверцу шкафчика. Дверца захлопнулась. Он встретился глазами с вопросительным взглядом Билла Леунга.

— Вот как я вижу ситуацию. Если это радиационный некроз, что бы я ни делал, это никак не повлияет на мои шансы получить повестку в суд. Ни в ту, ни в другую сторону. Либо это случится, либо нет. Но если я не удалю этому мальчику височную долю, он умрет. Вот и все.

— Тайлер, позволь мне поставить вопрос по-другому. Чего, собственно, ты добьешься, вскрыв мальчику голову?

— Не начинай все сначала, Билл. Мы это уже обсудили. Это философский спор, а не медицинский. Все сводится к одному: мы с тобой рискуем по-разному. Разве дело не в этом?

— Окажи мне услугу и проделай это маленькое упражнение просто ради тренировки. Хорошо?

Тайлер не знал, как следовало бы назвать манеру Билла — отечески заботливой или покровительственной, — но решил истолковать сомнение в его пользу.

— Зачем? Я точно знаю, к чему это приведет, и мне, честно говоря, не хочется вступать в горячий научный спор прямо перед операцией.

— Насколько я понимаю, — заговорил старший хирург, — мозг этого парня уже сейчас годится только на помойку. Какая, к черту, разница, если даже ты пойдешь бить его по кумполу после небольшой дискуссии? — Леунг тяжело вздохнул. — Я пошел на огромный риск, когда взял тебя на работу, Тайлер…

Тайлер разрубил воздух ребром ладони.

— А ну-ка давай притормозим! По-моему, ты путаешь два разных вопроса, Билл. Я о тебе слишком высокого мнения и не хочу его менять. Особенно сейчас. Буду я оперировать этого мальчика или нет, это не имеет никакого отношения к тому, что было в прошлом.

— Прямого, может, и не имеет, — перебил его Леунг, — а вот опосредованное, безусловно, имеет.

Тайлер пристально взглянул в лицо Биллу и понял, что разговор сворачивает в совершенно неожиданную колею.

— Может, объяснишь, что ты имеешь в виду?

Билл прислонился спиной к ряду шкафчиков напротив своего собственного. Уголки его глаз устало опустились, щеки обвисли.

— Помнишь, ты мне рассказывал, почему тебе не дали стипендию в университете?

Тайлер тут же вспомнил, как школьный тренер по баскетболу предупреждал его: не надо класть в корзину рискованные мячи за несколько секунд до конца матча, это катастрофически снижает его средний балл.

— Вопрос риторический, как мне кажется. — Тайлер бросил взгляд на стенные часы. — Моего пациента уже с минуты на минуту вкатят в операционную.

— Дело в том, что ты не слушал своего тренера, верно? — Билл взмахнул рукой, предупреждая возражения. — Знаю, знаю. Ты скажешь: еще один риторический вопрос. Но конечный результат — ты не получил баскетбольной стипендии, хотя она была тебе нужна. А это, в свою очередь, повлияло на всю твою дальнейшую жизнь. Кто знает, может, ты стал бы разыгрывающим в НБА и вообще не попал бы на медицинский факультет.

— Послушай, Билл…

— Да не волнуйся, не опоздаешь ты в операционную. Времени полно. Советую выслушать меня внимательно. — Леунг переменил позу, но вновь оперся спиной о шкафчик. — Ты меня не слушаешь, Тайлер. — Он легонько стукнул Тайлера в плечо. — Вот представь, что я твой школьный тренер по баскетболу. Даю тебе ценный совет. Постарайся не совершить одну и ту же ошибку дважды.

Не успел Тайлер ответить, как Леунг продолжил:

— Ты кое-чего не знаешь. Квалификационная комиссия следит за твоими результатами, а они не очень-то впечатляют, Мэтьюс.

— Что ты хочешь сказать? — возмутился Тайлер. — Что я плохой хирург?

Леунг пожал плечами:

— Ты прекрасно знаешь, что я так не думаю. Я знаю, как качественно ты работаешь и за какие безнадежные случаи берешься. Черт, возьмем хотя бы этого. — Билл кивнул на конверт с МРТ в руке у Тайлера. — Но канцелярские крысы из этой комиссии не отличат трепанации черепа от пиццы со сладким перцем. В их глазах что нейрохирургическая операция, что полостная — все едино. Если у тебя осложнения и смертные случаи превысят среднестатистический уровень по желчным пузырям и геморрою, чинуши пропоют тебе «За упокой».

Тайлер презрительно усмехнулся:

— Что касается меня, квалификационная комиссия может рассмотреть любой из моих случаев с участием независимых экспертов. Но пока они не сумеют меня убедить, что мои решения ошибочны, я буду практиковать, как считаю нужным. А теперь извини, мне предстоит операция.

— Послушайся моего совета, Тайлер! — крикнул Леунг ему вслед. — Просверли дырочку, возьми материал на биопсию, а потом уноси ноги. Вскроешь мальчишке голову — считай, ты ухватил тигра за хвост. Видел фильм «Чужой»? Весь этот отечный мозг вытечет прямо в твою трудовую книжку. Сам пожалеешь, что взялся за это дело.

Мишель Лоуренс, анестезиолог, спросила:

— Есть подводные камни? О чем мне следует знать?

Они стояли возле операционного стола, сделанного из толстой стальной плиты, в ослепительно-жарком свете двух рядов параболических ламп высокого напряжения. Операционная сестра и две медсестры-помощницы сновали вокруг, распаковывая и раскладывая инструменты. Тайлер машинально поправил одну из ламп направленного света, сфокусировал ее прямо на обритой голове Ларри Чайлдса.

— Внутричерепное давление повышено, — ответил он. — Насколько — понятия не имею, но у него папилледема четыре с плюсом, уже по одному этому можно судить. А снимки выглядят так, будто его мозг — тот самый монстр, что съел Чикаго.

Повернувшись к негатоскопу на стене, Тайлер просунул края снимка под зажимы и закрепил их.

— Вот здесь, например.

Он постучал по особенно страшному месту на МРТ, чтобы пояснить свою мысль.

Мишель иронически присвистнула. Всего полгода назад она была Майком Лоуренсом. Операция по перемене пола превратила Майка в одну из самых непривлекательных, страдающих избыточным весом женщин из всех, кого Тайлеру когда-либо приходилось встречать. Эстрогенная терапия[17] устранила такие физические мужские признаки, как волосы на лице, но не смогла наделить Мишель грацией, присущей обычным женщинам с рождения. Мало того, ходили слухи, что она легла под нож, чтобы стать лесбиянкой. «Чего только на свете не бывает», — подумал Тайлер, провожая коллегу взглядом, когда она развалистой походкой двинулась к подносу с инструментами для анестезии. И плечи у нее были, как у защитника команды НХЛ. Другие анестезиологи за глаза прозвали ее Лоуренсом Алабийским.[18]

Тайлер второй раз проверил положение головы Чайлдса на операционном столе. Голова была надежно закреплена трехлапыми тисками, намертво привинченными к столу. Подбородок повернут к правому плечу, а под плечо во избежание излишнего напряжения шеи подложили скатанное в рулон полотенце. Только что обритый скальп слабо поблескивал в свете ярких бестеневых ламп.

Перед тем как идти мыться, Тайлер в последний раз окинул взглядом операционную, мысленно проверяя, на месте ли все, что могло ему понадобиться. В операционной было прохладно, он весь покрылся «гусиной кожей». Мозг нейрохирурга уже вытеснил в подсознание голоса медсестер, считавших пропитанные спиртом губки, и ритмичные хрипы дыхательного аппарата. Он полностью сосредоточился на предстоящей операции. Убедившись, что все в порядке, Тайлер повернулся и вышел через вращающиеся двери в умывалку.

Он вернулся через несколько минут. Операционная сестра, как матадор, развернула перед ним небесно-голубой одноразовый халат. Затем Тайлер всунул руки в латексные перчатки. Вторая сестра тем временем завязала пояс халата у него на спине. Тайлер повернулся на триста шестьдесят градусов, и операционная сестра обернула длинные концы пояса вокруг его талии, завязала их в последний раз.

Стерильным фломастером Тайлер начертил на коже Ларри большой вопросительный знак, начинающийся на середине лба и заканчивающийся прямо возле уха. Вся голова Ларри, за исключением предполагаемого операционного поля, была обложена четырьмя голубыми хирургическими салфетками и покрыта клейкой пленкой, похожей на пищевую. Большая голубая бумажная простыня укрывала все тело подростка. Тайлер сделал точечные уколы местной анестезии вдоль всей линии надреза.

— Готовы?

Операционная сестра и Мишель хором ответили:

— Да.

Тайлер протянул руку:

— Номер десять.

Сестра подала ему скальпель.

Даже без ассистента Тайлер работал быстро, помещая зажимы вдоль вскрытого края кожи, чтобы устранить кровотечение.

— Хотите, я попробую найти вам ассистента? — предложила одна из вспомогательных сестер.

Час был поздний, операция экстренная, поэтому он даже не подумал вызвать для себя ассистента.

— Все в порядке. Сам справлюсь.

— Если кто и может справиться с трепанацией черепа самостоятельно, то это Тайлер, — заметила Мишель. — Но ты лучше поторопись, у него пульс слабеет.

Это означало, что внутричерепное давление увеличивается.

Сердце Тайлера беспокойно забилось. Ему вспомнилось предупреждение Билла Леунга.

— Можешь увеличить вентиляцию легких?

— На максимуме.

— Еще дозу маннитола?

— Он уже так сух, что писает опилками.

— Черт!

Тайлер отвел назад кожу и челюстную мышцу, обнажая белую черепную кость. Протянул руку:

— Перфоратор.

Операционная сестра подала ему пневматический инструмент. Тайлер просверлил в кости два отверстия диаметром в четвертак и обнажил твердую мембрану — защитную оболочку мозга.

Он вернул сестре перфоратор.

— Давайте краниотом.

Сестра подала ему кусачки-бокорезы.

С их помощью Тайлер соединил оба отверстия двумя полукруглыми разрезами, образовав костяной кружок, который аккуратно отделил от мембраны. Он провел кончиками пальцев по твердой, как камень, оболочке.

— Дерьмо.

— В чем дело? — Мишель заглянула поверх барьера — голубого бумажного листа, закрепленного между стойкой капельницы и пациентом, чтобы изолировать хирурга от анестезиолога.

— Это хуже, чем я ожидал.

— Это всегда бывает хуже, чем ожидаешь, Тайлер. Ты страдаешь проклятьем всех хороших хирургов — оптимизмом.

Тайлер повернулся к операционной сестре:

— Пятнадцатый. И когда же я поумнею? — добавил он, ни к кому не обращаясь. — Когда научусь не влипать в неприятности?

Вооружившись скальпелем номер пятнадцать, он сделал двухдюймовый разрез мозговой оболочки. При этом ему удалось не задеть артерии на поверхности мозга. Желеобразная белая мозговая ткань потекла из эллиптического отверстия, сначала медленно, потом Тайлер начал удалять ее отсосом. Как только последняя мембрана, защищающая кору головного мозга, была удалена, водянистая ткань брызнула фонтаном.

— Дайте мне герметичную банку и несколько тампонов для забора культур. Аэробных и анаэробных. Да, и заодно глютаральдегида для электронного микроскопа. — «Для проверки на бактериальную и вирусную инфекцию этого довольно», — решил Тайлер. — Да, и еще вызовите патолога, мне нужны замороженные и вирусные культуры.

Мысленно он перебрал весь заказанный список, проверяя, не забыл ли чего.

Собирая различные образцы, Тайлер не прерывал откачки выходящей ткани. Он сознательно не шел пока на расширение отверстия. Пусть внутреннее давление вытолкнет поврежденную, некротическую на вид ткань. Таким образом, декомпрессия будет происходить медленно и постепенно, с минимальным компенсаторным сдвигом мозгового ствола.

— Ну, и какой у нас план игры, умник? — спросила Мишель.

Глаза у нее округлились. Кожа на переносице была заметно раздражена от выщипывания волосков пинцетом.

— Пока просто снизим давление. Потом? Я собираюсь удалить височную долю… Пусть у него будет больше места.

— Есть идеи насчет диагноза? Ну, хоть приблизительно. С чем мы имеем дело? — спросила анестезиолог.

— Вряд ли диагноз связан со СПИДом или гепатитом, если именно это тебя смущает.

— Конечно, нет! Господи, да как тебе только в голову взбрело? — возмутилась Мишель. — Я об этом даже не думала.

— Это может быть все, что угодно. Но я поставлю на радиационный некроз. — Тайлер рассказал Мишель об истории болезни Ларри, о его эпилепсии и о клинической программе по уничтожению тканей, вызывающих приступы, направленным облучением.

— Доктор Мэтьюс.

Тайлер перевел взгляд на операционную сестру. Та кивком указала куда-то ему за плечо. Тайлер обернулся и увидел незнакомца в зеленом трикотажном костюме, в хирургической шапочке и маске, следившего за его работой.

— Вы патолог? — спросил Тайлер.

— Верно. Как я понял, у вас есть для меня образцы? — Он говорил с заметным австралийским акцентом.

Тайлер снова пересказал историю болезни Ларри, одновременно приняв у операционной сестры банку и щипчики для взятия образцов на биопсию. Не прерывая разговора, он всунул щипчики внутрь мембраны, на ощупь нашел мозг и сомкнул кончики. Эту операцию Тайлер проделал несколько раз, вытаскивая кусочки ткани величиной с фасолину и стряхивая их со щипчиков в стерильный пластиковый контейнер. Потом закрыл крышку и передал контейнер патологу.

Подняв прозрачный контейнер к операционным лампам, патолог прищурился, повертел коробку направо и налево. Он пристально разглядывал маленькие серые кусочки ткани. Потом кивнул:

— Вряд ли по замороженным образцам смогу сказать вам больше, чем вы сами знаете, но мы все-таки посмотрим. Может, что и разглядим.

Тайлер протянул руку к операционной сестре:

— Ножницы.

Он начал расширять отверстие в оболочке мозга, готовясь к удалению височной доли.

— Но ведь это может быть и герпес? — снова начала Мишель.

— Может, — согласился Тайлер.

Он заметил, что мозговое вещество вытекает с еще большей силой, чем раньше, и опять его пронзила стрела тревоги.

Пока он копался в омертвевших мозговых тканях, обрывки недавних разговоров с Биллом Леунгом и с Мишель крутились в мозгу с навязчивостью рекламного ролика. «Тяжелый случай?» — «А другие бывают?» — «Это всегда бывает хуже, чем ожидаешь».

— Эй, Тайлер!

Не отрывая глаз от операционного поля, он спросил:

— Что?

— Я только спросила, каковы его шансы.

Тайлер выпрямился, повернул голову, чтобы размять затекшие в неудобном положении мышцы шеи.

— Все зависит от диагноза. Но, что бы там ни было, если все левое полушарие выглядит как то дерьмо, что я отсюда выгребаю, его дело — хана.

— Но если это радиационный некроз, как ты считаешь…

Тайлер вновь принялся за работу. Он вытягивал из нижней части височной доли серую бесформенную кашицу, пытаясь найти более упругое вещество, которое не стало бы крошиться или кровоточить. Он решил не останавливаться, пока не дойдет до оболочки у основания мозга. По крайней мере это дало бы ему надежный ориентир. Кровотечение тканей усилилось, мелкие сосуды, пораженные, как и мозговая ткань, не поддавались коагуляции. Теперь кровотечение стало для Тайлера главной причиной беспокойства. Как же остановить кровь?

— Радиационный некроз иногда прекращается, если вовремя и, главное, полностью удалить изначально пораженный участок, подвергшийся прицельному облучению. Вот почему я решил оперировать височную долю. Если удастся ее удалить, я потом пару дней покормлю его стероидами, и тогда, возможно, у него появится шанс.

— Оптимист, как всегда, не так ли, друг мой? Что ж, в любом случае это приятно слышать.

Тайлер опять повернулся к операционной сестре:

— Сургисель.[19]

Сестра протянула ему сложенное полотенце, на котором лежали квадратики серебристой сеточки со стороной в полдюйма. Тайлер взял пинцетом сразу несколько квадратиков и наложил их по одному поверх мозговой ткани. Кровь продолжала сочиться с прежней силой, как будто и не было никакого сургиселя.

— Я тебя правильно поняла? — продолжала Мишель. — Ты сказал, что этого несчастного мальчика никогда раньше не облучали? Это его первая доза?

— Еще сургисель. — Потом Тайлер обратился к Мишель: — Слушай, Шелли, не могли бы мы поговорить об этом позже? А сейчас у меня проблема. Не могу остановить кровь.

— О Боже!

Приглушенный разговор между главной операционной сестрой и остальными внезапно смолк. В наступившей тишине раздавалось лишь ритмичное попискивание кардиомонитора да тяжелые всхлипывания респираторного аппарата. Обе сестры смотрели на Тайлера с тревогой. Он решил не обращать на них внимания.

Тайлер закрыл кровоточащий участок новыми квадратиками сургиселя, сверху положил полоски бинта, шириной в полдюйма и длиной в дюйм. Он прижимал полоски пальцами, а в желудке тем временем работала циркулярная пила. «Может, мне следовало попросить помощи? Господи, надо было послушать Билла!»

— Черт! — выругался Тайлер сквозь зубы.

Сердце у него сдавило тисками, ладони вспотели. Он вдруг заметил, что задыхается. Маска намокла и прилипала к губам при каждом вздохе.

Через тридцать секунд Тайлер ослабил давление на полоски бинтов в надежде, что они приклеятся к сургиселю, а это будет означать свертывание крови. Но они не прилипли к сургиселю. Они упали, а кровь с прежней силой начала сочиться из рыхлого, распадающегося мозга.

— Сколько у нас крови под рукой? — спросил он у Мишель.

— Боюсь, ничего. Я не определяла группу.

— Прекрасно! Орошение, — приказал Тайлер операционной сестре.

Она протянула ему синюю резиновую грушу. Из таких хозяйки поливают соусом запекающуюся в духовке индейку. Тайлер начал бережно смывать из этой груши стерильным физраствором бесполезные кусочки сургиселя.

— Давайте новый запас, только на этот раз нарежьте с почтовую марку. — Тайлер опять повертел головой, разминая затекшую шею. — Губку.

Он прижал смоченную раствором губку к краю разреза, а операционная сестра принялась нарезать новые квадратики кровоостанавливающего средства.

— Что ты собираешься делать? — спросила Мишель.

Ответа Тайлер не знал, но признаваться в этом в присутствии медсестер не собирался.

— Взять под контроль кровотечение.

— Да, но как?

Он бросил на нее взгляд:

— Черт бы тебя побрал, Шелли…

Операционная сестра снова протянула ему сложенное хирургическое полотенце с квадратиками сургиселя. Они были размещены ровными параллельными рядами. Один за другим Тайлер накладывал их на вытекающий мозг. Когда все отверстие величиной с лимон было таким образом закрыто, Тайлер плотно заткнул его ватными тампонами и отошел от стола. Обе сестры старались не встречаться с ним взглядом.

— Ровно пять минут по часам, — скомандовал Мэтьюс. — Время пошло.

Он бросил взгляд на круглые часы, висевшие на стене над блестящим автоклавом из нержавеющей стали, и решил дать на свертывание ровно пять минут. Ни секундой меньше.

Мишель подобралась к нему насколько возможно близко, но так, чтобы не касаться стерильного халата, и прошептала:

— А может, просто зашить его, да и убраться отсюда к чертовой матери?

Тайлер покосился на нее:

— Ты хочешь сказать: не дожидаясь, пока остановится кровотечение?

— Сдается мне, что оно вообще не остановится. И потом, ты что же, заночевать здесь собрался?

— Боже милостивый, Мишель, но это его убьет! — прошептал Тайлер, вглядываясь в нее с изумлением.

— А мне кажется, он так и так покойник, с какой стороны ни посмотри, — отрезала Мишель. — Не ты первый, не ты последний сигаешь с парашютом из горящего самолета. Видела я, и не раз, твоих уважаемых коллег… как они сворачивали палатки и грузили верблюдов… сбегали от случаев куда проще твоего.

Тайлер не ответил, и она добавила:

— Как говорится в рекламе «Найк»: «Просто сделай это».

Глава 4

— Ловко… очень ловко. Где ты этому научился?

Тайлер поднял голову. Мишель изучающе смотрела на него.

— Правило хирурга номер сто один. Применить давление, выждать и попытаться заключить сделку с Богом.

Тайлер даже не пытался замаскировать огромное облегчение в голосе. Промыл солевым раствором место, где раньше находилась височная доля. Потом выждал, пока не опали пузырьки. На этот раз вода осталась чистой, без примеси крови.

— Ну все, пора удирать с уроков.

— Следи за языком, Тайлер, — хихикнула Мишель. — Так и имидж испортить недолго.

Тайлер протянул руку к операционной сестре:

— Дуральный шелк. Заготовьте сразу много, чтобы мне не прерываться. — Потом он обратился к анестезиологу: — И что же это за имидж?

— Строгий доктор. Крутой. Человек, не допускающий шуток в операционной.

Взяв у сестры шовный материал, Тайлер сделал первый стежок. «Я не всегда был таким, — думал он. — Я был совсем другим, пока рядом была Нэнси».

Двадцать минут спустя Тайлер склонился над Ларри Чайлдсом в послеоперационной палате. Здесь было всего несколько человек, задержавшихся после конца смены.

— Он не просыпается. Ты ему что-нибудь вводила после операции?

Сам Тайлер по окончании операции помог переложить Ларри Чайлдса на каталку и ушел в раздевалку продиктовать послеоперационный протокол. Теперь, склонившись над своим пациентом, он пытался вызвать реакцию — пощипывал кожу на груди. Ничего.

Мишель Лоуренс, сидевшая за прилавком из нержавейки между двумя кроватями, оторвалась от компьютера, на котором что-то печатала.

— Что я ему давала? Да ничего! Весь последний час он у меня сидел на кислороде и закиси азота.

Она начала теребить маску, все еще висевшую на шее.

— Ладно.

Тайлер предпочитал, чтобы его пациенты как можно скорее приходили в себя после операции, чтобы он мог оценить функционирование мозга. И продолжил осмотр Ларри.

Эндотрахеальная трубка была извлечена, мальчик дышал самостоятельно. Хоть это было хорошо. Тайлер осторожно оттянул верхние веки. Левый зрачок остался расширенным, весь глаз повернулся влево. Не хуже, чем перед операцией, но все же это был признак повреждения третьего черепного нерва, вероятно, в результате смещения височной доли перед тем, как он провел декомпрессию. Правый глаз тоже выглядел, как до операции. Тайлер повернул голову Ларри из стороны в сторону. Левый глаз остался неподвижным, а вот правый двинулся. Тогда Тайлер растрепал кончик ватной палочки, чтобы получилась бородка, и бережно провел ею по роговице обоих глаз. Оба века слабо моргнули в ответ. Но у Ларри по-прежнему было дыхание Чейн-Стокса. Аномалия, свидетельствующая о слабом взаимодействии между стволом и корой головного мозга.

— Доктор Мэтьюс?

Медсестра, закрепленная за Ларри Чайлдсом, отвлеклась от другого пациента и подошла к нему. На ней был голубой хирургический костюм, на шее болтался серый больничный стетоскоп.

— Да?

— Родственники вот уже битый час настойчиво спрашивают о состоянии Ларри. Очень волнуются. Что им передать? Когда вы спуститесь и поговорите с ними?

Тайлер познакомился с членами семьи Ларри, когда обсуждался вопрос о его включении в программу облучения радиацией. В этот момент ему очень не хотелось общаться с агрессивно настроенной сестрой Ларри.

— Я позвоню вниз и поговорю с ними. Не хочу встречаться с его сестрой лицом к лицу, пока не пойму, скоро ли Ларри очнется.

Медсестре пришлось смириться с таким ответом, но она явно осталась недовольна. Тайлер бросил взгляд на анестезиолога:

— Эй, Шелли, хочешь перекусить, пока кафетерий еще не закрылся?

Мишель бросила взгляд на свои швейцарские часы армейского образца.

— Ясное дело. Время есть. Там, наверху, назревает кесарево, но если пойдем прямо сейчас… — Она поднялась с табурета.

Тут его осенила идея.

— Погоди секунду. Хочу сперва кое-что проверить.

Тайлер сел на только что освобожденный ею табурет, вошел в систему медицинских записей, вызвал карту Ларри Чайлдса и щелкнул «мышкой» по значку радиационной терапии. Открылось окно. Тайлер заморгал, придвинулся поближе, вгляделся внимательнее… И почувствовал, как, несмотря на холод, все тело покрывается испариной. К горлу подкатила тошнота.

— Черт, Мэтьюс, ты в порядке? — Мишель протянула руку и ухватила врача за плечо, иначе тот мог рухнуть.

По коже у него побежали мурашки, голова закружилась. Он глубоко вдохнул и с силой оперся обеими руками о металлический прилавок. Рот пересох, пришлось откашляться. Тайлер сглотнул.

— Ты можешь мне прочитать, что написано на экране?

— Где? В диалоговом окне?

Тайлер смог только кивнуть. Потом головокружение отступило, он снял одну руку с прилавка.

Через секунду Мишель тихонько присвистнула:

— Мать моя… Двести! Да это же…

Схватив ее за руку, Тайлер прошипел:

— Молчи, пока не спустимся вниз.

Дрожащими руками он вытащил свой карманный компьютер. Ему не сразу удалось извлечь пишущий элемент из гнезда. Медленно, тщательно он вывел на экран свои записи по экспериментальной программе и перелистал их, пока не нашел запись, которую внес, когда Ник Барбер определил дозу радиации для Ларри Чайлдса. Номер выскочил в окошке у него перед глазами: 10 грей.[20]

Тайлер протянул компьютер Мишель:

— Посмотри сама.

Она взяла компьютер, но продолжала смотреть на Тайлера.

— Эй, что с тобой? Привидение увидел или как?

— Посмотри сюда, черт бы тебя побрал!

Взглянув на экран, Мишель побледнела и молча вернула компьютер Тайлеру.

— Ты прав. Давай обсудим это внизу. Идти-то сможешь?

— Если это не радиационный некроз, тогда что, черт побери? — Мишель макнула кончик картофельной соломинки в густой кетчуп, горкой наложенный на краю овального блюда. Ее короткие, аккуратные ногти были покрыты светлым лаком. Потом она взмахнула соломинкой, как дирижерской палочкой. — Я что хочу сказать? Не верю я в эти байки про герпес или дико злокачественную глиобластому. Черт возьми, мозг поражен некрозом, и он получил такую дозу радиации, что хватило бы пустить авианосец на переплавку. Что тут еще можно сказать?

Тайлер тоже выбрал рыбу с жареной картошкой. Он откусил кусочек трески. На вкус рыба напоминала картон. Он оттолкнул тарелку и заставил себя проглотить.

— Знаю. Это логично, не правда ли? Просто с этим трудно примириться.

— Ладно. У мальчика тяжелый случай радиационного некроза. Это самая простая часть. Вопрос в том, как, черт возьми, такое могло случиться? Откуда такой бешеный передоз? Тебя послушать, так этот протокол пуленепробиваем. К тому же ты мне показал свой наладонник. Я не специалист в радиотерапии, но именно такая доза показалась бы мне нормальной.

У Тайлера похолодело в груди.

— Это именно радиационный некроз, иначе быть не может. — Он взглянул на Мишель. — Господи, я не мог допустить такую ошибку и все неправильно напечатать!

Она нахмурилась:

— Ой, только, Бога ради, перестань посыпать голову пеплом! Ты таких ошибок не делаешь. Мы оба знаем: ты в таких делах дотошен до отвращения. Ни единой секунды не верю, что ты мог вбухать ему такую сумасшедшую дозу! И ты не мог ее пропустить. Никак, никогда, ни за что, никоим образом. И потом, компьютер заметил бы такую ошибку и запросил бы подтверждение!

— Тогда что еще могло ее вызвать? — спросил Тайлер.

— А как насчет старого доброго Питсбургского универа? Только не говори мне, что у них есть лицензия от Господа Бога, освобождающая их от проколов. Они такие же простые смертные, как и все мы.

С этими словами Мишель сунула в рот еще одну картофелину.

— Да, конечно, но дозировка перед отправкой перепроверяется терапевтами-радиологами. И это еще не все, — вспомнил Тайлер в последнее мгновение, — дозировка не должна превышать безопасные параметры, иначе университетский компьютер блокирует передачу данных. И, как ты только что сказала, то же самое произойдет с нашим компьютером. Тут все однозначно. Уж поверь мне, этот протокол действительно пуленепробиваем. Иначе его не подписали бы НИЗ и ИКК.[21] Нет, — Тайлер покачал головой, — такой ошибки просто не могло быть.

Мишель обмакнула в кетчуп еще одну соломинку.

— Спустись на землю, доктор Поллианна.[22] Я как-то раз видела классную наклейку на заднем стекле машины… «„Шинола“ случается».[23] Так вот, дерьмо случается. Это первый закон подлости. Все остальные законы подлости вытекают из него: если что-то может пойти наперекосяк, пойдет обязательно.

Тайлер мысленно вновь пробежал протокол, выискивая ошибки. Что могло пойти не так?

— Нет, там все так устроено, что сбоев быть не может.

Мишель с усмешкой откинулась на спинку стула:

— Как же это их не может быть, милый мой мальчик? Где-нибудь, когда-нибудь непременно может случиться сбой. Поверь мне.

Интуитивно Тайлер чувствовал, что Мишель права. Он просто не понимал, как это могло случиться.

— Ладно, давай еще раз пройдемся по всем этапам. МРТ пациента высылают ведущему исследователю Питсбургского университета. На снимках отмечена зона обработки. Ребята под началом ведущего исследователя рассчитывают дозу, ее дважды перепроверяют, потом отсылают сюда электронным путем, и она автоматически попадает в карту пациента. И только после того как я перепроверю дозу, Ларри получит облучение. Все компьютеризировано. Человеческий фактор исключен. Никаких ошибок.

— Вот именно. Человеческий фактор исключен. Как насчет компьютерных ошибок?

Тайлер задумался над этим предположением.

— Ну… не знаю… Считается, что протокол не допускает сбоев.

Мишель вскинула вверх обе руки:

— Ладно, ладно, допустим, ты прав. Протокол без прокола. А как насчет кого-нибудь другого? Кто-нибудь еще мог изменить дозу?

— Только лечащий врач может изменить дозу. И я тебе точно говорю: я этого не делал.

— Это я понимаю. Я говорю о другом. Как насчет хакера?

Опять Тайлер задумался на минуту.

— Господи, в «Мед-индексе» столько твердили об абсолютной надежности системы, что мне такое даже в голову не пришло. Черт!

Мишель опять усмехнулась:

— Абсолютная надежность? Как в «Майкрософт»?

— Да, это ты верно подметила.

— Ну, и что ты собираешься делать?

Этот вопрос вызвал у него в голове целый каскад мыслей.

— Шелли, я только сейчас понял… Это ведь можно классифицировать как чрезвычайный случай. А это значит, что бы ни было причиной болезни Ларри, я должен был доложить об этом в НИЗ и в нашу администрацию. Первым долгом с самого утра.

— О Боже, значит, и в ОКАУЗ тоже… скорее всего! — подхватила Мишель.

«Неправильная дозировка облучения, — думал Тайлер. — Как раз такие ошибки электронный способ ведения медицинских записей призван устранить. Но как же это могло произойти?»

— Лопни моя печенка!

Тайлер вздрогнул и очнулся.

— В чем дело?

— Я кое-что вспомнила. Ты когда-нибудь слышал о Робин Бек? Врачихе из «неотложки»?

— Нет, а что?

— Как же я раньше об этом не подумала? С ней случилось нечто похожее. Погоди, дай-ка мне сообразить… — Мишель прижала пальцы к вискам и закрыла глаза. Через секунду ее глаза вновь открылись. — Так, вроде бы все вспомнила. — Она откинулась на спинку стула и сложила руки на столе. — Робин вколола пациенту лошадиную дозу инсулина. Вся проблема была только в том, что пациент не был диабетиком. Она клянется, что в карте было однозначно указано: «Комбинация обычного инсулина в сочетании с инсулином продолжительного действия ежедневно».

— Боже милостивый! И что произошло?

— Пациент умер.

Тайлера затошнило. Он подумал о Ларри.

— Вот теперь, как начала вспоминать, вспомнилось кое-что еще. Был еще случай… — Мишель прищелкнула пальцами. — Да-да, вспомнила. Медсестра — как же ее звали? — вкатила пациенту с желудочным кровотечением пару единиц не той крови. У пациента началась колоссальная реакция отторжения — и капут.

Тайлер разгладил салфетку и вынул из кармана белого халата шариковую ручку с кричащей пурпурно-синей рекламой фармацевтической компании.

— Можешь вспомнить, как звали медсестру?

Мишель задумалась.

— Гейл Уокер? Да, Гейл Уокер.

Тайлер записал имя.

— А докторшу с инсулином звали Бек? Робин Бек?

— Точно.

— Откуда ты их знаешь? Вы знакомы?

— Нет. Просто слышала.

— Где?

Мишель пожала плечами:

— В кафетерии, где же еще?

«Где же еще?» — повторил про себя Тайлер. У анестезиологов не было постоянных кабинетов, им не надо было обходить пациентов, поэтому в перерывах между подачами наркоза они околачивались в кафетерии для врачей. Пили кофе и держали руку на пульсе больничной жизни. Для остального персонала они были чем-то вроде Си-эн-эн. Хотите узнать, у кого из администраторов медцентра роман на стороне? Спросите своего любимого анестезиолога. Хотите знать, по каким статьям будет урезан бюджет на будущий год? Адрес тот же.

— А когда все это случилось?

— О черт, ну и вопросики ты задаешь! Погоди. — Мишель нахмурилась, отчего стало особенно заметно, что брови выщипаны и подведены карандашом. — Знаешь, я, честно говоря, не помню. По-моему, где-то прошлой осенью. В общем, не вчера. Но это все, что я знаю.

— Оба случая напоминают ошибки, которые система электронных записей должна предотвращать.

— Вот именно! И я об этом! Солидный аргумент в поддержку теории о хакере, влезшем в систему. Верно?

Тайлер застонал. Его чуть не вывернуло при мысли о том, что мозг Ларри мог быть безвозвратно поврежден каким-нибудь прыщавым подростком, помешанным на компьютерах.

— И что было дальше? Я хочу сказать: ведь эти случаи кто-то должен был расследовать, так?

Мишель взглянула на нейрохирурга с удивлением, как будто подобная мысль раньше не приходила ей в голову.

— Честно говоря, понятия не имею. Знаю, что Бек вчинили колоссальный иск за преступную халатность. Говорили, чуть ли не десять миллионов. Но помимо этого… — Она пожала плечами.

Тайлер взглянул на часы.

— Я позвоню представителю «Мед-индекса». — Стоило Тайлеру это сказать, как запищал его пейджер. На экране высветился номер послеоперационной палаты, а следом за ним цифры 911, что означало «срочный вызов». — Господи, ну вот мы и приехали! Меня вызывают.

Мишель помахала рукой, словно прогоняя его:

— Иди-иди. Я сама позвоню представителю «Мед-индекса».

Оба одновременно поднялись из-за стола. Через минуту, когда Тайлер ответил по вызову с пейджера, медсестра сказала ему:

— Доктор Мэтьюс, вам бы лучше подняться сюда скорее. У вашего пациента полетели оба зрачка, парень перестал дышать. Ему делают искусственное дыхание.

Тайлер преодолел расстояние от столовой в подвальном этаже до реанимации на втором в рекордно короткое время. Задыхаясь, ловя воздух ртом, он встал рядом с респирологом, который в эту минуту черной грушей из экстренного набора, подсоединенной к интубационной трубке, загонял воздух в легкие Ларри Чайлдса. Глаза Ларри были широко открыты, оба зрачка расширены настолько, что от радужки осталась лишь зеленая полоска не шире волоска.

— Черт! — пробормотал Тайлер и повернулся к одной из поджидающих сестер: — Позвоните в томографию, скажите, срочно нужен снимок.

«Он истек кровью в точке резекции» — это была его первая мысль.

Медсестра оторвалась от клавиатуры компьютера.

— Я так и думала, что вы запросите снимок. Уже позвонила. Каталку выслали.

Тайлер ухватился за спинку кровати на колесиках.

— Времени нет. Я сам его отвезу.

Глава 5

Тайлер следил, как черно-белые снимки один за другим заполняют огромный экран монитора. Он вновь перебрал всю серию снимков. Краем глаза он видел сквозь свинцовое стекло, как медсестра из послеоперационной палаты, рентгенолог и респиролог перекладывают простертое тело Ларри с ложа томографа на кровать из реанимации. «Тело Ларри», — беззвучно прошептал Тайлер, подготавливая свои чувства к тому, что он уже ясно видел на снимках.

— Куда его везти?

Тайлер обернулся и увидел медбрата из реанимационной палаты, незаметно вошедшего в комнату. Этого парня, бывшего военного санитара, если он правильно запомнил, Тайлер знал.

— Отвезите его в интенсивную терапию. — Пусть лучше семья увидит его там, чем в послеоперационной. К тому же сестры из послеоперационного уже закончили смену и закрыли отделение вплоть до поступления новых больных следующим утром. — Но сначала я хочу еще раз взглянуть на его зрачки. Выйду через минуту.

— Спасибо. — Бывший военный санитар поспешил на помощь остальным.

Тайлер снова повернулся к снимку огромного кровяного сгустка, заполнявшего почти все то место, где положено было быть мозгу Ларри. Вернуться в хирургию и удалить сгусток? Зачем? Мозг Ларри мертв. Давно уже мертв. К тому же нужно войти в мозг Ларри и выйти оттуда так, чтобы сгусток не образовался вновь… С такой же вероятностью можно сорвать куш в лотерею. Нет, он больше ничего не мог предложить несчастному мальчику.

Интересно, о чем мечтал Ларри, на что надеялся, когда соглашался на облучение? «Вероятно, о повседневных вещах, которые большинство из нас принимают как должное», — предположил Тайлер. Об обычных удобствах, дающих независимость. Водительские права. Работа. Возможность пойти в кино без страха опозориться перед всеми остальными зрителями, которые с нездоровым любопытством будут наблюдать за эпилептическим приступом. И где теперь эти мечты? Развеялись без следа.

На плечи Тайлера вдруг словно внезапно положили двадцать фунтов. К послеоперационной усталости добавилась подавленность. Все его усилия оказались напрасными. Он вспомнил о родственниках, дожидавшихся внизу. Они и не знали об ужасном осложнении, все еще цеплялись за надежду, все еще ждали, что Ларри выживет.

Опять подал голос его пейджер. Тайлер позвонил по незнакомому номеру.

— Тайлер, это Мишель. Поговорила с компьютерщиком из «Мед-индекса». Поделилась нашими подозрениями насчет хакера. Он в такое не верит. Думает, это полное дерьмо. Чуть не в глаза назвал меня сумасшедшей. Сказал, что никто не смог бы пробить их защиту. Короче: ни за что на свете он не вернется сюда сегодня вечером, чтобы это обсуждать. Сказал, что встретится со мной завтра у стойки эспрессо с молоком.

— Где это?

— В кафетерии, конечно.

— Спасибо. — Тайлер чуть было не положил трубку, но сообразил, что ему нужно еще кое-что узнать. — Да, а когда?

— В семь.

— Ты там будешь?

— Вряд ли. Будет зависеть от расписания. Закончу я к тому времени операцию или нет.

— Ясно, — сказал Тайлер. — Как его зовут?

— Джим Дэй.

Тайлер устало оттолкнулся от стола и поднялся с казенного кресла на колесиках. Несколько секунд он простоял, опираясь рукой на спинку кресла, глубоко вздохнул, отер обеими ладонями лицо. Вошел в помещение томографа и склонился над Ларри. С минуту Тайлер изучал полуоткрытые глаза мальчика. Он верил только в реальность, которую воспринимали органы его чувств, и даже представить себе не мог, что́ имеют в виду церковники, когда рассуждают о душе человека. Концентрация какой-то метафизической энергии, в момент смерти отделяющаяся от тела и улетающая в райские кущи или падающая камнем в адское пекло? В это Тайлер не верил. Точно он знал одно: в процессе умирания наступает момент, когда из зрачков человека исчезает некий свет, не поддающийся определению признак жизни. Слишком много раз он это видел, чтобы не верить. И ему ни разу не доводилось видеть пациента, который выжил бы после того, как в его глазах погас этот свет. Свет погас в глазах Ларри в какой-то момент на протяжении нескольких последних часов.

— Можете поднимать его наверх, — сказал Тайлер санитарам. — Я пойду поговорю с родными.

Родных Ларри Тайлер нашел в комнате ожидания, где они расположились лагерем в углу. Скомканное тонкое одеяло лежало на одном краю кушетки, на другом была брошена стопка газет. Весь придвинутый к кушетке столик был усеян пластиковыми чашками из-под кофе, рядом стояли два мягких кресла. Священник с кроткими глазами сенбернара молча стоял слева от миссис Чайлдс. Тайлер решил, что это их приходской священник. В этот вечерний час большая комната ожидания при хирургии была почти пуста, только пара средних лет на другом конце помещения сидела на сдвинутых стульях и вроде бы смотрела по телевизору Си-эн-эн. Тайлер заподозрил, что они будут подслушивать. Люди часто надеются, что если другим сообщат плохие новости, их чаша сия минует.

Стоило Лесли Чайлдс, старшей сестре Ларри, взявшей на себя функции семейного спикера и адвоката, встретиться взглядом с Тайлером, как она вскочила с кушетки. Родители дружно вскинули головы, завидев его, но остались сидеть. Три пары глаз смотрели на него пристально, даже не мигая. Тайлер опустился на кушетку рядом с Лесли. Ему хотелось поговорить напрямую с ее родителями, но он не сомневался, что руководить разговором будет она.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости, — начал Тайлер. Он просто не знал, как еще начать подобный разговор. Помолчал, ожидая, пока сказанное дойдет до них в полной мере. — Ларри не проснулся после операции. По правде говоря, его состояние ухудшилось. У него кровотечение в месте ампутации.

Миссис Чайлдс зарыдала, закрыв лицо обеими руками. Муж обнял ее за плечи, а другой рукой поправил бифокальные очки на носу. Он опять опустил голову.

— Это все проклятая радиация, так? — Лесли Чайлдс стояла прямо, как столбик, упершись руками в бока и стиснув кулачки на узких бедрах. Ее растопыренные локти как будто обозначили воображаемую границу, которую не смел пересечь никто, кроме членов семьи. Родители в тревожном молчании сгрудились за спиной у этой волчицы ростом пять футов семь дюймов, предводительницы стаи.

Тайлера ее выплеск ничуть не удивил. Он ожидал подобного бортового залпа и подготовил твердый ответ без излишних оправданий. Глядя ей прямо в глаза, он заявил:

— Мисс Чайлдс, я высоко ценю вашу заботу о брате, но нам всем станет легче, если мы несколько снизим градус этой дискуссии и постараемся не перегрызть друг другу глотку.

Мать бросила взгляд на дочь.

— Доктор прав, дорогая.

Сверля Тайлера глазами, похожими на ацетиленовые горелки, Лесли Чайлдс выдавила улыбку и опустилась в кресло рядом с матерью. Миссис Чайлдс нащупала и сжала ее руку. Священник начал перебирать четки.

«Начинается второй раунд. Готовься, друг мой, скоро пробьет колокол».

— Вот что произошло, — снова начал Тайлер.

Ради мистера Чайлдса он пересказал, что́ обнаружила компьютерная томография, и повторил все свои объяснения, ранее данные миссис Чайлдс. Затем, обращаясь ко всем трем членам семьи, доложил о том, что произошло во время операции, как он отдал патологу образцы на биопсию, сколько времени понадобится патологу на обработку тканей, как Ларри не проснулся, хотя действие анестезии давно закончилось, и наконец рассказал о смертельном послеоперационном кровотечении.

Когда он закончил, Лесли заметила:

— Мы от вас пока ничего не услышали, кроме всяких там медицинских заклинаний. Что конкретно все это значит?

«Справедливый вопрос», — мысленно согласился Тайлер, хотя его по-прежнему раздражал и ее тон, полный праведного негодования, и манера держаться. Но она имела на это право: это ведь ее брат сейчас умирал в палате интенсивной терапии. Тайлер ненадолго задумался, подыскивая нужные слова, и сделал новую попытку:

— Боюсь, что мозг вашего брата мертв.

— Он умер? — спросила Лесли без прежней задиристости.

— Да.

Ларри Чайлдс-старший крепче обнял жену, но та, казалось, приняла слова доктора как неизбежную развязку.

— Но его сердце все еще бьется, не так ли? — продолжала Лесли.

— Совершенно верно. — Тайлер принялся объяснять то, что ему уже не раз приходилось растолковывать раньше. — Но сердце не является средоточием жизни для человека. Таким средоточием является мозг. Возможно, сердце является символом любви, но жизнь продолжается, если его заменить. Увы, то же самое нельзя сказать о мозге. Как только мозг человека перестает работать, его духовное и личное существование тоже прекращается, остается лишь тело, выполняющее те или иные функции биологического обмена.

Тайлер напрягся в ожидании теологического отпора со стороны священника, но его не последовало.

Лесли кивнула. Она приняла объяснение.

— Я должен кое о чем спросить, — продолжал Тайлер. — Знаю, всем вам будет тяжело ответить на этот вопрос, поэтому, если хотите оставить его без ответа, я этим удовольствуюсь.

Опять выступила Лесли:

— Вы хотите отключить искусственное дыхание.

— Да.

На этот раз ее тон, вдруг ставший дружелюбным, его удивил. Она ненадолго задумалась.

— Ларри хотел бы именно этого.

— Мне предстоит обсудить с вами еще одну неприятную проблему. — Тайлер снова помолчал. — Думаю, вы хотите знать наверняка, что именно радиация вызвала осложнения. Я прошу вас дать разрешение на вскрытие.

— Он крестил Ларри и проводил конфирмацию, — шепнула Тайлеру миссис Чайлдс, указывая на священника, пока все входили в палату интенсивной терапии.

Мистер Чайлдс, Лесли и священник вошли за ними следом.

Мэтьюс закрыл скользящую стеклянную дверь палаты, но не стал подходить к постели, чтобы не мешать горю семьи. Долгое время до него доносился только шум кардиомонитора и аппарата искусственного дыхания, а также всхлипы. Стоя в головах кровати, окруженный тремя родственниками священник вытащил из-за пазухи длинную вышитую ленту, поцеловал ее и начал произносить слова, в которых Тайлер узнал латынь.

В комнате наступило молчание. Тайлер тихонько откашлялся и негромко сказал:

— Я покажу вам, где можно подождать.

Через несколько минут, когда он вернулся к Ларри, медсестра уже отключала капельницу. Она бросила взгляд на Тайлера:

— Пора?

Тайлер кивнул, обхватил пальцами гофрированный пластмассовый шланг аппарата искусственного дыхания, а другой рукой сжал эндотрахеальную трубку. Он помедлил и еще раз подумал о том, что́ предстояло сделать. Как только трубка будет отсоединена, воздух перестанет поступать в легкие Ларри, его сердце споткнется и остановится. «Есть ли Бог? Видит ли Он, что я делаю? Что бы Он сделал на моем месте?»

Тайлер разъединил трубки и опустил выключатель аппарата искусственного дыхания. За последний час он позволил уровню углекислоты в крови Ларри подняться до нормального уровня на тот маловероятный случай, если он ошибся, если какие-то функции ствола мозга еще сохранились и Ларри сможет дышать самостоятельно.

В течение трех минут Ларри так и не попытался вздохнуть. Вскоре сердцебиение стало замедляться, сердце запнулось, затрепыхалось… Еще с минуту оно боролось, потом затихло.

Телефонную трубку сняли после третьего звонка.

— Ал-лоу? — протянул мужской голос.

Человек явно выпил и был очень раздражен тем, что его потревожили в неурочное время.

— Возможно, у нас проблема, — сказал звонящий.

— В девять вечера? Неужели это не может подождать до утра? Я занят.

Звонившему чертовски хотелось прямым текстом сказать самодовольному, зацикленному только на себе сукину сыну, чтоб заткнулся к такой-то матери и хоть раз в жизни выслушал.

— Появилось осложнение. Пациент получил чрезмерную дозу радиации.

— И что? Такова жизнь. Дерьмо случается.

— Ради всего святого, хоть минуту послушай меня внимательно. Дело серьезное. Один наш врач заявляет во всеуслышание, что хакеры раскололи нашу систему защиты.

— Какая же это проблема? У нас не может быть проблем с защитой. Тебе ли не знать.

Звонивший все больше злился. Этого сукина сына еще считают умным. Не так уж он умен на самом деле.

— Суть не в этом. Доктор уверяет, что хакеры вскрыли систему. Сходит с ума по этому поводу. Хочет начать расследование. Говорит, что об этом случае надо доложить в ОКАУЗ.

На сей раз хамского ответа не последовало, на другом конце провода наступило молчание. Наконец раздался голос:

— Что за доктор? Что нам о нем известно?

— Это не он, а она. Я проверил. Анестезиолог по имени Мишель Лоуренс.

— Да? Ну тогда в чем проблема? Просто надо сделать так, чтобы дальнейшего хода не было.

* * *

Тайлер взбил подушку и устроился на левом боку. Хлопчатобумажная наволочка освежила его небритую щеку. Он прислушался к музыке. Ритмичные звуки рэпа постепенно нарастали, а потом так же постепенно начали стихать. Это какой-то невидимый автомобиль проехал мимо четырьмя этажами ниже. Хотя окна квартиры были закрыты, громкие звуки с легкостью пробились сквозь стекло и достигли его ушей. Поразительно. Интересно, что эти громовые децибелы творят с тонкими нервными окончаниями в ушной раковине водителя. «Ничего хорошего», — решил Тайлер и вообразил целое поколение граждан — рано оглохших, зато крепко секущих в музыке. Может, стоит вложить свободные деньги на долгий срок в акции компании по производству слуховых аппаратов? Только где их взять, эти свободные деньги, вот вопрос. Если он когда-нибудь выберется из долгов… Тайлеру еще долго предстояло расплачиваться по ссудам, взятым на учебу. Отец, чьим лозунгом всегда был призыв «Вытащи себя из болота за уши», заставил его взять ссуду и накопить целую гору долгов. Нет, это не совсем так, вынужден был признать Тайлер. Настоящим убийцей всех его финансовых начинаний были алименты, выплачиваемые после развода с первой женой. Алкоголичкой.

Он тяжко вздохнул и попытался обдумать то, что предстояло сделать на следующее утро по поводу смерти Ларри Чайлдса. Первым делом, конечно, доложить в Управление по рискам и Нику Барберу, главному куратору проекта. Но ОКАУЗ — совсем другое дело. Тайлер один раз уже обжегся и не мог позволить себе оказаться замешанным в деле, чреватом серьезными последствиями для его работы. Что, если анализ основной причины происшедшего укажет на него? Уволят? В желудке вспыхнула боль. Этот случай напомнил ему о том, что произошло в Калифорнии.

Что сделал бы отец в такой ситуации? Нет, точнее было бы сказать: какой шаг был бы правильным в такой ситуации?

Тайлер покосился на экран радиобудильника. Час тридцать семь ночи. Будильник поставлен на пять сорок пять. Четыре часа. Времени достаточно, чтобы разжевать таблетку амбиена[24] в горькую кашицу и кончиком языка размазать по деснам для быстрейшего усвоения, тогда таблетка подействует за две минуты, а не за двадцать, как при глотании целиком.

Нет! Надо отвыкать от снотворных. По самым разным причинам, которые Тайлер мог бы перечислить с той же легкостью, как двенадцать черепных нервов. Самой главной была перспектива возобновить отношения с Нэнси. Нэнси занималась молекулярной биологией, имела докторскую степень по философии и при этом питала странное, но несокрушимое предубеждение против приема любых лекарств, если не считала их абсолютно необходимыми для спасения жизни. Лучше неделю сморкаться, чем принять антигистамин. А с другой стороны, Нэнси была готова глотать любое количество клинически не испытанных трав, предписанных традиционным китайским натуропатом. Что-то болит? Пожуй водоросль, только не принимай ибупрофен. Эти идеи и эти травы она привезла с собой в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса из Гонконга. В Сан-Франциско Нэнси время от времени посещала китайских предсказателей, хотя уверяла, что не принимает их прорицания всерьез. Тайлер не верил жене, подозревая, что Нэнси перенесла дату защиты своей докторской диссертации из-за одного такого предсказания. Конечно, она была немного чудаковата, но он любил ее, в том числе и за такие маленькие странности. Как и за то, что она могла с радостью отложить свои занятия, когда его непредсказуемое расписание вдруг позволяло им провести несколько часов вместе. Правда, на следующий день Нэнси поднималась на час раньше обычного, чтобы восполнить упущенное время.

Здравое недоверие Нэнси к западной медицине с лихвой восполняло готовность самого Тайлера принимать лекарства при первых признаках насморка или мышечной боли после занятий спортом. Только теперь он осознал, что именно эта его готовность, вероятно, и привела его к нынешней зависимости от снотворных.

Но сон необходим. К тому же он мог разделить таблетку пополам…

Тайлер опять взглянул на экран радиочасов: час тридцать девять.

«Не делай этого».

«Но мне нужно поспать».

«Конечно, нужно, приятель, но когда же это кончится? Это должно прекратиться. Особенно сейчас. Если Нэнси узнает, что ты сидишь на снотворных…»

«Я не сижу на снотворных».

«Неужели?»

«Завтра. Завтра вечером я не приму таблетку. А сейчас я должен поспать».

Тайлер спустил ноги с кровати, встал и направился в ванную, где стоял янтарный пузырек с белыми таблетками амбиена в ящике слева от раковины.

Глава 6

7:04, кафетерий Медицинского центра имени Мейнарда

Тайлер поспешно вошел в переполненный кафетерий и бросил взгляд на часы. В пятый раз за две минуты. Опоздал на четыре минуты. Не похоже на него. Он прошел прямо к стойке эспрессо с молоком, выискивая взглядом человека, которого могли бы звать Джимом Дэем. У стойки стоял мужчина с кожей цвета молочного шоколада, возможно, примерно его возраста, дюйма на два пониже. Он держал в руке кружку кофе. Похоже, кого-то ждал. Тайлер подошел и спросил:

— Вы Джим Дэй?

Мужчина повернулся и окинул взглядом Тайлера.

— Доктор Лоуренс?

Тайлер протянул руку.

— Нет. По правде говоря, доктор Лоуренс звонила вам вчера от моего имени. Я был занят в интенсивной терапии. — Он огляделся в поисках подходящего места для разговора. — Извините, я опоздал. На обходе задержали. Пойдемте вон в ту кабинку.

Дэй неопределенно хмыкнул:

— Ни за что не начну этот разговор здесь. Могут услышать. У меня в кабинете. — И двинулся к выходу.

Тайлер выждал, пока оба не уселись в тесном, захламленном кабинете, и только после этого начал разговор. Он сразу перешел к сути, указав на несоответствие между назначенной Ларри Чайлдсу дозой, фигурирующей в его собственном карманном компьютере, и указанной в ЭМЗ. Потом объяснил, к чему это привело: смертельный случай радиационного некроза. Правда, у него еще не было подтверждения от патологоанатома, но никаких других объяснений просто не существовало в природе.

— Я вам верю в том, что касается вашего пациента, — сказал Дэй. — Но я просто не могу поверить, что кто-то мог войти в систему извне и изменить данные в компьютерном поле. Изменить эти данные можно только одним способом. Нужен человек, имеющий право делать ЭМЗ. Но мало этого, такой человек должен быть наделен высшими полномочиями, то есть это должен быть врач, прямо отвечающий за пациента. Да и в этом случае подобное провернуть трудно: столько всяких проверок и перепроверок! Но даже если бы кто-то изменил данные, остался бы след.

— Я не представляю, что за врач мог бы изменить дозу. Такое просто не укладывается в голове. Я хочу сказать: зачем? Должна же быть причина! — «Тем более, что Ларри Чайлдс… Кому он мог помешать?» — мысленно добавил Тайлер. — Вы ведь можете это проверить? — спросил он вслух.

— Конечно.

— Когда?

Дэй пожал плечами:

— Сегодня… только попозже. А может, завтра. — Он пристально вгляделся в лицо Тайлера, прежде чем спросить: — А что, — его брови сошлись на переносице, — вы хотите, чтобы я взялся за это дело сию же минуту?

— Ну да. Сегодня ночью умер мой пациент. Вам не кажется, что это срочное дело?

И опять Дэй пожал плечами:

— Ладно, я проверю.

Он повернулся к компьютеру и начал печатать.

— Позвольте мне кое-что уточнить, — вновь заговорил Тайлер. — Вам не кажется, что это не врач, а скорее кто-то другой вмешивается в работу системы? Может, кто-то не знал, насколько серьезным станет небольшое, казалось бы, изменение?

Дэй резко стукнул по клавише и поднял голову:

— Это ваша теория с хакером?

— А почему нет?

Дэй взглянул на него сурово:

— Потому что, дорогой вы мой, эта система непроницаема, как каменная стена. Вот и все. Как видите, все очень просто.

Ответ удивил Тайлера. Ни одна компьютерная система, сообщающаяся с внешним миром, не могла считаться непроницаемой.

— Вы действительно в это верите? Я-то уж точно нет.

Дэй вздохнул. На лице у него появилось снисходительное выражение профессора, объясняющего элементарную задачу нерадивому студенту.

— Послушайте, док. Я знаю, к чему вы клоните. Старая песня о том, что ни одна система не может быть стопроцентно надежной? Может, она и верна для всего — почти всего! — кроме Управления национальной безопасности. Но наша система? Э, нет. Никогда в жизни я не видел такой крутой защиты. Именно это, дорогой мой, и есть самая сильная сторона «Мед-индекса». Защита и процессор базы данных.

— Ну да, вам легко говорить. Вы на жалованье у компании. Чек получаете раз в две недели. Небось и акции компании у вас имеются… в пенсионном фонде на черный день.

— Эй, полегче! — Дэй, нахмурившись, вскинул руку. На его лице появилось выражение искренней обиды. — Я вам точно говорю: вломиться в эту систему — все равно что в Федеральный резервный банк.

— Это слова. Но у меня есть пациент, у него мозг спекся от передоза радиации. А запись в системе говорит, что он получил двести грей. Вы проверите это или нет?

— Конечно, проверю. Уже проверяю, пока мы тут с вами разговариваем. Теперь уж вы меня заинтересовали. — Дэй поднял палец, давая понять, что ему нужна минута, и повернулся к компьютеру. — Нет, — покачал он головой через минуту, — никаких следов, что кто-то вносил изменения в это поле.

Тайлер задумался.

— Потерпите еще минуту. Послушайте меня внимательно. Если хакер получил доступ, чтобы изменить данные, разве у него недостаточно маневра для уничтожения своих следов?

У Дэя округлились глаза от удивления.

— Вы хотите сказать: изменить поле подтверждения? Вы что, совсем спятили? Это невозможно.

— Проверьте!

Дэй пристально взглянул на Мэтьюса:

— А ведь вы не шутите. Вы это серьезно?

— У меня пациент только что умер. Конечно, я серьезно.

— Даже не знаю, можно ли это проверить. Вряд ли это вообще возможно. Но если мы хотим хотя бы попытаться, мне придется просмотреть кое-какие старые дублирующие записи. Они хранятся не здесь. В одном месте, в пригороде Солт-Лейк-Сити. Мне придется обратиться туда, чтобы загрузили для меня эту информацию. На это потребуется несколько часов… в лучшем случае, — подчеркнул Дэй. — И это при условии, что мне удастся выжать хоть каплю энтузиазма из того невезучего сукина сына, которому достанется мой запрос. — Он поднялся с кресла, давая понять, что разговор окончен. — Вы можете подождать денек-другой? Раньше я все равно не получу для вас ответ.

Тайлер тоже встал.

— Нет, черт побери, я не могу ждать два дня. — Он специально включил возможную «горячую кнопку», чтобы привлечь внимание Дэя. — О смерти моего пациента следует доложить по инстанциям. Другими словами, будет проведен анализ основной причины. А это значит, что ваша компания очень скоро окажется в свете рампы. Обязательно вмешается ОКАУЗ. Вам ясно?

Глаза Дэя вспыхнули гневом, и Тайлер обрадовался. Может, хоть это заставит программиста действовать.

— Если к завтрашнему дню у меня не будет от вас хоть какого-то ответа, я доложу о предполагаемом вмешательстве хакера. И тогда вам придется доказывать, что это не так.

Дэй еще больше помрачнел.

— Советую вам этого не делать.

— Тогда добудьте информацию, чтобы я мог правильно составить и подать отчет.

Тайлер повернулся и вышел из кабинета Дэя, хлопнув дверью.

* * *

9:45, зал заседаний Медицинского центра имени Мейнарда

— Не могли бы вы объяснить поконкретнее, что за причины заставили вас и некоторых других членов вашего комитета прибыть в Сиэтл именно сегодня, доктор Веричелли? — Журналистка бросила взгляд на красный огонек своего диктофона «Сони», означавший, что запись включена.

Серджо Веричелли выпрямился и вздернул подбородок, увенчанный остроконечной бородкой. Он считал, что такая поза соответствует его статусу главы комитета. Он откашлялся и взял ближайший к нему стакан воды. Обе эти хорошо отрепетированные уловки предназначались для того, чтобы выиграть несколько драгоценных секунд на обдумывание ответа. Ответ должен быть взвешенным, без единого прокола. Будучи профессиональным врачом, работающим на полной ставке в Объединенной комиссии по аккредитации учреждений здравоохранения, он стал закаленным ветераном пресс-конференций. Но Веричелли прекрасно сознавал, что сейчас перед ним не обычное сборище репортеров с местной радиостанции какого-нибудь заштатного городишки, чья больница на сотню коек только что прошла аккредитацию. Ничего похожего. Это был его звездный час. Он узнал внештатного корреспондента «Уолл-стрит джорнал», автора постоянной колонки из «Форбс», хорошенькую репортершу Эн-би-си в мини-юбке, к плечу которой как будто прирос оператор с камерой… И это были всего несколько журналистов из собравшихся по ту сторону отполированного до блеска стола заседаний супертяжеловесов СМИ.

Серджо блеснул только что отбеленными зубами в доброжелательной улыбке.

— Мария, — ему очень нравилось называть ее просто по имени, — это слишком широкий вопрос. Не могли бы вы объяснить поконкретнее?

Он прекрасно знал, чего именно она от него добивается, но хотелось немного поиграть с журналисткой, посмотреть, вправду ли она так хороша в своей профессии, как утверждала молва.

— Ну что ж, справедливо. Мы знаем, что ваш комитет в течение ближайших тридцати дней должен принять решение по поводу требований ОКАУЗ к новой электронной системе ведения медицинской документации. И ни для кого не секрет, что ваш комитет очень серьезно рассматривает решение в пользу «Мед-индекса». Есть ли основания полагать, что эта ваша поездка означает какие-то проблемы для «Мед-индекса»?

Улыбка Серджо стала еще шире. Бесподобно.

— Нет, Мария. По правде говоря, совсем наоборот. В ответ на ваш вопрос скажу: мы здесь для того, чтобы проанализировать данные Медицинского центра имени Мейнарда за последние четыре месяца. Я должен признать, что эти данные суть не что иное, как дальнейшая демонстрация общего неуклонного снижения погрешностей в ведении медицинской документации. — Он обожал подчеркивать правильное грамматическое употребление слова «суть», множественного числа от «есть». Ведь многим невежественным людям эта языковая тонкость была неведома. — В частности, эти данные демонстрируют заметное снижение ошибок при назначении лекарств, которого можно добиться только с помощью высококачественной и всеобъемлющей системы ЭМЗ.

Веричелли вновь откашлялся, готовясь углубиться в свою хорошо отрепетированную речь.

— Когда я говорю «ЭМЗ», я имею в виду всего лишь электронное ведение медицинских записей, а не полную систему клинической информации, которую предлагает компания «Мед-индекс». Переход на компьютеризацию медицинских карт, на котором настаивает ОКАУЗ, представляет собой решительную отмену освященного временем традиционного способа заполнения медицинских карт, каким мы его знаем на протяжении последних ста лет. Как вам всем наверняка хорошо известно, в 1999 году Институт медицины закончил исследование, озаглавленное «Человеку свойственно ошибаться: усовершенствование системы здравоохранения». Исследование привлекло внимание к проблеме ошибок в медицинской документации и безопасности пациентов. В отчете говорилось, что от сорока четырех до девяноста восьми тысяч человек ежегодно умирают в больницах в результате предотвратимых субъективных ошибок при ведении записей. Но суть в том, что достигнутый с тех пор прогресс в деле устранения таких ошибок крайне мал. Вдумайтесь в эти цифры. Будь у авиакомпаний подобное количество крушений, кто захотел бы летать? — Серджо окинул зал мудрым взглядом и улыбнулся репортерам: — Взгляните, что произошло с американскими автомобилестроителями, когда они начали работать спустя рукава. Несколько фирм обанкротились. Большая тройка потеряла огромную долю рынка, уступив ее иностранным производителям. Что ж, пора сократить уровень ошибок в наших больницах.

По оценкам Института медицины, ошибки врачей обходятся государству в тридцать семь и шесть десятых миллиарда долларов ежегодно. Примерно семнадцать миллиардов долларов из этой общей суммы связаны с предотвратимыми ошибками. Электронная система ведения медицинских записей призвана устранить именно такие ошибки.

— Одну минутку, доктор Веричелли, — вставил внештатный корреспондент «Уолл-стрит джорнал», — вы утеряли нить при ответе на последний вопрос. Хотелось бы кое-что уточнить. Вы поделитесь с нами точными цифрами?

Веричелли поднял брови в наигранном удивлении:

— Цифрами?

— Да. Каков показатель ошибок для системы «Мед-индекс»?

Серджо Веричелли покачал головой с добродушной улыбкой:

— Видите ли, я не вправе публиковать данные такого рода в настоящий момент. Когда комитет придет к окончательному решению, данные станут доступными широкой публике. Но пока этого не случилось, это конфиденциальная информация, особенно в таком случае, как этот, когда первичное размещение акций компании на фондовом рынке намечено чуть ли не на следующий день после объявления решения комитета.

Журналист нахмурился и покачал головой:

— Но ведь это нелепость, доктор. Вы сами сказали, что «Мед-индекс» назначил свой выход на рынок буквально на следующий день после решения комитета. Так не логичнее ли для вас было бы поделиться этой информацией? Невольно приходит в голову, что здесь есть нечто большее, чем простое совпадение.

Другие репортеры шумно поддержали коллегу.

Серджо заколебался, не зная, какую цель преследует репортер.

— Понимаю ваше нетерпение. Вам хочется узнать предварительные результаты работы комитета, но даже я, председатель, не имею доступа к этим сведениям и не знаю, каково будет решение, потому что нам еще предстоит голосование.

«Ну вот, этого ублюдку должно было хватить».

— Однако, — прервал его размышления репортер, — вам, без сомнения, известно о настроениях в комитете. Если продукт «Мед-индекса» действительно так хорош, как о нем говорят, значит, решение комитета фактически принято.

Серджо был слишком умен, чтобы дать себя втянуть в эту игру.

— Извините, — покачал он головой и кивнул следующему репортеру: — Ваш вопрос.

— Есть ли правда в слухах о том, что полученные результаты в пользу «Мед-индекса»? Что его конкурент «Прогноз» практически сошел с дистанции?

— Мне казалось, я уже ответил на этот вопрос, хотя вы очень ловко его перефразировали. — Серджо укоризненно погрозил репортеру пальцем и повернулся к Берни Леви. Исполнительный директор «Мед-индекса» сидел рядом с ним, глядя на репортеров с отрешенным выражением Билла Гейтса. У него и стрижка была, как у Билла Гейтса. — Я уверен, мистер Леви хотел бы, чтобы это было так, но пока я могу сказать вам следующее: комитет считает продукт обеих фирм превосходным по качеству. Это также означает, что, по мнению комитета, лидер пока не определился.

Еще один репортер спросил:

— Если вы не можете назвать нам цифры, может быть, скажете, в каких областях «Мед-индекс» показывает особенно высокие результаты?

Лицо Серджо стало серьезным. Он погладил свою черную с проседью острую бородку жестом, который, как он считал, демонстрировал углубленную сосредоточенность. На самом деле ничего подобного ему не требовалось. Он знал цифры наизусть, но собирался создать у аудитории противоположное впечатление. Выдержав приличествующую случаю паузу, Веричелли сказал:

— Этот программный продукт демонстрирует свои сильные стороны во всех областях, где возможна полная компьютеризация. Используя их решение, — вбросил он модное словечко из лексикона Силиконовой долины,[25] — мы добились заметного снижения путаницы при определении личности пациентов, особенно в тех случаях, когда у пациентов одинаковые фамилии. За последние двенадцать месяцев комитет зафиксировал значительное снижение недоразумений и недопонимания среди обслуживающего персонала и сведение к нулю хирургических операций не на тех частях тела. Есть улучшение показателей и в других областях, например в доставке медикаментов и вспомогательных средств, особенно инфузионных насосов. Но самым наглядным образом испытания в Медицинском центре имени Мейнарда продемонстрировали удивительное и статистически значимое снижение ошибок при назначении лекарств и крови для переливания по сравнению с периодом, предшествующим внедрению системы «Мед-индекс».

Веричелли сделал многозначительную паузу и повернулся к Артуру Бенсону, исполнительному директору Медицинского центра имени Мейнарда, сидевшему с прямой спиной, словно по стойке «смирно».

— И это подводит меня к следующему вопросу. Я благодарю мистера Бенсона за предоставленную возможность использовать его медицинский центр в качестве клинического полигона для «Мед-индекса». Большинство из вас и представить себе не могут, каких затрат времени и усилий персонала потребовало проведение испытаний такого масштаба. Хотя в конечном счете Медицинский центр имени Мейнарда получит огромную выгоду от приобретения клинической информационной системы мирового уровня, хочу вам напомнить, что медцентр за последние три года потратил миллионы долларов на введение столь сложной системы в действие. — Он помолчал и многозначительно кивнул: — Да, миллионы. Подумайте об увеличении персонала, который потребовался для внедрения и наладки компьютерного обеспечения, приведения его в соответствие с существующим компьютерным оборудованием. Попытайтесь представить себе, чего стоило обучение всех трех тысяч сотрудников — докторов, медсестер, администраторов, фармацевтов, и это далеко не полный перечень специалистов, использующих различные компоненты системы в своей повседневной работе.

Веричелли отпил воды, обдумывая слова, подходящие для наиболее эффектного завершения пресс-конференции. Он медленно поставил стакан, драматическим движением вскинул голову и повысил голос, словно баптистский священник, подходящий к кульминации воскресной проповеди.

— Новаторское исследование Института медицины открыло нам глаза на риски, которым подвергается любой человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, ложась на лечение в больницу, заходя в кабинет к врачу или вызывая карету «скорой помощи». Технология предотвращения ошибок ведения медицинской документации существует в виде электронной системы ведения медицинских записей. Теперь мы должны сосредоточить наши усилия на том, чтобы проследить, как учреждения здравоохранения на деле принимают меры для предотвращения подобных ошибок.

Веричелли повернулся сначала к Берни Леви и пожал ему руку, затем проделал то же с Артуром Бенсоном, после чего величественно удалился из зала заседаний.

* * *

Пейджер Тайлера Мэтьюса подал голос. Номер был ему незнаком, но он сразу понял, что звонят из медцентра.

— Доктор Мэтьюс, говорит Джо Дилейни. Я вижу, гистология одного из ваших пациентов помечена как срочная. Фамилия пациента Чайлдс?

Тайлер и сам не знал, хочет ли услышать ответ сейчас, когда Ларри уже мертв, но рано или поздно ему все равно пришлось бы узнать.

— Я вас слушаю.

— Я мало что могу сказать вам конкретно, так как образец показывает лишь неспецифический некроз, но есть несколько фрагментов с кровеносными сосудами, демонстрирующих изменения, соответствующие радиационному некрозу. Насколько я понимаю, среди гипотез рассматривались такие, как опухоль, вирусная инфекция и радиационный некроз. Это верно?

Тайлеру не хотелось влиять на мнение патолога в ту или иную сторону, поэтому он ответил бесстрастным «Да».

— Ну что ж, должен вам сказать, в тканях нет ничего такого, что указывало бы на опухоль или вирусную инфекцию. Правда, последнюю нельзя исключить, пока не будет закончено исследование под электронным микроскопом, но тем не менее… я поставил бы всю кучу фишек на радиационный некроз.

Тайлер подумал об ошибке в назначении дозы облучения, и опять у него мучительно болезненно скрутило желудок. Джим Дэй так и не перезвонил. Сколько же часов прошло?

— Я еще чем-нибудь могу вам помочь, пока мы на линии? — спросил патолог.

Тайлер сосредоточился.

— Нет. Спасибо, что так оперативно перезвонили. Я это очень ценю.

Спрятав сотовый в карман белого халата, Тайлер поднял чашку кофе с молоком. Кофе остыл. Он вновь поставил чашку, и тут его охватило страшное предчувствие. Сперва это было именно предчувствие — неясное, неосознанное ожидание чего-то ужасного, неподвластного ему, грозящего сокрушить его новую жизнь… особенно теперь, когда появилась надежда вновь наладить отношения с Нэнси. Потом он понял, что́ это за чувство. «Я ведь все это уже пережил, — подумал он. — Это не просто ощущение дежа-вю, вот в чем дело».

Тайлер задумался. Может, позвонить Нэнси, обсудить ситуацию с ней? Но что тут обсуждать? Обычный случай паранойи? Вспоминать то, что произошло в Калифорнии?

Он отставил чашку из-под кофе, которую все это время вертел в руках. Кто бы ни был повинен в том, что Ларри Чайлдс получил смертельную дозу радиации, результат был один: тягчайшее осложнение, повлекшее смерть. Самое меньшее, что он мог сделать, — это подать рапорт главному куратору проекта Нику Барберу. Пусть тот, в свою очередь, поставит в известность вышестоящего чиновника из НИЗ. Он сообщит в письменном виде в Комиссию по наблюдению за безопасностью компьютерных данных, а там рассмотрят проблему в течение двадцати четырех часов и, возможно, прикроют весь проект.

«Господи, что я делаю?»

Тайлер отыскал нужный номер и позвонил.

— Сделай мне одолжение, подними данные на пациента, участника проекта МЦМ-ЛЦ1.

— Подожди секунду, — отозвался главный куратор Ник Барбер.

До Тайлера донесся стрекот компьютерных клавиш в отдалении.

— Так, есть.

— Какая доза ему прописана?

Ник ответил через несколько секунд:

— Десять грей. А что?

Тайлер только теперь заметил, что на плечах, на спине и на шее выступила испарина, хотя в кабинете было довольно прохладно.

— У нас тут ужасная проблема, Ник. Чудовищная.

Капля пота скатилась по лбу и попала Тайлеру в глаз. Он отчаянно заморгал.

Ник молчал, ожидая, что он скажет дальше.

Тайлер сделал еще один глубокий вздох.

— В нашем компьютере указано, что он получил дозу в двести грей.

Он услышал, как ахнул Ник на том конце провода.

— Матерь Божья!

Тайлер подробно описал ход болезни Ларри Чайлдса.

— Понятия не имею, как это случилось, — заключил он. Ему показалось, что Ник этого ждет.

— Боже, — пробормотал Ник. — Как ты мог такое допустить?

— Допустить? — В желудке у Тайлера заработала фреза. — Я только что это обнаружил.

— Вот и я о том же. — Ник помолчал. — Мне придется доложить об этом Маргарет Гейт.

Это имя было знакомо Тайлеру. Заведующая сектором НИЗ, имевшая несчастье держать в своем портфеле их грант.

— Ник?

— Да.

— Я думаю, в нашу систему проник хакер.

Ник саркастически усмехнулся:

— Хакер? Конечно, Тайлер. Как скажешь.

И повесил трубку.

Мишель проработала всю ночь и устала как собака. Хотелось поскорее забраться в горячую ванну-джакузи, добавив в воду душистой мыльной пены, а потом пару часов поспать. Она со вздохом облегчения отперла входную дверь своей квартиры в кооперативном доме и вновь заперла ее за собой. Бросив сумку на отделанный гранитом кухонный прилавок, направилась прямо в ванную, но замерла на полпути.

В дверях ее спальни стоял незнакомец.

Глава 7

За время своего короткого пребывания в Медицинском центре имени Мейнарда Тайлер ни разу еще не ступал по этому коридору, устланному толстым бордовым ковром. Здесь царила тишина. Как не похоже на операционные или палаты интенсивной терапии! Какой контраст! Здесь не было ни намека на экстренные наборы, каталки, полуразложенные инвалидные кресла, загромождающие коридор. Не было «броуновского движения» медсестер. В воздухе, нагретом установкой искусственного климата, не стоял запах фекалий, тинктуры бензоина или грязных бинтов. Здесь не было какофонии пейджеров, прорезающих своим писком сразу дюжину разных разговоров. На стене слева от него ровными рядами висели фотографии членов совета директоров, покойных и ныне живущих. Каждая фотография восемь на десять дюймов была заключена в аккуратную серебряную рамку.

Тайлер отыскал нужный ему номер кабинета. Гравированная бронзовая дощечка справа от открытой двери гласила: «Джилл Ричардсон, вице-президент Управления по рискам». В приемной сидел мужчина лет за тридцать с уложенной гелем каштановой стрижкой ежиком и козлиной бородкой. Он поднял взгляд, когда Тайлер вошел.

— Могу я вам помочь?

Изящная дощечка под красное дерево у него на столе извещала о том, что перед ним Тони Колелло, секретарь.

— Мисс Ричардсон у себя?

Мужчина нахмурился:

— У вас есть договоренность о встрече?

— Нет.

Секретарь усмехнулся:

— Мне очень жаль, но у мисс Ричардсон чрезвычайно плотный рабочий график. Вам придется договориться о встрече заранее.

— Это крайне важно. Я должен сообщить о смерти пациента.

Джилл Ричардсон бросила взгляд на мужские часы «Мовадо эллиптика» на своем левом запястье и ускорила шаг. Еженедельное заседание директората заняло на пятнадцать минут больше положенных двух часов. Теперь у нее почти не осталось времени перебрать вечно накапливающуюся на столе стопку розоватых листочков с пометкой «Пока вас не было», прослушать автоответчик и просмотреть электронную почту до назначенной через сорок пять минут встречи с этой сукой, представительницей профсоюза медсестер. Проклятые медсестры, озабоченные только собственной выгодой, подняли хай из-за нового распределения обязанностей. В соответствии с новым трудовым расписанием черную работу, которую раньше выполняли дипломированные сестры, поручили младшему медперсоналу. И теперь медсестры заявили, что такой расклад ставит под удар здоровье пациентов. Конечно, все это чушь и демагогия, но придется договариваться. До подписания нового коллективного договора осталось всего три месяца, и страшная как смертный грех лесбиянка, представительница профсоюза, выбранная сестрами в прошлом году на общем собрании, уже начала размахивать шашкой. Сука.

Завернув за угол к своему кабинету, Джилл чуть не врезалась в мужчину, идущего ей навстречу. Тот мягко взял ее за плечи, сказал «тпру» и остановил.

— Спасибо, — пробормотала она, оправляя рукава своего черного костюма от Донны Каран.

Потом Джилл внимательно вгляделась в белый халат поверх хирургического костюма, преграждавший ей дорогу в кабинет. Лицо показалось ей знакомым, но фамилии она не вспомнила. Он был на добрых пять дюймов выше и на шестьдесят фунтов тяжелее ее самой, а в ней было пять футов шесть дюймов росту и сто пятнадцать фунтов веса. Но больше всего ее поразили его глаза. Не цвет, а мягкое, интеллигентное выражение этих зеленовато-карих глаз.

— Мисс Ричардсон, я Тайлер Мэтьюс. Мне необходимо с вами поговорить. Это касается осложнения, которое может поставить нас всех в рискованное положение. — Он протянул руку для пожатия.

Джилл еще раз взглянула на часы, вспомнила о растущей горе бумаг на столе, о предстоящей встрече и решила, что в данный момент у нее просто нет времени.

— Это не может подождать до вечера? А еще лучше до завтрашнего утра?

— Нет. Пациент умер прошлой ночью. Этой смерти стопроцентно можно было избежать, ее скорее всего можно рассматривать как чрезвычайный случай.

Последние слова выбили у нее из головы все соображения о нехватке времени.

— Да, конечно, это очень важно. Входите, прошу вас. — Джилл указала рукой на дверь своего кабинета, демонстративно игнорируя нахмуренные брови секретаря.

Она вошла в тесный кабинет вслед за Мэтьюсом.

— Присядьте.

Джилл перехватила его взгляд, пока он осматривал массивный стол в форме буквы «Г» и такой же массивный сервант. Практически все остальное место занимали книжные шкафы до самого потолка. Джилл чудом удалось втиснуть в кабинет кресло для себя и еще одно для посетителей.

— Чудовищно, да? — улыбнулась Джилл. — Обстановка осталась мне от моего предшественника. Он явно обладал хорошим вкусом, но у него не было ни малейшего представления о пропорциях. Зато тут много горизонтальных плоскостей. Есть куда вещи класть. — Она заметила, что он разглядывает ее коллекцию стеклянных фигурок на невысоких подставках. — Оригинальные работы Дейла Чиули[26]… эпохи основания школы стекла «Пилчак».

Джилл считала, что эти статуэтки вносят в обстановку кабинета женственный штрих, в то же время не затрагивая атмосферы могущества, создаваемой мебелью.

Она опустилась в кресло за столом и откинулась на спинку, обтянутую черной кожей.

— Расскажите мне об этом осложнении.

Что она знала о Мэтьюсе по административным каналам? Что-то насчет его прошлого. Злоупотребление наркотиками? Может, он проходил реабилитацию? Как бы то ни было, сейчас нейрохирург совсем не походил на врача-наркомана. Серьезный, напряженный — вот какими словами она описала бы его.

Тайлер Мэтьюс рассказал о страшной смерти Ларри Чайлдса от огромной дозы облучения, о поддержанном Национальным институтом здравоохранения клиническом расследовании, о своем рапорте главному куратору и закончил словами:

— Я считаю, это можно квалифицировать как чрезвычайный случай. А вы как думаете?

— Вы, безусловно, правы.

Тайлер нахмурился:

— Что я теперь должен делать?

— Во-первых, давайте еще раз проверим, что уже сделано. Если не ошибаюсь, вы сказали, что уже уведомили куратора проекта. Можно предположить, что он, в свою очередь, уведомит НИЗ. Правильно?

Джилл решила подождать, пока врач уйдет, прежде чем начать подсчитывать ущерб и прикидывать, какие меры придется принять для его устранения. В таком случае, как этот, меры потребуются крайние. Всегда лучше начать активную защиту, пока семья еще не обратилась к адвокату. Хотя, возможно, Чайлдсы уже обратились.

Тайлер снова кивнул:

— Правильно.

— Ну, значит, об этом мне беспокоиться не надо. — Она мысленно вернулась к первой и самой важной проблеме из всех, что он затронул. — Как вы только что сказали, мы, вероятно, должны квалифицировать данный случай как чрезвычайный. В таком случае мы обязаны информировать ОКАУЗ. Но только после того, как проведем самый тщательный анализ основной причины. Вы уже начали этот процесс?

Тайлера окатила волна облегчения. Джилл Ричардсон согласилась с ним. Тем самым она избавила его от бремени принятия решения и взяла часть ответственности на себя. Кто теперь будет винить его за последствия?

— Нет, не начал.

Ее вопросительная улыбка показалась ему подкупающей. Теперь, когда они говорили с глазу на глаз, он оценил привлекательность этой женщины. Раньше он видел ее только на возвышении во время ежеквартальных собраний медицинского персонала. Она всегда соблюдала дресс-код — строгий деловой костюм, сшитый у дизайнера, дорогой шарф, обвивающий длинную стройную шею, — и поэтому казалась ему настоящей ледяной девой. Образ, обусловленный должностью, решил Тайлер.

— Почему нет? — На этот раз в ее тоне прозвучала резкость.

— Ну вообще-то я начал расследование, — начал он, оправдываясь.

Ее улыбка угасла. Она бросила взгляд на часы.

— Доктор Мэтьюс, я уже сильно выбилась из графика. И мне не хотелось бы терять время. Скажите прямо: вы начали или не начали анализ основной причины?

Тайлер почувствовал, что краснеет.

— Да, начал. Этим утром я обсудил проблему с одним из инженеров «Мед-индекса».

Джилл сделала пометку в большом «адвокатском» блокноте.

— Понятно. Кто это был?

— Джим Дэй.

— И вы можете сейчас высказать предположение о причине передозировки?

— Я могу объяснить случившееся только одним способом: хакер проник в систему и изменил дозировку.

Джилл оторвалась от своих заметок и резко вскинула голову. Нахмурилась:

— Это очень серьезное обвинение, доктор Мэтьюс. И что же, мистер Дэй с вами согласен?

— Нет. Но я уговорил его проверить, имеются ли следы взлома и проникновения в медицинскую карту.

Джилл на минуту задумалась.

— Что ж, доктор Мэтьюс, похоже, вы действительно дали ход делу. Но я должна вас предупредить: наш центр вложил немалые средства в систему «Мед-индекс», я говорю не только о деньгах, но и о времени, поэтому мы должны быть стопроцентно уверены в точности всех фактов, прежде чем подавать отчет Объединенной комиссии. Вы согласны?

Тайлеру такое соображение в голову не приходило, пока она не объяснила.

— Нет, я не согласен. Пациент умер, его мозг спекся из-за чрезмерной дозы радиации. Все это полностью задокументировано в его карте. Мне кажется, об этом случае просто необходимо доложить в ОКАУЗ. — Тут в голове у Тайлера прозвенел тревожный сигнал: он испытывал то же негодование, что уже привело его к разрушению карьеры в Калифорнии. — Конечно, сначала необходимо узнать мнение Джима Дэя, — добавил он.

Тайлер поднялся, собираясь уходить.

Джилл тоже встала, расправляя юбку.

— Держите меня в курсе всех событий. Вам это ясно?

В этом Тайлер не видел никаких затруднений.

— Абсолютно.

Она протянула ему руку.

— Прекрасно. Позвоните мне, как только что-нибудь выяснится. Если ваше предположение подтвердится, — а у меня нет причин сомневаться в вашей квалификации, — это будет означать, что мы, безусловно, столкнулись с проблемой. Однако если речь идет всего лишь о простой ошибке, об очередном сбое человеческого фактора, что ж, в таком случае ничего нового. Согласны?

— Согласен.

Тайлер повернулся, собираясь уходить. Он знал, что речь идет не о простой ошибке.

Сильвия разрывалась между злостью и беспокойством. Вот уже двое суток Мишель не давала о себе знать. Это было на нее не похоже. А с другой стороны, Сильвия прекрасно помнила, какой у Шелли блудливый глаз. Уже не раз она говорила, что у нее ночное дежурство в больнице, а потом оказывалось, что это всего лишь свидание на одну ночь с какой-нибудь сучкой, которую та подцепила, опрокинув пару пива в «Дикой розе».

Сидя в своем черном «форде»-пикапе, Сильвия раздраженно барабанила длинными, покрытыми аквамариновым лаком ногтями по рулю. К черту Шелли! Подняться к ней и устроить сцену или сделать вид, будто ничего и не было? Сильвия снова окинула взглядом здание кооператива и нашла окно спальни Шелли. Шторы все еще были задернуты. Тут может быть только одна причина, решила Сильвия.

Нет, она не будет делать вид, что ничего не было! Если Шелли хочет длительных отношений, ей придется соблюдать хоть минимум приличий, а не прыгать в койку с каждой шлюхой, которая удостоит ее улыбочкой.

Ее гнев разгорался, горло пересохло, виски заломило.

Нет, это уж слишком.

Сильвия выскочила на тротуар и захлопнула дверцу машины, даже не позаботившись запереть ее. Она решилась устроить сцену, и пути назад не было. Каждый яростный шаг отдавался грохотом в сдавленной гневом груди. Ей хотелось поскорее разрядиться, выпустить пар, наораться всласть. Может, даже до рукоприкладства дойдет…

Она облизнулась, как кошка.

Предвкушение возбудило Сильвию. При мысли о сексе после ссоры соски у нее напряглись под свободной безрукавкой. Да, добрая ссора с дракой, а потом крутой секс для примирения. Шелли будет покорна…

Сильвия отперла дверь подъезда своим ключом. Она уже почти забыла о гневе, ее волновало другое…

Может, шлюха еще там? Может, устроить междусобойчик на троих? М-м-м?.. Они уже дважды устраивали такое раньше. Междусобойчик на троих. Если бы не Сильвия, Шелли никогда не узнала бы, что это такое.

Она добралась до двери Шелли, в последний раз взбила свои обильно смазанные гелем, стоявшие дыбом волосы, набрала комбинацию замка и распахнула дверь.

— Ах ты, сука гребаная!

Ворвалась в гостиную.

Тишина.

— Мишель?

Что-то было не так. Но что?

Живот вдруг кольнула ледяная стрела страха.

— Мишель!

Сильвия бросилась к закрытой двери спальни, но остановилась. Ей страшно было войти и увидеть, что там внутри.

— Милая, ты здесь?

Охваченная страшным предчувствием, Сильвия медленно открыла дверь и ахнула:

— О Боже, Шелли… что ты наделала?!

Глава 8

— Сколько она стоила? Ты не против, если я поинтересуюсь? — спросил Серджо Веричелли.

— По-моему, ты не ответил на мой вопрос. Пытаешься уйти от ответа?

Артур Бенсон начал перестраиваться в правый ряд. Федеральная автострада номер пять в южном направлении была забита машинами. Начинался обычный вечерний затор. Наглядный символ уличных проблем Сиэтла.

Неужели он всерьез? Серджо покосился на Бенсона, но, как всегда, его внимание привлекла прядь седых волос слева от «вдовьего мыска». Белоснежная на черном фоне, она притягивала глаз, как магнит. Бенсон бросил на него взгляд и опять сосредоточился на движении по перегруженной автостраде, оставив Серджо в полном неведении относительно своих мыслей. Было в этом что-то жуткое.

Указательным пальцем Серджо провел по инкрустированной, отполированной до блеска ореховой поверхности приборного щитка.

— Сколько? Восемьдесят, девяносто тысяч? Больше?

«Наверное, больше». Он решил обязательно заехать в центр продаж «мерседесов» и навести справки.

— А ты до сих пор ездишь на своей ржавой «тойоте»?

— Да пошел ты! — рассердился Серджо. — Мне пришлось заплатить за обучение сыновей в колледже.

Этот ублюдок, оказывается, изучал его прошлое под микроскопом.

— Да что ты говоришь? А как же их стипендии? Они в счет не идут?

— Были и другие расходы, если хочешь знать. К тому же мои мальчики получили свои стипендии по академической успеваемости, а не в результате неандертальских упражнений на игровом поле, — с гордостью заявил Серджо. — Они уж точно не унаследовали мозги от этой тупой коровы, своей матери. — Ее образ вдруг вспыхнул у него в памяти. — Чертова сука!

— Ты все еще винишь ее за то, что потерял практику? Это не имело никакого отношения к…

— Ну конечно, — перебил его Серджо, прежде чем ублюдок успел сорвать корку с едва затянувшейся раны, как уже не раз делал в прошлом. — Я ни за что не начал бы так сильно пить, будь она внимательней к моим нуждам.

Бенсон саркастически засмеялся:

— Что, наступил на мозоль? Прекрасно, давай вернемся к моему вопросу. Ответишь ты на него или нет?

Веричелли вздохнул и сосредоточился на текущих делах. Слишком много часов было потрачено на страхи, размышления о том, «что было бы, если бы», на обдумывание того, какую роль в преследующих его несчастьях сыграла жена.

— Мне пятьдесят четыре года. Пора подумать о будущем, — пробормотал он.

— Я бы тоже так сказал. Полагаю, ты не захочешь потратить годы жизни, задыхаясь на своей невыносимой работе.

— Она нужна, чтобы оплачивать счета, — угрюмо буркнул Серджо. Он знал, к чему клонится разговор: к новой «больной мозоли».

— А ты когда-нибудь задумывался, Серджо, что именно о тебе говорят врачи и медсестры, когда ты врываешься в их мир, выносишь приговор их работе? Конечно, они боятся тебя, боятся ОКАУЗ, но страх — на поверхности. А под ним скрывается отвращение. Ненависть. Ты ведь это знаешь, не так ли? Потому что сам испытывал то же самое, когда был одним из них.

— Я на это смотрю иначе. Я стал хорошим администратором, потому что раньше был врачом. Я совершенно точно знаю, каково это — сидеть в окопах. И они знают, что я знаю.

— Ты правда веришь в это дерьмо? — ухмыльнулся Бенсон. — Держу пари, ты пытаешься заставить их тебе завидовать. Небось объясняешь им, какие преимущества имеет бросивший практику хирург, перекладывающий бумажки с места на место. Не надо вечно носить при себе пейджер. Не позвонит в три часа утра какая-нибудь дотошная и въедливая медсестра, чтобы уточнить предписание, понятное школьнику шестого класса. Медсестры! Воплощение тупого бюрократизма и зашоренности.

Серджо почувствовал, что вот-вот взорвется.

— Ты понятия не имеешь о практической медицине!

— Может быть, и нет, друг мой, зато я знаю, что большинство из вас, бывших хирургов, ставших бюрократами, служащих AMA[27] и прихвостней ОКАУЗ, прямые кандидаты в программу лечения от наркозависимости. — Бенсон снова захихикал.

Это прозвучало как пощечина. Смущение и стыд в душе Серджо сменились бешенством и злобой против всех, кто лицемерно судил его прошлое, вместо того чтобы вспомнить, какой он хороший человек и заботливый отец.

— По-твоему, это смешно? Тебе нравится издеваться надо мной? Я тебе говорю: я чувствую себя куда лучше на теперешней должности. И пусть все эти настоящие врачи, которые, по-твоему, придерживаются столь низкого мнения обо мне, пусть они борются с нехваткой медсестер, снижением ставок, несбалансированным распределением врачей по географическим зонам и так далее, и так далее. Пусть профессионалы барахтаются в этом болоте. Можешь поцеловать меня в задницу.

— Это не тот ответ, которого я ждал, Серджо. А ответ мне нужен. До конца этой поездки.

Серджо заморгал, увидев дорожный знак: «МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ СИЭТЛ-ТАКОМА — СЛЕДУЮЩИЙ ПОВОРОТ НАПРАВО». Он покачал головой:

— Извини, я задумался о другом.

— Ты так и не ответил на мой вопрос.

«Ну да, конечно. Комитет и жизненно важное одобрение».

— Прежде всего позволь тебя спросить… Сколько миллиардов я соберу для «Мед-индекса»? Сколько долларов стоит это одобрение сейчас? Миллионы. Возможно, сотни миллионов. Ты меня надул. Да, надул. Стыдно признавать, но это правда. Сто тысяч долларов? Да это мелочь на чай в сравнении с тем, чего мое одобрение стоит в данный момент.

— Можешь рвать и метать сколько твоей душе угодно, мой дорогой итальянский друг, но я теряю терпение. Твой ответ?

— Ответь мне сначала сам в биржевых терминах: на сколько пунктов это одобрение поднимет цену в день выброса акций на рынок?

Бенсон открыл рот, словно желая что-то сказать, но тут же закрыл. На щеках у него заиграли желваки.

Веричелли почувствовал свою власть, а вместе с ней и прилив уверенности.

— Я задал невинный вопрос, мой техасский друг. — Он откинулся на спинку сиденья и подумал: «Не нравится? Да пошел ты!»

Бенсон улыбнулся, но эту улыбку никак нельзя было назвать дружелюбной.

— Я никоим образом не могу предсказать, что произойдет на бирже. Тебе следовало бы это знать.

Серджо издевательски фыркнул, отвернулся и стал смотреть в окно.

— Ну да, ну да. Но мы ведь можем пустить в ход воображение, не так ли?

— Когда речь заходит о финансовых вопросах, я не люблю оперировать воображаемыми величинами. Они меня нервируют. Предпочитаю реальность.

Впереди, за сетчатой изгородью высотой в десять футов, уже маячила голая бетонная стена диспетчерской вышки аэропорта. Небо было затянуто низкими тучами цвета пушечной стали, местами сгущавшегося до черноты. Тучи пришли со стороны Олимпийских гор.

— Я был слишком щедр. Ты и твои коллеги это знали. Вы злоупотребили моим великодушием. А теперь тебе и твоим коллегам пора пересмотреть мою… гм… компенсацию за сотрудничество.

Машина подъехала к зоне приема пассажиров.

Молчание.

— И какой же, как ты полагаешь, должна быть твоя компенсация, amigo?[28]

— Ближе к двум миллионам.

— К двум миллионам, — бесстрастно повторил Бенсон, после чего кивнул чуть ли не с одобрением.

Машина остановилась. Серджо открыл пассажирскую дверцу, но не вышел.

— Я уверен, фирму «Прогноз» заинтересует подобный разговор. Не так ли?

Бенсон повернулся и окинул чиновника ничего не выражающим взглядом.

— Не торопись бежать с корабля. Мне придется обсудить это с коллегами. А пока советую тебе не вступать в переговоры ни с кем из «Прогноза». Надеюсь, это совершенно ясно?

Взгляд Бенсона пронзил сердце Серджо Веричелли страхом, но он тут же стряхнул с себя тревогу. Ситуацию контролирует ОКАУЗ, а вовсе не инвесторы «Мед-индекса». Они нуждаются в нем больше, чем он в них.

— Я не шучу. Или вы заплатите мне два миллиона сейчас, или одобрение уйдет к конкурентам.

— Не беспокойся, amigo, о тебе позаботятся.

Наслаждаясь удовлетворением, которое приносит власть, Серджо с улыбкой вышел из машины. Щелкнула крышка багажника. Он вынул свою сумку, но сначала прочитал номер модели на крышке багажника. «А 42 °CLK».

Он решил навестить центр продаж «мерседесов» прямо на следующий день.

Тайлер запер дверцу своего подержанного и побитого «рэнджровера», натянул на голову короткую кожаную куртку, чтобы защититься от проливного дождя, и, шлепая по неглубоким лужам на автостоянке, припустился к ресторану — спортивному бару на озере Юнион,[29] недалеко от Онкологического центра Фреда Хатчинсона. Тайлер никогда здесь раньше не бывал, но один из коллег Нэнси порекомендовал это заведение, потому что бар был близко от работы и там подавали рыбу с картошкой «умереть — не встать». Тайлер улыбнулся. Нэнси не забыла о его вкусах и предпочтениях.

Он нашел ее за столиком на двоих у большого панорамного окна, выходящего на причал с катерами и парусными яхтами. Нэнси улыбнулась, когда он подошел, и Тайлер решил, что это добрый знак. Ее черные волосы были стянуты на затылке в «конский хвост»: такую прическу Нэнси предпочитала на работе. Вместо контактных линз — простые очки в тонкой металлической оправе. Ни следа косметики на безупречной коже, которую она всячески оберегала от прямого солнечного света. Строгий «профессорский» вид, никакого кокетства. С ее стороны это была сознательная попытка как-то замаскировать если не свое азиатское происхождение, то по крайней мере свою красоту. Тайлер знал: она считает, что люди автоматически оценивают интеллект красивых женщин вдвое ниже.

— Привет, Тайлер. — Ее улыбка угасла. — Господи, что с тобой случилось?

Он замер, не успев сесть, и оглядел свои промокшие насквозь джинсы.

— Зонтик забыл захватить.

— Да нет, я хочу сказать: ты страшно похудел… Лицо… Ты только посмотри на себя… Как будто тебя только что выпустили из одного их этих ужасных нацистских концлагерей или что-то в этом роде.

— Просто много работал, — солгал Тайлер.

Ему хотелось ее поцеловать, но он не знал, как она к этому отнесется, поэтому он предпочел просто сесть.

— Ты когда в последний раз был у врача? Что-нибудь случилось?

— Ты имеешь в виду нечто вроде последней стадии рака? — пошутил Тайлер.

— Нет, я не имела в виду…

— Странно, что ты выбрала такое место. — Тайлер кивнул на окно у нее за спиной.

— Ты имеешь в виду воду? — Нэнси не повернулась и не выглянула в окно.

— Да.

Нэнси страшно боялась воды, у нее была настоящая фобия. Тайлер понял, что для нее приход в этот бар стал чуть ли не актом героизма.

— Я знаю, как ты любишь жареную рыбу с картошкой. Моя соседка по комнате сказала, что здесь готовят лучшую рыбу в Сиэтле.

Ему хотелось взять ее за руку, но он удержался и лишь сказал:

— Мне тебя не хватало.

И тут же покраснел и смутился: не слишком ли прямолинейно?

— Мне тоже тебя не хватало. — Нэнси тоже покраснела и опустила глаза. — Я в первую очередь ради тебя ухватилась за предложение от Хатча.

На сердце у него потеплело от ее робкого признания.

— Тебе нравится здесь? Нравится работа?

Нэнси просияла.

— Я в восторге. Видел бы ты мою лабораторию!

Официант спросил, что они будут пить. Нэнси попросила воды, объяснив, что после ужина собирается вернуться на работу. Тайлер, за неимением лучшего, заказал пиво «Красный крюк»: в ресторане не подавали его любимой марки.

Когда официант ушел, она продолжила свой рассказ:

— Все так прекрасно получилось, как будто…

— …как будто это было предрешено.

Нэнси вспыхнула и смущенно отвернулась.

— Да.

«Наверняка посоветовалась с какой-нибудь ворожеей, прежде чем принять приглашение на работу», — подумал Тайлер.

— Я хочу сказать, — продолжала Нэнси, — когда поступило это предложение, у меня была всего неделя… максимум десять дней на раздумье. А потом Кэрол… ты ее помнишь? Она мне сказала, что у нее есть подруга с квартирой на Кэпитал-хилл. И что она ищет соседку. Вот я ей и позвонила. Знаешь, она из тех, с кем приятно даже поговорить по телефону. Я просто поверить не могла своему счастью.

— И ты согласилась на эту работу. Замечательно.

— Погоди, ты еще самого лучшего не слышал. — Нэнси, сияя, откинулась на спинку стула, словно они играли в покер и ей выпал флеш-рояль. — Она тоже работает у Хатча. Мы чуть не каждый день ездим на работу вместе.

Тайлер покачал головой. Поразительно, но в то же время как это для нее характерно! Удивительным образом с ней всегда происходили подобные истории. Везенье.

— Потрясающе. А как поживает Джон?

Джоном звали ее брата.

Улыбка Нэнси стала еще шире.

— Знаешь «Сумитомо»? Японский конгломерат?

— Да.

— Они его наняли. Он теперь работает в Лос-Анджелесе. Обожает свою работу. Представляешь, как ему повезло? Даже не пришлось искать работу! Его приняли перед самым выпуском.

— А твои родители?

— Все еще в Гонконге. Я пыталась их уговорить переехать сюда, но они решили остаться там. Сказали, что жизнь в Соединенных Штатах не кажется им безопасной. Боятся преступности и террористических угроз. Предпочитают риск атипичной пневмонии и птичьего гриппа.

Тайлер наклонился к ней через стол:

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Конечно. О чем?

Он почувствовал, как краснеет.

— Да нет, ничего. Забудь.

Некоторые вопросы, решил Тайлер, совершенно неуместны. Ему хотелось упомянуть, что он ни с кем не встречается, но это было бы все равно, что косвенным образом задать вопрос ей.

— Что? — повторила Нэнси.

Тайлер покачал головой:

— Ничего. Приятно быть здесь… с тобой. Как будто и не было всех этих долгих месяцев.

— Да, я понимаю.

Сердце Тайлера готово было выскочить из груди. Ему хотелось протянуть руку и коснуться ее щеки, но он боялся оттолкнуть Нэнси своей торопливостью.

— Как твоя работа? — спросила она.

— Хорошо.

— Ты уверен?

— А почему ты спрашиваешь? — «Ну, началось», — подумал Тайлер.

— Не знаю… Ты плохо выглядишь. Похудел… Сколько фунтов потерял?

— Не знаю. — Он солгал: на самом деле он точно знал. — Поговорим о чем-нибудь другом.

— А ты не… — Слова замерли у нее на губах.

— Что? Не колюсь ли я? Хочешь сказать, ты до сих пор веришь, что я был наркоманом? — Тайлер почувствовал, как в нем закипает прежний гнев.

— Нет, я вовсе не это имела в виду.

«Врунья».

— Не смотри на меня так, Тайлер. Это очень важно. Ты и сам прекрасно знаешь.

Тайлер медленно втянул в себя воздух и так же медленно выдохнул сквозь вытянутые в трубочку губы.

— Послушай, давай не будем начинать. Я так ждал этой встречи с тобой. Не хочу ввязываться в этот спор. Хорошо?

Принесли заказ: рыбу с картошкой и бутылочкой уксуса для него, тако с салатом и двойной порцией острого соуса — в точности как она любила.

Какое-то время ели молча. Наконец Нэнси заговорила:

— Я наводила справки о тебе через одну подругу.

Тайлер положил на тарелку вилку с кусочком рыбы, который уже отломил и собирался отправить в рот.

— Что? — Ему показалось, что он не расслышал.

— Не сердись, Тайлер. Я хотела удостовериться, что ты в порядке, прежде чем переезжать сюда. Не хотела рисковать.

Тайлер оттолкнул тарелку.

— Ушам своим не верю.

Нэнси потянулась через стол и накрыла его руку ладонью.

— Не сердись на меня. Сначала выслушай. — Нэнси заглянула прямо ему в глаза. — Я люблю тебя по-прежнему. Не хотела рисковать и переезжать сюда, если бы узнала, что ты все еще… катишься по наклонной плоскости.

— Качусь по наклонной плоскости? Господи, Нэнси! После того как меня уволили и никто не хотел взять меня не работу… Что?..

Тайлер так и не закончил вопрос. Старая песня. Барахло, как выражается доктор Фил.[30] Он задумался над ее последними словами, отчаянно стараясь сосредоточиться на том, что она его любит, и даже повторил вслух:

— Ты все еще меня любишь?

— Да, люблю. Я хочу удостовериться, что мы можем начать сначала. Но прежде чем мы этим займемся, я хочу знать, что ты твердо стоишь на ногах. А это означает: никаких наркотиков.

— Поверь мне, я не принимаю наркотики.

— Значит, у нас есть шанс. — Нэнси взглянула на недоеденную рыбу. — Почему ты не ешь? Я же знаю, как ты любишь рыбу с картошкой.

Тайлер взял вилку с уже остывшей рыбой и попытался откусить кусочек.

Ужин кончился. Над столом, подобно густому сан-францисскому туману, повисло неловкое молчание.

Наконец Нэнси сказала:

— Пора возвращаться в лабораторию.

— Когда я снова тебя увижу? — спросил Тайлер. «Как странно, — подумал он, — приглашать на свидание свою собственную жену!»

Нэнси отвернулась.

— Давай не будем торопиться, Тайлер. Я еще не устроилась как следует, и…

— И?..

— Просто давай не будем спешить. Ладно?

Глаза 9

10:46 на следующий день, отделение нейрохирургии

— Теперь вы можете стоять под душем без шапочки, только шампунем не пользуйтесь.

Дотошно, как всегда, Тайлер объяснял оперированной пациентке, пришедшей снять швы, скреплявшие разрез на том месте, где он удалил небольшую доброкачественную опухоль, как ухаживать за раной. Она сидела на смотровом столе, от нее пахло медицинским спиртом, в котором смачивал ватные тампоны, пока одну за другой вытаскивал скобки из ее головы. Всю обстановку кабинета составляли стол, винтовой табурет, пара стульев и маленький письменный стол. И еще нержавеющая раковина в стене, шкафчики над ней и выдвижные ящики под ней.

— Это не имеет ничего общего с химикалиями в шампуне, — кстати, шрам отлично заживает, — просто массаж кожи головы может раздражить края раны. Они могут разойтись.

Специальными щипчиками он перекусил и извлек последнюю скобку. В точке прокола прямо за линией волос появилась и набухла капля крови. Тайлер взял свежий ватный тампон и крепко прижал его к кровоточащему месту.

— Посидите минутку спокойно. Тут мне придется немного нажать.

Он полюбовался делом своих рук. Через три месяца, когда краснота исчезнет и волосы отрастут, шрамик можно будет обнаружить разве что под микроскопом. Вот оно, преимущество частной практики перед университетской больницей: сам зашиваешь разрезы, вместо того чтобы поручить это дело ординатору-первогодку. Но он всегда любил обучать ординаторов, и теперь ему остро не хватало этой работы. Возможно, всегда будет не хватать. Удастся ли ему когда-нибудь вернуться к преподавательской работе? Может быть. Нужно время. Прошлое забывается. Его проблемы в прошлом могут быть забыты.

— Э-э-э… доктор Мэтьюс?

— Да?

Тайлер вгляделся в ее лицо, вдруг ставшее пунцовым, и догадался, о чем она хочет спросить.

— Брэд… мой муж… хотел узнать… когда я опять смогу заниматься сексом.

Тайлер улыбнулся ей:

— В любое время, когда захотите, но только с Брэдом. Вам не следует слишком сильно возбуждаться.

Секунду пациентка смотрела на него в полном недоумении, даже рот слегка приоткрылся. Потом захихикала и игриво шлепнула его по руке:

— О, доктор Мэтьюс, скверный мальчишка!

Тут запищал его пейджер.

Тайлер отнял тампон от ранки, убедился, что она больше не кровоточит, после чего взглянул на дисплей пейджера. Номер был незнакомый.

— Я сейчас вернусь, миссис Гауэрс.

Он вышел за дверь и направился в свой кабинет в конце коридора.

— Доктор Мэтьюс, говорит Джим Дэй. Извините, что так долго не звонил, но у нас тут болото с аллигаторами, и вода в нем все прибывает. Я проверил медицинскую запись, о которой вы просили.

У Тайлера зачастил пульс.

— Да? И что нашли?

— Боюсь, это не то, что вы хотите услышать. Насколько здесь видно, в этом компьютерном поле не было никаких изменений. И вообще в любом поле на этой карте. Никаких изменений вообще никогда. Что вы там видите, то и было введено с самого старта. Все, конец истории.

Тайлера сковал холод. Неужели это он совершил ошибку?

— Вы уверены?

— Послушайте, док, ни одно поле никоим образом не может быть изменено без фиксирования данного изменения. Не знаю, как вам еще объяснить, чтобы вы поняли.

Чувствуя, как кружится голова, Тайлер рухнул в кресло у стола и глубоко втянул в себя воздух.

— Проявите терпение, прошу вас. Я должен убедиться, что все правильно себе представляю. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Всякий раз, как какая-то запись вносится в какую-то графу медицинской карты, личность человека, внесшего запись, фиксируется. Так?

— Совершенно верно.

Тайлер вытер рот рукой.

— Хорошо… Тогда кто внес запись о дозе радиации в карту Ларри Чайлдса?

— Я так и думал, что вы захотите узнать. — Тайлер услышал, как из трубки доносятся щелчки клавиатуры. — Запись показывает, что значение дозы было электронным образом передано в центр извне доктором Ником Барбером, но, поскольку здесь у него нет полномочий, доза была подтверждена вами с вашего поискового протокола.

Именно с протокола. Но это не объясняло появления передозировки.

— Потерпите еще немного. Хорошо?

— Вы же мне звоните. Счет придет вам.

— Давайте обговорим это еще раз, а потом вы мне объясните, каким образом Ларри Чайлдс получил передоз. Я созвонился с Барбером. Их записи показывают, что они заказали дозу в десять грей. Мои независимые записи подтверждают, что была заказана доза в десять грей. Но в карте говорится, что пациента облучили дозой в двести грей и его мозг спекся от передоза. А теперь объясните мне, как, черт возьми, это могло случиться.

Дэй вздохнул с досадой:

— Вы прекрасно знаете, что этого я вам сказать не смогу. Все, что я могу сказать, так это то, что поле не изменялось после внесения данных.

— А откуда такая уверенность? Если я вас правильно понял, вы утверждаете, что поле не было изменено с помощью стандартной процедуры… то есть другим человеком, имеющим полномочия. Другим врачом, например. Но я так и не понял, почему данные не могли быть изменены человеком, не имеющим полномочий. Например, хакером.

— Да потому, что это просто невозможно. Такого элементарно не может быть.

— А я утверждаю, что это чушь собачья. Вы мне только что сказали, что Барбер заказал дозу и я ее подтвердил. В наших записях фигурирует одна и та же величина: десять грей. Но пациент получил дозу в двести грей. Это означает, что мы — я имею в виду вас, себя и Медцентр Мейнарда — имеем на руках колоссальную проблему.

Тайлер вспомнил свой разговор с Мишель Лоуренс и мысленно пометил для себя, что надо бы ей позвонить и еще раз обсудить всю историю. А еще лучше поговорить прямо с доктором… как же ее фамилия?

Дэй между тем заговорил в трубку:

— Если вы так много знаете о компьютерной защите, я думаю, может, вы мне объясните, как это могло случиться, да так, чтобы в поле не осталось никаких следов вторжения?

— По-моему, мы это уже обсудили. Если хакер имел доступ к исходному коду, он знает, как действует система защиты. А если он это знает, логично предположить, что он может войти и выйти, не оставив следов.

— Ну, это огромная натяжка. С таким же успехом я могу попытаться попасть кирпичом в планету Марс. — Дэй помолчал и шумно выдохнул. — Вы что-то еще хотите узнать? Если нет, я буду считать дело закрытым.

— Только попробуйте закрыть дело, и я лично позабочусь, чтобы в анализе основной причины вас указали как человека, препятствующего расследованию смерти пациента. Вам ясно?

— Дураку ясно, что это проблема, — сказал Артур Бенсон. — Большая проблема, приятель. Мало того, это больше чем просто проблема. Это катастрофа, которая вот-вот на нас обрушится. И не надо забивать мне голову дерьмом насчет того, что ничего такого может и не случиться. Я не в настроении слушать всякую хрень.

«Господи, своими руками придушил бы этого гаденыша!»

Тут Бенсон сообразил, что слишком крепко прижимает к уху переносной телефон. Голова раскалывалась, боль отдавала в правый глаз. Он расслабил руку, сбрасывая давление, и встал. Ходьба всегда помогала в подобных случаях, а кабинет был так велик, что он при желании мог бы устроить забег вокруг стола для заседаний на восемнадцать персон. В глаза ему бросился портрет Честера Мейнарда. Пронизывающий взгляд зеленых глаз старика, казалось, следовал за ним по кабинету.

— Остынь, старик, — проговорил Берни. — Ну, возникла небольшая проблема. Это понятно? Главное, не надо психовать, а то у тебя давление повысится. Может, и удар хватит. Ты же этого не хочешь? Вот и я не хочу.

Только этого ему и не хватало. Хамство этого компьютерного гаденыша переходило все границы.

— Небольшая проблема, говоришь? Небольшая проблема, мать твою? Думаешь, когда звонит чиновник из НИЗ и требует начать расследование смерти пациента, который проходил у нас по экспериментальной программе и умер от передозировки облучения, это небольшая проблема, мать твою?

Сердце Бенсона как будто билось прямо о ребра. Пожалуй, Берни прав: надо успокоиться. Но сначала надо вколотить в башку этому психованному компьютерному гению, какая опасность им грозит.

— Позвольте мне кое-что уточнить, мистер будущий Билл Гейтс. Вся твоя гребаная компания получит отчет о вскрытии в один абзац на четырнадцатой полосе «Уолл-стрит джорнал», если ты не решишь эту небольшую проблему. — Берни молчал, и Бенсон добавил: — Я думал, ты ее уже решил.

— Черта с два! Я тоже так думал. Но очевидно, это не так. И что я, по-твоему, должен делать? Проглотить карандаш? Глотку себе перерезать?

— Неправильный ответ, Берни.

Бенсон представил себе Берни Леви в его кабинете, отделанном хромированной сталью и черной кожей. На нем небось бисквитного цвета вельветовые джинсы и светло-голубая рубашка на пуговичках из оксфордской рогожки, расстегнутая на шее, в точности как у Билла Гейтса. А на полке выстроены все книги, когда-либо написанные Гейтсом. Прямо дьявольский алтарь. Он даже дочь свою назвал Уильяминой. Господи помилуй!

— Позволь мне кое о чем спросить, Берни.

— Валяй, — невозмутимо согласился тот.

— Если это всего лишь небольшая проблема, почему ты до сих пор ее не решил?

— Полегче, старик. Ты же знаешь, я был чудовищно занят. Мало мне было забот, так тут еще этот выход на рынок.

— Ах да, ты же был занят. Важными делами. Дурил головы репортерам на пресс-конференциях. А может, тебе лучше заняться прямым своим делом, вместо того чтобы поддерживать «естественный» загар на роже?

— Надо же, какие мы обидчивые! Что ты такое говоришь? Я что, не должен проталкивать наш продукт? Может, прикажешь мне его прятать? Я тебе говорю, у нас потрясающее решение, лучшее из всех возможных, и в конце концов оно победит. «Мед-индекс» недосягаем, это я тебе говорю, но любое программное обеспечение, кем бы оно ни было создано, не свободно от погрешностей. Везде есть баги.[31] И все рано или поздно устраняют. По крайней мере самые крупные.

— По-моему, ты кое-что забыл, amigo. Речь идет о больнице. Наше дело лечить людей, а не убивать. Тебя послушать, так проблемы вообще не существует.

— Слушай, приятель, по-моему, ты чересчур все драматизируешь. Ну подумаешь, один паршивый пациент получил передоз. Мозги у него испеклись. Думаешь, из-за этого следует отказаться от всей системы в целом? Черта с два! Может, ты хочешь мне сказать, что в твоем шикарном медцентре для богатеньких вообще не бывает бардака? Что ты — Марта Стюарт[32] здравоохранения? Что твой персонал идеален и ошибок в принципе не допускает? Алло, Земля вызывает Бенсона! Проснись! Весь наш бизнес строится на бардаке. Мы должны навести порядок. Снизить количество ошибок. Снизить, ты понял? Не устранить их вообще, а снизить их количество. Вот что имеет значение в конечном счете, приятель.

— Господи, да ты действительно не понимаешь! В конечном счете, приятель, если хоть что-нибудь из этого просочится в СМИ, тебе придется отступить и понаблюдать, как «Прогноз» топчет тебя ногами до смерти. В конечном счете, как ты говоришь, чем дольше баг находится в системе, тем больше мы рискуем. Тебе ясно?

— Сколько раз тебе повторять? Я над этим работаю.

Артур Бенсон со злости пнул стул, выбившийся из общего ряда.

— Черта с два ты работаешь! Если бы ты работал, не было бы у нас этого разговора. — Стул не пострадал, а вот ногу генерального директора пронзила боль. Колено подломилось. Он оперся на стол и запрыгал на одной ноге, мысленно проклиная все на свете. — Не понимаю, почему ты не можешь бросить на это дело одного из твоих асов-электронщиков.

— Как я уже говорил, медицинская документация — мое детище. Никто, кроме меня, этим заниматься не будет. Никто.

— А как я уже говорил, до твоего гребаного эго никому дела нет. Главное — устранить баги.

— Отличная мысль, Артур. Ну вот я скажу каким-то программистам, что в программе ошибка… и что мы будем иметь на выходе? Масса народу об этом узнает. Ты этого добиваешься? Чтоб какой-нибудь недовольный сотрудник выложил все прессе? Беспокоишься, что «Прогноз» пронюхает? Что ж, ты предложил прекрасный способ обеспечить себе эту головную боль. Гениальный, со стопроцентной гарантией.

Бенсон схватил со стола декоративное хрустальное пресс-папье и швырнул через весь кабинет. Оно ударилось о стену, оставив заметную выбоину.

— Просто устрани этот гребаный сбой!

— Кстати, о птичках, кто его обнаружил?

— Никто пока не обнаружил. Я долблю тебе об этом вот уже битый час. Мы не хотим рисковать. Ведь есть шанс, что кто-нибудь действительно на это наткнется.

— Это я понял. Но если бы я знал, где именно всплыла проблема, мне было бы легче ее устранить.

— Берни, это та же чертова проблема, что и раньше. Данные в поле меняются. Спонтанно, без всякой видимой причины, как мне сказали.

— Да-да-да. Ты должен дать мне что-нибудь более конкретное. Какие данные, в каком поле?

— Доза лечебного облучения.

— Ха! Нет, это просто замечательно! — воскликнул Берни с едким сарказмом. — Даже не в той общей зоне, что в прошлый раз. Видишь? Я об этом и толкую. Это как перемежающаяся лихорадка. Такие баги сложнее всего устранять. Никогда не знаешь, где и когда искать.

— Все это ты уже говорил. А еще весьма убедительно уверял меня, что можешь все отладить. Так позаботься, чтобы на сей раз дело было сделано! Тебе ясно? А я пока буду прикрывать тебя с этого конца, чтоб ничего наружу не вышло.

С этими словами Бенсон бросил трубку на рычаг.

Глава 10

13:25

После ленча Тайлер поспешил вернуться к себе в кабинет по черной лестнице. Он на горьком опыте познал, что не стоит входить к себе через приемную, — слишком часто оглоушивали вопросами пациенты, прежде чем он успевал просмотреть их карту и понять, что к чему. Доктор опустился в кресло, нажал кнопку интеркома и сказал секретарше тоном Терминатора:

— Я вернулся.

— Хорошо пообедали?

— Думаете, в нашей столовке есть что-то хорошее?

— Зря я спросила. — Она помолчала. — Ваш больной на час дня позвонил, что не придет, но вам повезло, без работы мы вас не оставим. Шарнел отвела его в третью смотровую.

— Спасибо.

Тайлер вызвал карту нового пациента на экран настольного компьютера. Он пробежал глазами скудную информацию, но не увидел главной жалобы — того, что привело пациента к врачу.

Тайлер снова нажал на кнопку интеркома.

— Он говорил, на что жалуется?

— Нет. Сказал, это нечто конфиденциальное.

Тайлер пожал плечами, поблагодарил секретаршу, взял компьютер-наладонник для электронной записи истории болезни и направился в смотровую. Он постучал в дверь, предупреждая о своем появлении, и открыл ее. В кресле, углубившись в старый экземпляр «Ньюсуика», сидел светловолосый веснушчатый мужчина, примерно ровесник Тайлера. На нем были светло-серые спортивные брюки, синий блейзер, белая рубашка с галстуком. Плюс военная стрижка ежиком.

— Мистер Фергюсон? Я Тайлер Мэтьюс.

Тайлер поставил компьютер на столик и протянул руку.

Пожав руку, Фергюсон вынул из внутреннего кармана блейзера бумажник.

— Доктор, у меня нет проблем со здоровьем. Вот. — Он раскрыл бумажник и показал Тайлеру удостоверение. — Специальный агент Гэри Фергюсон, отделение ФБР в Сиэтле.

Застигнутый врасплох Тайлер изучил удостоверение. Выглядит как настоящее, но откуда ему знать? Под ложечкой неприятно засосало. Тайлер попытался придумать, чего может хотеть от него ФБР, но ничего не придумал. «Новые неприятности в связи с Калифорнией? А что еще это может быть?» Сердце заколотилось. По коже побежали мурашки.

Фергюсон махнул рукой в сторону стального винтящегося табурета на колесиках:

— Почему бы вам не сесть, чтобы мы могли спокойно поговорить?

— А что? Долгий разговор? — Тайлер опустился на стул.

Агент ФБР подбородком указал на компьютер:

— Вы используете «Мед-индекс», верно?

Тайлер бросил взгляд на компьютер.

— Да.

Скверное предчувствие сменилось ощущением обреченности. Похоже, дело вовсе не в Калифорнии.

— Ну и как? Вам нравится? — Это было сказано с такой нарочитой, такой наигранной небрежностью, что Тайлер сразу понял: агент ФБР проявляет к делу далеко не праздный интерес.

Тайлер осушил вспотевшие ладони о штанины, потом потер их друг о друга.

— Вот уж не знал, что ФБР проводит маркетинговые исследования компаний компьютерного обеспечения.

Взгляд Фергюсона стал суровым.

— Да, проводит. У вас были неприятности в связи с «Мед-индексом»?

Тайлер ощутил знакомый морской узел в животе.

— Нет.

— Ха! Неужели?

Молчание.

— Почему вы спрашиваете? — Тайлер чувствовал, как глаза агента пронизывают его насквозь.

«Никогда ты не умел убедительно врать, приятель».

Молчание.

Тайлер начал подниматься с низкого табурета.

— Послушайте, если это все, у меня много работы.

— Сядьте, доктор, — приказал агент. — Мы еще не закончили.

Тайлер выпрямился:

— Что касается меня, то я закончил.

— Доктор, мы считаем, что у «Мед-индекса» есть проблема, и вам об этом известно.

— Проблема? Какая проблема? — В желудке у Тайлера заработала фреза.

— У одного из ваших пациентов только что было серьезное осложнение, разве не так?

Тайлер понизил голос до шепота и наклонился вперед:

— А откуда вы об этом узнали?

— У парня мозги спеклись из-за «Мед-индекса», не так ли? — как ни в чем не бывало продолжал Фергюсон.

— Почему вы не позвонили мне по телефону? Зачем понадобился весь этот спектакль с записью на прием?

Фергюсон встал и протянул Тайлеру визитную карточку.

— Знаете кафе «Лоуэлл» на Щучьем рынке?

Тайлер взял визитку не глядя.

Агент ФБР энергично кивнул:

— Встретимся там в пять. На карточке указан мой сотовый. Это если вдруг случится что-нибудь непредвиденное. Но, я думаю, в ваших интересах прийти без опоздания, если вы меня понимаете.

— Нет, я вас не понимаю.

— Будьте там, — сказал Фергюсон и вышел из смотровой.

* * *

15:50, кабинет Джилл Ричардсон

— Она занята.

Тайлер вытянул шею и заглянул через открытую дверь в кабинет Джилл Ричардсон. Она сидела за письменным столом, устремив взгляд на компьютерный монитор. Повысив голос, Тайлер проговорил:

— Это правда, мисс Ричардсон? Вы слишком заняты, чтобы принять меня?

Она обернулась и улыбнулась ему:

— Конечно, нет.

— Вот видите? — повернулся Тайлер к Тони. — Она не настолько занята, чтобы отказать мне.

Покрасневший как рак секретарь ответил ему взглядом, полным негодования и смущения.

Тайлер занял одно из двух кресел перед ее письменным столом.

— Как я вас уже предупреждал, я сообщил о смерти Ларри Чайлдса куратору проекта.

— Так скоро? — нахмурилась она. — Разумно ли это? Мы же пока понятия не имеем, что именно стало причиной смерти. Может, следовало подождать, пока мы не выясним причину?

— Мы точно знаем, что стало причиной смерти. Радиационный некроз.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Мы еще не завершили анализ основной причины. — Джилл внимательно взглянула на него: — Не говорите мне, что вы ее уже нашли.

— Послушайте, пациент, проходивший по исследовательской программе, финансируемой из федеральных источников, получил тяжелейшее осложнение и умер от радиационного некроза. Я обязан известить нашу собственную наблюдательную комиссию, а также куратора проекта. А уж его обязанность — сообщить Комиссии по наблюдению за безопасностью компьютерных данных. Тут и спорить не о чем. — Тайлер проговорил все это убежденным тоном, не допускающим возражений. Не успела она хоть что-то сказать, как он добавил: — Что НИЗ собирается сделать с этой информацией, это их дело. У них есть выбор. Они могут приостановить проект, пока комитет ОКАУЗ не примет решения о его продолжении или окончательном закрытии. Я ничуть не сомневаюсь, что речь идет о достаточно сложной проблеме, чтобы заставить их серьезно задуматься о возможности приостановить проект.

Джилл откашлялась и выпрямилась в кресле.

— Я вовсе не хотела сказать, что вы поступили неправильно. Видимо, я все еще не оправилась от шока, потому что ваш пациент умер.

— Есть еще кое-что. Я говорил с Джимом Дэем, местным инженером «Мед-индекса». По его словам, нет абсолютно никаких доказательств того, что кто-то проник в компьютерное поле и копался в данных. Фактически он утверждает, что пациент получил дозу радиации, введенную в компьютер, не больше и не меньше. Когда я говорил с Ником Барбером, я заодно попросил его проверить записи. Они совпадают с моими. Десять грей. Я еще мог бы допустить, пусть и с большой натяжкой, что один из нас сделал опечатку. Но чтобы оба? Ни единого шанса. Более того, компьютер должен был бы опротестовать дозу в двести грей. Поскольку это немыслимая доза, ее невозможно было бы ввести без специального подтверждения, вмешательства лечащего врача. Но ведь ничего подобного тоже не было! Короче, есть только одно объяснение: кто-то изменил значение дозы после того, как она была введена в компьютер.

Джилл склонила голову вправо.

— А Джим Дэй утверждает, что это невозможно?

— Совершенно верно.

— Значит, то, что вы говорите, правда. Доза была изменена. Весь вопрос — как?

— Что вы знаете о компьютерах?

Она задумалась и ответила не сразу.

— Все мое знание сводится к тому, что я умею их включать и выключать. И еще пользоваться электронной почтой.

— Что ж, по-моему, единственный ответ — это хакер.

— Но вот этого я как раз и не понимаю, — продолжала Джилл. — Вы же только что сказали, что, по словам Дэя, такое исключено.

— Послушайте, я тоже не эксперт в этой области, но кое-что все-таки знаю. Знаю, например, что хороший хакер может влезть практически в любую систему, подключенную к внешнему телефону или выделенной линии. Если система принимает внешнее подсоединение, значит, она уязвима для вторжения. А все, кому известно о «Мед-индексе», знают, что система разрекламирована как неуязвимая. Господи Боже, да одно такое заявление… Стоит сказать, что вашу систему невозможно «расколоть»… Раструбить об этом по всему миру… Да это прямое приглашение любому уважающему себя хакеру! Стоит это сделать, и — можете не сомневаться! — взломщики тут как тут.

— Но каким образом кто-то мог изменить запись и не оставить никаких следов?

— Это требует усилий, — кивнул Тайлер, — но, очевидно, здесь нет ничего невозможного, потому что таково единственное логичное объяснение случившегося.

— Но вы же только что сказали, что, по словам Дэя, это невозможно, — повторила Джилл.

— Вы знаете, что такое «исходный код»?

— Нет.

— Это первоначальная программа, написанная на одном из языков программирования. Стоит только получить копию исходного кода, и вы сможете придумать целую кучу способов обойти защиту. Знаете, что такое «лазейка»? По отношению к компьютерным программам, а не к налоговому законодательству, — пояснил Тайлер.

— Нет. А вы откуда все это знаете?

— У меня в колледже был сосед по комнате, он писал программы компьютерных игр. Он мне говорил, как программисты оставляют в программах «лазейки», чтобы облегчить себе доступ в дальнейшем. Идея состоит в следующем: если вы редактируете сложную систему, избавляете ее от погрешностей — багов, вам нужен прямой доступ в самые продвинутые сегменты программы, чтобы не проходить каждый раз через все предварительные шаги. Окончив работу, программисты обычно не убирают «лазейки» на случай, если им вдруг опять понадобится войти в программу, еще что-то подправить, еще какой-то дефект устранить. Возможно, то же самое произошло с таким сложным продуктом, как наша программа ЭМЗ.

— Вы хотите сказать, что если бы хакер знал об этих «лазейках» и имел исходный код, он мог бы менять поле данных, не оставляя следов? — нахмурилась Джилл.

— Да. А что, есть другое объяснение?

Она перестала делать пометки и принялась рассеянно постукивать ручкой «Монблан» по бумаге.

— Все это очень интересно, доктор Мэтьюс, но к чему вы клоните?

— Я всегда считал: если один человек не может дать ответ на ваш вопрос, обращайтесь к другому человеку. К вышестоящему. Возможно, нам следует обратиться к прямому начальству Дэя в «Мед-индексе». Посмотрим, вдруг они будут более восприимчивы к мысли о том, что их система проницаема.

Джилл положила ручку, постучала ногтями обоих больших пальцев по нижним зубам, явно обдумывая предложение нейрохирурга.

— Не знаю, права ли я, но вот что я думаю. Прежде чем обращаться в «Мед-индекс», почему бы не поговорить с нашим руководителем отдела информационных технологий? В конце концов, если мы имеем дело с проблемой компьютерной безопасности, наш ИТ-отдел тоже должен об этом знать. Мне кажется, такой подход политически более целесообразен. Если хотите, могу организовать встречу прямо сегодня.

Тайлеру такое предложение показалось толковым.

— Хорошо, позвоните ему.

Глава 11

Артур Бенсон наклонился вперед в кресле, проводя пальцами по седой пряди чуть левее «вдовьего мыска» на лбу. Другой рукой он прижимал к уху телефон.

— Мы не можем так рисковать, — проговорил он в трубку.

— И что ты предлагаешь? — спросил человек на другом конце провода.

За спиной у Бенсона, над сервантом, составляющим гарнитур с его письменным столом, висел портрет. Сквозь стекла круглых старомодных очков в роговой оправе глаза почтенного старца в костюме-тройке пронизывали всякого, кто бросал взгляд на портрет.

«Это же не ракетостроение, — подумал Бенсон. — Ничего похожего. Ну почему я должен объяснять по складам?»

— Вот как я это вижу, — заговорил он вслух. — У нас всего два выхода. Либо откупиться от сукина сына, либо избавиться от сукина сына. Причем я бы проголосовал за последний вариант.

— А он не говорил, на какой сумме остановится?

— Не в этом суть. — Бенсон забарабанил пальцами по столу, обдумывая, как получше сформулировать свой ответ. — Суть в том, что мы не можем ему позволить вот так прижать нас к стенке. Это вымогательство, шантаж. Это против всех правил. Так не поступают. Так дела не делают. Это ставит нас в уязвимое положение. Где гарантия, что он не повысит ставки еще раз, войдя во вкус? Вот почему израильтяне не вступают в переговоры с террористами. Хочешь, чтобы этот слюнявый подонок вечно держал нас на мушке? Как еще я должен тебе объяснить, чтоб ты понял? Что тут непонятного?

— Да я тебя сразу понял. Просто ответь на простой вопрос, черт бы тебя побрал! Сколько этот слюнявый подонок, сукин сын, шантажист и террорист, как ты его называешь, хочет?

— Да какая, к черту, разница? Мы все равно не будем платить.

— Слушай, хватит морочить мне голову. Просто назови сумму.

Бенсон шумно выдохнул. У него кончилось терпение.

— Точной суммы он не назвал. Но, в общем и целом, разговор дошел до двух миллионов. Не мелочь на чай, как он сам выразился.

— Однако пустяк по сравнению с тем, сколько мы вбухали в это дело.

— Ну, и что ты скажешь? За такую цену можно сделать дело?

— Возможно.

Бенсон презрительно хмыкнул:

— Как же, держи карман!

— А что ты предлагаешь? Избавиться от него?

— Именно.

— А как это будет выглядеть в глазах федералов? За пару недель до подачи отчета комитета председатель комитета попадает в дурацкую автомобильную аварию? Да «Прогноз» только об этом и мечтает!

— Мне известно из самых надежных источников, что у нашего amigo больное сердце. Можно представить это как сердечный приступ. Пусть даже кто-то что-то заподозрит, пусть даже сделают вскрытие. Своими глазами убедятся, что он откинул копыта по вполне понятным причинам.

— Это действительно решило бы целый ряд проблем, — признал человек на другом конце провода.

Юсеф Хан встретил Тайлера на пороге своего кабинета. Он протянул руку:

— Доктор Мэтьюс? Рад познакомиться.

Худощавый, пять футов девять дюймов, прикинул Тайлер, за сорок, а может быть, и под пятьдесят. Черные волосы, безупречная смуглая кожа, точеные, удивительно красивые черты. На нем был серый «в елочку» твидовый пиджак спортивного покроя, голубая оксфордская рубашка от братьев Брукс, бордовый галстук с булавкой в виде какого-то сомнительного школьного герба, темно-синие джинсы, мокасины из кордовской кожи. «Доцент из Дартмута[33] не смог бы сделать это лучше», — подумал Тайлер. И тут же он вспомнил, что его собственный отец — профессор — одевался точно так же.

Хан пропустил его и Джилл Ричардсон в свой кабинет.

— Извините, у меня страшный беспорядок, — сказал он, закрывая за ними дверь.

Кабинет и вправду был завален компьютерными распечатками, компьютерными журналами, книгами, не помещавшимися на полках, стопками компакт-дисков на полу. В воздухе витал запах бумаги и печатной краски, напомнивший Тайлеру о старом книжном магазине.

Судя по акценту, Тайлер решил, что до переезда в Штаты Хан учился в Пакистане у британских преподавателей.

Начальник отдела информационных технологий наклонился и снял ворох журналов и распечаток с кресла перед своим столом.

— Чем я могу вам помочь? — Он на минуту застыл, ища взглядом, куда бы положить пачку бумаг.

Джилл Ричардсон протянула руку и остановила его.

— Не стоит беспокоиться. Я знаю, как вы заняты. Мы много времени не отнимем.

Он виновато покраснел и положил стопку обратно.

— У меня в кабинете нечасто бывают посетители. — Хан выпрямился, отряхнул руки и устремил взгляд на Тайлера: — Это по поводу вашего несчастного пациента Ларри Чайлдса?

— Откуда вы знаете? — Тайлер повернулся к Джилл: — Вы сказали ему что-то такое, чего я не слышал?

Она чопорно выпрямилась:

— Нет. Вы же были прямо там, на месте, когда я позвонила.

Хан взглянул на Тайлера с недоуменной улыбкой:

— Вы удивлены? Разве не знаете, что доктор Голден из НИЗа связался со мной и попросил проверить эту так называемую ошибку?

У Тайлера сжались кулаки.

— Так называемую?

Хан взглянул на Тайлера с растущим недоумением:

— А что, это неправильное слово?

— Тут ничего «так называемого» нет. Это случилось. Я могу это доказать. — Поскольку ответ в конце задачника явно был уже известен управляющему по информационным технологиям, Тайлер решил обойтись без предисловий. — Имела место ошибка в дозировке. Я проверил медкарту Чайлдса в тот вечер, когда его привезли. Ему должны были ввести десять грей. Он получил двести грей.

Хан наморщил лоб в полной растерянности:

— Но я не нашел никаких следов этой ошибки!

— Что? — Тайлер перевел взгляд на Джилл Ричардсон. Она смотрела на него со странным, слегка озадаченным выражением. Неужели Хан так плохо говорит по-английски, что им не суждено понять друг друга? — Очевидно, вы не понимаете. Позвольте мне все объяснить с самого начала. Позавчера Чайлдс получил дозу облучения мозга в двести грей. Так было записано в его карте. Двести грей — это огромная передозировка, уверяю вас.

Опять Хан растерянно улыбнулся:

— Вот, смотрите. — Он поманил их к столу. — Я вам покажу.

Хан набрал на компьютере команду. На мониторе появилась медицинская карта Ларри Чайлдса.

— Открываю карту, — сказал он и щелкнул «мышкой» по графе «Лечебное облучение». Там была указана доза радиации в десять грей.

Тайлер заморгал и взглянул еще раз.

— Этого не может быть.

Он проверил указанное в карте имя пациента. Все правильно, Ларри Чайлдс. Дата облучения тоже была указана верно.

— В чем дело? — спросила Джилл Ричардсон, вытягивая шею, чтобы заглянуть Тайлеру через плечо.

Тайлер выпрямился и при этом столкнулся с ней.

— Черт возьми! Значит, Дэй ее изменил!

Джилл покосилась на него с подозрением:

— С какой стати ему менять данные?

— О, ради всего святого! Он же на службе у компании. Именно он последним открывал карту. У него была возможность.

— Но вы кое-что забываете, — вставил Хан, не давая Джилл ответить. — Предписание можно изменить только до применения лекарства или процедуры. Вот это, — он постучал по плоскому экрану монитора карандашом с резинкой, — изменить уже нельзя.

И Хан решительно покачал головой.

Тайлер перевел взгляд с Хана на Джилл Ричардсон.

— Чепуха. Позавчера в графе было указано двести грей. А сейчас десять. Цифры изменили за последние двадцать четыре часа!

— На мой взгляд, это похоже на десять грей, доктор Мэтьюс.

У Тайлера заболела голова, казалось, она вот-вот лопнет. Он еще раз взглянул на экран. Наверняка именно Дэй изменил данные. Другого разумного объяснения просто не было.

— …ошибка. — Тайлер понял, что это Хан обращается к нему. — Я думаю, такое вполне возможно.

Тайлер бросился к двери.

— Остановитесь.

Тайлер почувствовал руку Джилл Ричардсон у себя на плече. Он остановился, оглянулся. Они находились в галерее, соединявшей пристройку с главным зданием больницы. Должно быть, Тайлер был в таком бешенстве, что спустился по двум лестничным маршам из кабинета Хана на автопилоте.

— Что происходит, Тайлер? — Джилл буквально сверлила его суровым взглядом.

— Вы еще спрашиваете? Вы же были там! Сами видели запись. И вы меня спрашиваете? Они ее изменили.

— Они?

— Прекратите! Вы прекрасно понимаете, о ком я говорю.

— Они? Нет, я не понимаю.

— Прекрасно, позвольте мне уточнить. Должно быть, данные изменил Джим Дэй.

В ее ярко-голубых глазах появилось недоумение.

— Бога ради, Тайлер, зачем? И потом, вы ведь слышали, что сказал Хан? Поле назначения можно изменить только до проведения процедуры. После того как процедура проведена, никто, даже сам Господь Бог, не может ничего изменить.

Тайлер вскинул руки в бессильном отчаянии. Он и сам понимал, что похож на сумасшедшего.

— Это прикрытие.

— Прикрытие? — Джилл нарочно повторила это слово медленно, отчетливо, словно ставя вопросительный знак после каждого слога.

— Только, ради Бога, не начинайте. Вы меня слышали. Они, — Тайлер нарочно бросил это слово ей в лицо, — не хотят огласки того факта, что в системе побывал хакер.

— Они? Прикрытие? Хотите сказать, что это нечто вроде комиссии Уоррена?[34] Вы тоже сторонник теории заговора? — презрительно фыркнула Джилл.

Тайлер яростно уставился на нее в ответ:

— Ну да, конечно, вы считаете, что я сошел с ума! Тогда как вы объясните, что случилось с мозгом Ларри Чайлдса?

— Да будет вам, Тайлер. — Она посмотрела на свои дорогие наручные часы. — Время для коктейля… если не здесь, так уж в городе Топека, штат Канзас, точно наступило. Давайте я угощу вас коктейлем, и мы спокойно все это обсудим. Мне бы не хотелось, чтобы вы начали разыгрывать из себя Теда Банди.[35] Ну как, договорились?

Тайлер пристально вгляделся в ее лицо.

— Не пытайтесь замять это дело, мисс Ричардсон. Не получится.

Он повернулся и направился к выходу.

Глава 12

17:07, угол Первой авеню и Пайк-плейс-стрит

Тайлер бросил взгляд на часы. Он уже опаздывал на семь минут. Сигнал светофора сменился на зеленый, и он бросился бегом по узкой улице с односторонним движением, разрезавшей надвое площадь Щучьего рынка с его пестрой смесью пахучих лавочек. Впереди, над двухэтажным зеленым домом, маячила главная достопримечательность Сиэтла, неизменно воспроизводимая голливудскими режиссерами: знак «общественный рынок».

Тайлер пересек Первую авеню, прошел мимо уличного торговца цветами и продолжил путь, углубляясь в тупиковую часть пропитанной запахом рыбы, перегноя и мускуса рыночной площади, туда, где размещались аттракционы для туристов: детская горка в виде бронзовой свиньи и рыбный прилавок, за которым продавцы подбрасывали пятнадцатифунтовых лососей, будто бейсбольные мячики. Ему пришлось пробираться в густой толпе покупателей и зевак через бесконечный квартал торговцев овощами. В воздухе стоял такой густой аромат специй, кофе и пота, что его можно было резать ножом.

Еще несколько шагов, и Тайлер поравнялся со стеклянной дверью кафе «Лоуэлл».

Он предвосхитил вопрос официантки словами:

— Я ищу одного человека.

Тайлер прошел мимо стойки в заднюю часть ресторана, где были кабинки с панорамными окнами, выходившими, правда, в переулок, но позволявшими посетителям любоваться видом на гавань. Послышался гудок выходящего из порта огромного бело-зеленого государственного парома штата Вашингтон.

Фергюсон уже сидел в одной из кабинок, на столе перед ним стояла глубокая тарелка перца чили и бутылочка с острым соусом табаско. Теплый воздух, насыщенный запахом копченостей и овощного рагу, напомнил Тайлеру о предстоящем свидании за ужином.

Фергюсон опустил ложку в тарелку и потянулся за бутылочкой с соусом.

— Спасибо, что пришли, Мэтьюс, — процедил он, отвинтил крышечку и вытряхнул в тарелку несколько капель соуса.

Тайлер огляделся по сторонам. Вроде бы никто за ним не следил.

— У меня мало времени. Говорите, в чем дело.

Фергюсон вскинул указательный палец, взял ложку и перемешал соус с чили. Поднес ложку ко рту и попробовал с видом дегустатора.

— Надо добавить еще чуть-чуть. — Вытряхнув из бутылки еще несколько капель соуса в густую коричневатую кашу, он завинтил крышечку. — Любите острое? — Фергюсон отодвинул бутылочку в сторону и положил локти на деревянный стол.

— Я пришел сюда не затем, чтобы сравнивать наши вкусы по поводу приправы к чили.

Фергюсон снова опустил ложку.

— Прекрасно. Давайте поговорим о «Мед-индексе». Я вас спросил, были ли у вас проблемы с «Мед-индексом», и вы тут же ушли в глухую оборону. Я хотел бы знать, в чем дело.

— Погодите минутку. Я нахожу это, мягко говоря, странным. Откуда вообще у ФБР такой интерес к программному обеспечению? Это я хотел бы знать, в чем дело.

Фергюсон отодвинул тарелку с чили на середину стола и подался вперед, опираясь на руки:

— Справедливый вопрос. Как вы думаете, откуда взялись деньги для финансирования такой компании, как «Мед-индекс»?

Тайлер задумался. Разумный ответ нашелся не сразу.

— Поскольку компания новая, могу предположить, что это венчурный капитал. Или, как говорят, рисковый капитал.

— Совершенно верно. Отсюда мой следующий вопрос: и кто эти инвесторы, финансирующие «Мед-индекс»?

Тайлер закатил глаза:

— Господи, да я ушам своим не верю. И вы заставили меня прийти сюда, чтобы задавать подобные вопросы? — Он начал выбираться из-за стола, собираясь уходить.

Агент ФБР дернул уголком рта в усмешке.

— Сядьте, Мэтьюс. Нечего закатывать мне сцены. Это была, как мы говорим, подготовка.

Тайлер подался вперед:

— Не командуйте. Не надо мне указывать, что я должен делать.

Фергюсон опять взял бутылочку соуса и поднял ее в воздух.

— Вы хоть представляете, сколько заработают первичные инвесторы, когда акции будут выброшены на открытый рынок через пару недель?

Сколько еще подобных бессмысленных вопросов ему придется выслушать, прежде чем он сможет просто встать и уйти? Тайлер взглянул на агента ФБР с отвращением:

— Я полагаю, это зависит от того, насколько благоприятно рынок воспримет эти акции.

— Верно. Но подумайте вот о чем… — Фергюсон взмахнул красной бутылочкой, как дирижерской палочкой. — Успех выхода «Мед-индекса» на открытый рынок будет напрямую зависеть от отчета комитета ОКАУЗ. Если они покажут компании два больших пальца, похлопают ее по плечу и скажут: «Это наша детка», — акции пробьют ионосферу. Любой держатель акций заработает мегатонну баксов после выхода на вторичный рынок. Но, — он помолчал, — если комитет кивнет в сторону «Прогноза», акции «Мед-индекса» будут стоить ровно столько же, во сколько вы оцените собачье дерьмо двухдневной давности.

Тайлер пожал плечами:

— Напоминает вопросник по популярной экономике. Какое отношение все это имеет ко мне?

Фергюсон нацелил на него красную крышечку бутылки с соусом.

— Погодите еще секунду.

Тайлер снова взглянул на часы.

— Пожалуйста, скорее. У меня назначена другая встреча. Очень важная для меня.

Фергюсон бросил на него грозный взгляд и покачал головой:

— У вас нет и не может быть более важной встречи, чем эта.

Какое-то внутренне чувство подсказало Тайлеру, что Фергюсон держит туз в рукаве и собирается выложить его на стол. Не связано ли это с тем случаем в Калифорнии? Нет, быть не может. То дело давно закрыто. И все же он не доверял своему визави.

— Продолжайте, — сказал Тайлер.

— Мой школьный учитель однажды сказал мне, что все можно объяснить, если изучать историю. То есть если вы понимаете прошлое, сможете объяснить и настоящее. А теперь скажите: вам известно, что сделала мафия, когда некоторые из ее крупных авторитетов угодили за решетку за неуплату налогов?

Тайлера не покидало ощущение, что за ним следят. Он не удержался и еще раз оглянулся через плечо.

— Нет, но, держу пари, вы мне об этом скажете.

Фергюсон поставил бутылочку на стол.

— Боссы мафии начали скупать законные компании и таким образом сумели запросто отмыть лишние доллары, полученные от незаконных операций.

— Я все еще не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, Фергюсон. И ваш менторский тон начинает меня раздражать. Или скажите прямо, что вам нужно, или разговор окончен.

Лицо Фергюсона помрачнело.

— Вот что я хочу сказать: когда государство обрушилось на террористов всей своей силой после одиннадцатого сентября, этим международным группировкам, скажем мягко, не симпатизирующим Соединенным Штатам, пришлось стать чуток похитрее насчет того, где и как брать деньги на финансирование своей деятельности. Они больше не могут просто хлопнуть по плечу какого-нибудь ближневосточного мультимиллионера и понадеяться, что пара-тройка миллионов перетечет на их счета и никто этого не заметит. Вот ребята и начали осматриваться, искать инновационные пути получения высокой прибыли на легальные вложения. Венчурный капитал — один из этих путей.

— Хотите сказать, что террористы финансировали «Мед-индекс»?

Фергюсон постучал по виску:

— А вы соображаете. К сожалению, у нас нет достаточно убедительных доказательств, чтобы что-то предпринять по этому поводу.

— Ясно. Раз вы не можете доказать, что за компанией стоят грязные деньги, вы удовлетворитесь тем, что уничтожите компанию на корню. Я ничего не упустил?

Фергюсон откинулся на спинку стула и усмехнулся:

— Доктору зачисляется очко.

— Но вы же не знаете наверняка, что деньги грязные.

— Отставить демагогию, Мэтьюс. Не желаю слушать слюнявых интеллигентских рассуждений. Я не говорил, знаем мы или не знаем. Я сказал, что мы не можем это доказать… в суде не можем.

Тайлер чуть было не рассказал агенту, что кто-то вломился в систему и произвольно изменил электронные данные. Но у него тоже не было доказательств. Особенно теперь, когда показатели в карте Ларри Чайлдса были изменены на правильные. А после того, что случилось в Сан-Франциско, он не доверял ФБР.

— Есть один компьютерщик, — продолжал Фергюсон, — он работал с «Мед-индексом» в вашей больнице. Помогал устранять проблемы. Он втихую вступил в контакт с одним из членов комитета и доложил, что, как ему кажется, в процессоре базы данных есть дефект и этот дефект вызывает произвольные изменения в компьютерных полях. Без всяких видимых причин. Возможно, система подверглась порче при введении данных другого пациента. — Фергюсон пожал плечами: — Как это произошло, он точно не знал. Он только знал, что такое было. Имело место. Мы узнали об этом, но не успели должным образом допросить этого человека — тот внезапно уехал в отпуск. А потом выяснилось, что он погиб от несчастного случая во время подводного плавания в Мексике. Очень удобно, вы не находите? — Лицо агента помрачнело.

— Вы хотите сказать, что информация меняется произвольно?

Тайлер почувствовал, что у него гора с плеч свалилась. Передозировка произошла не по его вине.

— Вы собираетесь ответить на мой вопрос? — спросил Фергюсон. — Или так и будете сидеть, оглядываясь через плечо, как мультяшный зайчик на морковной грядке?

В душе Тайлера вспыхнул гнев.

— Какого черта вы меня запугиваете, Фергюсон?

— Вы доложили об осложнении, связанном с передозировкой фокусной радиации. Насколько я понял, такие врачебные назначения и записи о лечении находятся под строгим медицинским контролем и ничего подобного просто не могло случиться. А если так, возможно, это и есть пример, подтверждающий, что имеет место произвольное изменение поля данных. Итак, Мэтьюс, расскажите мне об этом вашем пациенте.

— Откуда вы об этом узнали?

— О проблеме вашего пациента? Через НИЗ. Вопреки распространенному мнению мы, федералы, общаемся друг с другом. Особенно с тех пор, как Акт о национальной безопасности слегка поменял наши должностные инструкции.

— Вам что-нибудь известно о моем недавнем прошлом?

— Тайлер, нам известно больше, чем ты можешь себе представить. Я знаю, какой рукой ты задницу подтираешь.

— Я говорю о том, что со мной случилось.

— Я знаю, что ты вырос в Лос-Анджелесе. Знаю, что твой папа — профессор неврологии — понятия не имею, что это такое, — в университете южной Калифорнии. Что он тебя воспитал в духе высоких просветительских идеалов. Его первая жена оказалась алкоголичкой, поэтому он ее бросил и женился на женщине помоложе, аспирантке, занимающейся какими-то туманными переводами с гэльского языка. Похоже на то, как ты сам подобрал себе жену. Нэнси, верно?

Тайлер сидел молча.

— Знаю, что ты учился в бесплатной школе в бедном районе. Твой отец считал, что это закаляет характер лучше, чем частная школа. Он нанимал тебе репетиторов, проводил дополнительные уроки: хотел восполнить недостатки образования в бесплатной школе. Знаю, что ты хотел получить спортивную стипендию по баскетболу — в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, если быть точным, — но набрал слишком мало очков в средней школе. Вечно ты старался забросить мяч в корзину из проблемной точки за секунду до финального свистка… Потому-то и средний балл у тебя был такой паршивый и тебя никогда всерьез не рассматривали как разыгрывающего защитника университетского уровня. Но ты все равно, поступив в университет, получил диплом по медицине на медицинском факультете. Проходил ординатуру в больнице Моффит, Сан-Франциско, практиковался на опухолях мозга. Я ничего не напутал?

Всезнайство Фергюсона возмутило Тайлера.

— Я спрашивал о своем недавнем прошлом.

— Что именно? Как ты настучал на своего главврача за то, что он выдоил из фонда страхования престарелых несколько миллионов долларов? — Опять уголок рта Фергюсона дернулся в улыбке. — А что тебя так удивляет? Черт, Тайлер, да мы же расследовали твои обращения! Почему бы мне и не знать? Все это есть в твоем деле. — Он замолчал и облизнул губы. — Я тебе еще кое-что скажу. Вот уж это точно будет для тебя сюрпризом. Именно меня бросили на расследование твоего дела.

— Тогда ты все знаешь. — Долго копившийся гнев закипел в груди Тайлера. — Меня уволили по сфабрикованному обвинению в наркомании. Никто не хотел брать меня на работу. Мне повезло, что я получил место здесь.

Выражение лица Фергюсона смягчилось.

— Знаю. Жаль, что твоя карьера полетела к чертям, но по крайней мере ты поступил правильно.

— Правильно? — саркастически усмехнулся Тайлер. — Спорное утверждение, если вспомнить, что произошло. Но… знаешь что? Я кое-чему научился. И я тебе скажу, чему именно. Во-первых, — он поднял палец, — не вмешиваться. Во-вторых, — поднялся второй палец, — не верить ФБР, когда оно обещает поддержку. Им бы победить в их собственной игре. Плевать они хотели на людей, к которым обращаются за помощью.

— То, что с тобой случилось, достойно сожаления, но, поверь, мы ничем не могли тебе помочь.

— Чушь. — Тайлер вышел из себя. — Я вам, парни, поверил, когда вы обещали мне защиту. Защиту! Господи, это было смехотворно! С Вайсом ничего не случилось, его даже не шлепнули по рукам. А я? Вся моя профессиональная карьера полетела псу под хвост, в моем личном деле стоит штамп «врач-наркоман», меня заставили пройти программу реабилитации от наркозависимости, жена ушла от меня. Можно сказать, что мы заключили просто потрясающую сделку! А теперь тебе хватает наглости предложить мне совершить ту же ошибку во второй раз? Черт, и когда же вы, парни, остановитесь? — Тайлер вдруг заметил, что официантка и два посетителя глазеют на него. Он понизил голос до шипящего шепота. — Ты хоть можешь себе представить, что мне пришлось пережить?

Не успел Тайлер ответить на свой собственный вопрос, Фергюсон подался вперед:

— Поверь мне, мы ничего не могли сделать. Кто-то стукнул Вайсу прежде, чем мы успели получить повестку и арестовать записи. За это время он успел сдунуть дым с дула револьвера, мы не сумели прижать его жалкую задницу. Мы прикрыли бы тебя от любого побочного вреда, но когда у тебя в шкафчике нашли наркотики… Что мы могли сделать? У нас были связаны руки.

— И вы просто смотрели со стороны, как меня спускают в туалет по сфабрикованному обвинению? — Сердце Тайлера стучало в груди как отбойный молоток. Он ударил ладонью по столу и добавил: — А эта работа у Мейнарда? Это все, что я смог найти после реабилитации. Никто не хочет брать на работу врача-наркомана. Это все равно что поселить педофила рядом с детским садиком. — Тайлер повернулся к Фергюсону: — Знаешь, о чем я мечтал, когда шел в нейрохирургию? Стать главврачом в клинике при хорошем университете. А знаешь, сколько у меня теперь шансов этого добиться? — Он поднял руку, сомкнув кончики большого и указательного пальцев. — Ноль. Вы, парни, погубили мою карьеру и мою семью.

С этими словами он начал подниматься из-за стола.

Фергюсон схватил его за руку:

— Сядь и слушай.

Тайлер дернул рукой, но не смог высвободить ее из захвата агента.

— Пусти. Я и так уже услышал больше, чем хотел.

Фергюсон разжал пальцы.

— Да, конечно. Делай как знаешь, крутой парень. Но, прежде чем ты уйдешь, взгляни вот на это. — Агент протянул Тайлеру сложенный листок бумаги.

Тайлер выхватил и развернул листок. Его душил стыд пополам с бешенством.

— Где ты это взял?

Это был дурацкий вопрос, и сам Тайлер тут же это понял. ФБР могло при желании заполучить любую бумажку. Должно быть, они следили за ним уже какое-то время.

— У нас есть все, что ты когда-то выписывал, Мэтьюс, так что сядь и слушай.

Тайлер остался на ногах, не зная, что предпринять.

— Я сказал: сядь.

— Задница!

Фергюсон невесело усмехнулся:

— У меня на работе это считается комплиментом.

— Думаешь, это смешно — то, что вы, парни, со мной сделали?

Тайлер удержался и не сказал ничего о Нэнси. Боялся сглазить возможность воссоединения.

— То было в прошлом. — Фергюсон поднял листок, который Тайлер уронил на стол. — А это — настоящее.

Тайлер почувствовал себя обязанным оправдать рецепт.

— Ты и представить себе не можешь, каково это — когда тебя силой заталкивают в программу реабилитации, а потом от тебя уходит жена. Я не мог спать… все еще не могу… другой врач, мой друг… — Он не договорил. Оправдываться было бесполезно.

— Думаешь, мне не наплевать, зачем ты это сделал? А ты еще подумай. — Злобная ухмылка Фергюсона стала шире. — Но речь идет о федеральном преступлении, и вот уж на это мне совсем не плевать. Потому что тут я могу на тебя надавить. Так что вот тебе сделка. Все просто и ясно. Добудь нам неопровержимое доказательство того, что в системе есть сбой, доставь мне это доказательство за ближайшие семь дней, или я отнесу эту бумажку в УБН с рекомендацией завести на тебя дело за подделку рецепта на лекарство ограниченного доступа.

Тайлер даже не пытался замаскировать свое отвращение.

— Тебе нравится шантаж? Ты на этом кайф ловишь?

— Да плевать я хотел на то, что ты там обо мне думаешь! — засмеялся Фергюсон. — Знаешь врачиху по имени Мишель Лоуренс?

Страшное предчувствие охватило Тайлера. Он забыл позвонить ей.

— Да…

— Ее нашли мертвой вчера утром. Передоз. Есть только одна проблема: это ее первая доза. На теле нет никаких следов злоупотребления в прошлом. — Фергюсон многозначительно пошевелил бровями. — Полиции показалось странным, что передоз произошел на первой пробе, тем более в одиночестве, у нее в спальне, за закрытой дверью. Смекаешь, о чем я?

Тайлер сглотнул подступившую к горлу тошноту. Он вспомнил ногти Мишель, ее моряцкую походку, ее полностью искаженное представление о себе. Настоящая чудачка, но он питал к ней искреннюю симпатию. Примерно представляя себе ответ, он все-таки спросил:

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Не знаю. Может, ты мне скажешь?

— Понятия не имею.

— Нет? И тебе ничего не говорит тот факт, что она была твоим анестезиологом у того самого пациента, которому так не повезло? Подумай об этом, Мэтьюс. И, пока думаешь, вспомни еще одну вещь. Отчет комитета ОКАУЗ будет опубликован через две недели. Если они поддержат «Мед-индекс», он де-факто станет эталоном. «Прогнозу» — его единственному конкуренту — придется уйти из бизнеса. Если это произойдет, «Мед-индекс» станет единственным продуктом на рынке. Будет что-то вроде «Майкрософт» по отношению к другим операционным системам. За пять лет этот «софт» внедрят во все крупнейшие больницы страны. Думаешь, у Мейнарда есть проблемы с системой в ее нынешнем виде? А ты представь себе, что будет, если эти проблемы умножить на пару тысяч раз. И еще одно, — добавил Фергюсон, не давая Тайлеру вставить слово. — Наш источник утверждает, что проблемы куда круче, чем кажется на первый взгляд. Ты прекрасно знаешь, что последние двадцать лет медицина все больше сдвигается в сторону амбулаторного лечения. В больницы сейчас кладут только самых тяжелых больных. Наш информатор твердо уверен: из всех ошибок, совершаемых системой, регистрируется не больше трети. А может, и меньше. Проблема в том, что множество смертей просто списывается со счетов. У пациентов были смертельно опасные болезни, вот и все. — Тут Фергюсон настороженно взглянул на Тайлера: — Ты хоть понимаешь, о чем я говорю? До тебя доходит?

— Да.

— Вот и хорошо. У нас есть… ну, может, неделя до того, как доклад комитета будет подписан. После этого… все, что будет после этого, останется на твоей совести, Мэтьюс.

Фергюсон встал и выбрался из кабинки.

— И вот еще что… Небольшой совет. Мы считаем, кое-кто из высшего звена управления Мейнардом прекрасно знает о дефекте и старательно это скрывает. Что я имею в виду? Не доверяй никому. И когда я говорю «никому», я имею в виду — никому. Ни одной живой душе. Пусть смерть твоей подружки послужит тебе уроком, Мэтьюс. Старайся быть умнее. Сейчас ты ведешь себя глупо.

Покосившись на тарелку с чили, Фергюсон бросил на стол пятерку.

— Вот черт! Чили совсем остыл. — Он бросил взгляд на Тайлера, словно только теперь понял, что тот еще здесь, выпрямился и одернул свой синий блейзер. — Я с тобой говорил по-хорошему. Позволь мне выразиться иначе. Если за неделю ты не нароешь компромат на «Мед-индекс», причем такой компромат, чтобы его можно было растоптать, — я натравлю на тебя УБН и они сотворят с тобой такое, что случай в Калифорнии покажется тебе детским лепетом.

Глава 13

— Давай прекратим светскую болтовню, Тайлер. Я же вижу, ты выдавливаешь из себя каждое слово. Просто расскажи мне, чем ты так расстроен.

Они сидели за угловым столиком в маленьком тайском ресторанчике, расположенном, как сказала Нэнси, в двух шагах от ее квартиры. Пахло арахисовым соусом и специями. Забитый посетителями зал гудел разговорами и звоном кухонной посуды. Для Тайлера это был «белый шум».

Прямолинейность Нэнси позабавила его. Он даже рассмеялся. Как это похоже на Нэнси! Она читала его как открытую книгу, сколько бы он ни старался замаскировать свои чувства. «А впрочем, у меня все на лбу написано прописными буквами», — подумал он.

— Я хочу поговорить о тебе. Возможно, о нас. Но только не о себе.

— Прекрасно, но пока тебя что-то мучит, мы не сможем говорить ни о чем другом. Давай-ка лучше выкладывай, в чем дело.

Тайлер поставил кружку пива на стол и задумался. Как много можно ей рассказать? Ему хотелось довериться ей, но он не мог. Не мог, пока не избавился от привычки к амбиену. Если Нэнси об этом узнает, все его надежды на воссоединение можно будет похоронить.

— Итак? — Она смотрела на него тем пытливым китайским взглядом, насчет которого он обожал подшучивать.

— У меня проблемы на работе.

— О, Тайлер…

— …неужели опять? — закончил он за нее, чувствуя, как невысказанное осуждение тяжким грузом ложится ему на плечи. Нэнси и в прошлый раз предупреждала его, чтобы он не вмешивался. Тайлер приписывал такое отношение тому, что она выросла в стране, народ которой находился под политическим гнетом.

— Извини, Тайлер. — Потянувшись через стол, Нэнси накрыла ладонью его правую руку. — Ну давай, расскажи мне, что за проблемы.

— Нет, раз уж мы об этом заговорили… ты должна знать, что я никогда не был наркоманом. А те наркотики, что были найдены в моем шкафчике? Они были подброшены.

— Мы уже сто раз об этом говорили, Тайлер. Как насчет анализа мочи? Как он мог оказаться положительным?

— Очень просто. Кто-то подменил образцы и сдал в лабораторию чужие… Какого-то наркомана. Это не так уж сложно, если очень хочется.

— Я хочу тебе верить, Тайлер. — Ее взгляд смягчился, она прямо заглянула ему в глаза.

— А ты вспомни, Нэнси. Ты же знаешь все симптомы. Я когда-нибудь вел себя как наркоман? У меня были характерные симптомы?

Она опустила глаза на свои руки, сложенные на коленях.

— Я об этом думала. Нет, у тебя не было симптомов. Вот почему — не в последнюю очередь — я и согласилась на эту работу. Чтобы дать нам еще один шанс.

Волна торжества накрыла его с головой. Мужчина едва не прослезился от радости. Ни о чем не думая, Тайлер взял ее за руку. Все-таки осталась надежда спасти их брак.

— Ну, расскажи, что у тебя за проблемы на работе, — попросила Нэнси.

Тайлер рассказал ей о Ларри Чайлдсе, о клиническом эксперименте, в котором участвовал мальчик, о передозировке облучения, о том, что никто так и не понял, почему это произошло, и, наконец, о смерти Ларри. Но он не сказал ни слова о специальном агенте Фергюсоне и об угрозе, прозвучавшей в их последнем разговоре.

Нэнси внимательно слушала и лишь изредка задавала уточняющие вопросы. Когда он закончил, спросила:

— Как же ты можешь объяснить такую ошибку в дозировке?

Тайлер помолчал, глотнул пива, не зная, какие именно подробности можно ей открыть. Ему вспомнилась Мишель и страшный намек Фергюсона.

— Единственное, что я могу предположить, — это хакерская атака, — солгал Тайлер.

В эту минуту официантка принесла их заказ. Тайлер с облегчением воспользовался предлогом, чтобы перевести разговор на Нэнси и ее работу.

После ужина Тайлер оплатил счет карточкой и спрятал в бумажник желтый листочек копии чека «Виза».

— Еще рано. Зайдем куда-нибудь выпить?

Нэнси прикрыла ладонью зевок.

— Я лучше пойду домой. Завтра рано вставать.

Оба встали.

— Я провожу тебя.

Они вышли из ресторана. В летнем небе сгущались лиловые сумерки. На западе дымное оранжевое сияние высвечивало силуэты Олимпийских гор. Воздух был еще настолько теплым, что Тайлер набросил ветровку на плечи и не стал вдевать руки в рукава. Ему и в рубашке не было холодно. Когда они двинулись вперед, он взял ее за руку. Нэнси легонько сжала его руку, словно ободряя.

Разговаривать больше не хотелось, они шли в дружеском молчании, рожденном годами близости. Пересекли Пайн-стрит, потом Пайк-стрит, покинули район Кэпитал-хилл и попали на так называемый холм Таблетку: это был район больниц и административных зданий. Кирпичный дом, в котором жила Нэнси, был построен в 30-х годах XX века. Он стоял «покоем», с трех сторон окружая двор. Дорожка вела во двор, а потом разветвлялась надвое к двум подъездам в противоположных концах здания.

— Мне нравятся эти старые дома, — заметил Тайлер, преодолев три ступени, ведущие во двор. — У них есть характер.

Он вспомнил родительский дом. Тоже старый.

— Комнаты тут просторные, а вот ванная всего одна. Это минус. Большая проблема, особенно по утрам, когда мы обе спешим. Но пока квартира мне подходит.

Тайлер спросил себя, что означает «пока».

Когда они подошли к подъезду, Нэнси порылась в рюкзачке, вынула ключ и повернулась к Тайлеру:

— Я бы тебя пригласила, но…

— Но?

Она устало прислонилась к нему.

— У меня соседка.

Ни о чем не думая, он обнял ее и привлек к себе, наклонился и легко коснулся губами ее губ. Это показалось обоим таким естественным и привычным, словно они в последний раз целовались этим утром, перед уходом на работу.

— В следующий раз у тебя, — прошептала Нэнси.

— А почему не сегодня?

— Время неудачное. — Нэнси высвободилась из объятий, поднялась на цыпочки и тоже поцеловала мужа в губы. Это был мимолетный поцелуй. — Спасибо, Мэтьюс.

— И тебе спасибо, Фань.

Нэнси повернулась и вставила ключ в скважину.

— Как насчет завтрашнего вечера? — спросил Тайлер.

— Забыла тебе сказать. Завтра мне придется слетать на денек в Сан-Франциско. Только на сутки: надо кое-что подчистить в лаборатории. Позвоню, когда вернусь. — Нэнси послала ему воздушный поцелуй и проскользнула в дверь.

Тайлер вернулся на шесть кварталов к своей машине, воображая, как это будет прекрасно — вернуть свою жену. Месяцы, проведенные в разлуке с ней, притупили тоску, но теперь он вновь остро почувствовал, как ему ее не хватает. Хотя она так и не довела до конца процедуру развода, с каждым уходящим месяцем у него оставалось все меньше надежды на примирение. А теперь Нэнси возвращалась в его жизнь и вроде бы была настроена серьезно. По крайней мере не отвергала такую возможность с порога. И все сегодняшние тревоги вдруг поблекли по сравнению с возможностью возродить их брак.

* * *

Мужчина повернулся к машине и сделал вид, что никак не может открыть дверцу, когда Тайлер Мэтьюс вышел из двора и ступил на тротуар. Мужчина видел, как Мэтьюс и женщина поцеловались. Он прекрасно читал язык жестов и отпрянул в тот самый момент, когда Мэтьюс повернулся и тронулся в обратный путь.

Он не последовал за Мэтьюсом. Теперь его больше интересовала женщина. Кто такая? Он вошел во двор и скрылся в кустах. Интересно, какое окно загорится?

* * *

00:07

Лежа на спине, Тайлер смотрел вверх. По потолку спальни время от времени пробегали параллельные световые полосы от фар проезжавших по улице автомобилей. Он так и не уснул. И, похоже, ему еще не скоро удастся уснуть. Сколько он ни пытался, его мускулы были не способны расслабиться. А если и расслаблялись, то лишь на то время, пока он сознательно на этом сосредотачивался.

Его мысли постоянно возвращались к Мишель. Была ли ее смерть быстрой? Или она страдала? Связано ли это с прикрытием «Мед-индекса»? Фергюсон на это намекнул, но не слишком убедительно. Связь казалась слишком очевидной. «Такие намеки могут довести до настоящей паранойи, приятель, если слишком долго будешь о них думать». Но, понял Тайлер, он просто не может об этом не думать.

Тайлер еще раз перебрал в уме список дел на завтра. Разыскать Робин Бек и Гейл Уокер. Расспросить об их историях. «Интересно, Фергюсон о них знает? Сказать ему или не надо?»

«Прими амбиен».

«Ни за что. Только не теперь, когда появился шанс вернуть Нэнси».

«Прими. У тебя был трудный день. Ты это заслужил. Будешь практиковать воздержание с завтрашнего дня».

«Разве есть гарантия, что завтра я усну?»

«Спустись на землю, приятель. В таком состоянии ты не уснешь. Раньше или позже тебе придется принять таблетку, если хочешь хоть немного поспать. К тому же в пузырьке осталось всего пять таблеток, а потом игра окончена. Специальный агент Гэри Фергюсон об этом позаботился, не так ли?»

Что делать с Фергюсоном? Большой вопрос. Шпионить в пользу ФБР? И каковы шансы не попасться? Тем более что на пути возник Юсеф Хан. Чтобы шпионить, нужно пользоваться компьютером. А если Хан — и не только он один, любой человек из организации, занимающийся информационными технологиями, — заподозрит его? Каждый его удар по клавиатуре будет отслеживаться. Отсюда вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов: подозревают они — кто бы ни были эти они — его или нет?

«Что ты несешь, приятель? Совсем с ума сошел? Что это значит: подозревают тебя или нет? Хан прекрасно знает: ты считаешь, что хакер изменил компьютерное поле. Мало этого, теперь, когда Мишель мертва…»

«Да, конечно, но больше Хан ничего не знает. Может, мне просто сделать вид, что я бросил это дело? И что тогда? Хан поверит, что я бросил это дело?»

«А ему и не надо верить. Ему стоит только обзавестись привычкой отслеживать твой логин и записывать все, что ты делаешь. Только начни шпионить, раньше или позже он об этом узнает».

В квартире включился кондиционер. Тайлер прислушался к тихому гудению, радуясь возможности отвлечься.

* * *

0:21

Повернувшись на левый бок, Тайлер взглянул на светящиеся цифры и еще раз спросил себя, не принять ли полтаблетки амбиена. Всего половинку. Таким образом можно будет растянуть оставшиеся пять таблеток.

Он вспомнил о Нэнси. Что ему делать, если она согласится провести у него ночь?

«Спрячь их, идиот. Примешь одну тайком. Может, еще и не понадобится».

* * *

0:37

Тайлер стоял в ванной, держа в руке янтарный пластиковый пузырек, и уже в который раз обдумывал свои возможности. Если принять полтаблетки, он будет на полтаблетки ближе к концу проклятого снотворного. Когда это случится, он больше ничего не сможет поделать. Если смотреть с этой стороны, он просто обязан ее принять.

Открыв пузырек, Тайлер разломил таблетку пополам, разжевал половинку в пасту и кончиком языка размазал по деснам. Возвращаясь в спальню, дал себе слово, что завтра не примет вторую половинку.

Завтра… Помимо всего прочего, он должен разыскать доктора Бек.

Мужчина в растерянности стоял перед регистрационным списком жильцов. Женщина, которую он видел в ресторане, была уроженкой Азии. В списке не было ни одного азиатского имени. А впрочем… может быть, она замужем? Он улыбнулся при этой мысли. Мэтьюс… водит шашни с чужой женой. Бесподобно.

Он повернулся, собираясь покинуть вестибюль. Но он не был удовлетворен. Надо сюда еще наведаться, решил он, открывая дверь и выходя на ночную улицу. В следующий раз он проследит ее до квартиры.

Глава 14

7:30, Медицинский центр имени Мейнарда, отделение «скорой помощи»

— Извините, но доктор Бек здесь больше не работает, — певучим голоском сообщила молодая администраторша с прыщавым личиком.

Тайлер стоял перед стойкой администратора в отделении неотложной помощи, перед ним в обе стороны тянулся бесконечный главный коридор, ведущий в смотровые палаты. Краем глаза он заметил вспышку голубого цвета, когда мимо пробежала операционная сестра в робе. За стойкой вдруг ожила рация. «Наверняка настроена на частоту „Скорой помощи“», — подумал Тайлер. В отделении неотложной помощи жизнь кипела. Некоторым несрочным пациентам в эти ранние утренние часы оказывали помощь прямо на месте.

— Правда? — спросил Тайлер, испытывая на ней свою лучшую дружескую улыбку. — Когда же она уволилась?

«Интересно, почему это меня не удивляет?»

— Извините, доктор, нам не разрешают разглашать личную информацию о нашем персонале.

— В таком случае, я полагаю, о номере ее телефона даже речи быть не может. — Мэтьюс не смог скрыть свою досаду.

— Извините, доктор, но это так.

— Спасибо, — кивнул Тайлер и ушел, спрашивая себя, уж не с роботом ли он только что пообщался.

Он поднялся на один лестничный марш, прошел по длинному коридору из одного конца здания в другое и попал в комнату отдыха для врачей. Набрав код доступа, открыл дверь, вошел и огляделся. Две компьютерные кабинки из трех были заняты. В этот утренний час терапевты распечатывали списки пациентов. Большинство хирургов уже прошли через эту комнату примерно час назад — перед утренним обходом или по пути в операционную.

Заняв свободную кабинку, Тайлер взял телефон и набрал ноль. Когда ответил оператор, он сказал:

— Говорит доктор Мэтьюс. Мне необходимо связаться с доктором Робин Бек. Вы не могли бы дать мне ее домашний номер?

Он уже знал: будет отказ.

— Извините, доктор, — ответили ему после секундной паузы, — но доктор Бек больше не числится в списке нашего персонала.

Тайлер поблагодарил и повесил трубку. Телефонной книги в кабинке не было, поэтому он включил Интернет, нашел нужный номер и позвонил доктору Робин Бек.

На третьем гудке трубку сняли.

— Алло?

— Доктор Бек?

— Да.

— Не знаю, помните ли вы меня, — солгал Тайлер. Насколько ему помнилось, они никогда не встречались. — Я Тайлер Мэтьюс, нейрохирург у Мейнарда. Не могли бы мы с вами сегодня встретиться и поговорить?

Она помолчала.

— О чем поговорить? — В ее голосе слышалось сомнение.

— Вы столкнулись с осложнением какое-то время назад. У меня было серьезное осложнение всего три дня назад, и мне кажется, мой случай похож на ваш.

— Это что, шутка? У вас извращенное чувство юмора?

— Нет-нет, послушайте, пожалуйста. — Тайлер отчаянно подыскивал нужные слова, чтобы пробиться сквозь ее гнев. — Я говорю серьезно. Мой пациент умер из-за передозировки облучения мозга. Я думаю, тут может быть виноват компьютер.

Молчание.

— Доктор Бек, вы меня слушаете?

— Как, вы говорите, вас зовут?

— Тайлер Мэтьюс. Я нейрохирург…

— Да-да, вы уже представились. — Пауза. — Где вы хотите встретиться?

— Где вам будет угодно.

— Можете прийти ко мне. — Она продиктовала ему адрес. — В котором часу?

Тайлер прикинул, сколько времени ему потребуется, чтобы проехать в ту часть города, припомнил еще несколько вещей, которые необходимо было сделать, и бросил взгляд на часы.

— Ну, скажем, в десять тридцать?

— Увидимся.

Тайлер вошел в комнату дежурных медсестер отделения интенсивной терапии. За одним из компьютеров сидел знакомый ему медбрат. Когда Тайлер подошел, молодой человек оторвался от компьютера, узнал его и кивнул:

— Чем могу помочь, доктор Мэтьюс?

Тайлер решил пустить в ход правдоподобную историю, которую состряпал, пока поднимался в лифте на восьмой этаж.

— Тут дело вот в чем, — он бросил взгляд на идентификационный жетон, болтавшийся на шнурке на шее у медбрата, — Пол. Я пишу статью об одном интересном случае, хочу послать ее в «Нейрохирургию». Пока изучал карту, я наткнулся на имя медсестры, некой Гейл Уокер. Она ухаживала за больным. Она ведь на этом этаже работает, верно? Она сегодня на дежурстве?

Пол почесал щеку, раздумывая над вопросом.

— Уокер? Да, припоминаю. По-моему, она уволилась из Мейнарда несколько месяцев назад.

— А вы не могли бы узнать, куда она делась?

— Без проблем.

Пол позвонил по телефону в отдел кадров. После краткого разговора он повесил трубку и повернулся к Тайлеру:

— Дело в том, что пару месяцев назад она не вышла на работу. И с тех пор никто о ней ничего не слышал.

Вернувшись в комнату отдыха для врачей, Тайлер опять обратился к браузеру. В справочнике числились две фамилии Уокер с инициалом «Г», но ни один из этих номеров не ответил, хотя он выждал двадцать звонков. Гейл Уокер, которую он искал, могла быть замужем и числиться под фамилией мужа. А может быть, она жила в одном из бесчисленных пригородов Сиэтла. Проверить все было невозможно.

Тайлер вытащил из бумажника визитную карточку живущего в округе Кинг частного детектива, с которым был знаком по баскетбольной лиге спортивного клуба Сиэтла. Он не надеялся застать Джима Лэнга дома, когда набирал номер, и уже готовился оставить сообщение на автоответчике. К его удивлению, Джим взял трубку.

— Джим, это Тайлер Мэтьюс… Да, знаю, я пропустил последнюю игру… Слушай, это не насчет баскетбола. Окажи мне услугу…

Тайлер попросил детектива прокачать имя Гейл Уокер по компьютеру управления автомобильным транспортом. Через минуту он узнал адрес.

* * *

8:10, отделение ФБР в Сиэтле

Старший специальный агент Нина Стэнфорд широко зевнула, даже не пытаясь прикрыть рот рукой. Она взяла черный кофейник «Браун» с серванта, стоявшего позади ее дубового письменного стола.

— На моем рейсе в кабине пилота все никак не гас свет, когда они проверяли самолет, и нам пришлось лишний час просидеть в аэропорту, пока какие-то инженеры там ковырялись. Насколько я поняла, то ли они устранили неполадку, то ли сочли ее несущественной, но в конце концов мы долетели в целости и сохранности. Как бы то ни было, в Сиэтл я попала только в половине двенадцатого. А это значит, что я легла спать после часа ночи. Тебе черного или с сахаром?

— Обойдусь черным, — ответил Фергюсон.

Они были в ее кабинете на шестнадцатом этаже административного здания, окна выходили на гавань и огромные портовые оранжевые краны на пирсах. Роскошный вид был единственным украшением кабинета, если не считать портретов директора ФБР и президента, висевших на тусклых зеленовато-серых стенах.

Стэнфорд была в одном из своих шикарных, сшитых на заказ деловых костюмов. Костюм цвета молочного шоколада прекрасно контрастировал с ее безупречной эбеновой кожей. Фергюсон был в своей привычной униформе: в классическом синем блейзере, белой рубашке с репсовым галстуком и спортивных брюках. Цвет брюк был единственной уступкой временам года, коих, по его мнению, в Сиэтле было всего два: летом он носил светло-бежевые брюки, а зимой — темно-серые. Такой распорядок упростил для него выбор гардероба с тех самых пор, как Сьюзен, его жена, подала на развод.

— Ладно, хватит болтать о моей поездке в Гувервилль.[36] — Стэнфорд передала Фергюсону белый керамический бокал в военно-морском стиле, который она предпочитала. — Расскажи мне лучше, как обстоят дела с добрым доктором Мэтьюсом.

Фергюсон взял обеими руками теплый сосуд.

— Нервы у доктора ни к черту. Стоило мне затронуть тему, как он психанул. Чуть не каждую минуту порывался уйти. Короче, делал все возможное, чтобы уклониться от ответа. Он явно что-то скрывает.

— Прошу. — Стэнфорд повела рукой, указывая коллеге на кресло перед столом, и сама села в обитое черной кожей начальственное кресло. — Как именно он отреагировал, когда ты ему сказал?

— Вот это меня больше всего поразило. Он глазом не моргнул. Как будто именно этого и ждал. Честно говоря, мне даже показалось, что он вздохнул с облегчением, когда услышал.

Стэнфорд подула на свой кофе.

— Тогда я задам следующий вопрос: по-твоему, он будет сотрудничать?

— Так себя и не выдал. Не сказал ни «да», ни «нет». Парень все еще не оправился от неприятностей в Калифорнии, можно сказать, пуганая ворона куста боится… И я его понимаю. Это была нечестная сделка.

Стэнфорд сидела, поворачиваясь вместе с креслом то влево, то вправо.

— Мы ничем не могли ему помочь. Сам знаешь.

— Да, скорее всего так. И все же тебе придется признать — Мэтьюсу тогда здорово досталось. Парень оказался по уши в дерьме.

Стэнфорд пожала плечами:

— Ты ему объяснил, что его ждет на этот раз? — Ее аккуратно выщипанные бровки изогнулись.

— Объяснил. Он не пришел в восторг.

Она саркастически рассмеялась:

— Ясное дело.

— Мы расстались на том, что он даст о себе знать.

— Когда?

— Я решил дать ему еще пару дней. Потом начну давить.

— Я думаю, больше и не понадобится. Два дня максимум. — Она выждала паузу. — А если это не сработает? У тебя есть план Б?

* * *

8:10, кабинет Джилл Ричардсон, вице-президента Управления по рискам

Тайлер закрыл за собой дверь.

— Доброе утро.

Джилл оторвалась от клавиатуры.

— Что случилось? Вид у вас недовольный.

Он опустился в кресло напротив нее.

— Когда мы подадим наверх рапорт о чрезвычайном случае?

— Никогда.

С минуту он просидел в ошеломленном молчании.

— Вы шутите.

Она отломила кусок бублика, лежавшего на белой бумажной тарелочке возле чашки кофе с молоком рядом с клавиатурой компьютера.

— Отнюдь нет. В настоящий момент нет ни грана доказательств в пользу того, что Чайлдс получил передозировку. Конечно, лечение было неудачным, но я точно знаю — специально проверила! — что подобный исход, к сожалению, не редкость. И сам по себе такой исход не является чрезвычайным случаем. — Джилл сунула в рот кусок бублика, потом перестала жевать и, прикрыв рот рукой, спросила: — Что?

— Вы тоже в этом замешаны, да?

— В чем я замешана?

— Вы — часть прикрытия.

— О, ради всего святого! Это же абсурд! — Джилл прижимала палец к губам, пока не прожевала. — Где доказательства того, что запись была изменена? Вот как я это понимаю: у вас умер пациент. Вы расстроены, это вполне понятно, вы сочувствуете его родным. Совершенно естественно. Хотелось бы надеяться, что любой хороший врач будет испытывать то же самое. Но осложнения не так уж редки, Тайлер. Вам нужно это пережить и двигаться дальше.

— Чушь. Есть проблема с компьютером, и я не сдвинусь с места, пока не узнаю, в чем она, и не добьюсь ее устранения. И если вы не хотите мне помочь, я сам подам рапорт.

Джилл пристально вгляделась в его лицо.

— Вы не шутите.

Тайлер шумно вздохнул с досадой:

— Господи, ну как мне до вас достучаться?! Вы чертовски правы, я не шучу.

— Только попробуйте подать рапорт! С тем, что у вас есть сейчас, вы просто выставите себя дураком. Мне не хотелось бы видеть вас всеобщим посмешищем.

— Ну так помогите мне, чтобы я не стал всеобщим посмешищем.

— Прекрасно. Что, по-вашему, я должна делать? — Она скрестила руки на груди.

— Я не доверяю информации, полученной от Дэя. Хочу, чтобы кто-нибудь, не связанный с центром Мейнарда или с «Мед-индексом», проверил резервные копии записей. Я точно знаю, что резервные копии делаются ежедневно и хранятся в течение месяца. Где-то еще хранятся записи за несколько дней, на них показано первоначальное значение дозы. Я хочу, чтобы вы попросили Хана заморозить резервные копии записей на день госпитализации Чайлдса. А потом я хочу, чтобы была проведена независимая экспертиза этих записей.

Джилл снова глотнула и промокнула губы салфеткой.

— Я не собираюсь делать ничего подобного.

Тайлер почувствовал, как сводит судорогой челюсть.

— Почему нет?

С тяжелым вздохом она отвернулась, потом снова взглянула на него и спросила:

— Кто-нибудь, кроме вас, видел цифру передозировки?

В голове у Тайлера прозвенел тревожный сигнал. Он вспомнил о Мишель.

— А почему вы спрашиваете?

— Просто хочу знать, есть ли у вас свидетели. А почему я не должна об этом спрашивать?

— Мне не нравится ваш тон. Вы как будто намекаете, что я все придумал.

— А почему бы вам просто не ответить на вопрос, вместо того чтобы уклоняться он него, разыгрывая праведное негодование? В чем проблема, Тайлер?

Внутренне чувство подсказывало ему: она знает нечто такое, чего не знает он.

— Ее видела доктор Лоуренс, анестезиолог. — Тайлер внимательно следил за лицом Джилл.

Та пренебрежительно отмахнулась:

— Лоуренс Алабийский? Лесбиянка без члена? Ха! Ни один человек в здравом уме не примет ее всерьез.

— Почему нет?

— Да потому. Тайлер, у нее испытательный срок за сексуальные домогательства, и она из-за этого зла как черт. Она бы с радостью затеяла скандал по любому поводу. — Джилл с явным отвращением покачала головой. — Кто-нибудь еще может подтвердить ваши слова?

Она явно не знала, что Мишель мертва. А если знала, виртуозно это скрывала. Нет, решил Тайлер, она ничего не знает.

— Джим Дэй. Хотя при сложившихся обстоятельствах…

— Тогда позвольте открыть вам один секрет. Мне не следовало этого делать, но я считаю, вы должны это знать. И запомните: говорю вам как другу. — Джилл помолчала. — Вчера, после нашей встречи с Ханом, я пошла повидаться с Дэем. Попросила его проверить поле данных на предмет следов изменения. Оказывается, были две попытки изменить данные, но обе оказались безуспешными.

Желудок Тайлера проделал двойное сальто.

— А можно было проследить, чьи это были попытки?

Ее взгляд стал суровым.

— Вы же знаете ответ, Тайлер. Зачем спрашиваете?

— Нет, не знаю. Что показывает поле?

— Вы сами пытались изменить значение на следующий день после госпитализации Ларри Чайлдса.

Глава 15

Страх и гнев закипели в его груди.

— Давайте притормозим на минутку. С какой стати мне это делать? Должна же быть причина!

— Да будет вам, вы же умный человек. Могу с ходу выдать вам кучу мотиваций, в основном финансовых. Я посмотрела ваше досье, Тайлер. Когда вам было десять, ваши родители развелись. Ваша мать требовала опеки над вами, но вы предпочли жить с отцом. Тот мог бы оплатить ваше образование, но он считал, что человек должен сам вытаскивать себя за волосы из болота. В результате вам пришлось оплачивать образование самому — студенческими займами. Только вы начали выбираться из долговой ямы, как у вас начались, — пальцами обеих рук Джилл изобразила кавычки, — «другие проблемы». Поэтому после разговора с мистером Дэем я спросила себя: какие причины могли побудить доктора Мэтьюса попытаться изменить поле данных? Знаете, каковы две основные причины для криминальных действий? — Не успел он ответить, как Джилл продолжила: — Деньги и секс. Но, сколько ни старалась, я не смогла увидеть в этом деле сексуальной подоплеки. Поэтому я сказала себе: «Ага, деньги!» Тогда я попросила Юсефа Хана покопаться в вашем прошлом. И знаете, что он нашел? На ваше имя есть счет у Чарльза Шваба.[37] А знаете, что еще? На этом счету акции только одной компании. И — мамочки мои! — что же это за компания? Вы правильно угадали: «Прогноз». И это не простые акции, а десять тысяч опционов.[38] Вот это я понимаю. Вот так финансовый рычаг. Как вы это объясните, Тайлер?

Тайлер вскочил и наклонился над столом. При этом его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Джилл.

— Это чушь. Кто-то меня подставляет.

— Чушь? — Джилл вытащила из стопки листок и положила на стол перед Тайлером: — Вот это чушь?!

Тайлер взял листок. Договор с компанией Чарльза Шваба, его имя и адрес указаны правильно. Как и говорила Джилл, единственным указанным владением являлись фьючерсные акции «Прогноза» сроком до декабря.

— В настоящий момент эти опционы пусты, — продолжала Джилл. — Но если удастся дискредитировать «Мед-индекс», подсунуть комитету ОКАУЗ компромат, способный повлиять на его рекомендацию… что ж, тогда эти опционы будут стоить кругленькую сумму.

— Где вы это взяли? — спросил Тайлер, взяв бумагу.

— Как я уже сказала, у Юсефа Хана.

Он сложил листок.

— Ну, значит, сможете сделать у него копию.

Может ли Фергюсон выяснить, кто открыл счет? Вероятно, да.

У Тайлера засигналил пейджер. Он проверил и увидел пометку «Срочно». Его вызывали в отделение неотложной помощи.

Джон Браун, врач «неотложки», вызвавший Тайлера по пейджеру, сказал, понизив голос:

— Я надеялся перехватить вас раньше, чем вы туда пошли.

Они стояли во врачебной рабочей зоне — столы у трех стен, четыре компьютерных терминала, три телефона и четыре легких кресла на колесиках, два из которых были заняты докторами в больничных робах. Не желая писать от руки, те что-то набирали на клавиатуре и щелкали «мышками». Здесь всегда почему-то было слишком жарко и пахло потом, будто не работала вентиляции.

— Есть проблема?

— Честно говоря, да. Он пациент Роланда Роули, и, хотя неврология не моя специальность, мне кажется, на этот раз Роланд проехал прямиком мимо кассы. Он не хотел, чтобы я вас приглашал, но я настоял.

«Везет же мне. Опять попал в зону боевых действий».

— А в чем проблема? Вы что-то говорили насчет пациента с расширенным зрачком. Если это так, вы правильно поступили, вызвав меня. Тут никаких проблем быть не должно.

Тайлер уже консультировал пару пациентов Роули — весьма посредственного невролога с большим самомнением и изрядной долей упрямства.

— Он здесь. — Браун провел Тайлера по коридору к третьей смотровой. Ирония судьбы: эта была та самая комната, куда был доставлен при поступлении Ларри Чайлдс. — Сами увидите.

Браун отворил дверь и вошел. Тайлер последовал за ним. Роули, склонившись над каталкой, всматривался через офтальмоскоп в правый глаз пациента. По другую сторону каталки медсестра деловито убирала контакты кардиомонитора. Браун откашлялся.

— Роланд, доктор Мэтьюс здесь.

Не поднимая головы и не поворачиваясь, невролог проворчал:

— Все под контролем, доктор Мэтьюс, вы можете вернуться к своим делам. Джон сделал огромную ошибку, зря он вас побеспокоил. Я за него извиняюсь.

Медсестра беспокойно перевела взгляд с Брауна на Роули и обратно.

— Извини, Роланд, — проговорил врач «неотложки», — я знаю, мистер Торрес был твоим пациентом, но поскольку он был доставлен в «неотложку», теперь за него отвечаю я. И я тебе прямо говорю: хочу услышать мнение Тайлера об этом больном. — Он повернулся к Тайлеру: — Мистер Торрес — мужчина сорока двух лет, латиноамериканского происхождения. На прошлой неделе у него начали развиваться симптомы афазии…

Роули выпрямился и устремил негодующий взгляд на Брауна:

— Это хрестоматийная, заурядная ПИА,[39] поэтому я прописал ему персантин и аспирин. К несчастью, она, видимо, прогрессировала в инсульт. Хрестоматийный случай. Нет нужды консультироваться с нейрохирургом.

Не обращая на него внимания, Браун продолжил:

— Дело в том, что, прежде чем все это началось, он обратился в неотложное отделение с жалобой на боль в ухе. Ему поставили диагноз «воспаление среднего уха» и прописали ампициллин. Сегодня жена привезла мистера Торреса с жалобой, что ей не удается его разбудить. Всю неделю у него была субфебрильная температура.

— Да, — снова перебил его Роули, — и посевы показали, что ему нужен именно ампициллин. Воспаление уха лечили правильно. Это ложный след. Воспаление уха не имеет отношения к его нынешнему состоянию. — Он вернул офтальмоскоп в настенный держатель.

Тайлер понял, что Браун намекает на мозговой абсцесс — редкое, но потенциально летальное осложнение ушной инфекции — вылеченной или нет. Протиснувшись поближе к каталке, он заметил, что руки пациента согнуты и сведены судорогой. Даже с того места, где он стоял, ему было видно, что левый зрачок расширен по сравнению с правым. «Дежа-вю». Тайлер подумал о Ларри Чайлдсе.

— Томографию заказали? — спросил Тайлер у Брауна.

Браун покачал головой:

— Два томографа заняты другими экстренными случаями, а третий сломался.

Именно в эту минуту руки пациента вытянулись и застыли в ригидном положении: верный симптом деградации мозга в связи с усиливающимся внутричерепным давлением.

Тайлер повернулся к Роули:

— Даже если это инсульт, он уходит прямо сейчас, пока мы тут спорим. И есть вероятность, что это абсцесс. Если мы не предпримем что-нибудь сию же минуту, он точно сгорит. — Тайлер обратился к медсестре: — Дайте мне десять декадрона и двадцать пять миллиграмм маннитола срочно.

— О черт, — пробормотал Браун, — ну вот и началось! У него срединная нейрогенная гипервентиляция.

Тайлер вгляделся. Действительно, дыхание Торреса стало глубоким и частым, мышцы шеи напрягались до предела при каждом вдохе. Еще один грозный симптом.

— Эй, одну минутку! — Роули втиснулся между Тайлером и каталкой, словно защищая своего пациента.

— Прочь с дороги, Роланд! У меня нет времени на споры. — Обогнув терапевта, Тайлер бросил Брауну: — У вас тут есть спиральное сверло?

— Простите, я о таком никогда даже не слышал.

— Это надо понимать как «нет»?

Браун кивнул.

Тайлер снял трубку настенного телефона и набрал ноль. Когда оператор ответил, он сказал:

— Дайте мне склад хирургических материалов. — И Брауну: — Вызывайте респиролога и ассистента.

Роули театрально вскинул руки:

— Мэтьюс, это уж слишком. Вы переходите все границы.

— Поберегите горло, Роланд. — Тайлер опять заговорил в трубку: — Это доктор Мэтьюс. Я в «неотложке». Мне нужен набор со спиральным сверлом, немедленно. Пусть кто-нибудь доставит. Сию же минуту. — Он повесил трубку.

Выхватив отоскоп из стенного держателя, Тайлер всмотрелся в правое ухо Торреса. Чисто. Барабанная перепонка блеснула ему в глаз. Потом он проверил левое. Здесь перепонка была вздута и выгибалась, подпираемая скопившимся за ней желтым гноем.

Медсестра ворвалась в смотровую с двумя шприцами в руках.

— Вот они. Какой первым колоть?

Тайлер схватил ближайший.

— Я вколю этот, а вы — второй.

Он бросил взгляд на этикетку: десять миллиграммов декадрона.

В смотровую вбежала еще одна медсестра.

— Чем я могу помочь?

— Мне нужны зажимы для волос, бритва и подготовительный набор. И катетер этому парню прицепите. — Тайлер уперся ладонью в грудь Роули и оттолкнул его. — Послушайте, или помогайте, или не путайтесь под ногами.

Мэтьюс схватил капельницу, нашел резиновый инъекционный отвод и всадил в него шприц.

Медсестра вернулась с набором для бритья. Через секунду в ту же дверь вошел ассистент со стерильным набором.

— Кто тут просил спиральное сверло?

Тайлер подтянул к себе никелированную тумбочку.

— Поставьте сюда.

Он повернул подбородок Торреса к его правому плечу и при помощи зажимов расчистил дорожку в густых черных волосах над левым ухом. Сам выбрил это место безопасной бритвой и смазал обнажившуюся кожу бетадином.

Когда Тайлер поставил тумбу рядом с каталкой, Роули заявил:

— Я лично прослежу, чтобы этот случай был рассмотрен Исполнительным медицинским комитетом. Вы это делаете без согласия пациента.

— А ведь он прав, — оживился Браун. — Его жена в комнате ожидания. Пойду заставлю ее подписать листок.

— Спасибо. — Тайлер надел маску и стерильные перчатки, открыл стерильный набор и обложил подготовленное операционное поле четырьмя голубыми стерильными салфетками, скрепив их зажимами по углам. Он взял шприц и сделал знак медсестре. — Мне нужен ксилокаин с эпинефрином.

Сестра протянула ему ампулу. Тайлер проткнул защитную мембрану иглой, вытянул пять кубиков и ввел их под кожу в том месте, где намеревался сверлить. Вскрыл волдырь маленьким скальпелем и на полминуты зажал разрез ватным тампоном, чтобы остановить кровотечение. Потом выбрал самое маленькое сверло из трех, закрепил его в гнезде хромированной ручной дрели, а затем очень осторожно вставил кончик сверла в разрез и дошел до черепа.

Подбородком Тайлер сделал знак медсестре, указав на голову Торреса:

— Вы мне не поможете? Подержите вот тут. Нужно уравновесить давление.

Поначалу он сверлил очень осторожно, чувствуя, как кончик сверла входит в кость. Техника трепанации на девяносто процентов зависела от чуткости рук. Тайлер это знал. Ощутив сопротивление твердого тела, он стал вращать ручку дрели чуть быстрее. Еще несколько поворотов. Кончик сверла продвинулся, прорвался сквозь внешний костяной слой в узкое пространство костного мозга и снова «запнулся», когда начал врезаться во внутренний костяной слой. Теперь Тайлер сверлил медленно, предвосхищая последнюю легкую «запинку», когда кончик сверла проникнет в череп и упрется в твердую мозговую оболочку. Вот она! Он ее почувствовал.

Надо было непременно избежать попадания мелких осколков кости в лежащий под оболочкой мозг, поэтому Тайлер вынул сверло и вытер окровавленный кончик стерильной губкой. Краем уха он слышал, как разоряется Роули. «Да пошел он», — сказал себе Тайлер и сосредоточился на том, чтобы протолкнуть сверло обратно в разрез и просверленное в кости отверстие. Он легонько постучал кончиком сверла по мозговой оболочке, чувствуя, как твердая мембрана чуть-чуть подается. Быстрый поворот — и сверло прорвало мембрану, давая ему проход для иглы.

Браун вошел в смотровую, помахивая листочком бумаги:

— Есть! Ну теперь-то ты можешь заткнуться, Роланд?

Тайлер положил дрель на поднос и начал перебирать длинные иглы для биопсии. Он выбрал одну с закругленным наконечником, одним боковым отверстием и подвижным сердечником в середине. Сердечник проверил, чтобы убедиться, что он легко вынимается.

С минуту Тайлер изучал голову пациента, мысленно рисуя себе ее анатомическое строение в трехмерном изображении. В этом искусстве он не знал себе равных. Просверленное им отверстие располагалось строго над левым ухом, прямо над сосцевидной пазухой, а она, как полагал Тайлер, и являлась очагом воспаления, вероятно распространявшегося по венам, очищающим мозг. Если так, стоит ему ввести иглу и протолкнуть ее вниз, к основанию черепа, как он наткнется на абсцесс.

«Большое „если“», — подумал Тайлер. В голове у него эхом отдавались угрозы Роули.

Он вскинул взгляд. Невролог мрачно взглянул на него в ответ:

— Ну теперь тебе конец, Мэтьюс. Молись, чтобы ты оказался прав, а не то я заставлю Исполнительный комитет лишить тебя всех регалий.

И вдруг уверенность в собственной правоте покинула Тайлера, в голову полезли другие диагнозы. Все они были маловероятными, но таким же статистически маловероятным был и мозговой абсцесс. «Да брось, приятель, что еще это может быть?»

Зажав иглу большим и указательным пальцами, упираясь ребром ладони в голову Торреса, Тайлер бережно ввел иглу в отверстие. На ощупь, слой за слоем, он продвигал наконечник иглы вперед к мозговой оболочке. Потом кончик иглы вошел в мягкую, кашеобразную мозговую ткань. Она явно и очень заметно отличалась от нормальной, здоровой ткани.

— Никакой упругости, — пробормотал Тайлер, ни к кому в особенности не обращаясь, стараясь вернуть себе уверенность.

«Ткань ненормальная, но само по себе это еще ничего не значит, — решил он. — Все равно это может означать инсульт, как и предположил Роули».

Медленно, очень мягко он продвинул иглу еще глубже. Кончик указательного пальца превратился в датчик, посылающий в мозг тонкие осязательные сигналы.

— Вот! Есть препятствие!

Тайлер снова принялся исследовать неожиданную преграду на ощупь. Явное сопротивление. Может быть, оболочка абсцесса? А может быть, и опухоль. Постучав по игле указательным пальцем, он протолкнул ее еще немного глубже и прорвался сквозь препятствие в новую кашеобразную зону.

Левой рукой удерживая иглу в неподвижном положении, Тайлер правой рукой извлек сердечник. Вслед за ним вытек зеленоватый, дурно пахнущий гной. Все его тело расслабилось от облегчения. Он бросил взгляд на Роули. Тот отвернулся, что-то бормоча себе под нос.

— Нужны пробирки для посевов, — обратился Тайлер к Брауну. — Анаэробных и аэробных. И мне нужен срочный анализ на окраску по Граму, культурный посев, патогенность и… — Его облегчение было так велико, что в голове вдруг не осталось мыслей. — Черт, в общем, давайте сюда биг-мак с гарниром.

Выбрав на стерильном подносе стеклянный шприц, Тайлер прикрепил его к игле и медленно вытянул десять кубиков гноя. Он передал шприц Брауну, а сам взял другой и его тоже заполнил до отказа. Итак, удалено двадцать кубиков. «Огромная разница. Это должно сказаться», — подумал Тайлер.

Торрес начал стонать и попытался двинуть головой.

— Лежи смирно, Хосе.

Тайлер извлек иглу из его мозга. Он откачал достаточно гноя, чтобы ослабить угрожающее жизни давление.

Заклеив пластырем маленькую ранку на голове, Тайлер снял перчатки. Роули, забившись в дальний угол, жевал нижнюю губу. Тайлер перехватил его взгляд и, глядя прямо неврологу в глаза, сказал Брауну:

— Я пойду внесу запись в карту.

Тут засигналил его пейджер.

— Говорит доктор Мэтьюс. Кто меня вызывал? — Тайлер присел перед компьютерным терминалом в рабочей зоне отделения неотложной помощи, левым плечом прижимая к уху трубку телефона, а правой рукой держа пейджер. Он еще раз проверил номер. Незнакомый, но, судя по префиксу, звонок был сделан в пределах медицинского центра.

— Доктор Мэтьюс, спасибо, что так оперативно перезвонили. Говорит лейтенант Кэмпбелл, служба безопасности Мейнарда. Не могли бы мы встретиться возле вашего шкафчика в раздевалке?

Это была не просьба.

Глава 16

Железный кулак стиснул и скрутил внутренности Тайлера. Холодное ощущение дежа-вю пронзило его, подобно арктическому ветру.

— Возле моего шкафчика?

Все как в Калифорнии.

— Да, сэр.

Тайлер в панике огляделся по сторонам. Инстинкт гнал его прочь, подальше от больницы.

— А почему вы хотите встретиться именно в раздевалке?

— Мне бы не хотелось обсуждать это по телефону. — В голосе собеседника послышались резкие нотки нетерпения. — Будьте любезны, просто приходите в раздевалку. Жду вас возле вашего шкафчика, скажем, через две-три минуты.

— Извините, я сейчас занят в «неотложке».

— Знаете, я тоже очень занятой человек, и у меня нет времени с вами объясняться. Давайте я вам так скажу: ваш шкафчик будет открыт через три минуты. В вашем присутствии или без оного. И потом закрывать его вы будете сами. Вам понятно?

И раздались короткие гудки.

Тайлер быстро закрыл карту Торреса и сказал медсестре, что вернется через несколько минут. Он предпочел служебную лестницу, чтобы подняться с уровня А на второй этаж, и преодолел ее, перешагивая через две ступеньки. Пока он пересекал длиннейший коридор из южного конца здания в северный, в желудке ворочалось тошнотворное предчувствие. Опять его подставляют. Он в этом не сомневался. Кто-то точно знал, что случилось в Калифорнии, и решил скопировать ситуацию.

Весь вопрос: кто?

Разумеется, ему понадобится адвокат. Специалист по уголовным делам. Хороший специалист. Но как его найти?

Тайлер свернул в короткий коридор, оканчивающийся автоматическими двойными дверями, которые вели в операционные. Справа была женская раздевалка, слева — мужская. Офицер в черной форме охранника Медицинского центра имени Мейнарда стоял у двери в ожидании. Вероятно, лейтенант Кэмпбелл. Рядом с ним в бледно-лиловом костюме от Армани, с шелковым шарфом на шее и суровым выражением лица стояла Джин Андерсон, заместитель директора по лечебной части. И то и другое шло к ее коротко стриженным серебристым волосам.

— Мне очень жаль, Тайлер, но…

— Вам настолько не хватает искренности, Джин, что это прямо-таки подкупает.

— Я войду первым, надо убедиться, что все готовы к дамскому визиту, — предложил Кэмпбелл.

Когда они остались наедине, Тайлер спросил ее:

— Что, собственно, происходит, Джин?

Она секунду помедлила.

— Кто-то украл наркотики из аптеки в анестезии.

— И анонимный звонок чисто случайно указал на меня, верно? Как удобно.

Джин поправила золотые дамские часы «Ролекс» на запястье.

— Сарказм не поможет вам набрать очки в этой игре, Тайлер, так что приберегите его для другого случая. К тому же это у вас не единственная неприятность. Квалификационная комиссия получила запрос на рассмотрение недавней смерти на хирургическом столе. Имя Ларри Чайлдса вам ни о чем не говорит?

Не успел он начать оправдываться, как Кэмпбелл высунул голову в дверь:

— Горизонт чист.

С тяжко бьющимся сердцем и сжимающимися кулаками Тайлер провел их к своему шкафчику. Он начал набирать комбинацию, ошибся на первой же цифре и сделал новую попытку. На сей раз замок щелкнул. Тайлер открыл узкую металлическую дверцу и отошел в сторону, даже не глядя. Он уже знал, что они там найдут. Знал совершенно точно.

Кэмпбелл подошел к шкафчику.

— Ну-ка, ну-ка, что тут у нас?

До Тайлера донеслось звяканье стекла, но он ничего не сказал. В груди бушевал пожар, но интуиция подсказала ему, что сейчас лучше промолчать.

— Доктор Мэтьюс, — официальным тоном объявила Джин Андерсон, — с настоящей минуты вы лишаетесь права принимать больных вплоть до рассмотрения вашего дела исполнительным врачебным комитетом. У вас остается право лечить пациентов, уже находящихся в больнице, но вам запрещено принимать новых пациентов. Надеюсь, вам все ясно?

Весь кипя, Тайлер вошел к себе в кабинет, сел и попытался обдумать следующий шаг. Позвонить Фергюсону, рассказать, что произошло, и попросить о помощи? Фергюсон поможет только в одном случае: если Тайлер начнет для него шпионить, а это верный путь к самоуничтожению. Уж этот урок он вызубрил в Калифорнии — в последний раз, когда пытался помочь федералам. Да даже если бы Фергюсон согласился помочь, что он, в сущности, может сделать или сказать? Поддержать утверждение Тайлера о том, что наркотики в шкафчик ему подбросили? Вряд ли. Фергюсон ему просто не поверит. Да и с какой стати он должен верить, когда у него в руках целая пачка подделанных Тайлером рецептов на амбиен?

«Черт!» Тайлер вытянул ящик стола в поисках таблеток, нейтрализующих кислоту.

И что с ним теперь будет? Конечно, он может отрицать свою причастность к краже наркотиков, но кто поверит? Тем более что он совсем недавно проходил в специальном центре программу реабилитации.

Тайлер подумал о Нэнси. Если узнает, он ее потерял. Фреза в животе ожила и заработала.

«На этот раз ты действительно облажался по-крупному, приятель».

Тут взгляд упал на часы, и он сообразил, что совершенно забыл о встрече с доктором Бек. Тайлер взял телефон, набрал ее номер. Никто не ответил.

Чтобы отвлечься, Тайлер повернулся к компьютеру и «кликнул» окошко «Мед-индекса». С таким же успехом можно закончить работу с картой Торреса. На экран выскочила карта вместе с извещением о предварительных лабораторных анализах. Он щелкнул окно диалога и увидел, что микробиология уже выдала результаты анализа на окраску по Граму. Нейрохирургу стало интересно. Он щелкнул по значку.

И увидел:

«Анализ по Граму показывает многочисленные белые клетки, высокую степень некротизации тканей и четырехкратное увеличение грамотрицательных палочек. Посевы и патогенность позже».

«Грамотрицательные палочки?» Тайлер смутно припомнил, как Браун что-то говорил ему о грамположительных кокках, а не о палочках. То есть о бактериях совершенно иного типа. Он проверил отчет лаборатории по первому визиту Торреса в больницу — тому самому, когда мужчине прописали лечение ампициллином. Совершенно верно. Посев первоначально выделенных бактериальных культур показал наличие грамположительных кокков.

Тайлер откинулся на спинку кресла и уставился на потолок, обдумывая только что полученную информацию.

— Ха!

Он потянулся вперед, схватил телефон и набрал номер неотложного отделения. Механический голос велел ему подождать на линии. Через несколько секунд Браун взял трубку.

— Джон, это Тайлер. Я по поводу нашего пациента Торреса.

— Отличная работа, между прочим. Ты так быстро сбежал, что я не успел тебя поблагодарить.

— Я звоню по другому поводу. Хочу спросить: ты помнишь результат первоначального анализа по Граму?

— Ну, мне надо проверить, чтобы сказать точно, но я почти уверен, это были грамположительные кокки. А что?

Подозрения Тайлера возросли стократно.

— А сейчас это грамотрицательные палочки.

Браун длинно присвистнул:

— Матерь Божья! Неудивительно, что клопомор его не брал. Господи, как же я мог дать ему не то лекарство?

— Скорее всего ты тут ни при чем. Возможно, абсцесс образовался по другим причинам. Может, что-то в крови.

— Попытка засчитана, Тайлер, но ты зря стараешься. Я же не вчера родился. Если анализ грамотрицательный, значит, где-то я напортачил.

— Не стоит себя в этом убеждать, — возразил Тайлер. — Давай дождемся результатов на патогенность и аллергические реакции. Даже залеченный отит может превратиться в абсцесс, если очень захочет.

В фоновом шуме Тайлер расслышал, как Брауна вызывают по громкой связи.

— Ой, извини, мне пора бежать.

— Пока.

Тайлер снова откинулся на спинку кресла и задумался. Браун был отличным врачом «неотложки». Не из тех, кто способен сделать такую вопиющую ошибку. Он еще раз проверил карту. Первоначально диагностированная культура, безусловно, представляла собой грамположительные кокки, а не грамотрицательные палочки.

Тайлер скопировал первичный анализ Торреса на компакт-диск. Он прекрасно знал, что Хан или любой другой компьютерщик с полномочиями системного администратора при желании может отследить загрузку, если вообще они за ним следят, ну и что с того? Он уже зарегистрирован как врач, оказавший помощь пациенту в отделении неотложной терапии. Он имеет полное право доступа к этой карте.

В голове у него начал складываться план.

Пять минут спустя Тайлер постучал по косяку открытой двери в кабинет Юсефа Хана. Хан оторвался от распечатки у себя на столе и улыбнулся:

— Да, доктор, чем я могу вам помочь?

Тайлер вошел в кабинет.

— Мне кажется, я обнаружил еще одну ошибку в записях.

Хан снял очки для чтения и сунул одну дужку в угол рта.

— Еще один удар вашего пресловутого хакера? — Он улыбнулся Тайлеру.

— Да, — согласился Тайлер, внимательно следя за реакцией Хана. — Только я переменил свое мнение. Думаю, проблема вовсе не в хакере. Я думаю, проблема в самой системе. В программе ошибка. Баг.

Улыбка слетела с лица Хана.

— Баг в программе? Какой?

— Сбой, меняющий данные в компьютерных полях.

— Вот как? — Хан напрягся всем телом и даже вынул дужку изо рта. — У вас есть доказательства?

— А вы вдруг заинтересовались, да? Жаль вас разочаровывать, но у меня нет доказательств. Есть лишь пример. Образец.

Тайлер дал Хану имя и номер карты Торреса, заставил вызвать карту на мониторе, потом указал на несоответствие между результатами первоначального и вторичного анализа на окраску по Грамму, объяснил, как вследствие ошибки была выбрана неверная тактика лечения и развился угрожающий жизни абсцесс.

— А разве это не могут быть просто две разные инфекции? — спросил Хан.

— Теоретически — да. По теории вероятности — нет.

— И почему вы мне это показываете?

Настал черед Тайлера улыбнуться. «Попался!»

— Потому что, друг мой, если что-то в этой записи изменится, вам придется мне поверить. О’кей?

Из кабинета Хана Тайлер направился прямиком в приемную Джилл Ричардсон. Внутренняя дверь в кабинет была закрыта.

— Мне нужно поговорить с мисс Ричардсон, — сказал он секретарю. — Это важно.

Тони бросил взгляд на стенные часы.

— Подождите снаружи. Она освободится через десять минут. Я вас позову, когда она сможет вас принять.

Устроившись поудобнее на современной кушетке в зоне ожидания, Тайлер вынул свой сотовый и опять набрал номер Робин Бек. Выслушав десять гудков, он отключил связь. Ответа по-прежнему не было. Прождать пришлось минут пятнадцать. Потом в приемную вплыл секретарь и объявил:

— Мисс Ричардсон примет вас сейчас.

Она сидела за компьютером, видимо, спешно проверяла электронную почту, когда Тайлер вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Джилл дважды щелкнула «мышкой» и повернулась к нему:

— Итак, доктор Мэтьюс, чем я могу вам помочь?

— Я нашел еще одного пациента, чье здоровье оказалось под угрозой из-за проблемы с ЭМЗ.

Ее лицо стало серьезным.

— Вот как? Расскажите мне.

Тайлер рассказал ей о бактериях в организме Торреса, которые были ошибочно квалифицированы как грамположительные кокки, хотя в действительности оказались грамотрицательными палочками, и, по всей вероятности, именно это стало причиной неправильного лечения, приведшего к опасному для жизни мозговому абсцессу.

— А разве нельзя предположить, что в организме больного присутствовали обе группы бактерий и антибиотик уничтожал одних, позволяя другим размножаться и вызвать абсцесс?

Тайлер покачал головой:

— Исключено.

Джилл отодвинулась от стола, постукивая сплетенными пальцами по губам и обдумывая его рассказ.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она наконец.

— Собираюсь? Я уже делаю. Докладываю вам как заместителю руководителя центра по рискам. И я жду, что в этом качестве вы что-то предпримете.

Джилл изучила свой маникюр.

— Я не врач, но серьезно сомневаюсь, что вам удастся доказать, будто результаты анализа были записаны неправильно.

— Анализ культур это докажет.

Джилл встряхнула волосами, потом пригладила их кончиками пальцев.

— Один случай еще ничего не значит.

— Возможно. Но мы с вами оба знаем: есть и другие случаи, не правда ли?

Джилл промолчала.

Тайлер решил сыграть ва-банк.

— Мы оба знаем, что есть проблема с медицинской документацией. И единственный способ это доказать — найти другие случаи вроде моего. Я хочу, чтобы вы сообщили мне имена пациентов, у которых были осложнения из-за ошибок в записях.

Джилл бросила на Мэтьюса озадаченный взгляд:

— Что-то я не понимаю, к чему вы клоните. Мне казалось, у вас нет достаточных данных, чтобы доказать, что проблема существует. А теперь они появились? Откуда?

— Все это почему-то смахивает на обструкцию. Чем больше вы с Ханом настаиваете, что проблемы не существует, тем больше я убеждаюсь, что она есть. Об одном прошу: помогите мне провести анализ основной причины. Вы хотите меня убедить, что вы — вице-президент по рискам — отказываетесь расследовать дело, грозящее здоровью и безопасности пациентов?

— Значит, мы опять вернулись к теории заговора? Хакеры под прикрытием? Если так, позвольте вам напомнить: я считаю эту теорию нелепостью. Разумеется, мне известно обо всех серьезных осложнениях, возникающих в нашем медицинском центре. Это моя работа. Я должна работать на опережение и твердо знать, что никакая проблема не грозит медицинскому центру скандальным разоблачением. Если такая проблема возникнет, я должна принять меры по предотвращению или хотя бы нейтрализации ущерба. Если бы существовала серьезная угроза здоровью пациентов из-за каких-то проблем с компьютерной безопасностью, уж поверьте, я бы о ней знала. Но такой угрозы не существует.

— Вы морочите мне голову, мисс Ричардсон. Наверняка есть случаи, когда доктора или медсестры жаловались на сбои в системе. Их просто не может не быть. А вы хотите меня уверить, что ничего подобного не было? — Тайлер пристально вгляделся в глаза Джилл.

— Не понимаю, почему вы так настаиваете на своей хакерской теории. Вы хоть в отдаленной степени представляете себе, сколько проверок было проведено, прежде чем мы разрешили установить и испытать программное обеспечение здесь, у нас в центре? Из-за требований одного только АСЗ[40] пришлось вводить еще один дополнительный уровень защиты. Неужели вы действительно верите, что «Мед-индекс» и центр Мейнарда позволили бы использовать ненадежную систему на наших пациентах?

— Вы ведь не всерьез? — усмехнулся Тайлер. — Ни одна программа — особенно если она в стадии разработки — не бывает стопроцентно надежной. Тем более что практики еще нет: она ведь еще не обкатана. Черт, да вы посмотрите на «Майкрософт»! Они рассылают «заплатки» для «Виндоуз» каждую неделю, и все равно, сколько ни бьются, идеального варианта нет. А это всего лишь операционка, а не полная информационная система. Не пытайтесь меня уверить, что наша система — единственное исключение из правил во всей Вселенной. — Он энергично помотал головой. — Я на это не куплюсь.

Джилл задумалась.

— Взгляните на дело вот с какой стороны, — продолжал Тайлер. — Допустим, вы правы: никто до сих пор не упоминал об этой проблеме. Разве это означает, что проблемы нет? Конечно, нет. Но если проблема существует, она убивает пациентов. Вот вам как вице-президенту по рискам приятно сознавать, что подобная возможность никогда даже не рассматривалась?

Джилл по-прежнему не отвечала. Тайлер добавил:

— Я уже знаю о докторе Робин Бек. Она утверждает, что была проблема с компьютером. Значит, должны быть и другие.

С обреченным вздохом Джилл вскинула вверх обе руки:

— Ну ладно, ладно. Я дам вам идентификаторы трех случаев, показавшихся мне подозрительными, но при одном условии.

— Каком именно?

— Если что-то обнаружится, вы в первую очередь обсудите это со мной. Боюсь, что вы сделаете какую-нибудь глупость второпях.

Тайлер ткнул себя в грудь большим пальцем:

— Это я-то сделаю глупость?

— Именно вы, — поморщилась Джилл. Она помолчала. — Но, даже если вам это не покажется важным, вы должны кое-что знать о докторе Бек. После того случая было расследование. Она явно совершила ошибку. Кроме того, она врач-наркоман. Алкоголь и наркотики. У нас скопился длинный список жалоб на нее. Случай, о котором вы говорите, стал последней каплей. Нам пришлось ее уволить, другого выхода просто не было. Сейчас против нее возбуждено дело о преступной халатности на десять миллионов долларов, и решение, вероятно, будет принято прежде, чем страховая компания потратит еще какие-то деньги на экспертов. Да, сейчас она проходит реабилитацию.

— И тем не менее я хочу взглянуть на запись.

* * *

18:15, Холм королевы Анны

Скверное предчувствие не оставляло Тайлера, пока он подходил к парадной двери маленького домика в голландском колониальном стиле, выкрашенного в светло-серый цвет с белыми наличниками. Весь день доктор Бек не отвечала на его телефонные звонки. Само по себе это беспокоило его не так сильно, как тот факт, что голосовая почта у нее тоже не работала. Мало есть на свете врачей, полностью перекрывающих всякий доступ к себе. Среди преуспевающих врачей он ни одного такого не знал.

Тайлер позвонил в дверь.

Нет ответа.

Он позвонил еще раз.

По-прежнему ничего.

По растрескавшейся бетонной дорожке Тайлер обогнул дом и увидел заросший одуванчиками кусочек газона величиной с почтовую марку, окруженный потемневшим кедровым штакетником. Под навесом гаража стояла красная «мазда-миата». С опущенным верхом.

Тайлер прошел к заднему крыльцу и попытался заглянуть в дом сквозь застекленное окошко в середине двери. Увидел вполне товарного вида газовую плиту из нержавейки, холодильник и гармонирующие с ним белые шкафчики европейского дизайна. Кухня явно была недавно отремонтирована. Кофейная кружка стояла на серванте рядом с раковиной. Хорошо оборудованная кухня, принадлежащая хозяйке, любящей готовить. Непохоже, чтобы тут хозяйничала наркоманка.

Тайлер позвонил в звонок и застучал кулаками в заднюю дверь.

Две минуты спустя он сидел в своей машине, стараясь справиться с тревогой. Надо будет позвонить ей снова. Завтра, прямо с утра.

Глава 17

Вернувшись в машину и сжимая в одной руке сотовый телефон, Тайлер развернул листок бумаги с наспех записанным номером Гейл Уокер. Набрал номер. На втором гудке в трубке раздался механический женский голос, сообщивший ему, что номер отключен. То же самое, что и накануне. Тайлер отключился и с минуту разглядывал листок. Под телефонным номером был нацарапан адрес медсестры. Он обдумал свой следующий шаг. Судя по адресу, Уокер жила в Балларде — районе, соседствующем с домом доктора Бек на Холме королевы Анны. Почему бы и нет?

Включив зажигание, Тайлер обогнул Холм королевы Анны по северо-западной стороне, съехал на Пятнадцатую улицу и направился на север по мосту Баллард. Найти дом Уокер было проще, чем место для парковки. Бросив машину у тротуара в переулке, Тайлер вернулся на два квартала пешком к пятиэтажному оштукатуренному зданию. «Кондоминиумы или съемные квартиры», — прикинул он, бегом преодолев бетонные ступеньки крыльца. Входная дверь была из толстого стекла, рядом в нише на стене располагался домофон. Тайлер пробежал глазами список жильцов и не нашел Гейл Уокер. В самом низу размещалась кнопка с надписью: «Управляющий, кв. 102». Тайлер набрал этот номер и значок-решетку. Ему ответил женский голос.

— Вы управляющий? — спросил Тайлер.

— Одну секунду. Я позову мужа. — И связь прервалась.

Тайлер уже готов был набрать номер еще раз, но тут высокий худой мужчина в джинсах и джинсовой рубашке вышел в вестибюль и подошел к двери. Приотворив дверь на узкую щелку, он выглянул и спросил:

— Могу я вам помочь?

— Я разыскиваю Гейл Уокер.

Мужчина прищурился:

— А вы кто такой будете?

Тайлер извлек бумажник.

— Я врач из больницы Мейнарда. Она там раньше работала. — Он показал свою профессиональную лицензию, выданную в штате Вашингтон. — Мне нужно обсудить с ней один медицинский случай, произошедший несколько месяцев назад.

Мужчина распахнул дверь пошире, но так и не пригласил Тайлера войти.

— Она здесь больше не живет.

— Когда она выехала? — Камень в груди у Тайлера стал тяжелее.

— Точно не знаю. Честно говоря, мы не знаем, что с ней случилось. Однажды не заплатила за месяц, хотя на нее это не похоже. Я несколько раз подходил к ее квартире, стучал в дверь, но она не отвечала. Дошло до того, что у нее почтовый ящик переполнился, и мне наконец пришлось взломать дверь. Все вещи были на месте, но ее самой не было. С тех пор я ее не видал и слыхом не слыхал.

— Гейл Уокер так и не дала о себе знать? Извещение о перемене адреса? Что-то в этом роде?

Управляющий покачал головой:

— Нет.

— А ее вещи? Мебель? Все еще в квартире?

— Нет, на складе. Нам пришлось в конце концов сдать квартиру. Месяц назад. — Он пожал плечами, словно снимая с себя ответственность: — Выбора не было. Она ведь не заплатила за проживание.

* * *

20:55

Лежа на спине, опираясь затылком на подушку, Тайлер держал в руке бутылку пива «Красный крюк» и изучал бежевый потолок у себя в гостиной. На душе было погано. Из динамиков проигрывателя доносился голос Эстер Филипс, исполнявшей «Нежный привкус любви». Когда он в последний раз слушал этот диск? Ему нравился своеобразный голос Эстер. Еще больше ему нравились слова этой песни. Они напоминали ему о Нэнси.

Вдруг до него дошла вся ирония ситуации. Ему нравилось пение Филипс, а ведь она всю свою жизнь боролась с наркотической зависимостью. И вот теперь он боролся с обвинением в пристрастии к наркотикам, хотя вовсе не был наркоманом!

Не в силах лежать неподвижно, Тайлер встал и начал вышагивать взад-вперед.

Что же делать? Выбраться из этого кошмара можно только одним способом: найти доказательства существования сбоя в компьютерной программе. Но ни Бек, ни Уокер больше нет. Надо искать другой способ.

Тайлер поставил бутылку на кофейный столик из поддельного ротанга, взял переносной телефон и нажал кнопку повторного вызова. Это был номер Нэнси. Выждав десять гудков, Тайлер отключил связь. Ему необходимо было поговорить с женой, услышать ее мнение о сложившейся ситуации. Так они поступали всегда, если у кого-то из них возникали проблемы. Боже, как ему ее не хватало! Особенно теперь, когда она почти вернулась в его жизнь.

Песня кончилась, начался следующий номер. Тайлер проверил время. Он уже принял решение: этой ночью никаких снотворных. Никаких оправданий. Как бы ни было трудно.

Он выключил проигрыватель и ушел в спальню. Если придется, он пролежит в постели всю ночь напролет, не смыкая глаз и глядя в потолок, но не примет даже половинки амбиена.

* * *

23:13

Тайлер прислушался к реву самолета, направлявшегося в аэропорт Сиэтл-Такома, и попытался расслабить мускулы. А что, если Робин Бек постигла та же участь, что и Мишель Лоуренс? Ему не давала покоя мысль о том, что ни она сама, ни ее голосовая почта не отвечали на звонки. Он метался в постели, стараясь думать о Нэнси.

* * *

0:32

Сидя на краю кровати, Тайлер вытер рот ладонью. Что ему покажется хуже через восемь часов: не выспаться и окончательно утратить способность думать или принять половинку амбиена и уснуть? Стоило ему поставить вопрос таким образом, как ответ стал очевидным.

Сокрушенно вздыхая — но что еще оставалось делать? — Тайлер прошел в ванную и разжевал полтаблетки амбиена.

* * *

7:45

С тяжелой головой — следствие недосыпания плюс остаточное действие амбиена — Тайлер поставил двойную порцию кофе с молоком на стол и включил компьютер.

Ему не нужно было спешить на утренний обход, и это вызвало новую вспышку гнева против тех, кто подбросил наркотики ему в шкафчик. Тайлер выписал своего последнего послеоперационного пациента и зашел проведать Торреса. Это было единственное светлое пятно в его утреннем расписании. К этому времени Торрес уже сидел в постели и говорил без умолку. Роули к нему в этот день еще не заходил, но, судя по всему, Торреса можно было спокойно переводить из палаты интенсивной терапии.

Отзвучала тошнотворная приветственная мелодия «Виндоуз», и Тайлер, выйдя из задумчивости, вернулся к текущей работе. Развернув на столе лист со списком имен пациентов и номеров медицинских карт, он «кликнул» по иконке медицинских записей. Окно загрузилось. Тайлер был готов к работе. Щелкнул карту первого пациента и нажал «ввод». На экране появилась надпись:

Запрашивающий лишен доступа.

Тайлер напечатал имя второго пациента. Тот же ответ.

Он скатал листок в шарик и швырнул его в стену.

— Дерьмо!

Кипя от бешенства, Тайлер набрал номер карты Торреса. Карта появилась мгновенно, без проблем. Он запросил карту пациента, которого только что выписал. Она тоже появилась без задержки.

Тайлер поднял скомканный листок, расправил его на столе и попытался получить доступ к карте третьего пациента. Доступ был закрыт. Опять.

Все еще негодуя, Тайлер взял телефон и набрал номер технической компьютерной помощи. Прозвучал бодрый голос молодой женщины:

— Служба помощи, могу я узнать ваше имя и отделение?

— Тайлер Мэтьюс, нейрохирургия.

До него донесся стрекот клавиш, а затем:

— Чем я могу вам помочь, доктор Мэтьюс?

— Я не могу получить доступ к некоторым медицинским записям. Может быть, что-то не в порядке с сервером?

— Насколько мне известно, нет. Минутку, я проверю.

Через минуту она вернулась на линию.

— Все серверы работают, доктор. Вот что я вам скажу: дайте мне проверить ваш доступ. Я сейчас вернусь.

Щелчок. Затем киберпространство заполнилось «Временами года» Вивальди. Тайлер ждал.

Через полминуты она вернулась на линию.

— Мне очень жаль, доктор Мэтьюс, судя по всему, ваш доступ ограничен пациентами, которых вы сейчас обслуживаете, а также теми, кого вы выписали.

Голос был механический, так что Тайлеру показалось: с ним говорит автомат.

Гнев душил его.

— А там указано, кто ввел ограничение на мой доступ?

— Нет, сэр. Думаю, за этой информацией вам придется обратиться к одному из системных администраторов.

— Спасибо.

— Желаю вам удачного дня.

«Шутишь, сестрица?» Он швырнул трубку на рычаг.

Дверь кабинета Хана была закрыта, когда Тайлер подошел к ней, поэтому он постучал по матовому стеклу. Стукнул с такой силой, что чуть не выбил его. Изнутри послышалось приглушенно:

— Входите, пожалуйста.

Хан сидел за своим заваленным бумагами столом, закатав рукава белой рубашки выше локтей, и просматривал компьютерные распечатки. Когда Тайлер встретился с ним взглядом, его выражение осталось непроницаемым.

— Доброе утро, доктор Мэтьюс. Могу я предложить вам чаю? Я как раз собрался заварить себе чашечку. — И он кивнул на выщербленную ярко-синюю кружку на серванте у себя за спиной. В кружке утопал кипятильник, подключенный к стенной розетке.

— Я хочу знать, почему у меня ограничили доступ к медицинским записям.

— Ах да. — Хан сплел пальцы на столе и выпрямился в кресле, будто учитель средней школы, обращаясь к классу. — Видите ли, доктор Мэтьюс, я лишь следую протоколу.

— О каком протоколе речь?

Теперь Хан явно смутился.

— Ну, видите ли… — Он отвел взгляд. — По каким-то причинам — а каковы эти причины, доктор, мне никто не объяснил, — вас считают врачом-наркоманом. Правила доступа к медицинским записям запрещают врачу-наркоману доступ к любым пациентам, кроме его собственных. — Хан опустил глаза на свои руки. — Мне очень жаль, но я всего лишь выполняю приказ.

— Чушь. Чей приказ?

На этот раз Хан встретился с ним взглядом.

— Этого я не могу вам сказать.

— Не можете или не хотите?

Хан пожал плечами:

— Какая разница, узнаете вы это или нет?

Тайлеру хотелось высказать Хану все, что накипело, и лишь рассудок удержал его от опрометчивого шага. Он повернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

— Минутка найдется?

Вернувшись в отделение, Тайлер заглянул в кабинет Билла Леунга. Его коллега сидел за столом и перебирал стопку телефонных сообщений. Тайлер вдруг подумал: знает ли Билл — да и другие, если на то пошло, — о наркотиках, найденных в его шкафчике?

— В чем дело?

Тайлер вошел в кабинет. Кабинет Билла был просторнее, чем его собственный, и здесь было больше индивидуальных вещиц: лампа под зеленым абажуром, фотография его жены Аниты в серебряной рамке. Тайлеру тоже захотелось поставить на стол портрет Нэнси. Тут до него дошел юмор ситуации. Билл был женат на женщине европейского типа. Если бы им вчетвером довелось пойти в ресторан, окружающие наверняка решили бы, что Нэнси — жена Билла.

— Хочу узнать твое мнение по одному случаю. — Тайлер подошел к столу. — Фамилия пациента Торрес.

Билл повернулся к компьютеру, вызвал «Мед-индекс» и медкарту. Когда карта появилась на экране, Тайлер рассказал ему о случае и о своих действиях.

Леунг побарабанил пальцами по столу.

— Не совсем понимаю, в чем проблема. По-моему, ты справился с ситуацией идеально. Да, конечно, Роули может быть настоящей занозой в заднице, когда уходит в глухую оборону, но ведь все мы не без греха, верно?

— Спасибо. Просто хотел убедиться, что на моем месте ты поступил бы так же.

Билл пристально взглянул на него:

— Ты уверен, что за всем этим не кроется нечто большее?

— Уверен. Спасибо. — Тайлер кивнул, повернулся и вышел.

Вернувшись к себе в кабинет, Мэтьюс окинул взглядом коридор, по которому только что прошел. Убедившись, что никто за ним не следит, он закрыл и запер дверь, хотя обычно этого не делал. До сих пор дверь его кабинета вообще стояла открытой настежь. Тайлер сел за стол, включил компьютер. Пока компьютер загружался, доктор рассеянно глянул в окно. На другой стороне узкого переулка высилось другое административное здание. Тайлер встал и дернул шнур, чтобы закрыть жалюзи. Убедившись, что никто не может за ним наблюдать из здания напротив, снова сел, глубоко вздохнул и обтер вспотевшие ладони о брюки.

Используя пароль Билла, он загрузился в «Мед-индекс», а загрузившись, вызвал карту Тайрелла Вашингтона, первого из трех пациентов, имена которых дала ему Джилл. Его пальцы замерли на компьютерной «мышке». Принимающим врачом была Робин Бек. Образ Мишель вспыхнул в памяти Тайлера. Он припомнил их разговор в кафетерии в тот вечер, когда умер Ларри Чайлдс. Очевидно, именно об этом случае рассказывала ему Мишель.

Тайлер нажал левую кнопку «мышки» и углубился в карту. Вашингтон поступил в отделение неотложной помощи в ноябре прошлого года в коматозном состоянии. На основании истории болезни, записанной в медицинской карте, Робин Бек диагностировала у него диабетическую кому. Она ввела ему большую дозу инсулина и записала в карте, что причиной тому стало подозрение на кетоацидоз, вызванный нехваткой инсулина. Вся проблема была в том, что теперь в карте Вашингтона больше не значилось, что он диабетик, и, уж конечно, он не принимал инсулин. Вашингтон умер от остановки сердца всего через несколько минут после введения дозы инсулина.

Зазвонил телефон. Тайлер подскочил на месте от неожиданности, сердце мгновенно пустилось в галоп. Он снял трубку.

Щелк. Непрерывный гудок.

Пока он сообразил, что нужно узнать номер по определителю, этот самый номер успел испариться. Страх ледяной змейкой пополз по позвоночнику Тайлера. Совпадение или просто набрали не тот номер? Страх заставил его поторопиться. Он сверился со своим списком и ввел в компьютер второе имя.

Второй случай показался ему не менее интересным. Позже в том же месяце этот случай был доложен управлению по рискам. Пациенту с желудочным кровотечением в отделении интенсивной терапии перелили кровь не той группы, отчего у него развилась сильнейшая реакция отторжения, за ней последовал фатальный инфаркт. Стоило пару раз щелкнуть «мышкой», и Тайлер нашел в карте имя медсестры, делавшей переливание. Гейл Уокер.

«Как же это могло случиться? — подумал он. — Электронные медицинские записи призваны устранить раз и навсегда ошибки именно такого рода». Даже не проверяя, Тайлер уже знал заранее, что покажет запись. Ну конечно, оказалось, что Уокер даже не провела сканером по штрих-коду на мешке с красными кровяными тельцами, прежде чем вводить кровь больному. Явная и очевидная ошибка медсестры. По крайней мере так это выглядело в глазах тех, кто расследовал случай летального исхода.

Тайлер нервно прошелся по тесному кабинетику. Ему не сиделось на месте. В желудке поселилась грызущая боль.

Он опять рухнул в кресло, ввел последнее из трех имен, нажал «ввод».

Этот случай произошел уже в январе текущего года. Медбрат ввел пациенту кардиологического отделения мощную дозу лекарства от аритмии менее чем через час после введения предыдущей дозы того же препарата. Медбрат, вводивший фатальную дозу, клялся и божился, что предыдущая инъекция не была зафиксирована в медицинской карте. На самом же деле при проверке карты обнаружилось, что в окошке «Медикаменты» имеется запись об изготовлении и доставке в кардиологическое отделение интенсивной терапии двух доз в течение одного часа. Но медбрат, который ввел пациенту первую дозу лекарства, тоже поклялся, что зафиксировал инъекцию в карте больного. И электронная запись в компьютере это подтверждала.

— Тут что-то не так, — пробормотал Тайлер. Он снова встал и прошелся по кабинету, пытаясь понять, что в этом деле не так.

И тут его осенило. Если, как утверждал первый медбрат, первая доза была заказана, изготовлена больничным аптекарским отделом и введена пациенту, что и показывала карта, в этом случае вторая доза никоим образом не могла быть введена, разве что по прямому указанию врача. Ведь предохранительные устройства, встроенные в программное обеспечение, должны были предупредить фармацевта, что вторая доза заказывается в период, когда ее ввод может стать смертельным для больного. Итак, если бы система работала нормально, лечащий врач должен был подтвердить заказ с подробным объяснением в оправдание необходимости второй дозы за столь короткий срок. Совершенно очевидно, что этот шаг не был предпринят.

Тот, кто стоял за прикрытием, — кто бы это ни был, — провел весьма элегантную работу, чтобы замаскировать первые два случая, но вот в третьем случае произошел прокол. Именно такая информация нужна была Фергюсону. Именно такая информация необходима была и самому Тайлеру, чтобы очистить себя от клеветы.

Тайлер скачал все три случая на компакт-диск.

Закончив работу, он извлек серебристый диск из лотка дисковода. С минуту просидел, покачиваясь взад-вперед, уставившись на радужный отблеск, пляшущий на сверкающей поверхности диска. Его осенила еще одна идея. Тайлер вложил диск в лоток и задвинул обратно. В поисковом поле он набрал имя Торреса и нажал на «ввод». Через секунду карта его пациента с мозговым абсцессом появилась на экране. Он вызвал «мышкой» «Лабораторные анализы» и отдел микробиологии. На этот раз вместо грамположительных кокков анализ на окраску по Грамму показывал грамотрицательные палочки. Тайлер проверил заказ препаратов для Торреса. И здесь данные были подчищены.

Тайлер с трудом согнал с лица злорадную улыбочку. «Не заносись, — сказал он себе. — Тут в точности как в хирургии: когда начинаешь думать, что уже схватил Бога за бороду, тут-то и выскакивает осложнение и хватает тебя за зад. Будь осторожен, приятель. Не расслабляйся».

Информацию о Торресе он тоже скачал на диск.

Закончив работу, он извлек серебристый диск из компьютера и принялся оглядывать кабинет в поисках места, куда его можно было бы спрятать.

Глава 18

Компьютер Юсефа Хана издал серию звуковых сигналов, похожих на чириканье. Ему пришлось отвлечься от текущей работы. Бросив взгляд на девятнадцатидюймовый жидкокристаллический экран, Хан сразу заметил красный мигающий сигнал диалогового окошка. Этот тревожный сигнал был запрограммирован на оповещение о сбоях в системе безопасности, а также о других непредвиденных случаях, которые человек, занимающий должность начальника отдела информационных технологий, мог счесть достойными своего внимания. В любой день он мог отследить любое количество инцидентов. Узнать, например, не воруют ли его подчиненные компьютерное время, чтобы посетить порносайты. В качестве ИТ-управляющего Хан ежедневно тратил часть рабочего времени на выборочную проверку деятельности подчиненных ему системных администраторов, то есть людей, обеспечивающих бесперебойное функционирование сотен персональных компьютеров, серверов и блоков памяти по всему громадному Медицинскому центру имени Мейнарда.

Он подвел курсор к окошку и нажал.

Компьютер выдал данные:

Активизировался 191.90.26.05.

Хан живо заинтересовался сообщением. Это был внутренний сетевой адрес компьютера Тайлера Мэтьюса. Но код сказал Хану только одно: Мэтьюс вошел в сеть. Не закрывая активного окна, Хан запросил другую программу о пароле, использованном для входа в систему.

Высветившийся пароль не совпадал с паролем Мэтьюса.

Затем Хан пробил высветившийся пароль по базе данных и обнаружил, что он принадлежит Уильяму Леунгу. Быстрый просмотр указателя пользователей выявил, что Леунг — нейрохирург, один из партнеров Мэтьюса.

Отсюда проистекали две возможности. Леунг мог воспользоваться компьютером Мэтьюса. Или Мэтьюс мог воспользоваться паролем Леунга. У Хана был верный способ узнать наверняка.

Он набрал телефонный номер Мэтьюса. На втором звонке в трубке раздался голос:

— Мэтьюс слушает.

Хан с улыбкой повесил трубку. Упертый парень этот Мэтьюс. И сообразительный.

Он проверил другую программу, которую установил специально, чтобы отслеживать любые команды, поступившие с компьютера Мэтьюса. Программа работала отлично.

Из любопытства Хан загрузил информацию, записанную на момент звонка Мэтьюсу. То, что он обнаружил, его заинтересовало. Тайлер вызвал систему медицинских записей, а затем карту пациента. Хан углубил поиск, и его интерес разгорелся еще больше. Запись касалась пациента, умершего в ноябре прошлого года. Мало того, сам Мэтьюс этого пациента никогда не лечил. Любопытно.

Хан сверил номер истории болезни пациента со списком, который держал в верхнем ящике своего стола. Номер совпал с одним из номеров из списка.

Тогда Хан снова снял телефонную трубку и по памяти набрал номер. Мужской голос ответил мгновенно.

— Это я, Хан. Как мы и предполагали, наш друг опять решил поиграть в сыщика.

Тайлер решил спрятать компакт-диск в простой деловой конверт плотной коричневой бумаги и оставить его на самом виду у себя на столе. Он рассудил, что вещь, лежащая на виду, не привлечет внимания, если кто-то вознамерится ее искать. Он никак не мог стряхнуть с себя ощущения, что за ним следят — прямо или электронными средствами.

«Совсем ты съехал с катушек, приятель. Паранойя».

Зазвонил телефон.

— Мэтьюс слушает.

— Тайлер, это Стив Рольфсон.

Тайлер вздохнул с облегчением и успокоился.

— Привет, Стив. Слушай, ты мне не звонил несколько минут назад?

— Нет, а что?

— Ничего. — Холодок вернулся. — Наверное, ошиблись номером.

— Я чего звоню? Только что закончил препарировать мозг твоего пациента. Чайлдса. Подумал, может, тебе интересно, что я нашел.

Тайлер взял ручку и подтянул к себе блокнот.

— Слушаю.

— Ты правильно поставил диагноз. Чистый случай радиационного некроза. Никаких сомнений. Хочешь спуститься и взглянуть на образец, пока я не сдал дело в архив?

Тайлер побарабанил ручкой по бумаге.

— Нет, Стив, но спасибо за приглашение.

— Хочешь еще что-нибудь узнать?

«Да, но ты мне не поможешь ответить на эти вопросы».

— Нет, больше ничего. Спасибо тебе большое. — Тайлер повесил трубку с ощущением подавленности и разочарования.

Он долго сидел неподвижно, глядя на коричневый конверт, и думал, что ему делать с содержащейся внутри информацией. Вне всякого сомнения, она подтверждала слова Фергюсона о том, что в системе «Мед-индекса» есть дефект. Тайлер спросил себя, не позвонить ли Фергюсону, но тут же отбросил эту мысль. Прежде чем он хоть что-либо передаст ФБР, ему нужны твердые гарантии иммунитета. И пусть эти гарантии будут в руках у его адвоката. Пуганая ворона…

Обсудить это с Джилл? Ему вспомнилось предупреждение Фергюсона: никому не доверять из администрации центра.

Нэнси. Если есть на свете человек, с которым ему необходимо поговорить, так это Нэнси. Тайлер глянул на часы. Она должна вернуться из Сан-Франциско сегодня вечером. Он позвонил в компанию «Аляска эйрлайнз» и проверил прибытие рейсов из Сан-Франциско.

* * *

15:30

— Что значит «между нами все кончено»?

Все еще обливаясь потом после пятимильной пробежки, Тайлер стоял в кухне своей квартиры и в одной руке держал полотенце, которым вытирал лицо, а другой прижимал к уху телефон.

— Именно то, что я сказала, Тайлер, — ответила Нэнси. — Между нами все кончено. Я позвоню адвокату и попрошу ее оформить развод.

Глава 19

— Неужели я не имею права хотя бы узнать, почему ты вдруг так резко изменила свое мнение? Когда мы с тобой в последний раз вместе ужинали, я подумал, все налаживается. Что изменилось с тех пор, как ты слетала в Калифорнию?

Его вдруг осенило: может, у нее кто-то есть в Сан-Франциско? Другой мужчина? Может, Нэнси приехала в Сиэтл, чтобы испытать их отношения на прочность? Может, она вернулась в Сан-Франциско, чтобы порвать с этим парнем, но у нее не получилось?

Ему вдруг показалось, что в середине туловища у него образовалась огромная дыра.

— О, Тайлер, не прикидывайся невинным ягненком! Ты же прекрасно знаешь: я этого не выношу.

Он швырнул полотенцем в стену.

— Я не прикидываюсь невинным. Я действительно ни в чем не виноват. Понятия не имею, о чем ты говоришь!

Пожалуй, другой мужчина тут ни при чем. Но если не это, тогда что? Тайлер оттолкнул ногой упавшее на пол полотенце.

— Прекрасно, тогда я объясню. Ты мне поклялся, что ты чист и трезв. Сегодня я узнала, что это не совсем верно. Ты прятал наркотики в своем шкафчике. Прямо как в прошлый раз.

На него словно столбняк напал. Он даже не сразу смог заговорить.

— Кто тебе сказал? Поверь мне, это неправда!

Перебрав в уме всех возможных кандидатов, Тайлер тут же подумал о Фергюсоне. Только сотрудник ФБР знал о Нэнси. И только у него одного был мотив. А с другой стороны, откуда, черт побери, Фергюсон мог узнать о наркотиках? Нет, не складывается.

— Тайлер, как ты можешь так говорить? Все повторилось в точности, как в прошлый раз. — Нэнси вздохнула с досадой. — С какой стати кто-то должен обманывать меня на этот счет?

Мэтьюс стукнул кулаком по столу.

— Послушай меня. Меня подставляют, потому что я кое-что знаю о системе медицинских записей.

— И кто за этим стоит? — Судя по голосу, она явно ему не верила.

— Не знаю, но догадываюсь. — Тайлер подумал, не рассказать ли ей о ФБР, но тут же понял: если Нэнси начнет что-то разузнавать, это только осложнит все еще больше.

Еще один досадливый вздох.

— Звучит сомнительно. И слишком хорошо знакомо. Прямо как в прошлый раз.

Тайлер знал, что лучше с ней сейчас не спорить. Нэнси просто будет копать глубже с упорством кладоискателя. Лучше дать ей остыть, сбросить напряжение, а потом попытаться ее урезонить. Когда время пройдет.

— Кто тебе позвонил? Хоть это я могу узнать?

— А какая разница?

— Мне бы это очень помогло.

— Избавиться от привычки к наркотикам? — спросила она с едким сарказмом.

— Прошу тебя.

— Тайлер, я не знаю. Мне позвонили по телефону. Больше я ничего не знаю.

— Мужской голос или женский? Что именно они сказали?

— Этот разговор никуда не ведет. Сейчас я повешу трубку.

— Еще одна просьба. Последняя. Я тебя очень прошу.

Пауза.

— Что? — спросила она неохотно.

— Не спеши подавать на развод. Дай мне последний шанс доказать, что я не наркоман. Еще неделю. Пожалуйста.

Нэнси повесила трубку.

* * *

1:15, Нейпервилл, Иллинойс

Даже в этот глухой ночной час температура держалась на уровне семидесяти восьми градусов по Фаренгейту. Было тепло и душно, в атмосфере висели испарения с озера Мичиган. Воздух был осязаем, казалось, стоит войти в помещение с кондиционером, и его можно будет стряхнуть с себя рукой. Задняя стена кооперативного дома номер 175 смотрела на парк, тянущийся вдоль реки. Дорожка для гуляющих и тех, кто бегал трусцой, петляла по парку, то и дело приближаясь к реке и убегая от нее. Двое коренастых мужчин в черных фуфайках с длинным рукавом и черных джинсах сошли с дорожки, пересекли лужайку и направились к дому. У обоих были черные сумки-кенгуру.

Подойдя к двери в подвал, они натянули тонкие латексные перчатки. Затем тот, что был выше ростом, вынул из кармана простое металлическое кольцо с двумя ключами. В тусклом лунном свете он выбрал один из ключей и вставил в скважину замка. Дверь открылась со щелчком, в помещении автоматически включился свет. Мужчины торопливо вошли внутрь, тихо закрыли за собой дверь и замерли, прислушиваясь, нет ли кого в помещении подвала. Все было тихо. Они двинулись вперед.

Слева от них располагался пожарный выход. Дверь открывалась на лестницу. Мужчины вошли и поднялись по лестнице на пятый этаж. Хотя оба они выжимали гири и делали двухчасовые пробежки каждый день, им пришлось остановиться на площадке, успокоить дыхание и еще раз оглядеться по сторонам. Ключ, который отпер входную дверь, подошел и здесь. Приоткрыв дверь, они прислушались, нет ли кого в коридоре. Квартира объекта находилась через одну дверь по коридору направо. Они проделали весь этот путь вчера для тренировки, пока хозяин был на работе. В тот раз они ловко забрались в квартиру через несколько секунд после того, как вышли на лестницу.

Так вышло и на этот раз. Они закрыли за собой дверь квартиры объекта. В коротком коридорчике, ведущем в гостиную, было темно. Мужчины бесшумно извлекли из рюкзаков фонарики-карандаши, выждали, пока глаза не привыкнут к темноте. Лампочки в фонариках светили сквозь красные фильтры, чтобы свет не отразился от оконного стекла или — еще хуже — не был замечен объектом. Две минуты незваные гости простояли на месте, пока их глаза привыкали к темноте, потом включили фонарики. Единственным звуком было тихое гудение кондиционера. В квартире пахло жареным бифштексом, вероятно, съеденным на ужин.

Они медленно двинулись вперед.

Зазвонил телефон.

Из спальни донеслось сонное «Алло», затем сердитое «Ошиблись номером».

Первый мужчина сделал товарищу знак к отступлению. Оба отошли в прихожую, к входной двери.

Послушалось шлепанье босых ног. Через минуту — шум спускаемой воды в туалете. Еще несколько секунд, и в квартире опять наступила тишина.

Они устроились в прихожей и стали ждать.

* * *

2:10

Теперь из спальни доносилось тихое похрапывание. Мужчины тронулись вперед. Поворот направо, потом сразу налево, и они попали в спальню Серджо Веричелли. Лунный свет, просачивающийся между шторами, позволял работать споро, не пользуясь фонариками.

Их движения были отточенными, как у танцоров. Тот, что был потяжелее, весил двести десять фунтов. Он быстро подошел с правой стороны кровати, пока его напарник огибал ее и подходил слева.

Одним плавным движением тот, что потяжелее, рухнул на Серджо и зажал ему рот подушкой, чтобы заглушить крики, но в то же время не налегал слишком сильно: объект ни в коем случае не должен был задохнуться. Признаки удушения с легкостью распознал бы хороший патологоанатом. Второй мужчина держал руку Серджо вытянутой ладонью вверх.

Веричелли отчаянно сопротивлялся, но силы были явно неравны. Он не мог противостоять двум сильным и тяжелым убийцам-профессионалам. Даже в слабом свете мужчина, державший руку Серджо, увидел вену, вздувшуюся, как водопроводная труба. Свободной рукой он извлек шприц из рюкзака. Очень осторожно, стараясь ни в коем случае не повредить кожу — синяк наверняка привлечет внимание патологоанатома к следу от укола, — он ввел иглу в расширенную вену.

Еще пара секунд — и Веричелли перестал двигаться.

Тяжелый наемник отвалился от тела и нащупал пульс на шее. Пульса не было. Тогда он прижался ухом к груди Веричелли. Потом выпрямился и кивнул напарнику.

Тренированными движениями они уничтожили следы борьбы. Выровняли простыни, взбили подушку, уложили убитого так, чтобы можно было подумать, будто он мирно умер во сне.

Пять минут спустя убийцы вернулись к входной двери, открыли ее и проверили коридор. Еще несколько минут, и оба неторопливым шагом уже шли по свежескошенному газону прочь от двери в подвал, засунув латексные перчатки глубоко в карманы. Позже их предстояло сжечь.

Влажный и душный воздух был по-прежнему прогрет до семидесяти восьми градусов по Фаренгейту.

Глава 20

8:10

Тайлер вошел в просторный кафетерий в один из тех интервалов, когда толпа жаждущих позавтракать уже схлынула, а перерыв на кофе еще не начался. В кафетерии было всего несколько служащих, в основном администраторов среднего звена, сидевших за разными столиками. Только в дальнем конце зала, по диагонали от входа, у стойки эспрессо с молоком царило некоторое оживление. Тайлер узнал Джима Дэя: тот стоял вторым в очереди из двух человек. Он миновал темную нишу в стене, где непрерывно движущаяся лента конвейера подавала грязную посуду и пластиковые подносы в закрытую посудомоечную зону. Оттуда к близлежащим кабинкам просачивались запахи помоев и дезинфекции. Тайлер не понимал, как кто-то может есть в этой части зала.

— Мне двойную порцию с двумя щепотками ванили, — попросил Джим Дэй.

Тайлер выждал, пока бледный, изможденного вида бармен не примет заказ, и только после этого хлопнул программиста по плечу:

— Я вас искал. Один из ваших коллег подсказал, что, возможно, я могу застать вас здесь.

Дэй повернулся. На его лице отразилось удивление, потом разочарование.

— О Боже, это опять вы!

— Чем я могу вас угостить?

Уже набивая молотым кофе паровой фильтр из нержавеющей стали, бармен вытянул шею и бросил на Мэтьюса взгляд, полный профессиональной скуки. Интересно, подумал Тайлер, не мучает ли его кистевой туннельный синдром: его работа состояла в том, чтобы ладонью забивать паровые фильтры в кофеварки эспрессо. Тайлеру уже приходилось лечить двух служащих кофейни «Старбакс», страдавших этим заболеванием.

— Я пришел поговорить с ним, — кивнул Тайлер в сторону Дэя.

— Я так и понял, — усмехнулся Дэй. — Мне и в голову не пришло, что вы пришли пригласить меня на ужин. А это может подождать, пока я получу свой кофе?

Тайлер решил нажать на него.

— Я хочу встретиться с Берни Леви, и вы должны это организовать.

Дэй расхохотался и покачал головой, словно хотел сказать: «Не смеши меня».

— Никто не может встретиться с Леви, если его зовут не Билл Гейтс. — Задумался и уточнил: — Во всяком случае, без наличия чрезвычайно — подчеркиваю — чрезвычайно веской причины.

— Кто-то портит его систему. Это достаточно веская причина.

Дэй снова рассмеялся:

— Как? Вы все еще носитесь со своей теорией о таинственном хакере? Который приходит и уходит, не оставляя следов? — Он наклонился к самому уху Тайлера и прошептал: — Со всем возможным уважением, доктор Мэтьюс, послушайтесь моего совета: займитесь частной жизнью. Нет никакого хакера. — Дэй выпрямился и выжидающие взглянул на стойку кофе эспрессо.

Что-то в глазах Дэя подсказало Тайлеру, что он знает о наркотиках в шкафчике.

— Неужели? Вы именно это собираетесь сказать какому-нибудь назойливому репортеру через пару дней, когда умрет очередной пациент Мейнарда и пройдет слух, что вы были предупреждены о сбоях в системе, но ничего не сделали? — Тайлер сделал небольшую паузу, выжидая, чтобы до Дэя дошел смысл его слов, а затем продолжил: — Поскольку «Мед-индекс» — фирма новая, я полагаю, львиная доля вашего вознаграждения — по крайней мере вашего пенсионного обеспечения — выплачивается во фьючерсных акциях. А если каким-то образом, по случайному капризу судьбы, «Нью-Йорк таймс» или «Уолл-стрит джорнал» узнает о багах еще до выхода компании на рынок? Как вы думаете, сколько будут стоить ваши опционы, если это случится?

— Вот, пожалуйста. — Бармен протянул Дэю чашку кофе.

Хмурясь, Дэй бросил на стойку четыре доллара, выхватил из рук бармена чашку и, не дожидаясь сдачи, поспешил к пустой кабинке.

Усевшись в кабинке, Дэй понизил голос:

— Ты именно это собираешься сделать? Выйти в прессу с вонючей лживой историей и обрушить хорошую компанию? Только потому, что сам скорее всего облажался и дал пациенту лошадиную дозу облучения? Думаешь, это справедливо?

Тайлер встретился глазами с Дэем.

— А как ты думаешь: с Ларри Чайлдсом поступили справедливо?

Дэй поставил чашку на стол и отодвинул в сторону. Он наклонился к Тайлеру и перешел на шепот:

— Мы все это уже проходили. Ну как объяснить, чтобы до тебя наконец дошло? Послушай еще разок: нет и не было никаких доказательств, ни малейших следов вмешательства в эту запись! Никто ее не изменял, понятно? Это факт.

— Это ты так говоришь.

Лицо Дэя напряглось. Он огляделся по сторонам и опять повернулся к Тайлеру:

— Хочешь сказать, я кого-то прикрываю?

— Разве я это говорил? — Подражая Дэю, Тайлер окинул взглядом комнату и снова посмотрел на него: — Взгляни на ситуацию с моей точки зрения. Будь я на твоем месте, если бы я сидел на целой куче опционов, я бы сделал все возможное, чтобы их защитить. Что тебе меньше всего нужно, так это чтобы брешь в программе стала газетной новостью. Особенно сейчас, в преддверии выхода на рынок.

Десять долгих секунд Дэй смотрел на Тайлера так, словно готов был вот-вот броситься на него. Потом у него вырвался горький безнадежный смешок, он откинулся на литую пластмассовую спинку сиденья и обреченно покачал головой:

— И что, личная беседа с Берни Леви решит все проблемы? После этого ты уймешься?

Тайлер кивнул:

— По крайней мере я буду знать, что сделал все от меня зависящее для решения проблемы.

— Ты ведь знаешь, не правда ли, что Леви лично занимался процессором базы данных?

— Откуда мне это знать?

— Он все делал сам, и он все еще над этим работает. Совершенствует. Он считает проект своим детищем. Добрая половина других компонентов системы, например пакет учета ресурсов, была куплена у программистов, которые сгинули, когда мыльный пузырь доткомов[41] лопнул несколько лет назад… мы все это собрали вместе по системе «включай и работай».[42]

— Меня не интересует история компании «Мед-индекс» и ее фольклор. Мне нужно знать только одно: ты собираешься договориться о встрече?

Дэй вытащил из нагрудного кармана сотовый телефон.

— Да, конечно, я его гребаный личный секретарь. — Он набрал несколько цифр. — Ничего обещать не могу.

На этот раз Тайлер пошел на обострение.

— Передай, что, если он не примет меня сегодня же, я обращусь в «Сиэтл таймс».

* * *

14:05

По первому впечатлению компания «Мед-индекс» не оправдала ожиданий Тайлера. Он почему-то представлял себе сверкающую мебель в стиле хай-тек и минималистский немецкий дизайн интерьеров. Это ведь новая компания, основанная на венчурном капитале, напомнил себе Тайлер, а не какой-нибудь «жирный кот» с биржи НАСДАК, вроде «Майкрософт» или «Прогноза». Внешняя приемная располагалась на третьем этаже старого двадцатиэтажного здания с тонированными стеклами в районе малоэтажных домов на Четвертой авеню, зажатого между центральным деловым районом и жилым кварталом на Холме королевы Анны.

Трудно было сказать, какое помещение занимает офис, потому что двери лифта открывались прямо в холл «Мед-индекса» и у Тайлера не было времени осмотреться. Приемная была обставлена явно подержанной мебелью. Место стройной, с шиком одетой секретарши занимал мужчина средних лет с брюшком, поклонник Томми Хилфигера.[43] Он взглянул на Тайлера:

— Могу я вам помочь?

— Я доктор Мэтьюс. У меня назначена встреча с мистером Леви.

Секретарь что-то напечатал на компьютере, покачал головой, еще что-то напечатал, видимо, нашел нечто, его удовлетворившее, и сообщил:

— Присядьте. Я скажу ему, что вы здесь.

Тайлер опустился в неудобное кресло и уже в который раз спросил себя, чего он, собственно, ждет от этой беседы. Разумеется, Леви знает о дефекте в программе. Что он предпринимает по этому поводу, вот вопрос. Отдает ли он себе отчет в том, что этот дефект уже стоил жизни по крайней мере одному пациенту? Видимо, нет, иначе они уже устранили бы сбой к этому времени. «Ни одна компания не будет сознательно продвигать на рынок недоработанный продукт. Или будет?».

— Берни примет вас сейчас.

Тайлер прошел вслед за секретарем по коридору мимо застекленных дверей кабинетов справа и лабиринта кабинок слева. В кабинетах, как ему показалось, царил хаос: большинство столов было завалено компьютерными распечатками, над каждым возвышался один, а то и два огромных плазменных экрана. В каждом кабинете на одной из стен висела большая белая доска, заполненная разноцветными иероглифами и/или торопливо набросанными скетчами. В рабочих зонах было много мужчин в спортивной одежде и женщин в возрасте от двадцати до тридцати. И те и другие излучали интеллектуальную энергию такой интенсивности, что ее хватило бы на питание атомной подводной лодки. Тайлер всего лишь прошел мимо, но успел почувствовать прилив сил.

— Входите. Берни вас примет, как только освободится.

Тайлер вошел в кабинет. Дверь за ним закрылась. Мужчина за тридцать сидел за письменным столом, ссутулившись, вытянув губы трубочкой, нахмурив лоб, и яростно строчил на компьютере. Тайлер стоял и ждал.

Кабинет Леви на вид ничем не отличался от кабинетов других служащих компании, разве что был немного просторнее, письменный стол был побольше, кроме того, имелся еще и небольшой круглый стол для заседаний с пятью стульями того же гарнитура. От двух плазменных мониторов с диагональю в двадцать один дюйм тянулись к компьютеру два кабеля. Они пробивались сквозь дырку в задней панели стола, выщербленную, казалось, сидящим на амфетаминах наркоманом при помощи дубинки. На стене слева висел большой портрет Билла Гейтса, а под ним располагалась металлическая табличка с выгравированным текстом:

Он сумел, и ты сумеешь.

Увидев стрижку Леви, голубую рубашку из оксфордской рогожки с закатанными выше локтя рукавами и расстегнутым на горле воротником, слабый двойной подбородок и его очки, Тайлер подумал, что смотрит на клон Билла Гейтса.

Леви наконец поднял глаза и пробормотал: «Буду с вами через минуту».

Минута превратилась в две. Тайлер даже подумал: может, это какая-то уловка?

Прошла еще минута. Леви щелкнул по клавише, сказал «Ну, вот!» и повернулся к Тайлеру:

— Доктор Мэтьюс, я полагаю? — Компьютерный гений широко улыбнулся, показав явно выбеленные зубы.

— Да.

— Чем я могу вам помочь? — Леви откинулся в кресле, слегка поворачиваясь из стороны в сторону на сиденье.

— Полагаю, вы сегодня уже разговаривали с Джимом Дэем?

Леви смотрел в глаза Тайлеру, не переставая вращаться.

— В таком случае вы должны знать, почему я здесь. Есть проблема с вашей системой электронного ведения медицинской документации.

Леви прищелкнул зубом, прежде чем ответить.

— Приятель, насколько я понял Джима, это вы считаете, будто у нас есть проблема… Вроде какая-то дырка, и некий хакер нашел ее и залез через нее в систему. Но Джим говорит, что нет никаких доказательств в пользу такой гипотезы. Разве что вы забыли поделиться с Джимом какими-то данными?..

Тайлер посмотрел на два кресла, стоящие перед столом Леви, потом перевел взгляд на него самого и опустился в кресло прямо напротив.

— Джим говорил вам, что произошло с моим пациентом Ларри Чайлдсом? Как он умер от радиационного некроза?

— Да.

По тону Леви было понятно: он не понимает, какое отношение смерть Ларри имеет к их встрече.

— Похоже, вас это не слишком расстраивает.

Леви, казалось, искренне недоумевал.

— А почему я должен расстраиваться? Наша компания не может отвечать за ваши ошибки.

— Вот тут и есть проблема. Эта была не моя ошибка.

— Вы не первый из тех, кто думает, что он прав, тогда как на самом деле он не прав. Насколько мне известно, запись говорит сама за себя. Нет ни тени доказательств, подтверждающих, что запись была изменена. А электронная медицинская запись — как, я надеюсь, вы понимаете, — однозначно документирует все изменения, внесенные в компьютерное поле. Ничего иного просто не было.

Тайлер заговорил, тщательно подбирая слова:

— Разве доза радиации, назначенная моему пациенту, не могла быть изменена в интервале между тем временем, когда она была прописана, и тем, когда была применена? Вы считаете это абсолютно невозможным?

Он пожалел, что не захватил с собой магнитофон.

В глазах Леви мгновенно промелькнуло нечто похожее на тревогу.

— Тайлер, не так ли? — Он кивнул, словно отвечая сам себе на свой же вопрос, и заговорил, не дожидаясь подтверждения: — Тайлер, я занимаюсь программированием с семилетнего возраста. И если я чему-то научился за эти годы, то вот чему: с той минуты, как компьютерные данные подтверждены, любая ошибка в поле данных становится субъективной ошибкой, ошибкой человека. Машины просто не совершают ошибок такого типа, их совершают люди. Можете быть уверены, я лично закодировал эту базу данных. Я знаю ее вдоль, поперек, вверх ногами и пунктиром по диагонали. Я потел над каждой командной строкой, над каждой линией передачи. Можете быть стопроцентно уверены: с этой программой все в порядке.

— Берни, не так ли? — Не дожидаясь ответа, Тайлер продолжил: — Берни, я не говорил, что с программой что-то не в порядке.

Ну вот. Слово сказано. Он стал внимательно следить за реакцией Леви.

Берни Леви пристально вгляделся в сидящего перед ним мужчину. «Упорный» — вот точное слово, если бы нужно было охарактеризовать его всего одним словом. Вторым словом было бы «целеустремленный». «Но к какой цели он стремится?» — вот в чем вопрос. Разрушить компанию, которую он, Берни Леви, создал за десять лет на пустом месте? Зачем? Ради какого-то не поддающегося определению чувства праведного гнева? Можно подумать, больные в критическом состоянии не умирают в больницах ежедневно и ежечасно по всему гребаному миру! Острая вспышка ненависти пронзила ему сердце. Да как посмел этот лицемерный сукин сын явиться сюда и вести себя так, будто у него все козыри на руках?!

Старательно маскируя свои чувства, Берни медленно наклонил голову:

— Может, и нет, Тайлер, но, уж не знаю почему, у меня сложилось впечатление, что вы именно это имели в виду.

— Что ж, может, именно это я и имел в виду. Если бы я сказал вам, что у меня есть пара примеров ошибок, повлекших серьезные — да что там! — роковые — последствия, ошибок, которые можно объяснить только погрешностью, внутренне присущей вашей базе данных, что бы вы на это ответили?

Берни постучал карандашом по столу — тук-тук-тук, — обдумывая, что делать. Безусловно, поговорить с Артуром, как только этот кусок дерьма оставит его в покое и уйдет. Артур умеет улаживать проблемы.

— Мне нужно знать все в деталях. У вас есть прямые доказательства в подтверждение этих чудовищно нелепых утверждений, или все это не более чем ваша гипотеза?

Вид у Мэтьюса был явно самодовольный.

— Никаких гипотез. Помимо случая с Ларри Чайлдсом, у меня есть еще несколько документированных случаев.

Леви одарил Мэтьюса своей самой обаятельной улыбкой.

— Расскажите мне о них.

Мэтьюс откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— А почему они вас интересуют, если проблемы не может быть?

Берни тщательно обдумал свой ответ. Может, сукин сын над ним подшучивает?

— Не понимаю. Что с вами не так? Вы что, кайф ловите, досаждая людям?

— Досаждая людям? — Доктор побагровел и рывком поднялся с кресла. — Я пришел сюда с единственной целью: предупредить, что у вас есть проблема с базой данных. Я надеялся услышать заверения в том, что вы все исправите, прежде чем разразится новая катастрофа. Но, как видно, вам плевать на человеческие жизни. Я пытался до вас достучаться, но ваша компания отгораживается от меня каменной стеной. Вам дела нет до того, насколько у вас серьезная проблема. Пожалуй, мне стоит рассказать эту историю тому, кому это небезразлично!

Машинально Леви схватил фиолетовый резиновый мячик для разработки мышц, лежавший рядом с мышью, и начал сжимать его в руке. Мэтьюс встал и направился к двери.

— Это угроза? — спросил Леви. — Хотя нет, я так не думаю. Вы не в том положении, чтобы мне угрожать.

Мэтьюс остановился и, не оглядываясь, ответил:

— В самом деле? Почему же?

— Всего хорошего, доктор Мэтьюс.

— Если это угроза, советую вам еще раз хорошенько обдумать свою позицию.

— Я сказал: всего хорошего, доктор Мэтьюс.

Берни не сводил с него глаз, пока лицемерный слизняк выходил из кабинета. Как только дверь за ним закрылась, Берни нажал кнопку быстрого вызова. Ему ответил голос Бенсона.

— Мэтьюс только что ушел. Он все знает. Мало того, мне кажется, он настолько глуп, что может попытаться что-то предпринять.

Глава 21

— И что, скажи на милость, я должен объяснять финансовому комитету в следующий раз? У меня больше нет отговорок!

Артур Бенсон смерил взглядом Недди Лонгмайра, мысленно спрашивая себя, какого черта он нанял на работу этого никчемного ублюдка. «Потому что ты можешь его контролировать, вот почему», — ответил он себе.

Недди. Уже одно это жеманное имя в духе Лиги плюща начинало бесить его. Ради всего святого, что за родители могли назвать своего сына «Недди»?

«А такие родители, которые могут отдать своего сына в Дартмут или Йель, вот какие», — опять ответил он сам себе.

Недди окончил Дартмут. Потом получил магистерскую степень в Колумбийском университете. «В отличие от меня», — с горечью думал Бенсон. Сам он посещал Техасский университет в Остине, а потом поступил в Школу больничного администрирования при университете Миннесоты.

Они находились в кабинете Бенсона. Недди расхаживал из угла в угол, нервируя Артура своими суетливыми беличьими движениями. Артур Бенсон вырос в Плано, штат Техас, и в детстве бил этих мерзких маленьких грызунов из ружья двадцать второго калибра. Жаль, что нельзя прямо сейчас, на месте, подстрелить Недди Лонгмайра. Как это было бы классно! Артур улыбнулся, представив себе это воочию.

— Ради всего святого, Недди, я прекрасно знаю: ты можешь что-нибудь придумать. Я ведь не зря назначил тебя финансовым директором! Ты можешь впарить сукиным детям какую-нибудь финансовую хрень, причем в таком количестве, чтобы они оставили нас в покое еще на месяц. Один вонючий месяц. Вот все, что нам нужно.

Недди расстегнул воротник, сунул указательный палец за край и провел взад-вперед, как будто в кабинете было слишком жарко, хотя воздух был вполне свеж. Артур подумал, что никогда прежде ему не приходилось видеть маленького педика с расстегнутым воротничком.

— Маккарти задает все новые вопросы!

— Прекрасно. Пусть задает. Ты, главное, тяни время. Давай уклончивые ответы. Прежде всего будь осторожен, не сболтни чего-нибудь такого, о чем потом пожалеешь. — «Как же мне надоел этот слюнтяй!»

— Но он же председатель комитета! Я не могу удерживать его целую вечность!

Недди стиснул руки и прижал к сердцу. Точь-в-точь как тот лицемерный баптистский проповедник, которого Артур в детстве вынужден был слушать часами каждое воскресное утро по настоянию родителей.

— Боже, — простонал Недди, — как я теперь жалею, что позволил втянуть себя во все это! Я не знаю… Я, наверное, не выдержу.

С этими последними словами Бенсон спорить не мог. Недди выглядел так, словно уже готов был рухнуть в любую минуту в результате отказа всех жизненно важных органов. А ведь он, пожалуй, прав. Бенсон впервые подумал, что совершил ошибку, задействовав Лонгмайра для удержания сделки на плаву. Вероятно, стоило использовать кого-нибудь другого. Увы, теперь слишком поздно.

— Говорю тебе, Недди, беспокоиться не о чем.

— Да, тебе легко говорить! Не тебе же отчитываться перед финансовым комитетом! Господи, если они когда-нибудь пронюхают, что мы натворили…

— Чушь собачья! — Слова Лонгмайра задели «горячую кнопку» в душе Артура. — Тебе отлично известно, что все мое имущество до цента вложено в эту сделку, и не говори мне, что это легко.

Это было чистой правдой. Он набрал кредитов и теперь сидел, по сути, по уши в долгах. Да что там по уши — по самую макушку.

Недди начал задыхаться.

Только этого сейчас и не хватало: чтобы Лонгмайр рухнул в обмороке прямо в кабинете у генерального директора. И что тогда прикажете делать? Оставить его на полу, пока не оклемается, или набрать код 199 и смотреть, как в кабинет врывается бригада реанимации? Они будут задавать вопросы, и это расстроит Недди еще больше. Может, станет последней каплей. Может, толкнет психованного педика за край…

— А ну-ка давай, дыши помедленнее, пока у тебя приступ не начался, — проворчал Артур, поднявшись наконец из «кресла руководителя» с высокой спинкой и огибая стол. Он положил руку на плечо своему финансовому директору. — Только не сейчас. — Стоя за спиной у Лонгмайра, он принялся массировать ему дельтовидные мышцы, словно тренер, помогающий боксеру расслабиться между раундами. — Все будет просто отлично. Все рассчитано до миллиметра. Как только ОКАУЗ даст нам «зеленый свет», мы покроем ссуду фьючерсными акциями. Легко и просто, как два пальца об асфальт. И тогда ты бросишь банковские балансы Олбриджу прямо в его толстую пьяную рожу.

Финансовый директор вдохнул глубоко и медленно, стараясь успокоиться, и уронил голову на грудь.

— Я просто хочу, чтобы все поскорее кончилось. Не вынесу этого давления.

«Кто бы мог подумать, Недди, гомик несчастный?»

Вслух Артур заговорил врастяжку, с техасским акцентом. Людям это нравилось. Такая речь казалась им более искренней.

— Все кончится через несколько недель. С тобой все будет в порядке. Мы разбогатеем. Если хочешь, можешь даже бросить эту работу. Только не сразу, пусть немного времени пройдет.

На самом деле в такие минуты у Артура появлялись сомнения. Стоило ли затевать все это? Нет, дело верняк, напомнил он себе. Схема продумана. Он вспомнил, как все начиналось, как Берни Леви пришел к нему и спросил, можно ли использовать престижный Медицинский центр имени Мейнарда в качестве выставочного стенда для испытания бета-версии системы электронных медицинских записей, разработанной по последнему слову техники. Так совпало, что Артур, одновременно погадав по кофейной гуще федерального права и поглядев на снижающуюся последнюю строчку больничного бюджета, решил: всеобъемлющей стратегией для выживания центра является полное переоборудование их устаревшего отдела информационных технологий.

Предложение Леви пришлось как нельзя кстати. «Мед-индексу» нужен был известный медицинский центр как испытательный полигон для их продукта, а у Медицинского центра имени Мейнарда не было в наличии десяти миллионов долларов, необходимых для покупки клинической информационной системы в полном комплекте, ее установки в течение двух ближайших лет и обучения трех тысяч сотрудников и полутора тысяч докторов. Это была не сделка, а мечта. Брак, заключенный на небесах.

Во всяком случае, в то время ему так казалось.

Но кое-что Артур упустил и теперь горько об этом сожалел. Ему не хватило обыкновенного прилежания. Он так и не проверил венчурный капитал, стоявший за первым и вторым кругом финансирования. А потом, во время встречи за ужином, Берни упомянул, что при нынешней скорости расходования капиталов нужны еще десять миллионов долларов, чтобы довести программный продукт до ума и продержаться до выхода на рынок. Первичное размещение акций все покроет.

Десять миллионов.

Артур понял, что может сам получить эту сумму. После обрушения доткомов на рынке акций девять миллионов, замороженные в резервах центра Мейнарда, приносили жалкие гроши по краткосрочным облигациям и оборотным долговым обязательствам. Последний миллион Бенсон мог собрать, заложив свои собственные активы. Проблема, разумеется, состояла в том, как выцарапать резервы, да так, чтобы финансовый комитет не пронюхал об «инвестиции».

Бенсон заверил Леви, что сможет финансировать завершение проекта. Через неделю он подстроил как бы случайную встречу между Недди и гомосексуалистом-проституткой на ежегодном благотворительном вечере в медцентре. Еще через две недели он и Медицинский центр имени Мейнарда стали совладельцами «Мед-индекса».

А вскоре после этого он познакомился с другими инвесторами.

Зазвонил телефон, и Берни Леви сказал в трубку:

— Мэтьюс только что ушел. Он все знает.

Тайлеру некуда было идти. У него больше не было работы в больнице. Поэтому он просто сидел за рулем своего автомобиля. Он готов был поклясться, что пару раз за время разговора ему удалось задеть Берни Леви за живое. Леви выдавали глаза, панические попытки скрыть спонтанную реакцию.

Зазвонил его сотовый. Тайлер нащупал телефончик, нажал кнопку.

— Привет, дорогой, это твой отвергнутый любовник, специальный агент Фергюсон. Хочу узнать, как ты поживаешь. Что ж, раз уж ты отвечаешь по телефону, надо полагать, жив-здоров. Какое облегчение!

— О чем ты говоришь, черт побери?

— Погоди, мы еще до этого дойдем. Сперва позволь сказать тебе, что я обеспокоен. Ты же не перезвонил, хотя мы и договаривались.

«Как, черт побери, он достал мой номер, его ведь нет в справочнике? Дурацкий вопрос. Он же из ФБР, приятель».

— Я над этим работаю.

— Над чем ты работаешь?

«Хороший вопрос».

— Просто работаю. Вот и все.

— Ну что ж, Мэтьюс, пока ты над этим работаешь, этим утром председатель комитета ОКАУЗ по электронным медицинским записям был найден конкретно мертвым. Надолго и всерьез.

Холод пополз по спине у Тайлера.

— Уборщица обнаружила его в постели, когда пришла утром убирать в квартире.

— Ты не сказал, что его убили. Но намекаешь на это, да?

— Диагноз пока еще не окончательный. — В трубке наступило долгое молчание. — Кто-то попытался представить это как смерть от естественных причин, но на коже левой руки, прямо над веной, найден чрезвычайно подозрительный след от укола. Привлек внимание патологоанатома. По его оценке, след свежий. Возможно, укол сделан за несколько минут до смерти. Веричелли вскрывают прямо сейчас, пока мы с тобой разговариваем.

— На что ты намекаешь?

— Открой глаза, Мэтьюс. Не стоит играть в игры с дружками Леви. Если тебе что-то известно о сбое в компьютерной программе, расскажи мне. Не будь болваном.

Тайлер вспомнил, как у него не состоялась встреча с Робин Бек, как он подъехал к ее дому, какое чувство его охватило, когда он заглянул в окно кухни. На миг Тайлер испытал соблазн рассказать Фергюсону обо всем: о наркотиках в его шкафчике, об уходе Нэнси, о разговоре с Леви… Но если он об этом расскажет, велик риск потерять Нэнси навсегда. Надо еще немного подождать, посмотреть, что тут можно сделать, как спасти свой брак.

— Вот что я тебе скажу. Стоит кое-что проверить.

Тайлер рассказал Фергюсону о Робин Бек, о том, как она исчезла неизвестно куда, после того как согласилась встретиться с ним.

— Не понимаю. Что, по-твоему, я должен предпринять по этому поводу?

Рассказать Фергюсону о наркотиках, найденных в его шкафчике, об опционах Шваба на счету, открытом на его имя? У Фергюсона на руках подделанные им рецепты. Велик ли шанс, что он поверит, будто они были подброшены? Скорее всего нулевой.

— Загляните к ней в дом, убедитесь, что она в порядке.

— А с какой стати мне суетиться, если с программой все в порядке? Брось, Мэтьюс, мы оба знаем: ты что-то от меня скрываешь. Что происходит?

— Предлагаю сделку. Ты проверяешь Робин Бек. А потом поговорим.

Глава 22

17:30, отделение ФБР в Сиэтле

— Интересно, что это он так нервничает?

— Понятия не имею, — ответил Фергюсон, глядя в спину Стэнфорд. Они были в ее кабинете, Нина стояла у окна, любуясь великолепным видом на залив и стоявший на якоре контейнеровоз под разгрузкой. Из кабинетика самого Фергюсона открывался вид на охладитель воды.

— Казалось бы, при том компромате, что мы на него имеем, Мэтьюс должен сотрудничать.

— Да, казалось бы, должен. Но у меня есть одна идея.

Стэнфорд хмыкнула, приглашая его продолжить.

— Его жена переехала сюда. Думаю, есть вероятность, что она прощупывает почву для примирения. Полагаю, тут есть момент, на котором мы можем сыграть. Ну, знаешь, использовать как рычаг.

Стэнфорд повернулась и взглянула на Фергюсона вопросительно:

— Ты о чем? Я думала, они разведены.

— Не совсем. Похоже, она уже велела адвокату подготовить все бумаги, но так и не подала на развод. Насколько я могу судить, она так и не решила, как ей поступить. Если не ошибаюсь, они пытались вновь наладить совместную жизнь.

Едва заметная улыбка зазмеилась у нее на губах.

— И что ты предлагаешь? Надавить на него? Мы уже надавили с этими рецептами. И смотри, куда нас это привело? Никуда.

— Да, но…

— Гэри, ты не сделаешь карьеры на этом деле. Сам знаешь. Или парень будет сотрудничать, или мы сдадим его службе наркоконтроля. Без вариантов. К тому же у меня есть для тебя другая работа.

— А если мне удастся убедить ее с ним поработать, заставить его сотрудничать с нами?

Нина равнодушно пожала плечами:

— Мне казалось, мы все уже обсудили. Почему это должно сработать?

— Есть у меня предчувствие, — нахмурился Фергюсон.

В это мгновение зазвонил его сотовый телефон. Он вскинул указательный палец, а другой рукой вытащил трубку из нагрудного кармана блейзера, нажал кнопку и проговорил:

— Фергюсон.

— Гэри, это Том Уилмингтон. Я в доме Бек. Думаю, тебе стоит поднять свою задницу со стула, приехать сюда и взглянуть своими глазами. Ты захочешь это увидеть.

Глава 23

17:30

Тайлер прислонил велосипед-внедорожник к стене и отпер дверь в свою квартиру. Изнутри доносился раздражающий писк автоответчика. Может быть, Нэнси звонила, пока он катался? Может, она передумала? Пламя надежды вспыхнуло в его груди.

Подпирая правой ногой открытую дверь, он завел велосипед в квартиру и дал двери захлопнуться самой. Подтянул велосипед к скользящей двери, вытолкнул его на маленький балкон и прислонил к стене рядом с заржавленным мангалом. Он съездил на озеро Уисл, чтобы проделать свою любимую пятимильную прогулку по камням и узловатым древесным корням на острове Фидальго. Физическая нагрузка, трехчасовое путешествие позволили ему по-новому взглянуть на ситуацию. И в голову пришла мысль. Возможно, он сумеет заключить сделку с Фергюсоном: он отдаст ФБР все, что знает об осложнениях с пациентами. Но взамен они должны оправдать его перед Нэнси. Рассказать ей, что оба обвинения в употреблении наркотиков — и в Сан-Франциско и здесь — были сфабрикованы. Черт, ведь Фергюсон знает правду! Что ему стоит сказать правду ей?

Была в этом плане и теневая сторона. Он мог потерять работу и репутацию. Если центр Мейнарда подаст на него в суд за кражу наркотиков, можно попрощаться с медицинской карьерой. И, судя по тому, как дела обстояли на данный момент, Фергюсон был единственным, кто мог ему помочь.

Тайлер нажал на автоответчике кнопку воспроизведения.

— Тайлер, это Джилл Ричардсон. Я только что узнала кое-что, и меня это страшно напугало. Серджо Веричелли, председатель комитета ОКАУЗ, скончался вчера ночью. Сегодня утром он был найден мертвым в постели. Говорят, умер своей смертью… кажется, что-то с сердцем… но я не знаю… мне это кажется подозрительным… такое совпадение… Перезвоните мне. Столько всего случилось… Мне тревожно.

Интересно, почему ее так ужаснула смерть Веричелли? И почему она позвонила именно ему? Чего добивалась? Припугнуть его или предупредить?

Слова Фергюсона эхом прозвучали в его мозгу. Можно ли ей доверять? Она дала ему имена других пациентов с осложнениями. Разве это ничего не значит?

И тем не менее, пожалуй, и впрямь настало время сотрудничать с ФБР.

Тайлер решил отложить разговор с Джилл до утра, вынул из бумажника карточку, которую дал ему Фергюсон, и набрал номер сотового телефона.

— ФБР, — ответил мужской голос.

Не «Чем могу помочь?», а просто «ФБР».

— Будьте добры агента Фергюсона.

— Контора закрыта. Переключить на его голосовую почту?

— Нет-нет, это важно. Вы можете вызвать его по пейджеру или что-то в этом роде? Передать, чтобы он мне перезвонил?

— Кто говорит?

Тайлер дал ему свое имя, номер телефона и повесил трубку.

Он вытащил из холодильника кусок лазаньи, купленной ранее в тот же день в итальянской кулинарии в соседнем квартале, поглядел на нее и засунул обратно. Вместо этого выхватил из холодильника бутылку пива «Красный крюк». В глубине души Тайлер не сомневался: смерти Мишель и Веричелли связаны между собой. Надо было только понять, каким образом.

* * *

21:55

Тайлер вытерся после душа, повесил полотенце и рассеянно взглянул на собственное отражение в зеркале. Нэнси была права. Выглядел он как черт знает что. Кожа да кости. Куда подевались мускулы, которые он нарастил, пока играл в баскетбол? Что ж, его жизнь превратилась в полное дерьмо. Стоило ли удивляться, что тело последовало тем же путем? Он пожал плечами, натянул старую, выношенную хирургическую робу, которую использовал вместо пижамы, потом открыл ящик под раковиной и взял янтарный пластиковый пузырек с амбиеном. Тайлер уже готов был открыть пластмассовую крышечку, но перед его мысленным взором всплыл образ жены. Он бросил пузырек обратно в ящик и захлопнул его. Лучше пролежать всю ночь, глядя в потолок и прислушиваясь к движению на улице за окном, чем глотать эту дрянь.

Тайлер залез в постель и выключил лампу на столике у кровати. Лежа на спине, подложив сплетенные руки под голову, рассеянно провожая взглядом серые тени на потолке, он вдруг вспомнил: Фергюсон так и не перезвонил.

Глава 24

6:53

Тайлер проснулся чуть ли не на час позже обычного. Последнее, что он сделал, забравшись в постель накануне вечером, — это выключил будильник. Не было нужды вставать в обычное время: ни операций, ни больных, которых полагалось бы осматривать. В медицинском центре ему просто нечего было больше делать.

Сидя на краю кровати, он провел пальцами, как гребешком, по волосам и сообразил, что действительно сумел заснуть где-то среди ночи. Более того, он проспал большую часть ночи. В отличие от хорошо знакомого ему тяжелого, вызванного лекарством небытия естественный сон был таким легким, что снял усталость. А ведь ему даже снились сны. Только теперь он сообразил, что видел сны, и они были наполнены яркими красками и отчетливыми звуками. Вот почему ему сначала показалось, будто он всю ночь провел без сна.

И все же Тайлер не чувствовал себя отдохнувшим. Скорее, он чувствовал себя так, словно уплатил всего лишь первый взнос в погашение непомерно выросшей задолженности по сну. Но само сознание того, что впервые за бог весть сколько ночей он обошелся без амбиена, заставило его почувствовать себя алкоголиком, проведшим первые сутки без выпивки. Появилась надежда.

* * *

9:30

— Вы знали о наркотиках?

Сидя напротив нее у письменного стола, Тайлер внимательно следил за глазами Джилл Ричардсон. Она не отвела взгляда.

— Разумеется.

Вопрос показался ей как будто даже нелепым.

— А вам не кажется странным такое совпадение по времени?

Джилл нахмурилась:

— Что? Вы имеете в виду, что это последовало прямо за вашим расследованием?

Ее тон его совсем не обнадежил. Не такого он ожидал.

— Это подстава, чтобы подорвать доверие ко мне. Вот что это было.

— Могу лишь представить, как вам было неловко, — заявила Джилл, словно он ничего не сказал, — когда Хан продемонстрировал, что в карте Ларри Чайлдса записана нормальная доза.

Острая вспышка гнева разгорелась в его груди.

— Что вы такое говорите? Может, это я сам подбросил себе наркотики, чтобы представить дело так, будто меня подставляют?

Может, зря он ей доверился? Слава Богу, хоть о Фергюсоне не упомянул.

Это последнее соображение Тайлер тут же пересмотрел. Может, стоило сказать ей, что ФБР подозревает сбой в программном обеспечении? Может, тогда она будет ему больше доверять?

— Я не говорила, во что я верю. По правде говоря, я сама не знаю, во что верить. Но я должна признать — такая возможность приходила мне в голову.

Тон у нее был такой же, каким медсестры психиатрического отделения разговаривали с буйными пациентами.

Тайлер взглянул на нее с негодованием:

— А вам и не надо ничего говорить. Я и сам вижу: вы думаете, что это я принес и подложил в шкафчик наркотики. Что ж, позвольте вам объяснить насчет меня и наркотиков. Я это уже проходил. Может быть, тогда вы поймете.

Джилл смотрела на него, вцепившись обеими руками в край стола, словно готовая вот-вот вскочить.

— Может, нам стоит прерваться? Я могу попросить Тони принести нам кофе.

Тайлер перестал метаться по кабинету, подошел к столу и оперся обеими руками о спинку кресла для посетителей.

— Неплохо придумано, но мой ответ «нет». Вам придется меня выслушать.

Джилл бросила беспокойный взгляд на телефон.

— Вот как все было, — продолжал Тайлер. — Там, где я работал раньше, меня уволили… Глава нейрохирургического отделения глубоко завяз в мошенничестве с ФСЗП. Нет, он, конечно, пустил в ход всю тяжелую демагогическую артиллерию, чтобы себя оправдать: и ничтожное вознаграждение, и медицинскую практику, задыхающуюся под чудовищной тяжестью федеральной бюрократии, и жуткую стоимость страхования от врачебных ошибок… Я мог бы и дальше продолжать, но суть вы уловили. Он был просто жаден до денег и в своей жадности перешел все мыслимые и немыслимые границы. Дошел до того, что начал выставлять счета больным, которых лечили ординаторы, а его самого даже не было в операционной. Близко не было! Не то чтобы он, допустим, находился в больнице и мог дать консультацию в случае необходимости. Нет. Однажды он был в отпуске на Гавайях, попивал «Май тай»,[44] а бухгалтерия выставила счета за целую неделю операций, проделанных ординаторами под руководством других врачей. Все счета были оформлены на его имя.

Мне это не нравилось, но я ничего не мог поделать. Я был мелкой фигуркой в нижней части тотемного столба. Старался держаться в стороне, но наступил день, когда я не смог уклоняться. Он попросил меня прикрыть несколько случаев… ну, вы понимаете, прийти на помощь, если возникнут проблемы. Я ответил «нет». Он среагировал очень просто: пригрозил уволить меня, если я не буду сотрудничать.

Видите ли, кое-чего вы обо мне не знаете. Я всегда мечтал стать главврачом. Он это знал. И еще знал, что в нашем отделении у меня это могло получиться. Была прекрасная перспектива. Но если бы он меня уволил, карьера была бы загублена. У меня больше не было бы шанса. — Тайлер горько рассмеялся. — В конечном счете меня и уволили. В академических кругах я теперь изгой. Уж об этом он позаботился. Какой декан захочет нанять профессора, который накапал на своего прежнего босса?

Я попал в классический двойной переплет. Мне хотелось удержаться на работе, но чем больше случаев он заставлял меня покрывать, тем больше возрастал риск, что я окажусь в федеральной тюрьме и навсегда потеряю врачебную практику.

Федералы заверили меня, что я буду под защитой. — Опять вырвался саркастический смешок. Мэтьюс с отвращением покачал головой: — Не получилось. Мой босс узнал об их расследовании заблаговременно и успел забросать свои следы грязью. И тут федералы отступили. А после этого — я и ахнуть не успел! — в моем шкафчике вдруг обнаружили наркотики. Все произошло так же, как здесь. Точно под копирку. Мне такое совпадение кажется слишком подозрительным. Кто-то знает о том, что случилось в Калифорнии, и теперь использует накатанный прием, чтобы снова подставить меня.

— Значит, вы никогда не употребляли наркотики?

— А вы сами подумайте. Разве наркоман может быть нейрохирургом? Анестезиолог, наверное, еще мог бы… Во время операции все эти подаватели газа только и делают, что сидят возле аппаратов жизнеобеспечения, читают автомобильные и компьютерные журналы. Но нейрохирург? Никогда.

Его история как будто заставила Джилл задуматься.

— Зачем кому-то понадобилось подбрасывать наркотики вам в шкафчик?

Этот вопрос удивил Тайлера. Неужели она ничего не поняла?

— Я ведь только что объяснил. Чтобы заставить меня замолчать. Зачем? Они знают, что это место — мой последний шанс спасти карьеру. Если меня еще раз арестуют за наркотики, я потеряю лицензию навсегда. А так они прижали меня, чтобы сидел тихо, и к тому же так легко подорвать доверие к моим словам, если я не пойму намека.

— Да кто такие «они»? — Джилл согнутыми пальцами начертила в воздухе кавычки вокруг слова «они».

Тайлер пристально взглянул на нее. «Довериться ей? Лучше не стоит».

— Взгляните на факты. В системе медицинских записей есть какой-то дефект. Сбой в безопасности. Дыра. Факты налицо. Примеры вы сами видели. Стоит ли объяснять, какую потенциальную опасность я представляю, поскольку знаю об этом? Я никому не угрожаю, никому не хочу навредить. Я всего лишь хочу, чтобы проблему устранили. И поэтому кто-то хочет меня уничтожить.

— И вы хотите, чтобы я вам помогла?

— Да.

— Почему?

— Да потому что как глава Управления по рискам вы не можете не знать, что проблема существует. Вы можете меня поддержать.

Опять Тайлер подумал, не рассказать ли ей о своем визите к Берни Леви и о Фергюсоне, и опять решил, что не стоит.

— В прошлый раз, когда вы просили у меня совета, я вам посоветовала поговорить с Ханом. Вам мой совет не слишком помог. Но теперь вы опять обращаетесь ко мне. У вас есть основания полагать, что на этот раз выйдет лучше, чем в прошлый?

Джилл усмехнулась, словно сомневаясь в его умственных способностях.

Ему не понравился ее тон.

— Да.

— В таком случае, пока вы не предприняли еще чего-нибудь, я предлагаю прежде всего поговорить с Артуром Бенсоном. Если в нашей системе медицинских записей имеются неполадки, генеральный должен об этом знать. — Джилл пристально взглянула на Тайлера: — На этот раз вы абсолютно уверены, что у вас есть доказательства? Мне не хотелось бы еще раз пройти через сцену с Ханом.

— Да, я уверен.

— Прекрасно, но советую вам быть чертовски твердо уверенным, потому что Арт этим утром по уши увяз в подготовке предварительного слушания по бюджету. И если уж мне придется отвлечь его ради этого, советую вам запастись пуленепробиваемой историей.

Она бросила на Тайлера предостерегающий взгляд искоса и потянулась за телефоном.

* * *

— Сейчас он вас примет, — сообщила чопорная секретарша и, закрыв за собой дверь, оставила их одних в просторном кабинете Бенсона.

Джилл и Тайлер остановились перед прямоугольным столом для заседаний, вокруг которого могли бы усесться восемнадцать человек. В нескольких футах от дальнего конца стола с потолка свешивался экран. У другого конца длинного стола для заседаний стоял письменный стол, а у самой стены — сервант. Над сервантом висел на стене писанный маслом портрет представительного господина с пронизывающим взглядом.

Тайлер стоял, стиснув руки, чтобы удержаться от нервной жестикуляции.

— Кто это? — спросил он у Джилл, чтобы отвлечь от себя внимание, и кивком указал на портрет.

— Честер Мейнард, основатель и первый хирург Больницы имени Мейнарда.

Тайлер видел старые фотографии с изображением когда-то скромного медицинского центра. Трехэтажный дом на вершине поросшего лесом холма, располагавшегося в то время за городской чертой Сиэтла.

— Вот что я вам скажу… — начала Джилл Ричардсон, — у меня через несколько минут встреча с главой профсоюза медсестер. Это займет весь день. Если разговор затянется, мне придется уйти.

— Без проблем.

— Да нет, я не то имею в виду. — Она протянула руку и коснулась его плеча. — Вы знаете, где ресторан «Изабелла»? — Джилл назвала ему адрес и добавила: — Я хочу знать, каков будет результат. Давайте встретимся там и поужинаем. Скажем, в шесть тридцать?

Предложение застало Тайлера врасплох. Планов на вечер у него не было. Да и какие у него могли быть планы, если Нэнси отказывалась его видеть?

— Звучит заманчиво.

Артур Бенсон вошел в кабинет размашистым шагом бывшего спортсмена. Тайлеру показалось, что при росте в шесть футов один дюйм и двухстах фунтах веса он находится в отличной форме, особенно с учетом возраста и административной нагрузки. Он был в темно-серых брюках от костюма, но без пиджака, рукава белой рубашки закатаны до локтей, верхняя пуговица воротника под ослабленным узлом галстука в черно-белую клеточку расстегнута.

Бенсон кивнул Джилл:

— Доброе утро, мисс Ричардсон. — Он протянул руку Тайлеру. — Доктор Мэтьюс, стыдно признаться, но, мне кажется, мы до сих пор официально не были представлены друг другу. Артур Бенсон.

Внимание Тайлера привлекла седая прядь в черных волосах Бенсона. После рукопожатия Бенсон пригласил их сесть у дальнего конца стола для совещаний.

Разговор начала Джилл Ричардсон.

— Знаю, как вы погрязли в бюджете, Арт, но я считаю это крайне важным. — Она повернулась к Тайлеру. — Доктор Мэтьюс обратился ко мне. Он считает, что у нас есть проблема с системой ЭМЗ. Я порекомендовала ему рассказать все вам, прежде чем он предпримет что-либо еще. — Она кивнула Тайлеру, приглашая начать.

Тайлер рассказал об осложнении, приведшем к смерти Ларри Чайлдса, о том, как компьютерное поле было изменено к нормальному показателю после подачи отчета в НИЗ. Потом объяснил, как путаница в результатах анализа на окраску по Грамму едва не привела к новому летальному исходу. На секунду Тайлер оглянулся на Джилл и поймал ее взгляд. Потом упомянул о других «примерах», но не стал углубляться в подробности. Казалось, Джилл его поняла.

Когда Тайлер закончил, Бенсон повернулся к Джилл:

— Прошу вас нас извинить, мисс Ричардсон.

Поднявшись со стула, Джилл бросила взгляд на часы.

— Никаких проблем. У меня назначена встреча с вашей любимой призовой сукой из профсоюза медсестер. — Она бросила на Бенсона наигранно-невинный взгляд. — Вот потеха-то будет!

Как только Ричардсон вышла из кабинета и дверь за ней закрылась, Бенсон уставился прямо в глаза Тайлеру.

— Мне говорили, что нейрохирурги славятся своим умом, но, похоже, это не про вас, иначе вы поняли бы намек. Что ж, придется мне объяснить по складам. Посмейте только еще кому-нибудь хоть одним словом намекнуть на якобы существующую компьютерную проблему, и я лично позабочусь, чтобы вы предстали перед квалификационной комиссией за кражу наркотиков. Я вполне уверен — вы понимаете, чем это чревато для вас. Уж на это ума у вас хватит, я полагаю. Не так ли?

Глава 25

— Эй, морячок, ищешь девушку?

Тайлер очнулся от размышлений о своем знакомстве с Артуром Бенсоном, которого уже мысленно окрестил «Задницей», вскинул взгляд и увидел Джилл Ричардсон. Она снимала черный плащ-дождевик, достававший ей до щиколоток. Отдав плащ метрдотелю, скользнула на стул напротив Тайлера. Под плащом на ней был черный льняной блейзер поверх белой шелковой блузки и спортивного покроя черные полотняные брючки. Единственным украшением служила нитка жемчуга. Она выглядела ослепительно в этом продуманно простом костюме.

— Желаете начать с коктейля? — спросил метрдотель.

Не заглядывая в меню, Джилл ответила:

— Бокал вашего домашнего пино-гри, Грегори.

— Конечно, мисс Ричардсон. — Он повернулся к Тайлеру: — Сэр?

— То же самое.

— Очень хорошо.

С этими словами метрдотель в смокинге удалился.

— Итак, — Джилл разгладила скатерть перед собой, — как прошла ваша встреча с Артом?

— Паршиво. — Тайлер рассказал ей об угрозе Бенсона.

Когда он закончил, Джилл заметила:

— Я понимаю, почему вас это расстроило, но и вы его поймите. Медицинский центр рискует многим.

— Вы это серьезно? Он угрожал мне, черт возьми! Даже не пытайтесь его оправдывать. Господи, я-то думал, генеральный захочет устранить проблему. Что будет с драгоценной репутацией Мейнарда, если всем станет известно, что руководитель пытался скрыть сбой в электронной системе? Думаете, это будет выглядеть красиво в газетах?

Джилл протянула руки через стол, сжала его пальцы и сказала:

— Не горячитесь. — Она удержала его пальцы чуточку дольше, чем требовалось, чтобы подчеркнуть важность своих слов. — Да, репутация поставлена на карту, но это еще не все, Тайлер, это далеко не все.

— Да, понимаю… И это значит, что он имеет право мне угрожать?

Тайлер чувствовал, как у него повышается давление.

— О, Тайлер, вы все принимаете так близко к сердцу! — Джилл покачала головой и укоризненно прищелкнула языком. — Нет, конечно. Я всего лишь хочу сказать, что понимаю, почему он так остро отреагировал.

Стиснув кулаки, Тайлер начал выбираться из кабинки.

— Это невыносимо. Я ухожу.

Джилл схватила его за руку:

— Прошу вас. По крайней мере выслушайте, как я все это понимаю. Должна же быть выслушана и другая сторона.

— Здесь нет никакой другой стороны. Есть факт: пациент погиб от чудовищной дозы радиации! Теперь Бенсон пытается все скрыть. Одного этого случая самого по себе достаточно, чтобы начать серьезное расследование. Так что не надо на меня давить.

— С вашей точки зрения, этого, может быть, достаточно. Но где доказательства? Взгляните на факты. Вы утверждаете, что хакер изменил показания в карте Ларри Чайлдса, но управляющий по информационным технологиям утверждает, что ничего подобного не было. — Джилл пожала плечами: — Кому Бенсон должен верить? Вам или своему собственному заместителю?

Тайлеру стало жарко, его лицо вспыхнуло гневом.

— Вы не понимаете? Он меня и слушать не стал. Держу пари, он даже не удосужился прочесть отчет о патологии по мозгу Ларри Чайлдса!

Джилл зажала руками уши.

— Ладно, ладно, только не кричите. — Она помолчала. — Давайте вернемся к вашей последней мысли. Предположим на минуту, что он поверил в вашу историю с хакером. С какой стати ему радоваться, если вы, — она указала пальцем ему на грудь, — именно вы пойдете с разоблачениями в прессу? — Она вопросительно склонила голову. — У вас есть навык общения со СМИ?

Тайлер отмахнулся от вопроса:

— Нет, но зачем мне навык общения со СМИ? Я собираюсь просто сказать правду!

— А цель? Позвольте вам заметить: пресс-конференция может обернуться настоящей катастрофой, если вы не знаете, как заставить репортеров услышать то, что вы хотите сказать. Пара агрессивно настроенных репортеров вцепятся вам в глотку, вы и оглянуться не успеете, как потеряете контроль. Поэтому, если факты попадут в прессу, Арт будет настаивать, чтобы этим занималась Синтия Райт из отдела по связям с общественностью. Но только не вы. Понимаете, что я говорю?

— Другими словами, надо покрыть этот случай толстым слоем белил.

— О, Тайлер… — вздохнула Джилл. — Что вы собираетесь предпринять?

— Завтра похороны Ларри. Я подумал, что стоило бы туда заглянуть.

— Я не хожу на похороны без крайней необходимости. — Джилл насмешливо изогнула бровь. — Никогда не слышала, чтобы доктора ходили на похороны своих пациентов. Разве это не против профсоюзных правил? Ну, вроде признания, что вы что-то сделали не так?

— Не знаю. Никогда не думал об этом в таком ключе.

Им принесли вино. Джилл взяла свой бокал и шутливо отсалютовала Тайлеру:

— Выпьем за лучшие времена.

Он вспомнил о Нэнси, возможном примирении и совместной жизни.

— За лучшие времена.

— Можно задать личный вопрос? — Теперь Джилл смотрела на него с непроницаемым выражением. — Вы носите обручальное кольцо.

Он бросил взгляд на левую руку, кивнул и откинулся на спинку сиденья в кабинке. Вдруг до него дошло, что он в ресторане, что вокруг болтают и стучат приборами посетители, что пахнет чесноком, пряностями, оливковым маслом…

— Мы расстались, — кратко пояснил Тайлер. И вдруг, неожиданно для самого себя, спросил: — Как насчет вас? Вы когда-нибудь были замужем?

Джилл улыбнулась:

— Нет. Я встречалась с мужчинами, и каждый раз оказывалось, что это ошибка. Похоже, у меня выработался нюх. Мне всякий раз попадаются красивые, наглые, финансово благополучные, самовлюбленные ублюдки. Любой из них в качестве мужа был бы полной катастрофой. Пару месяцев назад я даже начала консультироваться с психотерапевтом. Хотелось как-то вылезти из этой колеи. Но я с самого начала не верила, что она может посоветовать что-нибудь толковое, и бросила это дело.

Бесхитростная откровенность совершенно не вязалась с тем образом, в каком мисс Ричардсон представала на работе.

— Вы шутите.

* * *

Когда официант принес счет, Тайлер потянулся за ним:

— Я заплачу.

Джилл отняла у него листок.

— С какой стати? Это была моя идея. А ты заплатишь в следующий раз.

«В следующий раз?»

Когда они направились к гардеробной, Джилл взяла его под руку и тихо спросила:

— Хочешь заглянуть ко мне? Выпьем на посошок.

— Извини. У меня планы на этот вечер.

Джилл отнеслась к отказу спокойно.

— Тогда вот тебе другой план. Если у тебя не занят завтрашний вечер, приходи на ужин.

— Послушай, я не набиваю себе цену или что-то в этом роде, но сам не знаю, в каком буду настроении после похорон. Понимаешь, о чем я говорю?

Она дружелюбно кивнула.

— Завтра суббота. У меня никаких планов нет. Могу сбегать на рынок и кое-чего прикупить по мелочи, что можно было бы сварганить на скорую руку. Просто позвони мне и дай знать. Но только не позже половины пятого, если хочешь, чтобы я успела что-нибудь приготовить.

Тайлер задумался.

— Вот что я тебе скажу: домашний ужин — это отличная идея. Я согласен.

* * *

1:13

На минуту Тайлер застыл в тени, куда не доставал свет единственного слабого фонаря, укрепленного на углу длинного одноэтажного складского здания прямо напротив арендованной им самим ячейки площадью десять на десять футов. Складской комплекс в это время ночи был закрыт, и Тайлеру пришлось перелезать через высокую проволочную изгородь, чтобы пробраться внутрь. Ему хотелось бы знать, держат ли владельцы складов сторожевого пса. Прежде чем перелезть через ограду, он обошел кругом весь комплекс, но не обнаружил никаких особых мер безопасности: ни телекамер, ни датчиков движения. Арендуя ячейку, он как-то не обратил на это внимания. В следующий раз — если он будет, этот следующий раз, — следует быть более осмотрительным. А с другой стороны… зачем? Кому может понадобиться его барахло? Тайлер снова прислушался: не залает ли собака? Нет, тихо.

Тайлер сбоку подошел к металлической подъемной двери, чтобы не заслонять своей тенью тяжелый висячий замок, и набрал комбинацию. После ужина с Джилл он вернулся домой и сделал еще одну копию компакт-диска, которую положил в конверт вместе с запиской к Нэнси, где было сказано, что, если с ним что-нибудь случится, она должна отдать диск Гэри Фергюсону. Этот конверт Тайлер собирался отправить на следующее утро, как только откроется почта. Оригинал, тоже в конверте, был зажат у него под мышкой слева, пока он отпирал замок.

Может, это паранойя? Во всяком случае, предосторожность. С учетом смерти Мишель и Веричелли, исчезновения Гейл Уокер и Робин Бек, угрозы Бенсона и предупреждения Фергюсона предусмотрительность показалась ему совсем не лишней.

Опустившись на колени, Тайлер ухватился за нижний край подъемной двери и поднял ее с металлическим лязгом. Он вынул из заднего брючного кармана фонарик и посветил вокруг, оглядывая свои вещи. Для других они ничего не значили, для него были драгоценны. «Счастливый» баскетбольный мяч с чемпионата штата, когда он был разыгрывающим. Уже устаревшие учебники по медицине, фотоальбом, забитый моментальными снимками, сделанными подаренной ему в детстве камерой «Кодак».

Тайлер сунул конверт в фотоальбом и бережно положил его на место в упаковочную картонную коробку. Потом опустил металлическую штору и запер замок.

Глава 26

13:45, суббота

Тайлер Мэтьюс ждал в своем «рейнджровере», пока последний из родственников усопшего, торопливо пересекая под неожиданно хлынувшим дождем парковочную площадку, не скрылся за стеклянной дверью похоронной конторы Бонни Уотсон. Он повременил еще немного, пока толпа посетителей не покинула вестибюль. Только после этого вылез из машины и вошел в дверь. В вестибюле стоял стол с мраморной крышкой, а на нем лежала открытая книга для выражения соболезнований. Тайлер не стал расписываться. Слева от него играла органная музыка, смутно знакомая по долгим часам, проведенным на дубовой церковной скамье рядом с родителями во время обязательного посещения униатских богослужений. Это было тридцать лет назад, когда он еще верил в Бога и в людскую доброту.

Тайлер повернул налево, прошел двадцать пять футов по ковровой дорожке с восточным рисунком. Дорожка привела его к закрытым двойным дверям. Густые звуки органа, сопровождающие нежное пение сопрано, доносились изнутри. Стараясь не привлекать внимания, доктор толкнул одну створку и проскользнул в часовню, уставленную светлыми дубовыми скамьями. В воздухе пахло тигровыми лилиями, собранными вокруг подиума в дальнем конце помещения. Народу было полно. Его это удивило. Друзья семьи, решил Тайлер. Сам Ларри Чайлдс был не из тех, кто располагает людей к себе и пользуется популярностью.

Встав у задней стены, Тайлер задумался о цепи странных событий, случившихся за прошедшую неделю. Вдруг у его левого бедра завибрировал пейджер. Он очнулся. Сняв пейджер с пояса, проверил дисплей. Номер был ему незнаком, но это был префикс больницы.

Тайлер выскользнул из часовни в пустой коридор. В двадцати футах от него была стеклянная дверь, ведущая к пандусу для инвалидных колясок и к автомобильной стоянке. Выйдя из здания, он уже вытащил из кармана сотовый телефон, когда его окликнули:

— Доктор Мэтьюс, что вы здесь делаете?

Тайлер обернулся. Лесли Чайлдс что-то протягивала ему.

— Хотите затянуться?

В ее пальцах с изгрызенными до мяса, не покрытыми лаком ногтями был зажат косячок. На Лесли были многослойные одежки — вышитый вручную явным любителем рукоделия кардиган, рубашка навыпуск поверх белой футболки, — но они не скрывали и не могли скрыть нездоровой худобы. Булимия или скверная макробиотическая диета? Расстройство питания в любом случае, решил Тайлер.

— Нет, спасибо.

— Как хотите. — Лесли пожала плечами, поднесла самокрутку к губам, собираясь сделать новую затяжку, но помедлила. — Вы не ответили на мой вопрос. Зачем вы пришли?

Тайлер хотел спросить, почему она курит план на улице, пока ее брата отпевают, но вместо этого ответил:

— Пришел отдать последний долг Ларри.

Вытянув губы трубочкой, удерживая дым глубоко в легких, Лесли вскинула указательный палец. Тайлер покорно ждал, что она скажет. Наконец она выдохнула дым с влажным кашлем.

— А вы уверены, что это не из чувства вины?

Он встретил ее прокурорский взгляд.

— Есть немного. Ларри был моим пациентом. Я всегда чувствую себя виноватым, если пациент умирает. Хотел бы я сделать нечто большее, чтобы спасти его.

Ее взгляд смягчился.

— Даже если спасти его было невозможно?

— Тогда — тем более.

Лесли не ответила, и Тайлер ощутил потребность разъяснить свой ответ.

— Чувствую себя бессильным как врач.

— Вы же знали, что у Ларри не было ни шанса, когда взялись его оперировать, верно?

И опять Тайлер не нашелся сразу. Ему хотелось ответить так, чтобы закончить разговор. Он вспомнил, зачем вышел из здания.

— Извините, — он поднял свой сотовый телефон, — мне нужно позвонить в больницу.

Не дожидаясь ответа, Тайлер повернулся к ней спиной и отошел на несколько шагов, но не вышел из-под козырька крыши, чтобы не попасть под ливень.

— Доктор Мэтьюс, это Кристин Дикман. Извините, что беспокою вас в субботу, но это очень важно. У вас найдется минутка?

Тайлер оглянулся на похоронную контору, вспомнил об идущей службе и решил остаться снаружи.

— Да, конечно.

— Вы меня не знаете. Я медсестра, работаю в педиатрии. — Она помолчала, подыскивая нужные слова. — Тут у нас есть мальчонка, его зовут Тоби Уорнер. У него диагностировали агранулоцитоз.

Тайлер попытался вспомнить, что он изучал на медицинском факультете. Отсутствие гранулоцитов, то есть белых кровяных телец. Может быть вызвано медикаментозным лечением. Вроде бы больше он ничего не помнил.

— Вы уверены, что я тот, кто вам нужен? Я нейрохирург.

— Простите, я бестолково объясняю. Вот вам вся история. Исследование показало, что у парня не осталось костного мозга. Весь спекся. Его гематолог — Нортон Спраг. Вы с ним знакомы?

— Нет.

— Он поместил Тоби в защитную изоляцию и накачивает его по полной самыми мощными антибиотиками. Но это еще не все. Спраг хочет, чтобы парню сделали пересадку костного мозга, а родители слышать об этом не хотят.

«Пересадку костного мозга?»

— А почему они отказываются? Это, конечно, сложнейшая операция и очень рискованная, но если нужно, значит, нужно. В чем дело? У них какие-то возражения на религиозной почве?

— Нет, дело не в этом. Они просто не доверяют диагнозу.

— А почему вы мне об этом рассказываете?

— Погодите минутку, я закрою дверь в кабинет.

Тайлер рассеянно следил, как машины мчатся в обоих направлениях по Бродвею. У всех были включены «дворники». Через несколько секунд до него опять донесся ее голос:

— В больнице говорили, будто вы считаете, что с электронной системой медицинских записей не все в порядке. Это правда?

— Кто вам об этом сказал?

— Это правда?

— Я не знаю.

— Вы могли бы подняться в отделение и взглянуть на Тоби?

Тайлер решил, что не может уйти с похорон Ларри Чайлдса не попрощавшись. Он оглянулся.

Лесли исчезла. Не осталось даже запаха марихуаны.

* * *

13:45, суббота

— Нэнси Фань?

Гэри Фергюсон стоял в открытых дверях лаборатории, забитой черными столами и неизвестными ему приборами, и смотрел на красивую женщину азиатского типа, склонившуюся над микроскопом. На ней был белый лабораторный халат до середины колена, блестящие черные волосы стянуты резинкой в «конский хвост». Большие очки ничуть не скрывали и не маскировали ее красоты.

Она вскинула голову:

— Да? — Беспокойным взглядом окинула комнату, словно в поисках знакомого лица коллеги, и легко коснулась пальцами основания горла.

— Не волнуйтесь. — Фергюсон вынул бумажник с удостоверением из внутреннего кармана блейзера. — Вот. — Он протянул ей удостоверение. — Специальный агент Гэри Фергюсон, ФБР.

Она нерешительно взяла документ и тут же вернула назад, словно он был заражен.

— Что-то случилось?

— Извините, я не хотел вас пугать. Надеялся застать вас дома, но ваша соседка сказала, что вы на работе.

— Это по поводу Тайлера?

— А почему вы так подумали?

Она вспыхнула, опять осмотрелась по сторонам, напряглась всем телом.

— Не знаю… я хочу сказать… не знаю.

Фергюсон спрятал удостоверение обратно в карман.

— Вы жена Тайлера Мэтьюса, верно?

Она как будто задумалась над ответом.

— Да?..

— Вы позволите? — Фергюсон указал на свободный высокий табурет, не дожидаясь разрешения, подтянул его к себе, сел и оперся локтем на стол. — Да, доктор Фань, я по поводу Тайлера. Мне необходима ваша помощь.

— В чем?

— Что он вам рассказывал о своих проблемах на работе?

Она помедлила.

— Странный вопрос, мистер Фергюсон. Что именно вы имеете в виду?

— Он говорил вам, что мы — ФБР — подозреваем наличие дефекта в их компьютерной системе медицинских записей? Что из-за ошибки, возможно, умер один из его пациентов?

Она нахмурилась:

— Что-то такое упоминал, но без подробностей. Мы с ним мало виделись. Мы разъехались.

— Да, — кивнул Фергюсон, — это тоже часть проблемы. Видите ли, о существовании осложнения нас уведомили через НИЗ — Национальный институт здравоохранения. Не стану утомлять вас подробностями, но мы расследуем любые факты, подтверждающие существование бага в системе. Я вступил в контакт с вашим мужем, потому что это касалось его пациента, но у него уже был неудачный опыт общения с Бюро и он не желает нам помогать.

— А какое отношение это имеет ко мне?

— Я надеюсь, вы мне поможете склонить его к сотрудничеству с нами.

— Вряд ли. Мы больше не встречаемся.

Фергюсон пристально вгляделся в нее. Может, Нэнси Фань тоже винит ФБР в катастрофе, которой окончилось последнее столкновение Тайлера с федеральными органами правопорядка?

— Я понимаю, какие чувства вы с Тайлером испытываете после того кошмара в Калифорнии, но, если это послужит для вас утешением, я точно знаю, что Тайлер не крал никаких наркотиков.

Она уставилась на Фергюсона:

— Что вы сказали? Он не придумал эту историю… значит, это неправда?

Фергюсон не знал, что она имеет в виду: поддельный рецепт или нет.

— Простите, я не совсем понимаю. Какую историю?

Теперь она бросила на него смущенный взгляд, полный облегчения.

— У него в шкафчике снова нашли наркотики. Он вам не говорил?

— Нет. Расскажите мне об этом.

Как только Фергюсон вышел, Нэнси направилась прямо к стенному телефону. Сердце ее разрывалось от чувства вины и гнева. Она сердилась на себя за то, что не поверила Тайлеру. Набрав его номер, Нэнси стала слушать гудки. После десятого гудка ей показалось странным, что не включился автоответчик.

Она была слишком расстроена и не могла больше работать. Поэтому решила вернуться домой и распаковать все свои вещи. И еще раз позвонить мужу позже.

Кристин Дикман закрыла дверь в кабинет старшей сестры и повернулась к Тайлеру:

— Спасибо, что пришли, доктор Мэтьюс. Я знаю, вы не обязаны…

Она была в розовато-лиловой робе, со стетоскопом на шее, каштановые волосы стянуты резинкой в «конский хвост». Высокая, худая, с узким привлекательным лицом… И на этом лице, прикинул Тайлер, отпечатались по крайней мере пятнадцать лет работы медсестрой. Переработки, стрессы… Кристин опустилась в черное офисное кресло за письменным столом, на котором светился жидкокристаллический монитор. Тайлер сел в единственное свободное кресло — простое кресло кленового дерева.

Кристин посмотрела на него:

— Я расскажу вам остальную часть истории… То, что не стала говорить по телефону. Как я уже говорила, родители не верят в диагноз. А после того как расскажу всю историю, я прошу вас осмотреть Тоби.

— Но я не гематолог.

— Это не требуется. Просто взгляните на мальчика. Вы поймете, что́ меня так тревожит. Я перевидала на своем веку тысячи детей, больных лейкемией, и знаю, как выглядят дети с пораженным костным мозгом. Он не такой. — Кристин бросила взгляд на пальцы своей правой руки с хорошо знакомым Тайлеру выражением сожаления. Ему частенько приходилось видеть такое выражение на лицах медсестер, которым слишком часто приходится мыть руки. — Родители отказали Спрагу в его требовании, хотя он очень сильно давил на них, настаивал на пересадке. Они хотели проконсультироваться с другим врачом. Спраг считает, что Тоби не может покинуть бокс, для него это слишком рискованно. Его невозможно показать врачу вне нашей больницы, поэтому мы пригласили одного из наших гематологов. И произошло именно то, чего и можно было ожидать: она посмотрела только лабораторные анализы и подтвердила мнение Спрага. — Кристин открыла ящик стола, вытащила пластиковый тюбик и выжала из него на ладонь немного белого лосьона. — Когда спор зашел в тупик, Спраг связался с нашим больничным адвокатом, а тот нашел судью, который выдал ордер на пересадку.

— Боже. Когда же это запланировано?

— Как только у Тоби пройдет острый фарингит, операция состоится. По крайней мере на данный момент планы таковы.

Глава 27

18:05, суббота

Тайлер остановился у входа в свой дом и провел ключом-карточкой по сенсорному датчику. Замок на входной двери отозвался металлическим щелчком. Он открыл дверь и вошел в пустынный вестибюль. После того как Тайлер покинул больницу, дождь усилился. Он промок насквозь, пока бежал от стоянки на другой стороне Третьей авеню к своему дому, пряди темно-каштановых волос прилипли ко лбу. Решительным жестом Мэтьюс откинул их назад и пригладил, а потом направился к почтовым ящикам на стене.

«Тебе следует вложить деньги в недвижимость. Небольшой дом или кооперативную квартиру. Иначе ты просто выбрасываешь деньги на ветер. Возьми ипотечную ссуду», — советовал ему отец, узнав, что Тайлер снял квартиру в Сиэтле. Старший Мэтьюс считал себя личным финансовым советником Тайлера. Он был деканом факультета и считал себя вправе руководить жизнью сына.

«Но я не собираюсь задерживаться там больше чем года на два, папа. Ты же знаешь».

Эту стратегию они тоже долго обсуждали. И не раз. Работа в центре Мейнарда должна была стать для Тайлера обратным билетом в университетскую клинику. Во всяком случае, он на это надеялся. Но теперь оказалось, что надежда висит на волоске.

Даже не взглянув в сторону лифтов, Тайлер направился к двери, ведущей на лестницу. От квартиры его отделяли всего четыре марша, и ему не помешало бы немного размяться. Ступив на голые бетонные ступени, он опять подумал о Нэнси. Может ли Фергюсон каким-то образом спасти ситуацию? Тайлеру так и не удалось до него дозвониться.

Как обычно, в коридоре, ведущем к его квартире, было пусто. Тайлеру нечасто приходилось встречать соседей. Он открыл дверь своей квартиры, вошел внутрь и замер, не вынув ключ из замочной скважины. Ощущение угрозы атомным грибом поднялось и распустилось в его груди, не давая вздохнуть. Сердце бешено заколотилось.

«Никому не доверяй. Серджо Веричелли был найден мертвым в постели с чрезвычайно подозрительным следом от укола на руке».

Между лопатками пробежал холодок.

«Неужели это паранойя?» — спросил себя Тайлер.

Нет. Что-то на самом деле было не так, и уже в следующую минуту он понял, что именно. В воздухе витал застарелый запах никотина.

«Может, управляющий заходил зачем-то?»

С галопирующим сердцем и натянутыми нервами Тайлер крадучись прошел в гостиную и оглядел свою убогую меблировку. Вроде бы все на месте. Но он никогда не умел поддерживать образцовый порядок.

Скрипнула половица. Тайлер стремительно повернулся к дверям спальни. Оттуда выскочили двое мужчин, один ухватил Тайлера за правое запястье, другой — за левое. Они заломили ему руки за спину и, не успел он хоть что-либо предпринять, сбили его с ног подсечкой под колени. Тайлер рухнул на пол, крича от страха и боли. Ему натянули на голову прозрачный пластиковый пакет из тех, что используют для упаковки стираных рубашек. В легких кислорода не осталось. Тайлер отчаянно пытался глотнуть воздуха, но втягивал в себя лишь тонкий пластик, облепивший рот и ноздри. В кровь ударил мощный выброс адреналина. Он понял, что задохнется, если сейчас же не снимут пакет.

Мэтьюс сопротивлялся с силой, какую вселяет только страх неминуемой смерти, но каждый из противников превосходил его по весу по крайней мере на двадцать фунтов и каждый прижимал к полу его руку. Тайлер вскинулся, стараясь ногами достать их головы, но промахнулся. Один из мужчин передвинулся, оседлал его, прижимая бедра к полу и заламывая запястье до боли.

Тайлер попытался сбросить его, но перед глазами все расплывалось.

Тайлер вынырнул из тьмы, наполнив легкие драгоценным воздухом. Неужели это был только сон? Его глаза открылись, увидели знакомый потолок спальни. Он попытался шевельнуться, повернуться, но не смог. Он лежал, распластанный на спине, что-то удерживало его руки и ноги. Опять его охватила паника.

— Какого черта…

Мэтьюс повернул голову, заглянул себе за правое плечо. Один из мужчин наполнял шприц из прозрачной ампулы.

Хриплый голос шепнул ему на ухо:

— Заткнись, а не то я затолкаю эту подушку тебе в глотку.

Тайлер дернул привязанными руками и ногами и тут заметил, что путы сделаны из мягкой кожи, подбитой подушечками. Точно такие же применялись в больницах. «Чтобы не оставлять следов». Он все еще был в брюках от костюма, но пиджак с него сняли, правый рукав рубашки закатали выше локтя, обнажив вздувшиеся вены.

По телу прокатилась волна холодной паники.

— Господи Боже, что вы делаете? — Тайлер вспомнил Мишель. Разве с ней не произошло то же самое?

— Он тебя предупредил. Заткнись, — сказал мужчина со шприцем.

— На помощь! — крикнул Тайлер изо всех сил, в надежде, что его услышат соседи.

— Не ори!

Подушка навалилась на его лицо. Давление пришлось на рот. Тайлер принялся метаться из стороны в сторону, но освободить рот не смог. Что-то острое проткнуло кожу над веной. Он дергал рукой, стараясь сместить иглу, но под кожей разлилось ощущение холода. Оно дошло до плеча, а потом исчезло.

Глава 28

Он хотел крикнуть «Нет, не надо!», но у него вырвался лишь глухой стон.

Подушка исчезла. Панический страх испарился, сменившись теплым коконом блаженства.

— Кто вы, парни?

Если он сумеет их разговорить, может, удастся поторговаться. Может, им просто нужна информация.

Тот, что покрупнее, взглянул на товарища и спросил:

— Долго еще?

— Плюс-минус пара минут, — ответил тот, что поменьше.

— Это насчет медицинских записей? — спросил Тайлер.

Странно, он их больше не боялся, хотя и знал, что они собираются его убить.

Первый нагнулся над Тайлером, заглянул ему в глаза.

— А может, и меньше. Вид у него паршивый.

Тайлер проследил, как путы с его запястий исчезают, попытался поднять руку и осмотреть то место, куда вкололи шприц, но почувствовал, что не может даже разглядеть волоски на коже, сколько бы ни старался. Странно.

Сквозь туман в голове до него дошло, что ему ввели смертельную дозу наркотика. Точно так же, как Мишель, а потом Веричелли. Наркотик бомбардировал его мозг, приказывая не сопротивляться. Сначала он потеряет сознание. Потом дыхание станет неглубоким и нечастым, пока не прекратится совсем. Через несколько минут он умрет. Тайлер вновь попытался сосредоточиться на своей руке, не обращая внимания на странную щекотку на губах, и с удивлением обнаружил, что его пальцы держат шприц. Он разжал пальцы, и шприц скатился с постели. Увы. Ничего, можно потом поднять. Вместо этого он попытался подняться на локте.

— Прошу вас, не надо… Я расскажу все, что вы хотите знать.

— Знать? — Большой продолжал собирать кожаные путы. — Нам ни хрена не надо знать, — усмехнулся он.

Тайлер уронил тяжелую голову на мягкую подушку. Это было так приятно!

— Но тогда… зачем?

Странно, на них латексные перчатки.

— Ты в Бога веришь?

— Что?

— У тебя осталось секунд двадцать, а потом ты вырубишься. А дальше? Дальше ты с ним встретишься.

Убийца со смехом повернулся и вышел из комнаты вслед за другим.

Подняться Тайлер не мог, к тому же ему было уже все равно. Он утешал себя тем, что через несколько минут узнает ответ на вопрос, мучивший его на подсознательном уровне вот уже почти тридцать восемь лет.

Знакомые звуки начали проникать в теплую невесомость… Вот они исчезли… и снова появились: ритмичное электронное попискивание кардиомонитора, отдаленное бормотанье… Хирургия? «Мне надо мыть руки?» Он отчаянно пытался разобраться в звуках, осмыслить их. Если знать, что за случай, он сможет провести операцию. А может, это его вечный кошмар: он в университетском городке, через час у него экзамен по предмету, на который записался, но лекций не посещал?

— Тайлер.

Медленно поворачивая голову на знакомый женский голос, он понял, что лежит на спине с закрытыми глазами и дрейфует где-то к северу от неполной потери сознания.

— Тайлер.

Он приказал глазам открыться. Они тут же рефлекторно зажмурились от ослепительного света. Тайлер сделал еще одну попытку, на этот раз помедленнее. Лицо Джилл качалось и плыло в нескольких дюймах от него, ее глаза пристально всматривались в его лицо.

— Джилл? — прохрипел он. Сухой язык скользнул по таким же сухим растрескавшимся губам. — Воды.

Уголки ее губ дрогнули.

— Добро пожаловать в мир живых, Тайлер. Я уж начала волноваться.

Тайлер понял, что она сидит рядом с ним в комнате, показавшейся ему знакомой. Что это за комната, он понял не сразу, но в конце концов узнал палату интенсивной терапии в Медицинском центре имени Мейнарда. «Что случилось? Я попал в аварию?» Но Тайлер не ощущал никакой боли, даже дискомфорта. Ничего, кроме желания повернуться набок и промочить горло.

— Воды.

— Вот.

Она вставила белую пластмассовую соломинку ему в рот. Тепловатая вода имела привкус пластика, но это была вода. Тайлер позволил ей наполнить весь рот и только потом проглотил. Провел увлажнившимся языком по пересохшим деснам.

— Еще.

Джилл снова всунула ему в рот соломинку.

— Не торопись. Не пей слишком много. Ты же не знаешь, сколько выдержит твой желудок.

К Тайлеру стала возвращаться память. Вспомнились подробности схватки в квартире.

— Они пытались меня убить, — прохрипел он.

— Что?

Тайлер огляделся по сторонам, потом взглянул на свою руку. Место укола скрывала игла капельницы.

— Который час?

— Немного за полночь.

— За полночь? Какого дня?

Опять его голос надломился. Горло было словно забито песком. Тайлер попытался откашляться.

— Воскресенья.

Он задумался.

— Как я сюда попал?

— Ты мне не перезвонил к шести часам, и я забеспокоилась. К половине седьмого уже не знала, что и думать. Я звонила, никто не ответил. Даже автоответчик не включился. Тут уж мне стало совсем не по себе. Поехала к тебе домой, заставила управляющего меня впустить. И слава Богу, а не то ты мог бы отчалить навсегда. — Джилл помолчала, видимо, подыскивая нужные слова. — Надеюсь, это послужит тебе уроком, Тайлер. Может, тебе следует подумать о программе реабилитации.

Ему казалось, что все лицо у него облеплено паутиной. Он провел по лицу ладонью.

— Что?

— Передоз. Врач из «неотложки» думает, что ты не рассчитал дозу.

— Чушь. На меня напали. Двое мужчин. Они пытались представить это как передоз. Наверное, то же самое случилось с Мишель.

Джилл как будто изучала его.

— И ты дрался с этими двумя мужчинами? — Увидев, что Тайлер не отвечает, она добавила бесстрастным «докторским» голосом: — Не было никаких признаков сопротивления. На твоем теле не было ни порезов, ни синяков, в квартире был порядок.

— Черт побери, они привели квартиру в порядок.

— О, Тайлер…

— Я тебе говорю… — Но ее лицо все ему сказало красноречивее всяких слов. — Считаешь, я все это выдумал?

Джилл вздохнула:

— Я твердо знаю одно: если бы я тебя не нашла, ты скорее всего был бы уже на том свете. Мне бы этого очень не хотелось. — Она взяла его за руку.

Тайлер попытался приподняться на локте, но палата закружилась у него перед глазами, в голове клубился туман. Возможно, ему ввели наркан, чтобы побороть действие наркотика, весь вопрос в том, что это был за наркотик. Наркан хорошо противодействует наркотикам опийной группы…

— Токсикологию провели?

— Да.

— И что нашли? Ты знаешь?

Джилл кивнула:

— Фентанил и бензодиазепин.

Тайлер попытался это осмыслить. Хорошая новость и плохая. У него, должно быть, выработалась сопротивляемость бензодиазепину, если учесть весь тот амбиен, что он проглотил за последние месяцы. А вот фентанил — совсем другое дело.

— Если ты думаешь, что я вру, справься в полиции. Держу пари, тот же коктейль они нашли в крови Мишель. Ее тоже убили. — Тут Тайлер по лицу Джилл догадался, что она о чем-то умалчивает. — Ты от меня что-то скрываешь?

Джилл выпрямилась, ее лицо опять стало бесстрастным, как у ледяной девы.

— Когда тебя доставили в центр на «скорой»… врачи и сестры тебя узнали. — Она нервно сцепила руки, ломая пальцы. — У них не было выхода. Это же передоз, Тайлер.

— Что ты имеешь в виду?

— О том, что тебя привезли с передозировкой наркотиков, пришлось сообщить начальству.

Вот оно. Теперь он потеряет работу, лицензию, карьеру. Ему конец.

А может быть, еще не все потеряно? Что, если Фергюсон подтвердит его слова? Разве это не послужит ему оправданием?

— Можешь достать мне телефон? — Тайлер окинул взглядом палату в надежде увидеть свой бумажник с карточкой Фергюсона.

Джилл уперлась ладонью ему в грудь и мягко толкнула его обратно на постель.

— Эй, полегче! Я попробую достать телефон. А ты пока лежи тихо и отдыхай, набирайся сил. Я скоро вернусь.

Тайлер откинулся на подушку. Он может позвонить по основному телефону в контору ФБР и сказать любому, кто снимет трубку, что ему нужно связаться с Фергюсоном по экстренному делу. Кажется, в прошлый раз он не упомянул, что дело не терпит отлагательств… Тайлер закрыл глаза, моля Бога, чтобы комната перестала кружиться.

Тайлер внезапно проснулся с острым ощущением, что прошло много времени. Сколько? Точно он узнать не мог, но чувствовал: гораздо больше, чем несколько минут. Он прищурился. В палате было темно. Лампы, утопленные в подвесном потолке, светили в четверть накала, за тонированными стеклами окон стояла кромешная тьма. «Все еще ночь», — понял Тайлер. Джилл ушла, стул рядом с больничной койкой был пуст. Он заметил какое-то движение и посмотрел направо. В темном углу стоял мужчина в светло-голубой робе медбрата.

— Который час? — спросил у него Тайлер.

— О, вы проснулись! — Медбрат подошел к постели.

Тайлер почувствовал что-то смутно знакомое. Но что?

— Который час? — повторил он.

Тут до него дошло: застарелый запах никотина. Тайлер почувствовал, как учащается пульс, и тут же заметил, как это отражается на кардиомониторе. Он приподнялся на локте, чтобы взглянуть поближе.

— Самое начало четвертого. — Медбрат взял прозрачную трубку капельницы, соединяющую полупустой мешок физиологического раствора с правой рукой Тайлера. Поднес большой шприц.

— Что это?

— Лекарство, чтобы помочь вам немного расслабиться.

Что-то знакомое в голосе мужчины еще больше испугало Тайлера. Он отдернул руку и сел в постели.

— Не надо мне расслабляться. Я хочу встать и уйти отсюда. — Он потянулся к защелке, удерживающей в поднятом положении боковины больничной кровати.

— Извините, нельзя. — Медбрат схватил свободный отвод капельницы.

Тот же голос Мэтьюс слышал в своей квартире.

Тайлер схватил мужчину за запястье и резко вывернул. Шприц упал на простыню. Свободной рукой Тайлер перехватил шприц, прежде чем его противник успел опомниться и хоть что-то предпринять. Перекатившись на правый бок, Тайлер замахнулся шприцем как оружием:

— А ну назад, ублюдок!

Убийца попятился, но вид у него был не слишком испуганный. Он повел плечами, сбрасывая напряжение, присел на корточки.

Тайлер заметил болтавшийся у него на шее шнурок с бейджиком. На фотографии был изображен совсем другой человек. Свободной рукой Тайлер двинул защелку, и поручень, ограждавший кровать, с лязгом упал. Другой рукой он сорвал датчики электрокардиограммы. Убийца подобрался ближе, вытянув вперед, как борец сумо, обе мускулистые ручищи. Тайлер отодвинулся к другому краю кровати, стараясь держаться от него на расстоянии.

— Назад, а то уколю! — крикнул он в надежде, что кто-нибудь услышит.

Убийца бросил быстрый нервный взгляд через плечо на стеклянную дверь. Закрыта. Жалюзи задернуты. Никто не услышит, никто не заглянет. Убедившись в этом, он ухмыльнулся:

— Ну давай. Отлично проведем ночку.

Тайлер дернул и отъединил трубку капельницы, но не смог вытащить иглу, для этого ему пришлось бы положить шприц. Из вены потекла кровь. Убийца бросился вперед и попытался схватить его за руку. Тайлер отклонился, и тот не сумел ударить в полную силу. Но он врезался плечом в грудь Тайлеру, того отбросило спиной к стене. Пальцы разжались, шприц упал на пол.

Тайлер попытался поднять шприц, но его противник был проворнее, он уже наклонился и вытянул руку. Тайлер инстинктивно ударил его ногой, попав коленом прямо в нос. Удар оказался страшным: раздался жуткий, тошнотворный хруст ломающейся кости и хряща. Теплая жидкость заструилась по ноге Тайлера. Кровь. Но убийца рухнул на четвереньки, отчаянно нащупывая обеими руками шприц. Тайлер успел отбросить шприц ногой в тот самый миг, когда правая рука убийцы дотянулась до него. Шприц покатился через всю палату, и Тайлер бросился за ним. Он схватил шприц, стремительно повернулся и всадил иглу прямо сквозь тонкую ткань робы в спину убийцы. Игла погнулась, наткнувшись на лопаточную кость. Тайлер нажал на поршень до отказа, хотя убийца попытался отпрянуть. Шприц, глубоко засевший у него в спине, качнулся вместе с ним. Тайлер выпустил пустой шприц, и тот закачался на игле, как в черной комедии.

Все еще стоя на четвереньках, мужчина размахнулся. Его кулак, описав полукруг, попал Тайлеру в подбородок, и он опять врезался спиной в стену, но тут же вскочил на ноги и бросился к двери. Убийца тем временем тоже сумел подняться на ноги. Тайлер раздвинул скользящую дверь ровно настолько, чтобы выбраться в коридор, снова задвинул и навалился на нее всем телом. Он огляделся в поисках помощи. В пятидесяти футах от него, в дверях комнаты ожидания стоял второй убийца. Его глаза округлились от изумления, но он ничего не сказал, а быстрым шагом направился к Тайлеру.

Глава 29

Тайлер крикнул двум дежурным сестрам:

— Помогите! Вызовите охрану!

И бросился бежать.

Дверь у него за спиной с грохотом распахнулась. Тайлер обернулся. Первый убийца повис в дверях, цепляясь за косяк, стараясь удержаться на ногах. Взгляд у него уже был несфокусированный.

Тайлер босиком домчался до запасной лестницы, врезался левым бедром со всего разбега в турникет и прорвался на площадку. Он понесся вниз, перепрыгивая разом через три ступеньки, цепляясь за трубчатый металлический поручень обеими руками. Босые ноги щипало от прикосновения к холодному цементу. Тайлер так и не обернулся, чтобы посмотреть, кто за ним гонится.

Он задержался на площадке второго этажа, прислушался. По ступеням у него над головой, отдаваясь гулким эхом от шлакобетонных стен лестничного колодца, топали чьи-то ноги. Тайлер открыл дверь, свернул направо и снова бросился бежать. Полутемный пустой коридор тянулся в обоих направлениях. Если удастся свернуть за угол, прежде чем его преследователь прорвется в двери, возможно, он сумеет выиграть время. Подошвы болели от бега по бетонным плитам, легкие горели от нехватки кислорода и остаточного действия наркотиков. Зато теперь его ноги хотя бы шлепали по линолеуму.

Впереди показался уборщик в серой рабочей робе. Он, вальсируя, возил по полу от стены к стене большой электрический полотер. Поначалу уборщик вроде бы не заметил бегущего. Вероятно, причиной тому были наушники, подсоединенные к компактному серебристому плейеру, свисающему с пояса. Но потом парень вскинул голову, изумленно раскрыв глаза. И рот у него открылся, когда Тайлер пулей пролетел мимо. В этот самый миг дверь хлопнула за спиной у Тайлера. Он завернул за угол.

Еще двадцать футов, и он достиг мужской раздевалки хирургического отделения. Дрожащими руками набрал четырехзначный код. Замок со щелчком открылся. Тайлер влетел внутрь и прислонился к защелкнувшейся за ним двери, жадно глотая воздух. Скорее всего преследователь не знает кода. А если он спросит уборщика? Пятьдесят на пятьдесят, уборщик тоже не знает. Но держать пари при таком раскладе он бы не стал.

Тайлер схватил с проволочной вешалки хирургический костюм и поспешил к своему шкафчику. Еще минута, и он распахнул узкую железную дверцу, стащил с себя халат пациента, натянул рубаху и шаровары, а затем свои верные мягкие кроссовки «Найк», в которых всегда оперировал. Одевшись, Тайлер закрыл шкафчик, отодрал пластырь и наконец выдернул из вены иглу капельницы, все еще сочащуюся его кровью. Он крепко прижал два пальца к ранке от укола и тряхнул головой в попытке прогнать остатки паутины, опутавшей мозг.

Прислонившись спиной к холодной дверце, чтобы успокоиться, набрал полные легкие воздуха. Надо было привести в порядок мысли.

«Позвать охрану? Нет, это, пожалуй, неудачная мысль». Скорее всего они увидят в нем сбежавшего наркомана со съехавшей крышей. И потом… а если охранники медцентра заодно с убийцами? Позвонить Фергюсону? Обязательно, но только после того, как он найдет безопасное укрытие. Нэнси? Нет. Она не поверила, что наркотики ему подбросили, а в теперешнюю историю тем более не поверит. Его госпитализировали с передозом! Оставалась только Джилл.

Тайлер взглянул на дверь, через которую вошел всего несколько минут назад. До сих пор никто не попытался сюда проникнуть. Может, уборщик промолчал? Может, его преследователь махнул рукой и сдался? А может, подонок ждет его за дверью? Караулит. Или он вообще окружен со всех сторон, как Бутч Кэссиди в последней сцене фильма?[45] Не узнаешь, пока не откроешь дверь. Вот только Тайлер был не готов испытывать судьбу.

В коридоре, ведущем в операционные, располагался ряд кабинок для диктовки. Там были телефоны. Тайлер набрал номер. Когда телефонистка ответила, сказал:

— Говорит доктор Леунг. Соедините меня с Джилл Ричардсон по ее домашнему номеру. Срочно.

Через минуту он услышал в трубке сонный голос Джилл.

— Это я, Тайлер. Мне нужна помощь, — задыхаясь, проговорил Тайлер.

— Что? Что случилось?

В телеграфном стиле Тайлер изложил ей свои приключения.

— А где ты сейчас? — спросила Джилл.

Что-то удержало Мэтьюса, он не стал говорить, где именно находится. Сказал только:

— Я все еще в больнице. Ты можешь мне помочь?

— Еще спрашиваешь? Да, конечно. Что делать?

У него сложился план.

— Подъезжай сюда как можно скорее. Запаркуйся на площадке «неотложки». Иди в камеру хранения и потребуй мои вещи. Скажи, что полиции нужен мой бумажник.

— Они не отдадут мне твои вещи.

— Отдадут непременно. Ты вице-президент по рискам! Что бы ты им ни сказала, они подчинятся.

Джилл ответила не сразу:

— Может, ты и прав… Хорошо, где тебя найти?

— Когда заберешь мои вещи, просто возвращайся к машине. Я там буду.

Тайлер повесил трубку.

В раздевалке было две двери: та, в которую он вошел, и вторая, ведущая в главный коридор через хирургию. Вряд ли наемный убийца знал о второй двери, если, конечно, ему не сказал уборщик или кто-то из охраны.

«А с другой стороны, — подумал Тайлер, — может, его уже нет в здании, откуда мне знать? Его наверняка уже разоблачили, он не из больничного персонала. Хотя не исключено, что охрана с ним заодно». Чем больше Мэтьюс об этом думал, тем более правдоподобным ему казалось, что его преследовал не убийца, а кто-то из санитаров или из охраны. Убийца должен был задержаться и помочь своему приятелю, получившему дозу того, что было в шприце.

В это время ночи в операционных темно и тихо… Разве что какой-нибудь экстренный случай… Но здесь сорок операционных, даже если одна занята, есть шанс выбраться в задний коридор незамеченным. А если Мэтьюса и заметят, он не вызовет подозрений. Просто еще один хирург.

Тайлер приоткрыл дверь с большим красным знаком «Только для персонала с санкционированным доступом» и выглянул в коридор. Как в морге. Ни звука.

Он выскользнул в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Главный коридор образовывал большой прямоугольник вокруг расположенных встык операционных с общей зоной — раздевалкой, душевой и складом. По другую сторону прямоугольника была лестница, ведущая на первый этаж, в зону ожидания хирургического отделения. Оттуда будет уже нетрудно выскользнуть в боковую дверь и пройти квартал до стоянки. Проще простого.

— Эй вы! Стоять на месте!

Тайлер оглянулся через правое плечо. Высокий чернокожий мужчина в форме охранника с логотипом Медицинского центра имени Мейнарда бросился к нему бегом. На каждом шагу лязгали металлические подковки башмаков.

Тайлер стремительно пересек коридор, плечом толкнул тяжелые вращающиеся двери в операционную, освещенную только светом, льющимся из маленького окошка в середине двери. В темноте он напоролся на металлический операционный стол и ушиб левое колено. Боль выстрелила в бедро, нога подломилась, он больше не мог бежать. Мысленно выругавшись, Тайлер спрятался за аппаратом для подачи анестезии и принялся лихорадочно массировать коленную чашечку.

Двойные двери распахнулись, охранник, понизив голос, проговорил в рацию:

— Повторяю: преследую объект. Второй этаж, основная хирургия. — Пауза. — Вас понял.

«Черт!»

Секунда — и луч фонаря прорезал темноту.

— Вы здесь, доктор Мэтьюс? — спросил охранник нормальным голосом.

Тайлер провел кончиками пальцев по задней стенке аппарата для анестезии, пока не нащупал внизу маленькие колесики. Они были блокированы, и он осторожно поднял скобки замков.

Одна половина двери была теперь открыта, луч фонаря скользил по белым, облицованным плиткой стенам операционной.

— Не бойтесь, док, мы ваши друзья. Ничего плохого не сделаем. Выходите, не прячьтесь. Мы знаем, что вы здесь.

Луч скользнул поверх тележки с аппаратом, прошел над головой Тайлера.

До него донеслось звяканье ключей. Он осторожно выглянул из-за аппарата. Силуэт охранника вырисовывался на фоне слабенького света, проникавшего из коридора, и этот силуэт медленно приближался к нему, по-прежнему проводя вокруг себя фонарем. Похоже, он думал, что Тайлер прячется за операционным столом.

— Вы можете бежать, док, но вам не спрятаться. Уж вы мне поверьте.

Охранник обогнул операционный стол. Если сидеть тихо-тихо, охранник может решить, что он вышел в противоположную дверь. Тайлер выглянул из-за края аппарата, и свет фонаря ударил ему прямо в глаза.

— Попался! — радостно завопил охранник.

Ослепший Тайлер услышал цоканье приближающихся подковок, оценил расстояние и заставил себя выждать еще несколько секунд, а затем бросил свой вес на аппарат для подачи анестезии, выкатив его вперед со всей возможной силой. Аппарат с глухим стуком врезался в нечто достаточно плотное, чтобы ход колесиков резко остановился. Услышав стон, Тайлер проскользнул мимо рухнувшего на пол охранника и вырвался в коридор, сворачивая налево, к выходу. Когда он добрался до пересечения с коридором, ведущим в послеоперационные палаты, другой охранник выбежал из-за угла ему навстречу. Не сбавляя шага, Тайлер согнулся, как защитник в американском футболе, и врезался плечом в грудь растерявшегося охранника. От удара тот повернулся волчком и ударился о стену.

Тайлер завернул за угол в конце коридора и ударил бедром в поперечину турникета на выходе. Дверь распахнулась. Сработала оглушительная сирена пожарной тревоги. Но Тайлер не побежал вниз по лестнице. Он повернулся кругом и кинулся через коридор в другую темную операционную. Запыхавшись, прикрывая рот рукой, чтобы приглушить свое тяжелое дыхание, он выглянул в коридор через окошко в двери.

Миг — и охранник, которого он сшиб и швырнул об стену, пролетел через открытую дверь запасного выхода и затопал вниз по ступеням. А еще через несколько секунд следом за ним пробежал и первый.

Крадучись, Тайлер пробрался в подсобку, прошел через еще одну темную операционную и оказался в коридоре на противоположной стороне, той самой, откуда и попал в хирургическое отделение. Здесь находилась дверь, которой пользовались хирурги, чтобы спускаться в зону ожидания на первом этаже. Двигаясь стремительно и в то же время бесшумно, Тайлер добрался до первого этажа, пробежал через зону ожидания, через главный вестибюль к парадному входу и оказался на улице.

— Сумела достать мой бумажник? — спросил Тайлер, скользнув в спортивный «лексус» Джилл и оглядываясь вокруг: вдруг появится еще один охранник.

— Вот. — Она передала ему бумажник и включила зажигание. — Но все остальное тебе придется забирать самому. Мне не хотелось объяснять, кому и зачем могли понадобиться твои брюки. — Джилл бросила на него подозрительный взгляд: — Это ты включил тревогу?

Тайлер сполз на сиденье так низко, что только его глаза остались над приборным щитком.

— У меня не было другого выхода.

— Надо поскорее уехать отсюда, пока ты не вляпался еще в какую-нибудь неприятность. — Джилл повернулась, заглянула себе через плечо, прежде чем сдать назад, и нажала на кнопку, блокирующую двери. — Может, ко мне? Надо отдышаться и решить, что делать дальше.

Все было лучше, чем торчать на парковке неотложного отделения, пока кругом рыщут охранники.

— Отличный план.

Тайлер открыл бумажник. Прекрасно, карточка Фергюсона была на месте.

Джилл вывела машину на улицу.

— А теперь с самого начала. Расскажи мне, что случилось.

Тайлер вновь пересказал всю историю. Когда он закончил, Джилл заметила:

— Хорошо, что ты вовремя проснулся. Если бы нет… — Она протянула руку и погладила его по щеке. — Мне об этом даже думать не хочется.

Небо на востоке засветилось первыми оранжево-красными полосами рассвета. Машин на улицах было мало. Начало еще одного воскресного дня в Сиэтле. Тайлеру оно показалось таким же мрачным, как его собственное будущее. Как далеко распространяется влияние больничной охраны? А если они привлекут к его поискам полицию Сиэтла? Мэтьюс глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, заглушить боль в желудке и в колене.

— У тебя с собой нет какого-нибудь антацида? Тамса, маалокса?

— Нет, но дома найдется.

— Спасибо. — Тайлер выпрямился на сиденье.

Оба молчали, пока она вела машину по Мэдисон до Четвертой улицы, а потом сворачивала на север по Стюарт. Через несколько минут машина остановилась. Пришлось ждать, пока тяжелая стальная дверь гаражной стоянки подтянулась кверху и впустила их. Выйдя из машины, они прошли по затянутому ковром вестибюлю к лифту и поднялись на двадцать первый этаж.

В квартире Джилл сняла легкий черный плащ и повесила его в шкаф рядом с входной дверью.

— Секунду, я принесу тебе тамс.

Тайлер проводил женщину взглядом, когда она, пройдя по коротенькому коридору, скрылась за дверью спальни. Вышла она действительно через секунду и протянула ему открытую пачку антацида.

— Вот, держи. Хочешь глоток спиртного? Чего-нибудь, чтобы нервы успокоить?

Глоток спиртного был ему нужен, как дыра в голове.

— Что мне сейчас действительно нужно, так это сообразить, как раздобыть нормальную одежду. — И Тайлер поддернул штанину шаровар, чтобы до нее дошло, сколь жалок его гардероб.

— Может, мне удастся пробраться в твою квартиру, если ты мне скажешь, что принести.

Джилл взмахом руки указала ему путь в гостиную и предложила сесть, но Тайлер слишком сильно нервничал и не мог усидеть на месте. Вместо этого он подошел к стене, которую занимало окно. Оттуда открывался потрясающий вид на залив и западный Сиэтл. Бело-зеленый паром отваливал от причала.

— Может, тебе стоит позвонить в полицию и рассказать им, что случилось, — предложила Джилл.

Тайлер отмахнулся:

— Несерьезно. Бенсону ничего не стоит убедить их, что я просто заурядный наркоман, ворующий медикаменты.

— Может, и так, но в любом случае тебе нужна помощь. Давай взглянем правде в глаза: я могу тебе помочь только до известной степени. Врукопашную я не пойду. — Джилл улыбнулась. — Вот, садись. Ну, если не спиртного, тогда, может быть, кофе?

Кофеин никак не мог успокоить расшатавшиеся нервы, зато мог помочь прояснить мысли.

— Было бы неплохо. — Тайлер двинулся следом за ней в кухню. — Я буду наблюдать за процессом.

Два высоких табурета стояли перед гранитной стойкой. Тайлер попытался сесть, но тут же снова вскочил. Джилл вытащила из холодильника мешок зерен. Тайлер провел пальцами по волосам, обдумывая свой следующий ход, но ничего не придумал, кроме все того же звонка Фергюсону.

Джилл перестала работать и взглянула на него вопросительно:

— Ты что-то задумал. Что?

— Есть один человек… Фергюсон. Думаю, он может помочь мне выбраться из этой заварухи.

Она высыпала зерна в черную с хромом кофемолку «Браун».

— Да? И кто же он, этот Фергюсон? Чем он может тебе помочь?

Тайлер помедлил, стараясь решить, насколько можно ей доверять. Джилл тем временем закрыла крышку кофемолки и повернулась к нему:

— Итак?

— Агент ФБР.

— Правда? — Ее палец замер, так и не нажав на кнопку. — Это твой личный друг, или ты специально вступил с ним в контакт по поводу нашей маленькой проблемы с медицинскими записями?

Ее реакция насторожила Тайлера. Только он успел чуточку успокоиться, но теперь опять напрягся.

— Ни то ни другое. Он вступил со мной в контакт.

Джилл взглянула на свой застывший палец, опомнилась и нажала кнопку. Зерна загремели, но вскоре дребезжание перешло в плавное гудение. Она отпустила кнопку и опять заглянула Тайлеру в глаза:

— По какому поводу?

— Это случилось дня два-три назад, — сказал Тайлер. — Я не помню… Потерял счет времени.

Джилл закатила глаза и досадливо вздохнула:

— Тайлер, не пытайся острить. Это важно… Какого черта он от тебя хотел?

— Хотел знать, нет ли у нас проблем с электронными медицинскими записями. А что?

Джилл поставила кофемолку и сама прислонилась к прилавку.

— И с какой стати он обратился с этим вопросом именно к тебе?

— Это уже не просто разговор, — нахмурился Тайлер, — скорее смахивает на допрос.

Джилл глянула на него сурово:

— Это важно, Тайлер. Ответь.

— Потому что я доложил о смерти Ларри Чайлдса в НИЗ. Он расследовал это дело. А теперь хватит грызть мне холку.

— Странно, — протянула Джилл. — Что его так заинтересовало?

— Понятия не имею, — солгал Тайлер.

Джилл на минуту задумалась.

— И что ты ему сказал?

— Все, что знал… Что у Ларри Чайлдса был тяжелый случай радиационного некроза. Что, хотя в записях была указана нормальная доза, на самом деле парень получил двести грей.

— И это все, что ты ему сказал?

— Совершенно верно.

Видимо, такой ответ ее успокоил. Джилл высыпала содержимое кофемолки в автоматическую кофеварку «Эспрессо», подставила под краники две чашки и нажала кнопку.

— А когда будешь говорить с Фергюсоном на этот раз, что ты скажешь?

Коричневая жидкость закапала из носиков в чашки. Тайлер пристально вгляделся в Джилл. Что-то в ее напряженной позе смущало его.

— Почему тебя это так интересует?

Она встретилась с ним взглядом.

— Еще спрашиваешь! На тебя только что дважды покушались. Думаешь, меня это не волнует?

Тайлер ей поверил.

— Я собираюсь рассказать ему все, что знаю об этой истории.

— Прекрасно. Но у тебя есть чем подтвердить свой рассказ? Насколько мне известно, у тебя ничего не было в подтверждение истории о Чайлдсе?

— Верно, но были и другие пациенты. Ты же сама мне на них указала. — Тайлер едва не забыл о Торресе. — Плюс мой собственный пациент с мозговым абсцессом.

— Да, но есть ли у тебя прямые улики? Это серьезный вопрос. Кто тебе поверит без доказательств?

— Да, у меня есть доказательства, — неохотно ответил Тайлер. — Я все скачал на диск. Если кто-то попытается задним числом подправить данные, доказательства станут еще более наглядными.

Опять Джилл задумалась.

— А диск ты, конечно, спрятал в надежном месте.

— Да. — Тайлер ждал, что сейчас она задаст самый очевидный вопрос.

Вместо этого она спросила:

— И когда дойдешь до последней части своей истории… до убийц… на кого ты укажешь пальцем?

Глава 30

— На Артура Бенсона.

— На Бенсона? Что за шутки! С какой стати? Только из-за того, что он тебе угрожал? — Джилл нервно хихикнула.

— А мне кажется, у генерального директора есть причины, и достаточно веские. Он ведь чертовски много теряет, если станет известно, что в системе есть сбой.

— Тайлер, мы все чертовски много потеряем, если это станет известно. Каждый из нас… от Бенсона до посудомоек в диетической столовой. Подумай об этом… Конечно, руководитель всегда отвечает за ошибочное решение, тем более такого масштаба, но ты пойми: весь совет директоров подписался на «Мед-индекс». Боже мой, если пресса поднимет хай о компьютерном дефекте, угрожающем здоровью пациентов, никто больше не захочет лечиться в Мейнарде! Если это случится, весь центр пойдет ко дну! Сестры, администраторы, фармацевты, санитары и доктора, включая тебя, — все потеряют работу. Ты этого добиваешься?

Тайлер хлопнул ладонью по прилавку и слез с табурета, собираясь уходить.

— Черт побери! Ушам своим не верю! Что ты предлагаешь? Чтобы я не говорил Фергюсону? Чтобы закрыл глаза на тот факт, что пациенты умирают из-за какого сбоя в программном обеспечении? Чтобы я просто забыл, как дважды за последние двадцать четыре часа два головореза пытались меня прикончить?

Она выгнула брови.

— Сбой в программном обеспечении? О чем ты?

Промах. Он забыл: Джилл думает, что он до сих пор верит в теорию хакера. Тайлер отмахнулся:

— Это более разумное объяснение, чем теория хакера-серийного убийцы, проникшего в систему. — Теперь Мэтьюс не мог просто взять и уйти, сначала надо было отвлечь ее внимание от программного обеспечения. — Ты не ответила на мой вопрос. Что ты сама предлагаешь? Отказаться от разговора с Фергюсоном только потому, что я не могу доказать, кто заказал мое убийство?

— Ничего подобного, — с негодованием ответила Джилл. Она помолчала и через секунду протянула ему руку: — Давай объявим перемирие.

Она обогнула прилавок, обняла его и притянула к себе. На мгновение Тайлер растерялся и просто застыл в неподвижности, не зная, что предпринять. Потом обнял ее. Перед его внутренним взором появилось лицо Нэнси… Он оттолкнул Джилл.

— Все это ерунда. Мне надо идти.

Она выпрямилась с оскорбленным видом, поправила волосы.

— Ты можешь выслушать мое мнение по этому поводу?

Тайлер машинально бросил взгляд на запястье и сообразил, что часов у него нет.

— Даю тебе минуту. После этого я ухожу.

Джилл подняла палец:

— Я хочу сказать только одно: тебе проще будет убедить Фергюсона, если ты явишься к нему с фактами, а не с подозрениями. Если я правильно поняла, у тебя есть какие-то доказательства на основании медкарт четырех пациентов с осложнениями. Верно?

— Это не просто осложнения. Люди умерли из-за ошибок в документации.

— Но ты ведь не можешь быть твердо уверен, что осложнения вызваны именно ошибками в картах? Я хочу сказать: может быть, кто-то из них, если как следует проверить, умер из-за обычной врачебной ошибки?

— Мы с тобой оба знаем: это не врачебные ошибки. Иначе с какой стати ты дала бы мне эти имена?

— Я не говорила, что уверена на сто процентов. Просто случаи выглядели подозрительно, вот и все. А уж обвинять Бенсона в найме киллеров… Чертовски серьезное обвинение, а где доказательства? Разговор, которого никто, кроме вас двоих, не слышал? — Джилл вопросительно взглянула на него: — Ты со мной не согласен?

В глубине души Тайлер признавал ее правоту. Он кивнул. Любое выступление против Бенсона без стопроцентно надежных доказательств окончится точно такими же репрессалиями, какие применил против него бывший начальник в Сан-Франциско. Только на этот раз будет хуже. Он потеряет лицензию, не сможет заниматься медициной. А может, и не только лицензию. Может, и жизнь.

Джилл рассеянно вращала свою чашку. Казалось, она хочет еще что-то спросить.

— Есть способ получить более надежную информацию, прежде чем ты позвонишь своему человеку в ФБР?

— Возможно.

Глава 31

— Как? — спросила Джилл.

Довериться ей? Тайлеру хотелось довериться. Он и сам не знал почему. Хотя бы ради того, чтобы обсудить свою идею, посмотреть, какая будет реакция. С кем еще посоветоваться?

— Моя единственная надежда — найти доказательства, о которых ты говоришь, — убедить кого-то из сотрудников «Мед-индекса» мне помочь. Я знаю всего трех человек, связанных с компанией. Это Джим Дэй, Юсеф Хан и Берни Леви. Леви уж точно пальцем о палец не ударит. Хан тоже. Остается Джим Дэй.

— Ты же не собираешься возвращаться в больницу?

— Только не по доброй воле, — солгал Тайлер.

Казалось, Джилл встревожилась всерьез.

— После всего, что произошло, почему ты считаешь, что можешь ему доверять?

— А может, у него другого выхода не будет, кроме как довериться мне.

Выходя из лифта и пересекая вестибюль дома Джилл по направлению к парадной двери, Тайлер чувствовал, как глаза швейцара буквально сверлят его насквозь. Швейцар был слишком вышколен и не мог задать прямой вопрос, например: «Кто вы, черт побери, такой?» Он ограничился тем, что потянул на себя плиту толстого стекла на пневматических петлях, отделявшую роскошный дом от опасностей большого города, и приветствовал Тайлера обычным «Доброе утро, сэр», но в его голосе прозвучало подчеркнутое удивление.

Тайлер решил, что вряд ли жильцы этого роскошного дома в большинстве своем выходят на улицу в хирургических робах. Да еще с тяжелыми цейсовскими биноклями. А может, дело было вовсе не в этом. Просто швейцар отвечает за безопасность, а его никогда раньше в глаза не видел. Тайлер сказал себе, что в любом случае это проблема охранника, вот он пусть и разбирается. Стараясь не встречаться с ним взглядом, Мэтьюс пробормотал «Спасибо» и ступил на тротуар.

Он постоял сбоку от двери, перебирая в уме детали своего плана. На улице было еще довольно свежо, даже зябко. Соленый запах моря, принесенный ветерком с залива, унес накопившиеся с субботы автомобильные выхлопы, но так и не сумел успокоить тревогу, копившуюся в груди у Тайлера. Доктор повернулся спиной к заливу и двинулся вперед.

* * *

9:40

Тайлер сидел на корточках, положив бинокль на ржавую металлическую окантовку парапета, и изучал окна своей квартиры на противоположной стороне улицы. Точка обзора по нисходящей не позволяла ему увидеть всю гостиную и кухню, и все-таки он видел достаточно, чтобы заключить, что в квартире нет засады. Он просидел на корточках на этой вонючей, залитой варом крыше, как ему показалось, вот уже около получаса, хотя скорее всего прошло минут пятнадцать. Ныли колени, ему хотелось двигаться дальше. К тому же от крыши исходил жар, из расположенного поблизости вентиляционного отверстия невыносимо воняло.

Наклонившись вперед, с трудом удерживая тяжелый немецкий бинокль, Тайлер еще раз изучил машины и пешеходов на улице и опять остановил взгляд на антрацитовом «БМВ» седьмой серии, все еще стоявшем у самого входа в его дом. «БМВ» уже стоял на этом месте, когда он влез на крышу и глянул вниз. Боковое стекло со стороны водителя было опущено, из окна торчал локоть, время от времени над верхним краем подымался вверх вьющийся дымок, вероятно, от сигареты. И что было делать? Подойти и прямо спросить, какого черта этот парень тут торчит? Другого способа Тайлер не видел. Как иначе узнать, следят за ним или нет? Но он сильно сомневался, что это окажется машина Фергюсона.

«Ладно, хватит тянуть, надо действовать», — решил Тайлер.

Он отполз от края крыши, только потом выпрямился и направился к бетонной лестнице. Через несколько минут, выйдя на подвальный уровень многоквартирного дома, нажал на кнопку. Гаражная дверь со стоном втянулась вверх, и Тайлер вышел по круто изгибающемуся пандусу в переулок. Отсюда он прошел два квартала на север, повернул на восток, а затем вернулся на те же два квартала в южном направлении и остановился у небольшого круглосуточного универсама. Войдя в магазин, Тайлер кивнул знакомой продавщице. В воздухе стоял острый запах жарящихся сосисок.

Тайлер прошел мимо проволочной стойки с картофельными чипсами и двинулся по проходу к большому холодильному шкафу, забитому банками пива, безалкогольными напитками и большими картонками молока. Узкий коридор вел мимо общего туалета, сочащегося запахом аммиака, к металлической двери пожарного выхода.

Тайлер приоткрыл дверь и выглянул в щелку. В переулок, забитый громадными зелеными мусоросборниками, не пролезла бы никакая машина, кроме разве что малолитражки. В двадцати футах от пожарной двери мужчина в грязной одежде справлял малую нужду на кирпичную стену.

Тайлер пересек переулок, вышел к задней двери своего дома и набрал на алюминиевом щитке шестизначный код. Замок открылся с ворчливым лязгом. Он вошел внутрь и с полминуты простоял на площадке лестницы, глубоко дыша, стараясь замедлить сердечный ритм и побороть головокружение. Прислушался, нет ли кого на лестнице. Никого. Тогда Тайлер медленно приоткрыл дверь и одним глазом заглянул в вестибюль первого этажа. Не обнаружив ничего подозрительного, проскользнул в вестибюль, позвонил в квартиру управляющего, а сам отступил подальше в глубь коридора, чтобы его не засекли с улицы. Через минуту дверь открылась, и в проеме появилось небритое лицо с воспаленными глазами сенбернара.

— Док Мэтьюс. — Управляющий провел желтыми от никотина пальцами по сальным черным с проседью волосам.

— Мне очень не хотелось беспокоить вас, Карлос, простите, но у меня…

— …нет ключей. — Управляющий зевнул, почесал складки жира на боках и кивнул: — А вы вообще-то в порядке? Вчера ночью, когда вас вытащили отсюда, вид у вас был дерьмовый, это я вам точно говорю. Минутку.

Карлос исчез, но тут же снова появился с ключами в руке. На нем была застиранная футболка с логотипом рок-группы «Признательные покойники» и черные джинсы на босу ногу. Он двинулся к лифту, даже не позаботившись закрыть свою дверь, видимо, считая, что никто не посмеет к нему войти, не говоря уж о том, чтобы что-то украсть.

— Вот что я вам скажу, док. Владельцы не хотят, чтоб тут жили всякие ширяльщики наколотые. Уж на этот раз, так и быть, дам вам поблажку, но если еще раз повторится, как прошлой ночью… Тут уж… — Он многозначительно умолк.

Тайлеру надоело оправдываться, тем более что все равно ему никто не верил.

— Ясно, — кивнул он.

Карлос вытянул из связки на поясе ключ от его квартиры и отпер дверь.

— Прошу, док.

— Подождите секунду, я хочу вам кое-что дать.

Карлос бросил на него полный подозрения взгляд.

— Кое-что дать? Мне?

Тайлер жестом пригласил его внутрь.

— В благодарность за ваши труды.

Управляющий улыбнулся, демонстрируя дырку на месте левого клыка.

— Да не стоит.

— Можете подождать здесь или войти.

И Тайлер вошел в квартиру. Его расчет был прост: если здесь его караулят незваные гости, Карлос побежит и вызовет полицию. Управляющий вошел за ним следом.

— Минутку. — Тайлер быстро осмотрел всю маленькую двухкомнатную квартирку, потом зашел в кухню, схватил единственную имевшуюся у него в хозяйстве бутылку мерло, которое было куплено в надежде поужинать здесь с Нэнси. — Вот, это вам.

Карлос расплылся в улыбке:

— Черт, спасибо, но… знаете… ей-богу, вы не обязаны. — Он взял бутылку. — Вы уверены?

Тайлер дружески хлопнул его по плечу и проводил до двери.

— Еще раз спасибо.

Наконец он запер дверь и огляделся более внимательно. Ключи лежали на столике, там, где он их оставил. Никаких следов борьбы ни в гостиной, ни в спальне. И шприца не было. Тайлер проверил автоответчик. Выключен. Он хотел включить автоответчик, но передумал, решил оставить все как есть. Если убийцы знают, что автоответчик выключен, и обнаружат, что он снова включен, они поймут: Тайлер возвращался домой.

Скрипнула половица. Тайлер застыл на месте.

Неужели он что-то проглядел?

Пятясь, не сводя глаз с двери спальни, Тайлер пробрался к стенному шкафу, где держал бейсбольную биту. Иногда в Медицинском центре имени Мейнарда устраивались дружеские матчи между командами хирургов и анестезиологов. Бита была старая, можно сказать, ветеранская, сохраненная еще со школьных времен. Вскинув биту, готовый к размаху, Тайлер подошел к порогу спальни и шагнул внутрь. И тут его сердце замерло. Дверь ванной была закрыта. Он жил один и никогда ее не закрывал. Тайлер стал поворачивать ручку, пока она не щелкнула. Выждал секунду, распахнул дверь и, отскочив назад, приготовился к бою. Выждал еще несколько секунд.

Никого.

Мэтьюс поставил «рейнджровер» на платной стоянке в двух кварталах от медцентра, скормил счетчику несколько четвертаков, чтобы парковочные феи[46] оставили его в покое хотя бы на час, а дальше пошел пешком. На нем были черные джинсы, черная водолазка с длинными рукавами и кроссовки, в которых он занимался спортивным бегом. Вскоре он подошел к главной погрузочной зоне медцентра. Как и следовало ожидать, в этот утренний час у входа разгружался подогнанный задом грузовик.

Жетон с удостоверением висел у него на поясе — вроде бы на виду, но разобрать, что написано, нелегко. Тайлер решительным шагом прошел по пандусу к входу, поднялся по выщербленным бетонным ступеням на разгрузочную платформу. Приветливо кивнув грузчику, он проскользнул внутрь, легко сбежал по ступеням на нижний подвальный уровень, прошел тоннелем в пристройку, а там быстрым и решительным шагом поднялся по лестнице на нужный этаж и распахнул дверь кабинета.

Джим Дэй ошеломленно вскинул голову:

— Какого черта?!

— Держи руки подальше от телефона и клавиатуры. — Тайлер сам поразился тому, как грозно прозвучал его голос. Он закрыл дверь, чтобы их не увидел кто-нибудь из проходящих по коридору, наклонился над столом и пристально взглянул в глаза Дэю: — Давно ты знаешь про баг?

Лицо Дэя стало непроницаемым.

— Прошу прощения?

— Ошибку в программе. Баг. Когда ты об этом узнал?

Дэй беспокойно огляделся по сторонам, словно кто-то мог их услышать.

— Какого хрена? Я даже не понимаю, о чем ты.

— Не надо играть со мной в кошки-мышки. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. О системе ЭМЗ. В ней есть ошибка, из-за нее умирают пациенты. Если об этом станет известно, и ты, и все остальные, кто это знал и скрывал, кинутся в укрытие. Но в укрытии всем места не хватит. Радиоактивные осадки упадут на нас — мелкие фигурки в нижней части тотемного столба. Ты хоть понимаешь, что я имею в виду?

Дэй откашлялся в кулак.

— Я вообще не понимаю, зачем мне это дерьмо. Ты что, опять наширялся? Может, в этом все дело? Тебя послушать — похоже, ты под газом.

— Ты так думаешь? Думаешь, поэтому ФБР занялось этим делом ровно через два дня после того, как я подал рапорт о Чайлдсе в НИЗ?

Дэй перестал ерзать и взглянул в глаза Тайлеру.

— Представь себе, — продолжал Тайлер. — И двух суток не прошло, как у меня в кабинете был федеральный агент, задавал вопросы. Похоже, один из твоих предшественников озаботился тем, что происходит, и… ну, ты знаешь. Поехал в Мексику поплавать под водой, да так назад и не вернулся.

Дэй взял шариковую ручку и начал постукивать ею по краю стола.

— Ладно, что ты хотел сказать?

— Я думаю, ты знаешь про сбои. Хотя бы то, о чем я рассказал ФБР.

— Ты… что? — Дэй швырнул ручку и принялся барабанить по столу пальцами. — Совсем с ума сошел?

— Верно. — Тайлер одарил его улыбкой безумца. — Я сказал им, что ты не только знаешь о багах, но и участвуешь в операции «прикрытие». За тобой следили всю последнюю неделю.

С минуту Дэй внимательно смотрел в глаза Тайлеру, видимо, стараясь понять, не блефует ли он.

— И что это за сбой?

— Сам скажи. Ты точно знаешь больше меня. Что может пойти не так? Показания меняются из-за магнитного сбоя в носителе информации? Может, два разных значения вносятся в одно и то же время и центральный процессор их путает? Может, еще что-то? Я не знаю, как это происходит. Я знаю лишь одно: ошибки имеют место. Так что… — теперь и Тайлер прямо заглянул в глаза Дэю, — ты мне скажи.

Дэй продолжал барабанить пальцами по столу, изучая лицо Тайлера.

— Я полагаю, это возможно, но… весьма маловероятно.

— Почему?

— Потому что мы бы уже об этом знали. А чем, по-твоему, мы занимались все последние годы? Бета-тестированием.

— Любопытный ответ. «Этого не может быть, потому что мы об этом ничего не знаем». Кажется, такого рода логика носит какое-то специальное название, только я сейчас не могу его припомнить.

Дэй по-прежнему молча сверлил Мэтьюса взглядом.

— Знаешь, что я думаю?

Дэй покачал головой:

— Нет. Просвети меня.

— Я думаю, все в твоей компании знают о проблеме, но молят Бога или, скорее, дьявола, чтобы об этом не узнала пресса, пока не прошло акционирование. Или другая версия: все вы верите, что каким-то чудом проблема будет устранена и вам хватит времени созвать пресс-конференцию, а там ваш пресс-гуру или сам Берни Леви объявят, что дефект устранили в последний момент, до того, как он успел наделать бед. Так я думаю.

Дэй отвернулся. В свете люминесцентных ламп над головой было видно, как россыпь испарины поблескивает у него над верхней губой.

— Можешь говорить что хочешь и кому хочешь. Ты ни черта не сможешь доказать.

— Советую тебе не отмахиваться и не отгораживаться. Лучше подумай, что будет, если «Мед-индекс» получит кивок от ОКАУЗ и станет золотым стандартом. Ты действительно хочешь жить с мыслью, что у тебя была возможность остановить все это, но ты ею не воспользовался, чтобы увеличить стоимость своих фьючерсных акций? Ты действительно этого хочешь?

— Только не надо читать мне мораль! — Дэй с негодованием выпрямился в кресле. — Этот тип из ФБР… Ты действительно рассказал ему обо мне?

Тайлер увидел страх в глазах Дэя.

— Как я уже говорил… Сказал, что ты знал об ошибке. И что я просил тебя о помощи.

— И?..

— Разговор еще не окончен. И теперь, я думаю, все зависит от того, поможешь ты мне или нет.

Тут Тайлер сообразил. Он взмахнул рукой, не давая Дэю заговорить.

— Погоди, дай я сначала кое-что уточню. Всякий раз, как я спрашивал, кто мог изменить дозу радиации в карте Ларри Чайлдса, ты отвечал, что ты этого сделать не можешь. Как насчет кого-нибудь вроде Берни Леви? Он может?

Дэй задумался.

— Берни? Компьютерный фанат Берни? Да, пожалуй… Думаю, да. Это же он ставил код. Почему бы и нет? А с другой стороны, должен был остаться след. Запись.

— А может, и нет. — Тайлер вспомнил своего соседа по комнате в колледже, компьютерного программиста, который подрабатывал составлением игр, чтобы оплатить обучение и жилье. — Я думаю, если Берни писал программу, значит, знает все «лазейки».

— Должен знать. Он же их ставил.

Судя по напряженному взгляду Дэя, Тайлер понял: инженер уже знает, каким будет следующий вопрос.

— Значит, не исключено, что Леви мог изменить, к примеру, дозу радиации Ларри Чайлдса и не оставить следов?

Дэй тихо и длинно присвистнул.

— Господи помилуй, это уж слишком!

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Черт, да, такое теоретически возможно. Но я не знаю, черт… чтобы Берни так учудил? Нет, он, конечно, псих, но… — Дэй покачал головой. — Нет, это чересчур.

— Так позволь мне спросить тебя еще раз: ты что-нибудь слышал о сбое в системе? О баге, который портит данные, меняет записи?

Дэй тяжело вздохнул и стер пот с верхней губы. Потом наклонился вперед:

— Ну ладно, допустим, всплывало всякое дерьмо… вот уже с полгода, а может, и больше. Никто толком не знает, в чем проблема, но… да, проблема есть.

Тайлер обрадовался. Если найти документальное подтверждение того, что проблема существует и ее пытаются решить, это очень поможет ему уладить дело с Фергюсоном, даже если с карьерой нейрохирурга придется распрощаться.

— Ты не знаешь, есть ли какие-то официальные записи на этот счет?

Дэй обреченно покачал головой:

— Официальные — вряд ли, но скорее всего существуют записи или список «лазеек» для входа в систему и наладки. Ходили слухи, что кто-то над этим работает. Наверное, сам Леви, раз уж он так гордится своей программой.

— И где могут быть эти записи?

— Только в одном месте. В кабинете Леви.

Значит, когда он был в кабинете Леви, подумал Тайлер, доказательства, возможно, находились в десяти футах от него, а он этого не знал. Но главное, Дэй подтвердил то, о чем Тайлер догадывался: Леви ему солгал.

— Я хочу, чтоб ты мне помог попасть в этот кабинет.

— Что? — Дэй нервно хихикнул. — Да ты ошизел к чертовой матери!

— Я серьезно.

Дэй откинулся в кресле и бросил на Тайлера странный взгляд.

— А ты что предлагаешь? — спросил Тайлер. — Будешь просто сидеть на заднице и любоваться моим неправильным прикусом?

— Черт, ты и впрямь не шутишь!

— Как пройти в здание ночью?

Дэй закатил глаза, дернул правым углом рта.

— Ушам своим не верю! Здание охраняется. Это, конечно, не Форт-Нокс,[47] но все-таки. Для начала нужна магнитная карта.

— Одолжи мне свою.

— Даже не мечтай. — Дэй саркастически хмыкнул. — Да они устроят полицейскую облаву на мою несчастную задницу!

— Ладно, сам найду способ пробраться в здание. Как насчет центральной канцелярии? Как туда попасть?

— О черт!.. — Дэй опустил голову. — Опять-таки ключ нужен.

— Я думаю, твой подойдет.

Дэй отчаянно замотал головой:

— Ну уж нет! Мой ключ ты не получишь. Ни под каким видом.

— Получу. Сделаешь мне дубликат. И знаешь, почему ты его сделаешь?

Дэй не ответил.

— Потому что, если сделаешь, я скажу ФБР, что ты помог мне раскрыть это дело. А не сделаешь, скажу, что ты пособник и укрыватель преступной группировки. Между прочим, это чистая правда.

Дэй откинул голову назад и уставился в потолок.

— Черт! Нужно время, — добавил он через минуту. — Дай мне пару часов. Встретимся на Пайонир-сквер.

Он объяснил Тайлеру точное место.

* * *

15:34

Тайлер проследил из переулка на другой стороне улицы, как Джим Дэй прогулочным шагом заходит в кофейню при книжном магазинчике на исторической Пайонир-сквер. Выждав еще три минуты, Тайлер пересек улицу. Стоял прекрасный августовский день, просто идеальный для Сиэтла — солнечный, но не жаркий, низкая влажность. В такую погоду на улицы высыпают толпы туристов и местных жителей. Воздух пах морем, высыхающими на солнце водорослями и креозотом.

Перебравшись через улицу, Тайлер заглянул в витрину кофейни. Дэй сидел за столиком и изучал запаянное в прозрачный пластик «вечное» меню. Минута, и Тайлер опустился на свободный стул напротив него.

— Ключ принес? — спросил он.

Дэй отложил меню.

— А знаешь, ты настоящая заноза в заднице.

Тайлер беспокойно оглянулся через плечо на входную дверь.

— У меня нет времени для обмена любезностями.

Дэй вынул из кармана брелок с ключами, отцепил один, протянул через стол и пробормотал:

— О черт, надеюсь, ты знаешь, какого хрена ты делаешь!

Глава 32

Тайлер проводил Дэя взглядом, пока тот выходил из кафе. Сам он решил немного задержаться и подумать, как попасть в кабинет Берни Леви. Дэй советовал ему туда не соваться. Может, он прав? Черт его знает, какая там охрана. А может, и засада, если Дэй его подставит. Может, лучше просто позвонить Фергюсону и передать все, что у него уже есть? А если это обернется повторением калифорнийской катастрофы? Тайлер ни в чем не был уверен. «История повторяется», — любил повторять его отец. Тайлер считал, что в этом он прав. Что бы ни случилось, врачебной карьере Тайлера Мэтьюса конец. Уж об этом Артур Бенсон позаботится.

Тайлер придумал разумный, как ему показалось, план. Он собирался привести его в исполнение этой же ночью. Чем больше он об этом думал, тем более удачным казалось ему выбранное время. Воскресная ночь. В здании почти никого не должно быть. Скорее всего служба уборки уже закончила свою работу в пятницу вечером, значит, ему придется иметь дело только с охраной здания. Интересно, сколько в «Мед-индексе» дополнительных охранников? Что ж, это ему предстоит узнать. Но, поскольку компания начинающая, вряд ли их много. Может, и вовсе нет.

— Что будете заказывать?

Тайлер поднял голову и взглянул на официантку:

— Извините. Я как раз собирался уйти.

Он поднялся из-за стола. Ему действительно было пора. Но он решил перед уходом воспользоваться местными удобствами и проскочил в коридор в дальнем конце магазина.

Через несколько минут Тайлер вернулся в помещение кофейни, да так и застыл на месте. Один из убийц — тот, что пониже ростом и потолще, — стоял в дверях, прижав к уху сотовый телефон. Он еще не заметил Тайлера.

Тайлер попятился, лихорадочно припоминая, видел ли черный ход.

И тут взгляд убийцы упал на Тайлера. Он тряхнул головой, захлопнул сотовый и сунул в карман. Ухмыляясь, он двинулся к Мэтьюсу.

Тайлер повернулся и бросился бежать, отыскивая взглядом знак выхода. После туалета коридорчик свернул направо, потом налево и привел в тупик с дверями по обе стороны. Тайлер рванул на себя дверь справа. Открытые ступеньки без боковин с шаткими перилами из металлической трубы вели в темноту. Он задел за что-то лбом, протянул руку и нащупал веревку. Дернул. Внизу вспыхнул свет. Похоже на заброшенный погреб. Тайлер захлопнул дверь, задвинул засов и двинулся вниз по шатким ступенькам. Пол под ними был земляной.

Торопливо оглядевшись, Тайлер убедился, что находится в старой бойлерной, когда-то, вероятно, обогревавшей все здание. В дальнем углу стояла на цементном фундаменте давно заброшенная угольная печь.

Сверху послышался громкий треск ломающейся древесины. Тайлер повернулся на звук. Дверь пока держалась, но похоже было, что еще один энергичный пинок — и преграда рухнет.

Тайлер обежал помещение, оглядывая голые бетонные стены в поисках выхода. Ни окон, ни дверей. Он оказался в ловушке.

Бойлер… Может, в нем можно укрыться? Тайлер рванул на себя тяжелую чугунную дверь. Места слишком мало. К тому же здесь его сразу найдут. Сюда заглянут первым делом. Может, что-нибудь можно использовать как оружие? Он снова обшарил взглядом пол.

От двери снова раздался треск. Тайлер инстинктивно спрятался за бойлером, оттягивая неизбежное.

На голой бетонной стене висела еще одна, железная дверь высотой в четыре фута, а на земляном полу под ней лежал брошенный кусок железной трубы. Ржавое, не слишком грозное оружие, но…

Тайлер подцепил обломком трубы край двери и нажал, пытаясь вскрыть ее. Дверь не поддалась. Собрав все свои силы, он нажал еще раз. Послышался металлический скрежет, и дверь приотворилась на два дюйма. В щелку можно было просунуть пальцы. Опираясь о стенку бойлера, Тайлер изо всех сил рванул дверь. Медленно, с протестующим скрипом, она открылась.

То, что увидел Мэтьюс, поначалу сбило его с толку. Металлическая дверь закрывала отверстие, но оно было полностью заделано. Тайлер ощупал кирпичную кладку. Она крошилась под пальцами. И тут до него дошло: это катакомбы Сиэтла. То, что от них осталось. Тайлер вспомнил историю, услышанную вскоре после того, как он переехал в Сиэтл и отправился на экскурсию по городу. После того как первоначальный город был полностью уничтожен пожаром, сказал экскурсовод, новый построили прямо поверх старого.

Это означало, что по ту сторону кирпичной кладки есть проход, а может быть, и старая заброшенная улица.

— Черт!

Он размахнулся обломком трубы, ударил по кирпичам и с удивлением увидел, как крупные обломки кирпича и строительного раствора отваливаются от стены. Тайлер размахнулся снова, на этот раз метя в край черного пролома. Упираясь спиной в холодную железную стенку бойлера, он ударил в кирпич ногой. Кладка легко ломалась, куски с глухим стуком валились на ту сторону пролома. Еще один удар открыл ему отверстие, в которое хоть и с трудом, но можно было протиснуться.

Опять сверху послышался грохот, входная дверь сорвалась с петель.

Тайлер просунул голову в дыру. В нос ему ударил гнилостный воздух, пропитанный запахами мочи и фекалий. Подземный Сиэтл. Давно заброшенный, если не считать экскурсий в весьма ограниченном пространстве. Он слышал истории о бездомных и психопатах, населяющих этот мир.

Тайлер протиснулся в отверстие головой вперед, от души надеясь, что этот лаз окажется слишком узким для коренастого крепыша, спускавшегося по ступеням. Пальцы Тайлера погрузились в слой мерзко пахнувшей грязи. Он протискивался, пока не сумел встать на ноги. Стоя на скользкой почве, встряхнул обеими руками, и в стену полетели комья грязи.

Куда теперь?

Тайлер протянул руку и коснулся стены, через которую только что пролез. Не отрывая правой руки от стены, спотыкаясь, начал пробираться вдоль боковой стороны знания.

Ему хотелось бежать, но скользкая поверхность не позволяла даже идти быстро. И все-таки Тайлер ускорил шаг. И тут он правой ногой наступил на нечто цилиндрическое, и оно откатилось. Он всем весом навалился на вывернувшуюся правую щиколотку. Острая боль пронзила ногу. Тайлер застонал и выпрямился, опираясь о стену, осторожно поворачивая ступню вправо и влево, стараясь определить, насколько сильно повреждена нога. Потом осторожно перенес вес на правую ногу. Больно, явное растяжение связок, но идти можно.

Впереди замаячил просачивающийся сверху тусклый свет.

А позади раздался грохот. Куски кирпича упали в ту самую грязь, которую он только что прошел. Тайлер, хромая, отчаянно заспешил к свету.

Теперь вслед за ним шлепали тяжелые шаги, опережавшие его собственные. Тайлер попытался ускорить шаг, но с растяжением связок это было невозможно. Он старался не обращать внимания на боль, на баскетбольной площадке ему это часто удавалось, но сейчас больная лодыжка отчаянно запротестовала. Она все сильнее пульсировала. Тайлер нечаянно задел ногой бутылку. Бутылка отлетела, стекло разбилось, выдавая его.

— Черт! — пробормотал он и обернулся через плечо. В круге бледного света, падавшего из отверстия в стене, виднелся силуэт киллера, стремительно продвигавшегося к нему.

— Иди к мамочке, Мэтьюс, — издевательски прошептал хриплый голос. Потом последовал смешок.

Примерно в пятнадцати футах впереди сверху пробивались слабые лучи света. Ему вспомнились изредка встречающиеся в городе полуподвальные окна с толстыми, как у донышка бутылки, стеклами, утопленные в бетон чуть ниже тротуара. Глаза Тайлера успели адаптироваться к темноте, а свет, пробивавшийся из слухового окна, позволял продвигаться вперед и даже ускорить шаг, несмотря на больную лодыжку. На ходу он пытался найти что-нибудь хоть отдаленно напоминающее оружие.

Чавкающие по грязи шаги приближались. «И как может эта горилла так быстро передвигаться, тем более в темноте?» Гнилостный душный воздух не позволял даже дух перевести.

Тайлер споткнулся, упал на колени, ударился обеими руками о груду обломков, содрал кожу с ладоней. Его рука задела что-то, он не сразу понял, что нащупали пальцы. Кусок водопроводной трубы. Старой свинцовой трубы. Тайлер поднял ее, ощупал, проверяя длину, оценил вес.

Приближающиеся шаги замедлились. Теперь ему было слышно пыхтящее дыхание убийцы.

— Ничего личного, ты же понимаешь, — произнес хриплый голос. — Всего лишь делаю свою работу.

Тайлер осторожно поставил на землю правую ногу и обернулся. Горилла стоял на самой границе светового круга, очерченного слуховым окном в потолке.

— Можешь мне кое-что объяснить? — попросил Тайлер.

— Что?

Тайлер вложил в замах весь свой вес и страшным ударом наотмашь обрушил кусок трубы на левую большеберцовую кость громилы. Послышался тошнотворный треск. Убийца ахнул, но не упал. Тайлер поднялся на ноги и замахнулся для нового удара.

Нанести удар ему было не суждено. Кулак величиной с Аляску врезался в живот. Тайлер согнулся, дыхание пресеклось. Еще один удар рубанул его по затылку. Мэтьюс рухнул в грязь, на груду обломков кирпича и цемента. Перед глазами заплясали искры.

Каким-то чудом ему удалось удержать в правой руке трубу. Хватая ртом воздух, он перекатился на бок в тот самый миг, когда нога обрушилась в грязь у самого его уха. Какой-то острый край уперся ему в спину. Он еще раз перекатился, отодвигаясь подальше от громилы. Убийца явно пострадал, он хромал, но упрямо шел вперед, что-то сжимая в правой руке. Тайлер попытался встать на ноги, но опять ему попалось под ногу что-то круглое, нога скользнула, и он снова рухнул на колени. Тогда, держа трубу обеими руками, он ударил противника в пах и крепко попал.

Горилла застонал и, уронив то, что держал, ухватился обеими руками за ушибленное место. Он согнулся, стараясь справиться с болью и все-таки выполнить свою работу. Тайлер попытался подняться, но стукнулся головой обо что-то твердое. На секунду он просто застыл на коленях, оглушенный. А убийца тем временем начал распрямляться.

Тайлер поднял свою импровизированную дубинку и с глухим стуком, порадовавшим его сердце, обрушил прямо на затылок горилле.

Убийца рухнул, да так и остался лежать.

Несколько секунд Тайлер пытался отдышаться, на всякий случай держа наготове кусок трубы. Враг не шевелился, хотя было слышно, как он дышит. Медленно, шаг за шагом, Тайлер начал отходить, не поворачиваясь к громиле спиной. Убедившись наконец, что битва завершена, он повернулся и углубился в спасительную темноту в поисках выхода.

Глава 33

Через четверть часа Тайлер, обогнув заборчик из штакетника, вступил в хорошо освещенную пещеру. Здесь сохранились витрины старинных магазинов и даже деревянный тротуар. Ранний Сиэтл, копия делового квартала Сиэтла, каким он был до страшного пожара, уничтожившего молодой город.

В пятидесяти футах от Тайлера гид рассказывал группе туристов:

— В 1889 году перевернувшийся чан с клеем в магазине красок Джима Макгоу стал причиной Большого пожара, погубившего Сиэтл. Весь город был уничтожен, уцелели лишь кирпичные остовы в его старой части. Поскольку эта зона являлась частью низинной береговой полосы и подвергалась регулярным затоплениям, было решено вбить в землю стальные сваи и построить новый город на руинах старого. Часть подземелья сохранилась, вы можете видеть двери, окна…

Он застыл с открытым ртом, увидев Тайлера.

Тайлер, хромая, выступил вперед. Щиколотка болела как сто чертей, от одежды несло фекалиями.

— Как отсюда выбраться? — спросил он.

Экскурсовод смерил его взглядом с откровенным отвращением и указал куда-то направо:

— Просто идите по тротуару. Примерно полквартала.

Он кивком указал на руку Тайлера. Мэтьюс опустил взгляд и увидел отрезок трубы, который все еще машинально сжимал в руке.

— Ах это? Я охотился на крыс.

* * *

21:15, квартира Тайлера

Джилл спросила Тайлера:

— Подумай хорошенько, может, ты что-нибудь забыл?

«Дурацкий вопрос, — подумал Тайлер. — Откуда мне знать, что я мог забыть, если я это забыл? Она просто хочет помочь», — решил он.

— Нет, все со мной, — ответил он вслух, стараясь не обращать внимания на заполненную тревогой пустоту в груди.

Они были в его квартире. Тайлер надел черные джинсы, черную водолазку с рукавами и черную ветровку, взял свой темно-синий походный рюкзак. Идеальная экипировка, чтобы затеряться в темноте.

Когда ему удалось выбраться из-под земли, Мэтьюс сел на автобус, направлявшийся в верхнюю часть города, а потом потратил четверть часа, обходя по периметру здание «Мед-индекса», прежде чем отправился домой, бросил свою грязную одежду в стиральную машину и десять минут постоял под сильным горячим душем, после чего смазал антисептиком многочисленные ссадины на руках и на лице. Он принял шестьсот миллиграмм ибупрофена, положил лед на лодыжку и уложил ногу повыше.

Попытался уснуть, но не смог. Его мучил вопрос о том, как убийцы узнали, что он в кофейне. Очевидно, кто-то их навел. Но кто? Существовали только три варианта: Джим Дэй, Джилл Ричардсон или, не подозревая об этом, он сам. Скорее всего Дэй. У него самый очевидный мотив: парень хочет спасти репутацию «Мед-индекса». Но если так, зачем было давать Тайлеру ключ? Чтобы его подставить? Чтобы доктора-наркомана схватили на месте преступления, когда он будет вламываться в кабинет Леви? Но тогда зачем давать наводку киллерам, зачем посылать их в кафе? Нелогично.

Как насчет Джилл? Мисс Ричардсон знала, что он собирается встретиться с Дэем. Но если бы она хотела его смерти, зачем было спасать его от передозировки, а потом увозить из больницы? «Не проще ли было отдать меня в руки убийц?»

Оставался только он сам. Мог ли он нечаянно выдать убийцам свое местонахождение? «Может, кто-то прослушивает мой сотовый? Может, в квартире есть прослушка?»

Зазвонил телефон. Тайлер не знал, стоит ли брать трубку. Может, это убийцы проверяют, дома ли он? Он снял трубку:

— Алло?

— Доктор Мэтьюс, это Кристин Дикман. Простите, что приходится беспокоить вас дома, да еще в воскресенье, в такой поздний час.

— Ничего страшного.

— Тоби назначили операцию по пересадке костного мозга на завтрашнее утро. Дежурная сестра только что получила разрешение, подписанное судьей. Вам удалось что-нибудь узнать?

Тайлер бросил взгляд на Джилл. Казалось, та ловит каждое слово.

— Пока нет.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Вы можете дать мне совет? Что делать? При одной мысли о том, что этому несчастному мальчику предстоит…

— Вот что я вам скажу. Может быть, к завтрашнему утру у меня кое-что будет. Я вам тогда позвоню. Я смогу найти вас в отделении?

— О да, — ответила Кристи с надеждой. — Я буду на месте с семи утра. Если вам скажут, что я занята, попросите, чтобы обязательно позвали к телефону.

— Вот тогда и поговорим.

— Кто это был? — спросила Джилл, когда он повесил трубку.

— Один из моих коллег. Ему нужна кое-какая информация. Я обещал с ним созвониться перед тем, как он начнет оперировать завтра утром.

Джилл нервно прошлась по комнате, ломая пальцы.

— Тайлер, мне это не нравится. Слишком опасно.

— Прекрати. Ты меня нервируешь. Мы все это уже обсудили. Я другого пути не вижу. Если не будет доказательств существования сбоя в сети, мне конец.

Тайлер вспомнил угрозу Фергюсона. «Какой же ты болван! — сказал он себе. — Какого черта подделывал собственные рецепты, приятель?»

Он вскинул рюкзак на плечо.

— Твой сотовый включен?

— Да, — с усталой досадой ответила Джилл.

Тайлер бросил в рот таблетку антацида, а оставшиеся в упаковке спрятал в карман.

— Вот и хорошо. — Он похлопал себя по карманам, в последний раз проверяя, все ли на месте. Все было на месте. — Позвоню, как только выйду и отойду подальше от здания.

— Почему бы тебе сразу не прийти ко мне?

Тайлер открыл входную дверь.

— Не знаю, сколько времени это займет.

— Как будто я смогу сегодня заснуть! — Джилл вышла следом за ним.

Тайлер запер дверь, мысленно спрашивая себя, суждено ли ему когда-нибудь вернуться к себе домой.

Они спустились на первый этаж, не обменявшись больше ни словом. Тайлер обдумывал, как проникнуть в здание незамеченным.

Оставив позади вестибюль и выйдя в дверь, они на минутку остановились на тротуаре в неловком молчании. Джилл поднялась на цыпочки и поцеловала его.

— Будь осторожен.

Тайлер ответил на поцелуй.

— Постараюсь.

Она повернулась и ушла. Мэтьюс двинулся в противоположном направлении.

Джилл завернула за угол и прошла к своей машине. Щелкнула электронным ключом, открыла дверцу и скользнула на водительское сиденье. Из глубокой тени на заднем сиденье раздался голос Артура Бенсона:

— Он пошел?

Она кивнула.

— Болван.

Бенсон бросил взгляд на часы.

— Дадим ему десять минут, потом вернемся.

Она задумалась.

— Думаю, этого хватит.

* * *

21:15

Нэнси Фань в бессчетный раз выслушала безнадежные телефонные гудки и беспокойно провела рукой по волосам. «Черт бы его побрал, почему он не отвечает?» Посмотрела на часы. Четверть десятого. Вот уже шесть часов она пыталась дозвониться. Даже в больницу звонила. Он не был на дежурстве, у него не было операции. На всякий случай Нэнси попросила оператора вызвать его по громкой связи. Ничего. Автоответчик был выключен, а по сотовому автомат сообщал: «Данный абонент не отвечает». Нэнси не могла не встревожиться. Она хорошо изучила своего мужа. У него был пунктик насчет того, чтобы до него можно было дозвониться круглосуточно и без выходных. Даже когда он не дежурил.

Нэнси не бывала у Тайлера дома, но у нее был адрес. Может быть, управляющий ее впустит. В конце концов, она жена Тайлера Мэтьюса.

Схватив пальто с кушетки, Нэнси вдруг остановилась. «А вдруг у него другая женщина?» Ворваться к нему в такой момент будет страшно неловко. «Черт бы тебя побрал, Тайлер!» Но если у него есть подруга, ей нужно об этом узнать, причем как можно скорее. Верно? Верно. «Мы же хотели воссоединиться, разве не так?»

Ее соседка по комнате ушла на свидание. Нэнси накинула легкий плащ, взяла сумочку и захлопнула за собой дверь. Может быть, его и дома-то нет. И все-таки лучше что-то сделать, чем просто сидеть в пустой квартире.

Глава 34

22:30

Черное небо низко висело над головой, звезд не было видно за тучами, грозившими дождем. Тротуары купались в болезненно-желтом свете ртутных фонарей. Прячась в парадном авторемонтной мастерской, на другой стороне улицы, Тайлер наблюдал за входом в здание, где располагался офис «Мед-индекса». Изредка по улице проезжали автомобили. Высокие двери и окна армированного стекла обеспечивали прекрасный обзор вестибюля, где охранник сидел на крутящемся кресле за столом-конторкой. Тайлер запомнил внутреннее расположение, когда шел на встречу с Берни Леви. Он заметил, что конторка охранника забита изнутри двумя параллельными рядами экранов кабельного телевидения. Изображения на этих экранах, вероятно, переключались с нескольких камер, но некоторые были постоянно нацелены на особо охраняемые зоны, например на вход в гараж. Время от времени охранник брал в руки нечто похожее на рацию и что-то говорил в нее: вероятно, общался с другими охранниками, патрулирующими здание.

Тайлер заметил спешившего по другой стороне улицы парнишку с двумя большими коробками пиццы. Он дал рассыльному подбежать к трем бетонным ступенькам перед входом и бросился через улицу вслед за ним. Удерживая коробки одной рукой, парнишка вытащил магнитную карточку из вытяжного кармана на поясе и провел ею по считывающему устройству.

Тайлер достиг двери в ту самую секунду, как замок, щелкнув, открылся.

— Позвольте вам помочь. Я дверь подержу.

— Спасибо. — Парнишка прошел внутрь.

Тайлер собирался последовать за ним, но тут еще один охранник выступил из ниши в вестибюле и окинул его пристальным взглядом. У Тайлера возникло острое ощущение опасности. Лучше не рисковать. Он отпустил дверь, повернулся и отступил. Попытка войти в здание через главный вход окончилась неудачей.

Вернувшись на тротуар, Тайлер направился на юг до конца квартала, завернул за угол и подошел к пологому пандусу, ведущему в гараж. Подъездную дорожку освещали два мощных прожектора, установленные на кронштейнах над опущенными железными рольставнями, закрывавшими вход в гараж. Прикинувшись праздным зевакой, Тайлер спустился по пандусу и заглянул в щель между железными планками. Ну конечно, на потолке в двадцати футах от входа была подвешена камера наблюдения, направленная прямо на него. Значит, проникнуть в гараж вслед за въезжающей машиной тоже не получится. Оставался, конечно, шанс пройти незамеченным, но рисковать не стоило. Нужно было придумать кое-что получше.

Тайлер вернулся на тротуар и вошел в переулок, который исследовал в дневное время. Уже тогда он заметил погрузочную платформу. Тайлер остановился и заглянул в узкий темный проем. В переулке была освещена только сама платформа. Неторопливым прогулочным шагом Мэтьюс прошел вперед, отыскивая какой-нибудь подъезд или нишу, где можно было бы спрятаться и понаблюдать. Он нашел что хотел, углубившись в переулок примерно на четверть: «утопленный» в стене черный ход. Идеально. Довольно близко — платформа просматривалась на девяносто процентов, — но все-таки вне светового круга. Можно остаться незамеченным. Справа стоял большой зеленый контейнер для мусора, защищавший его убежище от просмотра со стороны улицы. Впрочем, в черной одежде Тайлера вряд ли обнаружат, даже если кто-то пройдет мимо, глядя прямо на него.

Двое рабочих в джинсовых комбинезонах сидели на платформе, свесив ноги с края, курили и разговаривали. Один рассказал анекдот. Другой засмеялся, потом глубоко затянулся и выбросил окурок в середину переулка, где остаток сигареты рассыпался искрами.

Тайлер присел на корточки, прислонившись к двери, и стал ждать.

Пять минут спустя второй рабочий затушил свою сигарету о металлический край платформы. Опять вспыхнул фейерверк искр. Рабочие встали, обтерли руки о комбинезоны и вошли в здание через стальную пожарную дверь. Слева от платформы были ступеньки, по которым на нее можно было забраться. И рядом с лесенкой находилась единственная дверь, за которой скрылись рабочие. С тяжко бьющимся сердцем Тайлер взошел по ступенькам и взялся за ручку двери. Заперто. Он опустил взгляд на деревянный брусок, лежавший у косяка. «Наверное, они подпирали дверь этой деревяшкой, чтобы она не захлопнулась».

«И что теперь, приятель?»

Тайлер вернулся к темному подъезду, присел и застыл в ожидании.

Через двадцать минут мужчина в форме охранника вышел через дверь на платформу. На этот раз Тайлер успел заметить, как он носком ноги подтолкнул деревяшку на место и отпустил дверь. Она осталась приоткрытой. Охранник вытащил пачку сигарет из нагрудного кармана, вытряхнул одну и зажег ее лязгающей зажигалкой «Зиппо». Он успел затянуться пару раз, и тут заговорила его рация. В ответ охранник что-то отрывисто пролаял в микрофон, оторвал горящий кончик сигареты, остальное спрятал обратно в пачку, открыл дверь, но то ли забыл, то ли не позаботился отодвинуть брусок. Дверь осталась открытой.

Тайлер тихо вышел из укрытия и уже собрался сделать первый шаг к погрузочной платформе, когда у него за спиной раздался знакомый голос:

— Стоп.

Тайлер повернулся. Юсеф Хан стоял рядом с контейнером, целясь из пистолета ему в грудь.

— Да где же он, мать твою?!

Бенсон швырнул на пол коробку от компакт-диска.

Джилл Ричардсон бросила на своего начальника суровый взгляд.

— Знала бы я, где он его спрятал, диск был бы уже у нас.

Она продолжала осматривать небольшую комнату, служившую Мэтьюсу столовой и гостиной. Они уже обыскали маленький письменный стол и компьютер, безрезультатно.

— А ты уверена? Он говорил, что это здесь? Я тут все облазил. — Бенсон поднял еще один компакт-диск.

— Черт тебя побери, Арт, и почему ты не можешь обойтись без этих старых клише? Бога ради, хоть раз в жизни придумай что-нибудь новенькое! — Джилл продолжала оглядывать комнату. — Как насчет ди-ви-ди? Их мы еще не смотрели.

Она пересекла комнату и подошла к телевизору. Справа лежала невысокая стопка дисков. Джилл взяла верхний диск, открыла и бросила на пол. Потом следующий.

Раздался стук в дверь.

Рука Джилл замерла. Женщина оглянулась на Бенсона.

— Кто это? — спросил он одними губами.

Джилл лишь пожала плечами в ответ.

Опять постучали. На этот раз громче, настойчивее. С другой стороны двери послышался голос:

— Тайлер? Я знаю, что ты здесь. Я же слышу!

Джилл сбросила туфли, бесшумно подошла к двери и выглянула в глазок. Женщина азиатского типа. Вид решительный. Подняла кулачок, чтобы снова постучать. И тут до Джилл дошло. Она заметила портрет в серебряной рамке на письменном столе Тайлера. Это была она. Вероятно, та самая жена, с которой он разъехался.

Повернувшись к Бенсону, Джилл прошептала «Жена», а потом отперла замок. Она распахнула дверь с ослепительной улыбкой и приветливо проговорила:

— Входите, прошу вас. Нэнси, не так ли?

Женщина помедлила, на лице у нее было написано явное замешательство.

— А вы кто?

Джилл протянула руку:

— Джилл Ричардсон. Мы работаем с Тайлером. — Она кивнула в сторону гостиной: — Это Артур Бенсон, генеральный директор центра Мейнарда. Мы как раз беседуем с Тайлером.

На лице женщины расцвела улыбка облегчения. Нэнси перешагнула через порог.

Джилл закрыла дверь и кивнула Бенсону, чтобы он принял руководство на себя.

Глава 35

Хан махнул пистолетом влево:

— Вернитесь в подъезд, пожалуйста.

Тайлер не мог отвести глаз от ствола, нацеленного прямо ему в сердце. Потом перевел взгляд на палец, лежавший на курке.

Пистолет качнулся.

— Двигай, Мэтьюс. Пока нас никто не заметил.

— Какого черта? — Тайлер попятился в тень. — Я не… не понимаю…

— Что я здесь делаю?

— Да, хорошо бы начать с этого. — Тайлер вновь взглянул на пистолет, но ничего не увидел: было слишком темно. Сердце у него колотилось, горло пересохло. — Господи, я хочу сказать…

Хан оглянулся на погрузочную платформу и прошептал:

— Да тише ты…

— Почему? — спросил Тайлер обычным голосом в надежде, что кто-то их услышит. — Я хочу сказать: в чем проблема? — И двинулся в сторону улицы.

Хан схватил его за руку и прошипел:

— Не будь дураком. Видел этих парней? Они охранники и поджидают тебя. Вся эта комедия на платформе? Подстава. Думаешь, последний случайно оставил дверь открытой? Не будь дураком, — повторил Хан.

Что-то смущало Тайлера. Он вгляделся в лицо Хана, и тут его осенило.

— Акцент… он…

— Пропал? — Хан безрадостно рассмеялся. — Обезоруживает, не так ли? Когда мы познакомились, держу пари, ты подумал, я всего лишь еще один болван в тюрбане, только что ступивший на цивилизованную землю.

— Нет, я…

Хан снова махнул пистолетом.

— Как-нибудь в другой раз. Сейчас нам надо поговорить.

— Может, уберешь пистолет? Мне на него смотреть страшно.

Хан прижал палец к губам, прошептал «Ш-ш-ш…» и указал куда-то за левым плечом Тайлера.

Тайлер обернулся. На погрузочной платформе стоял еще один человек, в джинсовом комбинезоне. Он огляделся по сторонам, повернулся и скрылся за дверью.

Хан хлопнул Тайлера по плечу:

— Пошли, нам сюда.

Держась в густой тени, Хан двинулся вдоль кирпичной стены к улице.

Тайлер последовал за Ханом из переулка тем же путем, каким вошел, пересек пустынную улицу и углубился в такой же грязный, пахнущий мусором переулок на другой стороне. Пока он пересекал улицу, ему пришло в голову, что можно было бы просто повернуться и сбежать. Что Хан мог ему сделать? Выстрелить? Побежать за ним и попытаться захватить силой? Но ему очень хотелось послушать, что же Хан ему скажет. Мужчины остановились в нескольких футах от угла. Сюда не попадал свет уличных фонарей, но все-таки можно было кое-что разглядеть.

— Откуда ты знаешь об охранниках? — спросил Тайлер.

— Очень просто. Как начальник отдела информационных технологий я имею доступ к каждому компьютеру, телефону, пейджеру и сотовому телефону, выданному любому из служащих медцентра. Включая Артура Бенсона. И у меня есть вот это. — Хан показал Тайлеру портативную рацию. — Вот, — предложил он, — хочешь послушать, о чем они говорят?

Тайлер оттолкнул от себя рацию.

— Но…

— Эй, парни, мелочи не найдется?

Ошеломленный Тайлер повернулся волчком. Бледная, изможденная женщина лет за тридцать, с сальными светлыми волосами до костлявых плеч, в застиранной безрукавке, шортах и «вьетнамках», стояла у входа в переулок, переводя взгляд с Тайлера на Хана и обратно.

Тайлер похлопал себя по карманам и вспомнил, что специально выложил всю мелочь, когда шел на дело, чтобы она не зазвенела в самый ответственный момент.

— Не повезло, — сказал он женщине.

И повернулся к Хану.

— Как насчет минета? За двадцать баксов обслужу обоих, — предложила проститутка с надеждой.

Тайлер покачал головой:

— Не интересует. Мы заняты.

— Погоди, не уходи, — велел ей Хан. — У меня есть идея, — повернулся он к Тайлеру.

Тайлер в ужасе пытался протестовать, но Хан знаком велел ему заткнуться и отошел на несколько шагов в глубь переулка, потянув его за собой.

— Выслушай меня.

Переминаясь с ноги на ногу, потирая левой рукой правое плечо, женщина жадно следила за ними. Она явно надеялась, что они дадут ей заработать. Хан опять повернулся к ней:

— Дай нам минутку, хорошо?

— Как скажешь. — Она пожала плечами, но намеку не вняла и не отошла подальше.

Хан подошел вплотную к Тайлеру и понизил голос:

— Слушай, полгода назад я начал замечать кое-какие, — он пальцами обеих рук изобразил кавычки, — проблемы с нашей новой системой ЭМЗ. Я…

— Какие проблемы? — перебил его Тайлер.

Хан с досадой тряхнул головой:

— Да те же, что и ты. Я встревожился, когда получил отчет о смерти пациента. Врач, представивший отчет, был убежден, что компьютер сделал ошибку, но когда провели анализ основной причины, оказалось, что это ошибка оператора. Я не был убежден, что анализ правилен. На самом деле — хотя доказать это я не могу, — видимо, некто с правами суперпользователя изменил запись, чтобы это выглядело как ошибка оператора. Я промолчал, сделал вид, что я тупой исполнитель, но начал отслеживать все подаваемые рапорты об ошибках. Все до единого поступали через Джима Дэя. Поэтому я начал к нему присматриваться.

— Ты за ним следил?

— Электронное наблюдение, — отмахнулся Хан. — Я начал читать его электронную почту, голосовую почту. Записывал его телефонные разговоры. Вот так-то я и узнал, что будет сегодня. — Губы Хана растянулись в легкой улыбке. — Он протянул руку: — Твой ключ от «Мед-индекса», пожалуйста.

Тайлер обдумал услышанное. Если не считать ключа, что он, в сущности, терял? Даже утратив ключ, он все равно смог бы пойти к Фергюсону с накопленной к этому моменту информацией. ФБР — это единственное, о чем не знали ни Бенсон, ни Хан. Его козырная карта. Он вытащил ключ из кармана и отдал Хану.

Тот подошел к нетерпеливо переминающейся с ноги на ногу блондинке:

— Я забыл свой портфель, уходя с работы сегодня вечером. Дам тебе двадцать долларов, если ты зайдешь за ним и принесешь мне.

Она нервно облизнула губы и почесала затылок.

— Думаешь, я дура? Да ни за какие бабки.

— Знаю, что ты не дура, но, мне кажется, тебе нужны бабки — купить дозу. Все очень просто. Мне нужен портфель. Я хочу, чтобы ты мне его принесла. Тебе нужны деньги. Сделаешь дело, получишь деньги. Вот и все. — Хан двинулся через улицу к тому переулку, который они покинули десять минут назад.

— Черт, ну и горшок дерьма! Тебе нужен какой-то там гребаный портфель? Пойди и возьми сам, в чем проблема? А мне неприятностей не надо.

Женщина обхватила себя за предплечья. Ее трясло, хотя воздух был теплый.

Хан остановился у входа в переулок, вытащил бумажник, вынул двадцатку и подержал прямо перед ее носом.

— Хочешь получить — заработай. Сходи вон в то здание. Там. — Он указал на погрузочную платформу. — И принеси мне портфель. — Другой рукой он вынул ключ. — Вот ключ от моего кабинета.

Глаза женщины были прикованы к купюре, зажатой в пальцах Хана. Она перевела взгляд на ключ и снова на купюру.

— Черт, да это целый чан дерьма! — Она оглядела улицу, словно взвешивая решение, и опять повернулась к Хану: — Друзья, а может, уговоримся на минет? Я здорово умею, клянусь. Могу слизать лак с фордовского грузовика.

В руке у Хана появилась вторая двадцатка.

— Двадцать сейчас. Еще двадцать — когда вернешься с моим портфелем.

— Твою мать! — Она выбросила вперед руку и цапнула двадцатку из его пальцев. — Ладно, поехали. Черт, ведь знаю же, прекрасно знаю: не стоит мне лезть в это дело, — пробормотала она.

Хан проводил ее в глубь переулка, Тайлер нарочно отстал, чтобы понаблюдать за ними издалека. Они остановились в нескольких шагах от края погрузочной платформы. Хан дал ей ключ Джима Дэя и указал на дверь. Он объяснил ей, как найти кабинет Берни Леви, и сказал, что бордовый кожаный портфель лежит на краю письменного стола. Говорил он так убедительно, что Тайлер сам чуть было не поверил в его байку. Через минуту Тайлер проводил женщину глазами. Та поднялась по ступеням и скрылась за дверью.

Как только дверь закрылась, Хан предложил:

— Давай спрячемся. Нам лучше тут не светиться.

И он увлек Тайлера в тот самый подъезд в нише, где Тайлер изначально прятался. Не прошло и двух минут, как дверь с грохотом распахнулась. Двое мужчин вышли на погрузочную платформу, волоча за собой тощую женщину. Они отпустили ее, она указала на то место, где только что стоял Хан. Мужчины прищурились, вглядываясь в темноту, спрыгнули на тротуар и огляделись.

Оставаясь в тени, Хан и Тайлер торопливо двинулись к улице. Дойдя до угла, они еще больше ускорили шаг. Хан взглянул на Тайлера:

— Видишь? Я спас тебя от ловушки. Теперь будешь мне доверять?

Нэнси услышала, как великан, тяжело топая, спустился вниз и что-то сказал высокому худому мужчине, который представился Бенсоном. Секунду спустя до нее донесся звук закрывающейся двери, потом включили телевизор. Уходя, великан снял повязку с ее глаз. Она оглядела комнату — сочетание спальни с кабинетом. Кровать, письменный стол с компьютером, многоцелевой тренажер. Две деревянные двери. Одна явно дверь гардеробной. Другая — дверь ванной, а рядом скользящая стеклянная дверь, видимо, ведущая на веранду. За ней было темно, и при включенном верхнем свете ничего нельзя было разглядеть, кроме нескольких дюймов веранды: свет отражался от стекла.

Великан велел ей сесть в черное кожаное кресло, потом связал руки толстым шпагатом и привязал ее к спинке кресла. Примотал веревкой поперек живота. Она истерически рыдала, возможно, поэтому он не стал связывать ей ноги и затыкать рот кляпом. А главное, связал руки не слишком сильно. Нэнси всхлипнула в последний раз и решила, что никто ей не поможет, кроме нее самой. Что делать?

Еще раз оглядевшись по сторонам, она ничего полезного для себя не обнаружила. Тогда она подняла запястья к лицу и осмотрела узлы. Простой узел, но завязанный дважды, один поверх другого. Растянув руки в стороны, Нэнси сумела ухватить узел передними зубами и принялась тянуть и дергать веревку.

Первый узел поддался легко, а вот второй — никак. Сколько она ни старалась, он не желал распутываться. И тут послышались тяжелые шаги великана на лестнице.

Еще секунда — и его огромная туша втиснулась в дверной проем. Нэнси подняла на него взгляд и увидела, что он изучает ее. Негодяй уставился прямо на ее грудь. Нэнси очень старалась не закричать. Если начать кричать, он мог заткнуть ей рот.

— Пива хочешь?

Нэнси покачала головой и опустила взгляд.

— Уверена? Ну, я-то точно выпью. Как я понимаю, мы с тобой чуть попозже устроим славную пирушку, и никуда тебе от этого не деться. И нечего корчить из себя целку, когда начнем веселиться. Лучше бы выпила. Глядишь, дело пошло бы веселей. Смекаешь, о чем я?

Нэнси опять покачала головой.

— Ну, как знаешь. Лично я собираюсь попить пивка, посмотреть немного телик, а потом, как Терминатор говорит, я вернусь.

Гпава 36

Тайлер сказал Хану:

— Позволь мне кое-что прояснить. Ты не менял лабораторные результаты по Торресу?

Они сидели в угловой кабинке круглосуточной кондитерской. Пахло выпечкой, сигаретами, кофе, потом. Тайлеру показалось, что большинство посетителей кафе либо торговцы наркотиками, либо их клиенты. Как бы то ни было, они с Ханом оказались тут старше всех и выглядели чужаками. В окне виднелась припаркованная на другой стороне улицы патрульная полицейская машина с незаглушенным мотором и опущенными стеклами. Двое полицейских на переднем сиденье пили кофе.

Хан взял бумажный стаканчик с дымящимся переваренным кофе и подул на него.

— Я отслеживал этот случай. — Он замолчал и отпил немного кофе. — После того как ты подал рапорт, я по соответствующему протоколу перенаправил его Джиму Дэю. Ты хоть представляешь, как эта штука должна работать? Меня просто умиляет, как «Мед-индекс» все устроил. Если, допустим, ты, — Хан кивнул Тайлеру, — обнаружишь какую-то проблему в системе клинической информации, ты обязан рапортовать напрямую инженеру компании, работающему на месте. Считается, что мой отдел проблемами такого рода вообще не должен заниматься. В каком-то плане это может показаться разумным… раз уж мы имеем дело с бета-версией. То есть сами производители до сих пор активно совершенствуют программу. Проблема в том, что у нас страшная текучка кадров. Всегда найдется кто-то еще не въехавший в эти политические тонкости. В результате каждую неделю ко мне на стол попадает целая стопка рапортов по такого рода проблемам. В большинстве своем это обычные ошибки пользователя, ничего особенного. Я передаю их программистам «Мед-индекса» как верный и преданный приспешник последнего. — Глаза Хана вспыхнули гневом. — Они все считают, раз я пакистанец, то слишком туп и не понимаю ничего из происходящего в медцентре. Я стараюсь их в этом не разубеждать.

Но я не ответил на твой вопрос. Да, я отслеживал карту Торреса. Я передал информацию «Мед-индексу», и буквально через несколько часов медицинская запись в карте Торреса была изменена. Поверь, это не моих рук дело.

Тайлер опустил взгляд на свой собственный стаканчик кофе. Можно ли верить Хану? Тайлер никогда не был хорошим физиономистом, тем более в подобных ситуациях. Он привык верить людям на слово: так его учили в медицинской школе. Если будешь сомневаться в каждом слове пациента, диагноз не поставишь. Конечно, с опытом приходит способность процеживать сказанное, отсеивать лишнее, выстраивать последовательную картину, но верить пациенту нужно безусловно.

— Ну и как ты думаешь? Кто внес изменения? Дэй?

Хан вскинул обе ладони:

— Тут уж мы оба можем гадать с равным успехом. Но запомни одно: если только Дэй не обладает доступом к высшему уровню секретности или если он не умеет манипулировать системой, не оставляя следов, я бы сказал: это не он.

— Но если не Дэй, то кто?

— Ну, если нет следов, как же это определить? Возможно, кто-то с доступом на верхний уровень или кто-то, сумевший взломать систему защиты.

— Но у этого кого-то должен быть веский мотив, чтобы вносить изменения! — возразил Тайлер. — Кто же это может быть?

Хан бросил на него изумленный взгляд, ясно говорящий: «Ты что, в самом деле такой идиот?»

— Да любой, у кого есть фьючерсные акции «Мед-индекса», захочет замять это дело.

— Но не каждый готов убивать ради фьючерсных акций, Юсеф. — Тайлер вскинул руку. — Ладно, это к делу отношения не имеет. А дело в том, что мы оба знаем: в системе есть дефект. Но в чем состоит дефект? Я хочу сказать: как происходит замена данных?

Хан начал отвечать очень осторожно, взвешивая каждое слово:

— Трудный вопрос. Проще всего сказать, что кто-либо нарочно меняет данные. И я должен признаться, мне приходила в голову эта мысль. Но с какой целью? Это же не имеет смысла, верно? Тем более что изменения вроде бы происходят произвольно.

— Согласен.

— Другая вероятность, — продолжал Хан, — в том, что некий дефект изначально присущ данной программе… нечто искажающее информацию либо в момент ввода, либо сразу же после ввода. Я склоняюсь к последнему. В противном случае изменение слишком легко можно было бы засечь. В пользу этой версии свидетельствует и то, что, как я уже говорил, случаи кажутся абсолютно произвольными и, насколько мне известно, затрагивают не только систему медицинских записей. Мне приходилось видеть подобные ошибки и в бухгалтерии, и в административном отделе. Если хочешь точнее, проблема ограничена только теми секторами, где действует система «Мед-индекс». А там, где действует стандартный компьютерный софт, ее нет.

Тайлер кивнул. Объяснение Хана совпадало с тем, что говорил ему Фергюсон.

— Но я так и не понял, каким образом данные могут меняться спонтанно? И если Леви об этом знает, почему он до сих пор не устранил дефект?

Хан отломил кусочек пончика.

— Такой сбой обнаружить крайне трудно. А этот произвольный, перемежающийся. Если не можешь воспроизвести симптомы, его практически невозможно выловить. Лучшее, что можно сделать, — это поставить «заплатку», как у нас говорят, и действовать в обход. — Хан горько рассмеялся. — Но тут возникает фигура великого и ужасного Берни Леви.

Он сунул кусок пончика в рот.

— Что ты имеешь в виду?

Хан сардонически ухмыльнулся и прижал палец к губам, прожевывая пончик.

— Ты же его видел. Ну и как впечатление?

— С учетом того, что он отмахнулся от меня, как от мухи, я не успел составить особого впечатления.

Хан удивленно поднял брови:

— Разве ты не заметил алтаря, воздвигнутого в честь Билла Гейтса? Весь кабинет превращен в алтарь. — Не успел Тайлер ответить, как Хан добавил: — И это еще не все. Его дочь зовут Уильяминой в честь Гейтса. Говорят, он хотел назвать ее Уильямом, просто и незатейливо, да жена не дала. Настояла, чтоб имя звучало по-женски. — Хан засмеялся, явно наслаждаясь историей. — Проблема в том, что он считает медицинскую программу своим детищем. Все делал сам, никому не доверил ни единой части. Но мы отвлеклись от сути, не так ли? — Веселье в глазах Хана погасло. — Знаю, ты рылся в медицинских картах уже после того, как я перекрыл тебе доступ. Что искал? Другие примеры?

— Да.

— Нашел что-нибудь ценное?

Тайлер несколько секунд колебался.

— Зависит от того, что считать ценным. Кроме того, судя по твоим собственным словам, ты регистрировал каждое мое нажатие клавиши. Можешь сам мне сказать, что я нашел.

Хан пристально вгляделся в него.

— Доктор Мэтьюс, давайте, как вы, американцы, любите выражаться, перейдем к сути. Я полагаю, мы с вами преследуем одну и ту же цель, дорогую нашему сердцу: помешать дефектной системе получить одобрение ОКАУЗ. Если, конечно, они — я имею в виду «Мед-индекс» — не представят убедительные доказательства того, что сбой успешно устранен. В этом случае у меня не будет никаких претензий к программе. По правде говоря, если бы не эта маленькая, — он откашлялся, подчеркивая значимость следующего слова, — проблема, я бы сказал, что это прекрасная система. Ну что, разве это не честное признание? — Хан откинулся на спинку диванчика с видом игрока в покер, выложившего на стол стрит-флеш.

Тайлер ни на минуту не забывал о предупреждении Фергюсона и поэтому составил свой ответ так, чтобы выкачать из собеседника побольше информации, не поделившись тем, что знал сам.

— Похоже, ты отправился в крестовый поход. У меня подобной миссии нет. Я всего лишь хочу заниматься нейрохирургией и жить своей жизнью.

Хан одобрительно кивнул:

— Вот и я о том же. Бенсон здорово тебя подставил. — Он замолк, разглядывая Тайлера, потом пренебрежительно взмахнул рукой; — Да-да, мне все известно о наркотиках, подброшенных тебе в шкафчик. Это его работа. С начала и до самого конца. И все только ради одной цели: заставить тебя замолчать. Бенсон и Леви знают: ты можешь раскрыть их маленький секрет и тем самым уничтожить все, над чем они так усердно трудились последние четыре года. Они смертельно боятся того, что ты можешь сделать с этой информацией. Все дело в этом.

Тайлер почувствовал, как его омывает волна облегчения и надежды.

— У тебя есть доказательства, что это дело рук Бенсона?

— Да, разумеется, — улыбнулся Хан. — Все на пленке. — Не давая Тайлеру заговорить, Хан продолжил: — Тебя это радует? Теперь ты готов сотрудничать со мной?

— А чего, собственно, ты от меня хочешь? — недоверчиво спросил Тайлер.

— Да бросьте, доктор Мэтьюс, вы же неглупый человек. Но возможно, мне следует яснее обозначить мою позицию. У меня есть доказательства того, что в системе существует погрешность. У тебя, насколько я понимаю, есть доказательства того, как сбой вредит больным. Давай напрямую. Эта штука уже убила нескольких пациентов, разве не так?

— Так.

— И ты сумел это зафиксировать? Четко и недвусмысленно?

— Меня кое-что смущает в твоей истории. Если ты с самого начала был на моей стороне, почему не дал мне понять раньше? Почему ты мне не помог? Я хочу сказать: почему именно сейчас?

Хан подался вперед, твердо поставив локти на стол:

— Что ж, это хороший вопрос. Но ответ на него прост. Когда ты пришел ко мне впервые, откуда мне было знать, что ты не один из шпионов Бенсона? Наш генеральный чертовски хитер. Вот уже несколько месяцев он сомневается в моей лояльности, но доказательств у него нет.

Объяснение Хана показалось Тайлеру слишком простым, будто заранее отрепетированным.

— А почему он тебя просто не уволил? Это решило бы его проблему раз и навсегда.

— Потому что я менеджер верхнего звена. Чтобы меня уволить, ему пришлось бы действовать через совет директоров.

— И что? Почему бы не подставить тебя, как он подставил меня?

— А ты жутко подозрительный, да? Ладно, имеешь право. И опять-таки ответ прост. Тебя нетрудно было подставить. У тебя есть прошлое… Стоило подкинуть тебе наркотики, и все поверили. Я? Со мной все не так просто. В отличие от тебя у меня есть право на беседу с советом директоров при увольнении, а Бенсон этого боится. Он же не знает в точности, что именно мне известно.

Тайлеру пришлось признать, что предложение Хана звучит заманчиво. Сотрудничая с ним, он мог собрать достаточно информации, чтобы отвязаться от Фергюсона и снять с себя фальшивые обвинения в наркомании.

— Ты готов объединить усилия? — спросил Хан.

— Да. Я сделал копии записей. По правде говоря, в случае с Торресом я сделал копию еще до того, как дал тебе знать об этом, и теперь у меня есть экземпляр с проставленной датой: доказательство того, что данные были изменены уже после подачи рапорта.

— Великолепно, — просиял Хан.

— Позволь спросить тебя еще кое о чем.

— Пожалуйста.

— Если ты знал, что наркотики — это подстава, зачем ограничил мой допуск к сети?

В эту минуту зазвонил его сотовый телефон. Тайлер вытащил его из рюкзака и взглянул на дисплей. Номер ему незнакомый.

Нэнси еще раз дернула и почувствовала, что узел поддается. Еще рывок — и веревка начала разматываться. Через минуту путы спали с запястий ей на колени. Освободив руки, она перетянула веревку, которой была привязана к креслу, узлом на живот. Через несколько секунд эти узлы тоже были развязаны. Нэнси быстро встала, массируя натертые веревкой запястья. Она подошла к скользящей стеклянной двери, отодвинула защелку и выскользнула наружу.

На мгновение женщина застыла в душном ночном воздухе, выжидая, пока глаза не привыкли к темноте. Вдали она узнала три телевизионные башни на вершине Холма королевы Анны. И тут до нее дошло: плавучий дом.

Она была со всех сторон окружена водой.

Ее охватил приступ тошноты, а затем и головокружение.

Слепо нащупывая руками, за что ухватиться, спотыкаясь, Нэнси вернулась в комнату, где было относительно безопасно. Зацепилась за порог и растянулась на полу.

Глава 37

— Хочешь вернуть свою жену? — спросил смутно знакомый голос.

Слова показались Тайлеру бессмысленными. Он посмотрел на телефон у себя в руке и снова прижал его к уху.

— Что?

— Хочешь увидеть ее живой?

Стрела ужаса пронзила Тайлера. Мысли пустились вскачь, просеивая возможности, он молил Бога, чтобы это оказался не тот номер или чья-то идиотская шутка.

— Потому что, если не сделаешь ровно то, что я скажу, — продолжал голос, — ты никогда ее больше не увидишь.

Голос… Где он слышал раньше это голос? Где? Кто это?

— Ты еще там, Мэтьюс?

— Кто говорит?

У Тайлера стучало в висках, ладони вспотели. Хан смотрел на него вопросительно, даже с подозрением.

— Я должен тебе объяснять? А что, сам-то еще не понял? А я-то думал, ты у нас такой умный маленький гаденыш. Ну что ж поделаешь! Значит, я ошибся на твой счет, не так ли? — Пауза. — Ты прекрасно знаешь, кто я такой, и, я полагаю, мне удалось привлечь твое внимание полностью и безраздельно, так что давай поговорим. Точнее, давай договоримся. Заключим сделку. Только сделка односторонняя, ты это учти. Короче, выбора у тебя нет и торговаться ты не имеешь права. Ты хоть слушаешь меня или все еще пытаешься проникнуть в кабинет Берни Леви?

— В чем дело? — спросил Хан одними губами.

Тайлер отмахнулся от него, сосредоточив все свое внимание на голосе Бенсона в трубке.

— Я слушаю. Чего ты хочешь?

— Чего я хочу, мой глупый юный друг? У меня три желания. Во-первых, я хочу, чтобы ты подписал заявление, где ты возьмешь назад свои наглые и лживые слова о том, будто бы в нашей системе медицинских записей есть сбой, и признаешь, что твои обвинения против меня и моей администрации являются не чем иным, как прискорбным побочным эффектом твоей наркозависимости. Ты с ней борешься, но удача пока не на твоей стороне.

Бенсон сделал паузу. У Тайлера перехватило горло.

— И?..

— Второй пункт повестки дня. Его придется включить в вышеупомянутое заявление. Ты соглашаешься пройти курс лечения по программе реабилитации и освобождения от наркозависимости… каковой, к слову сказать, будет оплачен твоим снисходительным работодателем, а именно Медицинским центром имени Мейнарда. Пусть никто не обвинит нас в том, что мы не желаем держать у себя в штате врача-наркомана, каким бы тяжелым ни было его состояние.

Опять пауза.

— Давай дальше. Что еще тебе нужно?

— Смотри-ка ты, а мы, оказывается немного нервничаем? — рассмеялся Бенсон. — Ну что ж, милый мальчик, это просто… Мне нужен диск с информацией, которую ты скачал.

— Какой диск? — Тайлер сверлил взглядом Хана, а тот ловил каждое слово.

— Ты меня не зли, я и так уже зол. Если разозлюсь по-настоящему, тебе не поздоровится. Сам потом пожалеешь.

До Тайлера наконец дошло: Бенсон мог узнать о диске только от одного человека. Джилл. Сам он больше никому не говорил, даже Нэнси. Или сказал ей? Тайлер растерялся. Он уже ни в чем не был уверен. Может быть, Бенсон блефует насчет Нэнси? Неужели он взял Нэнси в заложники? Мысли у Тайлера путались, но он попытался придумать свой собственный блеф. Если бы только дозвониться до Фергюсона… Может быть, Хан может помочь?

— А знаешь, мне в общем-то глубоко плевать, злишься ты или нет.

— Тайлер, Тайлер, Тайлер… Неправильное у тебя отношение. Ну хорошо, посмотрим, может, мне удастся его исправить. Не клади трубку, лады?

До Тайлера донесся какой-то шум… движение… потом в отдалении послышался удар колокола… Тайлеру показалось, что это корабельная рында. Потом стук поднимаемой телефонной трубки. Он узнал голос Нэнси, но она рыдала и никак не могла выговорить хоть что-нибудь. Наконец она прохрипела:

— Тайлер, тут кругом вода! Кошмар.

— Нэнси?

У Тайлера подкосились ноги, он чуть не свалился на пол. Кафе закружилось, он ухватился за стол, чтобы не упасть.

Где-то вдалеке, сливаясь с шумом, звеневшим у него в мозгу, послышался голос Бенсона, приказавшего кому-то: «Отведи ее обратно в каюту». Потом Бенсон заговорил прямо в трубку:

— Ну что, подонок, все еще хочешь мне дерзить? — Он гаденько рассмеялся: — Боже, как же я об этом не подумал? Может, тебе на нее плевать? Может, я совершил непростительный промах? Вот это была бы катастрофа!

В мозгу у Тайлера горел раскаленный добела уголок.

— Вот что, Бенсон, попробуй только пальцем ее тронуть, и, Бог свидетель, я тебя убью.

— Так-так-так, значит, тебе не все равно. Как это меняет дело! В благоприятную для меня сторону. Значит, ты готов заключить сделку?

— Куда принести диск?

— Вот это командный дух! Лучше скажи мне, где он.

— На складе, в моей ячейке.

— В твоей квартире?

— Нет. Я арендую ячейку в Джорджтауне.

— Отлично, отлично. Встретимся у меня в кабинете, скажем, через десять минут. Как только покончим с бумажной работой, сможем туда подъехать и забрать его.

— Если Нэнси там не будет, сделки тоже не будет.

— У меня в кабинете? Не говори ерунды. Ты увидишь ее, только когда подпишешь заявление и отдашь мне диск. Не раньше.

— Сделки не будет. Я должен знать, что она не пострадала.

— Ну хорошо, хорошо. Она будет ждать у меня в кабинете.

— Смотри, Бенсон…

Но Бенсон уже повесил трубку.

Тайлер отключил телефон. Мысли у него все еще расплывались, он живо представлял себе, что могло случиться с Нэнси, и это отвлекало его. «Если негодяй тронет ее хоть пальцем…»

Хан взглянул на него как-то странно.

— Бенсон?

Впервые за эту ночь Тайлер увидел в нем союзника и испытал нечто похожее на облегчение. Все-таки он не одинок. Он рассказал, чего потребовал Бенсон.

— И ты согласился отдать диск? — спросил Хан.

— Конечно. А какой у меня выбор? — вдруг заинтересовался Тайлер. Может, Хан видит возможность, которую он пропустил?

— Ну что ж, значит, нам надо идти. Мы же не хотим, чтобы что-то случилось с… Нэнси? Так ее зовут?

Тайлер выскользнул из кабинки, Хан — следом за ним.

— Я пойду с тобой.

Тайлер двинулся к двери, обдумывая слова Хана. Хорошо иметь рядом друга, но…

— Ты хочешь, чтобы Бенсон узнал о твоем участии?

Тайлер вышел на улицу через переднюю дверь. Полицейская машина все еще стояла на другой стороне улицы, и Тайлер даже подумал, не обратиться ли за помощью к полицейским, но тут же отбросил эту дурацкую мысль. Что бы он ни сказал копам, те сочтут его сумасшедшим.

— На данный момент то, что подумает эта надутая задница, ровным счетом никакого значения не имеет. Если нам удастся доказать, что он замалчивал преступление, его можно будет списать со счетов.

Тайлер повернул туда, где раньше оставил свою машину. Хан шел за ним, не отставая ни на шаг. Опять Тайлер подумал, как плохо сейчас Нэнси, и ускорил шаг. Они свернули в безлюдный переулок. Вдруг Хан дернул его за рукав. Тайлер обернулся.

— Погоди, — сказал Хан.

— Слушай, времени нет…

Пистолет Хана опять смотрел ему в грудь.

— Диск, Мэтьюс. Мне нужен диск.

Глава 38

— Боже, Юсеф, у нас же есть план!

Тайлер двинулся было вперед, но Хан взвел курок:

— Нет никакого плана.

Тайлер остановился.

— Что, черт побери, происходит?

— Все просто. «Прогноз» заплатит кругленькую сумму за эту информацию. Я смолоду назубок выучил один урок: надо быть верным своему нанимателю. И не собираюсь отдавать этот диск никому другому.

Тайлер заглянул в глаза Хану!

— Ты… Ты работаешь на «Прогноз»?

— Сюрприз.

— Господи, Юсеф… Нэнси… Я не могу допустить, чтобы она пострадала.

— А я не могу допустить, чтобы информация попала к Бенсону.

— Так или иначе о компьютерном сбое все узнают. Какая разница тебе или «Прогнозу», если в конечном счете компания Леви все равно сойдет с дистанции? «Прогноз» победит, «Мед-индекс» проиграет. Разве не так?

— Необязательно.

— Как это?

Хан покачал головой, словно давая понять, что это глупый вопрос.

— Это основополагающий принцип, которого придерживаемся мы, профессионалы. Если хочешь знать наверняка, что работа сделана хорошо, сделай ее сам. «Прогноз» не может позволить себе довериться ни тебе, ни даже мне, если на то пошло. Слишком большие деньги поставлены на кон.

— Но Нэнси… Они захватили ее.

— Эта проблема легко решается, — пожал плечами Хан. — Скажешь Бенсону, что я тебя предал. К тому времени как он попытается что-то предпринять, будет уже слишком поздно. Он будет круглым дураком, если что-то с ней сделает… особенно если ты обратишься в полицию. Где эта твоя складская ячейка?

— Ты меня не убьешь, — бросил Тайлер. — Убьешь, не получишь диск. — И повернулся, собираясь уходить.

Грохот был оглушителен. Тайлер напрягся, ожидая боли, но ее так и не последовало. Он понял, что Хан выстрелил в гору черных пластиковых мешков с мусором.

— Я тебя не убью. Буду стрелять, чтобы покалечить.

Тайлер подумал о Нэнси.

— Можешь меня покалечить, но диск тебе все равно не достанется.

— Я так не думаю. — Хан подошел ближе, направив пистолет на коленную чашечку Тайлера. — Видишь ли, той информации, что у меня есть, возможно, будет достаточно. С другой стороны, если я добавлю к ней то, что есть у тебя, это будет… Скажем так, это будет глазурь на кексе. Я прострелю тебе колено и одержу верх над Бенсоном. А теперь говори, где эта твоя складская ячейка. Времени у нас мало, выстрел привлек внимание… Скоро здесь будет полиция. В этом случае проиграешь ты. Даю тебе еще пять секунд на размышление. Раз… два…

У Тайлера не осталось другого выхода. Он объяснил Хану, где склад, сказал номер ячейки. Когда он закончил, Хан спросил:

— Одна последняя деталь. С какого компьютера ты скачал диск? В твоем кабинете?

До Тайлера не сразу дошло, чего именно добивается компьютерщик, но он быстро сообразил. Если информация останется на жестком диске, с него легко можно скачать еще один компакт.

— Я скачивал из дома, — солгал он.

— Хочешь совет, Мэтьюс? Не играй в покер, пока не научишься убедительно блефовать. — Хан отступил на шаг и начал поднимать пистолет.

Тайлер в один миг понял, что собирается делать Хан, у него даже не было времени выразить это в словах. Он сделал ложное движение и тут же качнулся в другую сторону, перенеся весь вес на больную лодыжку. Застигнутый врасплох обманным движением, Хан повернул пистолет в ошибочном направлении и выстрелил за тысячную долю секунды до того, как плечо Тайлера врезалось прямо ему в грудь. Он отлетел к кирпичной стене.

Тайлер ощутил поток воздуха, вырвавшийся под ударом из легких Хана. Пользуясь своим преимуществом в росте, он притиснул щупленького пакистанца спиной к стене и ударил коленом прямо в пах. Тело Хана обмякло. Тайлер отпустил его, и Хан, ловя ртом воздух, сполз на асфальт. Тайлер ударил по руке, все еще сжимавшей пистолет. Пистолет выпал.

На минуту Тайлер задумался, мысленно перебирая разные возможности.

«Взять пистолет? Я даже не знаю, как им пользоваться».

Потом вспомнил о Фергюсоне и ногой отпихнул пистолет подальше от Хана.

— Если что-то случится с Нэнси, я приду за тобой, придурок.

Тайлер бегом бросился к машине, на ходу вызывая в памяти сотового телефона список абонентов.

Шины «рейнджровера» жалобно повизгивали, пока Тайлер гнал машину по уходящему спиралью вниз пандусу в подземный гараж административного здания. В этот ночной час гараж был пуст, мертвенный свет флуоресцентных ламп отражался от бетона. Тайлер мог выбрать любое место и выбрал ближайшее к главному входу. Заглушил двигатель.

Он позволил себе ненадолго замереть на переднем сиденье, стараясь сдержать гнев и тревогу, потом огляделся: не поджидает ли его кто-нибудь здесь? Затем открыл перчаточное отделение, вынул голубую пластиковую бутылочку антацида, отпил большой глоток и попытался завинтить крышечку, но резьба никак не попадала в нужные желобки. Тогда Тайлер, чертыхнувшись, всадил бутылочку в держатель для чашки, а крышечку бросил на пол.

Он еще раз оглядел стоянку и вышел из машины. Шаги гулко отдавались на голом цементном полу.

Открыв дверь своей магнитной карточкой, Тайлер направился к кабинету Бенсона на первом этаже. На каждом шагу он проклинал себя за то, что Нэнси оказалась замешана в эту кошмарную историю. Если с ней что-то случится, он знал, что никогда себе не простит. Нет, поправка, подумал он: если с ней случится кое-что похуже, чем уже случилось.

Коридор был пуст и тускло освещен. Чем ближе Тайлер подходил к кабинету Бенсона, тем больше росла его тревога. Он отер вспотевшие ладони о брюки и, как в баскетболе, заставил себя отбросить посторонние мысли и сосредоточиться.

В боковом коридорчике, ведущем к кабинету Бенсона, было еще темнее, чем в основном коридоре; он оканчивался секретарской приемной, куда падал прямоугольник желтого света из кабинета генерального директора. Тайлер вошел в приемную.

— Стоп! — скомандовал хриплый басовитый голос из темного угла. Тяжелая рука схватила его за плечо.

Тайлер остановился.

— Ноги на ширину плеч.

— Где Нэнси?

— Да пошел ты, умник. Ноги расставь, говорю.

Тайлер пожал плечами и расставил ноги. «Не паникуй», — приказал он себе. Пара опытных рук его обыскала.

— Теперь входи.

Бенсон стоял, опершись задом на крышку письменного стола, скрестив руки на груди, и говорил с другим, незнакомым Тайлеру мужчиной. На Мэтьюса он взглянул с самодовольной ухмылкой:

— А вот и возвращение блудного сына.

Только теперь Тайлер заметил Джима Дэя. Дэй сидел у дальнего конца стола для заседаний и вертел в руках ноутбук. Едва их взгляды встретились, Дэй отвернулся.

У Тайлера невольно сжались кулаки. Он продолжал оглядывать комнату, отыскивая Нэнси. Его глаза скользнули, потом вернулись и остановились на цветном снимке в рамке, стоявшем на массивном серванте. На снимке был изображен Бенсон, обнимающий за плечи женщину примерно одного с ним возраста. Оба стояли спиной к ограждению, за которым виднелась вода. Фон, хотя он и был не в фокусе, Тайлер узнал: озеро Юнион, а вдали — Холм королевы Анны. Чувствуя на себе взгляд Бенсона, Тайлер упорно продолжал рассматривать комнату.

— Думаешь, я болван, Мэтьюс? — снова заговорил Бенсон. — Думаешь, не знаю о твоих контактах с агентом ФБР? Как его фамилия? Фергюсон? — Лицо Бенсона побагровело от негодования. — Думаешь, я добился своего положения, перекладывая бумажки с места на место? Думаешь, я какой-нибудь глупый чинуша? Вот так вы, доктора, о нас думаете? Мы всего лишь бюрократы, неспособные преуспеть в бизнесе, так?

— Арт, говори тише и не уклоняйся от темы, — посоветовал незнакомый Тайлеру мужчина.

Бенсон утер слюну в уголке рта тыльной стороной ладони и прошелся по кругу.

— Вот тебе сделка, Мэтьюс. Если ты не подпишешь бумаги, — Бенсон схватил со стола для заседаний коричневый конверт и потряс им перед носом у Тайлера, — сию же минуту, — он швырнул конверт обратно на стол вместе с «вечным» пером, — и не передашь мне свой диск, твоя драгоценная маленькая косоглазка погибнет. Вот. — Он подтолкнул конверт и ручку Тайлеру.

Тайлера скрутила судорога, он едва не согнулся пополам.

— Мы договорились, что ты привезешь ее сюда.

Бенсон так и просиял злорадной улыбкой. Его брови поднялись с деланным удивлением.

— Договорились? Ну что ж, в таком случае, выходит, я солгал.

Он оттолкнулся от стола и выпрямился.

— У нас была сделка.

Опять лицо Бенсона побагровело.

— К черту сделку! Сделка такая: ты не получишь жену, пока ты подпишешь эти документы и не вернешь диск. Сделать это нужно в течение часа. Вот какая у нас с тобой сделка, Мэтьюс. А теперь давай за дело. — Бенсон стукнул по конверту. — Я теряю терпение. Подписывай.

— Где она?

— Э нет… эту маленькую деталь я от тебя утаю, пока наша сделка не заключена и не выполнена. На всякий случай. Чтоб ты не вздумал учудить нечто героическое. Например, позвонить своему приятелю из ФБР… как его?.. Фергюсону?

Все встало на свои места. Эту информацию могла сообщить Бенсону только Джилл. Никто, кроме нее, не знал о Фергюсоне. Тайлер опять подумал о Нэнси. Как ей, должно быть, страшно…

— Бог мне свидетель, Бенсон…

Опять эта самодовольная ухмылка!

— Что?

Глядя на конверт, Тайлер с отвращением покачал головой. Он ненавидел самого себя за то, что не смог даже найти слов для выражения своего гнева.

На дрожащих ногах, не в силах выбросить из головы мысли о Нэнси, Тайлер подошел к столу для заседаний, сел и вынул из конверта бумаги. Две печатные страницы. Не читая, даже не глядя, он нацарапал свою подпись в конце последней страницы. Ему было все равно, что там написано. Успел ли Хан добраться до склада? Может, стоит сказать о нем Бенсону? А Фергюсон… Получил ли он сообщение? Оказался ли он на месте? Надо доставить Бенсона к складской ячейке раньше, чем туда доберутся Хан или Фергюсон.

— Боюсь, у меня для тебя плохие новости, Арт.

— Да?

Впервые за все время в голосе Бенсона прозвучала нотка сомнения.

— Оказывается, Юсеф Хан работает на компанию «Прогноз». — Тайлер надел колпачок на ручку, поднял плотную гербовую бумагу и подул на чернила. — Он прослушивал все телефоны и подключался к компьютерам. Он знает все. И когда я говорю все, я имею в виду ВСЕ. Он караулил меня этой ночью… был рядом, когда я ответил на твой звонок. Если хочешь получить диск, нам лучше поспешить.

Щеки Бенсона запылали малиновым цветом.

— Ах ты, кусок дерьма… — Он бросился на Тайлера, даже занес кулак для удара, но вдруг остановился и перевел дух. — Когда?

— Мы стартовали одновременно. Я приехал прямо сюда.

Мысли Тайлера неслись, обгоняя друг друга, он лихорадочно пытался подсчитать в уме, сколько времени понадобится Хану, чтобы уничтожить жесткий диск.

— Где он?

— На складе. Я там ячейку арендую.

Бенсон толкнул Тайлера к двери:

— Давай, поворачивайся. Покажешь, где это. И, разрази меня гром, Мэтьюс, если диска там уже нет, считай, Нэнси мертва.

Тайлера усадили на переднее сиденье серого «мерседеса» Бенсона. Сзади молча ехал Джим Дэй, все еще сжимавший в руках свой ноутбук. Наемные громилы Бенсона следовали за ними в другой машине. Тайлер сидел неподвижно, словно закоченев, и никак не мог сбросить болезненное мышечное напряжение. Подушечкой большого пальца он беспрерывно водил по кончикам других пальцев. Взад-вперед, взад-вперед, и так без остановки. Мысленно при этом перебирал различные варианты дальнейших действий. Ни один никуда не годился. Прочел ли Фергюсон сообщение на пейджере? Прослушал ли голосовую почту? Тайлер надеялся, что нет. Он позвонил Фергюсону в наивной надежде, что Нэнси ждет его в кабинете Бенсона. Болван.

Пятнадцатиминутная поездка показалась ему часом. Наконец Бенсон свернул на стоянку перед длинными, тянущимися на целый квартал рядами складов за сетчатой изгородью. Мэтьюсу все это почему-то вдруг напомнило концлагерь. Громилы Бенсона подтянулись, поставили машину рядом.

— Ну и какого хрена ты ждешь? — Бенсон распахнул свою дверцу.

Тайлер ступил на изрытый ямами асфальт и указал на секцию изгороди вдали, находившуюся в сравнительно темном месте:

— Вон там мы можем перелезть, не привлекая внимания.

— Черта с два я куда полезу, — сказал высокий наемник и пошел к багажнику своей машины. Минута — и он вернулся с болторезом. Еще минута — и навесной замок на воротах с лязгом упал на землю. — Собаки есть? — повернулся он к Тайлеру.

— Вроде нет.

— Лучше бы их не было. Терпеть не могу зверюг. — Он вытащил из-под плаща плоский черный пистолет с уже навинченным цилиндрическим глушителем.

— Оставайся здесь и не глуши мотор, — приказал Бенсон второму громиле. — А ты давай с нами и захвати ноутбук, — кинул он Джиму Дэю. — Потом он обратился к Тайлеру: — Веди, но только чтобы без шума.

Тайлер вошел в ворота и двинулся вперед по асфальтовой дорожке между двумя рядами одинаково унылых подъемных металлических дверей. Остальные следовали за ним в затылок. Помимо тихого звука шагов, слышался только лай собаки где-то вдалеке. С каждым шагом узел у него в животе затягивался все туже. В конце ряда Тайлер вскинул руку и остановил процессию. Повернувшись к Бенсону, он прошептал:

— Это за углом.

Теперь с ним остались только Бенсон и Дэй, сообразил Тайлер. Когда же наемник от них отстал?

Они свернули налево. Ячейка Тайлера была третьей в первом ряду. Вертикальная подъемная дверь была наполовину открыта, на асфальт падал сноп света. Бенсон бесшумно двинулся вперед, Тайлер и Дэй — за ним. Бенсон вытащил из-под пиджака пистолет, бросил взгляд на дверь и спросил:

— Нашел что-нибудь интересное, Юсеф?

Глава 39

Тайлер отошел от Бенсона, пытаясь разглядеть, что творится в складском помещении. Хан сидел по-турецки на цементном полу, глядя на Бенсона. Потом он бросил взгляд на Тайлера.

— Юсеф, диск у тебя? — продолжал Бенсон.

Хан улыбнулся как ни в чем не бывало:

— Да, я его только что нашел.

Он поднял вверх диск, и в свете голой лампочки над головой на серебристой поверхности заиграли радуги.

— Отдай ему. — Бенсон кивнул в сторону Джима Дэя, уже успевшего открыть ноутбук.

Дэй наклонился, мгновенно выхватил у Хана диск и выпрямился, словно стараясь держаться от него как можно дальше. Он сунул диск в компьютер.

— И сколько же тебе платит «Прогноз»? — осведомился Бенсон.

Хан покачал головой:

— Не имеет значения.

Тайлер огляделся по сторонам, отыскивая наемника Бенсона, но вокруг была только темнота. Островок света вокруг маломощной лампочки на углу здания… Фергюсона не было видно. Ветер усилился, в воздухе стало заметно холодать, видимо, надвигалась гроза.

— Это мне виднее. Я собираюсь минимизировать ущерб, Юсеф. Расскажи мне, какую информацию ты им уже слил?

Хан оттолкнулся от цементного пола, отряхнул брюки.

— Это тоже не имеет значения.

— Имеет, если жить хочешь.

Хан прицелился из пистолета в руку Бенсону.

— Ты все равно попытаешься меня убить, так с какой стати мне делиться с тобой информацией? Если я умру, не сказав тебе ничего, это будет моей маленькой победой, понимаешь?

Тайлер потер руки, чтобы согреться, и сказал Бенсону:

— Слушай, диск у тебя. Давай уйдем отсюда.

Бенсон резко повернул к нему голову:

— Заткнись, Мэтьюс. С тобой я потом разберусь, когда с этим покончу.

— Здесь есть все, мистер Бенсон, — подтвердил Дэй. — На этом диске — информация о пациентах. — Он защелкнул крышку компьютера.

— Вот и отлично, — улыбнулся Бенсон. — А теперь передай его Мэтьюсу.

Явно озадаченный Дэй выполнил приказ.

— А теперь, — приказал Бенсон Дэю, — встань рядом с Ханом. — Он повел стволом пистолета, указывая, куда встать.

— Что? — Дэй нервно взглянул на Тайлера, потом на Бенсона.

Бенсон направил пистолет ему в грудь.

— Ты Иуда. Продал и меня, и «Мед-индекс». Только вместо тридцати сребреников ты получишь то, что заслужил.

Дэй облизнул губы и заморгал, не сводя глаз с Бенсона.

— Что ты несешь? Что значит «продал»? Я с самого начала докладывал тебе о нем. — Он кивком указал на Тайлера. — Все рассказывал!

— Да, верно, но ты также открыл Тайлеру доступ в кабинет Берни. Ты играл за обе стороны, хотел посмотреть, какая выиграет, и присоединиться к победителю. Никакой верности мне или «Мед-индексу» у тебя не было. Я таких предателей презираю.

Дэй покачал головой:

— Клянусь, я этого не делал.

— Вот как? — Голос Бенсона как будто затвердел. — Значит, ты еще и лжец к тому же? — Он бросил взгляд куда-то влево. — Тимоти?

Тайлер понял, что́ сейчас произойдет, и крикнул, предупреждая Дэя, но тут послышался глухой чавкающий звук, словно кулаком ударили по подушке.

Сотрудник «Мед-индекс» дернулся назад, в его груди, прямо там, где сердце, появилась дыра. Хан шустро, как кролик, метнулся влево и выставил правую руку с пистолетом. Тайлер заметил, как из дула полыхнуло огнем, а потом раздался и грохот выстрела. Когда Тайлер повернулся к Бенсону, тот уже упал.

Вдруг вспыхнул свет. Откуда ни возьмись появились трое мужчин в ветровках с большим желтым логотипом «ФБР» на груди. Их губы двигались, но Тайлер ничего не слышал: в ушах звенело. Лишь несколько секунд спустя отдельные слова начали просачиваться сквозь этот звон. Только теперь он узнал в одном из мужчин Фергюсона.

Сначала Тайлер просто стоял и наблюдал, как наемник Бенсона опустился на колени, а потом и рухнул на черный асфальт лицом вниз, раскинув ноги. Агент ФБР наставил на него «глок», а другой рукой — мощный фонарь. Потом Тайлер заметил, что Хан распростерся на асфальте в неестественной позе. Он явно не притворялся. Бенсон лежал на спине, хватая ртом воздух, мотая головой из стороны в сторону. Фергюсон присел на корточки рядом с ним, осмотрел его и сделал знак Тайлеру:

— Давай сюда, Тайлер, у него скверная рана в груди.

Тайлер подошел к ним.

— Тут я ничего не могу сделать. Нужна бригада «скорой помощи». — Присмотревшись к дыре в правой верхней стороне груди Бенсона, Тайлер добавил: — О черт, скверное дело! Открытый пневмоторакс.

— А это что такое?

Тайлер наклонился, схватил Бенсона за волосы и приподнял его голову, чтобы заглянуть ему прямо в глаза.

— Где она, подонок?

Бенсон закашлялся, глотнул воздух и еле сумел выговорить:

— Пошел ты, Мэтьюс.

Тайлер опустил голову Бенсона на асфальт.

— Он похитил Нэнси.

Фергюсон помахал рукой:

— Зачем так кричать? Я тебя слышу.

— Что?

Только теперь Тайлер понял, что у него все еще звенит в ушах, хотя и чуть потише, чем раньше.

— Ты в порядке?

— Нет, я не в порядке. Бенсон похитил Нэнси. Он ее где-то прячет… Может, это плавучий дом… или яхта… на озере Юнион. Они ее убьют.

Фергюсон покачал головой:

— Бенсон не в той форме, чтоб кого-то убивать.

— Не он. Вот такие парни, как этот. — Тайлер указал на громилу. — У них приказ убить мою жену, если с ним что-то случится. — Тайлер взглянул на Бенсона. Тот бледнел прямо на глазах. — У ворот остался еще один из его людей. Он в машине. Вы его взяли?

— В какой машине? Мы пришли с той стороны. — Фергюсон указал в направлении, противоположном тому, откуда сам Тайлер привел Бенсона и его приспешников на территорию склада.

— Надо скорее найти Нэнси.

Фергюсон подбородком указал на Бенсона:

— В данный момент у меня тут много дел. Погоди чуть-чуть. Полиция уже послала сюда бригаду. Они тебе помогут.

Тайлер бросил взгляд через плечо. Оттуда должна была прийти полиция. Но там ничего не было, кроме густой черной тени. Его охватило нетерпение. Он чувствовал, как утекает драгоценное время.

— Я не могу ждать. К тому же ты знаешь, в каком я положении, а полиция не знает. Объяснять слишком долго. Ты должен мне помочь. — Нетерпение вытеснило даже боль у него в животе. — Сейчас же!

Фергюсон положил руку ему на плечо.

— Не ори, я и в первый раз тебя услышал. Но дело в том, что я не могу вот так все бросить и уйти. Более того, и ты не можешь. Ты очевидец, а это значит, что нам надо снять с тебя показания. Да и здесь ситуацию надо стабилизировать… — Фергюсон взглянул на агента, надевавшего наручники на запястья поверженного громилы. — И потом, где они ее держат?

— Точно не знаю, но думаю, это плавучий дом на озере Юнион.

— Ты уверен?

— Нет! — завопил Тайлер. — Но это мой единственный шанс. Они ее убьют!

— Ты не знаешь точно, похитили ее или нет. И где ее держат, тоже не знаешь. А без этого я ничего не могу сделать. И, уж можешь не сомневаться, я не могу врываться в чей-то дом без ордера, подписанного федеральным судьей. Так что лучше тебе повременить, пока не прибудут ребята из городской полиции.

Тайлер больше не мог игнорировать состояние раненого. Он наклонился и оторвал большой кусок от рубашки Бенсона.

— Дерьмо, — пробормотал Тайлер.

Он скомкал кусок ткани в комок и прижал импровизированный тампон к дырке в груди Бенсона.

— С такой раной можно сделать только одно: заткнуть ее. Вот, прижимай к этому месту, пока не прибудут медики.

С этими словами Тайлер прижал руку Фергюсона к тампону.

— Эй, ты куда?

— Не отпускай, а то убьешь его.

— Мэтьюс, вернись, мать твою!

Тайлер прекрасно понимал, что дожидаться прибытия полиции Сиэтла он не может. А если бы и дождался, чем они ему помогут? Скорее всего ничем. Только время будет упущено. Он отступил в густую тень и бросился бежать. Мысль о том, что он все дальше уходит от маленького светового оазиса, придавала ему сил.

Вскоре он, сидя на корточках, уже вглядывался сквозь решетку в машину Бенсона. «Мерс» стоял на том же месте, где они его оставили, а вот вторая машина исчезла. Тайлер втянул в грудь побольше воздуха и бросился к «мерседесу». Распахнул водительскую дверцу, скользнул внутрь и захлопнул ее за собой. К счастью, ключи были в замке зажигания. Тайлер завел мощный двигатель и выехал со стоянки, нащупывая правой рукой сотовый телефон. Он собирался позвонить в справочную.

Глава 40

Под колесами хрустел гравий, Тайлер медленно катил по обочине Фэйрвью-авеню. Он заехал на небольшую стоянку возле бакалейного магазина. Свет габаритных огней отразился в витрине с рекламой распродажи местных вин по сниженным ценам. Тайлер заглушил мотор, затянул ручной тормоз, окинул взглядом пустую в этот час стоянку. Ни машин, ни людей. Потом он осмотрел набережную, залитую холодным лиловатым светом ртутных фонарей. Рядом начинался небольшой парк с аттракционами.

Тайлер выбрался из машины и скользнул в тень рядом со стеной магазина. Если Бенсон спрятал Нэнси здесь, где охрана? В доме или на улице? Тайлер вгляделся в темный парк. Никакого движения. Успокоившись, он пересек улицу и спрятался между запаркованными машинами.

Эта сторона улицы была погружена в тень и плотно заставлена машинами, запаркованными под прямым углом к тротуару. На другой стороне автомобили были зажаты между подъездными путями и знаками «Стоянка запрещена». Движения на улице по-прежнему не было, в душном воздухе чувствовалось приближение грозы.

Держась обочины, Тайлер направился к причалу мимо большого синего утилизатора стекла, пахнувшего вином и пивом, мимо помятого зеленого контейнера, пахнувшего чем ему и полагалось — гниющим мусором. Затем шел гараж на две машины. Впереди увидел стоявший на обочине впритирку к дереву темный «БМВ» седьмой серии.

Тайлер подошел поближе. Машина подозрительно напоминала ту, что дежурила возле его дома. Внутри никого. Тайлер проверил водительскую дверцу. Заперто. Он пощупал капот. Еще теплый. Тогда он попытался вспомнить, на какой машине наемники Бенсона приехали к складу, но вынужден был признать, что так и не успел ее тогда рассмотреть. Издалека донеслось глухое ворчанье грома.

В двадцати футах от Мэтьюса лавровые кусты венчали высшую точку холма, с которого щебеночно-асфальтовая дорога ныряла вниз, к стоянке у причала. Прячась за мусоросборником, Тайлер вгляделся в затененное скопище машин, но кусты мешали обзору. Тусклая лампочка в шестьдесят ватт, укрепленная на решетке для ползучих растений и атакуемая мошкарой, бросала жидкий свет на проржавевший металлический пандус, соединяющий дорогу с пирсом. Все остальное было в тени. Чтобы добраться до пирса, Тайлеру пришлось бы пересечь освещенное место.

— Черт! — пробормотал он.

В тишине было слышно, как волны лениво шлепают о сваи, да издалека доносился равномерный гул движения по федеральной автостраде. В воздухе висел запах озерной воды, креозота и пыли, поднявшейся с высушенного августовской жарой асфальта. Где-то вдалеке завыла и смолкла сирена. Стук сердца гулом отдавался в ушах у Тайлера.

Охранник выбрал бы такое место, откуда можно было бы держать под контролем вход на причал, оставаясь незамеченным. А с другой стороны, может, никого тут и вовсе нет. Придется рискнуть.

В последний раз бросив взгляд на улицу, Тайлер скользнул между полоской кипарисов и потемневшим деревянным забором и, пригибаясь, сбежал вниз к стоянке. У края стоянки полоска кипарисов обрывалась. Тайлер спрятался за пыльным синим «вольво» и стал ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Впереди, за увитой глициниями решеткой, стояли почтовые ящики. Тайлер, крадучись, подошел поближе. Восемь ящиков. Восемь плавучих домов. Может быть, по четыре по обе стороны причала. Бенсону принадлежал ящик номер восемь. Значит, его баржа справа у дальнего конца.

Тайлер бесшумно перешел по металлическому пандусу на скверно освещенный узкий бетонный пирс. Тут-то он и заметил огненную точку тлеющей сигареты в дальнем конце пирса.

Все его чувства внезапно обострились, как в хирургии в те мгновения, когда прямо на глазах развивается осложнение и счет идет на секунды, а каждая секунда становится вечностью.

Тайлер следил за неизвестным испуганным и зачарованным взглядом. Теперь он различил и фигуру человека, сидящего на корточках. Его сердце забилось еще сильнее. Он попятился на несколько шагов, не сводя глаз с алой точки. Она вспыхнула ярче, когда курильщик затянулся. Тайлер прошел обратно тем же путем между кустами и забором, пока не оказался снова на улице, а оттуда направился к парку.

В парке Тайлер присел на корточки рядом с порослью низкорослых сосен, стараясь перевести дух и успокоиться. Выждав немного, он двинулся вниз по короткой дорожке к воде. Задел лицом и порвал паутину. Попытался ее отбросить, но она прилипла к пальцам. Тогда он обтер руку о джинсы. На каждом шагу Тайлер прислушивался, не идет ли кто-нибудь за ним, но слышал лишь плеск волн о берег. Ориентируясь на этот звук, он спустился к деревянному пирсу.

Три железнодорожные шпалы служили ступеньками, ведущими к небольшой деревянной надстройке в паре футов над водой озера. Тайлер взошел на нее. Здесь пахло водорослями и утиным пометом. Сотня футов черной воды отделяла его от баржи, служившей Бенсону плавучим домом. Там ли Нэнси? А если она уже мертва?

Он быстро вернулся к машине, спрятал свой бумажник и сотовый телефон в перчаточном отделении, запер машину электронным ключом.

Вернувшись на деревянную платформу, Тайлер снял водолазку, кроссовки и носки. Еще раз взглянул на плавучий дом. Вдалеке послышался раскат грома. «Придется вплавь, — сказал себе Тайлер. — Хоть убедиться, что подозрения верны, прежде чем обращаться в полицию».

Тайлер сел на грубо обструганные доски и осторожно спустил обе ноги вниз, нащупывая воду в темноте. Пальцы правой ноги коснулись холодного ила. Он сразу понял, что это такое. Бревно. Вероятно, один из небольших волноломов, не дающих воде размывать берег. Тайлер подался вперед, балансируя на краю платформы, пальцами ног подтянул к себе бревно и встал обеими ступнями на скользкую поверхность. Потом оттолкнулся, присел на корточки на бревне, позволил инерции отнести себя от берега и в неглубоком нырке бесшумно погрузился в теплую воду.

Стараясь не поднимать брызг, Тайлер поплыл кролем к барже. Он не отрывал взгляда от светившихся окон в попытке засечь какое-нибудь движение.

Сбоку были причалены маленький катер и джет-ски.[48] Тайлер ухватился за булинь и повис, прислушиваясь, но услышал лишь, как мелкие волны бьются о белый корпус из стекловолокна да изредка фалы задевают об алюминиевую мачту где-то слева от него.

Убедившись, что никто его не заметил, Тайлер добрался по канату до холодного металлического якоря, отпустил веревку, подтянулся и лег животом на палубу. Он прополз вперед, почувствовал грудью сухую древесину и прислушался. Поскрипывали сваи.

Тайлер перебросил ногу через край, перекатился через себя, снова лег на живот и замер, но ничего не услышал, кроме того же поскрипывания свай и бешеного стука собственного сердца.

Он подполз к ближайшему окну, увидел пустую кухню и угол соседней комнаты. Тайлер попробовал открыть кухонную дверь. Заперто. Откуда-то изнутри доносились приглушенные звуки телевизора.

«Ну и что бы ты сделал, если бы дверь была открыта, приятель?» Ответа на этот вопрос он и сам не знал.

Наружная лестница вела на второй уровень. Почему бы не взглянуть, что там, наверху, прежде чем плыть обратно? Тайлер бесшумно взобрался вверх по лестнице до маленькой площадки, огороженной белым трубчатым поручнем. На другой стороне площадки была скользящая стеклянная дверь, ведущая, как ему показалось, в комбинацию спальни с кабинетом. Кто-то сидел в кресле за письменным столом спиной к нему. Тайлер пополз вперед и замер, узнав Нэнси.

Ему показалось, что голова у него вот-вот взорвется. Расколется пополам. Костяшками пальцев он постучал по стеклу.

Она не отреагировала. «Жива?»

Тайлер постучал еще раз, громче.

Кресло повернулось. Руки, примотанные скотчем к подлокотникам. Щиколотки, связанные скотчем. Рот тоже заклеен. Нэнси искала источник шума. Ее взгляд безучастно скользнул по нему, потом вернулся и сосредоточился. Глаза округлились.

Тайлер чуть не вскрикнул от радости. Вместо этого он заставил себя сделать глубокий вздох и успокоиться. «Как в хирургии, — мысленно напомнил он себе. — Будь осторожен, соблюдай правила, не допускай ошибок».

Он указал на ручку скользящей двери, изобразил пантомимой, что надо ее открыть. Нэнси лишь пожала плечами.

«Где охранник?» — спросил Тайлер одними губами.

То ли Нэнси не поняла, о чем он спрашивает, то ли не знала ответа. Она сдвинула брови и покачала головой.

Тайлер осторожно подергал за ручку. Раздался громкий металлический скрип. Тайлер замер, но где-то в отдалении по-прежнему работал телевизор. Тайлер прокрался в комнату.

Он бросился к ней, прошептал «Сиди тихо» и сорвал с ее рта полоску скотча. Потом освободил ее руки и ноги.

— Идем, надо выбираться отсюда.

Нэнси упрямо покачала головой:

— Тайлер, там вода!

Он ласково потянул ее за руку:

— Ты справишься. Так надо. Давай.

— Нет, я не могу… Я уже пыталась.

— Просто закрой глаза, и я тебя поведу. Там есть ступеньки.

— Знаю. Я не могу туда пойти, Тайлер.

— Ты должна, Нэнси. — Тайлер подал ей руку. — Идем, у нас мало времени.

Она закрыла глаза и неохотно протянула ему руку. Тайлер схватил руку Нэнси и мягко потянул ее за собой. Они тихо прошли по затянутому ковром полу, вышли через открытую дверь и медленно, шаг за шагом, двинулись вниз по лестнице.

На нижней площадке Тайлер прошептал:

— Постой тут минутку. Просто не открывай глаза.

Он похлопал Нэнси по плечу, от души надеясь, что это ее приободрит, а сам подошел к щитку на стене рядом с дверью кухни. На щитке висели два ключа, каждый был снабжен красно-белым пластмассовым брелком. Наверняка ключи зажигания от катера и джет-ски, но где какой? И более существенный вопрос: какое судно выбрать? Тайлер присмотрелся к катеру. Система управления была ему незнакома. Вот гидроцикл — другое дело. Однажды ему уже приходилось управлять джет-ски. Тайлер схватил линь, подтянул лодочку, влез в нее и попытался вставить ключ в скважину зажигания. Первый ключ не подошел, зато подошел второй. Оставив второй ключ в зажигании, Тайлер выбросил первый в озеро, потом вылез обратно на лацпорт. Ветер усиливался, волны били маленькое судно о борт.

Тайлер обнял Нэнси за плечи одной рукой.

— Открой глаза, — прошептал он, — молчи. Тебе нужно забраться на гидроцикл. — Он почувствовал, как ее тело напряглось и оцепенело. — Не волнуйся, не спеши. Все будет хорошо. Я сяду первым, а потом ты заберешься вот на это сиденьице у меня за спиной.

— Я не могу, Тайлер. Просто не могу, — умоляюще проговорила Нэнси.

— Не сможешь — они тебя убьют. Они все равно собирались тебя убить. Нам надо выбираться отсюда.

— Я не могу, Тайлер.

Тайлер взял ее за руку и мягко потянул за собой к джет-ски. Нэнси воспротивилась:

— Нет, Тайлер, прошу тебя…

Он снова потянул ее за собой. Она не двинулась.

— Нэнси, идем. У тебя все получится. Просто держись за меня.

Тайлер почувствовал, как она потихоньку подвигается вперед, но из ее горла вырвался жалобный стон.

Тайлер сумел одной рукой снова подтянуть к себе гидроцикл, выровнять. Другой рукой он крепко держал руку Нэнси. Опустив ногу в джет-ски, он перекинул другую через сиденье, и гидроцикл закачался из стороны в сторону под его весом.

— Боже! — ахнула Нэнси. — Я утону, Тайлер, утону!

Тайлер дернул ее за руку:

— Давай. У нас нет времени. Наше везенье на исходе.

Нэнси противилась. Он снова потянул ее за руку, почувствовал, как она качнулась вперед, и с ужасом понял, что она потеряла равновесие. Тайлер отпустил ее руку в надежде, что это поможет устоять на ногах. Слишком поздно. Нэнси вскрикнула и рухнула вперед, прямо в воду за кормой джет-ски. Тайлер в страхе и оцепенении следил, как она ударилась об воду животом и замолотила руками как безумная. Тайлера словно парализовало. Нэнси ушла под воду.

— Боже!

Ее голова вынырнула над водой, она, широко открывая рот, глотала воздух и отчаянно колотила руками по воде.

— Тайлер! — крикнула она и опять ушла под воду.

Она исчезла. Тайлер наклонился, готовясь прыгнуть за ней следом, но ее не было видно.

— Нэнси!

Тайлер ухватился за канат, которым джет-ски был привязан к барже, и низко наклонился над водой.

Ее рука показалась над поверхностью. Схватившись одной рукой за крепление, Тайлер потянулся вниз, схватил Нэнси за руку и подтянул к себе. Она жадно глотнула воздуха.

— Держись крепче. Сейчас я тебя вытащу.

— Эй, какого хрена?! — послышалось сверху.

Тайлер вскинул взгляд и увидел гориллу из подземелья. Дернув Нэнси за руку, он сумел вытащить ее из воды по плечи.

— Держись за лодку.

— Я не могу! — вскрикнула Нэнси. — Застряла. Жакет зацепился за что-то.

Тайлер бросил взгляд через плечо. Горилла топал вниз по лестнице, его глазки горели гневом. Тайлер заставил Нэнси схватиться за маленькое крепление гидроцикла.

— Подержись вот за это. Потерпи минутку.

— Нет, не оставляй меня!

Убедившись, что она крепко держится, Тайлер перекатился на баржу и вскочил на ноги. На другой стороне платформы стояло прислоненное к стене короткое весло. Тут рядом загрохотали тяжелые шаги гориллы, и появился он сам. Огромное тело заслонило весло от Тайлера. На мгновение мужчины застыли, присев, глядя друг на друга, как борцы сумо. Каждый ждал, что сделает другой. Тайлер вспомнил старый баскетбольный прием. Он сделал ложное движение вправо, а когда горилла купился на это, рванул влево и получил свободное пространство для текучего броска. Горилла проскочил мимо, а Тайлер, вместо того чтобы врезаться в него, нырнул за веслом.

Горилла вовремя остановился и развернулся. Левая нога у него болела. А Тайлер успел схватить весло и занес его как дубинку.

— Прочь с дороги!

Нэнси задыхалась, ее рот едва виднелся над водой. Тайлер сознательно вытеснил этот звук из головы, как на стадионе вытеснял вопли болельщиков.

— Да пошел ты!

Горилла сунул руку себе за спину.

«Пистолет», — сообразил Тайлер.

Ни о чем больше не думая, он обрушил весло на левую ногу гориллы в том же месте, где и в первый раз. Тот взвыл от боли и рухнул на колени, все еще нащупывая на пояснице пистолет. Тайлер размахнулся снова, на этот раз с другой стороны, и угодил ему в правый висок. По отдаче он ощутил силу удара, а его противник свалился на палубу ничком.

Тайлер бросился к краю баржи, протянул руки вниз:

— Вот. Держись обеими руками.

Нэнси схватилась за его запястье, впиваясь ногтями в кожу, потом левой рукой поймала второе запястье. Тайлер согнул колени, как штангист, толкающий вес. Травмированная лодыжка заныла от боли, но он вложил в рывок все свои силы до последней унции, дернул, почувствовал сопротивление, потом освобождение. Не отпуская Нэнси, шагнул на гидроцикл и сумел усадить ее на пассажирское сиденье.

— Держись.

Сам устроился на водительском сиденье и включил зажигание.

Нэнси привалилась к его спине и обхватила обеими руками за шею так крепко, что Тайлер почти не мог дышать. Он наклонился вперед и влево, потянув за собой Нэнси, с трудом нащупал швартов кончиками пальцев левой руки, но все-таки сумел сбросить петлю с крепления и освободить лодочку.

Одновременно краем глаза Тайлер заметил движение. Горилла уже поднялся на одно колено, он тряс головой, как пьяный, стараясь прийти в себя.

Тайлер завел мотор, услышал, как он кашлянул и ожил. Джет-ски рванулся вперед и врезался в бок катера. Удар швырнул Тайлера о маленькое ветровое стекло, он рассек себе нижнюю губу. Он выпрямился, повернул гидроцикл вправо и снова дернул ручку акселератора.

— Держись, — повторил Тайлер хриплым шепотом.

Только теперь до него дошло, что Нэнси истерически рыдает. Она еще крепче схватила его за шею. Он хотел высвободиться из смертельных объятий, но тиски не разжимались.

— Ты меня душишь! — попытался крикнуть Тайлер, но в этот миг раздался удар грома, заглушивший его голос. Он повторил, но та продолжала рыдать, вцепившись обеими руками в его шею.

Джет-ски вырвался в открытые воды озера, и тут с темного неба хлынул проливной дождь. Тайлер сбросил скорость. Надо было немного успокоиться. Прежде всего следовало решить: куда ехать? Имеет ли это значение, если главное в том, что они свободны? Прямо напротив них на другом берегу озера виднелся военный аэродром Кенмор. Наверняка там найдутся люди, которые им помогут. Может, оттуда можно будет позвонить, связаться с Фергюсоном и все уладить, чтобы Нэнси оказалась в безопасности. Он расслабился от облегчения. Главное, он спас ее с баржи Бенсона. Да, успел. Потом можно будет сосредоточиться на разгребании остальных завалов…

Нэнси наконец-то ослабила свой захват и одной рукой стукнула его в бок.

— Тайлер! — окликнула она.

Мэтьюс почувствовал, что ее тон изменился. Он повернулся к жене.

— Он нас преследует! Нагоняет!

Тайлер оглянулся через плечо и при этом машинально повернул гидроцикл вправо. Скоростной катер мчался к ним на всех парах. Тайлер дал полный газ и повернул джет-ски вдоль берега. Теперь о безопасном причале у военного аэродрома можно было даже не мечтать. Наемник нагонит их раньше.

— Что ты раньше не сказала? — крикнул он Нэнси.

— Я пыталась! — И она добавила: — Тайлер, осторожно!

Он взглянул вперед. Прямо по курсу садился на воду гидроплан. Тайлер резко переложил руль влево, и сумел проскочить в двадцати футах от гидроплана, но попал в кильватерную волну понтонов и оторвался от воды.

Тайлер ухватился за руль и приготовился к удару об воду.

— Держись.

Гидроцикл потерял равновесие. Нэнси швырнуло вправо, и она увлекла его за собой. Тайлер попытался удержать джет-ски, но при таком крутом наклоне не сумел провести гидроцикл прямо по курсу, она описала короткую дугу, и катер получил дополнительное преимущество. Всем телом борясь с креном, Тайлер выровнял курс.

— Тайлер, он нагоняет!

Мэтьюс бросил взгляд прямо вперед. Никаких гидропланов по курсу. Оглянулся назад. Катер был совсем близко.

Опять Тайлер окинул взглядом озеро впереди, отчаянно отыскивая судно, которое пришло бы им на помощь, но ничего полезного для себя не увидел.

— Наклонись вперед! — крикнул он и сам пригнулся, спрятался за ветровое стекло в надежде уменьшить сопротивление.

Ему удалось выжать из двигателя максимум, и, казалось, джет-ски немного ускорил ход. Сколько же они так продержатся, пока катер их не нагонит? И что будет потом?

Впереди прямо по курсу виднелся мыс, на котором раскинулся Гэзуоркс-парк. Вскоре придется повернуть. Поскольку они были ближе к западному берегу, Тайлер предпочел свернуть налево. Ему не хотелось пересекать большое пространство открытой воды. Чем ближе к причалам, решил он, тем выше шанс бросить джет-ски в последнюю минуту: можно просто добраться до оживленного причала, развернуть гидроцикл параллельно берегу, выпрыгнуть и заорать благим матом в надежде, что помощь придет. На берегу были только склады и сухие доки.

Они пролетели под мостом Авроры. Только теперь Тайлер сообразил, что их загоняют в Лососевую бухту, то есть в тупик. Мотор начал чихать и захлебываться. Он бросил взгляд на газовый счетчик. Стрелка была на нуле.

— Тайлер!

— Что?

— Сзади!

Тайлер повернул голову. Поблескивая мигалкой, их догонял полицейский катер. Катера Бенсона не было видно. Тайлер выключил газ, хотя двигатель и так уже заглох.

С ними поравнялся патрульный катер береговой охраны. Хмурый полицейский прокричал:

— Вы Тайлер Мэтьюс?

— Да.

— Держите руки так, чтобы я их видел. Вы арестованы.

Глава 41

Полицейский привязал гидроцикл к своему катеру и помог Нэнси перебраться. Убедившись, что жена на борту и в безопасности, Тайлер последовал за ней. Он сел рядом с Нэнси на жесткую скамью. Оба с благодарностью приняли у второго полисмена одеяла и плотно завернулись в них. Тайлер молча обнял Нэнси. Двигатели, работавшие на холостом ходу, ожили, нос взрезал воду, и катер помчался обратно на озеро Юнион.

Нэнси обвила руками шею мужа, положила голову ему на плечо.

— Хочешь поговорить? — спросил Тайлер.

— Нет. Я так рада, что все уже кончилось.

Он сжал ее еще крепче.

— Ты в безопасности.

Нэнси тоже крепко прижалась к нему.

Тайлера терзала тревога. «Арестован? За что?»

И где-то во время поездки Тайлер вспомнил про Тоби Уорнера. Столько всего стряслось, что он и думать забыл о несчастном мальчике.

Рев мотора смолк, катер с толчком остановился, и Тайлер вернулся в настоящее. Пока второй полицейский привязывал катер к причалу, первый хлопнул Тайлера по плечу:

— На выход.

Мэтьюс поднял голову. На берегу стояли два патрульных офицера в форме, и один седовласый, с суровым лицом, в джинсах и темно-синем дождевике с желтым логотипом полиции Сиэтла слева на груди.

Тайлер вышел следом за Нэнси на причал. Седовласый подошел и сказал:

— Мэтьюс, я детектив Джим Лэнж, полиция Сиэтла. — Он показал свой жетон. — Это ваша жена? — кивнул он на Нэнси.

Офицеры в форме подошли поближе.

— Да, а что?

Лэнж обратился к Нэнси:

— Пойдите с офицерами, мэм. Мой напарник должен вас допросить.

Она упрямо покачала головой:

— Я останусь с Тайлером.

Лицо Лэнжа стало суровым.

— Нет.

Один из патрульных подошел и тронул ее за локоть:

— Сюда, мэм.

— Эй, одну секунду, черт вас побери! — вмешался Тайлер. Он двинулся вперед, но полицейский выбросил руку, преграждая дорогу. — Это что, шутка? — спросил Тайлер. — Почему я арестован?

— Со мной все будет в порядке, Тайлер, — сказала Нэнси. — Надо прояснить это… это недоразумение. — С этими словами она направилась в сопровождении двух патрульных к полицейской машине.

Лэнж кивком указал на синий «каприс» без опознавательных знаков с двумя антеннами на крыше. Двигатель работал.

— Похоже, что я шучу? Садитесь в машину.

Двое полицейских с катера береговой охраны подошли поближе.

Тайлер не сдвинулся с места.

— В чем вы меня обвиняете?

— Пособничество в убийстве и бегство с места преступления. А теперь двигай вперед.

Тайлер подошел к машине.

— Куда мы едем?

— Если я скажу «в центр», это прозвучит банально, но другого ответа у меня нет.

— Могу я по крайней мере забрать свою одежду?

Лэнж распахнул на нем термальное одеяло.

— Впервые слышу от тебя что-то толковое.

Одевшись в то, что спрятал на берегу озера, Тайлер вернулся на заднее сиденье машины Лэнжа. Она стояла рядом с «мерседесом» Бенсона. Лэнж захлопнул за ним дверцу, а сам забрался на водительское сиденье.

— Послушайте, раз уж вы все обо мне знаете, вам известно, что я врач, так? Мне нужно позвонить в больницу. Это важно. Могу я воспользоваться вашим сотовым?

— Нет.

— Послушайте, это абсурд. Я серьезно. Экстренный случай. Речь идет о жизни ребенка.

— Побереги горло, Мэтьюс. Я тебя не слушаю.

— Бред! Если вам что-то известно о перестрелке, значит, вы знаете агента ФБР Гэри Фергюсона. Он был там. Он знает, что случилось. Он поручится за меня.

— Ошибаешься, Мэтьюс. Именно он выдал ордер на твой арест.

Тайлер в шоке привалился к спинке сиденья.

Лэнж обогнул озеро Юнион с южной стороны, проехал по Бродвею до Второй авеню, а затем двинулся на юг в самый центр города.

Через несколько минут автомобиль въехал в подземный гараж.

— Выходи.

Два мрачных типа с короткой стрижкой и плечами шириной с бильярдный стол уже стояли наготове. Они подняли его на лифте на несколько этажей и ввели… явно в комнату для допросов: зеркало, вмурованное в стену, серый стол и пара разнокалиберных стульев.

— Входите, — приказал один из агентов, видимо, старший.

— Погодите, я врач. Мне необходимо позвонить в больницу. Это срочно, — снова попросил Тайлер.

Дверь с лязгом захлопнулась за ним.

Через несколько секунд она снова открылась и вошел Гэри Фергюсон в сопровождении стройной афроамериканки в темно-бежевом брючном костюме. Фергюсон хмурился. Женщина тоже казалась недовольной.

Тайлер вскинул обе руки в знак того, что сдается.

— Послушай, Фергюсон, если я не должен был уходить, прошу прощения, но что, черт побери, мне было делать? Господи, они похитили Нэнси! Ты отказался мне помочь, а у меня уж точно не было времени ждать, пока придет полиция. Ты и сам говорил, что они мне не помогут. И что было делать?

— Я рад, что она в безопасности, Тайлер, но сейчас речь не о ней, да и не о тебе. Речь вот об этом.

Фергюсон помахал перед носом у Тайлера блестящим компакт-диском. Тайлер сразу его узнал. Диск, который он спрятал на складе.

— Ну и что? Здесь те самые доказательства, что ты у меня требовал. Наша сделка. Что тебе еще нужно?

У Фергюсона заиграли желваки на скулах.

— Этот гребаный диск ничего не стоит. Пустышка. На нем ничего нет, как на стене у тебя за спиной!

Он бросил диск на стол. Диск задел за угол стола, отскочил и упал. Тайлер проводил диск глазами, пока он, прокрутившись два раза на ребре, не остановился на полу.

— Этого не может быть. Я… — Тайлер вспомнил, как Джим Дэй проверял содержимое диска. — Погоди минуту! Джим Дэй… наверно, он успел стереть. Если так, информация в его компьютере. Тебе надо только…

— Нет, Мэтьюс, ничего там нет. Ты нас за кого принимаешь? — Лицо Фергюсона вспыхнуло гневом. — Думаешь, мы — кучка старых дев? Думаешь, мы ничего не знаем о восстановлении данных? Подумай! А когда подумаешь, заткни этот снисходительный тон себе в глотку. Гребаный диск ноута был переформатирован. Он чист!

Тайлер бросил взгляд на зеркало на стене. Интересно, кто за ним наблюдает? Интересно, ведется ли запись? А впрочем, какая разница?

— Я скопировал все на компьютер у себя в кабинете. У меня и там есть копия, — сказал он с надеждой. Может, теперь Фергюсон смягчится и позволит ему позвонить?

— Ничего у тебя там нет. Кто-то стер все с жесткого диска.

«Хан». Тут Тайлер наконец заметил, что в комнате они не одни.

— Кто она?

Фергюсон повернулся к ней:

— Миссис Овита Гамильтон — Тайлер Мэтьюс. — Потом обратился к Тайлеру: — Она из конторы окружного прокурора округа Кинг.

Тайлер перевел взгляд с Фергюсона на Гамильтон.

— Ради всего святого, я срочно должен позвонить в больницу.

Фергюсон покачал головой:

— Никому ты не позвонишь, пока мы не уладим это дело.

Тайлер устремил взгляд прямо в зеркало на стене.

— Я требую звонка адвокату.

— Нет, Мэтьюс. Сначала тебе придется дать согласие на пару вещей.

Тайлеру стало трудно дышать, у него заложило грудь.

— Эй, куда подевалось мое конституционное право на адвоката?

Он не был уверен, что это конституционное право, но звучало внушительно.

Фергюсон развел руками, потом сплел их на груди.

— Согласно Акту о национальной безопасности, у тебя его нет. Раз ты не сотрудничаешь со мной, значит, работаешь на террористическую организацию. Значит, я могу держать тебя здесь сколько захочу, и ничего ты с этим не поделаешь.

Тайлер с досадой выдохнул сквозь вытянутые трубочкой губы, вскинул руки в воздух и повернулся на стуле.

— Все, что у меня было, находилось на диске и в компьютере. Что вам еще от меня нужно?

Он подумал о диске, который отправил Нэнси по почте, но решил пока о нем не упоминать.

— Пара вещей, — повторил Фергюсон. — Мне нужно все, что у тебя есть против компании «Мед-индекс», и мне нужно, чтобы ты сделал публичное заявление об этом на пресс-конференции. — Он повернулся к помощнику окружного прокурора: — Овита?

Женщина откашлялась.

— Ваш приятель Бенсон выжил. Несколько часов назад его отвезли в Харборвью.[49] Перед тем как его доставили в хирургию, он успел позвонить адвокату. Вы когда-нибудь слыхали о Меле Томпкинсе?

— Нет.

— Что ж, это наш местный эквивалент Джонни Кокрэна.[50] С тем, что у нас есть на данный момент, мой шеф считает, мы можем предъявить ему убийство. Первой или второй степени, мы пока еще не решили. Нам нужна дополнительная информация. — Она пожала плечами и повертела рукой, словно намекая на двусмысленность своей позиции. — Но что бы мы ни решили, ваши показания будут решающими. Вы меня понимаете, Мэтьюс?

Тайлер вздохнул и покачал головой, глядя на Фергюсона:

— А почему ты не можешь сам ссадить «Мед-индекс» с седла? Если я это сделаю, моя профессиональная карьера полетит к чертям.

— Элементарно, Мэтьюс. Именно потому, что ты врач и «Мед-индекс» убил одного из твоих пациентов. Тебе поверят. Ну, а мы с моим боссом позаботимся, чтобы не было никаких проблем со стороны Мейнарда. На этот счет можешь не сомневаться. Даю слово.

— Твое слово? Ха! — с горечью повторил Тайлер, вспомнив о Калифорнии. Там ему тоже давали слово. А потом раздался взрыв, и осколки полетели в него. — Который час?

— Не отклоняйся от темы, — проговорил в ответ Фергюсон.

Тайлер взглянул агенту ФБР прямо в глаза:

— А как насчет Нэнси? Она до сих пор считает, что это я воровал наркотики.

Глава 42

1:30, три дня спустя

Медицинский центр имени Мейнарда

Тайлер ухватился за края кафедры и прищурился, внимательно слушая бестелесный голос, задающий вопрос откуда-то из слепящего света софитов. Он ничего не мог разглядеть, кроме ботинок и лодыжек участников, сидевших в первом ряду. Среди них была Нэнси, это он точно знал: он сам усадил жену там еще до того, как зал заполнился людьми. Родители Тоби Уорнера тоже были там, и Тайлер улыбнулся при мысли о том, что ребенок дома, в безопасности, под присмотром бабушки.

Вопрос был задан. Тайлер помолчал и стер со лба каплю пота, выбирая слова.

— Я нейрохирург, а не программист. Полагаю, вам придется задать этот вопрос мистеру Леви. Если, конечно, вы сумеете его найти.

— А правду говорят, что его убили?

— Мне ничего не известно о том, что случилось с мистером Леви. Вам придется адресовать эти вопросы соответствующим представителям органов правопорядка. Следующий вопрос.

Другой голос — на этот раз женский — раздался откуда-то справа.

— Правда ли, что один из ваших пациентов умер в результате компьютерного сбоя?

Тайлер стер новую каплю пота со лба тыльной стороной ладони и задумался о своем соглашении — они назвали эту встречу «дебрифингом»[51] — с председателем совета директоров медцентра. Ему пообещали возвратить все врачебные полномочия и снять ложные обвинения, если он согласится не подавать в суд на совет директоров либо на Медицинский центр имени Мейнарда за преступления, совершенные Артуром Бенсоном.

— Один из моих пациентов пострадал от тяжелого осложнения в ходе лечения. Осложнение было настолько серьезным, что мы начали анализ основной причины. В ходе анализа основной причины мы внимательно изучили электронную медицинскую запись. Это часть стандартной процедуры.

Ну вот. Достаточно близко к правде, чтобы его не могли упрекнуть во лжи, и достаточно далеко от правды, чтобы не бросить тень на сияющий нимб над челом Мейнарда.

«Сколько еще я должен это терпеть?» — мысленно спросил себя Тайлер.

Еще один голос:

— Доктор, какие меры принимает медицинский центр, чтобы застраховать пациентов от повторения подобных осложнений?

Тайлер улыбнулся и откашлялся.

— Никаких. Нам как бы импонирует мысль о случайных ошибках в лечении. Это добавляет толику острых ощущений в нашу унылую, лишенную адреналина жизнь. Честно говоря, среди персонала больницы организован тотализатор: кто угадает, сколько дней пройдет от одного осложнения до другого, выигрывает неделю оплаченного отпуска. Должен заметить, это чудесным образом поднимает боевой дух.

Кто-то ахнул. Перешептывания среди публики стихли. Тайлер улыбнулся еще шире:

— Следующий вопрос.

— Хорошо, доктор Мэтьюс, я поняла, что вы имеете в виду. Хватит репетиций. Пора начинать. — Синтия Райт, заведующая отделом по связям с общественностью Медицинского центра имени Мейнарда, взошла на возвышение. — Уберите свет, — приказала она кому-то в пространство. — Здесь просто духовка!

Софиты погасли, забрав с собой сто десять градусов тепла по Фаренгейту.[52]

Синтия Райт повернулась к Тайлеру:

— Ну? Как вы? Готовы?

Она придвинулась чуть ближе, проверяя, не потек ли грим у него на лице.

— Давайте поскорее покончим с этим.

— Просто не забудьте, Тайлер… пресс-конференция — это ваш шанс контролировать поток информации. Какой бы вопрос они ни задали, говорите им в ответ то, что вам нужно. Не позволяйте им увлечь себя на дорожку, если вы по ней идти не хотите. Понятно? — Она протянула ему бумажную салфетку «клинекс».

— Да.

— Погодите минутку. — Синтия забрала у Тайлера салфетку и сама промокнула ему лоб. — Этот последний вопрос… Каков должен быть настоящий ответ?

— Все сотрудники Медицинского центра имени Мейнарда преданы делу обеспечения качественной медицинской помощи независимо от платежеспособности пациента.

Райт кивнула и приглашающим жестом протянула ладонь к двери:

— Отлично. Вперед, на встречу с настоящей прессой.

Держа Нэнси под руку, Тайлер начал пробираться сквозь строй людей, столпившихся в коридоре по дороге к актовому залу. Тут были настоящие репортеры, самые пробивные и настырные, готовые опередить своих коллег, покорно ожидающих очереди в переполненном зале. Эти, в коридоре, выкрикивали вопросы в надежде, что главный сегодняшний ньюсмейкер проговорится и они получат преимущество над остальными.

Тайлер нервно сунул руку во внутренний нагрудный карман темно-синего блейзера и нащупал сложенный лист с текстом своего официального заявления. Его полагалось огласить перед сеансом ответов на вопросы. Листок был на месте, как и в предыдущие пятьдесят раз, когда он проверял.

Синтия Райт прошептала ему на ухо:

— Мне только что сказали: в зале новый председатель комитета ОКАУЗ. Ну, тот, кого назначили, когда этот… как его… умер.

Тут послышался знакомый голос:

— Тайлер.

Кто-то схватил его за руку.

Тайлер обернулся на голос. На него в упор смотрела Джилл, а рядом с ней стоял солидный господин в костюме-тройке и круглых очках в черепаховой оправе. Джилл была в одном из своих традиционных строгих костюмов с шелковым шарфом, заправленным за ворот и сколотым на горле булавкой. Фирменный облик «ледяной девы». Она улыбнулась. Натянутая, но все-таки это была улыбка.

— Тайлер, хочу тебя познакомить с моим адвокатом Барни Руллманом. Полагаю, ты о нем наслышан.

Барни Руллман кивнул с адвокатской солидностью, вероятно, стоившей клиентам шестьсот долларов в час.

— Я считаю, будет только справедливо, — продолжала Джилл, — напомнить тебе: никто не поверит, будто я имею какое-то отношение к тому, что случилось с этими несчастными пациентами. Если ты хоть намекнешь о моей причастности, я готова обратиться к мистеру Руллману и он примет меры. Ты понял, что я сейчас сказала?

Тайлер растянул губы в улыбке и кивнул ей.

— Я думаю, с вами в самом скором времени свяжется совет директоров, мисс Ричардсон. И, если вы попадете под ударную волну, придется улаживать это с ними. А теперь прошу меня извинить.

Она покачала головой:

— Боюсь, вы так и не поняли, что я сейчас сказала, доктор…

— Напротив, — перебил ее Тайлер, — я все прекрасно понял. — Он повернулся к Нэнси и обнял ее за плечи: — Надо покончить с этим поскорее. Очень хочется в отпуск…

Аллен Уайлер

МОЛЧИ!

(роман)

В дорогой клинике по лечению бесплодия творится что-то странное. Процедуры, которые там проводят женщинам, скрыты завесой секретности. В медицинские карты пациенток кто-то вносит загадочные пометки. А те, кто задает слишком много вопросов, гибнут при загадочных обстоятельствах.

Что за этим стоит?

Недавно пришедшая в клинику консультант-маркетолог Лейк Уоррен задумывается об этом, когда убивают ее любовника, известного врача.

Она решает начать собственное расследование. И очень скоро охота начинается уже на нее…

Пролог

Боль разбудила ее, заставила открыть глаза. Она лежала в кромешной темноте, и ощущение было такое, будто кто-то сильно ударил ее стулом по затылку. Во рту был странный привкус — металлический. «Я прикусила щеку», — подумала она и попыталась найти ранку языком, но он слишком распух, чтобы двигаться.

«Где я?» — стала гадать она, охваченная паникой. Хотелось пошевелиться, но казалось — ее парализовало.

Она глубоко вздохнула. «Мне снится кошмар, — сказала она себе, — один из тех кошмаров, когда спишь и в то же время словно видишь себя со стороны. И я вот-вот проснусь». Сделав вдох, она почувствовала запах чего-то заплесневелого — похоже, затхлой одежды. Нет, это был не сон. Она опять попробовала пошевелиться. Руки остались неподвижными, но ей удалось немного повернуть голову.

В темноте раздался звук — длинный, низкий стон, но она не поняла, что это.

Наконец она осознала, где находится. Но почему она тут? Упала? Или кто-то ударил ее? Ее сознание было спутанным, мысли хаотично метались, как водоросли по поверхности воды. Она постаралась шаг за шагом восстановить произошедшее. Последнее, что она помнила, — как пыталась дотянуться до фонарика. Однако в нем, должно быть, села батарейка. Как долго она здесь пробыла и почему она одна? И вдруг память вернулась. Она вспомнила все и страдальчески всхлипнула, осознав весь ужас своего положения.

Ей нужно выбраться отсюда. Она поняла, что гудение мотора, должно быть, исходит от морозильника, который она видела прежде. Значит, электричество снова включили. Она покачала головой вперед и назад, приказала своему телу повиноваться. Ноги по-прежнему казались налитыми свинцом, но ей удалось пошевелить рукой — правой. Она медленно сжала и разжала пальцы.

Затем опять раздался шум — на этот раз откуда-то сверху. Шаги. А потом открылась дверь. Ее охватил ужас и окатила волна жара.

К ней шел убийца.

Глава 1

— У тебя есть секрет, верно?

— Что ты хочешь сказать? — спросила Лейк. Застигнутая вопросом врасплох, она поставила бокал с вином на столик и слегка откинула голову.

— Ты выглядишь как кот, только что слопавший канарейку.

Она знала, Молли намекала на то, что она сама поняла только в последние дни: горе и чувство вины, безжалостно мучившие ее в течение четырех месяцев, наконец начали отступать. Ей стало немного лучше, и она даже неожиданно вновь ощутила вкус к жизни. Торопясь по Девятой авеню на встречу с Молли в кафе, она внезапно порадовалась чистоте летнего неба, тому, что у нее была работа и предвкушению чего-то нового и хорошего.

— Только не говори, что ты с кем-то встречаешься, — сказала Молли.

— О Боже, нет, — улыбнулась Лейк. — Мне просто кажется, что тьма рассеивается. — Она улыбнулась. — Я даже способна удивить тебя и не казаться сегодня совершенной недотепой.

— Просто помни: теперь у тебя могут быть резкие перепады настроения, словно мчишься на «русских горках», — сказала Молли, откидывая назад длинные рыжие волосы. — В первый год после развода я узнала, что можно какое-то мгновение чувствовать себя великолепно, а потом — бац! — печаль возвращается, и ты четыре дня валяешься на кровати, натянув на голову одеяло.

— Я не жду чуда, — ответила Лейк. — Но я устала быть одна. Мне сорок четыре года, я мать-одиночка, мне будет непросто, но я готова относиться к тому, что со мной происходит, как к приключению, а не как к катастрофе. И знаешь, мне нравится работать с новым клиентом. Все получается.

— А как обстоит дело с разводом? Продвигается?

— Мой адвокат ведет с Джеком переговоры по телефону. Он считает, что соглашение должно быть подписано до того, как дети вернутся из лагеря. А потом я смогу жить дальше.

— Почему бы тебе не начать встречаться с кем-нибудь? — спросила Молли. — Это пойдет тебе на пользу.

— Ну, видишь ли, я едва отбиваюсь от мужчин палкой.

— Причина, по которой никто на тебя не обращает внимания, заключается в тебе самой. С тобой трудно общаться, — сказала Молли. — Когда ты наконец ослабишь оборону? Пока же ты просто бьешь наповал, Лейк.

«Это утешает», — подумала Лейк. Молли считает, она похожа на дикую кошку, которая убегает и прячется под ближайшим крыльцом, когда к ней кто-то приближается. Иногда она жалела о том, что рассказала Молли о своей молодости.

— Не думаю, что готова к очередному роману.

— А как насчет доктора? — Зеленые глаза Молли засверкали.

— Кого ты имеешь в виду?

— Парня из клиники по лечению бесплодия — того, который, по твоим словам, вроде как флиртует с тобой.

— А, Китон… — кивнула Лейк. Назвав доктора по имени, она представила себе его: сине-серые глаза, темные волосы, совершенно по-мальчишечьи слегка торчащие. И мягкие полные губы. — Он из тех, кто готов флиртовать и с вешалкой, — добавила она. — Уверена, он тот еще игрок.

— Это не мешает, сама знаешь. Почему бы тебе не попробовать бросать на него призывные взгляды и не посмотреть, к чему это приведет?

— А ты сама часто этим занимаешься, Молли? — улыбнулась Лейк.

— Да, пока не подвернется кто-то более подходящий.

— Кстати, он живет в Лос-Анджелесе. И в клинике всего несколько недель. Давай посмотрим меню.

За обедом Лейк пыталась говорить не о себе, а о последних успехах подруги — сотрудницы модного дома. Не то чтобы она не желала принимать заботу Молли. Когда Лейк поочередно рассталась с двумя ближайшими подругами, Молли опекала ее, стала ее наперсницей и наставницей. В конце концов Лейк сдалась и научилась ценить ее внимание. Но иногда оно казалось ей чрезмерным. Возможно, в глубине души Лейк всегда была склонна к одиночеству.

— Предполагается, что сегодня мне дадут знать о новой работе, — сказала Молли позже, когда им принесли кофе. — Не возражаешь, если я проверю электронную почту?

Лейк воспользовалась моментом и взглянула на свой блэкберри. Она увидела, что пропустила звонок адвоката Роберта Хочкиса. «Наконец-то», — подумала она, но когда читала его сообщение, на нее вдруг нахлынул страх, словно окатили водой из садового шланга. Роберт хотел видеть ее немедленно. И его голос звучал мрачно.

— Послушай, я лучше возьму такси и сразу поеду, — сказала Лейк, введя Молли в курс дела. — Определенно он чего-то опасается.

Лейк обняла Молли на прощание и сразу позвонила Хочкису, выйдя из кафе. Секретарь сказала ей, что он очень хотел с ней поговорить и выглядел обеспокоенным — нет, она не знала почему, — и лучше Лейк приехать как можно скорее.

«И что теперь?» — подумала она, откинув голову на спинку сиденья такси. Джек решил нарушить обещание оставить квартиру ей и детям? Он целый год унижал ее, и теперь она пришла в ярость, подумав, что он приготовил еще какую-то гадость.

Расстроенная и раздраженная, она добралась до офиса в центре Манхэттена. Секретарь, немолодая женщина, чьи светлые волосы были завиты как у пуделя, повела ее по коридору к шефу.

Когда Лейк вошла в кабинет адвоката, он поднялся из-за своего стола размером с лодку и поздоровался с ней. Ему было около шестидесяти, лицо красное, а живот нависал над дорогим ремнем как мешок с песком.

— Прошу прощения за беспорядок, Лейк. — Он указал на груду пухлых коричневых папок. — Я занимаюсь одним запутанным делом.

— Ну, поскольку у меня двое детей младшего школьного возраста, беспорядок мне не страшен.

Эти слова ей самой показались глупыми. Лейк хотелось покончить с церемониями и закричать: «Что, черт побери, нужно Джеку на этот раз?»

— Но это не мешает мне блюсти ваши интересы, — сказал Хочкис. — Садитесь, пожалуйста. Хорошо, что вам удалось приехать так быстро.

— Дело приняло новый оборот? — спросила Лейк, стараясь говорить спокойно.

— Да, и, я боюсь, новости скверные.

— В чем дело?

— Джек написал заявление об опеке, — ответил Хочкис. — Он требует полной, а не частичной опеки.

— Что? — изумилась Лейк. Ее бывший муж вел себя подло, но прежде и намека не было на то, что он может поступить так. — Это не имеет никакого смысла. Он очень занят на работе, у него нет времени позаботиться даже о рыбках в аквариуме, не говоря уж о двоих детях.

— Тогда это скорее всего вопрос денег. Возможно, до него дошло, что вы получаете половину имущества, и это его не радует. Возможно, он решил убедить вас ограничить свою долю.

У Лейк все внутри сжалось от гнева и страха. Ее детей нельзя было назвать маленькими — Уиллу девять, а Эми одиннадцать, — но мысль о возможности потерять их убивала ее. Хватит и того, что они будут проводить у Джека каждый второй уик-энд.

— И… и у него есть шансы? — спросила Лейк.

— Не думаю. Насколько я могу судить, вы потрясающая мать. Но мы должны действовать осторожно и быть начеку. Расскажите мне подробнее о своей работе — сколько времени у вас уходит на нее?

— Из-за всей этой кутерьмы с разводом у меня сейчас всего один новый клиент — частная клиника по лечению бесплодия. Я работаю менее сорока часов в неделю.

Хочкис в недоумении сдвинул брови, и Лейк поняла, что он забыл, чем она зарабатывает себе на жизнь.

— Я консультант, — пояснила она. — Разрабатываю маркетинговые стратегии для клиентов, работающих в области здравоохранения и косметологии.

— Да-да, конечно. Прошу прощения, я отвлекся. Ну, это прекрасно. Вы снизили планку. Никто не может обвинить вас в трудоголизме и в том, что вы взваливаете заботу о детях на нянек с Ямайки.

— Прежде чем я занялась этим бизнесом два года назад, у меня была работа с полной нагрузкой в компании, производящей элитную косметику. Условия там были не слишком жесткими, но иногда я не могла выбраться домой раньше половины седьмого или около того. И мне приходилось ездить в командировки.

Она почувствовала, как у нее по шее ползет струйка пота. Она тогда чертовски гордилась своей работой — осмелится ли Джек обернуть это обстоятельство против нее? В самом начале их совместной жизни он много помогал ей, особенно когда родился Уилл и остро встал вопрос о ее работе. «Ты не можешь не работать, Лейк, — говорил он. — Ты так хорошо со всем справляешься». Было невозможно поверить, что мужчина, на которого она запала четырнадцать лет назад, стал таким мстительным.

— И часто вы ездили в командировки? — поинтересовался Хочкис.

— Ну, не каждую неделю, — ответила Лейк. — И даже не каждый месяц. Но я бывала в Лос-Анджелесе пару раз в год. Иногда летала в Лондон.

Он что-то записал, и на его красном лице отразился ужас, словно она только что заявила, будто не так давно находилась в реабилитационном центре для кокаинистов.

— Ну, это не выходит за пределы норм, — сказала она. — Как это может повлиять на ситуацию?

— Нет проблем, — сказал Хочкис, качая головой. — Просто мы должны быть готовы ко всему. Вы проводите с детьми много времени?

— Да, конечно. У нас есть няня, но она работает неполный день. Сейчас она не у дел, потому что дети в загородном лагере.

— Когда они вернутся, вам придется сделать их вашим главным приоритетом. Придется сопровождать их в школу самой, а не доверять это няне.

— Я в любом случае буду делать это, — сказала Лейк. Она не могла поверить, что ей приходится защищаться.

Хочкис поднял мясистые пальцы к губам, затем опустил.

— Значит, у вас этим летом есть свободное время, — сказал он. — Вы бывали в Катскиллских горах? У вас там домик, верно?

— Да. Домик в Роксбери, — ответила она, гадая, какое это имеет отношение к делу. — Джека он больше не интересовал — ему хотелось иметь что-нибудь в Хэмптонсе. Но я не ездила туда этим летом, поскольку дети в лагере. Я осталась на Манхэттене.

Хочкис натянуто улыбнулся, словно ожидая продолжения.

— Вы сейчас встречаетесь с кем-нибудь? — спросил он спустя мгновение.

Так вот к чему он клонит. Лейк была раздражена и хотела вложить в свой ответ как можно больше сарказма — сказать, что в возрасте сорока четырех лет она вдруг обнаружила, каково это — быть пумой, немолодой женщиной со склонностью к молодым и горячим мужчинам, но Хочкис не развеселится. Он вряд ли когда слышал, как слово «пума» употребляется в этом значении.

— Нет, не встречаюсь, — признала она.

Хочкис вздохнул.

— Рад это слышать. Конечно, нет ничего плохого в свиданиях — или даже в сексуальных отношениях с кем-то — при условии, что это не сказывается отрицательно на детях. Но во время спора об опеке стоит избегать любых нарушений правил приличия. Дети не должны общаться с каким-то новым человеком в вашей жизни. Лучше всего для вас в настоящее время видеться с кем-то в компании и отложить близкие отношения на потом.

Не то чтобы Лейк хотелось ходить на свидания, но ее возмущало, что Джек лишал ее этой возможности.

— И как мы будем бороться? — с беспокойством спросила она, поняв, что они с Джеком перешли от беспроблемного развода к войне. И как ни печально, придется вовлекать во все это детей.

— Суд назначит психиатра, чтобы он сделал заключение, — возможно, через месяц или около того. Но если все дело, как я подозреваю, в деньгах, адвокат Джека даст ему взятку.

— Я увижу Джека в лагере в эту субботу, в родительский день. Как мне себя вести?

Она хотела, чтобы Хочкис ответил: «Снимите с него шкуру живьем», — но тот молча вскинул руки вверх и покачал головой.

— Ни слова о разводе и опеке. И будьте с ним вежливы, особенно в присутствии детей.

Мозг Лейк лихорадочно работал, она понимала: скоро у нее возникнут новые вопросы. Хочкис посмотрел на часы. Он, по всей вероятности, едва втиснул встречу с ней в свой распорядок дня.

— Знаю, положение у вас трудное, — сказал он, — но я оптимист. Главное — не делать ничего необычного. Ведите самую что ни на есть рутинную жизнь, насколько это возможно. — Он улыбнулся. — Например, не пытайтесь ограбить банк. Будет очень плохо, если вы дадите Джеку шанс добиться временной опеки. Если вы уступите позиции, это будет трудно исправить. Не хочу вас тревожить, — добавил он, провожая ее к двери, — но, возможно, Джек следит за вами, добывая нужные ему сведения.

— Следит?! — воскликнула Лейк. — Я не могу в это поверить. — Ее охватил гнев, и она покраснела. Джек должен отступить. У него нет права подсылать к ней частного детектива.

— Но ведь и мы можем сделать нечто в этом роде. Давайте обдумаем это.

Когда Лейк согласилась дать Джеку развод, чтобы он мог начать новую счастливую жизнь, она сказала Хочкису, что ее бывший муж мог вступить с кем-то в связь, но, кроме его полного отчуждения, у нее не было никаких доказательств. А теперь замечание Хочкиса напомнило ей о такой возможности. Может, Джек планирует создать новую семью, сделать супругой женщину, в большей степени соответствующую его имиджу предпринимателя, и к этому должны прилагаться еще и дети? Но если Джек думает, что Лейк готова отойти в сторону и отдать детей ему и его подруге, то глубоко заблуждается.

В такси по дороге домой Лейк ощутила неимоверную усталость. Два часа назад все было по-другому, она даже начала строить планы на будущее, а теперь ее словно отбросило назад.

Когда такси свернуло на север, она отругала себя за то, что не сумела предвидеть такой оборот событий, но как она могла это сделать? В последнее время Джек мало думал о ее жизни с ним и о детях. Раньше Лейк поддерживала его — эмоционально и даже в финансовом отношении. Когда он открыл свой бизнес по программному обеспечению, она проводила бесконечные уик-энды одна с детьми, пока он «горел» на работе. Лейк даже подбрасывала ему маркетинговые идеи.

Лейк не могла дождаться, когда попадет домой. Она жила в старой квартире в Уэст-Энде, в районе Восьмидесятых улиц. Купила эту квартиру по сходной цене у вдовствующей тетки Джека. Джек мог заявить свои права на нее после того, как они с Лейк разошлись, но в удивительном приступе щедрости настоял на том, что для нее и детей лучше всего жить там. И только позже до нее дошло: он был так добр, потому что теперь хотел для себя чего-то более стильного и современного. Холостяк: сорок шесть, классный и наконец свободный.

В последнее время только дома Лейк было хорошо и спокойно. Но когда она вошла в квартиру, там оказалось жарко и как-то мрачно. Кот Смоуки вышел поприветствовать ее, и она рассеянно погладила его по густой черной шерсти. Потом включила кондиционер и налила себе стакан вина. И тут зазвонил телефон.

— Все в порядке? — Это была Молли.

Лейк коротко ввела подругу в курс дела.

— Свинство, — провозгласила Молли. — Ты уверена, что не хочешь куда-нибудь выбраться? Знаешь, Лейк, тебе пойдет на пользу, если ты выпустишь немного пара.

— Спасибо, но мне надо поискать в Интернете правила опеки. Хочу знать, как все может обернуться.

— А каким будет следующий шаг в этом деле?

— Освидетельствование у психиатра. А до тех пор я должна просто ждать и вести себя безупречно.

— Хочешь сказать, мужчины полностью исключаются?

— Несомненно, женщина не может потерять право опеки только потому, что у нее было несколько свиданий или даже если она имела сексуальные отношения, но мой адвокат говорит, что лучше затаиться, вести себя как монахиня, по крайней мере когда дети рядом. — Лейк посмотрела на часы. — Ну ладно, мне еще нужно послать факс Уиллу и Эми.

В летнем лагере, который выбрала Лейк для детей, родителям разрешалось посылать факсы, которые раздавали детям после ужина. Лейк старалась писать каждый день, ей это даже нравилось, но сегодня она едва не опоздала. Эми она написала о том, как утром Смоуки гонялся за клубком пыли, а для Уилла перепечатала загадку из книги, купленной ради этого.

Послав факсы, она включила ноутбук, зашла на «Гугл» и набрала в поисковом окне «Споры об опеке». Полученные сведения не были вполне обнадеживающими. Матерей редко лишали права опеки, но никаких гарантий никто не давал. Судьи порой вели себя непредсказуемо. Лейк даже нашла несколько историй о хороших матерях, которые проиграли процессы, а годы спустя обнаружили, что судьи были подкуплены.

Прежний Джек никогда не сделал бы ничего подобного, но в новом Джеке она уверена не была. Теперь он казался ей чужим, самоуверенным и жадным. Это все равно что иметь дело с диким животным — оно может откусить руку совершенно неожиданно.

Лейк не стала ужинать — ей было достаточно бокала вина. Рассеянно умываясь в ванной комнате, она поймала свое отражение в зеркале. Ее отец, давно уже покойный, однажды сказал ей, что она, с ее темными волосами и серо-зелеными глазами, похожа чем-то на озеро. Лейк не считала себя красоткой, несмотря на уверения Молли, но знала: для своего возраста она выглядит хорошо. Хотя было трудно забыть о том, что она видела в зеркале прежде, — фиолетовое родимое пятно во всю левую щеку. Только в пятнадцать лет она поехала из центральной Пенсильвании в Филадельфию и прошла курс лечения лазером, после чего пятно исчезло, но от него все-таки остался еле заметный след.

Плеснув холодной водой на шею, Лейк погладила свои груди. Не считая лишенного чувства юмора медицинского работника, который месяц назад делал ей плановую маммографию, вот уже почти год их никто не касался.

Лейк считала моментом смерти своего брака один из вечеров прошлой осени, когда она придвинулась к Джеку в кровати, ожидая от него ласк, а он сбросил ее руку со своего плеча. И это больно укололо ее.

Однако она знала, что все началось шестью месяцами раньше, когда бизнес Джека стал успешным, как никогда. Он работал все усерднее и стал чаще выходить в свет — общался с клиентами, играл в гольф, превозносил достоинства жизни на полную катушку. Лейк металась между раздражением и необходимостью идти на уступки. После всех стрессов, выпавших на долю Джека, возможно, он заслуживал какой-то награды.

До тех пор пока не отказал ей в сексе — в первый раз, а потом опять и опять, — она не паниковала. Лейк обыскала его карманы и просмотрела электронные письма, предполагая, что он завел интрижку, но ничего не нашла. Она купила сексуальное нижнее белье и чувствовала себя дурой, потому что он по-прежнему лежал рядом с ней неподвижно. Наконец она попыталась поговорить с ним, но он заявил, что просто устал — неужели она не видит, сколько всего он делает? Потом вдруг оказалось, что проблема в ней самой. Он обвинил ее в нежелании заниматься сексом спонтанно и неумении быть забавной и веселой. «Куда подевалась твоя страсть?» — спросил он, будто это Лейк была во всем виновата. «Это слегка смахивает на издевательство, — подумала она, — учитывая твое нежелание даже дотрагиваться до меня».

Уход Джека был внезапен, словно побег из тюрьмы. Он просто собрал одежду, какие-то бумаги и прихватил тренажер для пресса. Лейк испытывала стыд, как в те годы, когда у нее на щеке было уродливое родимое пятно, но в глубине души негодовала из-за его предательства. Было трудно представить, что это тот самый мужчина, который некогда сказал ей: «Ты моя судьба, Лейк. Ты спасла меня».

Она надела ночную рубашку и принялась расхаживать по квартире. Что Джек может использовать против нее? Он собирается лгать и доказывать, будто ее бизнес требует от нее больше времени и сил, чем на самом деле? Лейк прошла в комнату Уилла и стала перебирать его игрушки, стараясь не заплакать. Над шкафчиком висел коллаж в рамке, который она сделала для сына, используя фотографии и обломки сувениров. Лицо Джека появлялось на нем дважды, он улыбался той сияющей улыбкой, которая когда-то пленила ее. Но теперь улыбка казалась застывшей. Лейк подавила желание разбить стекло и зачеркнуть его лицо.

Наконец, устав от размышлений, она вернулась в свою комнату и легла в постель. Она ожидала, что будет долго ворочаться, но, измученная, уснула через несколько минут.

Проснулась она неожиданно — ее словно вырвали из сна. Она пролежала несколько секунд, гадая, почему так произошло, и тут услышала телефонный звонок, — как она поняла, уже второй. Часы на столике у кровати показывали 02:57. Устремившись к телефону, она сразу же подумала о детях.

— Алло, — произнесла она хриплым от сна голосом.

— Это квартира Уорренов?

Лейк подумала, что говорит, похоже, женщина, но не была в этом уверена. Голос казался странно искаженным.

— Да, кто это? — с беспокойством спросила Лейк. На дисплее высветилось: «Номер не определен».

— Это миссис Уоррен?

— Пожалуйста, назовите себя.

— И вы мать Уильяма Уоррена?

Ее сердце почти остановилось.

— Вы из лагеря? — выпалила она. — Что-то произошло?

Ей ничего не ответили, но она слышала дыхание звонившего.

— Пожалуйста, скажите, что случилось, — потребовала она.

Ей в ответ раздались гудки.

Глава 2

Лейк скинула с себя простыню и пошла по коридору к прихожей. Ее сумочка лежала на столике в холле, она открыла ее и стала рыться в ней, пока не нашла блэкберри. Набрала номер лагеря, по которому следовало звонить в срочных случаях. Пять гудков, затем послышалось низкое «алло». Это был скрипучий голос мистера Моррисона, директора.

— Говорит мама Уилла Уоррена, — быстро представилась Лейк. — Он в седьмой комнате… нет, в пятой. Мне никто от вас не звонил?

— Что? — резко спросил Моррисон, явно не понимая, в чем дело.

Лейк объяснила ситуацию, стараясь говорить спокойно.

— Нет, это был не я, — ответил директор. — Но давайте я прямо сейчас пойду в комнату Уилла и перезвоню вам через десять минут.

Меряя шагами коридор, Лейк пыталась убедить себя, что все в порядке — иначе директор лагеря был бы в курсе, — но по мере того как время шло, а он не перезванивал, ее беспокойство росло. Уилла похитили? Имеет ли все это какое-то отношение к Джеку?

Спустя пятнадцать минут ее блэкберри зазвонил.

— Нет никаких причин для беспокойства, — сказал директор. — Уилл крепко спит, а воспитатель говорит, что весь день мальчик чувствовал себя прекрасно. Похоже, кто-то ошибся номером.

«Должно быть, так и есть», — подумала Лейк. Во-первых, Уилла звали просто Уилл, а не Уильям, и кто-то, знакомый с ним, вряд ли допустил бы такую ошибку. И зачем кому-то из ее знакомых звонить в такое время? Ее мысли вернулись к Джеку. Не он ли имеет отношение к этому? Но чего он добьется таким образом? Она снова забралась в кровать, и ей потребовалось около часа, чтобы заснуть.

Утром она проснулась с чувством тревоги по поводу ночного телефонного звонка и разговора с Хочкисом. Было почти облегчением оказаться час спустя в автобусе, в который она села на Восемьдесят шестой улице, направляясь на Парк-авеню, в клинику, где лечили бесплодие.

Сегодня она планировала закончить сбор информации об их методике. На это место ее порекомендовал доктор Стив Салман, ответственный сотрудник, с сестрой которого Соней Лейк дружила еще в колледже. Частные клиники по лечению бесплодия, в отличие от филиалов больниц и университетов, должны были постоянно заботиться о своей репутации. Считалось, что во главу угла там ставят прибыль, а не лечение пациентов. Лейк наняли помочь клинике преодолеть такое предубеждение и выделить ее из ряда конкурентов.

Ей было интересно принять такой вызов. Маркетинговый трюк тут заключался в том, чтобы найти уникальный аспект продукта, или компании, или ее главное преимущество и выжать из него все возможное. Для Лейк поначалу это было подобно изучению картины, на которой непонятно что изображено. Как и большинство клиник по лечению бесплодия, эта обращала особое внимание на экстракорпоральное оплодотворение — процесс, при котором женские яйцеклетки удаляются из матки, а после оплодотворения спермой в чашке Петри или пробирке их вновь возвращают в тело женщины или замораживают на будущее. Клиника особенно успешно работала с женщинами старше сорока лет. Лейк предстояло найти аргументы для привлечения сюда более молодых пациенток. Через полторы недели она хотела поделиться своими идеями с двумя партнерами компании.

Лейк нравилась ее работа в клинике, но она всегда секунду колебалась, прежде чем войти в здание. Пространство приемного отделения ограничивалось приятными зелеными стенами и плюшевым ковровым покрытием, но Лейк здешняя атмосфера казалась излишне меланхоличной. Хотя сидевшие там женщины — одни с мужьями или бойфрендами, другие в одиночестве — вовсе не казались угрюмыми или мрачными, Лейк видела, какими печальными и измученными они были на самом деле.

Она сочувствовала их боли и страданиям. Сама Лейк никогда не страдала бесплодием, но родимое пятно поселило в ней чувство отчаяния и безнадежности с самого раннего детства. Когда ей было одиннадцать, она стала считаться в школе интеллектуалкой, занималась бесчисленными художественными и историческими проектами и притворялась, будто для нее ничто больше не имеет значения. В действительности же ей отчаянно хотелось быть нормальной, привлекательной и никогда больше не видеть выражения удивления и жалости в глазах людей. Доктор избавил ее от мучений с помощью лазера. И теперь ей не нужен был психолог, чтобы понять, почему медики вызывают у нее доверие и восхищение.

Последние две с половиной недели она работала в маленькой комнате заседаний. Сегодня, как обычно, она прошла туда по заполненным людьми коридорам — мимо кабинетов докторов и медсестер, тихих смотровых кабинетов, похожей на космический корабль эмбриологической лаборатории с поднимающимся окном в операционную, где священнодействовали с яйцеклетками и эмбрионами. Когда Лейк приступила к работе, открыв папку, лежавшую на столе в комнате заседаний, одна из медсестер, темноволосая девушка ирландского происхождения по имени Мэгги, прошла мимо открытой двери и приветливо улыбнулась ей. В клинике работало около дюжины человек, но Мэгги относилась к Лейк приветливее многих. Равно как и доктор Гарри Клайн, психолог-консультант.

Сидя в одиночестве в своем «офисе», Лейк прочитала последние статьи из тех, которые собрала, как только ей предложили эту работу. Она поглощала все, что имело отношение к клинике: журнальные статьи, написанные докторами, материалы прессы, рассказывавшие о работе клиники. Часто в такого рода заметках она находила золотые крупицы, с которыми было можно работать, и рычаги, на которые можно было нажать, дабы воплотить в жизнь новый маркетинговый план.

Пока Лейк работала, она старалась не думать о вчерашней встрече с Хочкисом, но ей это плохо удавалось. Удручал ее и странный телефонный звонок. Прежде чем основательно продвинуться в чтении, она еще раз позвонила директору лагеря. Моррисон справился утром об Уилле и сказал, что все в порядке.

Примерно через полчаса к Лейк заглянула Рори, светловолосая ассистентка доктора. Ей было около тридцати, она была высокой и симпатичной, спортивного сложения и принадлежала к тому типу девушек, которые способны вывести школьную баскетбольную команду на национальный уровень. Рори была на пятом месяце беременности, что, как думала Лейк, раздражало некоторых пациенток. Сегодня Рори подвела синие глаза черным карандашом, а волосы стянула в свободный узел.

— Брай здесь не было, верно? — спросила она.

— Нет, я ее не видела, — сказала Лейк. Брай, суровая руководительница отделения, обычно игнорировала ее. Как полагала Лейк, это происходило потому, что до ее появления именно Брай занималась в клинике маркетингом.

— Доктор Левин хотел, чтобы она рассказала вам свою биографию.

— Думаю, у меня уже все есть, — ответила Лейк, глядя на одну из папок.

— А что касается доктора Китона?

— Но он просто консультант, верно? Почему…

— Он решил оставить практику на Западном побережье и присоединиться к нам, — сказала Рори, улыбаясь.

— О… хм… хорошо, — отозвалась Лейк. К ее удивлению, эта новость взволновала ее.

— А в чем дело, Лейк?

— Да нет, я просто не знала об этом.

— Ну, Брай должна была поставить вас в известность.

— Нет проблем, — отозвалась Лейк. Хорошо, что хоть до Рори, похоже, дошло: Брай занимает по отношению к ней пассивно-враждебную позицию.

Рори повернулась, чтобы уйти, и Лейк вдруг подумала перекинуться с ней парой фраз.

— Кстати говоря, вы сегодня очень хорошо выглядите, — сказала Лейк. — У вас какие-то особые планы на вечер?

— На этой неделе мой муж в отъезде, — ответила Рори, печально улыбнувшись. — Но я все равно стараюсь держаться. Думаю, очень важно следить за собой, когда ты беременна. Надеюсь, вас не смутят мои слова, но вы идеальный образец для подражания. Хотела бы я так выглядеть в вашем возрасте.

— О, спасибо, — ответила слегка ошарашенная Лейк.

Она предпочла расценить слова Рори как комплимент и вернулась к работе. Ближе к одиннадцати она поняла: пришло время для запланированной беседы с доктором Шерманом, одним из двух партнеров, руководящих клиникой, о некоторых наиболее прогрессивных методах экстракорпорального оплодотворения. Она проводила такие встречи с врачами, желая глубже вникнуть в их работу. Лейк взяла блокнот и приготовилась выйти в коридор, но тут в дверях появился Китон. Она почувствовала, что ее сердце забилось чаще. На Китоне были великолепно сидящие брюки в стиле милитари, накрахмаленная сиреневая рубашка и сиренево-фиолетовый галстук. Он выглядел отлично — и Лейк не сомневалась, доктор знал об этом.

— Вас по-прежнему держат здесь взаперти? — усмехнулся он. — Это ужасно жестоко в такой прекрасный день, как сегодня.

— Здесь не так уж плохо, — ответила Лейк. — Кстати, примите мои поздравления.

— О да. Спасибо. Я принял это решение только вчера вечером. И на самом деле… — добавил он, входя в комнату и встречаясь с ней взглядом, — на самом деле я сделал это в какой-то мере из-за вас.

Лейк взволновало его неожиданное признание. Она чуть склонила голову и улыбнулась.

— Правда?

— Да. Это замечательная клиника, но маркетинг здесь на тройку с плюсом. Пригласить вас было хорошей идеей.

— Спасибо, — кивнула она, уязвленная тем, что мгновенно почувствовала себя разочарованной. «Как смешно, — подумала она. — Неужели я действительно решила, будто он собирается заявить, что хочет здесь работать, поскольку я ему нравлюсь?» — Такое положение вещей нужно изменить, — бросила она деловым тоном, — но ведь даже клиника, которая заслуживает большего признания, вынуждена играть по общим правилам.

Китон подошел к Лейк еще ближе и присел на краешек стола. Теперь она чувствовала запах его мускусной туалетной воды. Видела маленький чуть рубцеватый шрам над левым глазом — возможно, след, оставшийся от удара хоккейной клюшкой.

— Вы не производите впечатления человека, который склонен играть в игры, — лукаво сказал Китон, и Лейк поняла, что в его словах есть скрытый смысл. Она решительно не знала, как вести себя с этим человеком.

— Ну, в бизнесе этого иногда нельзя избежать. — Она подумала, что стоит сменить тему. — Вы будете… э… скучать по Лос-Анджелесу?

— Немного. Но я учился в Корнелле и с тех самых пор хотел вернуться в Нью-Йорк. — Он засунул руки в задние карманы брюк, и рубашка натянулась на его широкой груди. — Вы знаете, чем отличается этот город? Грубыми официантами, переполненным метро… запахом влажной шерсти зимой.

— Возможно, мне следует рассказать об этом одной моей клиентке, работающей над новым ароматом, — сказала Лейк. — Духи «Влажная шерсть на Манхэттене». — «Боже, какая глупость», — подумала она, но Китон засмеялся, и его глаза не отрывались от ее лица.

— Великолепно, — сказал он. — Конечно, я буду немного скучать по Лос-Анджелесу. В основном по погоде. Кроме того, должен сказать, что место, которое я бросаю, действительно отличается разнообразием маркетинговых идей.

— И что это за идеи?

— Там проводят общественные мероприятия, доставляют роскошную еду из ресторанов, поддерживают прекрасный сайт.

— Я бы хотела побольше узнать об этом.

— Когда? — спросил он, еле заметно улыбаясь. Китон буквально прожигал ее взглядом. «Секс при помощи глаз», — подумала Лейк.

— На ваше усмотрение, — ответила она и стала гадать, предложит ли он ей выпить с ним кофе. Нет, он из тех мужчин, которые сразу переходят к выпивке; таким не свойственно хождение вокруг и около.

И тут появилась Брай с неизменным клипбордом в руке.

— Доктор Шерман ждет вас, Лейк, — сухо сказала она. Сегодня ее рот походил на рану — помада в сочетании с короткими каштановыми волосами казалась слишком яркой.

— Хорошо, я иду.

Лейк помедлила, ожидая, что Брай уйдет, но та не шелохнулась. Тогда Китон поднялся со стола.

— Встретимся позже, — сказал он, улыбаясь, и Лейк прочитала в его глазах: «Продолжение следует».

Она десять минут прождала перед закрытой дверью в кабинет Шермана и заподозрила, что Брай намеренно поторопила ее. Когда наконец дверь отворилась, на пороге появилась молодая пара. Муж казался напряженным, почти пристыженным, и Лейк подумала: «Им, должно быть, сообщили, что именно в нем причина невозможности зачатия».

Шерману было чуть за шестьдесят, он был грубоват и начисто лишен чувства юмора. Желтоватые седые волосы, нос картошкой и бледная, почти прозрачная, кожа. Пока он много и сбивчиво говорил властным тоном, Лейк делала заметки, пытаясь сосредоточиться, но ее мысли витали далеко. Она думала о встрече с Хочкисом. А затем, против своей воли, о Китоне. «К чему все это приведет?» — гадала она. Она действительно пойдет выпить с ним? По самым разным причинам ей следует держаться от него подальше, и далеко не последней из них было предостережение адвоката. Ну, на самом-то деле она не должна запирать себя в четырех стенах, до тех пор пока дети не приедут из лагеря. Разве она не может потанцевать, даже если Китон из породы ловеласов — а она не сомневалась, что это так.

— Наиболее жизнеспособные эмбрионы живут до пятого дня инкубации, — услышала она голос Шермана и сделала попытку сконцентрироваться на его словах. — Это так называемая стадия бластоцисты. Мы можем поместить один или самое большее два жизнеспособных зародыша в матку. Это не только способствует отбору эмбрионов, но и уменьшает шансы многоплодия. Никто из порядочных докторов не хочет повторить прецедент Октомон.[53] Вопросы есть?

— Э-э… я думаю, этого достаточно, — ответила Лейк. — Я хорошо знакома со всеми процедурами благодаря материалам, которые вы мне предоставили.

Шерман был рад завершить встречу, как и Лейк. Совершенно ясно, что они не смогут стать лучшими друзьями, но это не помешает Лейк работать.

По пути в комнату для заседаний Лейк искала глазами Китона, но его нигде не было видно. Дверь в кабинет Гарри Клайна была открыта, и она заглянула туда, желая поздороваться. Ей очень нравилось разговаривать с ним — он, как истинный психиатр, казалось, был заинтригован каждым словом, — но Клайна в кабинете не оказалось.

— Я слышала, он рано ушел, — тихо сказала Эмили, одна из пожилых медсестер, возникшая позади Лейк. — Какое-то срочное личное дело.

Лейк вернулась к статьям, и через час работа была завершена. Когда она шла в архив, чтобы положить просмотренные материалы обратно в папки, то опять глазами искала Китона, но безрезультатно. Вернувшись, она увидела в дверях своей комнаты Стива, который явно хотел видеть ее. Удивительно, как сильно он походил на свою сестру Соню. Они были наполовину бельгийцами, наполовину пакистанцами, и оба отличались исключительной привлекательностью.

— Вот и ты, — сказал он. — Как дела?

— Хорошо, — ответила Лейк. — Мне действительно нравится работать над этим проектом, Стив.

— Я знал, что ты идеально подходишь для него. Кстати, сегодня у нас ужин в честь Марка Китона. Ты присоединишься к нам?

— Спасибо, но я должна пораньше освободиться, — сказала она. Это был поспешный необдуманный ответ, и она сразу пожалела о нем.

— Мы не собираемся сидеть до зари, — не отставал Стив. — Пошли, будет весело. Кроме того, доктор Китон попросил, чтобы я пригласил тебя.

Лейк пожала плечами, стараясь изобразить безразличие.

— Ладно, почему бы и нет? — улыбнулась она. — Я принимаю приглашение.

Они пойдут в «Бальтазар», сказал Стив. В Сохо. В восемь.

Когда десятью минутами позже Лейк шла по Парк-авеню, то едва сдерживала волнение. Она представляла, как будет сидеть рядом с Китоном, и уже почти чувствовала на себе его взгляд. «После всех этих несчастливых лет я заслуживаю такого вечера», — сказала она себе. На какое-то мгновение она вспомнила предупреждение Хочкиса. Но разве адвокат сам не предлагал ей общаться с людьми? К тому же детей в городе нет. И потому она спокойно может провести вечер с друзьями.

Вернувшись домой, Лейк приготовила себе поздний обед, отправила детям факсы и, поскольку ее помощница поехала в свадебное путешествие, перебрала кое-какие бумаги. Ближе к семи она задалась вопросом, что ей надеть. Померила и отвергла черные брюки и белую блузку; пышную юбку и другую блузку; ту же самую блузку с джинсовой юбкой-карандашом.

Наконец, когда кровать была завалена вещами, она выбрала легкое коралловое платье, блестящие золотистые сандалии и золотые серьги-кольца. Платье хорошо сочеталось с ее длинными темными волосами и слегка открывало ложбинку между грудями. Лейк почувствовала себя немного грешницей — словно ей было шестнадцать и она только что украла из лавки помаду. Перед уходом Лейк прихватила легкий плащ, поскольку не знала, какая погода будет вечером.

Всю дорогу по Уэст-Сайдскому шоссе под монотонный шум кондиционера такси она прокручивала в уме сцену с Китоном в комнате для заседаний, вспоминала, как он сидел в нескольких дюймах от нее. Он просто любит флирт или хочет пойти дальше? А хочет ли этого она? Подумав о том, что значит «дальше», Лейк покраснела.

Когда такси свернуло на Хаустон-стрит, Лейк вспомнила другое предупреждение Хочкиса — о том, что за ней могут следить, — и посмотрела через заднее стекло на дорогу. За такси «хвоста» не было. Ее почти насмешила собственная паранойя.

В «Бальтазар» она приехала последней из их группы. Единственное свободное место оказалось рядом со Стивом и напротив доктора Томаса Левина, другого партнера клиники. Китон сидел на противоположном конце стола рядом с женой Стива Хилари. Кроме того, тут были: Шерман, доктор Кэтрин Хосс, эмбриолог клиники, спутник Хосс, Мэтт Перкинс, также специалист по эмбриологии, недавно пришедший работать в клинику, похожая на школьницу жена Перкинса и блондинка, невеста-трофей Левина, накачанная ботоксом. На ее руках блестело множество браслетов. Китон вежливым кивком поприветствовал Лейк, чем и ограничился. В этом похожем на пещеру французском бистро с крутящимися под потолком вентиляторами она даже не могла слышать разговор, который вели за другим концом стола.

Лейк глубоко вздохнула, пытаясь подавить раздражение. Она-то представляла, что будет сидеть рядом с Китоном, разговаривать с ним, а может, даже время от времени чувствовать, как его нога прижимается под столом к ее ноге. Но рассчитывать на это явно не приходится. Неожиданно она потеряла интерес к разговорам с людьми, которых едва знала. Зачем она вообще пришла?

Но скоро ее участь облегчил Левин. В офисе он казался надменным и временами грубым, но сегодняшним вечером предстал перед ней учтивым и обаятельным. Томас Левин был примерно одного возраста с Шерманом, но при этом красивым и энергичным — у него были густые седые волосы, ястребиный нос и внушительные брови, которые придавали его исполненному лоска имиджу немного богемности. Он хотел знать, что привело Лейк в Нью-Йорк, где она получила лучшие уроки маркетинга и что, по ее мнению, дает людям преимущество в бизнесе в наши дни. Он очень внимательно выслушивал ее ответы. В конце концов к ним присоединились Стив и неотесанный с виду спутник доктора Хосс. Лейк позволила себе расслабиться и откинулась на спинку красного диванчика. Они обменивались всяческими историями, и Лейк наслаждалась прекрасным бордо и ветерком от вентилятора. Трое мужчин ловили каждое ее слово. Такого с ней не происходило очень давно.

Когда принесли закуски, она тайком посмотрела в сторону Китона, думая поймать его взгляд, но ничего не получилось. Через несколько минут она повторила попытку — опять неудачно. Ей было противно, что она чувствует разочарование. Неужели раньше он просто играл с ней? Она ела и смотрела, как Хилари одаривает его своим вниманием — дергает головой вверх-вниз, словно синица на кормушке.

После основного блюда некоторые попросили кофе. Лейк позволила себе снова взглянуть в сторону Китона. На этот раз она испытала шок, увидев, что он смотрит прямо на нее, откинувшись на сиденье. Ее охватило желание.

«И что теперь?» — недоумевала Лейк. Она сделала вид, будто ищет что-то в сумочке, но при этом лихорадочно искала ответ на этот вопрос. Наконец она повернулась к Левину.

— Прошу прощения, — сказала она. — Мне надо пройти в дамскую комнату. — Она знала, это безумие, но отчаянно желала, чтобы Китон последовал за ней.

К ее величайшему раздражению, Кэтрин Хосс тоже поднялась с места. «Великолепно», — подумала Лейк. Но Хосс направилась не в туалет, а вышла из ресторана. В окно Лейк увидела, что она достала из сумочки сотовый. Лейк поразило, насколько привлекательна Хосс без белого халата, с черными ниспадающими на плечи, а не затянутыми в обычный тугой узел волосами.

Пройдя мимо бара, Лейк спустилась по лестнице в скудно освещенный холл. Она вошла в туалет и наложила свежую основу на слабый след родимого пятна. В зеркале она увидела, что у нее горят щеки, словно она провела ночь у костра. Взгляд Китона почти одурманил ее.

Когда она открывала дверь, то мысленно взмолилась: «Пожалуйста, пусть он будет там». Так и оказалось. Китон стоял в холле и смотрел на экран своего мобильника. Когда она вышла, он поднял глаза и улыбнулся, словно их встреча была случайной. «Господи, — подумала она, — у него все ходы просчитаны».

— И как обстояли дела за вашим концом стола? — поинтересовался он. — Вы имели удовольствие сидеть рядом с доктором Томасом Левином, рок-звездой нашего дела.

Его слова прозвучали странно резко.

— Он интересный человек, — сказала Лейк. — Это главная причина, по которой вы оказались в клинике? Благодаря его репутации?

— Хороший вопрос. Но неоднозначный.

— Что вы хотите сказать?

— В моем плане есть одно слабое место, одно препятствие. Возможно, эта клиника не лучший вариант для меня.

— Подождите — вы не будете работать в клинике? — спросила Лейк, совершенно ошарашенная.

— В вашем голосе звучит сожаление, — ответил Китон, словно поддразнивая ее.

— Ну, я сочувствую вам, если вы оказались в трудном положении.

— Знаете, что способно помочь мне? — улыбнулся он. Лейк представляла, что последует за этим.

— Что? — тихо спросила она.

— Я хочу позже выпить с вами. Наедине.

— С удовольствием, — ответила она, и ее удивила собственная храбрость.

— Почему бы вам не прийти ко мне? — спросил он. — Это всего в двух кварталах отсюда, Кросби, семьдесят восемь. Я уйду первым, а вы подойдете позже.

Выпить у него дома… Лейк прекрасно понимала, к чему все идет. У нее сильно забилось сердце при мысли о том, что она будет с ним и каково это — пустить все на самотек. Если она не воспользуется моментом, кто знает, когда она снова рискнет пойти на такое. А после возвращения детей она будет играть роль монахини, как и советовал Хочкис.

— Хорошо, — ответила она. — Звучит привлекательно.

Он снова улыбнулся и молча зашел в туалет.

«Ну, Джек, как тебе такая спонтанность?» — подумала Лейк, начав подниматься по лестнице.

Глава 3

Когда Лейк вернулась к столу, кофе был уже подан. Она сделала глоток капуччино, а Китон вернулся на свое место. В тот же самый момент она увидела, как Стив посмотрел на жену и в его взгляде читалось: «Пойдем отсюда», — но Хилари сделала вид, будто ничего не заметила. Неожиданно все замолчали.

— Это был потрясающий вечер, — провозгласил Китон. — Я очень благодарен вам за него.

— Мы рады, что вы будете работать с нами, — сказала доктор Хосс, выставив вперед подбородок. Ее заявление оказалось неожиданно эмоциональным. У нее были манеры человека, выросшего в богатстве, ей не надо было стремиться к тому, чтобы всем нравиться.

— Кто-нибудь хочет еще выпить? — спросил Левин. Это прозвучало не как приглашение, а как знак того, что вечер подошел к концу.

— Боюсь, мне надо домой, — сказал Китон. — Вы простите меня, если я оставлю вас? Я должен сделать звонок пациенту, живущему на Западном побережье.

Он встал и попрощался со всеми, коротко встретившись взглядом с Лейк, но, к ее недовольству, Хилари перехватила этот взгляд. Меньше всего Лейк были нужны сплетни. Она терпеливо ждала, пока Левин оплатит счет, и медлила до тех пор, пока за столом не остались лишь доктор Перкинс и его жена.

— Вам куда? — спросил Перкинс Лейк, когда они вместе шли к выходу из ресторана.

— В Верхний Уэст-Сайд, — сказала она, взмолившись, чтобы они поехали куда-нибудь в Джерси.

— Нам в сторону Центрального парка, западной его части. Приглашаем вас воспользоваться нашим такси.

— О, спасибо, нет. Мне нужно остановиться у магазинчика деликатесов.

— Ну, по крайней мере позвольте подвезти вас хоть немного, — сказал Перкинс.

— Спасибо, поезжайте без меня, — ответила Лейк, готовая откусить им головы. — Мне еще необходимо кое-кому позвонить.

Лейк начала рыться в сумочке, притворяясь, будто ищет сотовый, плащ был перекинут через ее руку. Посмотрев на часы, она увидела, что после ухода Китона прошло почти пятнадцать минут, и ей захотелось убраться отсюда как можно скорее.

Она свернула от ресторана налево и пошла по Спринг-стрит. И только дойдя до Бродвея, поняла, что идет не в ту сторону. Чертыхнувшись, рванула обратно к ресторану и выбралась на Кросби. Затем миновала перекресток и пошла налево. Судя по номерам домов на темной, похожей на каньон улице, ее догадка оказалась правильной. Семьдесят восьмой номер обнаружился через квартал. Это было непритязательное двенадцати- или тринадцатиэтажное здание, в котором некогда, наверное, размещалось множество маленьких предприятий, пока его не превратили в многоквартирный дом — жить в Сохо стало модно. Его стены были закопченными, словно в Нью-Йорке до сих пор топили углем. Вестибюль был маленьким, а за запертой дверью имелось ничем не примечательное помещение без консьержа. Лейк обернулась и увидела идущих по Спринг-стрит людей, но Кросби оставалась пустынной.

Войдя в вестибюль и заметив переговорное устройство, она застонала, потому что не спросила, в какой квартире живет Китон. Возможно, он снимает жилье, и тогда его имени не будет в списке жильцов. Просмотрев два ряда кнопок, к своему облегчению, она наконец увидела его имя рядом с номером ПХ2.

— Привет, — отозвался он, когда она нажала на звонок. — Поднимайся. Пентхаус-два. Двенадцатый этаж.

От звука зуммера Лейк чуть не подпрыгнула. Затем толкнула дверь и вошла в холл. Одна стена была зеркальной, и потому холл казался больше, чем был на самом деле. Лейк посмотрела на свое отражение. Ее щеки были уже не такими яркими, но все же розовыми. «Я действительно собираюсь сделать это». Она нервничала, но ее охватило пьянящее чувство предвкушения. Давным-давно она не ощущала себя соблазнительной и желанной — или полной желания.

Лейк ожидала, что будет играть музыка («Пожалуйста, только не Барри Уайт», — взмолилась она), но когда Китон открыл дверь квартиры — он был без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами и улыбался, — Лейк поняла, что в квартире тишина.

— Я начал беспокоиться, что ты предпочла съесть крем-брюле и отказалась от идеи выпить со мной, — признался он.

Он дразнил ее, она понимала это. Китон был из тех парней, которым нельзя предпочесть крем-брюле. Он взял у нее плащ, и она вошла за ним в квартиру. Судя по холлу внизу, нельзя было представить то, что она увидела тут, — двухэтажную мансарду, где зоны гостиной и кухни, выдержанные в белых и бежевых тонах, переходили одна в другую. Лестница вела в заставленный книжными шкафами мезонин. И главное и самое впечатляющее — большой балкон за французскими окнами. Горело несколько неярких светильников, и Лейк увидела тиковые столы и стулья, пару шезлонгов и несколько деревьев в кадках.

— Фантастика! — восхитилась она. — Ты снимаешь эту квартиру, верно? — Она положила сумочку на дальний конец белого дивана и тут заметила коридор, ведущий влево, скорее всего в спальню. Сердце колотилось у нее в груди.

— Нет, я купил ее полгода назад — знал: так или иначе я вернусь в Нью-Йорк. Что ты хочешь выпить? Я охладил белое вино. Или ты предпочитаешь коньяк?

— Коньяк будет здорово, — сказала она.

Китон положил ее плащ на подлокотник дивана и прошел в кухню. Пока он стоял к ней спиной, Лейк осматривалась. Хотя мебели было не много, кое-что привлекло ее внимание. На одной стене висела потрясающая абстрактная картина, на которой был изображен мужчина с вытянутой головой. Она подошла ближе. Под картиной размещался полированный столик с деревянной чашей в стиле примитивизма. Лейк заглянула в нее. На дне лежало несколько монет и квитанция из банкомата. А также визитная карточка женщины по имени Эшли Триффин, организатора праздников и торжеств. И клочок бумаги, на котором было нацарапано «Мелани Тернбулл». «Ну, — подумала она, — я ведь знала, что он ловелас».

— Вот и я. — Китон вошел в гостиную с бокалами. Она взяла один и увидела, что у Китона загорелые мускулистые руки, а волоски на них выцвели от солнца. — Почему бы нам не пройти на балкон?

Он открыл французское окно и вывел ее на воздух. Балкон выходил на север — на слепящий огнями центр, бесконечные крыши и деревянные цистерны с водой. Лейк слышала негромкое движение транспорта двенадцатью этажами ниже и гудки машин.

— Мне кажется, я смотрю на страну Оз, — сказала она. Ветер трепал ее волосы. — Все это кажется мне почти нереальным.

— Я практически жил здесь летом, — отозвался он. — Как-то раз ночью притащил сюда спальный мешок и спал на шезлонге.

— А это безопасно? Ведь это центр Манхэттена.

— Сюда нет входа ниоткуда, кроме как из моей квартиры. Хотя, думаю, Человек-Паук мог бы добраться и сюда.

Лейк улыбнулась, прошла к перилам и посмотрела вниз.

— Ты же не боишься высоты? — спросил Китон. Она почувствовала мускусный запах, когда он медленно приблизился к ней сзади.

— Нет, — ответила она. — Только не высоты.

— А чего же?

— У меня есть безумная маленькая фобия. Это не то, что ты ожидаешь от меня услышать. — Она не могла поверить, что готова признаться ему в своих страхах. Но с этим человеком она забывала об опасностях.

— Тогда твое имя очень тебе подходит. В тихом озере черти водятся.[54]

— Не знаю, насколько это можно назвать чертями. — Она глотнула коньяку. — У меня странные страхи — я боюсь клоунов.

— Клоунов? — Он казался заинтригованным. — Это значит, ты никогда не водила своих детей в цирк братьев Ринглинг?

— Верно… Но откуда ты знаешь, что у меня есть дети?

— Я подслушал, как ты вчера рассказывала Рори о радостях второго триместра. И я просто предполагаю, что у тебя не один ребенок, а больше.

— Их у меня на самом деле двое. Сейчас они в летнем лагере.

— А муж?

Он правда не знает ответа на этот вопрос?

— Мы… расстались несколько месяцев назад. — Лейк перевела разговор на Китона: — А у тебя нет детей, верно?

— Никаких детей. Я был недолго женат, когда мне было за тридцать, на докторе. Это получился скучный брак. Возможно, обреченный с самого начала.

— У тебя ушло много времени на то, чтобы восстановиться? Чтобы почувствовать себя так, словно никакой катастрофы не было?

Она тут же пожалела о своих словах. Ей не хотелось загружать его своими проблемами.

— Ты чувствуешь себя именно так? — спросил Китон.

— Ну, в самом начале да. — Она старалась, чтобы ее голос звучал непринужденно. — Но прошло уже около четырех месяцев, и сейчас мне порой бывает хорошо, я даже счастлива.

— Почему? Благодаря вечерним разговорам с выдающимися специалистами по бесплодию, такими как доктор Левин?

— Ну… скорее благодаря тому, что я опять сама по себе. Не нужно ни перед кем держать ответ. Все крошки в постели — мои.

Она не могла поверить, что произнесла слово «постель». «Как это нелепо», — подумала она. К щекам снова прилила кровь.

— Звучит неплохо, — сказал он, глядя ей в глаза. — Вот увидишь, дальше будет только лучше.

— Приятно это знать, — ответила Лейк. Он говорит о том, что сегодняшние события приведут к чему-то лучшему?

И тут он наклонился и поцеловал ее, сначала нежно, а затем сильнее. По ней быстро пробежала волна желания — это было как удар кнутом. Ей стало почти больно, когда он отстранился.

— Если я пообещаю тебе пакет чипсов или еще чего-то вкусного и крошащегося, могу я тогда лечь с тобой в постель? — спросил он.

Скорее всего что-то подобное он говорил в самых разных ситуациях другим женщинам, но ей было все равно.

— Да, — ответила она. — Но чипсы вовсе не обязательны.

Он снова поцеловал ее и на этот раз засунул язык ей в рот. Потом положил руки на талию и привлек к себе. Лейк расслабилась в его объятиях и гадала, чувствует ли он, как быстро бьется ее сердце.

— Пошли в дом, — прошептал он.

Он провел ее через дверь и немного задержался, чтобы выключить свет на балконе и в других помещениях. Осталась гореть лишь лампа в большой комнате.

Постель у него была скромной, в японском стиле. Он остановился посреди комнаты и опустил бретельки ее платья, затем расстегнул на нем молнию, и оно соскользнуло на пол. Лейк переступила через него и сняла сандалии.

— Ты прекрасна, — сказал он, и она почти забыла, что совсем недавно не надеялась услышать такие слова.

Он стал целовать ее, ласкать груди, теребя соски языком. Лейк стонала от наслаждения. Ее рука скользнула между его ног.

Сняв с постели покрывало, он уложил ее на прохладную простыню и начал медленно стаскивать с нее белье. Затем расстегнул брюки и снял.

Он снова нашел ее губы своими губами и стал целовать ее страстно, лаская грудь и пощипывая соски, так что низ ее живота охватил жар. Она извивалась у него в руках, а он начал продвигаться по ее телу вниз, провел языком по животу, а затем ниже. Она едва не задохнулась, когда он раздвинул ей ноги и погрузил в нее язык. И она почти сразу же забилась в оргазме.

Повернувшись, он стянул серые трусы-шортики и потянулся к прикроватному столику. В тусклом свете она видела, как он достал из него презерватив. Легко надев его, он вошел в нее. Он был большим и заполнил ее. Он пронзал ее и делал это изысканно медленно, пристально глядя на нее при каждом толчке. Она снова застонала, потому что была готова вновь испытать оргазм.

Лейк ожидала, что он начнет двигаться быстрее, но он неожиданно вышел из нее и перевернул на живот, затем поставил на колени. И вошел в нее сзади, обхватив бедра и проникая все глубже. Она снова достигла пика, издав крик освобождения. Она почувствовала спиной его влажную грудь, и наконец он застонал от удовольствия. Она ощутила, как он вздрагивает, испытывая наслаждение.

Он повернулся к ней лицом, нырнул в кровать, и она догадалась в темноте, что он снимает презерватив. Затем он обхватил ее. И спустя какое-то время тихонько захрапел, а несколькими минутами позже она тоже погрузилась в сон.

Лейк проснулась где-то в половине третьего — ей хотелось в туалет. Прилегающая к спальне ванная комната тоже была выдержана в японском стиле, в ней витал все тот же мускусный запах. Вернувшись в постель, она поняла, что больше не заснет. Неожиданно ей стало неуютно от того, что она лежит в этой чужой спальне. Она выскользнула из постели и стала искать в темноте свои вещи, оставленные на полу. Надев трусики и сандалии и положив измятое платье на маленькое кресло, она осторожно прошла к двери.

В большой комнате по-прежнему горел свет. Она взяла с кофейного столика свой бокал с недопитым коньяком и сделала глоток.

Лейк была готова приткнуться на диване, но тут ее взгляд устремился к темному балкону. Она надела плащ, тихо открыла французское окно и вышла с бокалом на воздух. Окружающие здания заливал свет нескольких фонарей, они были похожи на светлячков в поле в полночь.

Дав своим глазам привыкнуть к темноте, Лейк подошла к одному из шезлонгов в дальнем углу. Опустившись на него, она опять сделала глоток коньяку и откинулась на спинку. От секса у нее по-прежнему кружилась голова — Китон был ее первым мужчиной после Джека, — и она ни о чем не жалела. Перед ее мысленным взором вновь прокрутились события последних часов. Она улыбнулась и почувствовала себя почти счастливой.

Веки казались тяжелыми, и она закрыла глаза, всего на секунду, и это доставило ей удовольствие. Она понимала, почему Китон порой проводил ночи на этом балконе. Какое опьяняющее чувство — лежать здесь, когда вокруг бурлит город! Воздух был мягким, ласкал кожу словно тончайшая ткань. Скоро ее мысли спутались, и она заснула.

Проснулась Лейк неожиданно. Прошло секунд десять, пока она поняла, где находится. В темноте Лейк не видела, который час, но поняла, что проспала совсем недолго. Стало прохладнее. Она повернулась и посмотрела на дверь: интересно, ищет ли ее Китон, удивляясь, куда она запропастилась?

Она заставила себя встать, шея у нее затекла. Она взглянула поверх поручней, и ей неожиданно почудилось, что кто-то наблюдает за ней. Завернувшись в плащ, она опустила голову и поспешила в квартиру. Часы на микроволновке показывали 5.13. Она пробыла на балконе почти два часа.

Хотя она не видела Китона, но подозревала, что тот встал. Дверь в спальню, которая, как Лейк помнила, была чуть приоткрыта, теперь оказалась распахнутой настежь.

— Ты ищешь меня? — тихо спросила она.

Ответа не последовало.

Лейк вошла в спальню и поняла, что Китон в ванной комнате. Ее дверь была открыта на пару дюймов, и оттуда струился свет. Она услышала тихий шум льющейся воды, но потом посмотрела на постель и увидела… Китона. Он лежал на спине, а простыня сбилась у него в ногах. Она сильно вздрогнула, обнаружив, что рядом с ним кто-то большой и темный. Собака, подумала она. Она улеглась в центре кровати. Но это не имело никакого смысла. Где была собака раньше? В голове у Лейк царила неразбериха.

Она подошла поближе к кровати, опасаясь нападения собаки. Но скоро увидела, что это вовсе не собака, а большое черное пятно на простыне. Лейк посмотрела на Китона. Его глаза закатились, а рот застыл в ужасной гримасе. На шее у него был виден длинный широкий разрез, от края до края, и из раны сочилась кровью.

Глава 4

Лейк хотела закричать, но не издала ни звука. У нее перехватило дыхание. Она понимала, что должна подойти ближе и проверить, жив ли Китон, но не могла шевельнуться.

Наконец она все же приблизилась к кровати и посмотрела на его лицо. В тусклом свете, проникавшем из ванной комнаты, Лейк ясно увидела, что он мертв — черты лица застыли. Лишь кровь все еще сочилась, собираясь вокруг раны. Лейк чуть не вырвало.

Ее внимание опять привлек шум воды. «В ванной комнате кто-то есть?» Она подалась назад и больно обо что-то ударилась. Обернувшись, увидела, что налетела на ручку кресла. Платье по-прежнему лежало там. Она схватила его и вылетела из спальни.

«Полиция!» — пронеслась у нее мысль. Необходимо позвонить туда. Но сначала нужно выбраться отсюда. Лейк подобрала с пола сумочку и устремилась к входной двери. Открыв ее, осмотрелась — холл был пуст и опасно тих. Лейк выбежала из квартиры и инстинктивно закрыла за собой дверь.

Лифт был всего в нескольких футах от нее, и она изо всех сил нажала на кнопку. Снизу донесся свистящий звук, когда он поехал вверх. Слишком напуганная, чтобы ждать, Лейк метнулась к двери с надписью «Выход», распахнула ее и оказалась на лестнице. Площадка была освещена одной-единственной лампочкой. Лейк посмотрела вниз — ступени, казалось, вели в никуда. Она повернулась удостовериться, что ее никто не преследует, и помчалась вниз, держась за перила. Все это она делала инстинктивно, как дикий зверь, убегающий от охотника.

Пробежав шесть или семь пролетов, Лейк остановилась перевести дыхание и тут услышала какой-то звук. Прислушавшись, поняла: это всего лишь шум лифта. Она снова побежала вниз. Наконец она добралась до нижнего этажа, совершенно запыхавшаяся. Лейк приоткрыла дверь и посмотрела в холл — никого. Улица была темной и пустынной. Она миновала холл и вестибюль и, едва не споткнувшись, выбежала из здания. На углу Спринг-стрит она увидела белый доставочный фургон и помчалась к нему, но водитель завел мотор и уехал.

Лейк опять оглянулась и посмотрела, нет ли кого-нибудь позади. Пусто. Но ей требовалась помощь, ей нужно было набрать номер 911. Она стала отчаянно рыться в сумочке и заметила, что платье по-прежнему у нее в руках. Достав блэкберри, она быстро засунула платье в сумочку.

Дрожащими пальцами Лейк набрала номер. Услышав механический голос, она поняла, что ошиблась и набрала 411 — номер справочной, а не полиции. Лейк отменила вызов и попробовала еще раз. Но прежде чем нажать на последнюю единицу, она остановилась. «Что я делаю?!» В голове пронеслись предупреждения Хочкиса. Она не сделала ничего плохого, но человек, с которым она занималась любовью, был убит в то время, когда она все еще находилась у него в квартире.

Хочкис сказал, что в занятиях сексом нет ничего плохого, но он не имел в виду секс с малознакомым мужчиной, к тому же клиентом. И поверят ли ей копы? Она подумала, как все им объяснит. После секса она отправилась на балкон одна — и заснула там. А пока она дышала свежим ночным воздухом, кто-то проник в квартиру и прирезал ее партнера, причем она не слышала ни звука. Даже если все это правда, то звучит все как-то странно. Полицейские заподозрят, что убийца — она.

Лейк терла рукой лоб и отчаянно призывала на помощь здравый смысл. Что ей нужно сделать прежде всего, решила она, так это добраться до своего дома. Там она окажется в безопасности и на ясную голову сможет решить, как быть. Вновь осмотревшись вокруг, Лейк быстро свернула на Спринг-стрит. На Бродвее она поймает такси. Но тут она опять остановилась. Когда тело Китона обнаружат, полиция, вне всякого сомнения, будет опрашивать всех, кто оказался в это время в этом районе. И как она знала по телевизионным криминальным сводкам, детективы обратятся к таксистам, чтобы выяснить, кого они подвозили в это время в Сохо. Водитель легко вспомнит ее: женщина без спутника, одетая в плащ. Полиция выяснит, кто из клиники был на банкете, и легко свяжет концы с концами.

Так что ей нужно воспользоваться метро, причем купить билет за наличные.

Лейк помнила, что неподалеку есть станция, на которой можно было сесть на линию «Си» на Шестой авеню и Спринг-стрит, и она сможет доехать до Восемьдесят шестой и западной части Центрального парка. Но на станциях метро есть камеры видеонаблюдения. Вдруг копы просмотрят пленки, желая выяснить, кто садился в метро на этом радиусе? Лейк нырнула в темную арку и попыталась прийти в себя. Ей не хватало дыхания. «Успокойся», — приказала себе Лейк. Самое лучшее, поняла она, — пойти пешком и миновать квартал за кварталом. А потом, когда она отойдет достаточно далеко, можно будет поймать такси.

Опустив голову, Лейк прошла до Бродвея и свернула на север. Она шла быстро, у нее закололо в боку, но она не осмеливалась бежать — ее могли заметить. Лейк подумала, что напоминает потерявшуюся собаку, каких часто видела в городе по вечерам — они трусили по улицам не останавливаясь. Через каждые полквартала Лейк оглядывалась в страхе, что ее преследуют.

Какое-то время она практически никого не встречала на пути. Иногда мимо проезжала машина или доставочный фургон, и тогда она пряталась в подворотнях. На Хаустон-стрит Лейк свернула на запад и пошла к Седьмой авеню, там пересекла улицу и двинулась на север. На улице стали появляться люди, спешившие на работу. Она смотрела под ноги, не смея встретиться с кем-то глазами. Небо на востоке начало светлеть.

К шести тридцати она добралась до Двадцать третьей. Сандалии натерли ей ноги, и хотя на ней был только плащ, спина была влажной от пота. На Седьмой показалось такси, Лейк подала знак остановиться и попросила таксиста развернуться и отвезти ее в Верхний Уэст-Сайд. Когда она откинулась на сиденье, ее глаза защипало — то были слезы облегчения.

Она хотела сказать свой адрес, но быстро опомнилась. Таксист запомнит его. Кроме того, Лейк не могла допустить, чтобы консьерж увидел, как она возвращается домой в такой час. «Я должна куда-то поехать, но куда?» Шофер посмотрел на нее через стекло.

— Вы дадите мне ваш адрес? — спросил он.

— Да-да. — И она пробормотала адрес закусочной в двадцати кварталах к югу от ее дома, куда иногда водила детей перед школой. Надо подождать там и пойти домой ближе к восьми, когда консьерж займется вызовами такси для жильцов.

Закусочная была заполнена наполовину. Посетители сидели группами или парами, но больше было одиночек, читавших «Пост», или «Дейли ньюс», или книги в мягких обложках. Она прошла вглубь, к угловому столику. Не подумав, начала расстегивать плащ, но, к счастью, вспомнила, что на ней нет ничего, кроме трусиков. При мысли об этом она едва не расхохоталась. Потерла кончиками пальцев виски, стараясь собраться. На столе был размазан подсохший кетчуп, и Лейк невольно вспомнила огромное ужасное пятно рядом с Китоном. К ее глазам подступили слезы. Китон прикасался к ней, занимался с ней любовью… А теперь он мертв.

Лейк заказала кофе, и хотя от его вкуса ей стало плохо, все же допила чашку. Ей был нужен кофеин, нужно было продраться сквозь густой туман ужаса и подумать. Она впервые спросила себя: почему, почему Китон мертв? Его хотели ограбить. Но следов взлома она не заметила, в квартире явно ничего не искали. «Убийца, должно быть, знал Китона», — предположила Лейк. Скорее всего Китон спал, когда на него напали. А это означало, что кто-то явился ночью с единственной целью — перерезать ему горло. Если бы Лейк оказалась в кровати рядом с ним, то ее постигла бы та же участь. При этой мысли она судорожно вздохнула. Ее дети, их жизнь оказалась бы разрушенной…

Несколько минут она боролась с желанием все-таки позвонить в полицию. Будет нетрудно объяснить, почему она не сделала этого раньше — бежала в панике, ведь убийца все еще находился в квартире. А следствие докажет, что она не убивала Китона.

Докажет ли? Вдруг оружие все еще в квартире — нож для разделки мяса, например. Что, если его вытерли начисто? Следователи решат, что это сделала она. Нетрудно вообразить, как копы воспроизведут ход событий. Недавно брошенная, возможно, пьяная, возможно, психически нестабильная разведенная женщина спит с весьма привлекательным доктором. Когда она спрашивает, увидятся ли они опять, он дает ей понять, что она его больше не интересует. В состоянии алкогольного опьянения она берет нож и, пока он спит, убивает его. Даже если ее сразу не арестуют, она все равно окажется под подозрением.

Джек от этого только выиграет. Он убедит судью предоставить ему право опеки над детьми, до тех пор пока все не разъяснится. Именно об этом Лейк предупреждал Хочкис. И еще он говорил, что практически невозможно вернуть право опеки, если оно было временно утеряно. Даже если ее репутация будет восстановлена, детей могут оставить с отцом.

Значит, обращаться в полицию нельзя. Она еще раз попыталась вспомнить, не забыла ли что-нибудь в пентхаусе. Конечно, в его квартире остались следы ее присутствия. Скажем, отпечатки пальцев на бокале с коньяком. Хотя Лейк мало обо всем этом знала, но была уверена: полиция не может исследовать ее ДНК или взять у нее отпечатки пальцев, пока не появится достаточно оснований для подозрений. А с какой стати эти основания должны появиться? Она не разговаривала с Китоном за ужином и ушла одна.

Лейк гадала, не позвонить ли кому-нибудь — например, Молли — и не попросить ли совета. Но это могло выйти ей боком.

Одно она знала точно: ей необходимо сегодня пойти в клинику, хотя это будет просто ужасно. И ей придется вести себя совершенно естественно и проявлять готовность отвечать на вопросы, когда прибудет полиция, — а копы определенно там объявятся.

Лейк просидела в закусочной еще полчаса. В половине восьмого она вышла и по боковым улицам медленно пошла к своему дому на углу Уэст-Энд-авеню и Восемьдесят четвертой.

За пол квартала от дома она остановилась на автобусной остановке и посмотрела на фасад. Пошел мелкий дождь, и это было ей на руку. Она видела, что Рэй, утренний консьерж, пытался поймать для кого-то такси. Ему не везло, и он прошел по улице до угла. Человек, ждавший такси, стоял под навесом и с нетерпением смотрел вслед Рэю. В этот момент Лейк приблизилась к парадной двери и скользнула внутрь.

Отказавшись от лифта, она пошла по лестнице, шагая через ступени. Когда она наконец захлопнула за собой дверь квартиры, то разразилась рыданиями, которые давно сдерживала.

В кухне она налила стакан воды и залпом выпила, а потом села за стол. Мужчину, занимавшегося с ней любовью, убили. И хотя сама она избежала смерти, всем, кто был ей дорог, грозила опасность.

Она приняла душ, докрасна растерев кожу мочалкой, потом надела белую блузку и темно-синюю юбку-карандаш, чтобы идти на работу. Глядя на свое отражение в зеркале, она печально гадала, могло ли все обернуться иначе, надень она не легкое платье, а что-то другое. Может, она не ощущала бы себя такой сексуальной и готовой к приключениям. Лейк вспомнила о платье, до сих пор лежавшем у нее в сумочке, и у нее подвело живот. Она должна отдать платье и плащ в химчистку по дороге на работу, просто на всякий случай.

Лейк приехала в клинику к десяти. В приемном отделении сидели несколько женщин и листали журналы. Когда она шла по коридору мимо поста медсестер, то по безмятежному виду попадавшихся навстречу сотрудников поняла: пока тут никому ничего неизвестно. Она впервые вспомнила, как Китон сказал ей в холле «Бальтазара», что, возможно, он и не будет работать в клинике. Что он имел в виду?

Зайдя в комнату для заседаний и открыв ноутбук, Лейк прошла на крохотную кухоньку и приготовила чай, стараясь вести себя как ни в чем не бывало. Но когда она наливала в чашку горячую воду, ее рука дрожала.

— Как прошел вчерашний ужин? — послышался женский голос, в котором звучали нотки сарказма. Лейк обернулась и увидела, что в дверях возвышается Брай. Ее тонкие, накрашенные ярко-красной помадой губы растянулись в напряженной улыбке. Очевидно, Брай не была приглашена.

— Очень мило, — ответила Лейк непринужденно. — Я даже поговорила с доктором Левином. Он очень интересный человек.

— Мы все, разумеется, согласны с этим, — резко сказала Брай.

Лейк незаметно вздохнула и заставила себя улыбнуться.

— Я поработаю тут, мне надо сделать кое-какие заметки. Так что если меня кто-то будет искать, я здесь.

— Вы кого-то ждете? — поинтересовалась Брай.

— Нет. Но кто-то из докторов, возможно, захочет поговорить со мной. — Лейк почувствовала себя глупо, потому что запиналась и была слишком многословна. Если она хочет прожить этот день нормально, сказала себе Лейк, надо успокоиться.

Она вернулась к ноутбуку и попыталась прочитать собственные заметки. Но на самом деле она просто выжидала, скользя глазами по одной и той же строчке. В одиннадцать она заметила в коридоре Мэгги — та с кем-то разговаривала, однако Лейк не видела ее собеседника.

— Я оставила ему по меньшей мере десять сообщений, — жаловалась Мэгги. — Он должен был появиться здесь в девять, чтобы участвовать в процедуре, и доктор Левин просто в бешенстве.

«О Боже, — подумала Лейк. — Она, должно быть, говорит о Китоне. Он пропустил процедуру, и скоро дело дойдет до критической точки». Ее затошнило, и она поспешила в туалет, который располагался слева от кухоньки. Заперев дверь, Лейк намочила бумажное полотенце холодной водой, прижала к лицу и заставила себя часто дышать.

Когда она вышла из туалета, в холле царила необычная тишина, все двери были закрыты. Неожиданно она услышала крик, похожий на звериный. Она повернулась — крик исходил из смотровой комнаты дальше по коридору, в дверях показались Рори и доктор Левин. «Они уже слышали новость? — гадала она. — Это кричала Рори?» Но тут она увидела в кабинете пациентку — кричала она.

— А теперь Рори поможет вам, — уловила Лейк голос Левина.

— Вы хотите остаться в кабинете еще на несколько минут, миссис Кастнер? — спросила у пациентки Рори, а Левин тем временем направился к себе. — Вам следует немного отдохнуть.

— Нет, не могу вынести это. — Женщина всхлипнула. — Я хочу домой.

— Понимаю. Я вас провожу. И я принесла вам мои джемы. Пойдемте заберем их по дороге.

«Какой-то сюрреализм, — подумала Лейк. — Люди дарят друг другу джем, а тело Китона начинает разлагаться в постели».

Вернувшись в свой «кабинет», она опять стала ждать, испытывая ужас. В полдень в дверь заглянул лаборант и объявил, что все заказывают обед — не хочет ли Лейк чего-нибудь?

— Конечно, — сказала она, изобразив подобие улыбки. «Может, тело Китона не обнаружат сегодня, — печально подумала она, когда лаборант ушел, выслушав ее заказ. — Может, мне придется провести в ожидании еще один чудовищный день».

Но через сорок пять минут, когда Лейк принялась было за сандвич, в дверях показалась Брай, ее лицо было мрачным.

— Пожалуйста, пройдите в конференц-зал, — попросила она напряженным голосом. — Сейчас состоится экстренное собрание персонала.

— Конечно, — ответила Лейк. Ее охватила волна паники. «Вот оно, — подумала она. — Мне нужно выглядеть нормально и естественно. И изобразить потрясение, когда сообщат ужасную новость».

Лейк вошла в конференц-зал одной из последних, он был переполнен. Здесь были все: доктора, медсестры, лаборанты, технички. Не было лишь Гарри Клайна, как заметила Лейк. Здесь также находились двое мужчин, которых она приняла за детективов. Один черный, сорока с небольшим лет, мускулистый, с добрыми глазами. Другой — белый, ниже первого ростом, волосы с проседью. Его глаза казались злыми.

— Я должен сообщить вам страшную новость, — мрачно сказал Левин, как только установилась тишина. — Сегодня доктора Китона нашли убитым в его квартире.

Раздались полные ужаса возгласы. Лейк встретилась взглядом со Стивом, на его лице отражался шок. Челси, одна из молоденьких лаборанток, расплакалась, а затем посыпались вопросы.

— У нас здесь два детектива, и они нуждаются в нашей помощи, — сказал Левин.

— Мы очень сожалеем о вашей потере, — сказал детектив с недобрым взглядом. — Я детектив Халл, а это детектив Маккарти. Мы пришли сюда, чтобы переговорить с каждым из вас наедине. Пока будете ждать своей очереди, вспомните, пожалуйста, что вы делали после ужина. И не обсуждайте дело между собой.

Затем опять заговорил Левин. Он сказал, что все не слишком важные визиты пациентов отменены и что очень важно обслужить оставшихся пациентов наилучшим образом. Он распустил собрание, и все, двигаясь как зомби, вышли из зала.

Опять оказавшись в своей комнате, Лейк открыла папку, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она мысленно репетировала разговор с детективами и старалась предугадать вопросы, которые они будут задавать. Они захотят знать, были ли они с Китоном в дружеских отношениях. Хватаясь за соломинку, она подумала об одной маркетинговой стратегии, о которой когда-то читала. Она называлась «Правило откровенности»: признавайте негатив и превращайте его в позитив. Ей придется рассказать о разговоре с Китоном вчера в офисе. Будет хуже, если они узнают о нем от Брай.

Вошла Рори, чтобы поставить на полку справочник. Ее глаза были затуманены, и она придерживала рукой свой большой живот.

— Разве это не ужасно? — спросила она Лейк. — Ему было всего сорок пять.

— Знаю, — ответила Лейк. — Кто, как вы думаете, мог желать его смерти?

— О, нам не велели обсуждать это, — напомнила Рори.

— Знаю. Я просто… — защищаясь, начала Лейк, но Рори повернулась и вышла, не дожидаясь окончания фразы.

Лейк полагала, что детективы вызывают сотрудников одного за другим в конференц-зал, и очень удивилась, когда через некоторое время они вошли в комнату, где она работала.

— Лейк Уоррен? — спросил детектив посимпатичнее.

— Да. — Лейк начала подниматься со стула, но он сделал ей знак оставаться на месте.

Детективы опустились на стулья напротив нее, и Маккарти открыл блокнот.

— Итак, вы работаете здесь всего несколько недель? — спросил он.

— Э… да. Хотя я не сотрудник клиники, а консультант со стороны. — Ее слова звучали неуклюже, словно она заново училась говорить.

— Вы хорошо знаете доктора Китона? — спросил Маккарти.

— Нет, нас просто представили друг другу пару недель назад. Но мы с ним вчера немного поговорили.

— О чем вы говорили?

— О том, что он начинает работать в клинике, а также о том, где он работал прежде.

— И что вы выяснили насчет «прежде»? — поинтересовался Халл, наконец подав голос.

— Прежде? — смутилась она.

— Вы знали его прежде? — спросил он, глядя на нее.

Ее пульс забился очень часто. Почему ее спрашивают об этом?

— Нет, — сказала она как только могла спокойно. — Я уже говорила, что познакомилась с ним, лишь работая здесь.

Маккарти записал что-то в блокнот и снова посмотрел на нее:

— Расскажите нам о вчерашнем ужине. О чем вы с ним говорили?

— Мы не разговаривали. Друг с другом, если точнее. Мы сидели на противоположных концах стола.

«Не надо оправдываться», — напомнила она себе. Ей уже становилось плохо от беспокойства.

— А после ужина?

— Вы хотите спросить, говорила ли я с ним?

— Да.

— Нет — он рано ушел. Сказал что-то о звонке пациенту. Я покинула ресторан одной из последних.

Детективы обменялись взглядами, и Халл посмотрел на Лейк.

— И что потом? — сурово спросил он. — Ведь вы не сразу отправились домой, верно?

Глава 5

Лейк почувствовала себя так, будто ей вкололи адреналин, и инстинктивно коснулась рукой щеки — следа от родимого пятна. Они знают, что она пошла к Китону? Что провела с ним ночь? Лейк внезапно озадачилась вопросом о том, была ли в холле его дома камера видеонаблюдения.

Но если детективы знают, что она была с ним, то не стали бы так долго ждать, прежде чем поговорить с ней. «Они, должно быть, просто ведут свою игру, — решила она, — пытаются что-то вынюхать. Так, наверное, они делают со всеми, кто был на ужине».

— Вы хотите спросить, пошла ли я после ужина куда-то еще? — спросила Лейк. Она пыталась говорить спокойно, но это было непросто.

— А вы пошли? — пытал ее Халл.

— Нет, — ответила она. — Я поймала такси и поехала домой.

— В какую сторону вы направились?

«Почему он об этом спрашивает?» — с беспокойством удивилась она.

— На запад, а потом на север. Я живу в Верхнем Уэст-Сайде.

— Доктор Салман говорит, что видел, как вы пошли на восток по Спринг-стрит, — сказал Халл. — Он проехал мимо вас на своей машине.

«О Боже», — подумала она. А Стив видел, что она свернула на Кросби? Мог ли он заметить, как она входила в дом Китона? Ей пришлось принять вызов и предположить, что им ничего не известно.

— Ну, я немного прошлась. Не сразу поймала такси.

— Но зачем ехать на восток, если вы живете в Верхнем Уэст-Сайде?

У нее в горле возник ком, но надо было отвечать.

— Сначала я пошла на Бродвей, но не увидела там такси. Поэтому решила пройти дальше на восток. Но мне опять не повезло, и я вернулась на Бродвей.

Маккарти опять сделал запись — казалось, слов у него получилось больше, чем она произнесла. Что он там пишет?

— Вы видели кого-то из участников ужина, когда ходили туда-сюда? — спросил Халл. Казалось, он подсмеивался над ней.

— Нет, никого, — ответила Лейк.

— Расскажите нам об ужине, — сказал Халл. — Какая на нем была обстановка?

— Все было очень мило, — ответила она. И медленно выдохнула. — Все, казалось, были счастливы, что доктор Китон будет работать в клинике.

— А вы не удивились, что вас пригласили? — спросил Халл.

— Э… да нет, — ответила она. — Думаю, доктора понимают, что мне полезно проводить с ними время. Это помогает в работе.

Детективы опять обменялись взглядами. Ей хотелось выбежать из комнаты.

— Ну ладно, — сказал Маккарти, перелистывая страницу блокнота. — Пожалуйста, напишите ваше имя, адрес и номера телефонов — домашнего и мобильного. Возможно, нам понадобится поговорить с вами еще раз.

Она не могла поверить, что наконец-то все кончилось. И быстро записала свои данные.

Когда они поднялись, чтобы уходить, она тоже встала. Это было глупо, словно она провожала их после визита вежливости, но ей было неловко сидеть. Дойдя до двери, Халл обернулся и посмотрел на нее. Его маленькие глаза были темными и глубоко посаженными.

— Нас интересует еще кое-что, — сказал он. — Когда вы приехали домой?

Проигрывая в уме эту ситуацию, Лейк совсем забыла о таком факторе. Она равнодушно смотрела на него, а ее мозг лихорадочно работал. В десять пятнадцать она была на углу Спринг и Кросби. На то, чтобы найти такси, могло потребоваться минут пятнадцать. И еще двадцать минут на дорогу до дома.

— Так когда? — настаивал Халл.

— Простите, я не обратила на это внимания. Наверное, было около одиннадцати.

— А кто-нибудь видел, как вы пришли? Например, муж?

«Почему он спрашивает об этом?»

— Я не замужем, — ответила она. — Меня мог видеть консьерж. Но мне кажется, он подзывал кому-то такси.

— Спасибо, — сказал Халл, хотя вовсе не выглядел благодарным. И они ушли.

Оставшись одна, Лейк глубоко вздохнула, затем прокрутила в уме их разговор. Маккарти вел себя вполне достойно, но Халл был резок и придирчив. Они обязательно захотят выяснить, может ли кто-нибудь подтвердить, что она приехала домой в одиннадцать. Подозревают ли ее? Или она попала в поле их зрения лишь потому, что была на ужине? Разве те, кто видел убитого последними, не являются первыми подозреваемыми? Кроме того, она женщина. Простыни Китона и использованный презерватив — если он оставил его у кровати — ясно дадут понять, чем он занимался в последние часы жизни.

Интерес детективов мог подогреваться показаниями Стива. Предполагалось, он ей друг, но именно он словно толкнул ее под автобус, подвергнув опасности. Если он проехал мимо нее вчера ночью, то почему не остановился и не предложил подвезти? Он понял, что она высматривает какой-то дом? Рассказал ли он об этом полиции?

Лейк посмотрела на дисплей ноутбука. Как же ей теперь сосредоточиться и заняться работой?

У двери раздался какой-то звук, она подняла глаза и увидела доктора Левина.

— Простите, если я вас напугал, — извинился он. — Похоже, мы все на пределе.

— Да, это ужасно.

— Полицейские сказали, что почти закончили работать у нас. Как только они уйдут, а я завершу последнюю процедуру, мы должны будем поговорить — вы, я и другие доктора. Мы должны понять, как нам действовать с точки зрения контактов с прессой.

Пока он говорил, Лейк поняла, что именно ей придется давать всем рекомендации, но сейчас она не могла мыслить ясно.

— Совершенно верно, — сказала она. — У меня есть кое-какие предложения.

Он серьезно кивнул.

— Кстати, — добавила Лейк, когда Левин повернулся, чтобы уйти, — пока мы не выработаем план действий, не надо разговаривать с журналистами. И уведомите об этом персонал.

Некоторое время спустя Лейк услышала, как сотрудники ходят по коридору, и поняла, что детективы ушли. Она решила на несколько минут покинуть комнату и попытаться успокоиться перед встречей с Левином, а также решить, какие советы дать персоналу. Выходя из здания клиники, Лейк увидела, что в приемной находится только секретарь — она сидела с мрачным лицом и наматывала на палец прядь волос.

Лейк прошла половину Восемьдесят третьей улицы, направилась к Лексингтон-авеню и тут услышала, что ее окликают по имени. Она оглянулась и увидела спешившего к ней Стива. Он был в белом медицинском халате, словно вылетел из клиники сломя голову.

— У тебя все в порядке? — спросил он, приблизившись. В его карих глазах отражалось беспокойство.

— Мое состояние далеко от идеального. Все это очень печально.

— Знаю, — согласился Стив. — Сожалею, что ты оказалась в центре событий.

— Ну, ты не стал облегчать мне жизнь, — сказала она, сама удивляясь своей глупости.

— Что ты имеешь в виду? — озадаченно спросил он.

— Ты сказал полицейским, что видел, как я слонялась по Сохо вчера ночью.

Он вздохнул:

— Но я не понимаю, какие с этим могут быть проблемы?

— Похоже, копы сочли это подозрительным, — ответила Лейк.

— Боже, Лейк, прости меня. Я не подумал.

— Что конкретно ты им сказал?

— Просто, что видел тебя, когда ехал на восток по направлению к ФДР-драйв. Они спросили, когда я в последний раз видел каждого, кто был на ужине, и я упомянул, что заметил тебя после того, как мы поймали машину.

— Я искала такси.

— Так в этом нет ничего плохого, — сказал Стив.

— Я удивилась, что ты не остановился, увидев меня.

Он вздохнул и посмотрел в сторону.

— Я должен был это сделать. Но если честно, мы тогда спорили с Хилари. Получилось бы неудобно.

Лейк подумала, что недовольство Стива мог вызвать беззастенчивый флирт Хилари с Китоном во время ужина.

— И ты рассказал им лишь об этом? — поинтересовалась Лейк.

— А в чем дело? — удивился Стив. — Что я мог к этому добавить?

— Ничего. Просто не хочу, чтобы меня снова застали врасплох.

— Я больше ничего не говорил. Прости меня. Все в порядке?

— Да. Просто чувствую себя немного разбитой, — ответила она. — Из-за всего сразу. Я скоро вернусь в клинику.

На улице было жарко, и прогулка не принесла ей успокоения, а блузка стала влажной и липкой от пота. Но по крайней мере она могла не слишком волноваться, зная теперь, что Стив видел ее не на Кросби-стрит или как она входила в дом Китона.

К возвращению Лейк даже секретарь из приемной ушла, но она увидела Мэгги, Рори, Челси и Эмили, столпившихся на кухоньке и о чем-то шептавшихся. Было ясно: они обсуждают убийство.

— А вот и ты! — Мэгги еле заметно улыбнулась.

Лейк посмотрела на свои часы — без десяти четыре.

— Доктор Левин искал меня? — спросила она.

— Нет, но вам звонил мужчина. Он не представился.

Ей было непонятно, кто это мог быть. Хочкис? Она говорила ему название клиники?

Лейк хотела было пойти в свою комнату, но все же решила остаться. Болтовня с этими четырьмя женщинами позволит ей быть в курсе дела, хотя нужно как можно тщательнее подбирать слова.

— Как тут? — осторожно спросила она.

— Я напугана до смерти, — призналась Мэгги. — Попросила сестру провести со мной ночь.

— Ты ведь не думаешь, будто тебе что-то угрожает? — спросила Лейк.

— Просто не хочу оставаться одна, — ответила Мэгги и повернулась к Рори: — А что собираешься делать ты? В твоем положении стрессы совершенно ни к чему.

— Знаю, мне нужно думать о ребенке, — согласилась Рори. — Колин будет отсутствовать еще несколько дней, а мы живем на отшибе. Я, наверное, приглашу к себе подругу.

Эмили покачала головой:

— Вы, девушки, просто глупы. Вряд ли это дело рук серийного маньяка, который убивает тех, кто работает в клинике по лечению бесплодия.

— А что думает полиция? — спросила Лейк. — Это было ограбление? — Она пыталась говорить спокойно, но прозвучало это неестественно и громко, словно она играла в пьесе, поставленной старшеклассниками.

— Меня спросили, не знаю ли я, встречался ли с кем-то Китон, — прошептала Мэгги. — Словно это могло быть преступлением на почве страсти.

— Меня тоже об этом спрашивали, — сказала Рори. И повернулась к Лейк: — А вам задавали такой вопрос?

— Нет. Детективам известно, что я в клинике совсем недолго.

— Но вы же знали его, верно?

— Китона? — спросила ошарашенная Лейк. — Э… нет. Я познакомилась с ним только здесь.

— А я видела, как вы вчера разговаривали с ним. И подумала, что вы были знакомы и раньше.

Неужели именно из-за Рори полицейские задавали Лейк все эти вопросы?

— Нет, не была. — Она поняла, что говорит довольно резко. — Мы просто беседовали о работе…

— Ну, если вернуться к работе, то мне пора. У меня есть дела, — сказала Эмили. — Ты можешь дать мне свою руку, Мэгги?

«Хорошо», — подумала Лейк. Ей не хотелось больше никаких опасных разговоров о Китоне, и она была рада уйти под каким-либо предлогом. Медсестры разошлись, и Лейк тоже покинула кухоньку.

Было почти четыре. Прежде чем направиться в кабинет Левина, Лейк вернула папки с прочитанными статьями в архив в задней части клиники. Она была уверена, что изучила каждую газетную вырезку и каждую журнальную статью, собранные там, но, желая удостовериться в этом, снова проверила ящики стола. Последние часы она думала о чем угодно, но только не о презентации, и теперь ей было необходимо вдохновение.

Ничего не найдя, Лейк открыла нижний ящик. В нем, похоже, лежали старые материалы. Она уже собиралась задвинуть его, но тут увидела папку, обозначенную словом «Арчер», и заметила, что из нее торчат журнальные страницы. Она достала папку — там оказалась статья о лечении бесплодия. Лейк закрыла папку и прихватила ее с собой.

Когда она пришла в кабинет Левина, там уже собрались все доктора — Шерман, Хосс, Салман и Перкинс. Брай тоже была здесь — пристроилась на подоконнике.

— С тех пор как я говорил с вами, нам позвонили двое репортеров, — угрюмо сказал Левин Лейк, когда она села. — Из «Дейли ньюс» и с Седьмого канала.

— Мы должны были предвидеть это, — сказал Шерман. — Если берешь на работу такого красавца, вот чем может закончиться, верно?

— О, ради всего святого, Дэн! — произнес Левин. — То обстоятельство, что Китон был красивым парнем, вовсе не предполагало его убийства.

— Ирония судьбы, не так ли? — сказал Шерман. — Мы наконец-то решаем серьезно заняться маркетингом, а дело кончается грандиозным скандалом.

— Для вас оно не обернется скандалом, — вступила в разговор Лейк, — но мы должны принять меры по исправлению ситуации.

— Меры по исправлению ситуации? — резко бросила Брай. — Вы говорите так, будто мы сделали что-то неправильное.

— Я имею в виду вовсе не это, — возразила Лейк. — Ситуация находится за пределами вашего контроля, но может сказаться на бизнесе. Я знаю одну женщину, она специализируется на менеджменте в условиях кризисов. Предлагаю пригласить ее ненадолго сюда. Она…

— Но разве это не ваша работа? — спросила Брай. — Пиар?

— Пожалуйста, Брай, дай ей закончить, — сказал Левин.

Брай выпрямила спину, ее, казалось, охватило раздражение.

— У меня есть знакомая, — сказала Лейк, — но она не специалист по улаживанию кризисов, да и я тоже. Вам нужен настоящий профессионал. Услуги женщины, о которой я говорю, стоят недешево, но я настойчиво рекомендую привлечь ее.

— Я думаю, это важно, — сказала Хосс. — У нас нет выбора.

Было решено, что Лейк позвонит своей знакомой. Потом двадцать с лишним минут все озабоченно разговаривали — о том, как решать вопросы с пациентами, о нарушении графика приема и просто о том, как прожить несколько следующих дней. Дискуссию вели Левин и Хосс, а Шерман в основном с отвращением качал головой. Стив и Мэтт Перкинс замкнулись в себе и открывали рот, только когда к ним обращались с вопросами. Наконец Левин предложил всем разойтись по домам и попробовать расслабиться.

— Я также рекомендую не обсуждать эту тему с кем-либо, кроме членов семей, — добавил он.

Сотрудники клиники устремились из кабинета, Лейк последовала вместе со всеми, но тут ее окликнул Левин:

— Вы думаете, ваша знакомая действительно поможет?

— Я совершенно в этом уверена, — ответила Лейк. — Она справлялась с ситуациями и похуже.

Он пересек комнату, застегивая пиджак, и Лейк увидела, что он смотрит на папку, которая была у нее в руках.

— Где вы взяли это? — довольно бесцеремонно спросил он.

— В ящике архива — я читаю все вырезки.

— Она вам не нужна, — сказал он, забирая у нее папку.

Глава 6

Было уже почти семь, когда Лейк наконец пришла домой. После странного разговора с Левином она вернулась в свой кабинет и оставила сообщение для Хайден Колбрет, гуру по кризисам, которую она рекомендовала в клинике. Затем, совершенно измученная, Лейк собрала вещи и поймала такси до Уэст-Сайда.

Поставив на пол сумки, Лейк села в кресло в гостиной и всхлипнула. Смоуки забрался ей на колени, встал на задние лапы и прижался к подбородку. Лейк гладила его и старалась успокоиться. Ее взгляд пробежал по гостиной, по книжным полкам и симпатичным пейзажам на стенах. То, что она сказала Молли и Китону, было правдой. Хотя последнюю неделю ее жизни трудно было назвать счастливой, она начала чувствовать себя спокойнее и стала с надеждой смотреть в будущее. Но все изменилось за один миг. Вся ее жизнь оказалась под угрозой — дети, работа, будущее. Она уступила отчаянному стремлению к близости и необдуманному желанию, а теперь дело может кончиться потерей права опеки над детьми. И существовал также шанс, что ее арестуют по подозрению в убийстве.

Заставив себя встать с кресла, Лейк оставила Хайден второе сообщение. Полчаса спустя, когда она смотрела на замороженную овощную лазанью, зная, что должна поесть, Хайден позвонила ей. Лейк описала ситуацию и быстро предложила стать консультантом клиники по этому делу.

— Я сейчас страшно занята, — говорила Хайден неторопливо, как уроженка Алабамы, — но отказаться не могу. С кем я только не работала — от фармакологических фирм, которые продавали просроченные лекарства, до генерального директора, снявшего на деньги компании аквапарк на день рождения своего ребенка, — но никогда не имела дела с убийством. Это очень, очень сексуально.

— Значит, ты согласна? — спросила Лейк.

— Да, но мы должны действовать быстро. Дело будет громким — возможно, станет темой передачи «Закон и порядок» на следующей неделе. Ты можешь устроить так, чтобы я встретилась со всеми сотрудниками завтра утром, в восемь?

Лейк заверила ее, что это не составит проблемы, а потом она позвонила Левину.

— Потрясающе, Лейк, — сказал он. — Я дам знать об этом доктору Шерману. Думаю, на первой встрече должен присутствовать только старший персонал.

Его голос звучал почти подобострастно, и Лейк гадала, не пытался ли он так загладить свою бестактность с папкой.

Затем ей пришлось собраться с силами, чтобы отправить факс детям. Она оставила в стороне истории и загадки и просто написала: «Не могу дождаться воскресенья, когда увижу вас и познакомлюсь с вашими новыми друзьями. Я приеду ровно в десять».

Ей захотелось еще что-нибудь добавить, но она странным образом показалась себе обманщицей и вспомнила то время, когда Джек начал отдаляться от нее, а она старалась вести себя с детьми как обычно. Что она может им сказать? Мамочку того и гляди заподозрят в чудовищном убийстве, и потому, возможно, она вообще не сможет приехать?

Сунув бумагу в факс, Лейк задумалась над тем, как ей вести себя при встрече с Джеком в лагере. Перед одним из последних разговоров с Хочкисом она с трудом примирилась с мыслью, что бывший муж там будет, а сейчас это казалось ей совершенно невыносимым.

Лейк разогрела лазанью в микроволновке и потом некоторое время гоняла ее вилкой по тарелке, потягивая вино. Она пыталась успокоиться, но все время представляла Халла и Маккарти, как они изучают свои заметки в поисках ключей к разгадке и прочесывают свидетельские показания. Криминалисты найдут отпечатки ее пальцев в квартире Китона, но, поскольку их нет в базе данных, это не много им даст. Но если Лейк даст копам повод подозревать ее, они возьмут у нее отпечатки пальцев и анализ ДНК и узнают, что она была в постели убитого.

Закрыв глаза, она положила голову на ладони. И вновь как наяву увидела ужасный, длинный, сочащийся кровью разрез на шее Китона. Убийца, должно быть, сгорал от ярости. Кого Китон умудрился так разъярить? Это была женщина, с которой он спал, а потом бросил? Он сказал Лейк, что купил квартиру в начале лета, но, по всей вероятности, бывал в городе и раньше, консультировал в клинике. И свои планы убийца мог вынашивать много недель. Его ярость обратилась бы и на Лейк, если бы та не заснула на балконе. Лейк застонала, представив, что могло бы с ней произойти.

Ей не давал покоя еще один вопрос: как убийца смог войти в квартиру? Был ли у него — или у нее — ключ? Или этот человек воспользовался отмычкой? Может, Китон сам впустил убийцу, когда Лейк спала, решив, что она ушла. Но если Китон открыл дверь, его бы не зарезали в постели…

Лейк подумала над замечанием Хайден о том, каким громким может оказаться дело. И теперь ее того и гляди начнут преследовать репортеры. Неужели тот неназвавшийся мужчина, который звонил ей вчера в клинику, тоже был одним из них?

Ее беспокоило еще кое-что: комментарий Китона в «Бальтазаре» о некотором препятствии для его работы в клинике. Во время сегодняшнего собрания в кабинете Левина ни о чем таком не упоминали. Либо Левин предпочел не выносить это на всеобщее обсуждение, либо Китон ни с кем своими сомнениями не поделился.

Лейк думала, что будет долго ворочаться в постели, но почти сразу же заснула. Дважды она просыпалась от кошмаров. Она не могла вспомнить первый из них — он исчез, стоило ей открыть глаза, но второй остался в памяти: ей снилось, что кто-то звонил по телефону и спрашивал о детях — называл их имена, смеялся, а затем повесил трубку.

Она проснулась в шесть, будто от толчка. Ее сразу же охватила тревога, словно она забыла сделать важную работу. Встав, поспешила взять «Таймс», лежавшую на коврике за дверью. История была изложена в разделе «Город» и занимала половину колонки. Китона называли там «лос-анджелесским акушером-гинекологом» и «специалистом по бесплодию, жившим время от времени в Нью-Йорке». Клиника не упоминалась. Возможно, об этом убийстве скоро забудут.

Позже, по пути к автобусной остановке, Лейк купила «Пост» и поежилась, увидев фото Китона на первой странице и заголовок: «Холостяк доктор убит в центре города». Его фотография напоминала фотографию звезды на красной дорожке в Голливуде. Китон был в смокинге, покидал какое-то мероприятие, казался красивым и самоуверенным, как Джордж Клуни на вручении «Золотого глобуса». Лейк прочитала текст. На этот раз название клиники было приведено.

В «Дейли ньюс» появилось фото поскромнее, из тех, что печатают в программках медицинских конференций. В статье был один новый момент: тело Китона нашел комендант дома. Когда Китон вчера не появился в клинике, Левин, возможно, велел Брай отыскать его, а уже та как-то связалась с комендантом дома.

Когда Лейк пришла на работу, то обнаружила, что там царит чудовищная атмосфера: персонал возбужден, подавлен и взволнован в одно и то же время.

— Ты способна поверить в эту историю? — шепотом спросила Мэгги, когда Лейк раскладывала на столе вещи. — Я имею в виду, что все это напоминает дело Лэйси Петерсон[55] или что-то в этом роде.

— Тебе звонили репортеры? — спросила Лейк.

— Мне лично нет, но они звонят все утро.

Лейк увидела, как напряжена Мэгги.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась она. — Сестра приехала к тебе?

— Да, но из этого ничего особо хорошего не вышло. Мне снились кошмары. Я должна попросить совета у доктора Клайна, когда у него будет свободная минута.

— О, он здесь? — спросила Лейк, осознав, что не видела Гарри после случившегося.

— Да, он уезжал на несколько дней, но уже вернулся. Он был потрясен, когда узнал новости.

Лейк и Мэгги попытались отвлечься от всего и поработать. Без пяти восемь пришла Хайден Колбрет, она была в потрясающем пурпурном шелковом платье-рубашке, которое смело контрастировало с ее коротко стриженными светлыми волосами. Как и обещала, Хайден сразу взяла быка за рога.

— Давайте приступим, — сказала она Левину, как только Лейк познакомила их.

Шерман присоединился к ним в кабинете Левина — он привел с собой Хосс и Брай, в руке у Шермана были блокнот и ручка. Брай оглядела Хайден с ног до головы — ее неодобрение было ясным и выразительным.

— Вы все делали правильно, — заявила Хайден. — Я хочу сказать, что никто из вас не проболтался журналистам. Но они не оставят попыток получить информацию. Мы должны держать рот на замке и патроны наготове.

— Боже милостивый! — воскликнул Шерман. — Это звучит так, будто вы предлагаете использовать стрелковое оружие.

Хайден поджала губы и покачала головой:

— Разумеется, нет. Но чтобы спасти репутацию клиники, вы должны как можно меньше общаться с посторонними. Никто — я подчеркиваю, никто — не должен обсуждать это дело с прессой. Скажите всем: всякий, кто пообщается с журналистами, тут же вылетит с работы. Но в то же время, — продолжала она, — держите персонал в курсе событий и рассказывайте о том, что узнали от полицейских. Если вокруг полно тайн и люди не знают, какого черта тут происходит, они начинают болтать — и иногда с репортерами.

— Полагаю, вы проследите все звонки прессы, — сказал ей Левин.

— Нет, мы поручим это Нью-Йоркскому департаменту полиции.

— Нью-Йоркскому департаменту полиции? — изумился Левин. — Но…

— Это самый лучший вариант. Когда к вам станет приставать пресса, человек, занимающийся подобными звонками — давайте подключим к этому кого-то сметливого, — будет говорить, что с этими вопросами надо обращаться в полицию.

— Но разве мы наняли вас не за тем, чтобы вы занимались звонками? — спросила Хосс. Несмотря на свое высокомерие, она выглядела усталой и измученной, ее темные волосы казались тонкими и истощенными.

«Она, наверное, как и все, беспокоится о том, как это скажется на ее репутации», — подумала Лейк.

— Вы привлекли меня выработать стратегию. Я буду общаться с журналистами, и они станут цитировать меня, будут говорить, что я представляю клинику. А вы должны дистанцироваться от этого. Мы будем подходить к делу как специалисты по абортам, когда на них нападают, — не допустим, чтобы название клиники попало в газеты. И вы должны снабдить меня информацией. Мне нужно знать о докторе Китоне все.

Левин, скривившийся при слове «аборты», кратко изложил биографию Китона: окончил Корнелл, занимался репродуктивной эндокринологией, имел обширную практику в Лос-Анджелесе. И опять — ни малейшего намека на то, что Китон раздумывал о целесообразности работать в клинике.

«Китон не имел возможности поделиться с Левином своими сомнениями, — гадала Лейк, — или Левин темнит?»

— Ну, все это хорошо, — сказала Хайден, — но меня интересует, почему кто-то захотел убить его. Согласно газетам, непохоже, что его убили при ограблении.

— Мы мало знаем о его личной жизни или тех, с кем он общался за стенами клиники, — ответил Левин. — Он работал у нас только как консультант.

— Полиция поделилась с вами какими-нибудь деталями? — вмешалась Лейк. Она отчаянно хотела знать это и не могла не спросить, хотя понимала, что ответ будет отрицательным. Хосс вопросительно посмотрела на нее.

— Нет, — ответил Левин. — Мы знаем только то, что было в газетах.

— Он был привлекательным парнем, — заметила Хайден. — Он был геем?

— Вряд ли, — сказал Шерман.

— Тогда бабником? — спросила Хайден. — Его могла убить ревнивая любовница?

— Как сказал доктор Левин, мы знали его только как высококлассного специалиста, — с раздражением ответил Шерман.

Лейк заметила: Брай смотрит так, будто ей что-то известно и она считает происходящее пустой тратой времени.

— Есть еще кое-что, о чем вы должны знать, — серьезно сказал Левин, — и я обязан сообщить об этом полиции.

Все с удивлением повернулись к нему, Лейк задержала дыхание.

— Да? — вкрадчиво спросила Хайден.

— Вечером, накануне убийства, мы ужинали вместе, и мне позвонил коллега из Лос-Анджелеса, — сказал Левин. — Он сообщил, что слышал, будто Марк присоединяется к нам, и потому пожелал донести до меня слухи, ходившие о нем на Западном побережье. У Китона, похоже, были проблемы с азартными играми.

— И мы узнаём об этом только теперь? — раздосадованно спросил Шерман.

— У меня не было возможности рассказать об этом раньше, — ответил Левин. — Конечно, мне не понравилось услышанное, и я хотел вникнуть в это как можно скорее. Мы бы поостереглись работать с таким человеком.

— Вы спрашивали об этом Китона? — поинтересовался Шерман.

— Конечно, нет! — выпалил Левин. — Он бы мне не признался. Единственно возможный путь докопаться до истины — навести справки на стороне.

Лейк стала гадать, сказал ли Левин что-нибудь Китону — и не было ли это тем препятствием, о котором упомянул Китон.

Хайден стала требовать от Левина дополнительной информации об увлечении Китона азартными играми, но тот заверил, что ему нечем больше поделиться. Затем она стала рассказывать о мерах, которые надо предпринять. Лейк старалась сосредоточиться на разговоре, но не могла не думать о том, что ей стало известно. Мог ли убийца Китона быть бандитом или гангстером, нанятым букмекером?

В восемь сорок пять Хайден закончила совещание, и Лейк проводила ее. Поскольку большинство визитов было отменено и перенесено, в приемной сидело всего несколько пациенток.

— Давай встретимся позже, — тихо предложила Хайден.

Лейк больше нечего было делать в клинике — исследование закончено, — но она продолжала расхаживать по коридорам и кабинетам, думая, что могут опять возникнуть разговоры о Китоне. Если слух о том, будто Китон — игрок, правдив, полиция начнет разрабатывать эту версию. Но никто ни о чем не разговаривал, и повсюду было тихо и пусто.

Собрав свои вещи, Лейк хотела уйти, но тут, к своему удивлению, увидела в дверях Гарри Клайна.

— О, я слышала, вы вернулись, — улыбнулась она. В нем было нечто успокаивающее, и общаться с ним было легко: она просто смотрела на него, и одно это заставляло ее пульс биться медленнее.

Он улыбнулся в ответ:

— Я не планировал приходить сегодня, но тут такое произошло… Вот и я решил, что стоит появиться.

— Я уверена, все вздохнули с облегчением, увидев вас.

— А как у вас дела? — поинтересовался Клайн. — Я слышал, вы в тот вечер ужинали вместе со всеми.

— Это очень печально. Я едва знала Китона, но все же… Он умер так ужасно. В городе иногда случается подобное, но всегда кажется, что это происходит где-то далеко от тебя. А теперь…

Ее нервы, знала она, расшатаны, и когда она подняла глаза, то увидела, что Клайн пристально смотрит на нее. Неужели он заметил в ее поведении нечто странное или подозрительное? Или ее состояние внушает ему беспокойство?

— Буду рад поговорить с вами о случившемся — если вы думаете, что это поможет.

— О, так мило с вашей стороны. Но у меня все в порядке.

— Вот, — сказал он, доставая из кармана брюк бумажник. — Я дам вам свою карточку, и если вы вдруг передумаете, то просто позвоните мне.

Лейк поблагодарила его и взяла карточку. Ее тронуло его предложение, но она ни в коем случае не станет ничего рассказывать ему.

— А, кстати говоря, у вас самого все нормально? — спросила она.

— Что вы имеете в виду? — В его карих глазах появилось удивление.

— Говорят, у вас были какие-то личные неприятности в последние дни.

— Спасибо, что спросили. К счастью, сейчас все хорошо.

Она попрощалась с Клайном — ей не терпелось уйти из клиники. Вместо того чтобы взять такси, она пошла пешком на запад к Медисон-авеню, а затем повернула на юг. И снова подумала о сенсационной новости, преподнесенной Левином. Это была настоящая «бомба». Если Китон был безрассудным игроком и это, возможно, привело к его смерти, то тогда Халл и Маккарти станут меньше обращать на Лейк внимания. Но в то же самое время она может находиться в гораздо большей опасности, чем думает. Человек или люди, убившие Китона, могли пронюхать, что у него той ночью была в квартире женщина. Вдруг убийца находился в ванной комнате и видел ее?

Тем временем она подошла к Центральному парку и решила пойти домой напрямик, подумав, что это благоприятно скажется на ее нервах. Но когда она добралась до западной части парка, ноги разболелись. Преодолев еще четыре квартала до Уэст-Энд-авеню, она наконец оказалась недалеко от своего дома и не могла дождаться, когда переступит порог квартиры. Подойдя к дому, она резко остановилась.

Под козырьком подъезда стоял Джек. Было совершенно очевидно, что он поджидал ее.

Глава 7

«Какого черта он здесь?» — удивилась Лейк. Хочет увидеть ее реакцию на его отвратительный гамбит с опекой? Последнее, что ей нужно, так это разговор с ним с глазу на глаз. Она начала поворачиваться, пытаясь уйти незаметно.

Но она не успела сделать и шагу — Джек увидел ее.

— Лейк! — позвал он, и это было не приветствие, а скорее приказ остановиться. Хотя бывший муж обычно надевал на работу костюм, сегодня он был в брюках цвета хаки, сиреневой рубашке-поло и, к неимоверному ее удивлению, в сланцах, словно собирался днем в Хэмптонс в компании молодых спутников. Джек сунул руки в карманы и направился к ней уверенной походкой.

В первые недели после ухода мужа она мечтала о встречах с ним — по уик-эндам и вечерам среди недели, когда он забирал или приводил детей. Он предал Лейк, но она скучала по нему и иногда по ночам даже страдала. Она чувствовала себя как больной человек, которому перестали давать болеутоляющее, и верила, что, если будет достаточно терпелива, он передумает и вернется к ней.

Но скоро стало ясно: общаться с Джеком нет никакой возможности. В первый раз, вернувшись с детьми, он согласился выпить с ней кофе на кухне — Эми и Уилла она увела в спальни. Каждый раз Лейк применяла новую тактику. Спокойствие и легкая насмешливость не сработали, как и ее предложение поговорить по душам. Наконец она прибегла к жалким просьбам. «Пожалуйста, вернись, — молила она, — сделай это ради детей и ради четырнадцати лет нашего совместной жизни». Он одергивал ее, говорил, что принял решение, что у них разные потребности и цели и что все кончено. Разговаривать с ним, поняла она, это как вести машину по обледеневшему шоссе и быть не в состоянии остановиться.

Поэтому ради спасения своего рассудка — и ради повышения самооценки — Лейк прекратила посиделки за кофе и стала выводить детей в прихожую, когда он их забирал. Иногда во время этих коротких встреч она едва смотрела на Джека.

Но сегодня ее реакция была совершенно иной. После нанесенного им через адвоката удара ей стало физически плохо, когда она увидела его.

— У тебя есть минутка? — спросил Джек, приблизившись.

— Сейчас неподходящее время для бесед, — холодно ответила она.

— Мне просто нужны кое-какие бумаги из квартиры.

Когда Джек решил, что Лейк и детям имеет смысл остаться жить в квартире, они договорились: он будет хранить там одежду и бумаги, пока не купит собственное жилье. Когда встречался с детьми, он заодно старался забрать какие-то вещи. Потому просьба, прозвучавшая как гром среди ясного неба, показалась странной, даже подозрительной.

Она не должна позволить ему подняться. Он мог почувствовать, что ее жизнь изменилась роковым образом.

— Я даже не собираюсь заходить сейчас в квартиру, — сказала она. — Видишь ли, я оставила папку у клиента, и мне нужно как можно скорее вернуться на работу.

— Послушай, мне действительно эти бумаги необходимы сегодня.

«Черт, — подумала Лейк. — Если я не соглашусь, он скажет юристам, что я нарушаю его права».

— Хорошо, — сказала она ровным голосом. — Объясни, где лежат бумаги, и я принесу их тебе.

Он скорчил гримасу и покачал головой:

— Не помню точно, где их оставил. Я хочу подняться и поискать их.

Она глубоко вздохнула.

— Ради Бога, Лейк, я не буду кусаться, — пообещал Джек. — Это займет минут пять.

Она ощутила желание столкнуть его с тротуара, но все же согласилась:

— Ну если только пять.

В лифте они ехали молча. Теперь, когда Лейк стояла так близко к Джеку, она увидела, что его кругловатое мальчишеское лицо было более загорелым, чем всегда, а светлые волосы более жесткими — они становились такими от солнца и соленой воды. По всей вероятности, он действительно провел грандиозное лето. Она почувствовала отвращение. Наверное, Джек считал, что может позволить себе вести роскошную жизнь, но его загар и… шлепанцы казались ей признаками отчаяния.

— Мне просто любопытно, — наконец сказала она ему, по-прежнему стараясь говорить ровно, — ты собирался торчать около дома, пока я не появлюсь?

— Хочешь сказать, что я преследую тебя, Лейк? Ты спрашиваешь об этом? — В его голосе появился намек на гнев.

— Разумеется, нет. Но это выглядит как напрасная трата времени.

— Ты не отвечала по мобильнику, поэтому я позвонил в клинику, где ты работаешь. Мне сказали, ты только что ушла, и я рискнул — направился сюда.

— Это ты мне вчера звонил? — внезапно озарило ее.

— Да, а в чем проблема?

Значит, тогда ее напугал Джек.

— Просто пытаюсь выяснить, как ты узнал номер.

— Я решил попытать счастья и обратился в справочную.

— Но как ты узнал название клиники?

— Ты сама произнесла его, когда я как-то привел детей.

Она не помнила этого, но спорить не стала, решив прекратить разговор. Джек казался возбужденным, раздраженным, и она почувствовала, что не стоит донимать его.

Когда Лейк отперла дверь квартиры, Джек стоял позади. Смоуки, конечно, услышал звук поворачивающегося ключа и был уже в прихожей. Он потерся о ноги Лейк, а потом подошел к Джеку.

— Привет, Смоуки, — равнодушно сказал Джек, даже не пытаясь приласкать кота.

— Большинство твоих вещей по-прежнему в шкафу Уилла, — сказала Лейк. — Кроме черного чемодана — он в шкафу в нашей комнате.

«Нашей» комнате. Она не могла поверить, что назвала ее так.

— То, что мне нужно, лежит в чемодане. Я пройду туда, хорошо? Это займет минуту, не больше.

Тон Джека чуть изменился — стал более приветливым, менее задиристым, и это только усилило ее подозрения. Когда Джек пошел по коридору к спальне, она подумала, а не пойти ли за ним — проверить, что он там делает. Не было ли все это предлогом, попыткой найти какие-то козыри против нее? Может, именно поэтому Джек и заговорил иначе — чтобы она успокоилась. Лейк почувствовала, как в ней закипает гнев.

Когда она шла за ним по коридору, зазвонил телефон. Ей не хотелось оставлять Джека одного, но если она не ответит, он услышит сообщение на автоответчике. Она быстро прошла на кухню и взяла трубку. Ее «алло» эхом отозвалось в квартире.

— Не говори мне, что парень, которого убили, — это доктор Марк Китон.

Это была Молли. Она буквально задыхалась.

— Да, это он, — ответила Лейк, понизив голос.

— Почему ты говоришь шепотом?

— Здесь Джек. Ищет какие-то бумаги. По крайней мере он так сказал.

— О чем ты?

— Давай поговорим позднее.

— Ладно, вернемся к Китону. Не могу поверить, что ты ничего не сказала Джеку.

— Я собиралась, но это все настоящее безумие. Мы можем поговорить потом? Мне нужно уходить.

— Позвони мне, хорошо? Пока.

— Что-то случилось? — сказал Джек, возникший у нее за спиной. От неожиданности Лейк вздрогнула. Продолжая держать в руке трубку, она повернулась к нему и увидела, что он стоит в дверях кухни с двумя папками под мышкой.

— Я уже говорила тебе — сегодня я занята. Ты нашел, что тебе нужно?

— Да. Спасибо. Кстати, на следующей неделе я перебираюсь на новую квартиру и потому совсем скоро заберу все свои вещи.

— Хорошо, — сказала она, идя рядом с ним к входной двери. Он ожидал, что она начнет благодарить его?

— Ты собираешься на родительский день в воскресенье? — поинтересовался он.

— Конечно. — Лейк сочла его вопрос неуместным. Ее кровь словно закипела. — Или ты полагаешь, что я проведу воскресенье в универмаге «Барниз» вместе с другими нерадивыми мамочками?

Она тут же пожалела о своих словах. Хочкис предостерегал ее от подобных язвительных замечаний.

— Ты не должна принимать все так близко к сердцу, Лейк, — сказал Джек, останавливаясь в прихожей. — Ты едешь на день? А в доме будешь?

— А что такое? — спросила она.

— Если дом тебе не нужен, я бы хотел переночевать там в пятницу. Мне прямо из лагеря придется ехать в Бостон, и было бы славно избежать двух долгих поездок за один день.

— Конечно, я буду там, — солгала она.

Джек изучал ее лицо. Он подозревал ее во лжи? Ей хотелось, чтобы он поскорее ушел.

— Ну тогда ладно, — спокойно сказал он спустя мгновение. Он взялся за дверную ручку — и замялся. — Ты идешь?

— Куда? — спросила Лейк. Казалось, его визит был какой-то игрой, способной довести ее до сумасшествия.

— Ты говорила, что должна вернуться на работу.

Она вспомнила, что солгала ему.

— Должна, но сначала мне нужно кое-кому позвонить.

Когда он ушел, она с облегчением прислонилась к стене прихожей. Затем поспешила в спальню и распахнула дверцу шкафа. Черный чемодан Джека стоял там же, где и прежде, хотя и слегка неровно, словно его поставили на место впопыхах. Лейк обвела глазами комнату. Она месяц назад сделала ремонт; теперь здесь все было в белых тонах и свободного места стало больше, чем в те времена, когда эту комнату делил с ней Джек. Но сегодня все тут выглядело неопрятно, на комоде лежали чек из «Старбакса» и вырезка из «Уолл-стрит джорнал». Лейк подошла и посмотрела на бумаги — было совершенно очевидно, что их трогали. Джек шарил здесь.

Сбросив туфли, Лейк легла на кровать. Теперь ей все казалось каким-то кафкианским — поведение Джека, смерть Китона. Она подумала о своем вранье насчет дома в горах. Лагерь, в котором были дети, находится всего в двадцати пяти минутах езды от дома, но она планировала добраться до лагеря прямо из Манхэттена и вернуться в город в тот же день. Она не ездила этим летом в дом в горах в основном из-за непростых отношений с Джеком — боялась воспоминаний. Но может, ей там будет хорошо. Дом всегда был для нее своеобразным убежищем, и, может, именно это ей сейчас и нужно. Ничто не будет напоминать ей там о Китоне и об ужасных обстоятельствах, в которых она оказалась. И Смоуки сможет погулять на свежем воздухе. И потому нет никаких причин, чтобы не отправиться туда прямо сейчас.

На сборы ушло всего полчаса. Лейк прихватила свои папки и ноутбук в надежде, что в выходные поработает над презентацией, положила в сумку-холодильник маленький стейк и свежий латук. Как обычно, Смоуки начал возражать против посадки в переноску, и ей пришлось потратить несколько минут на его обустройство в ней.

— Ты сегодня поедешь за город, малыш Смоуки, — сказала Лейк коту. — Разве это не здорово?

Спустя десять минут Лейк уже была у гаража и ждала, пока служитель подгонит ее машину. Ей пришло в голову, что, находясь так далеко от города, она не будет в курсе расследования убийства. Сотовая связь в Роксбери плохая, и если кто-то из клиники решит позвонить ей, то вряд ли у него это получится. Поразмышляв над возникшей проблемой несколько минут, Лейк набрала номер клиники и попросила позвать Мэгги.

— Я хочу предупредить, что уезжаю в свой дом в Катскиллских горах на уик-энд, — сказала ей Лейк. — Мобильник там принимает плохо, и я хочу дать тебе местный номер — на случай если я кому-нибудь понадоблюсь.

— Тебе должен позвонить кто-то из докторов? — спросила Мэгги.

— Нет, просто я подумала, что вам стоит его иметь. Вдруг кому-то понадобится связаться со мной.

— Хорошо, — любезно сказала Мэгги. — Но я уверена, в этом не будет необходимости. Поскольку у нас сегодня нет сложных процедур, доктор Левин отпускает всех домой после обеда. Он считает, нам всем надо передохнуть.

Лейк также оставила сообщение на голосовой почте Молли, рассказав о своих планах и пообещав связаться с ней позднее.

Движение на север было плотным и раздражающе медленным, хотя Лейк и умудрилась проделать первую часть пути за два с небольшим часа. Когда она наконец свернула с шоссе, чтобы проехать последний отрезок пути по нескольким деревенским дорогам через Катскиллские горы, то почувствовала, как ее беспокойство сменяется удовольствием. Она не знала лучших слов, чтобы описать местные пейзажи, чем «хвойный рай» — бесконечные ели покрывали горы, круто поднимавшиеся от дороги. Температура здесь была на семь-восемь градусов ниже, чем в городе, и Лейк открыла окно, желая подышать горным воздухом.

С тех пор как она была здесь несколько месяцев назад, ничего не изменилось. Маленькие города, через которые она проезжала, с их «большими» магазинами, выкрашенными дощатыми домами и стальными мостиками, казалось, не претерпели никаких изменений с 1950-х годов. Они с Джеком купили здесь дом для уик-эндов десять лет назад, в первую очередь потому что ездить сюда было близко, но потом Лейк полюбила эти места, напоминавшие ей Пенсильванию, где она выросла.

Джеку в конечном счете наскучило здесь.

«Каждый второй ресторан перестроен тут из старого вагона», — злобно сказал он, когда они ехали сюда за несколько месяцев до расставания. И Лейк не удивилась, когда он оставил дом ей.

Совсем недалеко от Роксбери Лейк остановилась у лотка и купила помидоры и фрукты. Когда она несколькими минутами позже въехала в городок, то он показался ей пустынным и тихим, а также запыленным, как всегда в августе, когда солнце клонилось к горизонту.

Ее дом был на отшибе. Тогда они с Джеком не могли позволить себе большой участок земли и потому остановились на домике в колониальном стиле, стоявшем в ряду домов напротив так называемой Зеленой деревни, хотя на самом деле это был небольшой парк с несколькими старыми скамейками. Задний двор дома оказался достаточно большим, чтобы там могли играть дети. И еще Лейк нравились их соседи, Дэвид и Айвон, геи за пятьдесят.

Было странно, но приятно снова смотреть на дом. Лейк припарковалась на подъездной дорожке, достала сумки и тут услышала шаги. Она обернулась и увидела, что к машине приближается Дэвид.

— Привет, незнакомка, — сказал он, обнимая ее. — Мы безумно скучали по тебе.

— Я тоже. И мне очень нравится, что вы присматриваете за домом в мое отсутствие. Вы чудесные ребята.

— Мы не ожидали увидеть тебя в этот уик-энд. Значит ли это, что ты снова будешь приезжать сюда?

— Да. Я собираюсь это делать — хотя сегодня оказалась тут совершенно неожиданно для себя. Завтра в лагере родительский день. Послушай, а не выпить ли нам сегодня перед ужином?

Вообще-то Лейк планировала подремать вечером, но неожиданно у нее появилось желание поболтать с Айвоном и Дэвидом на заднем крыльце дома.

— Ничего не могло бы быть лучше, но мать Айвона в больнице. Это, наверное, просто еще один камень в почках, но мы должны прямо сейчас отправиться в город.

Лейк почувствовала укол разочарования.

— Ну, тогда мы сделаем это в другой раз. Надеюсь, с ней все будет в порядке.

— С ней все хорошо, я уверен, хотя не знаю, буду ли в порядке я, после того как проведу уик-энд на Лонг-Айленде, ожидая, пока все уладится. А как ты? Как твои дела?

— Лучше, гораздо лучше. На самом деле.

— Ты справишься тут одна?

— Конечно, — заверила его Лейк. — Я оставалась в доме без Джека много раз.

— Здесь должно быть тихо — Джин Оран не приехала, а Перрисы отправились на свадьбу в Даллас. — Дэвид улыбнулся. — Ну, мне надо спешить. Мы не должны сердить Маму Медведицу.

Он пробежал по ее двору и взлетел по ступенькам своего дома. Лейк увидела, что дверь дома Джин Оран закрыта, как и дверь дома Перрисов. Лейк взглянула на зелень через дорогу. Обычно там мальчишки пинали ногами мяч на траве, а на пострадавших от непогоды скамейках сидели люди, но сегодня все выглядело заброшенным: лишь две белки носились друг за другом, никаких других признаков жизни не наблюдалось.

Глава 8

В доме пахло пылью и лимоном — похоже, уборщица, которую Лейк нанимала на лето, протерла все поверхности, но ни разу не открывала окна. Лейк поставила сумку-холодильник на кухонный стол и пошла назад к машине за спортивной сумкой и котом.

— Ура, Смоуки, вот мы и приехали, — сказала она, расстегивая молнию на переноске. — Свобода… Деревенский воздух.

Кот осторожно прокрался на кухню, заново знакомясь с домом. Какое-то время он просто ходил по комнате, выглядывая и вынюхивая, а затем в неожиданном припадке храбрости проскользнул в проделанное для него отверстие в кухонной двери и исчез. Лейк очень нервничала, когда они впервые выпустили его во двор, но никогда не возникало никаких проблем, если не считать очередной мертвой мышки или птички, которых кот с триумфом приносил хозяевам.

Распаковав сумку-холодильник и открыв окна на первом этаже, Лейк прошлась по комнатам. Хотя дом был очень дешев, но сделан был из хорошего материала и идеально чист. Слева от холла в центре находилась длинная широкая гостиная с камином. По другую его сторону были небольшая библиотека и столовая. Кухня располагалась сзади, и пусть она была небольшой, но обладала тем, что риелторы любят называть деревенским шармом. К ней примыкала маленькая комнатка, где стоял телевизор. Больше всего Лейк любила закрытую веранду вдоль задней стены. Когда она читала или просто мечтала в одном из черных плетеных кресел-качалок, то уносилась мыслями к дому бабушки в центральной Пенсильвании.

Прошло целых четыре месяца с тех пор, как она приезжала сюда в последний раз. Раньше Лейк избегала делать это, поскольку боялась, что ее горе до сих пор слишком свежо, но сегодня она не ощущала печали, а просто отмечала небольшой дискомфорт. Дом казался ей чужим, словно она спала, а все, что ее окружало, было немного нереальным, немного не таким. «Подожди несколько минут, — сказала она себе. — Ты любишь это место, но тебе нужно время, чтобы почувствовать себя дома».

Она налила себе стакан воды из-под крана. На маленькой фарфоровой раковине было какое-то пурпурное пятнышко. «Что это? — удивилась она. — Черника?»

Со стаканом в руке она затащила сумку наверх. Ступени скрипели и стонали под ее весом. Когда Лейк приблизилась к спальне, то почувствовала, как внутри у нее все сжалось. Это была ее комната в гораздо большей степени, чем спальня в Нью-Йорке, которая ассоциировалась у нее с гибелью брака. Именно здесь по уик-эндам они с Джеком чаще всего занимались сексом — и именно здесь он впервые отшвырнул ее руку.

Лейк вошла в комнату. Когда она увидела кровать, застеленную бледно-голубым покрывалом, у нее перехватило дыхание. И при этом она почему-то подумала не о Джеке, а о Китоне. Она словно снова смотрела на его изуродованное тело на окровавленных простынях.

«Зачем я сюда приехала?» — готова была закричать она, замерев на месте.

Нужно придумать какой-нибудь план действий, сказала она себе, лишь бы не сойти с ума. Она повернулась и пошла через холл в гостевую комнату. «Теперь здесь будет моя спальня», — решила она, поставив сумку на деревянную подставку. Она обустроит эту комнату и примется за сад. Затем наступит время ужина, а потом она пойдет спать. Завтра она успокоится и примется за работу над презентацией.

Поменяв белье в гостевой комнате и принеся туда свои вещи, Лейк надела шорты, майку и натянула старые садовые перчатки. Когда она вышла на веранду, зазвонил телефон, заставив ее вздрогнуть. «Это не может быть полиция», — подумала она, ругая себя за пугливость. Они понятия не имеют, что она тут, если только, конечно, не разговаривали с Мэгги.

Лейк вздохнула с облегчением, услышав голос Молли.

— Я будто сижу на булавках и иголках, — сказала подруга. — Расскажи мне, что происходит.

— Непохоже, что ты сидишь на булавках, — ответила Лейк. — Мне кажется, ты в машине.

— Я еду на рыбный рынок на Девятой авеню. Сегодня я устраиваю ужин. Расскажи мне о визите Джека. Зачем он пожаловал?

— Он забрал какие-то бумаги — но мне показалось это странным.

— Почему?

— Все выглядело так, будто ему нужен был предлог зайти в квартиру.

— Словно он хотел бы вернуться?

— Ты шутишь, верно?

— В общем-то нет. Как он обращался с тобой?

— Молли, ты это несерьезно. Джек заявил, что желает получить право опеки над детьми. Это странная стратегия ухаживания.

— Мужчины редко ведут себя разумно, когда дело касается женщин.

— Поверь мне, это была какая-то уловка — он хотел посмотреть, что творится в квартире, и выяснить, в каком я состоянии.

— Хочешь сказать, он пытается найти какие-то улики против тебя?

— Возможно. Боже, я не знаю! Он для меня теперь посторонний, и я его не понимаю.

— А что, если Джек все-таки хочет воссоединиться с тобой? Ты бы пошла на это?

Месяц назад Лейк бы ответила «да», но теперь чувствовала, что после разговора об опеке окончательно излечилась от любви к нему.

— Нет, ни за что и никогда.

— Ну тогда ладно. Расскажи мне про убийство. В «Пост» пишут, что у копов нет ни малейшей зацепки. Это правда?

Лейк не хотелось вспоминать о Китоне.

— Понятия не имею. Полицейские разговаривали со всеми в клинике, но они не предоставили нам никакой информации.

Одно короткое мгновение ей хотелось признаться во всем Молли. Высказавшись, она могла бы рассчитывать на поддержку подруги и немного успокоиться. Но она не могла этого сделать. Не так давно они были знакомы с Молли, и Лейк не знала, может ли полностью доверять ей. Кроме того, она не хотела подставить Молли.

— Тебя это огорчает? — спросила подруга. — Все это, должно быть, очень странно.

— Да, все в клинике сходят с ума.

— А как насчет тебя? Парень явно флиртовал с тобой. Ты, должно быть, расстроена.

— Нельзя сказать, что я знала его. — Лейк пыталась обороняться. — И перестань говорить о флирте. Мне это совершенно ни к чему.

— Тебя подозревают, верно?

— Нет, разумеется, нет. Но ситуация просто кошмарная.

Неожиданно ей захотелось положить трубку — разговор с Молли всколыхнул ее чувства.

— Послушай, я, пожалуй, пойду, — резко сказала она. — У меня дела.

— Ты нормально чувствуешь себя в одиночестве? Ничего не боишься?

«Боже, — подумала Лейк, — чем дальше, тем хуже».

— Нет. У меня все хорошо. Я бывала здесь без Джека много раз — правда, в компании детей.

— А Смоуки — грозный кот, верно? Он защитит тебя в случае необходимости.

— Его сейчас интересует одно: как бы подобраться к бедному маленькому воробью. Я должна идти. И позвоню тебе завтра, ладно?

Повесив трубку, Лейк пожалела о том, что была так резка с Молли, но она неожиданно разволновалась. Она стала гадать, существует ли возможность, что полиция свяжется с ее друзьями в ходе расследования. В своем воображении она уже слышала, как Молли говорит детективу Халлу о том, что предложила Лейк строить Китону глазки. Что могло быть хуже?

Следующие два часа Лейк работала в саду — выдергивала сорняки, рассаживала некоторые растения. Появился Смоуки и потерся о ее голые лодыжки. Ощущение прикосновения его шелковистой черной шерсти оказалось единственным утешением для Лейк за последние два дня.

— Ты счастлив, что мы приехали сюда, Смоуки? — спросила она его.

Кот тихонько мяукнул и пошел прочь через ряд засохших наперстянок.

Лейк вернулась к сорнякам, но не могла отделаться от мыслей о Китоне и полиции. Имеет ли смысл, гадала она, обратиться к юристам и посмотреть, что они посоветуют ей? Но разве юристы не обязаны сообщить о преступлении и не совершила ли она оного, не обратившись в полицию?

Солнце клонилось к закату. Лейк пошла в дом и приняла душ в гостевой ванной комнате. «Если убийцу поймают, то все будет хорошо», — думала она. И не важно, с кем Китон занимался сексом в ту ночь. Она посмотрела на часы — почти шесть. В доме имелось спутниковое телевидение, и она хотела посмотреть нью-йоркские новости. Вдруг появилось что-то новенькое? Накинув халат, Лейк быстро сошла вниз и включила телевизор.

Главным событием в криминальной хронике было столкновение четырех машин на мосту Таппан-Зи, но затем переключились на убийство Китона. В прямом эфире появился молодой рыжий репортер, стоявший перед зданием на Кросби. Лейк скорчила гримасу, увидев знакомые места.

— Прошло два дня с тех пор, как известный специалист по бесплодию доктор Марк Китон был найден жестоко убитым в своем пентхаусе в Сохо, — заявил репортер, — но полиция до сих пор никого не арестовала. И подозреваемых пока нет.

Не успела передача закончиться, как Лейк пожалела о том, что включила телевизор. Она напомнила себе, что завтра ей предстоит встреча с детьми и надо найти способ успокоиться. Она откинулась на спинку диванчика, закрыла глаза и попыталась забыть о Китоне, Халле и Маккарти.

Позже, одевшись, Лейк вытащила из маленького гаража рядом с домом гриль и установила его на заднем дворе. Она зажгла угли и стала ждать, пока они прогорят. Запах горящих угольных брикетов обычно привлекал Смоуки, но сейчас кот, очевидно, был чем-то очень занят. Лейк перевела взгляд в угол двора, потом на небо над кленами. Солнце село, и небо было ровного светло-синего цвета, какой бывает на внутренней стороне раковин гребешков. В такие вечера они с Джеком и детьми любили сидеть на заднем дворе и смотреть на звезды и вылетавших один за другим светлячков. При этих воспоминаниях у нее защемило в груди.

Когда угли были готовы, она положила стейк на гриль. Потом нарезала помидоры и села за стол на веранде. Она много раз сидела так, одна, за столом, когда Джек оставался в городе из-за работы, а дети уже спали, и наслаждалась одиночеством и покоем. Но сегодня одиночество ее угнетало.

«Глупо было приезжать сюда одной, — призналась себе она. — И глупо было стремиться досадить Джеку». И как она могла подумать, что бегство из города поможет ей прийти в себя и успокоиться? В Нью-Йорке у нее был бы выбор — пообедать с Молли или пойти в кино. Она ни за что не останется здесь на ночь в субботу, решила Лейк. После родительского дня она вернется в дом, заберет Смоуки и сразу поедет в город.

Лейк съела часть стейка и салат, запив бокалом вина, но вкуса не почувствовала. Убрав все со стола, отрезала Смоуки кусочек стейка и положила на маленькую тарелочку на кухне веранды, оставив дверь открытой.

— Эй, Смоуки! — крикнула она во двор, в кромешную темноту. — Иди ко мне!

Кот всегда чувствовал, когда ему что-то должно было перепасть, и Лейк ожидала, что он в любую секунду вынырнет из тьмы, но Смоуки не пришел, даже когда она позвала его еще пару раз.

Лейк вошла в дом, налила себе еще бокал вина и вернулась на веранду. Сверчки и кузнечики устроили разноголосый концерт. Смоуки по-прежнему не было видно. «Вот ведь безобразник», — подумала она. Кот вырвался на свободу после долгого заточения в городской квартире и теперь не хотел возвращаться.

К тому времени как она допила вино, ее раздражение сменилось беспокойством — прошло четыре часа, с тех пор как она видела Смоуки в саду. Неужели он потерялся или, хуже того, его покалечили? Лейк порывисто вздохнула. Выбора не было — придется искать его.

Взяв из ящика кухонного стола фонарик, она пошла по двору, направив луч света сначала на деревья в глубине двора, а потом на темную живую изгородь между ее домом и домом Айвона и Дэвида. Луны не было, но в небе сверкали звезды.

— Иди ко мне, Смоуки, иди ко мне, — с тревогой звала она.

Лейк прислушалась, надеясь услышать «мяу», но было тихо. Лишь на другой стороне улицы хлопнула дверца машины и заработал мотор. Когда машина уехала, были слышны только сверчки и кузнечики.

«Великолепно, — подумала она, — только этого мне и не хватало».

Она пролезла через небольшую брешь в живой изгороди во двор Дэвида и Айвона и посветила на лужайку. Ничего, кроме рядов рудбекии и черноглазой Сусанны. Отсюда она могла пробраться в сад Джин Оран, а затем к Перрисам. Неожиданно у дома Перрисов загорелся слабый свет. Лейк поняла, что сработали фотоэлементы, фиксирующие движение.

Она никогда прежде не находила ничего зловещего в темноте, но сейчас ей было не по себе — особенно когда соседи отсутствовали. Она хотела было вернуться к своему дому, но вдруг услышала треск кустов в дальнем конце двора Перрисов. Лейк повернулась и направила луч фонарика туда. Опять до нее донесся треск, такой громкий, что было ясно: его производит кто-то покрупнее кота. Она задержала дыхание. Тут из кустов появился енот, и Лейк чуть не подпрыгнула от неожиданности.

— Я пристрелю тебя, Смоуки, — тихо бормотала она, направляясь к себе, но ее беспокойство усилилось. Была возможность, что кота сбила на улице машина. Взяв ключи, Лейк направилась к своему автомобилю. Она проехала по улице и несколько раз обогнула Зеленую деревню, напряженно глядя по сторонам. Она проехала также по соседней улице, расположенной за ее домом, а затем еще по одной. Кота нигде не было видно, людей — тоже, хотя в некоторых домах светились голубые экраны телевизоров. Спустя полчаса Лейк вернулась к двери кухни, молясь, чтобы Смоуки оказался дома. Но его не было. Ей показалось, будто все вокруг нее начинает рушиться.

Сев за кухонный стол, она закрыла лицо руками и попыталась придумать план. Если кот к утру не вернется, она опять объедет окрестности, прежде чем отправиться в лагерь, и, может, даже развесит объявления. Если она так и не найдет кота, то придется возвращаться сюда после родительского дня и возобновлять поиски.

— Пожалуйста, пожалуйста, пусть ты будешь жив и здоров, Смоуки, — молила она вполголоса.

Лейк заперла на ночь дом и налила стакан молока, чтобы выпить перед сном. Прежде чем подняться, она посмотрела на одно из окон кухни — занавеска на нем была единственным препятствием между ней и темнотой ночи. Раньше они всегда оставляли окна первого этажа открытыми, но теперь она спустилась и заперла их. Когда Лейк запирала последнее окно, то услышала жалобный зов козодоя. Прежде эти звуки наполнили бы ее сердце радостью, но теперь заставили почувствовать себя еще более несчастной.

Наверху Лейк переоделась в хлопковую ночную рубашку и забралась в свою новую постель. Она прихватила с собой роман, но глаза лишь скользили по строчкам. Едва ли не каждую минуту она опускала книгу и наклонялась вперед, прислушиваясь, не идет ли Смоуки через проделанное для него отверстие в двери. Всего раз она услышала шум — взрывы смеха молодежи. В полночь она снова спустилась вниз, подумав, что Смоуки мог вернуться и затаиться, чувствуя за собой вину, но не нашла и намека на его присутствие.

Незадолго до часа ночи, когда Лейк уже выключила лампу над кроватью, она услышала, как Смоуки мяукает внизу. С огромным облегчением она выбралась из постели, включила свет в холле и побежала по лестнице вниз.

Мяуканье, казалось, раздавалось из кухни и звучало так, словно кот жаловался. Потом оно почти переросло в визг. Дойдя до конца лестницы, Лейк услышала, как кот рванул в гостиную. «Прекрасно, — подумала она. — Смоуки притащил очередную жертву и теперь не знает, что с ней делать».

— Иди сюда, Смоуки, — позвала она, подойдя ближе к нему. Свет из холла доходил только до двери комнаты, и она не видела кота. Несколько секунд стояла тишина, но затем кот завыл из дальнего конца комнаты. Лейк повозилась с выключателем настольной лампы и, когда свет загорелся, обшарила комнату. Кота не было.

— Смоуки, в чем дело? — спросила она, осторожно передвигаясь по комнате.

И тут кот выскочил из-за кресла. Лейк в шоке зажала рукой рот. В тусклом свете она увидела, что шерсть на теле Смоуки была теперь другого цвета — розовато-серого, а не черного. Он забрался в угол, и в следующее мгновение она с ужасом поняла, что это не шерсть, а кожа. Шерсть осталась у него только на голове и на лапах…

Глава 9

Первой мыслью Лейк было, что на Смоуки напал какой-то зверь, но, приблизившись к коту, она увидела, что шерсть содрана как чулок, а на Смоуки не было ни глубоких ран, ни царапин. Это не могла сделать собака или енот.

— Все хорошо, Смоуки, — тихо сказала она. Кот жался в углу, и она видела, что он дрожит. Когда Лейк сделала еще шаг по направлению к бедному животному, Смоуки снова спрятался за креслом и начал кричать. Однако она смогла рассмотреть его получше. Его побрили — должно быть, электрической бритвой. Это было явно дело рук человека.

Охваченная страхом, Лейк повернулась и посмотрела на два больших окна по обе стороны камина. Они выходили на узкую лужайку и изгородь между ее домом и домом Дэвида и Айвона, но все, что она увидела, это непроглядную темноту. Неужели человек, сотворивший такое, все еще там? «Может, он следит за мной, чтобы посмотреть на мою реакцию?» Лейк бросилась к ближайшему окну и задернула длинные желтые шторы, а затем проделала то же самое с другими окнами. Смоуки по-прежнему сидел под креслом, а она перепроверила, заперта ли входная дверь и обе двери кухни.

Кто мог это сделать? Ясно, что это хулиганство, подлое и отвратительное. Лейк вспомнила смех, который слышала под окном спальни незадолго до возвращения Смоуки, и ее охватила ярость.

Нужно позвонить в полицию, подумала она, устремляясь в гостиную, но тут же поняла, что не сможет этого сделать — ее звонок запишут на пленку, и потом Халл и Маккарти узнают о нем, а это сыграет против нее. Лейк не должна светиться перед ними опять, хватит и того, что уже было.

Смоуки перестал кричать, но продолжал сидеть за креслом. Лейк решила попробовать закутать его в одеяло, чтобы успокоить и взять на руки.

Взяв с ручки дивана легкое покрывало, она встала на одно колено и попыталась приласкать его, заговорить с ним. Смоуки издал тихий скорбный звук, словно был готов контактировать с ней. Но когда она сунула руку под кресло, он цапнул ее лапой, оставив три царапины.

— Черт, — пробормотала Лейк.

Она встала и обеими руками подняла кресло, пытаясь заставить кота покинуть его убежище. Он снова метнулся по гостиной, но она набросила на него покрывало. Пойманный в ловушку кот отчаянно извивался под ним. Она подняла его и упала на диван, как можно крепче прижимая его к груди.

— Ну-ну, малыш, — шептала она, стаскивая покрывало с его головы. Он вертелся у нее в руках, пытаясь высвободиться, но постепенно начал расслабляться, словно просто ослаб.

Лейк держала его так по меньшей мере минут десять, что-то тихо нашептывая. А сама тем временем пыталась услышать, что происходит за дверью дома. Если до нее донесется звук шагов, то выбора не будет: придется позвонить в полицию.

Когда Смоуки наконец, похоже, успокоился, она отнесла его на кухню и засунула в переноску. Ей казалось, он там лучше заснет и при этом она сможет наблюдать за ним.

Лейк понимала, что сама не заснет, особенно в комнате наверху. Лучше остаться на диванчике, тогда она скорее заметит, если кто-то заберется в дом. Лейк пошла наверх, взяла подушку, одеяло и будильник. Поблизости была ветеринарная клиника, которая открывалась очень рано, и утром она первым делом отвезет туда Смоуки — удостовериться, что ему не нанесли повреждений.

Следующие несколько часов Лейк лежала на диванчике, включив одну лампу, а рядом, на полу, стояла переноска со Смоуки. Лейк все вспоминала, как искала кота по дворам. Следили ли за ней подростки, которые вытворили это, и действительно ли они так изувечили его? Могли ли они напасть и на нее?

На заре, как только солнечные лучи проникли через щели между шторами, ей наконец удалось заснуть, хотя это был беспокойный, поверхностный сон и она совсем не отдохнула. Часа через полтора Смоуки разбудил ее. По крайней мере он теперь мяукал, а не кричал. С трудом поднявшись, Лейк выпустила кота, чтобы он поел и сделал свои дела. Она заблокировала отверстие в двери корзиной для бумаг — хотя трудно было представить, что он захочет выйти на улицу. В семь она посадила Смоуки в переноску и поставила ее рядом с собой на переднее сиденье машины.

На стоянке перед клиникой был всего один автомобиль, и она не удивилась, увидев, что в коридорах пусто. Лишь на краешке стола в приемном отделении сидел мужчина и пил кофе с пончиками. Когда она вошла, он оторвался от журнала, который читал, и кивнул ей. Ему было не больше тридцати, и у него было приятное, хоть и слегка одутловатое лицо.

— Доброе утро, — приветливо сказал он. — Я доктор Дженнингс. Чем могу помочь?

— Кто-то сотворил с моим котом нечто ужасное, — сказала Лейк. — Ему сбрили почти всю шерсть. Он… Смоуки… сейчас успокоился, но я хочу удостовериться, что он будет жить.

На лице ветеринара отразилось беспокойство.

— Хорошо. Почему бы вам не принести его в кабинет? — предложил он и взял со стола клипборд. — Вам нужно заполнить эту форму — секретарь появится только через час.

Лейк прошла за ветеринаром по коридору в маленький кабинет, где имелся безупречно чистый стальной стол, который откидывался от стены. Дженнингс поставил переноску на стол.

— Ну, Смоуки, — ласково сказал он, расстегивая на сумке молнию.

Кот заворчал и попытался цапнуть ветеринара, но тот схватил его с профессиональной ловкостью.

— Боже милостивый, — сказал Дженнингс, глядя на Лейк. — Кто это сделал?

Его тон стал прохладнее, и она подумала, уж не подозревает ли он ее.

— Я думаю, подростки, — быстро ответила она. — Кажется, я слышала, как они смеялись около моего дома незадолго до возвращения Смоуки. Они, должно быть, шатались по деревне и искали приключений.

— Вы позвонили в полицию?

— Э… пока нет. Но я, конечно, сделаю это.

Дженнингс снова посмотрел на Смоуки и начал осторожно ощупывать его, пытаясь обнаружить раны или переломы. Наконец он перевел взгляд на Лейк.

— Я думаю, вы ошибаетесь, — серьезно сказал он.

Она замерла на месте, сконфуженная. Он не верит ей — полагает, она лжет?

— Что вы хотите сказать?

— Это слишком сложно для подростков. Нельзя так чисто выбрить кота, предварительно не дав ему транквилизатор. Кот стал бы сопротивляться, его невозможно заставить стоять смирно.

— Вы… считаете, кто-то основательно подготовился к этому?

— Такова моя догадка. Мне очень неприятно спрашивать об этом, но есть ли у вас враги? Не жаловался ли недавно на кота кто-то из соседей? Люди готовы сотворить самое ужасное с чужими домашними животными, если они раздражают их. Несчастного травят, поджаривают на огне…

Лейк с трудом скрывала отчаяние.

— У меня хорошие соседи, — сказала она. — И их сейчас здесь нет.

Она уже поняла: это не обычное хулиганство. Кто-то все тщательно спланировал. И цель негодяя — напугать ее до смерти.

— Как можно было дать ему транквилизатор? — спросила Лейк.

Дженнингс пожал плечами.

— Можно было оставить у дома какую-то еду со снотворным. — Он снова посмотрел на Смоуки и пробежался пальцами по его телу. — Bay!

— Что? — забеспокоилась Лейк.

— Смотрите, — сказал он, указывая пальцем на красное пятно на спине кота. — Похоже, ему сделали укол.

У Лейк перехватило дыхание.

— Я определенно напугал вас, — сказал ветеринар. — Хотите, чтобы я позвонил в полицию?

— Нет-нет, — поспешно произнесла Лейк. — Спасибо, но я знаю копов из моего городка. Я сделаю это, когда вернусь домой.

— Хорошо. Как хотите. — Дженнингс снова посмотрел на кота. — Давайте, я закончу осмотр и выясню, в порядке ли Смоуки.

Ветеринар взял какой-то инструмент из кармашка на стене и посмотрел глаза Смоуки. Лейк сидела рядом на маленьком стульчике и обдумывала сложившуюся ситуацию.

«Если все это спланировали — а так и было, поскольку никто не может просто так объявиться на чьем-то заднем дворе со шприцем и электробритвой, — значит, кто-то старается изо всех сил напугать меня. Имеет ли это отношение к смерти Китона?» У Лейк упало сердце. Может, убийца знает, что она была с Китоном, и проследил за ней до Роксбери? Лейк стала вспоминать вчерашнюю поездку. Она не заметила, чтобы какая-то машина следовала за ней на протяжении всего пути, но она большую часть времени была погружена в свои мысли и могла не заметить.

Но это, разумеется, не единственная возможность. Лейк вспомнила о своем вчерашнем звонке Мэгги. Она рассказала о своем отъезде и даже назвала город и попросила все это сообщить работникам клиники. Мэгги также сказала, что всех отпустят рано. Любой мог спросить адрес Лейк и найти дом, это не составило бы никакого труда. И она не раз упоминала в клинике о коте.

«А как насчет детей? — в отчаянии подумала она. — Им может грозить опасность?» Нужно поехать в лагерь и удостовериться, что с ними все в порядке.

— …Но не чаще двух раз в день.

Лейк встрепенулась. Доктор Дженнингс протягивал ей маленький белый пакетик.

— Прошу прощения. Вы не могли бы повторить?

— Если он опять станет вести себя как при стрессе, можете дать ему таблетку, но две в день — это максимум.

Через несколько минут она возвращалась в Роксбери в полном расстройстве. Ей хотелось собрать вещи и не входить больше в дом, но она не могла взять Смоуки с собой в лагерь. С одной стороны, будет жестоко держать его целый день в переноске, с другой — дети могут случайно увидеть его.

Лейк въехала на подъездную дорожку и осмотрелась. Не заметив ничего необычного, оставила Смоуки на кухне с едой и миской свежей воды, а сама побежала к машине.

Она опаздывала минут на десять, потому вела машину на полной скорости. Мысли о ночном кошмаре по-прежнему будоражили ее. Если это сделал кто-то из сотрудников клиники, то почему? Знал ли человек, убивший Китона, что она провела с ним ночь?

Но даже если убийца знал это, почему хотел запугать Лейк? Очевидно, он — или она — полагал, будто Лейк догадалась, кто это. Но если Лейк представляет угрозу, то почему вред нанесли коту, а не ей самой? «Похоже на предупреждение, — решила она. — «Я знаю, что ты была там, и лучше молчи — или будешь следующей»». Нельзя, чтобы Халл и Маккарти проведали о Смоуки. Они немедленно заподозрят, что она имеет какое-то отношение к убийству.

Перед предпоследним поворотом к лагерю Лейк в сотый раз посмотрела в зеркало заднего вида. За ней никто не ехал.

Въехав на переполненную стоянку лагеря, она поняла, что была слишком озабочена случившимся со Смоуки и не подготовилась к встрече с Джеком. Джек, внезапно дошло до нее, также знал о ее ночевке в доме. Может, дело не в смерти Китона, а в ситуации с опекой? Джек пытается напугать ее, желая лишить душевного равновесия. Но способен ли он вытворить такое с котом? Открывая дверцу машины, Лейк подумала, что прежний Джек никогда бы так не поступил. Но она не знала, на что способен Джек нынешний.

Она услышала голос дочери прежде, чем увидела ее, — слово «мамочка» донеслось с травяного склона над стоянкой. Это было так похоже на Эми — с волнением ожидать приезда матери, и Лейк ощутила облегчение.

— Привет, сладенькая! — крикнула она, махая рукой и широко улыбаясь, хотя далось ей это нелегко. Эми была с девочкой примерно такой же комплекции, обе в шортах цвета хаки и зеленых рубашках с логотипом лагеря. Они так быстро рванули к Лейк, словно увидели тележку с мороженым, появившуюся в невыносимо жаркий полдень. Лейк поспешила им навстречу. Хотя Эми унаследовала высокий рост и спортивное сложение Джека, у нее были темные волосы и серо-зеленые глаза Лейк. Все моментально догадывались, что они мать с дочерью. Эми, однако, обладала спокойной уверенностью, чего так не хватало Лейк в таком возрасте — из-за родимого пятна, которого она стыдилась.

Приблизившись, Эми обняла Лейк за талию.

— Bay! Я так рада тебя видеть! — сказала та, обнимая дочь в ответ и целуя в макушку.

— Мамочка, мамочка, это Лорен, — сказала Эми, улыбаясь стоявшей рядом с ней рыжеволосой девочке с брекетами. — Она из Буффало. Мы ведь были там, верно?

— Да, это по пути к Ниагарскому водопаду. Привет, Лорен. Очень рада с тобой познакомиться.

— Я живу в пригороде, — пояснила Лорен. — В Амхерсте. Вы слышали о нем?

— Да, конечно, — ответила Лейк. — Итак, расскажите мне о планах на сегодня. Сначала заплывы?

— Да, а потом обед, а затем шоу талантов, — сказала Эми. — Мы с Лорен будем петь, а Уилл исполнит звериный танец — он будет скунсом.

— Скунсом? Прекрасно. А где он? — Лейк хотелось увидеть сына как можно скорее.

— Думаю, играет в футбол, — ответила Эми. — Наверное, весь измазюкался. Клянусь, это какой-то кошмар — он всегда грязный. Хочешь, мы тебе здесь все покажем, мамочка? Но думаю, ты уже видела лагерь, когда привезла нас сюда.

— С удовольствием все еще раз осмотрю. А твои родители приедут, Лорен?

— Да, скоро. Они вечно всюду опаздывают. — Для пущей выразительности девочка округлила глаза.

Они начали подниматься на холм, за ними шли другие дети и родители. «Джек, должно быть, еще не приехал, — подумала Лейк, оглядываясь вокруг, — иначе Эми сказала бы мне».

— Ты ищешь папу? — спросила Эми, словно прочитав ее мысли.

— Он здесь? — спросила Лейк, стараясь говорить равнодушно.

— Нет, он не приедет, — ответила дочь.

— Что? — Лейк остановилась.

Плечи Эми поникли.

— Нам так сказала воспитательница, — мрачно объяснила она. — Папа звонил директору и сообщил, что его не будет. У него что-то там случилось.

Глава 10

«Бессмыслица какая-то», — подумала Лейк. Может, это связано с его поездкой в Бостон? Или Джек старается избегать ее? Она вспомнила о Смоуки. Неужели Джек обрил его или подослал кого-то сделать это, а теперь ему не хватает мужества смотреть ей в глаза? Он пытается вывести ее из равновесия? Ведь был еще ночной звонок. Если Джек ответствен за то, что случилось со Смоуки, то и звонок тоже может оказаться на его совести.

— Мама! — отвлек Лейк от невеселых мыслей голос Эми.

— Что, милая?

— Ты расстроилась? Из-за того, что папа не приедет?

— О нет, солнышко. Я не расстроилась. Мне… просто любопытно.

Они втроем вошли в лагерь. Там, на лужайке, десятки детей и родителей устроили пикник. Здесь был и Уилл: одетый в купальные шорты, он с удовольствием поглощал пончик с общего стола. Уилл заметил Лейк, замахал ей рукой, будто пытался дать сигнал приземляющемуся самолету, и быстро побежал навстречу. Она чуть не вскрикнула, когда он обвил ее грязными руками.

— Ты уже в форме? — Лейк взъерошила светлые волосы сына.

— Наверное, он потерял лагерные шорты, — предположила Эми.

— Заткнись, Эми, ты ничего не знаешь. Мамочка, я участвую в заплывах всех четырех категорий. Здесь есть мальчик, который лучше меня плавает фристайлом, но я думаю, что выиграю в заплыве баттерфляем. И может, еще на спине.

— Это потрясающе! — сказала Лейк.

— Ты привезла Смоуки? — спросил Уилл.

— Нет, Уилл, Смоуки пришлось оставить дома, — быстро ответила Лейк.

— Но ты же обещала, — сказал он, хмуря мягкие, словно светящиеся брови.

— Обещала? Когда это?

— Когда мы сюда приехали. Ты сказала, в родительский день прихватишь с собой Смоуки.

— О, прости меня, солнышко. Просто сейчас очень жарко. Ему не понравилось бы сидеть в духоте в машине. Но через несколько недель ты вернешься домой и увидишь его.

Что она скажет им, подумала Лейк, когда они увидят его почти без шерсти?

Утро было наполнено событиями: соревнования по плаванию, футбол, стрельба из лука, обед, состоявший из подсохших сандвичей и теплого лимонада, и Лейк радовалась, что от родителей требуется совсем немного — они просто переходили с места на место. Она слишком нервничала и не смогла бы участвовать в перетягивании каната или бегать в мешках. Единственное, на что она была способна, так это болтать с другими родителями о всякой чепухе.

Когда началось шоу талантов, ее по-прежнему мучило беспокойство. Ей отчаянно хотелось поскорее взять Смоуки и уехать из загородного дома, но в то же время было больно оставлять детей. Шоу закончилось, и дети стали общаться с друзьями у сцены, а Лейк поискала глазами директора и наконец заметила его.

— Здравствуйте, я Лейк Уоррен, — представилась она, подойдя к нему. — Мне так жаль, что я разбудила вас вчера ночью.

У директора ушло какое-то время на то, чтобы связать концы с концами.

— О, никаких проблем, — сказал он, вспомнив их разговор. — В итоге все выяснилось?

— Должно быть, кто-то ошибся номером, — ответила она. — Но я испугалась. Думала, с Уиллом что-то случилось.

— Вы не должны беспокоиться. Мы прекрасно заботимся о детях — они всегда у нас на виду.

— А ночью?

— Ночью? Все помещения крепко запирают. У нас даже есть ночной сторож. А почему вы спрашиваете? На это есть какая-то причина?

— Нет, просто тот звонок немного взвинтил меня. Вы не можете попросить воспитателей уделять моим детям чуть больше внимания? Я была бы очень благодарна вам.

— Конечно, — вежливо ответил директор, и, судя по тому, как он прищурился, Лейк поняла: он решил, будто она страдает паранойей или что-то утаивает.

Лейк шла прочь от него и кусала губы, усиленно размышляя. Таинственный звонок прозвучал за двадцать четыре часа до смерти Китона, поэтому мог не иметь отношения к убийству. Но все же если охотятся за ней и если Джек не имеет отношения к бритью кота, значит, опасность исходит от кого-то другого. «Что делать? Забрать их из лагеря, — гадала она, — и отвезти в город?» Интуиция подсказывала, что лучше держать их поближе к себе, но когда она разобралась со всеми возможными вариантами, то осознала: город в данный момент может оказаться худшим местом для них. По крайней мере здесь они вне поля зрения того, кто преследует ее. «Кроме того, — подытожила Лейк, — никто, кроме Джека, не знает точно, где они». Подругам и даже сотрудникам клиники было известно, что ее дети в лагере, но, к счастью, никто не удосужился спросить его название.

К четырем часам программа была исчерпана и наступило время уезжать. Прощаясь, Эми с Уиллом повели себя совсем не так, как ожидала Лейк. Уилл, который, как она думала, будет липнуть к ней, побежал куда-то с друзьями, волоча по пыльной траве свои медали.

— Ты не обнимешь меня? — спросила она у него напоследок.

— Ой да, мамочка, прости. — Он вернулся и обхватил ее руками. — Передавай привет Смоуки, хорошо?

Эми же, обычно такая независимая и хладнокровная, крепко взяла мать за руку по пути к стоянке.

— Что тебе прислать в следующей посылке, солнышко? — спросила Лейк.

— Мне нужна новая книга, мама. И конфеты. Чтобы хватило мне и Лорен.

— Поняла… О, чуть не забыла… Тебе пришло письмо из организации «Спасем тигров».

Она порылась у себя в сумочке в поисках конверта, а когда хотела вручить его дочери, то увидела, как лицо той сморщилось, словно она была готова заплакать. Дочь весь день что-то волновало, а Лейк, озабоченная собственными страхами, даже не заметила этого.

— В чем дело, милая? — спросила она, сжимая руку дочери.

— Ни в чем. — Эми выглядела так, словно ей хотелось что-то рассказать, но она боялась обеспокоить маму.

— Нет, скажи мне, — настаивала Лейк. — Ты… ты расстроилась из-за того, что папа не приехал?

— Наверное. Я хотела, чтобы он услышал, как я пою.

— Я думаю, ваши выступления записали. Он сможет посмотреть диск.

— Тогда ладно, — печально сказала Эми.

Однако Лейк видела, что причина ее грусти не в отсутствии Джека.

— Тебя мучает что-то еще, верно, Эми? Поделись со мной, моя радость.

— Мамочка, — спросила Эми почти шепотом, — у нас все хорошо?

— Что ты имеешь в виду? — с тревогой спросила Лейк.

— Не знаю. Ты сегодня какая-то не такая. Словно… я не знаю…

Это так типично для ее дочери, обладающей тонкой интуицией, подумала Лейк: она почувствовала, что ее мать охватил ужас, хотя та всеми силами пыталась скрыть свои чувства.

— Мне жаль, что у тебя создалось такое впечатление, солнышко, — сказала Лейк. — Нет, все в порядке. Я привыкаю справляться со всем в одиночку. Но у меня все хорошо. Правда.

— Понятно, — запинаясь сказала Эми. Казалось, слова матери ее не убедили.

— Знаешь, что я думаю? — спросила Лейк, обнимая Эми. — Я думаю, что родительские дни — это и хорошо, и плохо. Все приезжают навестить детей — это, конечно, очень мило, — но вы сразу начинаете немного скучать по дому. Мне жаль расставаться с тобой, а ты, мне кажется, немного опечалена тем, что тебе приходится прощаться со мной. Но как только ты найдешь Лорен и вы займетесь с ней чем-то интересным, то снова почувствуешь себя хорошо.

— А как сегодня вечером будешь чувствовать себя ты? — задала вопрос Эми.

— О, все будет нормально, я встречусь с подругой, — солгала Лейк. — А теперь послушай меня: взберись на холм и помаши мне оттуда рукой, хорошо? — Лейк хотела убедиться, что Эми доберется до лагеря прежде, чем она уедет.

Они еще раз крепко обнялись, а потом Лейк смотрела, как Эми карабкается на холм. На его вершине она повернулась и помахала на прощание. Лейк помахала ей в ответ, пытаясь не заплакать. И только выехав со стоянки лагеря, она дала волю слезам. Почему с ней все это произошло? Она не должна была приходить той ночью к Китону. Не надо было идти на поводу у своих плотских желаний.

Она поехала быстрее, чем должна была, и часто превышала скорость на извилистой дороге, а когда она наконец добралась до дома, то увидела двух человек — мужчину и женщину, — сидевших на траве. У них в руках были банки с минералкой, и они спокойно разговаривали. Что это за люди? Лейк тайком смотрела на их, когда быстро поднималась по ступенькам дома.

В квартире стояла полная тишина. Лейк осторожно прошла по комнатам, пытаясь понять, все ли в порядке. Дойдя до двери в кухню, она на секунду остановилась и прислушалась. Затем медленно приоткрыла дверь. Все тут было таким, каким она оставила, лишь позднее солнце заливало деревянный пол. И Смоуки был здесь — лежал, свернувшись на диванчике в маленькой комнатке рядом с кухней. Кот поднял голову и жалобно мяукнул, когда она вошла.

Очень осторожно Лейк засунула его в переноску. Когда она застегивала молнию, зазвонил домашний телефон, и она резко вздрогнула. Это, должно быть, Молли, подумала она, но на противоположном конце провода мужчина вопросительно назвал ее имя.

— Это я, — ответила она, и у нее заколотилось сердце.

— Привет, Лейк, это Гарри Клайн.

— О, привет, — ответила она слегка озадаченно. Она совершенно не ожидала услышать его.

— Надеюсь, я не отвлекаю вас от чего-то важного.

— Нет, вовсе нет. — Лейк знала, что ее голос звучит встревоженно, но надо было поскорее закончить разговор и убраться отсюда.

— Мэгги прислала электронное письмо, в котором рассказала, как связаться с вами, и я подумал, что смогу дозвониться вам сегодня днем. Судя по коду, вы где-то на севере штата.

— Да, в Катскиллских горах.

— Здорово. Вы часто туда ездите?

— По-разному. Знаете, все зависит от времени года и многого другого. — Разговаривая, Лейк смотрела в окно кухни и проверяла, нет ли кого-нибудь около дома. — На самом-то деле на этот раз я приехала всего на половину уик-энда и уже возвращаюсь в город.

— Тогда не стану вас задерживать. Если вы завтра будете в городе, может, мы выпьем с вами по чашечке кофе?

Теперь он действительно застал ее врасплох.

— Э… конечно. Есть какой-нибудь повод?

— Нет. Я просто хочу поговорить с вами вне стен клиники.

— Это звучит немного зловеще, — сказала она.

— Я ничего такого не подразумевал. Просто в клинике, где постоянно полно пациентов, разговаривать трудно.

— Хорошо, конечно. Большую часть дня я свободна.

— Как насчет одиннадцати? Я знаю, вы живете в Уэст-Сайде, и мы можем встретиться в «Найс мэтин» — бистро на углу Семьдесят девятой и Амстердам-стрит.

— Годится. Увидимся. — Она повесила трубку, схватила переноску и поспешила прочь из дома.

Выезжая из города, Лейк постоянно смотрела в зеркало заднего вида. Единственной машиной, которая за ней ехала, был красный грузовичок, который вскоре свернул на другую дорогу. Тот, кто причинил зло Смоуки, явно уже далеко — наверное, уехал еще ночью. Неожиданно Лейк вспомнила еще один звук — хлопок дверцы машины, прозвучавший, когда она была во дворе Перрисов. Это мог уезжать человек, который поймал и обрил Смоуки.

«Нанесет ли он еще один удар?» — гадала Лейк. И станет ли на сей раз его жертвой она? Ее нервы были обнажены. Необходимо что-то, подумала она.

Карлос, консьерж, дежуривший по уик-эндам, был на своем посту. Он позволил Лейк оставить сумки в вестибюле, пока она загоняла машину в гараж. Но Смоуки она держала при себе. Вернувшись, Лейк увидела, что Карлос погрузил ее вещи на тележку. В вестибюле они были одни.

— У меня к вам небольшая просьба, Карлос, — сказала она, тщательно подбирая слова.

— Разумеется, миссис Уоррен.

— Я работаю консультантом, и у одного из моих клиентов в последнее время были неприятности. Одного из партнеров, доктора, убили.

— О Боже мой! — сказал Карлос, хмуря брови. — Это большая проблема.

— Да, это ужасно. И я страшно нервничаю.

Он смотрел на нее, ожидая продолжения. Лейк видела: консьерж не понимал, к чему она клонит.

— Наверное, это немного глупо, но я должна быть чрезвычайно осторожной. И не хочу никого впускать в квартиру, пока вы не проверите удостоверение его личности. Можете дать мне знать, если кто-то придет и спросит меня?

Карлос приподнял подбородок и кивнул, поняв наконец, что ей нужно.

— Считаете, что вам угрожает опасность, миссис Уоррен? — спросил он.

— Нет-нет. Просто у меня небольшая паранойя, так что вполне можете посмеяться надо мной.

— Понятно, — кивнул Карлос. — Мы всегда принимаем меры предосторожности, но на этот раз я буду особенно внимателен, миссис Уоррен. Обещаю.

— И вы предупредите об этом другого консьержа?

— Разумеется.

Как только Лейк очутилась в квартире, она заперла дверь на задвижку и закрыла на цепочку, чего никогда днем не делала. Прежде Лейк ничего не опасалась дома, но теперь все изменилось. Расстегнув молнию переноски — Смоуки медленно выбрался из нее, — она проверила все комнаты, желая удостовериться, что все на своих местах.

Было почти семь часов, солнце уже зашло, и Лейк налила себе стакан вина и села с ним за кухонный стол. Ей надо было понять, кто и почему проделал такое с несчастным котом. На столе лежал пустой конверт, и Лейк взяла его. Работая, она постоянно делала заметки, поскольку это помогало не только запомнить информацию, но и уловить суть проблем. Она написала ручкой слово «Джек» и поставила вопросительный знак. Есть ли вероятность, что Джек пытался напугать ее, желая превратить в развалину к моменту встречи с назначенным судом психиатром — и тем самым выиграть дело об опеке?

Затем Лейк написала слово «клиника». Как сказал ей Гарри, там все были в курсе того, куда она уезжала на уик-энд, а поскольку всех отпустили в обед, любой из сотрудников мог добраться до ее дома в пятницу. И у каждого мог быть шприц.

Но если кто-то из клиники убил Китона, а теперь насмехается над ней, то какой у него может быть мотив? Ревность? Профессиональное соперничество? Китон работал в клинике лишь несколько недель, но все-таки умудрился нажить врагов? Может, его смерть связана с «препятствием», о которой он говорил ей. Но как теперь понять, что Китон имел в виду?

А затем она начертила икс, обозначив кого-то неизвестного. Ведь существовал шанс, что смерть Китона не имела к клинике никакого отношения. Может, его проблема с азартными играми — если таковая и была — корень всего и его убил какой-то головорез? А теперь эти люди могут следить за ней. Но стали бы они брить кота? Разве не проще пустить ей пулю в затылок, а потом выбросить тело на свалку?

На столе лежала сумочка, и Лейк, достав блэкберри, набрала номер Хайден. «Может, есть шанс, что у пиар-гуру появились новости о расследовании», — подумала она.

— Я как раз собиралась звонить тебе, — сказала Хайден. — Думала застать тебя, прежде чем вы со своим умненьким мужем пойдете куда-нибудь вечером. Или у тебя могут появиться домашние дела, верно? Или ты можешь смотреть фильм про Нарнию или заниматься чем-то еще.

Лейк чуть не рассмеялась.

— Мои дети в лагере, — сказала она. — А умненький муж здесь больше не живет.

— О, я не знала.

Лейк сразу взяла быка за рога, желая сменить тему:

— Как обстановка в клинике?

— Напряженная — и становится все напряженнее. С Левином приятно иметь дело, но я не выношу остальных, особенно эту цыпочку Бретт или Брай. Она держится так, словно палку проглотила.

— Значит, я не единственная, к кому она относится с пренебрежением?

— Нет, она страшно злится на меня. Когда я узнала, что Левин собирается отпустить всех в пятницу, то заставила ее остаться и отвечать на звонки. Велела ей узнавать, из каких печатных изданий звонят, и переадресовывать звонки в полицию. Когда эти стервятники слышат человеческий голос, то становятся еще голоднее.

— Их трудно винить за это.

— Знаю. Но как говорит Левин, после рождения восьмерых близнецов пресса пытается облить грязью все клиники вроде нашей. Есть такой телерепортер по имени Кит Арчер, который способен довести его до апоплексического удара, и Левин надеется, что можно избежать его подключения к этому делу.

Арчер. Это имя было написано на папке, которую Левин забрал у Лейк.

— Ты сумеешь защитить клинику? — спросила Лейк.

Повисла пауза, и она услышала, как Хайден что-то отпила. Лейк почти видела, как она держит бокал с тонкой ножкой в своих длинных, с фиолетовыми ногтями, пальцах.

— Нет. Пока нет. Вот почему я собиралась тебе звонить. Ситуация обострилась, и, как говорится, дерьмо вот-вот попадет в вентилятор.

Лейк насторожилась.

— В чем дело? — спросила она.

— Сегодня утром мне позвонил Левин. Оказалось, доктор Китон дал ключи от своего дома одной медсестре за несколько дней до того, как его убили. Они лежали в незапертом ящике стола всю неделю — и ими мог воспользоваться любой.

Глава 11

— Кто? — спросила Лейк, чуть не задохнувшись от волнения.

— Кто? — переспросила Хайден. — Ты спрашиваешь, кто мог воспользоваться ими, войти в квартиру Китона и убить его? У меня нет ни малейшей гребаной зацепки, а если она есть у Левина, то он не поделился со мной информацией.

— Нет… Я хочу спросить, у кого из клиники были ключи? В чьем столе они лежали?

Лейк знала, что Китона мог убить кто-нибудь из сотрудников, но новое обстоятельство делало эту версию реальной.

— О, давай посмотрим. — Послышался шелест бумаги. — У Мэгги Донахью.

— Она встречалась с Марком… доктором Китоном? — спросила Лейк. Она представила Китона в постели с Мэгги, и у нее подвело живот.

— Нет, ничего такого. Левин сказал, она согласилась забирать почту Китона и поливать цветы, когда он был в Калифорнии. И у нее есть алиби. Она была на дне рождения брата в его доме в Куинсе и провела ночь там.

— Но почему она молчала?

— Как говорит Левин, ей не пришло в голову, что это мог сделать кто-то из клиники. Как я теперь знаю, взлома не было. Но полиция ни с кем не поделилась этим любопытным фактом на прошлой неделе. У брата Мэгги есть друзья-копы. Они сказали ему, а уж потом он — ей. Она позвонила Левину в пятницу в истерике.

— Но ключи не пропали?

— Нет. Левин поехал в клинику и нашел их точно там, где, по ее словам, они лежали. Но есть шанс, что кто-то взял их, проник к Китону, вышел от него — и положил их на место сразу после убийства. Сама понимаешь, если убийца работает в клинике, то контроль над кризисной ситуацией окажется чуть труднее, чем мы рассчитывали.

Лейк молчала, переваривая услышанное. Если убийца действительно работает в клинике, то вполне вероятно, что он — или она — побрил Смоуки, желая сделать ей предупреждение.

— Я сказала Левину, что он должен позвонить в полицию, — продолжила Хайден. — Но ему эта идея не понравилась. Он ставит на то, что смерть Китона не имеет отношения к работе и связана с азартными играми, и я тоже так считаю. Но потом он понял: у него нет выбора. Иначе об этом им сообщил бы брат Мэгги.

— И он позвонил? Левин позвонил в полицию?

— Ага. Ты знаешь некоторых действующих лиц. Скажи мне, может ли кто-нибудь из них быть убийцей?

— Я никого не знаю достаточно хорошо, кроме Стива Салмана, одного из специалистов клиники, но не могу поверить, что он способен причинить боль кому бы то ни было.

— Ну, даже если это сделал кто-то из клиники, я уверена, тебе опасность не грозит. Поэтому перестань волноваться.

— Волноваться? — переспросила Лейк, словно защищаясь. — Что ты имеешь в виду?

— Это понятно по тому, как ты говоришь. Если убийца работает в клинике, то, вне всякого сомнения, должен иметь место какой-то внутренний конфликт. Но ты в полной безопасности.

«Забавно, — с сарказмом подумала Лейк, — но я сейчас беззащитна, как никогда в жизни».

— Подожди секунду, хорошо? — попросила Хайден, прежде чем Лейк успела что-нибудь сказать. — Черт, это клиент. Я позвоню тебе, когда у меня появятся новости.

Закончив разговор, Лейк буквально рухнула на стул. Теперь было ясно, что кто-то из клиники мог легко проникнуть в квартиру Китона и убить его. Ее мысли вернулись к «препятствию». Это могло иметь отношение к неловкой ситуации, возникшей внезапно между Китоном и кем-то из сотрудников. Она вспомнила, как Китон с иронией назвал Левина выдающимся специалистом по лечению бесплодия и в его голосе слышалось презрение. Может, между ними существовала конкуренция? Но стал бы Левин убивать Китона только из-за этого?

Позже, лежа в кровати с открытыми глазами, вся взвинченная, Лейк гадала, не пригласил ли ее Гарри в кафе потому, что хотел рассказать новость о ключах. Или он в чем-то ее подозревает? Порой психиатры становятся подобны охотникам за трюфелями — они просто чуют, что им врут. Она крепко зажмурила глаза и попыталась заснуть, но перед ее мысленным взором появились Уилл и Эми, они лежали в своих кроватках в темноте. «Что, если я навлекла на них опасность?» — подумала Лейк в отчаянии. Прошло несколько часов, прежде чем тревожные мысли отступили и она забылась неспокойным сном.

На следующее утро Лейк перечитала все заметки, которые сделала в клинике. Она обещала Левину, что на следующей неделе представит первую версию презентации, и ей нужно было сформулировать некоторые идеи. Она уже выступала с маркетинговыми концепциями, но требовалось идти дальше и придумать нечто более яркое. Лейк одолевали сомнения: сумеет ли она справиться с задачей в столь непростой для нее период? Может, Левин предложит продлить ее исследования. Но конечно, он сам не слишком жаждет обсуждать маркетинговый план в нынешней ситуации. Она углубилась в бумаги и забыла о времени и вдруг с беспокойством увидела, что опаздывает на встречу с Гарри на десять минут.

Когда она пришла, Гарри уже сидел в ресторане и просматривал «Нью-Йорк таймс». Хотя доктор был одет так же, как являлся в клинику — в темные слаксы и синюю рубашку с расстегнутым воротом, — он, когда она к нему приближалась, показался ей каким-то другим. Более расслабленным, подумала она. Похоже, в уик-энды он отрешался от своих проблем — от стресса, связанного с консультированием пар, пребывающих в отчаянии.

Лейк подошла к столику, Гарри поднял глаза и улыбнулся. По выражению его лица было невозможно определить, о чем пойдет разговор. «Держись приветливо, — сказала она себе, — но не опережай события».

— Я думал, сегодня утром, кроме нас, на Манхэттене никого не останется, — сказал Гарри, поднимаясь с места. — Но по всей видимости, из города не доехали еще семь человек. — Он обвел рукой полузаполненный зал.

Их столик был маленьким, и Лейк впервые получила возможность рассмотреть Гарри получше. Он не был красивым в классическом понимании этого слова — форма носа подвела, — и все же его лицо было привлекательным: лучистые карие глаза, гладкая кожа и непременная улыбка. Его волосы были темными, немного волнистыми и зачесанными назад.

— Вы обычно остаетесь на выходные в городе? — спросила Лейк.

— Иногда. Мне нравится, что здесь становится тихо. — Он сдвинул свои очки для чтения в темной оправе на макушку. — А вы, значит, провели в деревне только половину уик-энда?

— Да. — Лейк совершенно не был нужен этот вежливый разговор, но она понимала, что должна поддерживать его. — Мне пришлось вернуться. У меня полно работы по презентации.

— И как продвигается дело? — поинтересовался Гарри.

Чувствует ли он, как ей некомфортно, гадала она. У него была профессиональная привычка психиатра следить за собеседником якобы с полным безразличием.

— Довольно хорошо, я считаю, — ответила Лейк. — Но это трудно. Одно дело разрабатывать маркетинговую кампанию для спа-салона или новой марки масла для тела. Здесь же все по-другому. Люди, нуждающиеся в лечении, очень ранимы, и я не хочу причинить им боль.

— Знаю. А сейчас творится какое-то безумие, — сказал он. — Я слышал, есть клиники, которые обещают вернуть деньги, если пациентка не забеременеет. Можете поверить в такое? Донорство тоже иногда становится абсурдным. Рядом с Вашингтоном есть клиника, которая предлагает «ученых-доноров». То есть родится не просто ребенок, а малыш с задатками астрофизика.

«Он не мог пригласить меня сюда только ради этого», — подумала Лейк.

— Вы бы хотели, чтобы клиника не так агрессивно рекламировала себя? — спросила она.

— Я, конечно, вижу некоторую необходимость маркетинга. Это бизнес, в конце концов, и конкуренция растет. Но я просто не знаю, где проходит граница допустимого.

Их прервала официантка. Она хотела взять заказ у Лейк. Та попросила капуччино.

— Общаться с пациентами — это, наверное, очень тяжело, — сказала Лейк.

— Иногда да. Самое худшее, что часто они во всем винят себя. И говорят, будто чувствуют себя проклятыми.

— На прошлой неделе в холле я видела одну пациентку, совершенно сломленную, она плакала. Мне было ужасно ее жалко.

— Меня в тот день не было, но я слышал о ней. Рори убедила ее прийти ко мне, но потом женщина отменила визит. К несчастью, я не могу принуждать кого-либо поговорить со мной.

— Она показалась мне совсем молодой. Думаю, она еще раз попробует экстракорпоральное оплодотворение.

— Может быть, — пожал плечами Гарри.

— Почему вы сомневаетесь?

— Ей делали его уже восемь раз, отчасти это причина ее отчаяния.

— Восемь раз? Надо же, как много. Это должно было серьезно сказаться на ее здоровье.

— Вы говорите как Марк Китон.

Этот комментарий совершенно ошарашил ее.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Лейк, пытаясь говорить спокойно, чтобы это не прозвучало так, будто она защищается.

— Ему не нравилось такое положение дел. Просматривая ее карту, я увидел его запись, где он выражал свое мнение по этому поводу.

— Вы думаете, это слишком много?

Он покачал головой и подпер щеку кулаком, обдумывая вопрос.

— Я должен иметь полное представление о том, что творится у пациентов в голове, а детали, лечение — не моя прерогатива, — ответил он. — Знаю только, что это хорошая клиника. Здесь помогают многим женщинам — вот почему к нам идут пациенты.

— Насколько я знаю, у вас есть частная практика, — сказала Лейк. — Зачем вам еще и эти консультации?

— У сестры моей жены проблемы по части репродукции, и она только недавно призналась в этом. Мой бедный брат понятия не имел, как ей помочь. А мне было ясно, что консультации пойдут им на пользу.

— И чем кончилось дело?

— Она долго лечилась, но потом они сдались. Они до сих пор вместе, с тех пор прошло уже пятнадцать лет, но бездетность серьезно сказывается на их браке.

— А у вас есть дети?

— Дочь, ей девятнадцать. Она второкурсница в Бакнелле.

Лейк почувствовала, что выражение ее лица стало удивленным. Она бы дала Гарри сорок с небольшим, но если у него дочь в колледже, он должен быть старше.

Он улыбнулся, словно прочитав ее мысли:

— Когда она родилась, мне было всего двадцать два, я первый год учился в аспирантуре. Нет необходимости говорить, что это не самое подходящее время для брака. В конце концов мы с женой расстались. Но Эллисон прекрасна, и я ни о чем не жалею.

— Это удивительно, — сказала Лейк. «К чему все это приведет?» — гадала она.

— Я тоже хочу задать вам вопрос: были ли у вас особые причины работать в клинике?

В какой-то миг ей захотелось объяснить странную связь, которую она ощущает с пациентами. Гарри хорошо умел слушать, и было бы приятно поделиться с ним тем, чем она прежде никогда не делилась. Но она не осмелилась.

— Когда Стив упомянул о проекте, он показался мне интересным. У меня есть подруги, пытающиеся бороться с бесплодием, но мне в этом отношении повезло.

— У вас маленькие дети, верно?

— Девять и одиннадцать. Они сейчас в загородном лагере в Катскиллских горах — я была там, когда вы позвонили и спросили, можем ли мы встретиться.

Она надеялась, что упоминание о звонке подтолкнет Гарри. Он поерзал на стуле, и она увидела, что ее намек понят.

— Ну, я рад, что вы сразу согласились, у вас ведь так много работы.

— Почему вы захотели встретиться со мной?

— Если честно, просто хотел узнать, как у вас дела.

— Как у меня дела? — переспросила она, начиная заводиться.

— Может, я не прав, но я почувствовал, что убийство зацепило вас. И подумал, вдруг вы хотите поговорить о нем. Даже если такие события и не касаются нас непосредственно, сильное влияние тем не менее оказывают.

«Я была права», — с беспокойством подумала Лейк. Он заметил ее панику. Если она начнет отрицать это, он поймет: она лжет. Лейк лихорадочно искала выход.

— Убийство Китона очень расстроило меня, — ответила она, переведя дыхание. — Но меня беспокоит кое-что еще. Кажется, я слишком открыто проявляла эмоции.

— Хотите поговорить об этом? — спросил Гарри. Тем временем официантка принесла Лейк капуччино.

«Нет, не хочу», — пронеслась мысль. Но она не сумеет убедить его, если не будет хоть иногда признаваться в чем-то. Прежде чем заговорить, Лейк отпила кофе.

— Я находилась в процессе вполне мирного развода, а затем совершенно неожиданно мой муж потребовал полной опеки над детьми. И ситуация обернулась стрессом.

— Какой подонок! — Гарри с отвращением покачал головой, но потом улыбнулся. — Это мое профессиональное мнение, кстати говоря.

Лейк не могла не улыбнуться в ответ:

— Спасибо. Я привыкла скрывать чувства и говорить о нем в нейтральном тоне в присутствии детей. Приятно слышать, что кто-то считает его отвратительным.

— Мне жаль, что вам приходится проходить через такое. Дайте знать, если я могу чем-то помочь вам.

— Хорошо. Спасибо.

Гарри посмотрел на часы.

— Вы не проголодались? — спросил он. — Можем пообедать здесь, если хотите.

— Э… спасибо, но мне надо возвращаться к презентации. Может, как-нибудь в другой раз.

Гарри сказал, что все же останется и пообедает в этом кафе. Лейк допила капуччино и поставила чашку на стол. Гарри легко коснулся ее руки.

— Надеюсь, вам не больно, — сказал он. Затем убрал руку, и она поняла, что Гарри говорит о царапинах, которые нанес Смоуки, когда она пыталась достать его из-под кресла.

— О нет, — ответила Лейк. — Это просто царапины. Даже не помню, откуда они у меня. — Засуетившись, она взяла свою сумочку и поднялась, чтобы уйти.

— Удачи вам с презентацией, — пожелал Клайн. — Уверен, она будет великолепной.

Спеша домой, Лейк прокручивала в голове разговор с Гарри. Она надеялась, что ее рассказ о ситуации с опекой усыпил те подозрения, которые он мог иметь.

Открыв дверь квартиры, она опять подумала о том, что Гарри рассказал о Китоне и молодой пациентке — той самой, которой экстракорпоральное оплодотворение сделали восемь раз. Лейк впервые пришло в голову, что «препятствием» для Китона была проблема не с кем-то из персонала, а с клиникой вообще. Она остановилась в холле и закрыла глаза, стараясь точно вспомнить слова Китона, произнесенные тем вечером. Кажется, он говорил, будто клиника для него не лучшее место. Возможно, его что-то тревожило.

Но что? Лейк не медик, откуда ей знать, если что-то в клинике не так? Следовало подумать об этом. Неожиданно она вспомнила о репортере, упомянутом Хайден, — о парне, который чуть не довел Левина до апоплексического удара. Он написал статью о лечении бесплодия, и Левин не хотел, чтобы Лейк ее прочла. Может, там приводятся какие-то «неудобные» для клиники факты — или дан хотя бы намек на них. Лейк было страшно идти в клинику после всего этого, но она знала: необходимо прочитать статью. Единственный способ спастись самой и отвоевать право опеки над детьми — это понять, кто убил Китона, и как-то указать полиции, в каком направлении двигаться, а ее пусть оставят в покое.

Она сказала себе, что до вечера засядет за работу, — последние события не только не подбодрили, а, казалось, парализовали ее. Плюс к этому она чувствовала нараставший страх перед завтрашним появлением в клинике. Если убийца работает там, то Лейк может угрожать опасность. Но выбора у нее нет. Она должна заполучить эту статью — пока это единственная зацепка. И если обнаружится какая-то, пусть даже не слишком очевидная, связь статьи с убийством, надо будет поговорить с Мэгги о ключах.

На следующий день в половине девятого Лейк стояла на автобусной остановке. Она приехала в клинику сразу после девяти. Кивнув регистратору, Лейк пошла по главному коридору клиники. Когда она проходила мимо поста медсестер, где никого не было, то отыскала глазами верхний ящик стола Мэгги и едва подавила желание остановиться и открыть его.

— Вы сегодня рано, — послышался позади чей-то голос, едва Лейк положила сумочку на маленький стол в своей комнате. Она повернулась и увидела Рори.

«Прекрасно», — подумала она. Ей очень не хотелось, чтобы кто-то решил, будто она ведет себя как-то не так.

— У меня днем встреча в городе, — сказала Лейк, — и я решила сначала поработать здесь.

— Вы хорошо провели уик-энд, Лейк?

— Хм… да — немного передохнула. Как вы себя чувствуете?

— Пожалуй, лучше, — сказала Рори, хотя Лейк она показалась усталой. У нее под глазами были небольшие темные круги. — Я всячески стараюсь, чтобы мой стресс не отразился на ребенке.

— Это очень важно. Я даже не спрашивала, вы знаете, кто у вас будет?

— Мальчик, — ответила она, обхватив живот рукой. — Я так счастлива.

— Это замечательно! Примите мои поздравления.

— Я читала, что пары, у которых рождаются мальчики, имеют больше шансов сохранить семью, — сообщила Рори. — Поскольку мужчины втайне хотят мальчиков.

— Никогда об этом не слышала, — сказала Лейк. — Но верю, что это может оказаться правдой. Можно назвать это фактором Генриха Восьмого.

Последнее замечание Рори, казалось, не услышала. Она смотрела в сторону, сосредоточенно хмуря брови.

— Надеюсь, это правда, — сказала она. — Для детей очень важно расти в прочной семье. Вы согласны со мной?

Говорила ли Лейк Рори о том, что рассталась с мужем? В другой день подобное высказывание, каким бы наивным оно ни казалось, могло расстроить Лейк, но сейчас она и без того была сильно огорчена.

— Ну, вы делаете все возможное, — уклончиво произнесла она.

— Как хорошо сказано, — улыбнулась Рори и повернулась, чтобы уйти. — Удачного дня.

Как только Рори ушла, Лейк выскользнула из комнаты для заседаний и пошла по зигзагообразным коротким коридорам к архиву клиники. Она посмотрела в коридор, ведущий к операционной, и увидела четырех человек в синих медицинских костюмах и шапочках — среди них были Шерман и Хосс, — но они, поглощенные разговором, не заметили ее.

Оказавшись в архиве, Лейк закрыла за собой дверь и выдвинула ящик, где должна была лежать папка «Арчер». Папки там не оказалось. «Ничего удивительного», — подумала Лейк. Левин не хотел, чтобы она ее видела, и не вернул на место.

На случай, если он просто переложил папку куда-то еще, Лейк порылась в других ящиках, но ничего не нашла. Она поняла, что Левин, должно быть, унес бумаги к себе в кабинет. Неужели ей придется пробраться туда и искать там?

Решение пришло неожиданно: эту статью скорее всего можно найти в Интернете по имени автора — и как она не додумалась раньше? Лейк поспешила к себе и включила ноутбук. Она нашла имя Арчера в «Гугле», и тут же появились названия его шести или семи статей. Все они, оказалось, были посвящены журналистским расследованиям и публиковались в разных журналах. Лейк сразу определила, которая из них была в папке, отобранной Левином: «Бесстрашный новый мир: за закрытыми дверями клиник по лечению бесплодия». Она открыла файл.

Лейк читала первый абзац, когда заметила Мэгги, проходившую мимо двери. Осознав, что это может оказаться единственной возможностью поговорить с той наедине, Лейк опустила крышку компьютера, спрятав экран, и направилась за Мэгги по коридору.

— Привет, — тихо позвала она, когда медсестра зашла в пустую кухню. Мэгги повернулась, и Лейк поразилась, каким высохшим стало ее лицо.

— Привет, — безразлично отозвалась Мэгги.

— Послушай, я знаю о ключах, — тихо сказала Лейк. — Ты, наверное, ужасно расстроена.

— Я не должна была оставлять их в ящике, — прошептала Мэгги, почти радуясь возможности поговорить с кем-то. — Представляешь, что это значит? Это значит, что кто-то из наших мог убить доктора Китона.

— Но это не твоя вина. Кроме того, вовсе не обязательно…

— Я не могу сейчас разговаривать — меня ждет доктор Шерман.

— Не хочешь выпить со мной кофе после работы? — спросила Лейк.

— Не сегодня. Но думаю, смогу встретиться с тобой за обедом. У меня перерыв с половины первого. Я всегда хожу в кофейню на углу Лексингтон-авеню и Восемьдесят первой.

Договорившись с Мэгги встретиться там, Лейк поспешила назад по лабиринтам коридоров. Она почти столкнулась с Брай, когда снова вошла в свою комнату. Брай стояла в дверях.

— Доброе утро, — сказала Лейк, стараясь, чтобы ее голос звучал приветливо.

— Привет, — холодно отозвалась Брай. Ее губы, накрашенные сегодня блестящей светлой помадой, едва двигались, когда она говорила, и Лейк заметила, что кончик носа у нее красноватый, словно чуть измазан кровью. — Вы собираетесь работать здесь все утро? Нам понадобится эта комната.

— Я скоро уйду, — сказала Лейк. — И я всегда готова согласовывать свое расписание с руководством.

— Я думала, вы уже закончили. Мы можем получить ваш отчет?

— Как известно доктору Левину, я строго придерживаюсь регламента.

Брай какое-то время таращилась на нее, а затем быстро ушла. Лейк постаралась забыть о ней и села за стол. И тут же увидела: с ее ноутбуком что-то не так. Она оставила крышку приоткрытой, а теперь она была закрыта полностью.

Брай явно что-то искала на столе. И несомненно, видела, какие материалы просматривала Лейк.

Глава 12

«Было ли это со стороны Брай простым любопытством?» — гадала Лейк. Она знала, что у Брай все всегда под контролем и она горой стоит за клинику, но, может, дело зашло дальше. Если Левин был убийцей и подозревал, что Лейк что-то известно, он мог попросить Брай присматривать за ней. И теперь Брай доложит ему, чем интересуется Лейк.

Хотя ей отчаянно хотелось прочитать статью, она не осмелилась сделать это на рабочем месте. Следовало найти кафе с беспроводным Интернетом и прочитать ее там. А затем в половине первого она встретится с Мэгги.

Запихнув ноутбук в сумку, Лейк пошла к выходу. Все двери в коридорах были закрыты. Из одной смотровой раздался тихий стон, а затем приглушенный крик боли. Лейк слышала, как мучительны некоторые процедуры — например, когда для исследования полость матки заполняют водой.

Проходя мимо кабинета Левина, она задержала дыхание, гадая, нет ли там Брай. Неожиданно дверь распахнулась — Левин стоял в дверях, но не с Брай, а с потрясающе красивой девушкой лет девятнадцати-двадцати. Левин протянул руку, показывая той, как выйти из клиники.

— Приемное отделение сразу за углом налево, — сказал он девушке, включив все свое обаяние. — Увидимся в понедельник.

Девушка закусила губу и пожала плечами, словно не была в этом уверена.

— Хорошо, — только и сказала она. Ее шлепанцы шаркали по ковру в коридоре.

— О, вы уже здесь, — заметил Левин, обращаясь к Лейк. — У вас есть минутка? Мне бы хотелось побеседовать с вами.

— Конечно, — ответила она, насторожившись. Он говорил с ней жестче, чем обычно. Она вошла в кабинет и увидела там Хосс, одетую в синее платье без рукавов, халата на ней не было.

Левин только открыл было рот, желая заговорить, как в кабинет заглянула Брай. Сердце у Лейк екнуло.

— Доктор Левин, вас незамедлительно хочет видеть доктор Шерман, — сказала Брай. — Он в четвертом кабинете.

Левин вздохнул, раздосадованный вмешательством.

— Я скоро вернусь, — сказал он Лейк. — Мне бы хотелось, чтобы вы дождались меня.

Опять жесткий, очень деловой тон. Но Лейк подумала, что Брай еще не могла нажаловаться Левину — он был в кабинете с Хосс и той пациенткой.

— Разумеется, — отозвалась Лейк, позволяя ему пройти.

— Очаровательная девушка, вы не считаете? — спросила Хосс.

— Брай? — Лейк была не в силах скрыть удивления.

— Нет, — сухо ответила Хосс. — Кайли — та, что вышла из кабинета.

— Да, конечно. Она кажется слишком молодой для пациентки.

— Она не пациентка, — сказала Хосс, заносчиво вздернув подбородок. — Она наш потенциальный донор.

— О… — удивилась Лейк. Она знала, что клиника иногда использует донорские яйцеклетки, а иногда даже и эмбрионы. Это была последняя возможность для женщин, желавших забеременеть, но имевших слишком старые или пострадавшие, например в результате химиотерапии, яйцеклетки. Доноры получали минимум восемь тысяч долларов, а иногда и гораздо больше. Все зависело от их «потенциала», хотя, насколько Лейк знала, клиника не шла на такое, о чем говорил ей Стив, — не подыскивала доноров из числа ученых или особо одаренных людей. Несколько лет клиника использовала яйцеклетки, предоставляемые специализированными агентствами и посредниками, но недавно было принято решение создать собственную базу данных доноров. Этим проектом руководила Хосс.

— Я думала, вы начнете только через несколько месяцев, — сказала Лейк.

— Мы получили более активный отклик на рекламу, чем ожидали. И потому можем приступить к делу скорее.

— Эта девушка, Кайли, выглядит так, словно она еще не решилась стать донором.

— Никогда не знаешь наверняка, пока они не придут на процедуру. Многие ведут с нами долгие переговоры, а потом чего-то пугаются и отказываются.

— Процедуры не очень приятные, не так ли? — бросила Лейк. — И я понимаю, почему некоторые женщины меняют свое решение.

— Им приходится нелегко всего месяц, зато платят великолепно, — презрительно произнесла Хосс. — Но в наши дни девушки такие испорченные. Они хотят денег, но при этом не желают терпеть неудобства.

Она стала развивать идею об эгоизме «поколения Y», а Лейк внимательно смотрела на нее. Еще в ресторане она заметила, что все происходящее в клинике смахивает на историю Джекилла и Хайда. Сняв медицинский халат и очки в черной оправе, Хосс из занудной ученой дамы превращалась в красивую альфа-самку. Ее надменность, похоже, объяснялась не богатством или положением в обществе, а убеждением, что она является умнейшей и элегантнейшей женщиной в любой компании.

— Спасибо, что подождали. — В кабинет стремительно вошел Левин. Его руки казались влажными, словно он только что вымыл их, осмотрев кого-то, а затем в спешке вытер. — Кэтрин, ты тоже можешь остаться — внесешь свой вклад в разговор.

Левин сел за стол и жестом показал Лейк и Хосс, что они тоже могут сесть. Лейк изучала его, пока он с беспокойным видом рассеянно смотрел вниз. «Определенно что-то случилось», — решила Лейк, гадая, а не перехватила ли его Брай в коридоре.

— Я во время уик-энда несколько раз разговаривал с Хайден Колбрет, — сказал Левин, поднял глаза и встретился взглядом с Лейк. — Она знает, что делает.

— Рада, что вы удовлетворены работой рекомендованного мной специалиста, — кивнула Лейк, хотя понимала, что сейчас последует «но».

— Проблема заключается в том, что неприятная ситуация с Китоном получила дальнейшее развитие. И не важно, как мы будем защищаться, — дело все равно получит огласку.

— Вы можете выразиться точнее? — спросила Лейк. «Он собирается говорить о ключах», — подумала она.

— Я бы не хотел в настоящий момент делать это, — ответил Левин. Быстрый взгляд, брошенный им на Хосс, свидетельствовал: она все уже знает. — Это дело полиции, и до поры до времени чем меньше будет разговоров, тем лучше.

Он определенно не осознавал, что Хайден будет держать Лейк в курсе событий.

— Понятно, — коротко бросила она, подыгрывая ему.

— Значит, нам необходимо проявлять активность на других фронтах. Мы окажемся в центре всеобщего внимания, и хотя Хайден поможет нам справиться с… ситуацией, необходимо, чтобы клиника буквально засияла. Как дела с вашими предложениями? Я считаю, мы должны начать действовать как можно скорее.

Его замечание выбило Лейк из колеи.

— Мы договорились, что я представлю вам некоторые материалы в следующий понедельник, — напомнила она.

— В понедельник? — Левин так удивился, будто впервые слышал об этом. — А нельзя ускорить ход событий? Ведь ситуация очень опасна.

Лейк не могла поверить, что он так давит на нее. Ей это совершенно ни к чему.

— Ну, я… Мне надо кое-что уточнить. — Она с трудом сдерживала раздражение. — Я назвала вам дату, исходя из других своих обязательств.

— У вас, несомненно, было время познакомиться с нами поближе, — сказала Хосс, игнорируя замечание Лейк. — Не представляю, какие еще исследования вы могли бы провести.

Лейк выдавила улыбку, борясь с желанием задушить Хосс.

— Я, конечно, посмотрю, что можно сделать. Но знаете, сейчас в любом случае не время начинать большую маркетинговую кампанию. Вам, вероятно, следует залечь на дно на несколько недель и сконцентрироваться на стратегии Хайден — то есть постараться не привлекать внимания к клинике. Затем, когда шум утихнет, мы сможем воплотить в жизнь некоторые мои идеи.

— Я вас понял, — сказал Левин, — но существуют также идеи, которые хорошо бы воплотить немедленно, например запустить новый сайт.

— По крайней мере давайте выслушаем, что это за идеи, — поддержала шефа Хосс. — Неплохо будет сфокусироваться на чем-то еще, кроме этого ужасного дела.

— Как я уже сказала, мне необходимо кое-что уточнить, — не уступала Лейк. — Сейчас мне нужно уйти, но я скоро вернусь.

Она быстро вышла из кабинета Левина и прошла мимо регистратуры. Оказавшись на Парк-авеню, она стерла с лица фальшивую улыбку. Несомненно, Левин помнит, что она должна представить свои предложения на следующей неделе, — они обсуждали это несколько раз, и дата согласована с Брай. Лейк поразмыслила над тем, а нет ли какого-то скрытого мотива за его горячим желанием узнать о них раньше. Может, это еще один способ вывести ее из равновесия? Не важно, какие у Левина намерения, она должна вступить в игру и не дать загнать себя в угол. И еще необходимо найти способ сосредоточиться и подготовить презентацию, которая в данный момент имела весьма жалкий вид.

На улице было жарко и влажно, но Лейк едва замечала это, торопясь к Лексингтон-авеню. На углу она свернула направо и пошла на юг, пока не добралась до «Старбакса». Купив кофе, нашла столик и, начисто вытерев с него просыпанный кем-то сахар, открыла ноутбук и вновь нашла статью Кита Арчера.

Ее содержание оказалось не слишком приятным. Арчер писал о том, что клиники по лечению бесплодия превратились в наши дни в доходный бизнес, но при этом их никто не контролирует. Хотя Центр контроля над заболеваниями требует от них отчетности об успешных процедурах, никаких способов проверить достоверность этой информации нет. Вывод: не исключена возможность злоупотреблений. «Например, — писал Арчер, — некоторые клиники обвиняют в том, что они уговаривают пациентов на процедуры, которые имеют небольшой эффект, но стоят очень дорого».

Лейк прочитала много статей о клиниках по лечению бесплодия, когда начала работать над проектом, но эту статью не видела. Она ожидала, что вот-вот всплывет название «Клиника по лечению бесплодия на Парк-авеню» — иначе почему так волновался Левин? Но статья была написана в Вашингтоне, и большинство упоминавшихся клиник находились там.

Тогда почему Левин не хотел, чтобы Лейк читала статью Арчера? Возможно, кто-то из докторов с Парк-авеню работал в одной из тех клиник. Лейк выудила из сумки папку с резюме и пролистала их. Никто из них никогда не работал рядом с Вашингтоном!

И все же статья должна быть очень важна. Может, Арчер копает в этом направлении и дальше, а Левин боится, что его клиника попадет в поле его зрения? Или клиника на Парк-авеню тоже занимается сомнительными делами, а Левин не хочет, чтобы у Лейк возникли какие-нибудь подозрения?

Лейк снова набрала в поисковом окне «Гугла» имя Кита Арчера. Он был известным журналистом, который писал и для прессы, и для телевидения. Сейчас Арчер работал корреспондентом в «Ревил» и занимался расследованиями для новостных шоу. Возможно, «Ревил» присматривалась к клинике и хотела отвести ей место в каком-то своем выпуске, и поэтому Китон собирался отказаться от работы на Парк-авеню. Ни один доктор не захочет рисковать репутацией, заведомо зная, что может оказаться в центре скандала.

Лейк задумалась. Она с самого начала ощущала яростное стремление Левина защитить клинику — во время их первых встреч он с явной гордостью преподносил результаты, ругал другие нью-йоркские клиники и говорил, что пригласил Лейк, желая привлечь к клинике внимание, которого она заслуживает. Если Китон бросил Левину вызов, то, возможно, говорил об излишних экстракорпоральных оплодотворениях или каких-то злоупотреблениях и грозил разоблачениями. Левин быстро и решительно ринулся на защиту своей империи: в конце концов, кто такой Китон, чтобы вставать на пути благородной миссии врачей? Лейк закрыла глаза и попыталась представить, как Левин проникает в квартиру Китона и ножом перерезает ему горло. У нее это не получилось.

Но он мог нанять кого-нибудь. Левин был достаточно хитер, чтобы изображать на ужине в честь Китона радушного хозяина, зная о скорой его смерти.

Затем Лейк зашла на сайт «Ревил» и нашла там биографию Арчера. Журналист выглядел на пятьдесят с небольшим, у него было простое лицо и квадратная челюсть, как у парней, которые ведут репортажи из зоны боевых действий в куртках в стиле милитари. Удивили Лейк только его волосы. В отличие от телерепортеров, имеющих, как правило, гладкие темные волосы, у Арчера они оказались совершенно белыми и достаточно длинными, чтобы их можно было зачесать за уши. Лейк посмотрела видеозапись одного его недавнего репортажа и прошлась по сайту, чтобы выяснить, по-прежнему ли он писал о клиниках по лечению бесплодия, но не нашла никаких свидетельств тому.

Существовал только один способ выяснить, присматривался ли Арчер к клинике на Парк-авеню, — позвонить ему и прямо спросить об этом. Лейк понятия не имела, станет ли он с ней разговаривать, но попытаться стоило. Интуиция подсказывала ей: смерть Китона как-то связана с клиникой. Ей необходимо убедиться, что это так и что полиция идет по верному следу.

Лейк подняла голову и осмотрела кафе. Ее никто не мог слышать. Самое подходящее время. Она набрала номер редакции новостного шоу и назвала имя Арчера оператору. Раздались три гудка, а потом глубокий голос произнес: «Кит Арчер слушает». Голос прозвучал очень естественно, и она не сразу поняла, что включилась голосовая почта. Она не стала оставлять сообщение. Лучше застать его врасплох.

У нее оставался целый час до встречи с Мэгги, но ей совершенно не сиделось на месте. Она собрала свои сумки и вышла в зной улицы. Следующие сорок пять минут она бесцельно бродила, пытаясь упорядочить те немногие факты, что стали ей известны. Лейк перебирала в уме работников клиники и пыталась представить, мог ли кто-то, кроме Левина, убить человека, желая защитить репутацию учреждения. Шерман был партнером, и его тоже испугали бы любые обвинения. Равно как и Хосс: она не являлась партнером, но все же имела в клинике большое влияние. И еще Брай. Та относилась к вспомогательному персоналу, но казалась свирепой, как доберман, и была готова броситься на защиту и Левина, и клиники.

Изнуряющая жара заставила Лейк подумать, что, должно быть, она выглядит усталой. Ее волосы начали выбиваться из прически, а спина стала влажной от пота.

В одиннадцать сорок пять Лейк поменяла направление и пошла назад, к кафе, в котором назначила встречу с Мэгги. Ей хотелось точно выяснить, где лежали ключи и кто знал об этом. Может, ответы на эти вопросы что-нибудь дадут ей.

Мэгги в кафе пока не было. Лейк села в глубине зала — так было меньше шансов, что их заметит кто-то из знакомых, и ей была видна входная дверь. Хотя кондиционер громко шумел, прохладнее от него не становилось. Ей принесли чай с кубиками почти растаявшего льда.

Лейк рассеянно смотрела в меню, не видя текста. Взглянула на часы — без двадцати час. «Мэгги не придет, — поняла Лейк. — Передумала».

Но, подняв глаза, чтобы вытереть рукой мокрый лоб, она заметила стоявшую в дверях кафе Мэгги.

Лейк подняла руку, привлекая ее внимание, и Мэгги быстро направилась к ней мимо столиков. Она подошла ближе, и Лейк увидела, что ее лицо осунулось от беспокойства.

— Прошу прощения за опоздание, — сказала Мэгги. — У нас была процедура, и она заняла больше времени, чем планировал доктор Шерман.

— Не беспокойся по этому поводу, — отозвалась Лейк. — Я так рада, что нам удалось встретиться.

Глаза Мэгги неожиданно затуманились.

— Я рада, что ты хочешь поговорить со мной, — сказала она. Ее акцент казался более заметным, словно его спровоцировал стресс, в котором находилась девушка. — Я не осмеливаюсь говорить с кем-то в клинике. Доктору Левину это не понравится, и к тому же… — Она замолкла, но было ясно: она хотела сказать, что никому не доверяет.

— Я буду счастлива выслушать тебя, — спокойно сказала Лейк. Она знала, что должна вести себя естественно и не проявлять чрезмерный интерес, иначе Мэгги испугается. — Для тебя все это, должно быть, очень тяжело.

— Я просто чувствую себя очень виноватой, — прошептала Мэгги.

— С какой стати? — спросила Лейк. — Ведь ты не могла предвидеть ничего подобного. Кроме того, возможно, ключи вообще не имеют никакого отношения к убийству.

— Дело не только в ключах, — сказала Мэгги. — А в том, что произошло раньше. Я должна была понять: с доктором Китоном что-то не так.

Глава 13

— Что ты имеешь в виду? — спросила Лейк. Посетители за другими столиками были заняты своими разговорами, на них же никто не обращал внимания. «Что известно Мэгги?» — гадала Лейк. Затаив дыхание, она ждала.

Мэгги так сильно кусала свою нижнюю пухлую губу, что казалось, вот-вот появится кровь.

— Может, мне не следует болтать об этом… — разволновалась она. — Мама всегда говорит, что у меня длинный язык.

«Черт, — подумала Лейк. — Мэгги насторожилась и готова дать задний ход. Нужно действовать осторожнее».

— Тебе сейчас, должно быть, очень тяжело, — сказала Лейк как можно естественнее. — Ты смущена и не знаешь, что делать.

— Да. — Мэгги покачала головой. Ее темные локоны дрогнули.

— Итак, доктор Китон хотел, чтобы ты поливала его растения, пока сам он будет в Калифорнии? — спросила Лейк. Может, ей повезет и она услышит всю историю целиком, с самого начала, подумала она.

— Да, деревья на балконе, — сказала Мэгги. — И еще он хотел, чтобы я забирала почту из почтового ящика.

Тут на глазах Мэгги выступили слезы, и она промокнула их бумажной салфеткой.

— Но почему он дал тебе ключи задолго до отъезда? — спросила Лейк.

— Когда он попросил меня об этом, у него с собой была запасная связка, и он сказал, что может дать мне ее прямо сейчас. Я должна была хранить ключи в сумочке, но моя совсем маленькая, и мне не хотелось таскаться с ключами целую неделю, потому я просто сунула их в ящик стола.

Глаза Мэгги скользнули по сумочке, лежавшей на столике. Она действительно была маленькой — крошечная, белая, из стеганой кожи.

— Как ты думаешь, кто-нибудь видел, что доктор дал тебе ключи? — спросила Лейк.

— Не знаю, — пожала плечами Мэгги. — Мы тогда стояли в холле рядом с лабораторией.

— А то, как ты клала их в ящик стола?

— Там, наверное, были какие-то люди, но я не помню, кто именно.

Стол Мэгги стоял на посту медсестер — открытом пространстве, где постоянно сновали люди. И кому-то не составило бы труда забрать ключи из ящика — особенно в разгар рабочего дня, когда большинство персонала было занято в смотровых кабинетах или в операционных. Или же под конец дня, когда все уже разошлись по домам.

— У тебя когда-нибудь возникало ощущение, что ключи в ящике кто-то трогал?

— Нет, — почти простонала Мэгги. — Я в этот ящик редко заглядываю. Не думаю даже, что я хоть раз открывала его после того, как положила туда ключи. О Боже, а вдруг я в ответе за смерть Китона?

— Да нет же Мэгги, нет.

Подошел официант и спросил, готовы ли они сделать заказ.

— Ты удивилась, когда Китон попросил тебя о таком одолжении? — спросила Лейк, когда он отошел от столика.

— Честно говоря, не очень. Я живу в Бруклине, а его квартира расположена на той же ветке метро. Плюс к этому он платил мне. В последний раз дал сто долларов.

— В последний раз?

— В марте. Я делала это и в марте.

— Не совсем понимаю…

— Доктор Китон консультировал в нашей клинике и раньше, в марте, примерно в течение месяца. А потом поехал на Багамы на несколько дней, а я присматривала за его квартирой.

— Поняла, — кивнула Лейк. Странно, она не слышала о том, что Китон работал в клинике и раньше. Впрочем, возможно, об этом просто не заходила речь. Она вновь обратила свое внимание на Мэгги и увидела на ее лице слезы. — Мэгги?

— Тогда-то все и случилось, — опять прошептала Мэгги.

— То, о чем ты упоминала раньше?

— Да.

— Почему бы тебе не рассказать обо всем мне?

— Был вечер пятницы, как раз перед отъездом доктора. Мы с подругой собирались встретиться в Сохо после того, как я побываю в его квартире. Я опаздывала, поэтому позвонила ей оттуда, а позже, в ресторане, поняла, что оставила у него свой мобильник. Я почувствовала себя так глупо! Подруга вызвалась пойти со мной и забрать его. Когда мы вернулись туда после ужина, у меня появилось какое-то странное чувство, будто в квартире кто-то побывал. В ванной комнате горел свет, хотя я его не включала…

Лейк почувствовала, как у нее все внутри сжалось. Она вспомнила свет в ванной в ту самую роковую ночь и ее страх, что там, возможно, прячется убийца.

— Ты думаешь, в ванной комнате кто-то был? — спросила Лейк.

Глаза Мэгги расширились от ужаса.

— Боже, не знаю, — сказала она. — Но я просто подумала, что кто-то заходил в квартиру после того, как я там была. Мне даже пришло в голову, что это был сам доктор Китон, приехавший раньше, чем намеревался. Но когда я ему позвонила, оказалось, он все еще на море.

«Это может означать только одно: кто-то уже давно следил за Китоном», — подумала Лейк.

— И ты рассказала ему об этом? Он встревожился?

— Поначалу нет. Он задал мне несколько вопросов: в какое время я была там и когда вернулась, — а потом попросил не беспокоиться. У него была проблема со стоком воды в ванной, и он сказал: наверное, это комендант дома приходил проверить, все ли в порядке. Вот почему я и забыла обо всем. Ведь доктор Китон не обратил на это внимания. Но теперь все выглядит в другом свете…

— Это будет легко проверить — полиция может спросить у коменданта. Ты говорила им об этом?

— Пока нет, но скажу, клянусь. Я чувствую себя такой тупой. Когда я рассказала копам о ключах, они наверняка сочли меня полной идиоткой.

— Ты просто забыла о ключах, когда впервые разговаривала с ними?

— «Забыла» не слишком точное слово. Когда нас в тот день позвали в конференц-зал и сообщили о Китоне, Брай прошептала мне, что его убили, что кто-то вломился в его квартиру. Я знала о существовании в квартире большого балкона и предположила, что, возможно, взломщик проник в квартиру оттуда. И только позже, когда я разговаривала с братом и он сказал, что либо доктор Китон сам впустил убийцу, либо у убийцы был ключ, я обо всем вспомнила.

— Как считаешь, это мог сделать кто-то из персонала клиники? — Теперь Лейк тоже говорила шепотом.

Мэгги поставила локти на столик, опустила подбородок на сжатые кулаки и отрицательно покачала головой.

— Я в это не верю, — с горечью ответила она. — Зачем? Все в клинике радовались, что доктор Китон будет работать с нами. Может, это просто совпадение, — добавила Мэгги, подняв голову. — То, что у меня были ключи, а некто сумел войти в квартиру. Доктор Китон проработал в клинике в общей сложности семь недель. Как он мог нажить себе врагов за такое короткое время?

— Да, возможно, это просто совпадение, — грустно улыбнулась Лейк. Тем не менее у кого-то из клиники имелась прекрасная возможность заполучить ключи. Семь недель не слишком большой срок, но он оказался достаточным для Китона, чтобы сделать выводы о нарушениях этических, да и не только этических, норм в клинике и вступить с кем-то в конфликт. Этот человек и заставил его замолчать.

Они ели сандвичи без всякого аппетита. Лейк для отвода глаз задала Мэгги пару вопросов об ее окружении и о том, почему она стала работать в области лечения бесплодия. Она слушала ответы, но не слышала их. Потом Мэгги сказала, что у нее нет времени выпить кофе, и Лейк попросила счет.

— Знаешь, я не могу смотреть на них, не вспоминая историю, которую рассказала мне одна пациентка, — сказала Мэгги, указывая на лежавший на тарелке нетронутый маринованный огурец. — После того как ей пересадили яйцеклетку, у нее в тот же день возникло страстное желание поесть маринованных огурцов. И за ночь она съела целую банку. Она думала, это означает, будто она действительно забеременела. Но оказалось, что она просто внушила себе это. И теперь от вида маринованных огурцов ее тошнит.

Лейк представила, как женщина нанизывает на вилку огурцы, один за другим, и поглощает их. «Я тоже не в себе от отчаяния», — подумала она.

Они расплатились и вышли из кафе. Лейк быстро осмотрелась, желая убедиться, что поблизости нет никого из знакомых.

— Ты вернешься в клинику? — спросила ее Мэгги.

— Нет. У меня другие планы.

— Ну, спасибо, что выслушала, — сказала Мэгги. — Теперь мне как-то легче. Но я не могу поверить, будто это сделал кто-то из клиники.

Они стояли на тротуаре, и тут у Лейк возник еще один вопрос.

— Мне просто любопытно: трудно ли было попасть в квартиру Китона? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Интересно, мог ли кто-то войти в нее без ключа? Как ты думаешь, легко ли было вскрыть замок?

— Не знаю, — пожала плечами Мэгги. — У него было всего два ключа, не считая ключика от почтового ящика, — один от двери подъезда, а другой от квартиры. Замки открывались легко. И потом… — Она замолчала и задумалась.

— Что? — спросила Лейк.

— Раньше у него был другой замок, — вспомнила Мэгги. — И он был немного тугим. Доктор сказал, чтобы я немного покрутила ключом из стороны в сторону.

— Подожди-ка, — насторожилась Лейк. — Ты говоришь, что с тех пор, как бывала у Китона в марте, он сменил замок?

— Да.

Может, доктора Китона гораздо больше озаботил свет в ванной комнате, чем он это показал, и потому он сменил замок. Но Мэгги не обратила на это никакого внимания.

— Ты должна рассказать об этом полицейским.

— А это важно?

— Просто у них должна быть полная информация, — объяснила Лейк, не желая озвучивать свои мысли.

— Хорошо. — Мэгги улыбнулась Лейк. — Здорово, что ты так волнуешься обо всем этом.

— Ну конечно, — сказала Лейк довольно спокойно. — Я забочусь о клинике и о ее сотрудниках.

— Ты заботишься о нас больше, чем многие другие. Скажем, доктор Хосс. Она ведет себя так, будто все совершенно нормально. Ты проработала с нами каких-то несколько недель, а тревожишься больше, чем она.

«Лучше оставить эту тему», — подумала Лейк. Ей меньше всего хотелось, чтобы Мэгги сообщила всем и каждому, как сильно ее интересует все связанное с убийством.

— А теперь иди, — велела она Мэгги. — Будь осторожна и дай мне знать, если я смогу чем-то помочь.

Когда Мэгги ушла, Лейк направилась на север, к Лексингтон-авеню. В другое время в такую жару она непременно остановила бы такси, но сейчас ей надо было походить и подумать. Ее ошарашили новости. Оказалось, Китон сменил замок, а в ванной комнате кто-то включил свет. Неужели за Китоном действительно следили? Может, все это связано с азартными играми — и свет включил проникший в квартиру человек, желавший предупредить Китона о том, что тот должен заплатить? Китон мог моментально понять сей условный сигнал, и потому сменил замок.

Лейк подумала: а действительно ли Китон увлекался азартными играми? Вдруг Левин выдумал это, пытаясь направить следствие не в ту сторону? И она опять вернулась мыслями к клинике. Очень даже вероятно, что кто-то услышал разговор Китона с Мэгги, выкрал ключи, сделал вечером дубликаты и вернул их в ящик на следующее утро.

Лейк нужно было понять, почему Китон сомневался, стоило ли ему работать в клинике. Если бы только она могла поговорить с Китом Арчером!

Она снова позвонила ему, но опять попала на голосовую почту. Лейк решила, что Арчер, возможно, предварительно определяет все входящие звонки, и в расстройстве убрала телефон в сумочку. А когда подняла глаза, то увидела Стива и его жену Хилари. Они шли по направлению к клинике, и их лица ничего не выражали. Хилари, всегда хорошенькая и оживленная, сегодня казалась разомлевшей от жары. Ее щеки покрывали какие-то пятна, а черные волосы до плеч были собраны на затылке.

— О, привет! — воскликнул Стив, заметив Лейк. — Ты сегодня закончила? Кто-то сказал, что ты уже ушла.

— Да, у меня на сегодня все, — ответила Лейк. — Привет, Хилари. Вы обедаете вместе?

— Обедаем? — переспросила Хилари с легким раздражением. — Оставь — мы все знаем, что у врачей нет времени на обеды.

— Нам нужно по-быстрому купить кафель, — сказал Стив. — Мы устанавливаем новую ванну. Я искал тебя, кстати говоря. У тебя все в порядке?

— Что ты имеешь в виду? — спросила Лейк. Почему он всегда заставляет ее защищаться?

— Я слышал, ты разговаривала с Левином за закрытыми дверями.

— Если честно, он бросил мне своего рода вызов, — признала она. — Попросил устроить презентацию на этой неделе, а не на следующей. Может, ты образумишь его? Не то чтобы мне нужно было много времени на это, просто не стоит заниматься маркетингом и пиаром прямо сейчас. Мы должны подождать, пока все уляжется.

— Дай подумать, что можно сделать, — сказал Стив. — Сейчас мы спешим, но позже я позвоню тебе, хорошо?

Лейк попрощалась с ним и Хилари и пошла дальше, гадая, знает ли Стив о ключах, которые лежали в ящике Мэгги. Ей хотелось откровенно поговорить с ним, но, после того как он наговорил о ней лишнего полиции, она стала сомневаться в его хорошем к ней отношении.

Оставшийся путь до дома Лейк проделала в такси. Когда они доехали до угла ее квартала, она увидела, что улица почти пуста. Все отправились либо в Хэмптонс, либо в горы, либо на север штата. Даже дневной консьерж Боб отдыхал от жары, читая таблоид в маленькой полутемной комнатке рядом с вестибюлем. Услышав шаги Лейк, он поднял голову.

— Доброе утро, миссис Уоррен, — сказал Боб, складывая газету и направляясь в вестибюль. — Кстати, я разговаривал с Карлосом. Он сообщил мне о вашей просьбе и о том, что вас беспокоит собственная безопасность.

— Это хорошо, — сказала она.

— Все из-за убийства того парня, в клинике? Специалиста по лечению бесплодия?

— Да, из-за этого.

— Неприятная ситуация.

«О Боже», — подумала она. Ей не хотелось беседовать на эту тему.

— Да уж. Я просто хочу быть предельно осторожной.

— Мы всегда принимаем меры предосторожности, сами знаете. Но теперь будем еще внимательнее.

— Спасибо, Боб, — ответила она и поспешила пройти к себе.

Войдя в квартиру, Лейк опять обошла все комнаты в поисках следов непрошеных гостей. Это стало новым ритуалом. Затем, отыскав Смоуки, она села на диван и крепко закрыла глаза. Необходимо было включить кондиционер, но ей требовалось сначала немного посидеть и собраться. Она находилась в ситуации ужасной неопределенности и понятия не имела, что делать дальше. Смоуки потыкался носом в ее руку, ласкаясь. Вид лишенного шерсти кота вызывал в ней самые печальные чувства. «Кто проделал с тобой такое? — в тысячный раз задала она вопрос. — И почему?»

Тишину нарушил звонок интеркома, и она вздрогнула.

— Да, — отозвалась она.

— Миссис Уоррен? — спросил консьерж.

— Да, Боб. В чем дело?

— К вам полиция.

Глава 14

— Что? — спросила Лейк. Она расслышала его слова, но они ударили ее по нервам.

— Два полисмена. Детектив Халл и… э… детектив Маккарти. Я проверил их удостоверения личности.

Лейк замерла на месте. Она очень напугалась. Им удалось узнать, что она была в квартире Китона? Они собираются арестовать ее? Затем она вспомнила про ключи. Копы хотят переговорить со всеми из клиники по поводу ключей в столе у Мэгги? «Пожалуйста, пожалуйста, пусть именно это будет причиной их визита», — мысленно взмолилась она.

— Пусти их, Боб, — попросила она.

Ее ноги словно были налиты свинцом, но она заставила себя пройти в гостиную и оглядела ее. Было важно, знала она, вести себя совершенно естественно: она просто домоседка, к тому же безнадежно скучная. Поскольку дети в лагере, многие вещи были убраны, а желтые шелковые занавески, книжные полки до потолка и пейзажи в рамках делали комнату похожей на жилище утонченной и, возможно, даже богатой особы. Она быстро взяла с полки несколько книг и бросила их на пустой кофейный столик. Сквозь дверной проем в общую комнату она увидела на карточном столе коробку с картами для игры «уно», она ворвалась туда, схватила коробку и положила ее рядом с книгами. Бросила одну диванную подушку на пол.

«Что еще?» — лихорадочно думала она. Но тут раздался звонок в дверь. Слишком поздно.

Лейк вышла в холл, обхватив себя за плечи. Неожиданно она почувствовала что-то мягкое на голой икре. Посмотрела вниз и увидела: это Смоуки терся о ее ногу. Лейк прижала ладонь к губам. Она совсем забыла про кота.

Схватив его, побежала в спальню.

Когда она закрывала дверь туда, раздался еще один звонок — настойчивый и словно раздраженный. Казалось, посетители не хотели ждать. Она опять прошла по холлу и сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

Когда Лейк открыла дверь, то еле узнала детективов. Сегодня Халл зачесал волосы назад — возможно, из-за жары. Лицо Маккарти было потным, а под мышками на пиджаке цвета хаки выделялись мокрые полукружья.

— Простите, что беспокоим вас дома, — извинился Маккарти, — но нам нужно задать вам еще несколько вопросов.

— Конечно, — сказала она настолько приветливо, насколько смогла. — Входите, пожалуйста. Принести вам воды или еще чего-нибудь выпить?

— В этом нет необходимости, — довольно резко ответил Халл. Судя по его тону, ее приветливость его не впечатлила.

Лейк провела детективов в гостиную и жестом пригласила сесть. Они опустились в кресла, а ей пришлось устроиться на диване. Она увидела, что Маккарти взял коробку с картами для «уно». «Не выглядит ли это искусственно, как реквизит в театре?» — подумала она.

— В тот день вы упомянули, что работаете в клинике совсем недолго, — начал Маккарти, открывая блокнот. — Сколько точно?

Лейк опустила глаза, пытаясь подсчитать. Она должна была хорошо помнить это, но так растерялась, что едва соображала. Она услышала, как Халл задышал громче, словно пытался подогнать ее.

— Простите… — сказала она. — Иногда один день совершенно незаметно переходит в следующий. Я работаю там четвертую неделю.

— У вас есть календарь? — спросил Маккарти. — Чтобы перепроверить это?

— Нет, но я уверена, что работаю там немногим больше трех недель, хотя никогда не сидела в клинике целыми днями. Я обычно прихожу на несколько часов утром — поговорить с докторами, почитать нужные материалы и все такое прочее.

Она поймала себя на том, что слишком многословна. «Сейчас же перестань», — отругала она себя.

— Вы познакомились с кем-нибудь достаточно близко? — спросил Маккарти.

— Нет. Я иногда болтаю с Мэгги, одной из сестер… и с ассистенткой врача Рори. И с Гарри Клайном, психотерапевтом. На днях мы пили с ним кофе.

Она чувствовала, что должна сообщить об этом, иначе они могут узнать все у Гарри и им покажется странным, если она умолчит о той встрече.

— А как насчет докторов?

— Ну, как уже сказала, я беседовала с ними, а кроме того, был совместный ужин. Но это все.

— Какое впечатление производит на вас доктор Хосс? Вы проводите с ней много времени?

«Почему они спрашивают о Хосс?» — удивилась она.

— Не больше, чем с другими, — ответила Лейк. — Как-то утром мы разговаривали несколько часов об эмбриологии и некоторых процедурах, которые она проводит в лаборатории.

— То есть вы персонально ни с кем из врачей не общаетесь?

— Нет. О, подождите, я забыла о докторе Салмане, — неловко добавила Лейк, словно только что опрокинула стакан с водой. — Это он предложил мою кандидатуру клинике. Мы с его сестрой старые подруги по колледжу, я знаю его несколько лет, но не слишком хорошо.

Халл вздохнул, не пытаясь скрыть раздражения.

— И это все? Вы не собираетесь неожиданно вспомнить, что кто-то из сотрудников ваш давно потерянный кузен?

— Нет, — сказала она. Ей хотелось взять что-нибудь и кинуть ему в лицо.

Маккарти откашлялся, обращая внимание на себя. И она вспомнила, что так и не включила кондиционер, — в квартире было тепло, почти душно. Лицо Маккарти теперь блестело от пота. Она подумала, а не включить ли кондиционер сейчас, но это могло задержать их у нее.

— Не знаю, слышали ли вы новости, — сказал Маккарти, — но выяснилось, что у Мэгги Донахью в ящике стола лежали ключи Китона. Мы пытаемся установить, видел ли их кто-нибудь и мог ли взять.

— Да, слышала. Это очень печально.

— Что? — спросил Халл.

— Что кто-то мог взять их, — ответила она. — Что кто-то из клиники может быть… убийцей.

— Это вас удивляет?

— Да. Я, конечно, мало общалась с доктором Китоном, но Мэгги сказала мне, что он, похоже, всем нравился.

— Что вы имеете в виду под словом «конечно»? — довольно резко осведомился Халл.

— Простите? — Лейк показалось, ее сердце остановилось.

— Вы сказали «конечно», вы мало общались с ним?

— Ну, как уже говорила, я никогда не работала в клинике целыми днями. И… поскольку он не был официально принят на работу, я не беседовала с ним.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-то, кроме мисс Донахью, открывал ее ящик?

— Нет, не припомню такого.

Халл смотрел на нее как на идиотку.

— Ну, если вы еще что-то вспомните, то дайте нам знать, — сказал он. На его лице появился намек на ухмылку.

— Разумеется, — сказала она, пытаясь вежливо улыбнуться.

— И вы никогда не видели, чтобы Китон с кем-то конфликтовал или спорил? — спросил Маккарти.

— Нет.

Если бы только можно было рассказать о препятствии, о котором говорил Китон, но она не посмела: они тут же поняли бы, что она была знакома с ним ближе, чем старалась показать.

— А несколько месяцев назад? — спросил Халл.

— Что?

— Поздней зимой. Тогда доктор Китон тоже работал в клинике.

— Но я в клинике всего несколько недель, — осторожно напомнила она.

— Вы не работали там, когда доктор Китон приезжал в прошлый раз?

— Нет. — У нее кружилась голова. Казалось, детективы расставляют для нее ловушки и подводят к краю обрыва.

— Давайте сменим тему, — предложил Маккарти. — Вы в тот день упоминали, что разговаривали с Китоном о клинике, в которой он работал в Лос-Анджелесе. Он рассказывал о ней нечто особенное?

«К чему он ведет?» — с раздражением подумала Лейк.

— Мы говорили об этом всего несколько минут. Он сказал, что там замечательные маркетинговые стратегии.

— И он ни на что не жаловался? — сказал Маккарти. — Никакого негатива?

— Нет, ничего в этом роде.

Теперь жара стала удручать и ее. Она чувствовала, как по шее бегут струйки пота, одна за другой, но продолжала сидеть прямо, ожидая следующего вопроса. Его не последовало. Маккарти пролистал большим пальцем бесконечные страницы своего блокнота, возможно, в поисках записей предыдущего разговора с ней. Он пытался поймать ее на противоречиях, сбить с толку? Халл же просто сидел и смотрел на нее. Лейк слышала о таком приеме. Он называется «беременная пауза». Иначе говоря, стратегия типа «пусть она поварится в собственном соку, а потом посмотрим, что она выдаст». Дайте ей время, и она признается во всем — скажем, в том, что руководит террористической группировкой прямо из своей квартиры.

— У вас есть дети? — наконец спросил Халл.

— Да. Они… — Лейк хотела сказать, что дети в лагере, но поняла: будет безумием сообщить, что на прошлой неделе их здесь не было. — Им девять и одиннадцать.

Халл встал, не произнеся ни слова, словно ему внезапно стало скучно. Маккарти закрыл блокнот и тоже поднялся. Она не могла поверить, что детективы действительно уходят. Она проводила их в холл, наконец переводя дух.

— Что-нибудь еще? — спросила она и тут же пожалела о вырвавшихся у нее словах.

— Да, — сказал Халл.

Она почти улыбнулась тому, как глупо было с ее стороны задать этот вопрос.

— Один человек из клиники упомянул, что вас чрезвычайно расстроило это убийство, — продолжал Халл. — И меня это удивляет, ведь вы едва знали доктора Китона.

Ее ноги словно стали ватными, колени задрожали.

— Кто… кто это сказал? — слабым голосом спросила она.

— Не могу ответить на ваш вопрос, — произнес Халл.

Она вспомнила уловку, на которую пошла с Гарри, и решила, что у нее нет выбора и нужно использовать ее еще раз.

— Я действительно очень расстроена — но не только из-за убийства. На прошлой неделе я узнала, что мой бывший муж собирается бороться со мной за право опеки над детьми. И это вывело меня из себя.

Оба детектива молча смотрели на нее. Она чувствовала, что ее блузка на спине промокла насквозь. Пот выступил и над ее верхней губой. Ей пришлось всеми силами сдерживаться, чтобы не вытереть его.

— Это будет трудно, — наконец произнес Маккарти.

— Да.

И тут из спальни раздалось длинное мяуканье. А за ним еще одно. А затем звук царапающих дверь когтей. Мужчины одновременно посмотрели в ту сторону.

— Кому-то не очень нравится сидеть взаперти, — сказал Маккарти.

— О, это… мой кот. Я утащила его туда, когда вы позвонили.

— Не было необходимости делать это, — сказал Маккарти. — У нас нет аллергии, правда, Скотт?

— Нет. И вообще мы любим кошек, — улыбнулся Халл.

Она задержала дыхание. Они собираются стоять и ждать, пока она выпустит кота?

— По крайней мере вы можете включить ему кондиционер, — сказал Халл, пожимая плечами и поворачиваясь к двери. — Держу пари, ему жарко, как в аду.

Минутой позже они ушли. Лейк посмотрела в замочную скважину, как они садились в лифт, а потом выпустила Смоуки из спальни. Он рванул по холлу, словно его хвост полыхал огнем.

Лейк чувствовала себя выжатой как лимон, ее переполняла ярость. Стянув влажную блузку, бросила ее на пол в спальне. Включила кондиционер, поспешила на кухню и стала рыться в ящике в поисках ручки и блокнота, затем принялась записывать. Она не хотела забыть ни слова из беседы с детективами.

По вопросам было ясно: полиция сосредоточилась на клинике — очевидно, из-за злополучных ключей и признания Мэгги. Но копы также спрашивали о работе Китона в Лос-Анджелесе. Значит, они параллельно разрабатывали и другие версии. И вне всякого сомнения, Левин рассказал им об увлечении Китона азартными играми. Записав все это, Лейк вспомнила вопрос детективов о докторе Хосс. «К чему это? — подумала она. — Был ли у Хосс с Китоном короткий роман? И возможно ли, что она убила его, поскольку он ее бросил? Кэтрин Хосс не относится к женщинам, которые легко переживают отставку».

Но самое неприятное полицейские сказали под конец: кто-то сообщил им, будто Лейк очень огорчена убийством. Единственным человеком, который заметил это, был Гарри. Она не понимала, зачем ему нужно было предавать ее. Неужели он действительно ее подозревает? В воскресенье Клайн просто прощупывал ее, а вовсе не беспокоился о ней? Лейк гадала, поверили ли копы ее оправданию или уже подозревают, что в постели Китона той ночью была именно она? Детективы, казалось, намеревались вывести ее из себя, задавая наводящие вопросы.

Решено: она пообщается с Китом Арчером. Если в клинике происходит нечто противозаконное, то есть шанс, что Арчеру об этом известно. И кого еще она может спросить? Лейк потянулась к телефону, понимая: на этот раз придется оставить сообщение и умолить Арчера перезвонить ей. И она испытала шок, когда после трех гудков послышался глубокий голос:

— Арчер.

— Мистер Арчер, — сказала Лейк, захваченная врасплох. — Меня зовут Лейк Уоррен. Я прочитала вашу статью о клиниках по лечению бесплодия. У вас есть минутка?

Повисла пауза — он переваривал ее слова.

— Да, — ответил он. — Чем могу быть полезен? — Он говорил вежливо, как репортер, который знает, что иногда подобные звонки могут оказаться важными.

— Мне нужно поговорить с вами — на эту тему.

— Вы пациентка клиники?

— Нет, я работаю в одной из клиник — консультантом по маркетингу.

Стоило ей произнести эти слова, как ее осенило: она предает своего работодателя. Но выбора не было, ведь узнать правду требовалось во что бы то ни стало.

— В какой именно?

— Я… Мне не хочется говорить об этом по телефону. Надеюсь, мы сможем встретиться с вами лично.

— Но о чем конкретно вы хотите поговорить? Хотя бы намекните мне, чтобы я захотел продолжить общение.

Лейк замялась. Сказать, что она просто натолкнулась на его статью? Это прозвучит глупо.

— Вы подняли в своей статье очень важные вопросы, — выдавила она, — а меня беспокоит, что в клинике, где я работаю, имеются некоторого рода нарушения.

— Какого рода нарушения?

— И все-таки я бы не хотела обсуждать это по телефону.

— Ну, мы будем счастливы услышать то, что вы имеете нам сказать. Могу я попросить продюсера позвонить вам, и вы встретитесь с ней?

«Черт, — подумала она. — Нужно стоять на своем».

— Но я бы предпочла поговорить лично с вами — и как можно скорее.

— Почему такая спешка?

— Дело действительно безотлагательное. Я все объясню при встрече.

— Почему бы вам не сказать мне название клиники? Иначе все это не имеет никакого смысла.

— На данный момент вы ведь ничего не станете предпринимать, верно?

— Нет, мы просто разговариваем.

— Речь идет о Клинике по лечению бесплодия на Парк-авеню.

Вновь повисла пауза.

— Один из ваших докторов был зверски убит на прошлой неделе, — наконец сказал он.

Лейк задержала дыхание. «Конечно, — подумала она, — убийство Китона привлекло внимание Арчера, и он согласится на встречу».

— Да, — тихо сказала Лейк.

— Я с удовольствием поговорю с вами, — сказал Арчер, — но у меня очень плотный график. В среду я уезжаю делать репортаж и не знаю точно, сколько буду отсутствовать. Может, всего несколько дней, а может, дольше.

— А у вас нет возможности встретиться со мной сегодня или завтра?

— Сегодня нет, — ответил он. — Но завтра, может, и получится. На вечер у меня запланировано одно мероприятие, но я, наверное, смогу уделить вам несколько минут до него.

Арчер предложил встретиться в пять тридцать в баре «Пикок элли» в гостинице «Уолдорф» сразу перед мероприятием, которое должно было состояться там в бальном зале. Они обменялись электронными адресами, и Лейк кратко описала свою внешность.

«Начало положено, — сказала она себе, дав отбой. — Пожалуйста, пожалуйста, пусть из этого что-нибудь получится».

Она сварила кофе, отнесла кружку в кабинет и открыла ноутбук. Не важно, насколько она вымотана, нужно готовиться к презентации. Она написала электронные письма веб-дизайнеру, с которым работала, и человеку, которому намеревалась доверить пиар, и попросила их выдать какие-нибудь идеи к завтрашнему дню. Первоначально она установила им крайний срок, истекавший только через две недели, не думая, что они понадобятся ей для презентации так скоро. Но теперь все изменилось, и Лейк была близка к отчаянию.

Позже она послала одинаковые факсы Эми и Уиллу. Она нарисовала маленькие картинки себя и Смоуки, на которых они выглядели скучными из-за жары. Когда в начале лета она стала отправлять детям свои послания, поразилась, как скучна стала ее жизнь. Теперь бы она отдала все, лишь бы вернуть былую «серость будней».

Ложась ночью в кровать, Лейк думала, что отключится моментально благодаря переутомлению, но через полчаса, после безуспешных попыток уснуть, ей стало ясно: сон не придет. Лейк повертелась в кровати еще какое-то время, затем встала с постели, оставив Смоуки на подушке. Она ходила по холлу квартиры в белой хлопковой ночной рубашке, похожая на привидение. В квартире стояла полная тишина, только где-то из крана капала вода. Наверное, в ванной комнате Уилла, решила она.

Слоняясь так в одиночестве, Лейк остановилась в холле и стала изучать стоявшие на столике фотографии в рамках. Здесь были снимки не только детей, но и друзей — они сидели на веранде в Роксбери, праздновали день рождения, смеялись в Риверсайд-парке. Обратиться бы сейчас к кому-нибудь из них, подумала она. Но после расставания с Джеком она почти перестала общаться с ними.

Неожиданно она уловила какое-то движение справа от себя. Она повернула голову, решив, что это Смоуки, но кота не было видно. Оглядывая прихожую, Лейк в ужасе поняла, в чем дело. Около двери на паркетном полу лежала узкая полоска света, проникавшего из внешнего коридора. Потом она исчезла и посередине появилась тень. Кто-то стоял у двери в ее квартиру.

Было уже больше двух часов. «Кто там может быть?» — с беспокойством гадала Лейк. Она стояла замерев и смотрела на неровную полоску тени. И тут раздался звонок в дверь.

Глава 15

Резкий звук заставил ее отпрянуть. Кто мог прийти к ней в такой час? И почему сначала не позвонил консьерж?

— Кто там? — спросила Лейк, не сходя с места.

Снова раздался звонок. На этот раз он звучал дольше.

— Кто там? — повторила она громче. Через несколько секунд Лейк заставила себя подойти к двери и посмотрела в замочную скважину, но никого не увидела.

Отойдя на мысочках от двери, она разглядела, что тень исчезла. Лейк приложила ухо к двери и стала вслушиваться. Ей показалось, она различила удалявшиеся шаги. Она стала ждать, когда заработает лифт, но кабинка так и не приехала.

Лейк нажала кнопку домофона. Ожидая ответа, она опять приложила ухо к двери. Тишина.

— Чем могу помочь? — раздался сонный мужской голос.

— Это Лейк Уоррен из квартиры 12Б. Кто-то только что позвонил мне в дверь. Вы пропускали кого-нибудь ко мне?

После паузы консьерж ответил:

— Нет. Какое-то время наверх никто не поднимался.

— Хорошо, а как вы думаете, кто это мог быть?

— Как этот человек выглядел?

— Я не видела! — воскликнула она в отчаянии. — Я посмотрела в замочную скважину, но на площадке уже никого не было.

— Несколько человек прошли пару часов назад на вечеринку на одиннадцатом этаже. Может, кто-то ошибся дверью. Хотите, я поднимусь к вам?

— Нет, все в порядке.

Она задумалась над объяснением консьержа — просто кто-то позвонил не в ту квартиру. Мог ли он заснуть у себя за столом, и в дом проник посторонний? Не стоял ли только что по ту сторону двери убийца Китона? Кто-то из клиники или человек, которому заплатили за то, чтобы он преследовал ее? Кто бы это ни был, он начал с ее кота, а теперь хочет показать, что способен подобраться к ней ближе…

Лейк посмотрела на дверь. На ней была цепочка, но она теперь казалась ей непрочной, как поп-корн, нанизанный на веревочку для рождественской елки. Отодвинув фотографии, Лейк подтащила к двери столик из холла. Тревога не позволила ей лечь снова. Лейк упала на диван в гостиной и укрылась одеялом. Заснула Лейк, только когда в окна квартиры стал проникать тусклый уличный свет.

Проснувшись, она ощутила боль во всем теле, к тому же саднило в горле. «Мне нельзя болеть», — сказала она себе. Мгновенно вспомнив события прошлой ночи, какое-то время она гадала, а не приснился ли ей этот звонок. Она взяла Смоуки, лежавшего у нее в ногах, и пошла к входной двери. Приставленный к двери столик свидетельствовал: это был не сон.

Лейк вернула столик на место и открыла дверь, не трогая цепочку. На коврике у двери лежала «Нью-Йорк таймс». Она сняла цепочку, открыла дверь шире и осмотрела холл. Он был пуст.

Поднимая газету, она услышала звук открывающегося замка на двери, расположенной по диагонали от ее двери. Эта квартира принадлежала Тамменсам. Насколько Лейк знала, жена хозяина с детьми отбыла в Хэмптонс на весь август, а сам Тамменс уезжал к ним на уик-энды. Он-то и вышел в холл, прикрывая рукой рот.

— Доброе утро, — сказал он. — Вы, ребята, не уехали в отпуск?

— Нет, в этом году мы в отпуск не ездили. Послушайте, меня немного беспокоит случившееся этой ночью.

— И что же это было? — спросил он.

— Кто-то позвонил мне в дверь примерно в два часа. А когда я спросила, кто это, человек просто ушел. Я его не видела.

Стэн поморщился и медленно покачал головой.

— Ничем не могу помочь, — сказал он. — Я был дома, но ничего не видел и не слышал.

Закрыв дверь, Лейк выпила три таблетки ибупрофена и прополоскала горло соленой водой. Затем сделала кофе и заставила себя съесть баночку йогурта. Она не ела толком почти целую неделю.

Лейк смотрела в окно кухни и думала о предстоящем дне. Она планировала остаться дома и поработать над презентацией — до тех пор пока не придет время отправиться на встречу с Китом Арчером. Она испытывала облегчение от того, что сегодня не надо было идти в клинику — и опасаться слежки убийцы. Но ей по крайней мере надо туда позвонить. Левин ждет ответа на вопрос, когда будет готова презентация. В восемь тридцать Лейк взяла в руки телефон, зная: большинство сотрудников уже на месте.

Сначала она попросила секретаря позвать Стива, надеясь, что тому как-то удалось выговорить для нее более реальный срок.

— Мне очень жаль, я пытался сделать это, — сказал он. — Но Том торопится. Он считает, мы должны увидеть план как можно скорее.

— Нет проблем, — бодро ответила она, не желая, чтобы Стив уловил даже намека на панику в ее голосе. — Я назначу время презентации.

— Надеюсь, ты не расцениваешь это как давление. Думаю, из-за этого убийства Левин буквально сходит с ума.

«Потому что он может быть одним из тех, кто организовал его», — подумала она.

— Я уверена, он волнуется из-за того, что вокруг постоянно рыщут копы, — сказала Лейк. Она подождала, гадая, упомянет ли Стив о ключах.

— Конечно. Мы все этому не рады, — признался он неожиданно. — Подожди, не вешай трубку. У меня есть для тебя предложение. С прошлой недели между нами возникла какая-то неловкость. Мне действительно очень жаль, что я брякнул полиции лишнее. Соня задушит меня, если узнает, как сильно ты расстроилась из-за этого.

— Давай оставим это, Стив. — Лейк ощутила нараставшее раздражение. — Похоже, полиция поверила моим объяснениям.

— Отлично, но вот тебе мое предложение: мы с Хилари приглашаем тебя выпить с нами вечером. Ты не была у нас после того, как мы сделали ремонт, и не видела Мэтью с младенчества.

— Сегодня для меня не совсем удобно, — ответила она, пожалуй, слишком быстро.

— А завтра?

— Э-э… хорошо, конечно. — Стива нельзя было просто отшить, иначе он мог почувствовать: что-то не так.

Он напомнил ей адрес и предложил прийти в семь. Затем Лейк попросила соединить ее с Брай. Когда та ответила, она сразу приступила к делу:

— Я хочу обговорить время моей встречи с доктором Левином и доктором Шерманом. В четверг днем им подойдет?

Если они встретятся в четверг, она получит еще полтора дня. Ей бы хотелось дотянуть до пятницы, но она знала: Левин будет недоволен.

— По четвергам здесь обычно царит подлинное безумие, — ответила Брай. — Это должна быть среда или даже сегодняшний день.

«Брай просто стерва, выпускница Академии истинных стерв», — подумала Лейк.

— К сожалению, как я упомянула, когда мы обговаривали это, у меня уже давно были назначены встречи с другими моими клиентами, — соврала Лейк. — Четверг — первый возможный для меня день.

Брай демонстративно громко вздохнула и начала нажимать клавиши компьютера, проверяя расписание.

— Можно назначить встречу на шесть вечера в четверг, — сердито сказала она. — Если я вам не перезвоню, значит, все останется без изменений.

Лейк хотелось поговорить с Мэгги, но она не стала просить соединять ее с ней, а повесила трубку. Потом она снова позвонила в регистратуру, чтобы Брай не узнала об их разговоре. Лейк беспокоилась, что Мэгги может счесть внимание, которое она к ней проявляет, странным, но ей нужно было знать, как развиваются события.

Трубку взяла Рори.

— О, привет, это Лейк, — сказала она. — Я ищу Мэгги.

— Мэгги взяла выходной, — тихо сказала Рори.

— У нее все в порядке? — Беспокойство Лейк возросло.

— Я слышала, она сказала, ей нужен выходной, чтобы отойти от стресса.

— О… А как дела у вас?

— Если честно, я волнуюсь за ребенка. Ночью мне показалось, что у меня начались схватки, и я поехала в больницу. Тревога оказалась ложной, но я испугалась.

— О, Рори, мне так жаль. Вы не можете взять небольшой отпуск?

— К несчастью, это невозможно, особенно если Мэгги разболеется. А здесь все должно идти своим чередом, даже если мы все очень расстроены. Эмили думала, что зря Мэгги так волнуется, но когда узнала про ключи, то сама чуть с ума не сошла.

— Вы считаете, кто-то мог взять эти ключи, а потом положить на место?

— Об этом спрашивала полиция. Детективы были здесь вчера примерно час, после того как вы ушли. Плохо то, что я сижу рядом с Мэгги — наши столы буквально соприкасаются.

— И вы не видели, чтобы кто-то открывал ее ящик?

— Нет, не припомню такого. Иногда люди… — Она замолчала, словно ее прервали или же она погрузилась в свои мысли. Лейк не могла понять, повесила она трубку или нет.

— Рори! — произнесла она.

— Мне нужно идти.

— Но что вы собирались сказать?

— Э… ничего. Мне пора. Меня ждет доктор Шерман.

Лейк неохотно положила трубку. Она не могла понять, Рори действительно позвали или та просто что-то вспомнила и решила держать это при себе. Затем Лейк попыталась позвонить Хайден, желая поговорить еще с кем-нибудь, кто мог бы сообщить ей новости, но у той включилась голосовая почта.

Выпив еще таблетку ибупрофена, Лейк села к столу в своем домашнем кабинете. Перед ней стоял открытый ноутбук. И пиарщик, и веб-дизайнер написали ей свои предварительные идеи. Они не придумали чего-то потрясающего, но по крайней мере у Лейк появились кое-какие материалы для дополнения ее собственных наработок. Она стучала по клавиатуре, разбивая тезисы по категориям, чтобы потом легче было делать слайды. Обычно эта часть работы ей нравилась — организовывать свои идеи и делать их еще лучше, — но сегодня было трудно сосредоточиться. Мысленно она то и дело возвращалась к новым тревожным фактам: фраза, которую не закончила Рори; ночной звонок в дверь; вчерашний визит полиции. Почему Халл был груб с ней? Превратилась ли она в подозреваемую?

Лейк встала из-за стола всего один раз, чтобы приготовить себе чай. Хотя горло болело меньше, ломота во всем теле усилилась.

В одиннадцать Хайден перезвонила ей, хотя ее к тому времени как Лейк ответила на звонок, успел кто-то отвлечь.

— Мне плевать — пусть хоть групповуху устраивает, меня там не будет! — услышала Лейк, как она кричала кому-то. — О, привет, — сказала она, вновь обращая внимание на Лейк. — Знаешь, я, должно быть, старею. Для меня хорошо провести время — это посидеть дома с бутылкой холодного пино-гриджио и пакетиком чипсов, пахнущих розмарином.

У Лейк не было времени болтать с Хайден.

— Есть что-то новое? — спросила она сразу.

— Мы пока выжидаем. Вчера звонил Левин и сообщил: у них опять была полиция. Копы явно озабочены тем, что ключи Китона лежали в ящике и кто угодно мог протянуть к ним свои ручонки. Это обстоятельство еще не просочилось в печать, но подобную бомбу нелегко спрятать. Полиция может даже сама разболтать об этом, желая посмотреть, кто попадется на крючок. И конечно, если арестуют кого-нибудь из сотрудников клиники, тут уж начнется игра покруче.

— Как ты считаешь, у Левина есть какие-нибудь идеи?

— По поводу чего?

— По поводу ключей — о том, кто из персонала мог с их помощью проникнуть в квартиру Китона.

— Если они у него и есть, он мне ничего не сказал. Мне кажется, его шестеренки постоянно работают, но я не всегда могу понять, что именно происходит у него в голове. Может, он просто решает, не заказать ли ему новый комплект рубашек по четыреста долларов.

Лейк подумала, а не приходило ли Хайден в голову, что Левин сам мог быть убийцей, но поднимать эту тему не стала.

— Ну, не буду тебя задерживать, — сказала Лейк. — Дашь мне знать, если услышишь что-нибудь? Я просто хочу быть в курсе событий, поскольку, как ты знаешь, готовлю для них презентацию.

Они договорились поддерживать связь и попрощались. Лейк заставила себя пообедать и начала заниматься презентацией. Когда она работала, то часто ощущала себя в так называемой зоне, то есть была до такой степени погружена в работу, что чувствовала себя счастливой. Но сегодня каждый шаг казался ей мучительным. Примерно с трех она начала поглядывать на часы. Ей нужно было заранее подготовиться к встрече в отеле «Уолдорф».

Открыв дверцу шкафа и раздумывая, что надеть, она вспомнила, как стояла точно на этом месте почти неделю назад. На ее постели была разбросана одежда, а она искала наряд, который заинтриговал бы Китона. «Если бы только я оделась во все черное, — говорила себе она. — Если бы только я вообще осталась дома».

Она выбрала сиреневый хлопковый костюм с рукавами три четверти. Это было немного официально, но ей хотелось, чтобы Арчер отнесся к ней серьезно.

Выйдя из такси, она вошла в «Уолдорф» со стороны Парк-авеню. В вестибюле было прохладно, тихо и почти пусто, словно в средневековой церкви в жаркий летний день. Туристы собирались вокруг стола консьержа или лениво шли к лифтам с чемоданами на колесиках и пакетами из магазина «Дисней». Многие были одеты в шорты и майки с надписями «Найк», или «Вегас-2005», или «Паб «Хижина чертова попугая»».

«Пикок элли» был баром со столиками на улице и примыкал к левой части вестибюля. Хотя Лейк бывала в бальном зале «Уолдорф» на некоторых мероприятиях, в баре она оказалась только однажды — много лет назад, вскоре после того как перебралась в Нью-Йорк. Она и ее подруга, обе новенькие в городе, составили список того, что можно было сделать тут ради забавы, и пункт «Посетить бары при знаменитых гостиницах» оказался одним из первых. Лейк смутно помнила, что бар тогда был оформлен в синих тонах, но сейчас здесь превалировали дерево цвета меда и черный мрамор.

Судя по позолоченным часам в вестибюле, было только двадцать минут шестого. Арчер еще не появился. Лейк взобралась на кожаный барный табурет и заказала газированную воду. Бармен поставил перед ней тарелочку с оливками. Лейк стала обдумывать, что скажет журналисту.

Часы пробили половину шестого, она подняла глаза и заметила Арчера. Он выглядел лучше, чем на видео, которое она просматривала, возможно, потому, что был без грима. В своем смокинге он чувствовал себя совершенно естественно, не так, как мужчины, жалующиеся на то, что им приходится надевать «обезьяний костюм», но как человек, который носит смокинг всю жизнь. И он, вероятно, никогда не брал его напрокат.

Когда Лейк махнула ему рукой, он направился к ней.

— Лейк Уоррен? — спросил он, протягивая руку.

— Да, — ответила она, пожимая ее. Его рукопожатие было крепким, уверенным. — Спасибо, что пришли.

— Существует ли где-то на свете подлинная Лейк Уоррен? — сказал он. В его глазах сквозило любопытство. Лейк заметила, что они приглушенно-синего цвета.

— Возможно, — ответила она. — Но я ничего об этом не слышала. И насколько я знаю, меня зачали не здесь.

Он откинул голову назад и улыбнулся:

— Ну даже если бы и здесь, то со стороны ваших родителей было очень мило умолчать об этом. Дети ненавидят подобные разговоры. — Он посмотрел на ее стакан. — Что вы пьете? Я хочу пива.

Лейк, преодолев сомнения, сказала, что тоже выпьет пива. Ей было нужно, чтобы Арчер стал ее союзником, и она хотела вести себя так же, как вел себя он. Арчер привлек внимание бармена, просто приподняв подбородок: он заказал пиво, а потом снова обратился к ней:

— Жаль, у меня мало времени. Через пятнадцать минут я должен быть в бальном зале и фотографироваться. Но сейчас я весь ваш.

— Тогда я буду предельно откровенна с вами. — Лейк не отводила от него взгляда. — У меня не так много сведений, но имеется смутное чувство: в клинике происходит что-то странное.

— Что вы имеете в виду?

Лейк неопределенно повела плечом:

— Точно не знаю.

Он поднес бутылку пива к губам, не позаботившись налить его в стакан. Она улавливала его нетерпение, хотя он делал все возможное, чтобы сдержать его.

— Вы что-то видели или слышали? — спросил он, сделав большой глоток.

— Как говорила по телефону, я работаю там консультантом по маркетингу. На прошлой неделе, занимаясь исследованиями, я обнаружила папку с копией вашей статьи о клиниках по лечению бесплодия. Я взяла папку с собой, желая прочитать позже, но меня увидел с ней один из партнеров. Он забрал ее у меня — словно не хотел, чтобы я ее читала.

Арчер приподнял брови. Они были белыми, как и его волосы.

— И в этом все дело?

Она засомневалась и посмотрела в сторону. Ее беспокоило также «препятствие», о котором говорил Китон. Но она не могла рассказать об этом Арчеру. Она смотрела, как он опять отпивает пиво. Руки у него были большие, просто огромные, и чуть красноватые, как и щеки. Обручальное кольцо отсутствовало. Он поставил бутылку на стол и посмотрел прямо на нее.

— Да, — сказала она. — Как я уже говорила, у меня не слишком много информации. Думаю, если вы скажете, какие там могут быть нарушения, это поможет мне понять, действительно ли там что-то такое происходит.

Ее тело начало покалывать от беспокойства. Она не только предавала своего работодателя, но, вероятно, подставила под удар и себя.

— Так в чем дело? — спросил он, явно обратив внимание на то, как ей некомфортно.

— Я боюсь, что открыла банку с червями — возможно, без всякой на то причины.

Он какое-то время смотрел на нее, а затем покачал головой:

— Я так не думаю. Потому что вы не первый человек, который полагает, будто там происходит что-то нехорошее.

Глава 16

Лейк от удивления приоткрыла рот. Это подтверждало ее догадки, но все же слова журналиста оказались для нее шоком.

— Кто еще говорил вам об этом?

— Первым это сделал доктор Китон, — ответил Арчер. — Вы знали его?

При упоминании Китона к ее лицу прилила кровь. Она потянулась за своей бутылкой, до которой прежде не дотрагивалась, налила немного пива в стакан и сделала глоток. Холодный напиток неожиданно успокоил ее больное горло.

— Немного, — сказала Лейк, избегая его взгляда и ставя стакан на стол. — Я проработала в клинике всего несколько недель.

— Вы думаете, его мог убить кто-то из сотрудников клиники?

Лейк удивил такой прямой вопрос, но она внезапно почувствовала облегчение, что ей не придется ходить вокруг да около.

— Это вполне возможно, — сказала она. — Вчера мы узнали, что он дал одной медсестре ключи от своей квартиры. А она оставила их в ящике стола. Кто-то мог забрать их и сделать дубликаты.

— Вы считаете, между его смертью и вашими подозрениями насчет того, что в клинике не все чисто, может существовать связь?

— Меня это определенно беспокоит. Хотя это может быть и совпадением.

— Вы, конечно, знаете, что я сейчас скажу. — Арчер опять приподнял брови. — Будучи репортером, я знаю, что подобные совпадения случаются редко.

— Пожалуйста, не могли бы вы поделиться какой-то информацией о клинике? — взмолилась Лейк.

— Хорошо. Около двух месяцев назад моему продюсеру Рейчел совершенно неожиданно позвонила одна женщина. Она наткнулась в Интернете на ту же статью, что и вы. Она была пациенткой Клиники по лечению бесплодия на Парк-авеню, причем наблюдалась у самого доктора Шермана. Так вот женщина сказала, что мы должны расследовать, как там работают. Она заявила, будто там используют ничего не подозревающих пациентов и их нужно вывести на чистую воду. Моя статья была посвящена клиникам около Вашингтона — в то время я жил там, — но меня заинтересовали ее слова.

— Что она имела в виду под словом «используют»?

— Она отказалась разъяснять что-либо по телефону и хотела поговорить с Рейчел, но той пришлось отложить встречу из-за каких-то срочных дел. Затем, за день до встречи, женщина позвонила и сказала, что теперь она не может прийти, но будет держать с нами связь. Это произошло несколько недель назад, и с тех пор она не обращалась к нам.

— А как вы думаете, что она имела в виду?

— Попробуйте догадаться. Ведь это вы там работаете.

— Я никогда не замечала ничего подозрительного, но опять-таки я не общаюсь с пациентами. Кроме того, этот мир вообще для меня нов. Что-то нехорошее может происходить прямо перед моим носом, а я не в состоянии ничего понять. — Лейк помолчала. — В статье вы упомянули, что некоторые клиники настаивают на процедурах, которые в действительности пациентам не нужны. Такая практика, возможно, существует и здесь.

— А еще там могут преувеличивать свои успехи, — сказал Арчер. — А успехи — один из основных факторов, по которым выбирают клинику.

— Я читала у вас, что некоторые клиники так поступают. Не могу поверить, будто у них не бывает проверок независимых экспертов.

— Знаю. Это трехмиллиардный бизнес, где царит жесткая конкуренция, а государство практически не вмешивается в их дела.

«Способна ли клиника на такое? — гадала Лейк. — Неужели там обманывают впавших в отчаяние людей? Искусственно поднимают свой рейтинг? Левин и Шерман — а также Хосс, — несомненно, самонадеянны, а такие люди часто играют по другим правилам».

— Значит, есть шанс, что эта женщина права? — спросила Лейк.

— Возможно — хотя Рейчел сказала, что она была словно не в себе. Ну, знаете, этакая избалованная жительница Манхэттена, которая никогда ни в чем не знала отказа, а тут вдруг что-то пошло не так и это ее доконало. Я сам позвонил в клинику и поговорил с Шерманом. Доктор сказал, что у этой женщины проблемы эмоционального характера, поскольку она так и не смогла забеременеть, а ее претензии безосновательны. Я застал его врасплох, и он, как мне стало ясно, сильно испугался. Шерман сказал также, что если я хочу работать над этой темой дальше, то мне придется иметь дело с его адвокатом.

— Именно поэтому вы не стали особенно стараться поговорить с ней?

— Отчасти да. К тому же в последнее время у меня было очень много других дел. Но в свете смерти Китона — и вашего звонка — мой интерес к клинике возрос. Там все не так просто.

Лейк рассеянно пыталась оторвать мокрую этикетку пивной бутылки, а ее мозг лихорадочно работал. Может, Китон понял, что клиника ведет нечестную игру, и пригрозил разоблачением? Если доктора там действуют неэтично и правда об этом выйдет на свет божий, все будет потеряно — не только репутация самой клиники, но и репутация ее сотрудников. Многие могут лишиться лицензий. А это прекрасный мотив для убийства.

Но во все это не вписывалась одна деталь. Как сказала Мэгги, Китон сменил дверной замок в конце зимы. Если он тогда обнаружил в работе клиники что-то подозрительное и беспокоился о собственной безопасности, то почему летом вернулся? Если только не счел своим долгом собрать побольше доказательств.

Лейк подняла глаза и увидела, что Арчер достал из потертого коричневого бумажника визитную карточку и положил на стол.

— Мне ужасно не хочется уходить, — сказал он, — но директор шоу снимет с меня скальп, если я не появлюсь вовремя.

— Понимаю. Я могу это взять? Рада, что вы уделили мне время.

— Нет, это я рад. Но кое-что вы можете сделать.

«Ну конечно, — подумала она. — Репортеры вроде него своего не упустят».

— Что? — спросила она.

— Почему бы вам не вникнуть в дела клиники?

У Лейк перехватило дыхание.

— Вы хотите, чтобы я шпионила? Я…

— Послушайте меня. Эти клиники подобны крепостям — туда невозможно попасть со стороны и провести расследование, не располагая доказательствами, что там имеются какие-то нарушения. А поскольку вы туда вхожи, то у нас есть преимущество.

— Что конкретно я должна разузнать? — осторожно спросила Лейк.

— Трудно сказать, поскольку та женщина не сказала ничего конкретного. Хорошо бы узнать, насколько высоки их результаты, и сравнить с теми цифрами, что приводятся потенциальным пациентам. Я бы просмотрел как можно больше медицинских карт на предмет того, какие процедуры и кому назначают. Возможно, что-то покажется вам лишним.

Лейк смотрела на деревянный бар, пытаясь решить, как поступить. Его предложение напугало ее. Она испытывала беспокойство, когда Брай просто пялилась на ее компьютер. И насколько Лейк знала, убийца тоже мог следить за ней.

Арчер изучающее смотрел на нее, улавливая ее замешательство.

— Послушайте, я понимаю: это может поставить вас в неудобное положение. Но история способна оказаться значительной, и ее надо вытащить на свет божий. Время не ждет. Если смерть Китона имеет отношение к нарушениям, в клинике могут уничтожить доказательства.

— Хорошо, — наконец сказала Лейк. — Посмотрю, что могу накопать. Как зовут женщину, которая вам звонила? Я должна начать с ее медкарты.

— Алексис Хант, — ответил Арчер, ставя подпись на чеке кредитной карточки. — Вы найдете законную причину просмотреть карты пациентов?

— Нет. У меня нет права заглядывать в них.

— Тогда будьте очень осторожны. И позвоните мне, если что-то выясните.

Лейк достала из сумочки свою визитку и вручила ему, при этом кончики их пальцев соприкоснулись.

— Здесь указан и мой домашний телефон.

— А у вас самой есть дети?

— Двое — они сейчас в лагере. — Мысль о сыне и дочери снова наполнила ее беспокойством. — А у вас?

— Двадцатитрехлетний пасынок от предыдущего брака. Но я отношусь к нему как к родному. Вы сейчас уйдете?

— Сначала допью пиво, — ответила Лейк.

— Ясно. Удачи — и позвоните мне сразу же, если у вас возникнут проблемы.

Она смотрела, как он уходит, уверенно лавируя между столикам, не глядя на посетителей, которые провожали его глазами. Лейк взяла стакан и вдруг заметила одинокого мужчину, посмотревшего на нее, а затем быстро опустившего голову. Одинокие женщины в барах отелей всегда внушают некоторое подозрение, она знала это, но не хотела уходить до тех пор, пока не приведет мысли в порядок.

Возможно, она поступила глупо, позволив Арчеру дать ей столь деликатное поручение. Для него прежде всего имела значение история, которую он расскажет в своем шоу. Но для нее это была совершенно другая игра. Она уже находилась в опасной ситуации, и все могло обернуться еще хуже. Имелась угроза того, что убийца подозревает ее в излишней осведомленности обстоятельств убийства. Если смерть Китона связана со злоупотреблениями в клинике, то у убийцы появится повод навредить Лейк. А если эти злоупотребления не имеют отношения к смерти Китона, попытки что-то разузнать поставят ее под угрозу на новом поле сражения. Ей грозила двойная опасность.

И все же Лейк знала: выяснение правды может в конце концов помочь ей избавиться от преследующих ее кошмаров. Полиция сосредоточит свое внимание на клинике, а не на ней.

Лейк помассировала виски, усиленно размышляя. Она закончила свои исследования в клинике, но завтра придется сделать вид, что нужно продолжить их, и при этом следует соблюдать осторожность и не допустить, чтобы кто-нибудь, например, чрезмерно бдительная Брай, начал подозревать ее. Карты пациентов находились там же, где и папки, которые изучала Лейк, и по крайней мере у нее имелась причина бывать там. Но на чем конкретно нужно сконцентрировать внимание?

Неожиданно у нее в голове появилась идея: что, если ей поговорить с Алексис Хант? Тогда ситуация хоть отчасти прояснится. Надо связаться с ней как можно скорее. Лейк отыскала в сумочке блэкберри и набрала 411. Какая-то А. Хант жила на Восточной Семьдесят восьмой улице. Арчер говорил о той пациентке как о женщине светской и богатой. Ну, это согласуется с адресом в Верхнем Ист-Сайде.

Лейк встала со стула, решив позвонить немедленно, но с улицы, где будет не так шумно. Когда она выходила из бара, ей показалось, что мужчина, сидевший за столиком в одиночестве, снова посмотрел на нее — на этот раз поверх сложенной газеты. Неужели он принимает ее за проститутку — в ее-то возрасте?

Выйдя из вращающейся двери на Парк-авеню, Лейк увидела, что там полно туристов и все хотели поймать такси. Поэтому она свернула на Сорок девятую улицу и отыскала тихое местечко. Она задержала дыхание, дожидаясь ответа. После четырех гудков послышался резкий голос:

— Алло.

— Алексис Хант? — спросила Лейк.

— Кто говорит? — требовательно спросила женщина.

— Меня зовут Лейк Уоррен. Я… я знаю, у вас есть претензии к Клинике по лечению бесплодия на Парк-авеню. Мне бы хотелось обсудить с вами этот вопрос.

— Вы их пациентка?

— Нет, но есть шанс, что я в состоянии помочь вам. Мы можем встретиться и поговорить?

— Как вы узнали мое имя? — без обиняков и без малейшего дружелюбия спросила Хант.

— От Кита Арчера. — Лейк ужасно не хотелось называть имя журналиста, но если бы она этого не сделала, Алексис сразу повесила бы трубку.

— Вы с ним работаете?

— Нет, но я с ним разговаривала. У меня тоже есть некоторые подозрения, как и у вас.

На несколько секунд повисла тишина.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Я живу на Семьдесят восьмой улице рядом с Медисон-авеню. Сколько времени вам потребуется на дорогу до моего дома?

— Хотите, чтобы я пришла прямо сейчас? — изумилась Лейк.

— Я не обедаю, если вас смущает это.

— Отлично, я могу скоро быть у вас. Я в десяти минутах езды от вашего дома.

Лейк поймала такси и устроилась на заднем сиденье. Она не могла поверить, что ей удалось проделать такое. Одно дело позвонить Арчеру, но встреча с пациенткой — это уже по ту сторону черты. Это казалось ей очень смелым шагом. Арчер может даже прийти в раздражение, если узнает. Но она уже запустила механизм и пути назад не было.

Квартира Алексис Хант располагалась в дорогом на вид довоенном здании. Консьерж позвонил Хант, а затем направил Лейк в квартиру 14Б, которая оказалась одной из двух на четырнадцатом этаже. Принимая во внимание резкий голос по телефону и то малое, что ей было известно, Лейк составила в уме представление об Алексис: уже немолода, закалена жизнью, страдает из-за бесплодия. Возможно, она даже полна ярости к миру, который вынуждает умных амбициозных женщин выходить замуж поздно, и потому у них возникают трудности с тем, чтобы забеременеть. Поэтому Лейк была поражена, когда дверь распахнулась и ее поприветствовала симпатичная, хорошо сложенная женщина, которой, казалось, было не больше тридцати двух — тридцати трех лет. Светлые гладкие стриженые волосы, зеленые глаза и небольшой, накрашенный помадой цвета ягод рот. Она была слегка полновата, тем не менее одета в зелено-белое платье, которое льстило ее фигуре, — какие можно часто видеть на состоятельных, живущих на природе женщинах, которые до сих пор принаряжаются, выезжая в город. Алексис не выглядела сумасшедшей. Скорее она напоминала женщину, готовую поделиться своим рецептом соуса со шпинатом и артишоками.

— Входите, — сказала она. Лейк прошла вслед за хозяйкой в гостиную.

Квартира была такой, какую и можно было представить, увидев дом: со вкусом декорированной в приглушенных синих и зеленых тонах. Лейк заметила небольшую библиотеку по одну сторону гостиной и столовую — по другую и решила, что тут, наверное, есть еще две спальни дальше по коридору. У квартиры был странно нежилой вид — никакой почты или ключей на столике в холле, на диване ни книги, ни раскрытого журнала.

— Я все еще не совсем понимаю, кто вы и зачем позвонили мне, — вежливо сказала Алексис. Она села на антикварный стул с прямой спинкой, который казался самым неудобным предметом мебели в комнате.

«Может, она не хочет, чтобы ей было удобно», — подумала Лейк. Сама она выбрала обитый синим диванчик и примостилась на самом его краешке.

— Я занималась клиниками по лечению бесплодия, — сказала Лейк. — Наткнулась на статью Кита Арчера и пообщалась с ним. Он рассказал мне о ваших переговорах с продюсером.

— Так вы своего рода следователь?

— Нет. Это не так. Я…

— Вы пишете книгу или что-то еще?

— Нет, не книгу. Я занимаюсь исследованиями для клиники на Пятой авеню. Мистер Арчер сказал, будто у вас там возникли проблемы.

На лице Алексис неожиданно появилась улыбка, и ее холодность исчезла. Это была злая улыбка — такие появляются на лицах девочек, когда они собираются перехитрить плохого мальчика, знакомого по колледжу. «Ее спокойствие было наигранным, — поняла Лейк, — тонкой, хрупкой оболочкой женской ярости».

— Не проблемы — во множественном числе, а всего одна проблема. Эти люди совершенно испортили мне жизнь.

— Как?

— Простите, что говорю загадками, но я все еще немного смущена. — Теперь голос Алексис звучал резко, словно она была напряжена. — А вы почему всем этим занимаетесь и почему ждете от меня помощи?

— У еще одного человека, имевшего отношение к этой клинике, появились подозрения. Если там что-то нарушают, это нужно предать огласке.

— Ах какие мы сознательные граждане! — поддразнила ее Алексис.

«Я теряю очки, — забеспокоилась Лейк. — Надо подойти к делу по-другому».

— Вы не можете сказать, какую процедуру назначил вам доктор Шерман? Экстракорпоральное оплодотворение?

— О, мы просидим здесь всю ночь, если я стану вдаваться в такие подробности, — ответила Алексис. Она выдавила такую напряженную фальшивую улыбку, что казалось — ее щеки вот-вот лопнут. — Сначала я прошла через внутриматочное осеменение, иногда с любовью называемое осеменением по методу спринцовки. Это когда в вас впрыскивают сперму с помощью пластикового катетера. Затем был гормональный коктейль, который кололи мне в живот. И не надо забывать про прогестероновые суппозитории. Это было очаровательно. И наконец, мы добрались до экстракорпорального оплодотворения.

— Вы так молоды. В чем состояла проблема?

— У меня были кисты на яичниках — это оказалось для меня полным и окончательным шоком. У меня не только никогда не было никаких симптомов, а даже более того: я успешно забеременела несколько лет назад. Как выяснилось, моя первая беременность стала отрицанием закона вероятности, и шансы на то, что я забеременею естественным путем вторично, оказались почти нулевыми.

Лейк непроизвольно обежала глазами комнату в поисках следов присутствия ребенка. На столике красного дерева у противоположного конца дивана в серебряной рамочке стояла фотография недавно научившегося ходить ребенка. Девочке было года полтора. Со своего места Лейк не могла разобрать черт ее лица, но обратила внимание на облако волос, таких светлых, что они казались почти белыми.

— Да, — кивнула Алексис, уловив ее движение. — Это моя дочь Шарлотта.

— Ей сейчас около трех? — спросила Лейк. Но когда она произнесла эти слова, ее охватило мрачное чувство. Ничто больше не свидетельствовало о том, что в доме есть ребенок.

— Нет, — ответила Алексис. — Она умерла от менингита, когда ей было полтора года.

Ее слова отозвались у Лейк болью в груди.

— Ужасная история, — сказала она.

— У вас есть дети?

— Двое.

Алексис посмотрела на Лейк, и ее глаза неожиданно расширились и стали пустыми. Какое-то время она выглядела как персонаж фильма ужасов, как мать, чьих детей похитили инопланетяне или навсегда унесли гремлины, прячущиеся в щелях деревянных полов.

— Тогда вы по крайней мере сможете понять, что я испытала, — сказала Алексис. — Честно говоря, некоторые считают, будто мое горе не так уж и велико, поскольку Шарлотта не успела стать личностью.

— Как это ужасно… — вздохнула Лейк. — И… и я полагаю, больше вы так и не смогли родить ребенка?

— Очень правильное предположение. — На лице Алексис опять появилась злобная улыбка. — О, доктор Шерман заверял меня, что я рожу. У меня было полно яйцеклеток — по его словам, «изобилие здоровых яйцеклеток», — и получить зародыш в пробирке для его пересадки в мою матку было просто вопросом времени. После четвертой попытки я готова была обратиться в другую клинику, но Шерман буквально настоял на том, чтобы я осталась. Он просто знал: все получится. И потому я по глупости дала ему еще один шанс, затем еще один. Но все закончилось полным провалом.

— Но почему не обратиться в другую клинику теперь? У них у всех разная специализация. Может, вам повезет в одной из более крупных клиник.

— Я собиралась обратиться куда-то еще — в Корнелл, кстати говоря, — но мой муж ударился в бега. Он вовсе не считал лечение бесплодия забавой, хотя трудно понять почему. Он колол меня каждую ночь в задницу, наблюдал, как я толстею от препаратов, словно Джабба Хат,[56] а затем превращаюсь в истеричную маньячку. Что здесь плохого?

Лейк чуть было не скривилась.

— А что, если родить ребенка без мужа? — спросила она. — Клиника заморозила ваши эмбрионы?

— Там было полно эмбрионов, более чем достаточно, но Брайан не дал мне разрешения использовать их. Он нашел другую, и ему стал не нужен ребенок от меня.

Лейк кусала губы и думала.

— Когда вы сказали продюсеру Арчера, что клиника использует людей, то имели в виду принуждение вас к лечению, которое имело мало шансов на успех? — спросила она.

Алексис напряженно следила за Лейк. К ней вернулась осторожность.

— Отчасти, — ответила она.

— Было что-то еще? Они когда-нибудь… э… заставляли вас переплачивать?

Алексис какое-то мгновение молча смотрела на Лейк.

— Я поделилась с вами огромным количеством информации, — наконец сказала она. — И мне нечего добавить.

Она встала со стула, давая Лейк понять, что той пора уходить.

— Но я хочу помочь, — сказала Лейк, тоже поднимаясь. — Действительно хочу.

— Вы говорите, что хотите помочь, но отказываетесь раскрыть ваши планы, — сказала Алексис, выходя из гостиной.

Лейк шла следом за ней. Она начала протестовать, но понимала: все это напрасно. Алексис сказала то, что собиралась сказать. Когда они дошли до входной двери, Алексис распахнула ее.

— Приятного вам вечера, — сказала она ровно, когда Лейк вышла из квартиры.

— Спасибо, что поговорили со мной. Я бы хотела знать…

Алексис опять расцвела напряженной фальшивой улыбкой:

— Как говорят французы, ищите женщину. — И захлопнула дверь перед лицом Лейк.

Глава 17

«Ищите женщину».

Что Алексис имела в виду? В старых детективах эта фраза подразумевает, что причиной несчастий обычно бывает женщина, но Алексис вряд ли использовала клише в прямом смысле. Скорее намекала на некую тайну, которую не захотела раскрыть. Лейк ехала в лифте, прислонившись к стенке. Она была на расстоянии вытянутой руки от разгадки, но Алексис недостаточно доверяла ей, чтобы поделиться всей имеющейся у нее информацией. Значит, Лейк придется заглянуть в медицинскую карту Алексис и попытаться найти решение самостоятельно.

Было почти сумеречно, когда она вышла из такси у своего дома, — это было ее любимое время дня летом. Сегодня, однако, у нее вновь появились страхи. Скоро надо будет ложиться спать, и, возможно, опять придет таинственный человек, звонивший вчера в дверь. Прежде чем войти в дом, она быстро осмотрелась и увидела только двух мальчиков, еще не достигших подросткового возраста, — они играли в мяч для гольфа у соседней двери.

— Все в порядке, миссис Уоррен? — спросил консьерж Боб, когда она вошла в вестибюль. Он, должно быть, видел, как она оглядывала улицу.

— Да, спасибо, Боб, — кивнула Лейк. — Просто я немного нервничаю из-за случившегося. Знаете, доктора, с которым я работала, убили.

— А с полицией все прошло хорошо?

«Великолепно, — подумала она. — Не хватало только, чтобы Боб рассказал о полиции Джеку».

— О, детективы просто разговаривают со всеми, кто работает в клинике. Чтобы собрать больше информации. Все это сплошная рутина.

Боб смотрел на нее, и его лицо словно сжалось. Он вынул из кармана пиджака маленькую визитную карточку и протянул ей.

— Они сегодня опять приходили, — серьезно сказал он.

Лейк, беря карточку, выдавила улыбку.

— Ну, это лишь контрольный визит, — сказала она. — Им просто нужно разузнать все, что можно, о докторе… Спокойной ночи.

Спеша к лифту, она украдкой взглянула на карточку. Это была визитка Маккарти с номером мобильника. Шариковой ручкой было написано: «Пожалуйста, позвоните мне».

«Вот так они и заставляют людей признаться во всем, — думала она, поднимаясь к себе на этаж. — Приходят домой опять и опять, задают неожиданные вопросы, и появляется чувство, словно вы готовы раскрыться перед ними». Или, гадала она, могли появиться какие-то новости — копы узнали о чем-то связывавшем ее с Китоном. Внезапно у нее перехватило дыхание.

Заперев дверь квартиры, Лейк снова подтащила к ней столик из холла и налила себе большой бокал вина. И прежде чем набрать номер Маккарти на блэкберри, сделала два больших глотка.

Ей ответила голосовая почта. «Естественно, — подумала она, — мучения продолжаются». Пусть она помучается неопределенностью, пока он наконец не перезвонит ей.

Лейк хотелось еще вина, но она не осмелилась выпить больше — было жизненно важно хорошо соображать. Разогрев в микроволновке один из чизбургеров, какими иногда кормила детей, она отнесла его в кабинет и открыла ноутбук, чтобы подготовиться к презентации. Нужно было работать, а времени оставалось все меньше. Но, просмотрев несколько раз первую страницу, Лейк поняла, что слишком устала и не способна сконцентрироваться.

В ожидании звонка Маккарти она ходила кругами по кабинету. Наконец он связался с ней:

— Лейк Уоррен? — Ее имя, произнесенное им, показалось ей чужим, будто детектив обращался к кому-то другому.

— Да, — нервно ответила она.

— Говорит детектив Маккарти. Как я понимаю, консьерж доложил вам, что мы заходили. — Неожиданно она услышала в телефоне звуки дорожного движения. Он, должно быть, где-то поблизости, поняла она, затаился и ждет возможности прийти.

— Да. Он это сделал. Жаль, что меня не было дома.

Детектив помолчал.

— Э… могу я чем-то помочь вам? — спросила она.

— Нам интересно, обдумали ли вы наш с вами разговор.

Черт возьми, что он имел в виду? От нее ждут какого-то признания?

— Не очень понимаю… о чем вы говорите, — запинаясь сказала она.

— У вас было время подумать, не видели ли вы, как кто-то открывал ящик мисс Донахью. — Его голос стал тише, словно он смотрел вниз и что-то читал.

Она испытала облегчение, но подумала, что это может оказаться ловушкой.

— Э-э… нет, я не думала об этом. Я работаю в маленькой комнате для заседаний и редко оказываюсь рядом со столом Мэгги.

Повисла длинная пауза. Лейк крепко сжала губы, приказывая себе молчать.

— Ну тогда ладно, — сказал детектив. — Спасибо вам за содействие.

— Пожалуйста. Я… я рада помочь вам.

— Прекрасно. Уверен, мы будем поддерживать связь.

Закончив разговор, Лейк испытала желание забросить блэкберри куда-нибудь подальше. Что означали его последние слова? Копы действительно держат ее за подозреваемую?

Спала Лейк очень плохо. Все мышцы были напряжены, и у нее снова болело горло. Около трех, ворочаясь на смятых простынях, она вспомнила, что не отправила детям факс. При мысли о печальной и обеспокоенной Эми, лежащей на своей кроватке, у нее заболело сердце.

На следующее утро она встала в шесть, на улице моросил дождь. Горло болело не так сильно, но сердце бешено заколотилось, когда она вспомнила о своей «шпионской» миссии. Она была любезна с Арчером и беспечно согласилась на его предложение, но теперь чертовски нервничала.

Лейк сделала кофе и заметила, что на телефоне в кухне мигает огонек — для нее оставлены сообщения. Она не прослушала их, вернувшись вчера домой. Первый звонок был от Молли, подруга спрашивала, не хочет ли Лейк сегодня пообедать с ней. Другой — от Джека, он настаивал на разговоре. «Оставь меня в покое!» — захотелось крикнуть Лейк.

Она подождала до десяти и взяла такси, чтобы добраться до клиники. Лучше всего, знала она, попытаться просмотреть медкарты, когда все будут заняты пациентами. Если ей повезет, то она сможет избежать встречи с Брай.

Но ей не повезло. Пройдя через забитое людьми пространство приемного отделения — сегодня оно было заполнено мужчинами, строгие лица которых заставили ее вспомнить о солдатах, отправляемых на войну, — она столкнулась лицом к лицу с Брай перед ее маленькой рабочей нишей. На руководительнице отделения были накрахмаленные белые брюки и белая рубашка с длинными рукавами, и, учитывая цвет ее стриженых волос, она показалась Лейк гигантской спичкой.

— Доброе утро, Брай, — сказала Лейк, насколько могла приветливо.

— Я могу вам помочь? — спросила Брай, словно Лейк была здесь чужой и собиралась спросить у нее, как пройти, куда ей нужно.

— Нет, я уже заканчиваю работу. Мне нужно еще кое-что почитать.

— Правда? — спросила Брай с наигранным изумлением. — А я думала, у вас все готово. Я имею в виду вашу завтрашнюю презентацию.

— Я обращаю большое внимание на детали. — Лейк знала, что сарказм не лучший способ общаться с Брай, но не смогла отказать себе в таком удовольствии.

И она пошла по тихим лабиринтам коридоров к своей комнатке. Все двери кабинетов и смотровых сегодня опять были закрыты; за некоторыми слышались тихие голоса. Она вздрогнула, когда доктор Шерман появился из кабинета и быстро закрыл за собой дверь. Он рассеянно кивнул Лейк, его лицо горело. Она проследила, как он прошел по коридору и скрылся в лаборатории.

В комнате для заседаний Лейк положила сумочку и сумку с ноутбуком на стол. Какое-то время она просто стояла, размышляя. «Нет причин ждать, — решила она. — Надо сделать это сейчас». Она взяла блокнот и ручку на случай, если понадобится что-то записать.

Повернув за угол перед архивом с папками, она чуть не столкнулась с Гарри Клайном.

— О, привет! — сердечно сказал он. — Как дела?

— Хорошо, — ответила она как можно более спокойно. Лейк по-прежнему была уверена, что это он настучал о ней полицейским — сообщил о том, как она расстроена убийством, — и ей не хотелось разговаривать с ним.

— Я слышал, ваша презентация состоится завтра.

— Да. Вот пришла взять пару папок. Рада вас видеть.

Она чувствовала на себе его взгляд, когда уходила. Пожалуй, подумала она, он доложит копам, что она не захотела посплетничать с ним.

К ее облегчению, на складе, а также на примыкающей к нему кухоньке никого не было. Лейк заранее решила, что если следом за ней кто-то захочет зайти туда, то удивится, что дверь закрыта, поэтому она приоткрыла ее, а затем поставила рядом стремянку. Если кто-то толкнет дверь, она будет предупреждена о вторжении.

Лейк подошла к полкам, на которых стояли карты пациентов. Прикинув, где должны быть карты с фамилиями на «X», она выдвинула ящик. Но там оказались карты пациентов, фамилии которых начинались с других букв. Она закрыла ящик и открыла тот, что был слева от него. Первой фамилией там оказалась «Хаверс» — здесь-то и нужно было искать. Она быстро перебрала карты. Вот она: «Хант, Алексис и Брайан». Лейк достала карту из ящика.

Она была набита бумагами, и Лейк быстро просмотрела их: результаты анализов, опять результаты анализов, детальное описание процедур, в том числе и экстракорпорального оплодотворения. Она не могла определить, являлись ли некоторые процедуры необязательными. Ситуация у Алексис была очень сложной, и ей вполне могли предложить разные способы зачатия.

Лейк положила карту на открытый ящик, вынула наугад другую и просмотрела ее. Она не была такой толстой, как карта Алексис, но в бумагах Лейк тоже мало что поняла. Она решила, что единственный способ выяснить, были ли при лечении допущены какие-то нарушения, — это ксерокопировать некоторые страницы и узнать объективное мнение другого доктора. Но копир находился рядом с рабочим местом Брай, а Лейк не могла рисковать.

«Может, стоит поговорить с другими пациентками?» — подумала она. Если здесь происходит нечто нехорошее, то Алексис, вероятно, не единственная рассерженная пациентка. Лейк вспомнила о женщине, которую успокаивала Рори, — о той, которую они обсуждали с Гарри Клайном. Хотя Гарри не упомянул ее имени, она слышала, как Рори назвала ее миссис Кастнер. Лейк поставила на место карту Хант и открыла ящик, где, по ее расчетам, должна была находиться карта этой пациентки. На ней были написаны имена Синди и Рьяна Кастнер, и она оказалась даже толще, чем карта Хант. Как сказал Гарри, Синди прошла через восемь экстракорпоральных оплодотворений. В результате последнего такого оплодотворения получилось десять зародышей — пять из их были пересажены, — но беременности не наступило.

Восемь — это чересчур. Может, Синди уговорили сделать их слишком много и на нее давили, как давили на Алексис, всеми средствами уговаривая продолжить попытки, хотя успешных результатов не ожидали.

Учитывая, как сильно была расстроена Синди, она вполне может быть открыта для общения. Лейк пролистала карту до ее начала, где содержалась основная информация о пациентах — анкета, заполненная ими перед первой консультацией. Кастнеры жили на Ист-Энд-авеню. Когда Лейк заканчивала просматривать ее, в том числе и номера разных телефонов, ее глаза наткнулись на нечто странное. Рядом с каждым именем карандашом были написаны буквы: «Рг» рядом с именем Синди и «Чк» рядом с именем ее мужа. Лейк понятия не имела, что это значит.

Она задумалась и не сразу услышала сигнал тревоги, прозвучавший в другой части ее мозга. Она подняла голову. В устланном ковром холле раздавались тихие шаги. Кто-то направлялся к складу.

Она захлопнула карту и засунула в ящик. Едва она успела тихо задвинуть его, как услышала удар двери о стремянку. Она медленно повернулась. К ее крайнему раздражению, в дверях появилась Брай.

— Что вы делаете? — грубо спросила она.

— Что я делаю? — Лейк пыталась изобразить возмущение. — Я вам уже сказала: мне нужно провести дополнительные исследования.

— Но здесь находятся карты пациентов, — сердито напомнила Брай.

Лейк обернулась, словно изучая ящики.

— О, верно, — сказала она. Она пересекла комнату, пошарила глазами и открыла ящик с вырезками из прессы. Все это время она чувствовала, как ее сверлит взглядом Брай.

— Почему тут стоит стремянка? — спросила Брай.

— Прошу прощения? — Лейк вынула из ящика папку, повернулась и снова посмотрела на Брай.

— Почему у двери стоит стремянка?

Лейк как ни в чем не бывало посмотрела на лесенку.

— Она стояла посреди комнаты, я просто сдвинула ее немного, — объяснила она.

Брай молчала, она просто смотрела, как Лейк выходит мимо нее из архива.

Когда Лейк добралась до своей комнатки, ее сердце готово было выскочить из груди. Она сымитировала негодование, но сомневалась, что Брай купилась на это. И что еще хуже, Лейк «наследила». Если Брай откроет ящик, перед которым стояла Лейк, то увидит: карта Кастнеров небрежно засунута не на свое место. Она поймет — Лейк с какой-то целью копалась там.

Конечно, в такой ситуации лучший шаг, который она может сделать, — это немедленно покинуть клинику. Она взяла свои сумки, а папку оставила на столе и ушла.

На Парк-авеню она быстро пошла в северном направлении по мокрому, блестящему асфальту. Она может сесть на автобус на Восемьдесят шестой улице и спрятаться у себя в квартире. Дождь прекратился, и на улицу опять высыпали люди — нянечки с колясками; худые женщины, несущие коврики для йоги и пакеты с покупками; консьержи, коротающие время перед многоквартирными домами из красного кирпича. Как все могут оставаться такими спокойными, в то время как ее жизнь превратилась в сплошной кошмар? Брай уже, наверное, поняла, что Лейк просматривала карты пациентов, и определенно сообщила Левину. Если ее спросят, Лейк придется сказать, будто она взяла карту случайно, по ошибке и поспешила вернуть на место — хоть это будет совершенно неубедительно.

Самое же обидное, что Лейк так ничего и не добилась, хотя ей пришла в голову идея поговорить с Синди Кастнер. Не дав себе времени на раздумья, она достала из сумочки блэкберри и набрала номер сотового телефона Синди. Ей нежным голосом сказали «алло».

— Миссис Кастнер?

— Да?

— Доброе утро. Меня зовут Лейк Уоррен. Я консультант в Клинике по лечению бесплодия на Парк-авеню и пытаюсь пообщаться с некоторыми пациентами, чтобы… э… узнать о них побольше. Я была бы очень вам благодарна, если бы мы могли встретиться и немного поговорить.

— Встретиться? Зачем? — спросила Синди. Ее голос звучал неуверенно, но не резко.

— Мне бы хотелось узнать о ваших впечатлениях от клиники — как там проходило лечение.

— Вы проводите какой-то опрос?

— Нет, не совсем так. Мы просто хотим еще лучше обслуживать клиентов и, конечно, рассказать людям правду о клинике.

— Хм… ну, мы с мужем уезжаем на десять дней, но я могу пообщаться с вами, когда вернусь.

Только не это! Лейк необходимо увидеть ее до отъезда.

— А у вас нет возможности втиснуть меня в ваше сегодняшнее расписание? Мне бы хотелось закончить отчет на этой неделе.

— Полагаю, вы можете прийти в мой магазин в шесть. У меня есть планы на вечер, но я поговорю с вами минутку, когда закрою магазин.

— Прекрасно, — с облегчением сказала Лейк. — Я очень благодарна вам, что нашли для меня время.

— Без проблем. Видите ли, у меня есть кое-какие мысли, которыми мне хочется поделиться с вами. Рассказать вам, как проехать?

Сердце Лейк сильно билось, когда она записывала адрес магазина. «Не надо слишком уж волноваться», — увещевала она себя. Еще неизвестно, услышит ли она откровения, на которые рассчитывала.

Отключив телефон, она написала Киту Арчеру: «Сообщить пока нечего, но я продолжаю поиски».

Только она положила блэкберри в сумочку, как он зазвонил. Лейк стала нервно искать его, подозревая, что Брай обо всем доложила Левину и теперь тот хочет разобраться с ней. Но на экранчике высветился номер Молли.

— Ты получила мое сообщение насчет обеда? — спросила подруга. — У меня такое чувство, будто я не говорила с тобой несколько дней.

— Прости меня, — ответила Лейк. — Я была так занята… презентацией.

— Ты можешь сегодня со мной встретиться? Держу пари, тебе нужно передохнуть.

В глубине души Лейк хотелось ответить «да», просто чтобы пообщаться с человеком, не имеющим отношения к клинике, но ей не нравилась идея болтать о чепухе и притворяться, будто все в ее жизни нормально.

— Как насчет «дождевого» талона?[57] Мне столько всего надо сделать.

— Ты уверена? А если я скажу тебе, что слышала интересные сплетни о твоем старом приятеле докторе Китоне?

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила Лейк.

— Кое-какие мелочи, которые я разузнала у одной моей подруги. Думаю, ты будешь заинтригована. А я нахожусь по соседству с тобой.

— В Вест-Сайде?

— Нет, в Верхнем Ист-Сайде. Разве ты не работаешь на клинику на Парк-авеню или где-то рядом? Я в ресторане на Медисон, рядом с Шестидесятыми.

— Хм… хорошо, — ответила Лейк. — Думаю, я могу быстренько пообедать.

Ресторан оказался французским кафе примерно в двадцати кварталах к югу, и Лейк решила, что проще всего дойти до него пешком. Всю дорогу она волновалась по поводу того, какими окажутся «сплетни». Неужели Молли разузнала что-то о полицейском расследовании?

Молли сидела в кафе рядом с открытым французским окном. Она была одета в платье цвета морской волны без рукавов, и оно отлично подчеркивало загар, а густые рыжие волосы эффектно были подколоты с одной стороны. Она выглядела потрясающе и казалась совершенно счастливой, словно сегодняшний день был для нее особенным.

— Замечательное платье, — сказала Лейк, садясь на стул.

— Спасибо. Ты, конечно, можешь носить что угодно, но для меня существуют только три цвета, которые подходят к волосам, и я эксплуатирую их постоянно.

Все, чего хотелось Лейк, так это поговорить с Молли о Китоне, но она не стала торопить события. Молли мгновенно улавливала беспокойство, и Лейк знала: если она слишком быстро выкажет любопытство, то вызовет у нее подозрения.

— Было хорошо снова оказаться в горах? — спросила Молли, вертя в руке кусок багета, но не отправляя его в рот.

Лейк не решилась рассказать подруге о Смоуки — она непременно потребовала бы подробности и стала задавать всяческие вопросы.

— Нет, не слишком хорошо, — ответила Лейк. — Мне еще нужно привыкнуть к одиночеству в доме, который я еще совсем недавно делила с кем-то.

— Кстати о Джеке: он больше не объявлялся?

— Слава Богу, нет. — Лейк удручало, что вечно приходилось снабжать Молли сведениями о Джеке.

Несколько минут спустя, после того как они заказали салаты, Молли поерзала на стуле, давая понять, что готова к откровениям.

— Ита-ак? Хочешь услышать мои новости?

— Новости?

— О Марке Китоне. Не изображай безразличие. Ведь именно потому ты здесь.

— Ну тогда рассказывай. — Лейк слышала, как фальшиво звучит ее голос.

Молли молча облизнула свои пухлые губы. «Черт, не заставляй умолять тебя», — подумала Лейк.

— Ты помнишь, я упоминала о женщине по имени Гретхен Спенсер? Она стилист, и я знакома с ней много лет. Мы обе работали в «Харперз базар» и одновременно стали фрилансерами.

— Кажется, помню, — сказала Лейк. «Да говори же скорее!» — готова была воскликнуть она.

— Ну, она, по всей видимости, провела целый уик-энд с этим милым доктором за две недели до его убийства.

Глава 18

Лейк захлестнула волна стыда. Да, она подозревала, что Китон бабник, но в глубине души верила, что он соблазнил ее, поскольку она была особенной, не такой, как все, а не просто потому, что ему не хотелось коротать ночь в одиночестве. Как глупо и наивно с ее стороны, подумала она.

— Интересно… — Лейк распахнула глаза, изображая крайнюю заинтересованность сплетницы.

— Разумеется, что там говорить, Гретхен страшно теперь волнуется, — продолжала Молли. — Ее даже допросила с пристрастием полиция.

— Неужели? И как все прошло?

— Не слишком приятно. Сначала Гретхен думала, что копы разговаривают со всеми, кто его знал, но они в конце концов спросили, была ли она с ним той ночью.

Неудивительно, что детективы пришли к мысли: Китон прямо перед смертью был с женщиной. Лейк понимала — они найдут тому доказательства. Слова Молли это подтвердили.

— И Гретхен подозревают? — спросила Лейк.

— Нет. У нее пресловутое железное алиби. Кроме того, Китон практически бросил ее к тому времени — и это жутко ее разозлило. У них было несколько свиданий и жаркий уик-энд в Саратоге, а затем — ничего. Он даже не звонил ей. А потом она увидела его фото на всю страницу «Пост».

— В Саратоге? — переспросила Лейк.

— Ага. Они останавливались в прекрасной гостинице, построенной на рубеже столетий. Мне очень неприятно говорить это тебе, Лейк, но Гретхен утверждает, что он трахал ее так, словно давал мастер-класс. А ты упустила свой шанс. Хотя, учитывая то, как сложились обстоятельства, для тебя все обернулось наилучшим образом.

Лейк больше не могла выносить ее болтовню и притворилась, что потеряла интерес к Китону, и довольно неловко сменила тему. Остаток времени они обсуждали работу Молли и ее предстоящую поездку. Лейк приходилось заставлять себя улыбаться, говорить, есть. Когда она взяла сумочку, Молли настояла на том, чтобы оплатить счет, поскольку именно она предложила Лейк пообедать вместе.

Выйдя из кафе, они обнялись на прощание.

— Ты ведь не влюблена, правда? — спросила Лейк, глядя на Молли.

— Нет. Почему ты спросила?

— Ты вся светишься. И меня волнует твой таинственный ужин.

— Какой ужин?

— Тот, для которого ты готовила еду, когда мы разговаривали с тобой в прошлый уик-энд.

— А… ко мне приходила одна старая подруга. — Молли посмотрела на часы. — Я пойду. Нужно подготовиться к завтрашней съемке. Будь осторожна, хорошо?

— Ты тоже.

— И еще, Лейк, попытайся уделять себе хоть какое-то время. Я понимаю, что ситуация у тебя сложная, особенно дело об опеке, но ты выглядишь крайне усталой. Я тебя никогда такой не видела.

Это было похоже на удар по лицу.

— Спасибо, что беспокоишься обо мне, — сказала Лейк с намеком на сарказм.

— Я просто волнуюсь, вот и все. Ты явно напряжена.

— Ладно, спасибо, — сказала Лейк, оттаивая. — Поговорим позже.

Сидя в такси, по дороге домой Лейк думала, а не слишком ли ее расстроили слова Молли, которая была, как всегда, прямолинейна. И все же Лейк уловила в словах подруги некое ехидство, сродни замаскированному возмущению. Возможно, Молли раздражало, что они с Лейк в последнее время редко видятся. Она прокручивала в уме их разговор, и тут зазвонил телефон. К ее досаде, это был Джек.

— Ты получила мое сообщение? — сразу спросил он.

— Нет, — солгала она.

— Поскольку я пропустил родительский день, директор лагеря разрешил мне приехать среди недели. Уилл хочет, чтобы я привез ему книжки — научную фантастику, которую он обычно читает.

— Похоже, у тебя какие-то проблемы, — сказала Лейк.

— Если хочешь знать, у меня запарка на работе.

Или, подумала она, он помчался в город, после того как выбрил Смоуки, не желая встречаться с ней лицом к лицу.

— Ты меня слушаешь? — спросил он.

— Да. Но я не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Мне нужны книги — они на книжной полке Уилла. Он не прочитал последние две книги серии.

— Хорошо. — Лейк ощутила отвращение при мысли, что придется вновь увидеться с Джеком. — У меня в шесть встреча. Почему бы тебе не встретиться со мной в вестибюле в половине шестого?

— Мне это не очень удобно.

— Прошу прощения, но другого времени у меня сегодня нет.

Он раздраженно вздохнул и согласился.

Вернувшись в квартиру, Лейк взяла ноутбук и открыла презентацию. Ее рекомендации показались ей сейчас более убедительными, чем раньше, поскольку теперь предстали набранными красивым шрифтом на цветном фоне. Накануне она обыгрывала идею о том, что доктор Левин должен стать лицом клиники, и добавила слайд с описанием этого предложения. «Это, — подумала она, — по крайней мере польстит его эго».

У Лейк ушли все силы на то, чтобы добавить финальные штрихи. Ее мысли то и дело возвращались к разговору с Молли и к новостям о расследовании. Она продолжала представлять, как Маккарти и этот питбуль Халл изучают отчет судебной лаборатории и гадают, кто был в постели с Китоном. Если они вычислят ее, то как ей доказать, что она не убийца?

Но Лейк грызла еще одна мысль — о сексе Китона с той женщиной, с Гретхен, и о поездке в Саратогу, о которой рассказала Молли. Обычно в Саратогу ездят в августе, желая посмотреть на бега чистопородных лошадей. И сделать на них ставки. Возможно, у Китона действительно были проблемы с азартными играми. Подозрения Лейк падали на сотрудников клиники, но азартные игры тоже могли оказаться причиной его смерти. И потому за ней мог следить какой-нибудь отвратительный тип.

К половине пятого, окончательно устав, она отложила презентацию и отправила факс детям. На этот раз она написала длинные письма, чтобы исправить вчерашнее упущение, и добавила маленькие стишки и рисунки. Когда она закончила, то поняла, что уже пора отправляться на встречу с Синди Кастнер, а затем к Стиву на ужин. Но сначала, конечно, придется пересечься с Джеком, и этого она боялась. Прежде чем спуститься вниз, Лейк подошла к книжной полке Уилла и взяла две последние книги из научно-фантастической серии.

Джек опоздал на десять минут, что было вполне в его стиле. Когда он наконец появился, не извинившись, она встала со скамьи и отдала ему маленький пакет с книжками. Он заглянул в него, проверяя названия:

— Подожди. Одна из них не та.

— Ты говорил, что нужны две последние книги серии.

— Если я так сказал, то ошибся.

Встретившись взглядом с его светло-карими глазами, Лейк не почувствовала ничего, кроме отвращения. «Я больше не люблю его, — подумала она. — Ни капли не люблю».

— Хорошо, пожалуйста, присмотри за моими вещами, — попросила она, доставая из сумочки ключи. Когда она несколько минут спустя снова спустилась вниз, то сунула Джеку книгу, схватила сумочку и покинула его, не попрощавшись.

Магазин Синди Кастнер был на другой стороне Манхэттена, и в час пик такси могло только ползти в том направлении. На Восточной Восемьдесят шестой улице оно совсем остановилось. Когда водитель в десятый раз нажал на гудок, Лейк захотелось выпрыгнуть из салона и пробежать остаток пути. Если она упустит Синди, пройдет немало дней, прежде чем удастся узнать, какой информацией та собиралась поделиться. Наконец они поехали, и Лейк оказалась в магазине в десять минут седьмого.

Это был крошечный, но совершенно очаровательный цветочный магазин, на его витрине красовались не только растения и цветы, но и необычные садовые украшения. Подойдя ближе, Лейк в отчаянии увидела, что внутри темно. «Черт, — выругалась она. — Я ее упустила». Она в волнении нажала на звонок. К ее огромному облегчению, через несколько секунд она услышала шаги.

Лейк едва узнала Синди Кастнер. Перед ней стояла не изможденная и несчастная женщина, которую в тот день утешала Рори, а спокойное неземное создание. На Синди было бледно-голубое легкое платье; светлые рыжеватые волосы распущены и заколоты изящной заколкой так, чтобы не падали на лицо.

— Спасибо, что согласились встретиться, — сказала Лейк, когда Синди заперла за ней дверь и провела ее в магазин.

— К сожалению, у меня очень немного времени, — сказала Синди. Она какое-то мгновение изучала лицо Лейк. — Вы были там, верно? В тот день, когда я расклеилась.

— Да. И я абсолютно вас понимаю.

— Вы не присядете на секундочку? — Синди жестом показала на кованые железные садовые стулья рядом с кассой.

— Спасибо, — отозвалась Лейк. — Какой очаровательный магазин.

— Я очень его люблю. Едва покрываю расходы, но обожаю его. Странно, верно? Я забочусь о чужих садах, а сама не могу родить ребенка.

— Вам сделали несколько экстракорпоральных оплодотворений. Это, должно быть, сильно выматывает.

— Да. Лекарства меня почти доконали. Забавно, что в отличие от многих женщин, которые через это проходили, у меня не было проблем с выработкой жизнеспособных яйцеклеток и эмбрионов. Они просто не приживались.

— Но если у вас лишние эмбрионы, вам не нужны будут лекарства для следующего цикла.

Синди склонила свое хорошенькое личико и с удивлением посмотрела на Лейк.

— Не знаю, кто вам такое сказал. У меня нет лишних эмбрионов. Мне пытались пересадить все пять, которые я произвела.

— О, простите меня, — смущенно сказала Лейк. «Странно, — подумала она. — В карте речь шла о десяти эмбрионах».

— Кроме того, — сказала Синди, — следующего раза не будет. Именно это я и хотела сказать вам.

Лейк помолчала, обдумывая ее слова.

— Почему? Вы решили обратиться в другую клинику?

— Нет, мы с мужем решили усыновить ребенка, — улыбнулась Синди. — Я пока не говорила об этом даже доктору Левину.

— Это прекрасно, — сказала Лейк. — Примите мои поздравления.

— Глубоко в душе, думаю, я всегда хотела приемного ребенка. Мой младший брат приемыш, и я его обожаю.

Лейк испытала радость за эту женщину, но ее тут же сменило разочарование. Так, значит, это и было тем откровением, о котором Синди намекала по телефону? Лейк ожидала чего-то большего, чего-то такого, что помогло бы ей.

— А если вернуться в прошлое — как вам понравилась клиника? Вас там все устраивало?

— Да… да, все.

Лейк почувствовала, что Синди произнесла это не слишком охотно. «Может, тут есть нечто еще», — подумала она.

— Вас… вас никогда не принуждали продолжать лечение?

Синди приподняла свои бледные, усыпанные веснушками плечи, словно хотела что-то сказать, но не знала как. «Вот оно», — подумала Лейк.

— Нет, никогда, — покачала она головой. — Поначалу я была готова на все, лишь бы забеременеть. Если вам кажется, будто я сомневаюсь, то это потому, что все оказалось тяжелее, чем я предполагала, — а клиника тут ни при чем. Как уже говорила, я ненавижу лекарства. И еще я презирала себя за то отчаяние, которое испытывала, и за то, что ходила в эти ужасные группы поддержки. Когда кому-то из группы удавалось забеременеть, остальным хотелось выть подобно диким зверям.

— И вас ничто в клинике не настораживало? — спросила Лейк, всеми силами стараясь скрыть разочарование. — Может, вы хотели, чтобы они что-то делали иначе?

— Почему вы продолжаете спрашивать об этом? Я думала, вы на них работаете.

— Работаю, — жизнерадостно ответила Лейк. — Но для того, чтобы улучшить показатели, мне не помешает узнать мнение пациентов.

— Я считаю, это справедливо. — Синди посмотрела на часы. — Послушайте, мне действительно надо спешить. Но я желаю всем вам всего наилучшего. Вы очень добросовестно относитесь к своей работе.

Синди встала, взяла сумочку с кассы и пошла провожать Лейк до двери.

— Что в конце концов заставило вас решиться на усыновление? — спросила Лейк, готовая ухватиться за соломинку.

— Это звучит безумно, — сказала Синди, — но убийство того доктора. Доктора Китона.

У Лейк по спине побежали мурашки, когда она услышала его имя, произнесенное здесь, в тихом маленьком магазинчике.

— Но что… я не понимаю. Как это могло повлиять на вас?

— Я была пациенткой Левина, но Китон зашел к нему, когда у меня была последняя процедура. Я сказала ему: «Если все это не сработает, я откажусь от дальнейших попыток». И он удивил меня, поддержав: «Правильно, просто мы иногда не знаем, как лучше поступить». Я не забеременела, а позже, узнав об его убийстве, решила, что это своего рода знак.

Лейк подумала над словами Синди, но и они ничего нового не дали. Тогда она поблагодарила ее за то, что та уделила ей время, и пожелала удачи с усыновлением. Когда Лейк быстро пошла по тротуару, то услышала, как позади лязгнула стальная защитная решетка магазина.

Лейк взяла такси. «И что теперь?» — спросила она себя. В откровениях Синди все же обнаружилось одно странное несоответствие. В карте говорилось о десяти жизнеспособных эмбрионах, а Синди Кастнер считала, что их было только пять. Левин мог солгать ей, желая уговорить на еще один цикл стимулирующих овуляцию лекарств. И теперь Лейк гадала, можно ли это доказать.

Последнее, что ей сейчас хотелось, так это выпивать с Хилари и Стивом. Но она понимала: ей следует повидаться со Стивом за пределами клиники. Может, она сумеет разговорить его и он сообщит ей нечто достойное внимания.

Прежде она была у них в квартире всего один раз, когда Соня, сестра Стива, приезжала в город несколько лет назад. Квартира находилась в Вест-Сайде в роскошном небоскребе к северу от Центра Линкольна. Сегодня, когда Хилари поприветствовала ее у входа, Лейк увидела, что слово «ремонт» явно не соответствует произошедшим здесь переменам. Комнаты перепланировали и полностью отделали заново. Мебель была полированной и современной — много белой кожи, а на стенах висели картины в абстрактном стиле.

— Bay! Вы проделали изумительную работу, — восхитилась Лейк.

— Нам, конечно, помогали, — ответила Хилари. — У меня был прекрасный дизайнер. Я с удовольствием дам тебе номер ее телефона, если хочешь.

— Как вам удается делать так, что все эти белые поверхности не покрываются отпечатками пальцев? — поинтересовалась Лейк, думая о Мэтью, которому еще не было двух лет.

— О, эта комната недоступна для маленьких мальчиков, — сказала Хилари.

— А когда я, кстати говоря, увижу Мэтью?

— Через несколько минут. Сейчас няня кормит его ужином. Хочешь белого вина?

Они прошли в конец огромной гостиной, откуда открывался потрясающий вид на Гудзон и Нью-Джерси. На кофейном столике стояло ведерко со льдом, в котором охлаждалось белое бургундское, лежал большой кусок мягкого сыра и маленькие льняные салфетки для коктейлей. Хилари жестом предложила Лейк сесть на диван и налила им понемногу вина. На ней был топ — белая туника, украшенная камнями, сочетающимися по цвету с ее бронзового оттенка сандалиями. Она была совершенно спокойна, не то что в понедельник.

— А где Стив? — спросила Лейк.

— О, он придет поздно — в клинике возникла какая-то проблема.

Лейк постаралась сохранить бесстрастное выражение лица.

— О…

— Пациентка выдала неожиданную реакцию на лекарство, — сказала Хилари, к облегчению Лейк. — Я так рада, что мне не приходилось иметь дела со всем этим.

— Мне тоже. Я всегда сочувствую женщинам, особенно тем, кому приходится проходить через одно искусственное оплодотворение за другим.

— Но они сами идут на это, — сказала Хилари, дернув загорелым плечом.

— Что ты хочешь сказать? — Лейк удивила ее реакция.

— Это их собственный выбор. Никто на них не давит. И это такой удар по страховым компаниям. Я не понимаю, почему женщины не могут примириться с обстоятельствами или не идут на усыновление, как сделала Ангелина. На свете миллионы детей-сирот.

Лейк не знала, что сказать. Хилари всегда казалась ей недалекой, но Лейк не могла поверить, что она такая бесчувственная. Лейк подумала, относится ли Хилари с таким же пренебрежением к тем, кто тратит деньги страховых компаний на удаление родимых пятен.

— Желание выносить ребенка, должно быть, очень сильно в женщинах, — сказала она.

— Ну тогда почему они не начинают раньше? Ведь существует множество статей, где сказано, что шансы забеременеть уменьшаются после тридцати пяти лет. Я думаю, клиники по лечению бесплодия убеждают некоторых женщин не спешить с беременностью, поскольку чем старше женщина, тем проще уговорить ее пойти на экстракорпоральное оплодотворение.

— Стив доволен своей карьерой, не так ли?

— Да. Но я думаю, было бы лучше, если бы он, как когда-то хотел, стал пластическим хирургом. Эта работа не столь угнетает, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Лейк с трудом выслушивала ее излияния.

— Но ему нравится работать в клинике? — спросила она.

— Его не слишком взволновало то, что происходит там сейчас.

— Ты о чем?

— Об убийстве, конечно, — ответила Хилари. — Как это ужасно, правда? Знаешь, что я думаю? Это сделала женщина.

— О?.. — Лейк не могла понять, что стоит за таким выводом. — Почему ты так считаешь?

— Китон флиртовал напропалую, — ответила Хилари, глядя прямо на Лейк. Ее серые глаза были холодны, как речные камни. — Держу пари, он наконец довел одну из своих женщин до того, что она убила его из ревности.

«Есть ли у этого комментария скрытый смысл?» — подумала Лейк. Она вспомнила, как Хилари перехватила взгляд, которым они обменялись с Китоном во время того ужина. Ей захотелось прекратить этой разговор. И тут, к ее облегчению, в дверях неожиданно появилась латиноамериканка в белой униформе.

— Мэтью готов пожелать вам спокойной ночи, миссис Салман, — объявила она.

— Хорошо, — сказала Хилари, обернувшись к Лейк. На ее лице снова расцвела улыбка. — Не могу дождаться, когда ты наконец увидишь его. Возьми с собой вино, если хочешь.

Лейк пошла вслед за Хилари по гостиной в блестящую бело-стальную кухню. Мэтью сидел на высоком стульчике и колотил ложкой по подносу. Из очаровательного пухлого малыша с огромными карими глазами он превратился в научившегося ходить изящного мальчика. Лейк испытала подлинное удовольствие, увидев его.

— Мэтью, ты стал таким большим, — вырвалось у нее. Он в ответ улыбнулся. Лейк повернулась к Хилари: — Какой он милый.

— Это теперь, — ответила Хилари, сложив руки на груди. — У него с недавнего времени бывают приступы гнева, и ты бы видела его в такие минуты. — Она обратилась к сыну: — Ты маленький мамин кошмар, правда?

— Стив должен быть на седьмом небе, — сказала Лейк.

— Да, он там и пребывает. Мне бы хотелось, чтобы он побольше помогал мне. Дженни, теперь ты можешь его искупать, а затем уложить в кроватку.

— Покажешь нам, какой ты высокий? — спросила няня сладким голосом. Руки Мэтью взметнулись вверх. Няня улыбнулась, вынула его из стульчика и покинула кухню.

— О, давай пройдем в его игровую комнату, — предложила Хилари. — Дизайнер прекрасно там поработала.

— Давай, — согласилась Лейк. В голове у нее начало шуметь. И она не была уверена, что это из-за вина.

Хилари провела ее по длинному коридору мимо спален хозяев и ребенка. В конце была маленькая, устланная коврами комната, уставленная рядами книжных полок и украшенная фресками. Женщины стояли на пороге, когда в соседней комнате раздался телефонный звонок.

— Извини меня, — сказала Хилари. — Фрески выполнены иллюстратором детских книг, — бросила она, быстро направляясь к телефону.

Лейк обежала глазами комнату. Так вот где обосновался Мэтью, чтобы не устраивать беспорядок в гостиной. «Надо же, — подумала Лейк. — Женщина, у которой не было проблем с беременностью, может не слишком носиться со своим ребенком». Неожиданно ей страшно захотелось убраться отсюда подальше.

— Это был Стив, — сообщила Хилари, возвращаясь в комнату. — Ему очень жаль, но он будет дома не раньше чем через час. — Она закатила глаза.

— Без проблем, — сказала Лейк, услышав извинения. — Мы встретимся в другой раз.

— Но ты ведь еще не уходишь… — протянула Хилари.

— Мы просто договоримся на другое время. У тебя наверняка есть дела.

— Что-то не так? — спросила Хилари почти дерзко.

— Нет-нет. Просто я сегодня весь день борюсь с головной болью.

Они вернулись в гостиную, Лейк взяла сумочку и попрощалась. До ее дома вполне можно было дойти пешком, но у нее не было на это сил. Она поймала такси и с облегчением села на заднее сиденье. Лейк гадала, искренними ли были извинения Стива. О ее интересе к карточкам пациентов могли доложить Левину, а потом и Стиву. Последние несколько дней она чувствовала себя так, будто стоит по шею в воде, но все еще способна дышать, а теперь ей стало казаться, что она тонет. Единственной надеждой на спасение было найти доказательства для Арчера, но пока ничего не вышло.

Лейк помассировала виски и поняла: ее лицо мокро от пота. Она порылась в сумочке в поиске салфетки. Под своим кожаным бумажником она нащупала что-то незнакомое — круглое и сделанное из грубой материи. Она достала этот предмет и какое-то время в замешательстве смотрела на него. Это был холщовый мешочек размером примерно со сливу, завязанный бечевкой. Внутри находилось что-то вроде веточек, которые торчали из ткани. Неужели марихуана? Кто-то подсунул наркотик ей в сумочку?

Тут она заметила прикрепленный к бечевке ярлык — на одной из его сторон ничего не было. Она медленно перевернула его. Там значилось: «Кошачья мята».

Глава 19

Лейк покупала кошачью мяту для Смоуки всего однажды, много лет назад, и теперь она, конечно же, не клала траву в свою сумочку. Это сделал кто-то другой. Ей, вне всякого сомнения, напоминали о Смоуки и о том, что с ним сделали. Это предупреждение? «Я был у тебя на заднем дворе. А на этот раз я еще ближе».

В голове мелькнуло: Джек. Лейк оставила сумочку рядом с ним, когда ей пришлось возвратиться в квартиру за книгой. Его визит вообще мог оказаться уловкой — поводом для того, чтобы подложить ей в сумочку кошачью мяту. Если это верно — значит, побрил Смоуки он.

Может, Джек пытался лишить ее душевного равновесия, сделать так, чтобы со стороны она казалась плохой матерью. Но был ли он способен на такое недостойное поведение?

У нее возникла еще одна мысль: если Джек был ее преследователем, тогда нет причин считать, будто убийца Китона наблюдает за ней. Получалось, что и смерть Китона никак не связана с клиникой. Все, что Лейк делала, желая обезопасить себя: просматривала карты, разговаривала с пациентками, — бесполезно, ведь реальная угроза исходила от человека, которого она некогда любила.

Но, поняла вдруг Лейк, сумочка находилась вне поля ее зрения и в клинике. Она лежала на столе в комнате для заседаний, пока она искала карты. Кто угодно из сотрудников мог бросить в сумку мешочек с кошачьей мятой. А это значило бы, что убийца все же работает в клинике, знает о Лейк с Китоном и посылает ей еще одно предупреждение. Но чего он от нее хочет? Заткнуть ей рот или что-то еще?

Лейк нашла в сумочке салфетку и вытерла мокрое от пота лицо. У нее была еще одна тема для размышлений: она оставила сумочку в гостиной Стива и Хилари, когда пошла на кухню посмотреть на Мэтью. Хилари отсутствовала минуту или две, пока Лейк была в игровой комнате. Вдруг у Хилари был роман с Китоном? Лейк вспомнила, как активно та флиртовала с ним в ресторане. А затем произошла ссора в машине, о которой упомянул Стив. Возможно, Хилари пришла позже в квартиру Китона и обнаружила, что ночью он переспал с другой женщиной, и в ярости убила его. А теперь она подозревает в связи с ним Лейк, но не уверена в этом и сделала попытку вывести ее на чистую воду.

И все же эта версия казалась столь же надуманной, как и та, что Смоуки пострадал от рук Джека.

— Это здесь? — раздался чей-то голос.

Лейк, озадаченная, подняла глаза и осознала, что к ней через стекло обращается шофер такси. Они стояли перед ее домом.

Выбравшись из такси, Лейк осторожно осмотрелась. Вокруг было пусто, лишь какая-то женщина толкала перед собой коляску. Как только Лейк оказалась в квартире, она положила кошачью мяту в пластиковый пакетик и засунула подальше в ящик кухонного стола. Она не могла видеть траву, но понимала, что будет неумно выбросить ее.

Закрыв ящик, Лейк посмотрела на календарь на дверце холодильника. Дети вернутся домой через несколько недель. Она не могла представить, как они будут жить здесь, когда ее преследует убийца, а в затылок дышит полиция. Вероятно, следует попросить Джека продержать их в Хэмптонсе дольше, чем планировалось. Сослаться на то, что она занята проектом и должна работать по двадцать четыре часа в сутки без выходных. Но если преследователем является Джек, то это будет именно то, к чему он стремится: создать впечатление, будто она потеряла связь с детьми.

«Я должна взять себя в руки», — сказала себе Лейк, стаскивая топ. Важно быть начеку, чтобы не получить удар в спину. Это верно и в отношении полиции. Ей нужна холодная голова, если копы, обливающиеся потом от жары, вновь появятся у нее на пороге. И если за безумием по поводу кота стоит Джек, она должна перехитрить его. Сделать все, чтобы спастись. Если у нее это не получится, она потеряет Уилла и Эми, а возможно, и гораздо больше.

Лейк приняла душ, заставила себя разогреть в микроволновке и съесть еще один чизбургер. Положив его остатки в пластиковый контейнер, она стала расхаживать по холлу. Необходимо выяснить, что творится в клинике. Это надежный способ обезопасить себя. Ее продолжало волновать несоответствие числа эмбрионов Синди Кастнер. Так клиника могла пытаться повысить свой доход. И Китон мог докопаться до этого. Он консультировал Синди и побуждал делать только то, что наверняка пойдет ей на пользу. Возможно, перед тем последним ужином Китон разобрался во всем и выступил против Левина.

«Но как разобраться в этом мне самой?» — гадала Лейк. Она вновь подумала о странных пометках в анкете Синди. Даже если она соберется с духом и снова просмотрит карты, то не ясно, на что именно надо обратить внимание. Она вернулась мыслями к Алексис. Та явно что-то недоговаривала, хотя была почти готова к признанию. Единственной надеждой Лейк было убедить Алексис поделиться с ней информацией. Лейк посмотрела на часы: почти десять. Она позвонит Алексис утром и попробует выяснить, что та имела в виду, сказав «ищите женщину».

Лейк легла спать, предварительно придвинув столик к входной двери. Всю ночь Смоуки ходил по кровати, словно чуял, как она напряжена. В последний раз она взглянула на часы, как она помнила, в 02:27.

Летнее солнце разбудило ее сразу после шести. Какие-то мгновения Лейк наслаждалась его теплыми лунами, а потом вдруг словно ощутила резкий толчок — надо было возвращаться к действительности. Она села, прислонившись к спинке кровати, и запустила руки в волосы. Ей не хотелось будить Алексис — она понимала, что та может бросить трубку, — но нельзя также упустить ее — вдруг ей надо на работу. Лейк решила позвонить чуть раньше восьми. А до тех пор она будет заниматься презентацией.

Одевшись и сварив кофе, Лейк открыла ноутбук. Выступления перед клиентами она любила меньше всего и поначалу боялась их. Иногда она чувствовала себя такой незащищенной, что ей даже казалось, будто след родимого пятна темнел и пульсировал, когда она говорила. Но Лейк поработала с преподавателем ораторского искусства и научилась чувствовать себя более или менее уверенно перед аудиторией.

Она стала проговаривать вслух презентацию, то и дело запинаясь. В клинике будет еще хуже, она это знала. Левин был давно холоден с ней, а Брай могла доложить ему о ее появлении в архиве, что лишь ухудшало положение. Кроме того, убийца, вполне возможно, будет сидеть за столом во время презентации.

Без двадцати восемь, не в силах больше ждать, она позвонила Алексис. Послышался тот же резкий несчастный голос. На заднем плане звучал мужской голос — работал телевизор или радио.

— Алексис, это Лейк Уоррен. Мы с вами виделись…

— Я помню.

— Конечно. Я…

— Что вам надо?

— Вы сказали, что не хотите делиться со мной информацией, потому что не знаете, какие у меня цели. Я действительно была недостаточно внятной. Видите ли, я в самом деле работаю в клинике консультантом. Я боялась сказать вам об этом, потому что действую вразрез с ее интересами.

— И что с того? Не понимаю, зачем вы признаетесь в этом сейчас.

— Я хочу получить шанс поговорить с вами еще раз, — ответила Лейк. — Меня очень беспокоит, что там может происходить нечто нехорошее. Если вы скажете мне, где искать, я буду в состоянии обнаружить некоторые улики.

Повисла длинная пауза. Если бы Лейк не слышала звук на втором плане, то решила бы, что Алексис повесила трубку.

— Вы действительно работаете там? В Клинике по лечению бесплодия на Парк-авеню? — наконец спросила Алексис.

— Да. Простите, мне прежде не хотелось говорить вам об этом.

— Хорошо. Я встречусь с вами. Когда?

— Чем скорее, тем лучше. Я завершаю работу там, а чтобы раздобыть доказательства, мне надо действовать немедленно.

— Хорошо, приезжайте прямо сейчас.

Спустя десять минут Лейк уже сидела в такси. Она понимала, что с Алексис надо держаться очень аккуратно, не набрасываться на нее. Она не могла остаться с пустыми руками и на этот раз.

Алексис была в другом платье, розово-коричневом. Все в ее квартире выглядело точно так же, как и два дня назад, словно это была бессменная экспозиция в музее.

— Итак, вы работаете в клинике… — холодно произнесла Алексис, когда они уселись в гостиной. — Какую интересную деталь вы упустили в нашем прошлом разговоре.

— Простите меня. Как сказала, я боюсь неприятностей… до тех пор пока не смогу доказать все.

— Ну как там бизнес, процветает? — с сарказмом спросила Алексис. — Я читала на днях, что средний возраст вступающих в брак женщин увеличивается. Такого рода новости должны радовать Левина и Шермана.

— Они действительно хотят укрепить свой бизнес, и потому наняли меня. Я консультант по маркетингу.

— Маркетингу? Значит, вы не работаете в лаборатории или каком-то другом отделении клиники? У вас есть хоть какие-то познания в области медицины?

— Нет. У меня есть другие клиенты в области здравоохранения, но…

— Черт! — Алексис потрясла головой, склонившись влево, словно стряхивая капли с мокрых волос. — Мне нужен кто-то из лаборатории.

— Почему? — удивилась Лейк. — Вы считаете, что проблемы связаны с ней?

— Послушайте, я действительно не вижу, как вы можете помочь мне, — отрывисто сказала Алексис.

Беспокойство Лейк росло. Она не могла идти вперед, не сказав правды.

— Пожалуйста, дайте мне попробовать, — взмолилась она. — Вы можете сказать мне, на что стоит обратить внимание. Если там происходит что-то незаконное, я помогу вам обнародовать это.

— Незаконное? — переспросила Алексис. Она снова заговорила с явным раздражением: — Извините, мои глаза готовы вылезти из орбит, но, учитывая то, что там сделали со мной, слова просто сотрясание воздуха.

— Что вы имеете в виду? Что они такого сделали?

— Они украли моего ребенка.

Лейк мысленно повторила ее слова, пытаясь понять, что они означали.

— Вашего ребенка? Но я думала, вы не можете забеременеть.

— Мои клетки были оплодотворены в чашке Петри.[58] И когда мне отказали в доступе к моим эмбрионам, я поняла, что их отдали кому-то еще.

Лейк непроизвольно прикрыла рот рукой.

— Боже! Как… как вы это выяснили?

— Я видела ребенка собственными глазами.

— В клинике?

— Нет. В магазине на Медисон-авеню. Я зашла в маленький гастроном купить сандвич. Там стоят столики, за которыми можно пообедать. А потом эта женщина — ее зовут Мелани — вошла туда с коляской. Ее ребенок был вылитой Шарлоттой.

«Началось, — подумала Лейк. — Действительно, эти женщины иногда теряют разум».

Алексис зло улыбнулась:

— Вы мне не верите, правда?

— Нет, дело не в этом, — ответила Лейк. — Я просто пытаюсь переварить ваши слова.

Тут Алексис встала, и какую-то долю секунды Лейк думала, будто она хочет подойти к дивану и ударить ее. Но она быстро вышла из комнаты, оставив Лейк в одиночестве. Когда немного времени спустя Алексис вернулась, в ее невероятно тонких пальцах был зажат клочок бумаги. По пути она прихватила фотографию Шарлотты в серебряной рамке.

— Вот, — сказала она, протягивая обе вещи Лейк. Лейк увидела, что бумажка — это слегка расплывчатая фотография ребенка в коляске, сделанная, возможно, с помощью мобильника. Оба ребенка были поразительно похожи.

— Они… близнецы? — спросила Лейк, и ее голос дрогнул.

— Интересно, не правда ли? — Алексис ухмыльнулась. — Считается, нельзя родить однояйцевых близнецов в результате искусственного оплодотворения. Однако мы с Брайаном похожи, и брат или сестра Шарлотты выглядели бы совсем как она. Подумайте о близнецах Олсон. Они разнояйцевые, и все же их с трудом различают.

— Вы сфотографировали ту девочку?

— Да. Когда я ее увидела, то пересела за другой столик, поближе, и сделала несколько фотографий, пока женщина болтала с кем-то по сотовому телефону.

— Вы что-нибудь сказали ей?

— Боже милостивый, нет, — ответила Алексис. — Я, может, и сумасшедшая, но не тупая. Если бы та женщина узнала, о чем я подумала, то пулей выскочила бы оттуда.

— А как вы узнали ее имя?

— Она расплатилась кредиткой. Когда она ушла, я спросила у кого-то из персонала, как ее зовут, — сказала, мне кажется, я знаю ее по колледжу и хочу проверить это. Я бываю там регулярно, и никто ничего не заподозрил. Не представляю, что женщина делала в Верхнем Ист-Сайде в тот день. Вообще-то она живет в Бруклине, в районе Дамбо.

Она произнесла это слово пренебрежительно, словно синоним «куче навоза». Но это была шикарная, модная часть Бруклина, где Лейк не раз бывала с подругами.

— Как?..

— Как я узнала, где она живет? — спросила Алексис, снова раздраженно. — Она и ее муж числятся… О, подождите, как я узнала, что она пациентка Клиники по лечению бесплодия на Парк-авеню? Это было легко. Я позвонила девушке в регистратуру, представилась как Мелани и сказала, что мне нужно проверить даты некоторых процедур для налоговой. Она прошла через два экстракорпоральных оплодотворения через два месяца после того, как мне сказали, что Брайан не позволит использовать мои эмбрионы. Я не хотела, чтобы эмбрионы погибли — на случай если он передумает, — но сотрудники знали, что я не вернусь в клинику, и подсадили их ей.

Лейк сделала глубокий вздох. История была ужасной — и почти фантастической, чтобы поверить в нее.

— Но почему Левин пошел на такое? — спросила Лейк. — Если та женщина не могла забеременеть, почему не взяли яйцеклетки у донора? Клиника даже запустила собственную донорскую программу.

— Возможно, она не хотела донора, — сказала Алексис. — Мелани выглядит на сорок с небольшим — наверное, надеялась, что родит собственного ребенка. Я уверена, Шерман обрабатывал ее, как и меня. Он и Левин любят говорить женщинам «вы обязательно забеременеете», словно мы все являемся производителями младенцев. Когда Шерман обнаружил, что ее яйцеклетки бесполезны, то был шокирован и потому использовал мои эмбрионы, ничего мне не сказав.

В последние несколько недель Лейк достаточно прочитала об оплодотворении «в пробирке» и понимала, как трудно приходится пациенткам в возрасте за сорок. Частью экстракорпорального оплодотворения является гормональная терапия, которая способствует тому, что женщина производит больше яйцеклеток. Потом эти яйцеклетки вынимают и помещают в чашку Петри вместе со спермой партнера женщины или, за отдельную плату, сперматозоид вводят в яйцеклетку с помощью специальных инструментов, чтобы облегчить оплодотворение. Но если женщине сорок или больше, как Мелани, то шансы на успешное оплодотворение и подсадку эмбриона в матку невелики, поскольку яйцеклетки быстро лишаются жизнеспособности и их к тому же мало: если женщине сорок три, то лишь десять процентов ее яйцеклеток способны к оплодотворению. Чем старше женщина, тем меньше шансов произвести полноценные яйцеклетки, которые потом можно перенести в ее матку. Вот почему некоторые клиники даже не берутся за женщин старше сорока.

— И вы никогда не подписывали разрешение воспользоваться вашими яйцеклетками?

— Никогда.

— Вы обращались по этому вопросу к Шерману?

— Конечно. Я позвонила ему, как только выяснила, что Мелани была их пациенткой. Он разговаривал со мной покровительственным тоном. Сказал, что я должна обратиться к психологу, который специализируется на — цитирую — «таких женщинах, как вы».

— Он предложил вам поговорить с Гарри Клайном?

— С их штатным психологом? Нет. Похоже, тот принимает только женщин, которые еще не сорвались с крючка и из которых еще можно выжать немного денег.

— Есть ли возможность сделать анализ ДНК?

— Я так далеко не заглядывала. Хотите — верьте, хотите — нет, в подобных случаях закон защищает родителя-опекуна — что просто низко. Это мой ребенок, девочка должна быть со мной.

Лейк снова посмотрела на фото: сходство малышей просто невероятное. Если Алексис права и клиника пошла на это, дабы увеличить шансы Мелани забеременеть, то скорее всего это не первый такой случай — и не последний.

— Как вы считаете, Мелани подозревает, что ребенок может быть не ее?

— Сомневаюсь, — ответила Алексис. — Если вы отчаянно хотите ребенка, то не позволяете задавать себе подобные вопросы. Было это сделано намеренно или нет, но Шерман блестяще согласовал цвета. Мелани светлая, как и я. И у ее мужа тоже, должно быть, светлые волосы. Его фамилия Тернбулл — выпендрежное английское имя.

Лейк похолодела. Мелани Тернбулл. Она слышала это имя, причем недавно.

И тут она вспомнила. Это имя было написано на клочке бумаги, который она видела в черной чаше в квартире Китона.

Глава 20

— Вы знаете ее? — спросила Алексис. Она заметила проблеск беспокойства в глазах Лейк.

— Нет, конечно, нет. Я просто пытаюсь переварить все это.

— И что вы намерены сделать, чтобы помочь мне?

— Что? — рассеянно спросила Лейк не в силах сосредоточиться. Почему у Китона было записано имя Мелани Тернбулл? Он наткнулся на что-то подозрительное в связи с ее беременностью? Может, именно поэтому он решил отказаться от работы в клинике? И может, по этой причине его и убили.

— Вы хотели знать правду, и я рассказала ее вам, — с раздражением напомнила Алексис. — И?..

— Позвольте мне задать вам еще один вопрос, — попросила Лейк, стараясь обрести почву под ногами. — В тот день, когда говорили с Шерманом, вы не обращались к еще одному доктору? К Марку Китону?

— Нет, — ответила Алексис — ее, казалось, удивило отклонение от темы. — Я никогда о нем не слышала. Так вы можете попасть в лабораторию или нет?

— Я очень хочу помочь вам, но что даст проникновение в лабораторию? Не уверена, что там можно что-то обнаружить.

— Вы сможете понять, как настроены ее сотрудники, — сказала Алексис. — Можете подслушать что-то важное.

— Очень сомневаюсь, что они скажут что-то уличающее докторов в моем присутствии, даже если мне удастся провести среди них какое-то время. Но послушайте, у меня есть доступ к картам — я просматривала вашу карту. А теперь, когда я знаю про Тернбуллов, то могу посмотреть в их карте, нет ли там чего-то, связывающего вас.

— Например?

— Врачи должны были указать в карте Мелани, откуда взяты эмбрионы. Имея на руках обе карты, я смогу установить это.

Алексис скептически посмотрела на нее.

— Надеюсь. — Она отвела глаза и задумалась.

— Вы должны быть в курсе того, что в вашей карте сказано, будто у вас было всего два эмбриона. А вы сказали, их было гораздо больше.

Алексис сердито покачала головой:

— Просто ублюдки. Если Брайан когда-либо пойдет на попятный, они скажут, что эмбрионов было меньше, чем я думала, или что некоторые погибли.

Неожиданно в глазах Алексис появились слезы. Лейк впервые увидела, что она очень ранима.

— Я непременно постараюсь помочь вам, — пообещала она. — Сегодня же пойду в клинику и попробую посмотреть карты. И если найду что-нибудь, то дам вам знать.

Когда Алексис провожала Лейк до двери, то так сильно схватила за руку, что ей стало больно.

— Я должна вернуть своего ребенка, — сказала она. — Должен найтись судья, который встанет на мою сторону, если вы докажете, что Шерман вытворил такое.

Когда Лейк несколькими минутами позже покидала здание, то увидела, что консьерж посмотрел на нее с любопытством, — вероятно, выглядела она ужасно. Пройдя полквартала по направлению к Пятой авеню, она остановилась и присела на крыльцо. Правда ли то, что рассказала Алексис? — подумала Лейк. Все это казалось невероятным. А то, что Китон записал имя Мелани, могло быть простым совпадением.

Если доктора в клинике действительно используют чужие эмбрионы, то делают это не для того, чтобы доставить дикую радость пациентам. Они всего лишь хотят повысить рейтинг клиники и улучшить репутацию, ведь получалось, здесь женщины любого возраста способны забеременеть. А это обеспечивало большие доходы.

Китона убили, наверное, поэтому. Он как-то выяснил, что Мелани подсадили чужие эмбрионы, и решил связаться с ней.

А может, подозрения появились у Мелани и она сама решила вступить с ним в контакт?

Лейк достала из сумочки блэкберри, набрала 411 и узнала номер Стива и Мелани Тернбулл, живущих в Бруклине. Она начала было набирать этот номер, но остановилась. Одно дело позвонить Алексис, поскольку та уже добралась до продюсера Арчера и хотела изложить ей свои догадки, но что Лейк могла сказать Мелани? «Ваш ребенок вовсе не ваш, и нам надо поговорить»?

Нет, следовало прежде найти в карте Мелани указания на ее связь с Алексис. Лейк поднялась со ступеньки и посмотрела на часы. Через семь часов она должна представить презентацию. Она боялась возвращаться в клинику — слишком важная информация оказалась в ее распоряжении, — но ей необходимо пойти туда. После презентации у нее уже не будет возможности просмотреть записи в картах, поскольку клинику вечером закрывают. Значит, ей следует прийти туда заранее.

Вернувшись домой, Лейк прорепетировала презентацию еще несколько раз. Она понимала: единственный способ пройти через все сегодня вечером — это всецело сосредоточиться на слайдах, а не на аудитории. «Какая ирония судьбы», — думала она, глядя на слайд с доказательствами успешной работы клиники с женщинами в возрасте.

Лейк снова вспомнилась Мелани Тернбулл. Видимо, прежде чем звонить ей, следует сначала просмотреть карты. Вдруг сегодня у нее что-то получится?

Около двух она сделала себе салат с консервированным тунцом и луком, таким старым, что он пустил толстые зеленые побеги, и съела его без аппетита. Затем схватила блэкберри и все же набрала номер Мелани, решив рискнуть. Ей спокойно ответила женщина, а на втором плане играла классическая музыка и что-то лепетал ребенок. «Какой контраст, — подумала Лейк, — с полной тишиной в квартире Алексис Хант».

— Это Мелани Тернбулл? — спросила она.

— Да. Кто говорит?

— Меня зовут Лейк. Я… подруга доктора Марка Китона. Вы ведь разговаривали с ним, верно?

— Что? — В голосе Мелани появилось легкое раздражение. — Я понятия не имею, о чем вы.

— Доктор Китон работал в Клинике по лечению бесплодия на Парк-авеню. Его убили на прошлой неделе. Я знаю, что есть — ну, скажем так — конфиденциальные вопросы, которые вам с ним надо было обсудить. Речь идет о вашем ребенке.

Мелани какое-то время молчала, и Лейк слышала, как возится малышка.

— Я уже сказала вам, — наконец произнесла Мелани, и из ее голоса исчезла вся мягкость, — у меня нет ни малейшего представления, о чем вы говорите. И не звоните сюда больше. Понятно?

Послышался громкий щелчок. «Черт», — подумала Лейк. Она упустила свой шанс. Надо было сначала поговорить с Арчером и выработать четкую стратегию. Теперь все опять упирается в информацию, которую она может выудить только из карт.

Чувствуя себя опустошенной, она прошла в гостиную и села на диван. Шторы были задернуты, в комнате царил полумрак. Лейк подобрала под себя ноги и закрыла глаза. Последнее, что она запомнила, — это как Смоуки улегся рядом с ней.

Когда Лейк проснулась, ее лицо было мокрым от пота. Она встревоженно посмотрела на часы, волнуясь, не проспала ли она. Пятый час. У нее было странное чувство, будто ее разбудил шум, хотя Смоуки нигде не было видно. Она внимательно прислушалась и услышала, что в кухне звонит блэкберри. Она неловко встала с дивана и поспешила к телефону. «Может, это Арчер», — подумала она. Но на экранчике высветилось «неизвестный абонент».

— Лейк? — произнесла женщина.

— Да, — спокойно ответила Лейк, хотя не узнала голос.

— Это Мелани Тернбулл.

Лейк чуть не задохнулась от удивления.

— Здравствуйте. Я думала о вашем звонке. И действительно считаю, что нам нужно поговорить.

— Спасибо, — ошарашенно отозвалась Лейк. — Как я уже сказала, доктор Китон…

— Лично. Не по телефону. И чем скорее, тем лучше.

— Конечно, — согласилась Лейк. — Скажите, где и когда.

— Сегодня вечером. Я хочу покончить с этим.

Лейк поморщилась. Она разделается с презентацией не раньше семи.

— Существует одно препятствие: сегодня я закончу работу примерно к семи.

— Это не проблема. Я не хочу встречаться с вами, пока не уложу дочку спать. Как насчет девяти?

— Хорошо. Где мы встретимся?

— Мне далековато ехать до Манхэттена, и потому нам лучше пересечься в Дамбо. — Она назвала ресторан на Франт-стрит и сказала, что будет ждать в баре.

— Хм… хорошо. — Лейк записала название бара. Мелани дала описание своей внешности: высокая блондинка с волосами до плеч, — а затем быстро завершила разговор.

Лейк даже всхлипнула от облегчения. Мелани позвонила ей, а это что-нибудь да значило.

Нужно было все обдумать. Если она уйдет из клиники в половине восьмого, то окажется в ресторане вовремя. В этот час трудно поймать такси. Так что лучше всего, поняла Лейк, воспользоваться собственной машиной. Значит, придется ехать на ней и в клинику. Пора двигаться.

К тому времени как припарковалась в Ист-Сайде, Лейк чувствовала себя как выжатый лимон. Движение было ужасным, и поездка заняла больше времени, чем она ожидала. На ней была черная юбка и розовый пиджак, изрядно помятые, но, быстро идя по улице, она знала, что это не самое страшное для нее сегодня вечером.

Около стойки регистратора толпились несколько пациенток, и Лейк, обойдя их, устремилась внутрь. На медсестринском посту никого не было — значит, персонал занимался пациентами. Свернув за угол, она увидела двух человек — они выходили из операционной. Похоже, это были Шерман и Перкинс.

Как только Лейк вошла в конференц-зал, у нее скрутило живот. В последний раз она была тут, когда Левин сообщил об убийстве Китона, а Халл и Маккарти сидели здесь словно хищники, готовые взять след.

Открыв сумку, Лейк достала ноутбук и подключила к монитору с плоским экраном на стене. Потом разложила на столе блокноты и карандаши — на этом всегда настаивал ее предыдущий босс. Когда все было готово, она прошлась по презентации.

— Вы рано.

Лейк повернулась и увидела в дверях Брай. «Прекрасно», — подумала она. Брай, должно быть, прислали для того, чтобы она следила за ней как ястреб.

— Я просто хочу просмотреть слайды на большом экране, — сказала Лейк, словно оправдываясь, и это было ей ужасно неприятно.

— Нет проблем, — сказала Брай неожиданно бодро. На ней было узкое черное платье, губы накрашены естественного цвета помадой и совершенно не выделялись на лице. — Все пока работают с пациентами, и мы сможем начать не раньше половины седьмого.

— Прекрасно. — Лейк попыталась улыбнуться. — Прошу прощения, вы сказали «все». Кого вы имели в виду? Разве будут не только доктор Левин и доктор Шерман?

— Доктор Левин пригласил еще нескольких человек. Он говорит, нужна обратная связь. — Она вела себя все так же жизнерадостно. — Вы знаете, как подсоединить ваш ноутбук?

— Э… да, спасибо.

— Скажите мне, если понадобится какая-нибудь помощь. Я буду в кабинете доктора Хосс. У меня там кое-какие дела.

Когда Брай ушла, закрыв за собой дверь, Лейк приложила кончики пальцев к губам и задумалась. Почему Брай так приветлива? Потому что работа Лейк почти завершена и она скоро окажется за пределами клиники — или же ей подстроили ловушку? Возможно также, сердечность Брай — следствие дьявольской радости, поскольку она знает, что Лейк в беде. В любом случае у Лейк нет времени беспокоиться об этом. Она должна попасть в помещение, где находятся карты, и на это у нее имеется пятнадцать минут. Хорошо, что Брай пока будет в кабинете Хосс.

Лейк вышла из конференц-зала и посмотрела направо и налево. В коридоре никого не было видно. Она быстро направилась к архиву. На этот раз она не стала пользоваться стремянкой, а плотно закрыла за собой дверь.

Подойдя к ящикам, Лейк почти сразу отыскала карту Тернбуллов. Она не была такой толстой, как карта Хант. Поспешно листая страницы, Лейк узнала, что Мелани прошла только через две процедуры экстракорпорального оплодотворения, причем уже вторая закончилось беременностью. Записи врача трудно поддавались расшифровке, но похоже было на то, что только шесть яйцеклеток были оплодотворены в первый раз и только один эмбрион дожил до третьего дня. Насколько знала Лейк, это был первый день, когда эмбрион можно подсадить в матку. Столь малое число эмбрионов неудивительно, поскольку Мелани было за сорок, как полагала Алексис, и это означало, что шанс забеременеть был для нее минимальным. Во время второго искусственного оплодотворения тем не менее было оплодотворено восемь яйцеклеток и получено шесть жизнеспособных эмбрионов. «Какой милый сюрприз», — насмешливо подумала Лейк. Если Алексис права, на этот раз в дело пошли именно ее эмбрионы, поскольку Шерман понял, что Мелани сама не справится.

Чего Лейк не увидела, так это записи, которая указывала бы на некую связь между двумя пациентками. Нужно взять карту Алексис и сравнить их, шаг за шагом. Но прежде она заглянула в начало карты, дабы выяснить возраст Мелани. Судя по дате ее рождения, во время первого оплодотворения ей был сорок один год. Лейк хотела положить карту на открытый ящик и тут увидела несколько букв, написанных карандашом рядом с именем Мелани на листке с общей информацией о ней. «Сг». «Это похоже на отметку в карте Кастнеров, только буквы другие», — подумала она и перевела глаза на имя мужа Мелани. «Сз». Этот код как-то связывает обе пары?

Лейк посмотрела на часы и испытала шок — 18:28. Ей нужно снова просмотреть карту Алексис, но у нее нет на это времени. Неожиданно за закрытой дверью раздались приглушенные голоса. Лейк замерла. Но говорившие скоро ушли, и она положила карту на место. Лейк, приоткрыв дверь, выглянула в коридор — там никого не было — и быстро выскользнула из комнаты. Торопясь в конференц-зал, она чувствовала, что ее пиджак пропитался потом.

Первым на презентацию пришел Стив, сразу после того как Лейк вернулась в комнату. Лейк ощутила облегчение — конечно же, она может рассчитывать на его поддержку.

— Прошу прощения за вчерашний вечер, — тихо сказал он. — Возникли проблемы с одной пациенткой.

— Все кончилось хорошо?

— Да, к счастью. Хилари сказала, ты неважно себя чувствовала.

— О, у меня была сильная головная боль, но сейчас мне лучше.

— Лейк, я…

В зал вошла Хосс, сопровождаемая Перкинсом, и Стив сел, не договорив фразу. Затем появился Шерман вместе с Брай. Наконец вплыл Левин. Он вежливо поздоровался с Лейк, но тут же отвел глаза.

— О'кей, давайте начинать, — сказал Левин, когда все расселись.

Лейк сделала глубокий вздох и подвинула к себе компьютер.

— Последние несколько дней были очень трудными, — сказала она, — но вам необходимо действовать в соответствии с маркетинговыми планами. Вы прекрасно выполняете свою работу, и об этом должны узнать как можно больше женщин.

Лейк понимала, что ее голос звучит напряженно. Она откашлялась.

— Это будет первая из ряда презентаций, которые я сделаю, — продолжала она. — Сегодня хочу поделиться только основными идеями. Я включила в презентацию также некоторые концепции специалиста, которого пригласила постоянно заниматься пиаром клиники, а также предложения потрясающего веб-дизайнера — он сделает новый вариант вашего сайта. Они разработают более детальный план после того, как я расскажу им о ваших отзывах.

Присутствующие смотрели на нее, но их лица были лишены всякого выражения. Лишь доктор Хосс поджала губы, будто считала вступительное слово Лейк совершенно лишним. Лейк, однако, ничуть не смутилась.

Сама презентация заняла у нее около тридцати минут. Слайды на большом экране смотрелись иначе, казались ей незнакомыми, словно она никогда не видела их прежде, но она спокойно зачитывала текст, а затем останавливалась на каждом пункте, как было задумано, и подкрепляла свои выкладки примерами. Обсуждая идеи о взаимосвязи с обществом, она упоминала схожие проекты, над которыми работала в прошлом. Наконец Лейк добралась до той части, где выступала за то, чтобы Левину предоставили большую, нежели сейчас, публичную роль. Она улыбнулась, описывая, как могут отреагировать на него СМИ, и заставила себя улыбнуться. В ответ он лишь сдержанно кивнул.

Наконец презентация завершилась. Руки у Лейк были липкими от пота, она засунула их в карманы пиджака и постаралась вытереть о ткань.

— Ну вот — раунд первый, — заключила она. — Конечно, это далеко не все.

Хотя слушатели следили за ней глазами по ходу презентации, большинство теперь смотрели в пол. Их блокноты, как она заметила, остались совершенно чистыми. Из маленького окошка, которое выходило на аллею между зданием клиники и соседним домом, послышался далекий, приглушенный гудок машины. Лейк чувствовала себя так, словно пребывала в другой реальности.

— Ну… — произнес после паузы Левин. — Вы заставили нас над многим задуматься.

Лейк поразил его комментарий. Неужели это все, что он — или кто-то еще — хочет сказать? Она выровняла дыхание и вежливо улыбнулась:

— Есть какие-нибудь вопросы?

— Пока нет. — Левин жестом показал на стопку бумаг перед ней. — Это печатная копия вашей презентации?

— Да, у меня есть несколько копий.

— Почему бы нам не просмотреть их позже и не переварить то, что вы сделали? А потом мы поделимся с вами своими мыслями.

— Э… хорошо, — неуверенно сказала она. — Я раздам их вам.

Следующие несколько минут показались почти невыносимыми. Сотрудники брали копии презентации и молча уходили, лишь Перкинс тихо пробормотал «спасибо». Стив избегал ее взгляда. Последним удалился Левин. Однако подняв голову, Лейк увидела, что он стоит в дверях. Все внутри у нее сжалось. «О чем он думает?» — в отчаянии гадала она.

— Вам нужна какая-нибудь помощь? — спросил он. Слова прозвучали вежливо, но тон был холодным, металлическим.

— Нет, спасибо, — ответила Лейк.

— Ну тогда ладно. — И Левин вышел из зала.

Лейк отключила компьютер и беспорядочно затолкала вещи в сумку. Ей хотелось убежать из клиники, но она знала, что нужно сохранять спокойствие. Когда она проходила мимо стола регистратора, девушка посмотрела на нее тяжелым взглядом и ничего не сказала.

Лейк не позволяла себе думать о презентации, пока не вышла из клиники и не прошла полквартала по направлению к гаражу. Что-то определенно было не так. С ее точки зрения, презентация прошла вполне прилично — предложенную стратегию нельзя было назвать блестящей, но, как Лейк решила вчера вечером, она была более чем адекватной. И очень странно, что никто, в особенности Левин, не сделал ни единого замечания. Ее практически проигнорировали. Почему? Если Левин был как-то связан с убийством Китона и чувствовал, что ей известны какие-то обстоятельства преступления, то, возможно, он поначалу хотел иметь ее под рукой, чтобы быть в курсе событий. Но если Брай рассказала ему о том, как Лейк проникала в архив, он мог изменить свою точку зрения.

Движение было плотным, но без пробок, и через пятнадцать минут Лейк оказалась на ФДР-драйв и направилась на юг. Слева в наступающих сумерках кипела активностью Ист-Ривер. Катера, лодки с парусами и маленькие яхты, на которых можно поужинать; все они полны туристов. Начало вечера явно не задалось, но сейчас Лейк попыталась сосредоточиться на встрече с Мелани Тернбулл. Мелани, конечно, не хочет, чтобы ей как матери что-то угрожало, тем не менее она согласилась встретиться и поговорить. Может, подумала Лейк, у нее сегодня получится разобраться во всем. А потом она свяжется с Арчером.

Она пересекла Бруклинский мост и проехала несколько кварталов Дамбо. Этот район с выложенными булыжником улицами и складами — и небоскребами Манхэттена на горизонте — всегда казался Лейк странным коллажем стилей Нью-Йорка. С помощью автомобильного навигатора она определила местоположение ресторана, который выбрала Мелани для встречи. Припарковаться было трудно, и Лейк сделала это в трех кварталах севернее, на Уотер-стрит.

Она вышла из машины и заперла ее. Здесь было прохладнее, наверное, из-за близости реки. Шагая по Уотер-стрит на юг, Лейк поплотнее запахнула пиджак. Справа у воды прогуливались люди. Она бросила взгляд на часы. До встречи с Мелани оставалось двадцать пять минут. Она свернула на запад и оказалась ближе к каналу. Здесь был небольшой парк, куда вела узкая тропинка. Она пошла по ней. Через несколько ярдов Лейк вышла на большое открытое пространство. Слева вдоль Ист-Ривер тянулся небольшой галечный пляж и на камни тихо накатывала вода. С этого места канал больше походил на озеро, чем на реку. Справа были ступеньки из булыжника, на которых сидели десятки людей, наслаждавшихся видом в свете уличных фонарей. Лейк посмотрела на сияющий Манхэттен. На какое-то мгновение ей хотелось забрать детей из лагеря и уехать отсюда навсегда.

Она пошла назад и снова свернула на Уотер-стрит, а потом дошла до Франт-стрит. Ресторан походил на таверну — там были деревянные столы и мерцающие светильники над окнами. Она заняла столик — такой, чтобы видеть дверь, — и заказала бокал вина.

Лейк опять прокрутила в голове свою презентацию. «Как странно выглядели блокноты и карандаши, — подумала она. — Никто не сделал ни единой заметки». Она допила вино. «Не слишком умно будет пить еще», — понимала она, но иначе она совершенно зациклится на мыслях о клинике. Лейк помахала официанту и заказала второй бокал бордо.

На этот раз она пила медленно, стараясь успокоиться. Потом подняла глаза и осмотрела ресторан. Когда она вошла, то обратила внимание на столик, где сидели пять оживленных женщин, которые явно что-то праздновали, но к этому времени они расплатились и ушли. Она посмотрела на часы. Было половина десятого…

Лейк настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как время встречи прошло. Теперь она поняла: Мелани Тернбулл не придет.

Глава 21

«О Боже, — подумала она, — скажи, что это не так». Поговорив с хостесс и убедившись, что не пропустила высокую блондинку, пришедшую в одиночку, Лейк достала из сумочки блэкберри и набрала номер, с которого звонила Мелани. Голосовая почта. Она оставила сообщение, сказав, что понимает: Мелани могла задержаться — и она продолжит ждать — пусть она придет в ресторан, когда освободится.

Лейк запустила руки в волосы. Она так много ждала от этой встречи и верила, что близка к выходу из сложной ситуации, в которой очутилась. Но она должна была предусмотреть вариант, что Мелани может не явиться. Лейк решила подождать еще минут двадцать, на случай если Мелани получит ее сообщение и передумает. Но в глубине души она понимала: это бесполезно.

— Хотите посмотреть меню?

Официантка была симпатичной девушкой с австралийским акцентом. Лейк выпила почти два бокала вина и ничего не съела. У нее не только урчало в животе, но в голове шумело. И все же есть ей не хотелось. Она грустно улыбнулась и отрицательно покачала головой.

Она ждала и просчитывала свои следующие шаги. Конечно, Арчер заинтересуется, узнав, что Мелани попросила о встрече. Это должно быть важно. И его заинтригуют странные буквы, которые Лейк увидела в картах Тернбулл и Кастнер. Может, Арчер сообщит в полицию о происходящих в клинике подозрительных манипуляциях и принудит рассмотреть дело более пристально. Но что они имели? Только слова истеричной женщины. Это мало для получения доступа к картам. Голова Лейк начала пульсировать, словно ее что-то сжимало. Она подумает над этим дома.

Без десяти десять она оплатила счет и покинула ресторан. Она шла по направлению к Франт-стрит, и шум и гудки машин наверху, на Бруклинском мосту, казались ей эхом ее собственных бушующих чувств.

На Вашингтон-стрит она повернула налево, к Уотер. Вокруг было пусто, только молодая парочка выезжала с парковки. Район был прелестным, но здесь не было ни закусочных, ни кофеен, ни прачечных — и в этот вечерний час народу совсем мало. Лейк почудилось, что она услышала у себя за спиной какие-то звуки — словно кто-то шел за ней. Она быстро обернулась — никого.

На Уотер она свернула направо. Жаль, что ей не удалось припарковаться поближе к ресторану. На противоположной стороне улицы тянулся длинный кирпичный склад с резными арками. Рядом с Лейк находилась галерея, уже закрытая, внутри ее стояла огромная карусель. Лошадки застыли в галопе, их глаза были пустыми в свете маленьких фонариков. Дальше, на перекрестке, возвышался дом с квартирами на верхних этажах, и хотя некоторые окна горели, там, казалось, не было никакой жизни. Лейк словно шла по съемочной площадке в голливудской студии после окончания съемок. Все, чего ей хотелось, так это оказаться в своей машине и поехать домой.

Снова послышались какие-то звуки, и на этот раз она была уверена в том, что это шаги. Она посмотрела назад. На расстоянии в полквартала она увидела мужчину — тот шел один и довольно быстро. На нем были узкие темные брюки — джинсы, подумала она, — рубашка и кроссовки. И кепка как у водителя грузовика, — козырек был надвинут на лицо. Пульс Лейк участился, и она ускорила шаг.

Она услышала, что мужчина тоже набрал скорость. Его шаги звучали громче и отчетливее. Лейк повернула голову и посмотрела на него — хотя козырек закрывал его глаза, она не сомневалась: его взгляд устремлен прямо на нее.

Она была в опасности — это очевидно. Лейк побежала и услышала, что мужчина тоже побежал. Машина находилась в полутора кварталах, и до нее было невозможно добежать прежде мужчины.

— Помогите! — крикнула она, а потом еще раз. Ее голос утонул в реве машин, ехавших по Манхэттенскому мосту.

Последний квартал до машины был совершенно темным. Слева, прямо у реки, она увидела маленькое кафе и свернула к нему. Сердце буквально выскакивало из груди. Но, добежав до кафе, она увидела, что столы на улице сдвинуты, а внутри темно. Схватившись за болевший левый бок, она повернула назад. Мужчина настигал ее. Единственной надеждой Лейк был парк. Там еще должны гулять люди. Она нырнула в тот же вход, что и раньше, и побежала по тропинке.

— Помогите! — снова крикнула она.

Но парк был пуст. Она в отчаянии оглядела пространство справа от ступеней, пытаясь обнаружить выход, но увидела только заборчик. Поэтому она рванула вниз по ступеням к галечному пляжу и побежала по нему. Она чувствовала, что мужчина ее вот-вот настигнет, и закричала:

— Убирайся прочь!

По ту сторону Ист-Ривер пульсировали огни Манхэттена, по ФДР-драйв мчались машины, но Лейк знала, что никто в целом свете не слышит ее.

Неожиданно мужчина ухватил ее за пиджак и зажал в кулаке материю, потянув к себе. Лейк могла видеть его, чувствовала запах дешевого средства для бритья. Она, пытаясь вырваться, повернулась к нему. Мужчина выпустил пиджак и крепко схватил ее за руку. Несмотря на весь ужас ситуации, Лейк все еще надеялась найти из нее выход. «Я должна драться с ним», — подумала она. Ее сумочка висела на другом плече, и она позволила ей соскользнуть с него. Но не успела сумочка упасть, как Лейк поймала ее и обернула ремень вокруг руки, затем изо всех сил ударила ею мужчину по голове.

Застигнутый врасплох, он невольно отшатнулся. В то же самое время с его головы слетела кепка, и при свете уличных фонарей она рассмотрела его лицо. Она уже видела этого человека прежде, но в своем отчаянном положении не могла вспомнить где. Она опять закричала:

— Помогите!

Но никто не появился и не откликнулся.

Она попыталась обежать мужчину, но он дернулся вправо и преградил ей путь. Она рванулась в другую сторону, но он снова опередил ее, и на его лице появилась дьявольская ухмылка. В отчаянии она посмотрела назад. Там была только река. В следующее мгновение мужчина набросился на нее и повалил на гальку.

Он словно выбил из нее весь воздух, и она старалась обрести дыхание. Он опять сделал выпад, а она со всей силой метнула в него сумочку. Она ударилась о его плечо и упала на камни. Он снова ухмыльнулся и достал что-то из кармана пиджака. В скудном свете Лейк различила нож — длинный, блестящий, страшный.

За спиной мужчины раздался какой-то звук — он исходил от деревьев в парке. Он дернул головой и посмотрел туда. За эти несколько секунд она смогла чуть отодвинуться на ягодицах, а затем вскочить на ноги. Опять переведя дух, она повернулась и устремилась прочь. Она слышала, как мужчина идет по камням прямо за ней, готовый снова схватить ее, но он не успел поймать ее — она вбежала в реку. Немного пробежала по дну, и неожиданно оно кончилось. Она погрузилась в темную речную воду и оказалась в ней по шею. Она услышала, как мужчина издал возглас удивления.

Вода была холодной, и у Лейк свело мышцы. Она отплыла еще несколько футов, а затем повернулась к берегу. Мужчина стоял у края воды, сжав от разочарования кулаки. Она по-прежнему видела нож, лезвие словно стало продолжением его правой руки.

Последует ли он за ней? Держась на воде, Лейк скинула сандалии и пиджак, а потом поплыла вдоль берега, делая длинные решительные гребки. Она передвигалась на юг, чувствуя сильное течение — или же отлив, поскольку Ист-Ривер была устьем Атлантического океана. Ее ужас возрос. Что, если ее вынесет в гавань? Она непременно утонет, или ее перережет надвое какое-нибудь судно. Надо держаться как можно ближе к берегу.

Она увидела впереди большие острые темные валуны на линии берега, выглядевшие почти девственными, а затем, не так далеко от них, деревянные столбы пирса рядом с другим маленьким парком. Если получится, она сможет ухватиться за один из столбов. Сделав еще около двадцати гребков, Лейк повернулась и посмотрела на берег, откуда плыла. В свете огней парка она увидела силуэт мужчины, который по-прежнему смотрел на нее, его руки безвольно повисли, но неожиданно он повернулся, побежал по гальке к выходу и исчез в темноте. Неужели собрался перехватить ее дальше к югу?

Лейк продолжила плыть и миновала камни. Наконец, измученная, она добралась до столбов. Они были скользкими, от них исходил ужасающий, какой-то улиточный, запах, но она изо всех сил обхватила один из них руками. Такое облегчение — можно было передохнуть. Хотя она уплыла недалеко, в одежде ей было нелегко маневрировать. Дальше по воде плыл красный буксир, он тащил за собой черно-белое судно с каким-то русским названием. «Не могу поверить в это, — в отчаянии подумала она. — Я барахтаюсь в Ист-Ривер». Что там внизу, в бездонной воде? Рыбы, змеи и мусор? Или что похуже?

И где мужчина? Он сейчас, должно быть, пытается проникнуть в парк впереди по течению. И тут ей почудилось, будто она услышала шум на настиле над столбами. Лейк попыталась спрятаться получше.

Спустя мгновение шум стих. Если это был тот мужчина, то он должен был понять: невозможно добраться до нее от того места, где он находится. «Но что теперь?» — спросила она себя. Убийца может вернуться в парк и поджидать ее там. У нее не было выбора, кроме как оставаться на месте и молиться о том, чтобы он не вернулся. Затем она может доплыть до парка и убежать.

Она ждала и пыталась представить лицо убийцы. Откуда она его знает? Она видела его недавно, совсем недавно, но не могла вспомнить где.

Лейк дрожала. Хотя вода не была слишком уж холодной, она знала, что если застрянет здесь надолго, то получит переохлаждение.

Следующие минуты показались бесконечными. Вдали она видела грузовые суда, двигающиеся почти бесшумно. Она держалась за столб как можно крепче. «Не позволь мне умереть здесь, пожалуйста», — молила она Бога. Она представила Эми и Уилла, которые останутся без нее.

Спустя минут двадцать Лейк оторвалась от столба и, борясь с приливом, продвинулась немного вверх по реке, до тех пор пока ей не стал виден парк. Мужчины нигде не было. Но она не осмелилась так скоро вылезти на берег, а опять поплыла к столбу и снова ухватилась за него. Руки у нее болели, и по холодному мокрому лицу текли теплые слезы.

Когда прошло еще приблизительно десять минут, она поняла, что должна вернуться. Ее колотил озноб, а ее руки дрожали — ведь ей приходилось крепко держаться за столб. Она перевела дыхание и поплыла как можно тише к галечному пляжу. По-прежнему был отлив, и через минуту она почувствовала, что больше не в силах бороться с ним.

Неожиданно она услышала шум, доносившийся с берега. Испугавшись, Лейк опустила руки и затихла в воде. Звук определенно слышался из парка. Убийца вернулся? Спустя несколько минут она поняла, что слышит смех. Она подняла голову и вгляделась в темноту. На ступенях сидело несколько человек, они разговаривали и смеялись. Похоже, это была компания подростков.

Она поплыла быстрее, из последних сил сражаясь с отливом. Наконец Лейк оказалась у берега. Она не пыталась нащупать ногами дно, а просто приникла к камням, словно выдра.

— Эй, — услышала чей-то голос, а за этим последовало: — Боже ты мой!

Она встала в облепившей ее тело одежде, а пять человек одновременно быстро спустились со ступеней и побежали к ней. Когда они оказались ближе, она рассмотрела, что им лет по двадцать с чем-то — это были три парня и две девушки.

— Вы в порядке? — спросила одна из девушек. — Что с вами случилось?

— Я… меня загнали в воду. Какой-то мужчина, — сказала Лейк.

Все пятеро с недоумением смотрели на нее. Если бы она сказала, что выполняла разведывательную миссию для правительства Соединенных Штатов и ныряла в поисках иностранных подводных лодок, это вызвало бы у них, пожалуй, больше доверия.

— Он напал на меня, — добавила Лейк, выжимая юбку. Она посмотрела за их спины, выискивая мужчину.

— Мы должны вызвать полицию, — сказала та же девушка. Она достала из кармана джинсовой юбки мобильник и открыла его.

— Нет! — воскликнула Лейк, приведя их в изумление. — Я хочу сказать… я сделаю это, но только не сейчас. Я должна убраться отсюда, на случай если он вернется. Вы… вы тоже уходите. Вам может грозить опасность.

Девушка встревоженно оглянулась.

— Да, лучше уйти, — сказал один из парней.

— Вы не можете проводить меня до машины? — попросила Лейк. — Она всего в квартале отсюда.

— Конечно, — сказал тот же темноволосый парень. Но тут она вспомнила, что у нее больше нет сумочки. Она обежала глазами камни. Вот она — по-прежнему лежит там, куда упала после поединка с мужчиной. Она, босая, осторожно добралась до камней и схватила ее. Хотя маленький ноутбук выпал на камни, все остальное по-прежнему лежало внутри — блэкберри, ключи от машины, бумажник. Повернувшись, она увидела, как все пятеро смотрят на нее широко открытыми глазами, все еще ошарашенные ее появлением.

Лейк опять попросила их покинуть это место, и они все вместе быстро ушли из парка. Одна из девушек ухватилась за руку темноволосого парня, но парни казались скорее озадаченными, чем испуганными. «Они думают, что я подралась с бойфрендом, — решила Лейк, — и эффектно сиганула в воду». Но ей было все равно. Она дрожала, ее желудок сводило, и ей просто хотелось как можно скорее оказаться в своей машине.

Когда она быстро шла с ними по улице, стараясь не разбить ноги о мостовую, то постоянно озиралась вокруг. Убийцы нигде не было видно. В пяти футах от автомобиля, сопровождаемая молодыми людьми, Лейк, нажав на брелок, открыла машину, а потом быстро нырнула в нее. Прежде чем захлопнуть дверцу, она поблагодарила незнакомцев за помощь. На заднем сиденье у нее была сумка с формой для занятий фитнесом и кроссовки, но она не стала тратить время на переодевание. Она завела мотор. В зеркало заднего вида она заметила, как один из парней пожал плечами, словно спрашивая: «И что это, черт побери, такое было?»

Она вела машину и едва могла думать связно. Свернув направо на почти пустынной улице, на большой скорости выехала из Дамбо. А когда наконец оказалась в более людном месте, то ввела свой адрес в навигатор, желая найти путь к Бруклинскому мосту.

Но потом она поняла, что не следует рисковать и возвращаться домой. А вдруг убийца поджидает ее там? Кроме того, нельзя, чтобы консьерж увидел ее такой растерзанной. Она представила, как это будет звучать в отчете в деле об опеке: «Консьерж говорит, что мать однажды приехала домой вся мокрая, без обуви, причем от нее пахло нефтью и нечистотами».

Продолжая дрожать, она включила обогреватель и попыталась сосредоточиться. В ее голове появилось имя Молли. Она поедет к подруге в Челси. Молли позаботится о ней и поможет решить, что делать. Может, на этот раз Лейк даже расскажет подруге всю историю полностью. Ей нужна помощь.

Она проехала Бруклинский мост, обогнула южный конец Манхэттена по ФДР-драйв и направилась на север. Каждые несколько секунд она поглядывала в зеркало заднего вида, но было невозможно понять, преследуют ли ее — она видела лишь огни фар. На светофоре она нашла в сумочке блэкберри и позвонила Молли, но в ответ включилась голосовая почта.

— Молли, — произнесла Лейк жалобно, — мне… мне нужно поговорить с тобой. Пожалуйста, перезвони мне, хорошо? Как только сможешь. — Она попробовала набрать домашний номер Молли, но ей никто не ответил.

«Где же она?» — гадала Лейк. Хотя Молли вела активную светскую жизнь, она часто говорила Лейк, что любит ложиться спать до полуночи. Лейк посмотрела на часы: 23:34. Значит, Молли скоро будет дома и позвонит ей, терзаемая любопытством. Лейк решила ехать прямо к ней. Она подождет на улице, когда Молли вернется, и переночует у нее на диване. Правда, существовал маленький шанс, что Молли наслаждалась жарким свиданием и не вернется сегодня домой. Но выбора не было.

Она добралась до Западной Двадцать третьей улицы, часто поглядывая в зеркало заднего вида. На протяжении целого квартала за ней не следовала ни одна машина. Мужчина, напавший на нее, очевидно, сдался. Она снова представила его лицо. И тут ее озарило: он был в баре в «Уолдорфе» и рассматривал ее, после того как ушел Арчер. Значит, этот человек следит за ней несколько дней. Его нанял кто-то из клиники? Это он убил Китона своим ножом?

Она разволновалась и пропустила квартал Молли. Ей пришлось возвращаться. Когда она наконец добралась до дома подруги, то припарковалась по соседству, чтобы видеть, как та придет. Лейк вытянула шею, нервно проверяя, есть ли кто позади нее. По улице проехало несколько машин, но они не остановились.

Лейк больше не дрожала, но в мокрой одежде чувствовала себя ужасно. Не отрывая взгляда от дома, она поискала позади одежду для фитнеса и достала кроссовки и майку. Скорчившись на переднем сиденье, стянула топ и бюстгальтер и надела майку, а затем кроссовки.

Прошло десять минут. Она снова набрала номер Молли. Та опять не ответила. Просмотрев электронную почту, Лейк увидела, что всего несколько минут назад Арчер прислал ей сообщение. Он вернулся из путешествия раньше, чем ожидал, и хотел встретиться с ней завтра.

Какое-то движение поблизости вынудило ее поднять глаза. К дому шла женщина с длинными волосами, Лейк видела ее спину. Но когда она дошла до двери и остановилась поговорить с консьержем, Лейк увидела, что это вовсе не Молли. «А вдруг она не вернется домой? — в отчаянии подумала Лейк. — Может, следует податься в гостиницу?» Она представила, каким будет лицо у клерка, когда он увидит ее с мокрыми волосами и почувствует жуткий запах.

Консьерж кивнул женщине, пожелав ей спокойной ночи, и та вошла в дом. Мимо проследовали двое мужчин. А затем впереди остановилось такси. «Пожалуйста, пусть это будет Молли», — молила Лейк. Она увидела, как пассажир наклонился вперед, желая расплатиться, затем открыл дверцу и быстро выбрался из такси. Он остановился сунуть в карман сдачу, и на его лицо упал свет уличного фонаря.

Лейк не поверила своим глазам. Это был Джек.

Глава 22

«Он преследует меня». Эта мысль появилась у нее в голове прежде, чем она окончательно осознала, кто перед ней. Это Джек организовал неудачное покушение на нее, он стоял за тем, что случилось со Смоуки, и он подбросил ей кошачью мяту. И поскольку он знал, что, по всей вероятности, она станет искать помощи у Молли, то приехал сюда высматривать ее.

Но уже через несколько секунд, когда она пригнулась на сиденье, эти мысли показались ей ошибочными. На плечи Джека был аккуратно наброшен завязанный узлом свитер, а выражение его лица было самодовольным. Нет, он не следил за ней. У него был вид мужчины, имеющего определенные планы на ночь. Джек явился сюда, желая увидеться с Молли.

Лейк приподнялась, чтобы смотреть поверх руля. Джек уже был в вестибюле, а консьерж разговаривал по телефону. Он повесил трубку и кивнул Джеку с несколько фамильярной улыбкой. Джек прошел мимо него в дом.

Как долго продолжается их связь? Была ли Молли причиной того, что их брак рухнул? Лейк представила, как они занимаются любовью, и ее затошнило. И в то же время она ощущала странный душевный подъем — теперь ей многое стало ясно. Все это объясняло исчезновение Джека из ее жизни, а также бесконечные вопросы Молли о разводе и о том, хочет ли Джек вернуться, — вопросы, которые выходили за рамки дружеского интереса. Молли продолжала общаться с ней, чтобы быть в курсе событий, выяснить детали развода, которыми Джек мог не делиться с ней. «Какая мерзость», — подумала Лейк.

Но их роман может быть только частью всей этой истории. Лейк гадала, не сплотились ли Молли и Джек в попытке отнять у нее детей. В прежнем браке детей у Молли не было, и она не раз печально признавалась Лейк, что жалеет об этом. Теперь, с помощью Джека, она может обрести полноценную семью.

Слава Богу, Лейк никогда не посвящала Молли в детали той ночи с Китоном. Тогда для нее все было бы кончено. Она стала быстро вспоминать, какие вопросы она обсуждала с Молли — то, что Джек может шпионить за ней, что она слегка флиртовала с кем-то на работе, что ее, как и весь персонал клиники, допрашивала полиция. Ничего компрометирующего. А сейчас ей нужно убраться отсюда. Вероятнее всего, Молли и Джек останутся на ночь тут, но вдруг они решат где-то выпить или поужинать? Лейк завела машину и, проехав несколько кварталов, припарковалась на боковой улочке, желая обдумать свой следующий шаг. Она избегала подруг, с тех пор как они с Джеком расстались, и не могло быть и речи о том, чтобы неожиданно позвонить им сейчас. Лейк посмотрела на экранчик своего блэкберри. На нем по-прежнему высвечивалось письмо Арчера. Конечно, звонить ему — безумие, но только это могло сейчас сработать. По крайней мере он заинтересуется тем, что случилось с ней сегодня, и тем, как это может быть связано с клиникой.

Журналист ответил после третьего гудка. Лейк услышала на втором плане звук телевизора и предположила, что он, должно быть, дома.

— Надеюсь, я звоню не слишком поздно, — сказала она. — Это Лейк Уоррен.

— О, привет! Я собирался связаться с вами завтра. Что случилось?

— На меня сегодня вечером напали. И мне кажется, это имеет отношение к клинике. Я… я надеюсь, что могу поговорить с вами. Если честно, я напугана до потери памяти.

— Вам нанесли какие-то повреждения? — с беспокойством спросил он. — Вы были у врача?

— У меня все нормально. Просто я в шоке. И мне пришлось залезть в Ист-Ривер, так что я промокла насквозь.

— В реку? Боже мой! Где вы?

— В своей машине, в Челси. И не знаю, что делать.

— Я в Виллидже, на Джейн-стрит, это недалеко. Сможете добраться до меня? Или мне приехать и забрать вас?

Она ощутила облегчение. Он собирается помочь ей.

— Нет, я доеду.

Он предложил ей поставить машину в гараж недалеко от его дома, поскольку припарковаться по соседству было практически невозможно.

— Позвоните мне, когда окажетесь у гаража, и я вас встречу, — добавил он.

— В этом нет необходимости, — сказала она. — Просто продиктуйте адрес, и я буду у вас через несколько минут. И… спасибо вам.

К ее удивлению, он ждал ее в гараже, одетый в брюки цвета хаки и рубашку в сине-белую полоску. Когда она вышла из машины, он горестно покачал головой.

— До меня отсюда полквартала, — сказал он, легонько положив руку ей на спину, и повел по тротуару. Улица была темной, уличные фонари местами были скрыты листьями платанов, и она всю дорогу чувствовала, как сильно встревожен Арчер — он покачивал головой и постоянно оглядывался. Он вынул ключи еще до того, как они поднялись по ступенькам его дома из бурого камня. Впустив ее в квартиру на первом этаже, он, прежде чем захлопнуть дверь, еще раз осмотрел улицу.

— Расскажите мне, что произошло, — попросил он, как только они вошли в гостиную. Она была большой и удобной, здесь стоял красный диван, повсюду лежали книги и газеты.

— На меня напал мужчина в одном из прибрежных парков в Дамбо, — сказала Лейк. — Он повалил меня, а затем достал нож. Знаю, это может показаться безумием, но единственным выходом для меня было прыгнуть в реку. Я отплыла подальше и пряталась под пирсом, пока не удостоверилась, что он ушел.

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Да… Но какое-то время мне было очень страшно, — призналась она, и ее голос дрогнул. — Я хорошо плаваю, но не знаю, насколько долго могла бы продержаться. Боялась, что устану или меня унесет отливом.

И, не успев ничего больше добавить, она заплакала. Ее плечи дрожали, и она издала странный сдавленный звук — отчасти от облегчения, а отчасти от отчаяния — хотя она и спаслась, все равно не была в безопасности.

— Эй… — нежно сказал Арчер и обнял ее, притягивая к себе. — Теперь все хорошо.

— Я так не считаю, — возразила Лейк, утирая слезы. — Мне кажется, меня преследует кто-то из клиники. Они хотят, чтобы я молчала.

— Почему вы так думаете?

— Послушайте, надеюсь, вы не рассердитесь, но я сама вышла на Алексис Хант. Мне хотелось выяснить ее мнение о происходящем в клинике. И я подумала, что если пороюсь в картах пациентов, то многое пойму.

— Ну-ну. — Он скептически посмотрел на нее.

— То, что она рассказала мне, оказалось просто ужасно, — продолжала Лейк. — Она убеждена, что в клинике ее эмбрионы подсадили женщине по имени Мелани Тернбулл. Иногда пары дают разрешение на такое, но Алексис определенно не делала этого. Она говорит, в результате у этой женщины родился ребенок, но та, вероятно, не знает, что эмбрион был донорским. Алексис, разумеется, совершенно вне себя.

Арчера явно ошеломила эта новость.

— А если это ошибка? — спросил он. — Эмбрионы ведь могли случайно перепутать в лаборатории.

— Нет, все выглядит слишком подозрительно. Клиника любит подчеркивать свои успехи в лечении бесплодия женщин в возрасте. Я думаю, так туда хотят привлечь тех, кому за сорок. Кроме того, я знаю о двух случаях — Алексис один из них, — когда пациентке говорили, что у нее меньше эмбрионов, чем на самом деле.

Он коснулся рукой ее щеки и вздохнул.

— Я затронула их больное место, — сказала Лейк. — А в Бруклине оказалась потому, что вышла на Мелани Тернбулл. Сначала она не хотела иметь со мной дела, но потом вдруг согласилась встретиться в ресторане недалеко от ее дома. Я прождала час, но она не явилась. А когда я направилась к своей машине, этот мужчина пошел за мной. И знаете что еще? Он был в баре в «Уолдорфе», когда мы с вами там встречались! И тогда тоже, должно быть, последовал за мной.

— Значит, вы думаете, та женщина сообщила в клинику о вашем звонке, и они договорились с парнем, чтобы он вас убил, — парнем, которого они наняли следить за вами?

— Да, похоже, так. — Неожиданно Лейк почувствовала, что совершенно выдохлась — силы оставили ее. — Мне нужно так много рассказать вам. Но сначала хотелось бы умыться. После «купания» в реке, боюсь, я могу заболеть или подхватить инфекцию. — Она с трудом улыбнулась.

— Конечно. Как насчет душа? Это лучше, чем просто умыться.

— Да, прекрасно, — сказала она.

— Тогда вперед. Самая большая ванная комната наверху. — Арчер начал подниматься с места и вдруг спросил: — Подождите, а что вы сказали полиции?

— Ничего.

— Ничего? Что вы имеете в виду?

— Я туда не звонила. Пока.

— Но вы должны это сделать!

— У меня есть на то п-причина. Я объясню все позже, хорошо?

Он с любопытством посмотрел на нее, потом кивнул:

— Хорошо. — И вывел ее в коридор, а затем направил по ступенькам в спальню. — Подождите секундочку, найду вам чистое полотенце.

Он стал рыться в бельевом шкафу, а она осматривала комнату. Хотя пространство с большой дубовой кроватью и столиком, заваленным книгами, не походило на аккуратное жилище Китона, Лейк моментально почувствовала себя не в своей тарелке. Когда она в последний раз была в спальне мужчины, того жестоко убили. И ее мир распался на части.

Арчер вернулся в комнату и указал на примыкавшую к ней ванную комнату. Он сказал, что подождет ее внизу.

— Чай или бренди? — спросил он, прежде чем закрыть за собой дверь.

— И то и другое, если не возражаете, — улыбнулась Лейк.

Через минуту она оказалась под душем и включила такую горячую воду, какую только могла вытерпеть. Она чувствовала себя неуютно, стоя обнаженной в чужом доме, и все же было здорово смыть с себя всю грязь. Она наносила на волосы шампунь и попутно отмечала, что здесь не было ничего, что свидетельствовало бы о недавнем пребывании женщины. Неожиданно ее мысли вернулись к Джеку и Молли. Она увлеклась разговором с журналистом и забыла об этой части ночного кошмара. Все эти месяцы она думала над тем, что случилось с ее браком и почему ее бросили. А выходит, ответ в буквальном смысле находился у нее под носом.

Когда через пятнадцать минут она вышла из полной пара ванной комнаты, то увидела, что на кровати лежит летнее платье. «Значит, — подумала она, — у него все же кто-то есть и он одалживает мне ее одежду». Она натянула платье через голову, надела кроссовки, свернула мокрую юбку и нижнее белье в узел и понесла вниз. Арчер сидел в кресле и читал. На кофейном столике на подносе стоял чайник, пустая кружка и стакан бренди.

— Вам лучше? — спросил Арчер, подняв глаза.

— Да, гораздо. Не могу поверить, что навязалась вам, совершенно вас не зная. Кстати, спасибо за платье.

— Его оставила здесь одна из девушек моего пасынка. Она, насколько я знаю, уехала в Финляндию и потому вспомнит о нем не скоро.

Заправив влажные волосы за уши, Лейк села на диван.

— Надеюсь, вы не из тех девушек, что предпочитают чай «Эрл Грей», — сказал Арчер, кивая в сторону чайника. — У меня есть только «Инглиш брекфаст».

— Замечательно, — отозвалась она, наливая себе чаю.

— Почему бы вам не рассказать мне все с самого начала? — попросил Арчер. — Я хочу знать подробности.

Он не мог позволить ей просто сидеть у него и отдыхать, — ведь он репортер, в конце-то концов. Но она знала это с самого начала.

Оттолкнувшись от звонка Алексис, Лейк сообщила об остальном, в том числе о презентации и о том, как вел себя Левин.

— Мне ясно дали понять: в моих услугах больше не нуждаются, — сказала Лейк. — А потом несостоявшаяся встреча с Мелани — все было подстроено, меня просто хотели заманить на темные улицы Бруклина.

— Вы уверены? Что, если у нее были другие намерения, но она испугалась? Я даже гадаю, а не случилось ли что-нибудь и с ней.

Лейк не приходило это в голову.

— Это возможно, но я так не считаю. Хотя кто-то мог проследить за мной до «Уолдорф», я почти уверена: никто не следовал сегодня за мной в Бруклин. Помню, когда я парковалась, там не было машин. Мелани, должно быть, переполошила кого-то в клинике, и ей велели назначить мне встречу. Хотя я сомневаюсь, что она знала об их планах убить меня.

Арчер легонько постучал кулаком по губам — ей уже был знаком этот его жест.

— Но что, черт побери, по их мнению, у вас на них есть? — спросил он. — Вы располагаете лишь информацией, полученной от Алексис, а полиция никак не может воспользоваться ею.

Лейк массировала свою влажную голову, а ее мозг лихорадочно работал. Что, по их мнению, она знает? Это как-то связано с Китоном? Был ли Левин уверен в том, что она провела с Китоном ту ночь, и предполагал ли, что доктор рассказал ей о причинах, по которым не хотел работать в клинике?

— Кстати о полиции, — сказал Арчер, отвлекая ее от этих мыслей. — Расскажите мне, почему вы не позвонили туда.

Она вздохнула. Нужно придумать объяснение, которое удовлетворит Арчера и не возбудит у него подозрений.

— В ночь убийства Китона часть сотрудников ужинали с ним, — сказала она. — На следующий день, когда полицейские разговаривали с нами, то давили на меня. У Китона была репутация бабника, и копы гадали, был ли у меня с ним роман и могла ли я убить его. Не хочу привлекать к себе их внимание. Я попала в трудную ситуацию с опекой над детьми, и мой бывший откровенно ищет повода, который можно было бы использовать против меня.

Арчер молча смотрел на нее. Хотя его лицо ничего не выражало, в его глазах читался вопрос: «А у тебя был роман с Китоном?» Следующий вопрос будет таким: «Ты убила его?» Лейк сделала глоток чаю, отведя взгляд.

— Но если вы не подключите полицию, — сказал он примерно через минуту, — то парня, напавшего на вас, не задержат. И он сможет повторить попытку. Посмотрите, что произошло с Китоном, — все это, похоже, звенья одной цепи.

— Я знаю, и это ужасно, — сказала Лейк. — Но обращение в полицию не поможет. В парке вряд ли остались отпечатки пальцев этого человека. Его не смогут выследить.

— Но кто-то мог видеть, как он садился в машину…

Нужно было отвлечь Арчера от темы полиции.

— Возможно, — спокойно сказала Лейк. — Но если эти два детектива, ведущие дело об убийстве, обнаружат, что я спаслась в Ист-Ривер, то станут подозревать, будто со мной происходит нечто странное. Помните, вы говорили о совпадениях? Если даже я скажу копам, что подозреваю кого-то из клиники в организации нападения, это привлечет ко мне ненужное внимание.

— Зато полиция сможет заняться клиникой и арестовать виновных — в том числе и этого бандита.

Лейк отрицательно покачала головой:

— Как вы уже говорили, копы не могут просто прийти в клинику и начать выяснять, что там происходит. Им нужны факты, а их нет. Мы имеем только слова Алексис, а, как отметила ваш продюсер, она не слишком адекватна.

— Хорошо, тогда давайте поговорим о фактах, — предложил он, откидываясь на спинку кресла. — Вы нашли что-нибудь в картах?

Лейк обрадовалась, что он перестал требовать от нее позвонить в полицию.

— Ничего определенного, — ответила она. — Но когда я вечером просматривала карту Мелани, то обнаружила странное условное обозначение — такие отметки я видела и в картах других пациенток.

Лейк достала из сумочки клочок бумаги, на котором записала буквы, и отдала его Арчеру, пояснив, что увидела их рядом с именами на страницах с общей информацией о пациентах.

— У вас есть какая-нибудь идея о том, что это может значить? — спросил он.

— Ни малейшей.

— Они могут иметь отношение к конкретной проблеме Мелани или к лечению, предложенному докторами?

— Я не специалист, хотя теперь мне известны многие термины. Эти буквы никак не соотносятся с тем, о чем я слышала. Не являются ли они кодом, указывающим на то, что эмбрионы Алексис были подсажены Мелани? К несчастью, я не смогла еще раз просмотреть карту Алексис. Брай, руководитель отделения, увидела, как я просматривала карты в первый раз, и мне не захотелось вторично испытывать судьбу.

— Она видела, как вы просматривали карты? — спросил Арчер, выпрямляясь в кресле. Казалось, в голове у него прозвучал тревожный звонок.

— Да. Я выдумала какое-то объяснение, но не думаю, что она мне поверила.

— А это не может объяснить нападение на вас? — Голубые глаза Арчера блестели. — У вас нет веских доказательств, но кто-то думает, будто есть.

— Такая вероятность существует, — с сомнением сказала Лейк. — Но я всего лишь предположила, что оно как-то связано с Мелани.

Арчер снова посмотрел на буквы.

— Вы можете еще раз попытаться изучить карту Алексис? Если обозначения совпадут с пометками в карте Мелани, то это уже кое-что.

Лейк вздрогнула и отрицательно покачала головой:

— После сегодняшнего вечера у меня вряд ли хватит на это смелости.

Арчер запустил обе руки в свои густые белые волосы.

— Но на кону стоит так много… — сказал он.

— Даже если бы я не была настолько напугана, нет уверенности, что меня снова пустят в клинику. Левин вечером вел себя очень странно.

— Мы должны найти способ разоблачить их. Что, если Алексис Хант права? А если права, то она наверняка не единственная их жертва.

Лейк отпила чаю. Размышляя над словами Арчера, она поняла, что впервые подумала о более полной картине происходящего. Она была поглощена собственными делами, пыталась спасти свою шкуру, защитить свое право на детей, чужие проблемы отступили на второй план. «А если бы я оказалась на их месте? — неожиданно подумала она. — Вдруг я бы обнаружила, что какая-то женщина родила моего ребенка и теперь воспитывает его?»

— У меня есть идея, — сказала она. — Там работает молодая медсестра, которая кажется мне хорошим человеком. Ее зовут Мэгги. Я могу попробовать убедить ее просмотреть карту Хант для меня.

— Думаете, ей можно доверять?

— Да, — сказала Лейк. — Хорошо бы, мне удалось связаться с ней.

Лейк поставила кружку и потянулась к бренди. Попробовав его, она словно перенеслась в квартиру Китона. Вспомнила о первом глотке бренди, который сделала там, потом запах спиртного на губах Китона, а затем то, как он, мертвый, лежал в своей постели. Она поперхнулась, глотая, и быстро поставила стакан на столик.

— Вы нормально себя чувствуете? — спросил Арчер.

— Да, — тихо сказала Лейк. — Я просто устала.

— И это понятно. — Он посмотрел на часы. — Господи, уже второй час! Послушайте, давайте я постелю вам на диване. Вы можете остаться здесь на ночь, а утром мы выработаем какой-нибудь план.

Она не стала возражать. Хотя было несколько неудобно ночевать у него, она знала, что по крайней мере будет в безопасности.

Арчер пошел наверх за простынями и одеялом, а она сложила на полу диванные подушки. Он вернулся не только с бельем, но еще и с длинной майкой, которую Лейк могла надеть на ночь. Она предложила ему помочь застелить диван, но он отказался. «Он действительно такой хороший парень? — думала она. — Или так старается потому, что я подкинула ему интересную историю?»

— Все готово, — сказал он, последний раз встряхивая одеяло.

— Огромное спасибо, — поблагодарила она, одарив его самой теплой улыбкой.

Его глаза вдруг сузились от беспокойства.

— Что? — спросила она, не понимая, в чем дело.

— У вас на лице синяк. Он появился сегодня?

Его рука устремилась к ее щеке. После душа Лейк не позаботилась о том, чтобы наложить макияж, и он заметил след от родимого пятна.

— О… — сказала она нервно. — У меня когда-то здесь было родимое пятно.

— А… Но это только добавляет вам шарма. — Он улыбнулся. — Спокойной ночи. Постарайтесь хорошо выспаться.

Через несколько минут она уже лежала в кромешной темноте на прохладной простыне. Она слышала, как Арчер поднялся наверх, как готовился ко сну, а затем все стихло — лишь тихонько гудел кондиционер.

Лейк надеялась заснуть. Все ее тело болело от ударов о камни, руки ныли от того, что она крепко цеплялась за столб, и она до сих пор не могла успокоиться. Ее начали одолевать воспоминания о вечернем «заплыве». Они вновь привели ее в панику, и она даже затрясла головой, пытаясь прогнать их. «Я не могу переживать это снова и снова, только не сейчас», — подумала Лейк. А затем ощутила нечто удивительное. Удовлетворение. Она сегодня спасла себе жизнь. На нее напал мужчина, намеревавшийся, она была в этом абсолютно уверена, убить ее, но она оказалась сильнее. Она знала, что должна держаться за эту победу как за талисман. Ей необходимо мужество, если она хочет одержать верх над теми, кто преследует ее.

Завтра она свяжется с Мэгги и попросит проверить, нет ли в карте Хант букв, написанных карандашом, на страничке с общей информацией. Это будет непросто, но Лейк должна убедить медсестру, чтобы та помогла ей.

Наконец, совершенно измученная, она закрыла глаза. Заснув, видела во сне Эми. Они с дочерью шли по берегу незнакомой реки. А затем кто-то попытался забрать Эми, сказав, что Лейк ей не мать. «Но она так похожа на меня!» — воскликнула Лейк, страшась потерять ее.

Неожиданно она проснулась, словно споткнулась о бордюр. У нее в голове сформировалась четкая мысль, все встало на свои места.

Она поняла, что значат те буквы.

Глава 23

На следующее утро Лейк проснулась из-за приглушенных звуков на кухне — текла вода, сковорода царапнула по конфорке. Ее мысли путались, и ей вдруг показалось, что на кухне Уилл и что он пользуется плитой, хотя не должен делать этого. Но потом она вспомнила, где находится — и что случилось.

В тусклом свете, падающем через окна гостиной, она нашла свою сумочку и платье, а затем пошла в ванную комнату, которую ей вчера показал Арчер. Включив воду, проверила свой телефон и увидела срочное сообщение от Молли, наконец отозвавшейся на просьбу Лейк о помощи.

«Ты как? — спрашивала она. — Позвони мне». Звук ее голоса мгновенно привел Лейк в чувство.

— Привет, вы проснулись, — сказал Арчер, входя в гостиную. Он стоял в дверях кухни, на нем была свежая рубашка без галстука и темный костюм. — Как насчет завтрака?

— Было бы здорово, — сказала Лейк, вспомнив, что вчера не ужинала.

Кухня была очень приятной, как и вся квартира Арчера. Хотя все бытовые приборы он предпочитал ультрасовременные, все тут было обычным, домашним — кипы журналов и почта на стойке, открытки на холодильнике, чаша, полная бананов, на круглом деревянном столе. Позади кухни находился садик, дверь в него была открыта, и в комнату проникал легкий ветерок.

— У меня есть английские кексы, йогурт — обычный и черничный, — гранола и банановые хрустящие хлопья, которые обожает мой пасынок, но, боюсь, в них слишком много сахара.

Лейк улыбнулась:

— Обычный йогурт — звучит хорошо. И английский кекс. Но вы не обязаны ждать меня. Я сама справлюсь.

— Нет-нет, садитесь. Кофе на столе.

— У вас замечательная квартира, — сказала Лейк, пристраиваясь на стуле. — Вы давно здесь живете?

— Около пяти лет. Когда я был женат, жена настаивала на том, чтобы наша квартира была выдержана в духе Верхнего Ист-Сайда, но мне это не очень нравилось. А эту я подыскал, когда мы расстались, и мне здесь очень нравится. Наверху есть небольшой кабинет и комната Мэтта, моего пасынка. Он жил здесь целый год, пока я работал в Вашингтоне.

— Какой он?

— Он действительно хороший парень, — улыбнулся Арчер, ставя перед ней йогурт. — Учится на факультете права в Колумбийском университете. Порезать вам банан? Как видите, у меня их в избытке. Моя домоправительница думает, будто у меня недостаток калия.

Лейк тоже улыбнулась и налила себе кофе.

— Нет, у меня всего достаточно.

Намазав маслом кекс, она поставила перед собой тарелку и выдвинула из-под стола стул для Арчера. «Все это так странно, — подумала она. — Он единственный мужчина, кроме Джека, с кем я вместе завтракаю за последние пятнадцать лет».

— Нам нужно выработать план, — твердо сказал он. Неожиданно Кит Арчер снова превратился в делового человека.

— Знаю. Но мне необходимо домой, — сказала она. — Кто покормит бедного кота? А вдруг мужчина из парка поджидает меня у дома?

— Где вы живете?

— В Верхнем Уэст-Сайде.

— Я поеду с вами и удостоверюсь, что все в порядке. А оттуда отправлюсь на работу.

— Послушайте, вы не…

— Стоп! Я ни в коем случае не отпущу вас домой одну — после того, что случилось вчера.

Она ощутила облегчение.

— Спасибо.

— Это будет наш первый шаг. Из своей квартиры позвоните медсестре, о которой вы говорили, — чем скорее, тем лучше. Но есть шанс, что она тоже втянута в эти махинации?

Лейк отрицательно покачала головой:

— Я ни в чем не уверена, но Мэгги кажется мне для этого слишком простодушной.

— Это хорошо. Расскажите ей о вчерашнем нападении. Убедите в том, что ситуация чрезвычайно серьезная и что вам нужна ее помощь.

— Я очень постараюсь сделать это.

— Хорошо. Долго она там работает?

— Думаю, около трех лет. Это ей Китон оставил свои ключи, чтобы она вынимала почту.

— Будет нелегко убедить ее помочь вам, ведь, по сути, это измена интересам фирмы, — сказал Арчер и легонько постучал кулаком по губам. — Хотелось бы предоставить ей какое-то доказательство, чтобы ваша история прозвучала убедительно.

— Думаю, у меня кое-что есть, — тихо сказала Лейк. — Не настоящее доказательство, но весомое указание на то, что клиника использовала эмбрионы Алексис для подсадки другим женщинам — и что так поступают и с другими пациентками.

Он молча ждал объяснений.

— Мне кажется, я поняла, что значат те буквы.

— Вы шутите! — изумился он. — Скажите же.

— Теперь это кажется очевидным, но только лежа в темноте и увидев их мысленным взором, я все поняла. Мне кажется, одни буквы обозначают цвет глаз: «г» — голубые, «к» — карие, «з» — зеленые. Вторая группа служит обозначением цвета волос. «К» — каштановые, «с» — светлые, «р» — рыжие, а «ч» — черные.

Арчер с недоверием смотрел на нее:

— Надо же. И тогда…

— …они таким образом подбирают эмбрионы. Фиксация цвета глаз совершенно не нужна для лечения бесплодия, а даже если бы и была нужна, то зачем эту информацию зашифровывать? Но если клиника ворует эмбрионы и пересаживает их другим женщинам, тогда все меняется. Надо, чтобы у ребенка были такие же глаза и цвет волос, как у родителей. Первое свидетельство, что ребенок не ваш, — его «масть». Насколько я знаю, у голубоглазых родителей редко рождаются дети с карими глазами, а многие считают, что такое вообще невозможно.

— Верно: голубые глаза — рецессивный признак.

— Если цвет глаз и волос у детей и родителей не совпадают, последние могут начать задавать вопросы. Они могут даже ради своего душевного спокойствия сделать анализ ДНК.

— Но что случается, когда дети вырастают и их черты становятся не похожими на родительские?

— Если цвет глаз и волос такой же, это не так важно. И к тому времени родители сильно привязываются к детям. Даже если и появляются какие-то основания для подозрений, никому уже не хочется что-либо выяснять.

— Да, не надо будить спящих собак. И вам пришло это в голову, когда вы лежали на моем диване?

Лейк улыбнулась:

— Думаю, мое подсознание какое-то время работало над этим. Когда я разговаривала с Алексис, она сказала, что ребенок, которого она видела с Мелани Тернбулл, идеально соответствовал «масти» Мелани. И это замечание с тех пор не давало мне покоя.

Арчер с отвращением покачал головой:

— Цель всех этих махинаций — желание улучшить репутацию. Вы считаете, все врачи участвуют в этом?

Лейк подумала о Стиве и ощутила беспокойство.

— Не знаю, — ответила она и глотнула кофе. — Возможно, только группа, а большинство понятия об этом не имеют. Медсестры, к примеру, совершенно не в курсе подобных дел.

— И их не интересует, что это за шифр?

— Возможно, они не обращают на него внимания, поскольку буквы присутствуют только на анкетах, которые пациенты заполняют при поступлении, а не в медицинских картах, которые используются потом. Когда пациент проходит лечение, в основном все смотрят лишь на записи о процедурах и анализах.

— Вам надо убедить Мэгги просмотреть карты, чтобы понять, во многих ли есть такие пометки. Конечно, если она участвует в этом деле, то злоумышленники поймут, что вы все знаете, и это ухудшит ваше положение.

— А если нет и они застукают Мэгги за просмотром карт, она может оказаться в опасности, — сказала Лейк.

— Предупредите ее, что она должна быть очень осторожна.

— Хорошо, — кивнула Лейк, обдумывая, как подступить к Мэгги. Лучше всего сделать это при личной встрече.

— Кстати об опасности… — Арчер оторвал Лейк от размышлений. Она посмотрела на него поверх стола. Он откинулся на стуле и внимательно изучал ее. — Расскажите, что вы знаете о Китоне.

У Лейк екнуло сердце. К чему он клонит?

— Ч-что вы имеете в виду?

— Какое отношение ко всему этому имеет его смерть? Он узнал нечто такое, чего не должен был знать?

Лейк с облегчением выдохнула.

— Я тоже думала об этом, — ответила она. — Мы знаем, что кто угодно из клиники мог проникнуть в его квартиру с помощью ключей, которые лежали в ящике Мэгги.

Ей хотелось сказать Арчеру, что она видела имя Мелани Тернбулл на листке, лежавшем на столе Китона. Или по меньшей мере, что Китон собирался заявить о клинике куда следует. Может, сделать вид, будто Китон случайно проговорился? Но это лишь подстегнет любопытство Арчера, а она не должна касаться этой скользкой темы.

— Да, — согласился Арчер. Он допил кофе и поставил кружку на стол. — Мне не нравятся совпадения, и потому есть вероятность, что смерть Китона имеет отношение к махинациям в клинике.

— Что вы хотите сказать?

— Я разговаривал со своими источниками в полиции. У них есть собственная точка зрения на случившееся.

— О? — произнесла Лейк почти шепотом.

— В ночь убийства Китон занимался сексом с какой-то женщиной. Рядом с кроватью валялась упаковка от презерватива. И это объясняет, почему копы заинтересовались вами. Они проверяют всех женщин, которые оказывались на его пути.

Лейк опустила глаза и провела пальцем по ручке кружки.

— Вижу, вы о чем-то думаете, — сказал Арчер. — Есть какие-нибудь идеи?

— Нет, идей у меня нет, — пробормотала она. — То есть я думаю, что его могла убить женщина. Та, с которой он виделся. Вы тоже так считаете?

— Это одна из возможностей, — кивнул Арчер. — Или же… он занимался сексом, но эта женщина ушла сразу после того. А потом кто-то из клиники — или нанятый клиникой — вошел к нему и убил. Может, это даже был тот самый парень, который напал вчера вечером на вас.

— Здесь надо учитывать множество обстоятельств, — тихо сказала Лейк, гадая, а не подозревает ли Арчер что-то и не играет ли с ней. Ей было необходимо как можно скорее сменить тему. Она быстро допила кофе и сказала, что заберет из гостиной свои вещи.

Спустя десять минут они ехали в ее машине. Арчер предложил сесть за руль, и Лейк с удовольствием позволила ему сделать это. То спокойствие, которое она ощущала в его квартире, теперь исчезло — отчасти потому, что она направлялась домой, а отчасти из-за разговора о Китоне. Автомобильное движение не помогало успокоиться: громкие гудки на Шестой авеню заставляли ее подпрыгивать на месте. Она едва перекинулась с Арчером и парой фраз во время двадцатипятиминутной поездки в Верхний Уэст-Сайд.

— Думаю, мне нужно на минуту подняться к вам, — сказал Арчер, когда они шли по подъездной дорожке от ее гаража. — Хочу удостовериться, что у вас в квартире все спокойно.

И она опять не стала спорить. Учитывая таинственный ночной звонок в дверь, Лейк понимала, что кто-то мог легко проникнуть на ее этаж.

Когда они подошли к ее дому, она осмотрелась. Неподалеку быстро шли человек десять, спешивших, возможно, на работу. Но ничего особенного она не приметила.

Консьерж Рей получал одежду из чистки, но это не помешало ему прерваться, поприветствовать ее и бросить оценивающий взгляд на Арчера. Лейк забеспокоилась, а не скажется ли визит к ней Арчера на процессе с Джеком, но решила, что все обойдется, раз журналист задержится у нее всего на несколько минут.

— Как вам кажется, все в порядке? — спросил Арчер, когда они вошли в квартиру.

— Да — на первый взгляд.

— Я быстро все здесь проверю, если вы не возражаете.

— Спасибо, буду только рада.

В этот момент к ней по коридору ринулся Смоуки.

— Господи, — сказал Арчер. — Что случилось с бедным котом?

— Кто-то сотворил с ним такое.

— Прошлым вечером?

— Нет. Раньше. — Лейк быстро рассказала ему эту историю, а также упомянула о кошачьей мяте и ночном звонке в дверь. Арчер слушал, нахмурив брови.

— Погодите, мне нужно восстановить хронологию событий, — сказал он, когда она закончила. — Когда обрили кота?

— В прошлый уик-энд.

— А кошачья мята появилась у вас в сумочке?..

— В среду.

— Не вижу во всем этом какого-то смысла. Офисный менеджер — ее зовут Брай? — застала вас за просмотром карт день или два назад. Потом холодно приняли презентацию, а затем на вас напали, когда вы должны были встретиться с бывшей пациенткой клиники. Это имеет смысл. Но почему вашего кота обрили в прошлый уик-энд?

— Я… не знаю, — запинаясь сказала Лейк. — Левин был в курсе, что я нашла папку с вашим именем. Может, он заподозрил меня в чем-либо, поскольку намекал, чтобы я ни во что не вмешивалась.

— Но как вы должны были догадаться, что случай с котом имел целью приструнить вас в клинике? Это трудно связать. Нет, здесь не хватает какого-то кусочка…

Арчер запустил руку в волосы и задумался, глядя в сторону. Лейк едва сдерживала волнение. Она не хотела, чтобы он размышлял над этим, поскольку способен восстановить ход событий и понять: все началось почти сразу после убийства — значит, она как-то связана с ним.

— Давайте осмотрим квартиру, — попросила она. — Мне не хочется задерживать вас.

— Конечно, — сказал он, но когда его глаза встретились с ее глазами, она прочитала в них немой вопрос. Лейк знала: он чувствует, что она что-то утаивает.

Лейк шла впереди, и они поочередно заглянули во все помещения. Ничто не внушало беспокойства.

— Я очень благодарна вам, Кит, — сказала Лейк, впервые назвав его по имени, когда они вышли из гостиной. — Честно говоря, не знаю, что бы я без вас делала.

— Рад, что вы решили позвонить мне. Так когда вы собираетесь поговорить с Мэгги?

— Днем. Она обедает большей частью там же, где и я, — подожду ее на улице.

— Позвоните мне потом, хорошо? — попросил Арчер, направляясь к двери. — Позвоните и в том случае, если вдруг снова почувствуете опасность.

Их взгляды встретились, и какое-то время он не отрывал от нее глаз.

— Еще раз спасибо за все, — сказала она.

Закрыв за ним дверь, Лейк заперла дверь на задвижку и накинула цепочку. Было начало десятого. Хотя главное событие сегодняшнего дня — это разговор с Мэгги, ей требовалось поговорить еще с кем-то, а именно с юристом. Хочкис, должно быть, уже на своем рабочем месте. Она набрала номер, и секретарша соединила ее с адвокатом.

— Я не уверена, поможет ли это мне в ситуации с опекой, — сказала ему Лейк, — но точно знаю, что у моего мужа роман с одной из моих подруг.

— Интересно… — сухо сказал он. — Как вы об этом узнали?

— Вчера ночью я видела, как он входил к ней.

— Он мог навещать кого-то в том доме.

— Да, но она в последнее время выспрашивает у меня подробности обо всем, что касается Джека и развода.

— Это нужно проверить, — помолчав, сказал Хочкис. — И мы можем использовать данное обстоятельство как аргумент при переговорах. Помните, я говорил, что нам может потребоваться частный детектив? Думаю, следует его нанять.

Лейк вздохнула. Она не могла поверить, что дело обернулось таким вот образом. Она согласилась, и Хочкис решил дать соответствующее поручение своему помощнику. И попросил Лейк ни в коем случае не выдавать себя.

— Это будет непросто, — сказал он. — Но вы должны общаться с ними, как и прежде, причем с обоими. Если они заподозрят, будто вам что-то известно, то изменят свое поведение. И нам не удастся добыть факты.

Как только он отключился, телефон сразу зазвонил. Это была Хайден. Лейк насторожилась: возможно, у нее имелись какие-то новости.

— Что случилось?

— Дела не слишком хороши, — сказала Хайден, — и мне неловко говорить о случившемся.

— Да что такое? — Лейк начала волноваться.

— Посыльный принесет тебе письмо от Левина и Шермана. Они прерывают ваше сотрудничество.

Так вот почему они были так холодны во время презентации — собирались уволить ее. Но может, это имеет отношение к тому, что случилось в Бруклине? Они просто не смеют теперь смотреть ей в лицо.

— Они сами сказали тебе об этом? — спросила Лейк.

— Да — я сейчас говорила по телефону с Левином. Хотела обсудить наши дела втроем, а он выдал мне эту новость. Послушай, я очень тебе сочувствую.

— Спасибо за информацию.

— Но что происходит, Лейк? Почему он расторгает контракт?

— А что он конкретно сказал? — спросила Лейк.

— Ничего, но казался очень недовольным. Я знаю, тебе не понравилось, как прошла презентация, и понимаю: что-то там у вас не сложилось.

— Да. Мы смотрим на многие проблемы под разным углом зрения.

— Не хочешь, чтобы я попробовала защитить тебя? Мне платят за это большие деньги.

— Нет, хотя спасибо.

Когда Лейк вешала трубку, ее сердце неистово колотилось. Еще вчера вечером она предчувствовала, что все обернется плохо. Они знали, что она идет по их следу, и, разумеется, хотели ей помешать. И все же она чувствовала себя так, будто получила удар ногой в живот.

Лейк попыталась успокоиться. Она оказалась в западне, но непременно из нее выберется. Через два часа она отправится в Ист-Сайд. И ее единственная надежда — это Мэгги.

Глава 24

Лейк хотела было положить телефон, но он опять зазвонил. Номер высветился незнакомый.

— Лейк, привет, это Гарри Клайн. У вас есть минута?

Его голос звучал, как всегда, успокаивающе, но она ощутила тревогу.

— В чем дело? — Неужели звонил, чтобы обрисовать ситуацию, в которой она оказалась, а затем оценить, как она себя чувствует, с горечью подумала она.

— Мне нужно кое о чем поговорить с вами.

— Если о том, что я уволена, то я уже в курсе.

— Нет, есть дело более важное. Можете встретиться со мной сегодня утром?

— А вы не хотите сказать все по телефону? — нетерпеливо спросила она.

— Нет. Я в клинике, а тут разговаривать неудобно, пусть даже и дверь закрыта. Я могу взять такси и встретиться с вами. Вы дома?

Нет, только не в ее квартире!

— Э… почему бы нам не встретиться в Риверсайд-парке? Рядом со входом. Это самое удобное для меня место.

Гарри сказал, что будет там через двадцать пять минут. Она быстро надела юбку и топ, собрала волосы в свободный пучок. Ее мозг лихорадочно работал, она пыталась догадаться, зачем Гарри эта встреча. Сейчас обстановка в клинике наверняка напряженная. Гарри мог подслушать, как горячо обсуждали ее персону, уловить нечто, витающее в воздухе, и начать собственное расследование.

Лейк приехала в парк на десять минут раньше. По дороге она пыталась убедить себя, что ничего плохого не может случиться с ней при свете дня на оживленной улице, но все же проявляла излишнюю бдительность. Народу вокруг было не много — пожилые женщины, кормившие голубей, несколько мамочек и нянь с детьми, игравшими в песочнице. Было время отпусков — обычно в августе ездила в отпуск и сама Лейк.

— Лейк?

Она в удивлении обернулась, услышав голос Гарри. Он тоже приехал раньше. На нем были обычные темные брюки и кобальтового цвета рубашка.

— Спасибо, что согласились встретиться, — сказал он. — Давайте найдем скамейку.

Они прошли в парк по направлению к прогулочной аллее, идущей вдоль реки. На противоположной стороне Гудзона сияли на солнце дома Нью-Джерси, а по воде скользил катер, оставляя за собой пенный след. Это заставило Лейк вспомнить вчерашний вечер — то, как она, пытаясь спастись, держалась за столб в темной глубокой воде.

Гарри предложил сесть на свободную скамейку.

— Так о чем вам нужно поговорить? — спросила Лейк. Она занервничала, заметив, как сильно он обеспокоен.

— Послушайте, может, я и не все знаю о событиях в клинике, — начал он, — но все же достаточно вовлечен в них, чтобы понять: там происходит нечто неправильное.

— Что конкретно вы имеете в виду?

— Мне не нравится, как поступили с вами.

— Со мной? — изумилась Лейк.

— То, как они внезапно расторгли договор.

— Я говорила вам, что знаю об этом, — холодно сказала она. — Письмо пока не получила, но я уже в курсе.

— А вы знаете, что они говорят?

— Нет. Что?

— Как только я услышал, что клиника отказывается от ваших услуг, то сразу спросил у Левина почему. Он сказал, вы, мол, непрофессиональны. И ваше поведение иногда можно классифицировать как неэтичное.

— Неужели? — в шоке воскликнула Лейк, голос ее охрип. — Он… он объяснил, что имеет в виду?

— Только сказал, вас застали за просмотром карт пациентов. Я заметил, что отчасти ваша работа заключается в сборе информации, но он ответил, у него есть причины полагать, будто вы передавали секретную информацию о наших процедурах другой клинике.

В глазах Лейк засверкал гнев.

— Это ложь! Я бы никогда не пошла на такое.

Гарри прислонился к спинке скамейки — его взгляд был задумчивым. Легкий ветерок теребил его темные волнистые волосы.

— А вы как думаете, почему он сказал такое?

— Не знаю, — ответила Лейк, гадая, зачем Гарри рассказал все это ей. Может, он сам искал компромат?

— А вам ничего не казалось в клинике странным? Или вы просто не хотите поделиться со мной информацией?

— Может, мне стоит спросить, в чем состоит ваша роль в этом деле? — спросила Лейк. — И почему вы так откровенны со мной?

Гарри кусал губы, словно сомневался, стоит ли отвечать.

— Мы с вами знаем друг друга всего несколько недель, но вы мне нравитесь и я очень уважаю вас, — сказал он спустя мгновение. — Мне трудно поверить Левину. И я готов помочь вам, если это будет в моих силах.

— Помочь мне? — переспросила Лейк. Она чувствовала, что ее гнев вот-вот вырвется наружу. — Как уже помогли, рассказав обо мне полиции?

— О чем вы? — удивился Гарри.

— Когда мы с вами в прошлое воскресенье пили кофе, вы сказали, что я выгляжу так, будто чрезвычайно огорчена убийством. А затем у меня в квартире неожиданно появилась полиция и копы упомянули, что им кто-то сказал то же самое.

Гарри сделал глубокий вздох и наклонился к ней.

— Так вот почему вы так сухо обращались со мной в тот день. Лейк, даю вам честное слово — я ничего не говорил о вас детективам. Для начала: я врач, и вся информация, которую я получаю от пациентов, остается конфиденциальной. Кроме того, я никогда не причиню вам боль.

Она изучающее смотрела на него. Его глаза, мимика, жесты — все заставляло поверить в то, что он говорил правду. Но все же Клайн психотерапевт. Он отлично знает, как манипулировать людьми и дурачить их.

— Послушайте, — добавил он. — Я вижу, вы настроены по отношению ко мне весьма скептически. Поэтому собираюсь признаться в том, что в данный момент способно показаться нелепым, но может вызвать у вас каплю доверия. — Он расправил плечи и поднял вверх ладони почти как мальчишка. — Я попросил вас выпить со мной кофе в тот день, поскольку мне нужен был предлог, чтобы просто побыть с вами, Лейк. Я совершенно не хотел поставить вас в неудобное положение перед копами.

Лейк чуть не рассмеялась от абсурдности его слов. Кто-то пытается убить ее, копы, возможно, подозревают в убийстве, а этот парень признается, что увлекся ею.

— Не знаю, что сказать. То есть…

— Вам нет необходимости что-либо говорить в данный момент. Мы можем отложить этот разговор. Сейчас важнее всего ситуация с Левином и Шерманом. Возникло какое-то ужасное недоразумение, и мы должны прояснить его. Я был бы счастлив вмешаться.

Лейк отрицательно покачала головой:

— Спасибо, но когда я получу письмо от Левина и у меня появится возможность переварить его, то сама разберусь с этим.

— Но есть ли у меня возможность что-то сделать для вас?

«Стоит ли говорить ему об этом?» — гадала Лейк. Что, если попросить его, а не Мэгги, просмотреть карты? Хотя казалось, Гарри говорил искренне, она не слишком доверяла ему. И еще надо придерживаться плана, который разработали они с Арчером.

Лейк посмотрела на часы. Она должна оказаться у кофейни не позже половины двенадцатого, чтобы не упустить Мэгги.

— Нет, Гарри. Но спасибо вам. Послушайте, у меня назначена встреча, мне нужно спешить.

— Сегодня я уже свободен, но буду в клинике завтра, — сказал он. — Дайте знать, как у вас идут дела, хорошо?

— Хорошо.

Они встали и направились к выходу. Два мальчика лет девяти-десяти проехали мимо них на скейтбордах, их лица были серьезны от напряжения. Один из них напоминал Уилла, и у Лейк защемило сердце. В тот же самый момент она почувствовала, что облако закрыло солнце, невольно посмотрела на небо, а затем быстро попрощалась с Гарри и поспешила домой.

Оказавшись в своей квартире, она приготовила кофе и стала мерить шагами кухню. Она была страшно возмущена поведением Левина — тем, что тот говорил всем, будто она шпионит для другой клиники. Его слова могут дойти до тех кругов, в которых она вращается, и преследовать ее в течение многих лет; возможно даже, это станет концом ее карьеры. Таков ли тайный план Левина? Если он не может убить ее, то разрушит ее репутацию.

Если, конечно, за всем этим стоит только Левин. Но вдруг кражей эмбрионов руководит кто-то другой? Вдруг это Шерман в сговоре с Хосс? При условии, что нашел нужного ему человека в лаборатории, в деле может быть замешан даже Стив. И в его интересах также повышать рейтинг клиники. Конечно, к этому мог быть причастен и кто-то другой, тогда этот человек мог убедить Левина, что Лейк сливает информацию, и одновременно устроить нападение на нее.

Она поймала такси в 11:10 и оказалась у кофейни в 11:35. У входа она была у всех на виду и потому через несколько минут нырнула под арку обувного магазина по соседству, откуда тоже могла увидеть Мэгги. Она ждала и прокручивала в уме все, что должна сказать медсестре. И говорить нужно очень убедительно, особенно если Мэгги думает, будто Лейк инсайдер.

В 12:40 Лейк начала беспокоиться. Если в клинике все шло как обычно, Мэгги должна была уже появиться. Лейк снова и снова меняла позы — у нее все болело со вчерашнего вечера. «Пожалуйста, ну пожалуйста, Мэгги, приди сюда», — мысленно молила она.

И тут Лейк увидела ее. Она свернула на Лексингтон и торопливо направилась к кофейне — плечи опущены, выражение лица — отсутствующее. На ней сегодня было другое милое платье, а в руке все та же маленькая летняя сумочка — именно из-за ее размера она оставляла ключи Китона в ящике стола.

— Привет, Мэгги! — поздоровалась Лейк, выходя из-под арки. — Мне страшно не хочется мешать тебе обедать, но не позволишь ли ты мне посидеть с тобой несколько минут?

Мэгги покачала головой:

— Мне… это не нравится…

— Тогда можно поговорить с тобой здесь?

Она посмотрела в сторону, не желая встречаться с Лейк взглядом.

— Прошу прощения — я не могу.

У Лейк екнуло сердце.

— Но почему нет, Мэгги? — спросила она. — Я чем-то огорчила тебя?

— Дело не во мне. Дело в том, как ты поступила с клиникой. Доктор Левин рассказал мне обо всем. Ты снабжала конкурентов секретной информацией о нашей клинике, о том, какие методы мы используем.

— Мэгги, мне нужно, чтобы ты знала правду. Да, я просматривала некоторые карты, но вовсе не делилась полученной информацией с другими докторами. Я считаю, что в клинике некоторым женщинам вводят чужие эмбрионы, не получив на это разрешения. А раз мне стало это известно, меня хотят выгнать.

Карие глаза Мэгги засверкали гневом.

— Это неправда! — воскликнула она. — Доктор Левин замечательный человек — он творит чудеса. Все, чего он хочет, так это просто помочь людям.

— Но я разговаривала с пациенткой, чьи эмбрионы, по всей видимости, украли, — сказала Лейк. Она почувствовала, что в ее голосе звучит отчаяние, и попыталась скрыть его. — А вчера вечером на меня напал мужчина. Я почти уверена: его наняла клиника.

Мэгги вновь покачала головой.

— Я не верю тебе, — сказала она. — Все это ни в какие ворота не лезет.

— Но зачем мне выдумывать? Какая мне от этого выгода?

Мэгги вздернула подбородок и посмотрела Лейк прямо в глаза.

— Доктор Левин уличил тебя в воровстве. И ты хочешь выпутаться. — В ее голосе сквозила неуверенность, словно она взвешивала слова Лейк.

— Мэгги, за последние несколько недель ты немного узнала меня. Ты действительно считаешь, что я способна на такое?

Мэгги кусала губу. «Я допустила промашку?» — гадала Лейк.

— Да, я немного узнала тебя, но доктора Левина я знаю гораздо лучше. И я ему доверяю.

Она хотела уйти. Лейк не могла поверить, что так все закончится. У нее был шанс, и она упустила его!

— Мэгги, пожалуйста, — взмолилась она. Дотянувшись до руки медсестры, Лейк схватила ее. Шедший мимо мужчина с бульдогом увидел это краем глаза и повернул голову. Лейк отпустила руку Мэгги. — Я могу доказать, что говорю правду, — если ты поможешь мне.

— Не могу, — сказала она. — Оставь меня в покое.

Мэгги рванула прочь и собралась было войти в кофейню, но в итоге пошла дальше по Лексингтон. Она явно не хотела, чтобы Лейк последовала за ней и продолжала умолять.

Лейк осмотрелась, желая удостовериться, что за ней никто не следит, а затем взяла такси.

«И что теперь?» — думала она, устало опускаясь на заднее сиденье. Она сделала ставку на Мэгги, но теперь поняла, насколько это было глупо. Да, Мэгги казалась порядочным человеком, и да, она ей нравилась, но была слишком молодой и наивной. Вероятно, к тому же Мэгги боялась скандала.

Дома Лейк налила себе бокал вина и выпила, съев кусок сыра — больше в холодильнике ничего не было. Расхаживая по холлу, она раздумывала, осмелится ли попросить у кого-то помощи.

Стив. Он был другом ее брата, и именно благодаря ему Лейк оказалась в клинике. Но насколько она знала, он вполне может быть в курсе махинаций. Кроме того, нельзя не обратить внимание, что он не позвонил ей, желая услышать ее версию событий, не спросил, может ли чем-то помочь. И это заставило Лейк вспомнить о Гарри. Но она по-прежнему не была уверена, можно ли доверять ему.

Лейк опустила глаза и увидела, что выпила целый бокал вина. «Необходимо связаться с Арчером и предложить другой план», — подумала Лейк. Она поставила бокал и тут услышала, что в ее сумочке звонит блэкберри. Она разволновалась, увидев номер клиники. Может, Мэгги передумала?

— Говорит Лейк Уоррен, — сказала она.

— Это Рори. — Девушка говорила почти шепотом. — Из Клиники по лечению бесплодия на Парк-авеню.

— Да? — спросила Лейк. Рори была последней, кого она ожидала услышать.

— Я кое-что знаю. И думаю, вы тоже должны это узнать.

Глава 25

Перед Лейк забрезжил проблеск надежды. Несколько часов назад был похожий звонок от Гарри. И хотя он сообщил ей о тактике Левина, это была не та информация, в которой она нуждалась.

— О чем речь? — спросила Лейк. — Полагаю, вы знаете, что я больше не работаю в клинике?

— Да, знаю. Все знают. Но… — Она стала говорить еще тише. — Я подслушала разговор Мэгги и Челси. Мне известно, что вы ей рассказали.

— Да? — тихо произнесла Лейк.

— Это заставило меня задуматься. Знаете, недавно здесь произошло кое-что странное. И вы, возможно, должны быть в курсе.

Лейк гадала: неужели это перелом, которого она так долго ждала.

— В чем дело? — Она поняла, что тоже шепчет.

Повисла пауза. Видимо, Рори оглянусь и проверила, нет ли кого-нибудь у нее за спиной.

— Я боюсь сейчас говорить об этом. Не могу даже поверить, что звоню вам отсюда, — меня могут подслушать.

Лейк попыталась быстро составить план.

— Не хотите приехать ко мне? После работы. Мы сможем поговорить.

— Нет. Я готова встретиться, но не хочу ехать к вам. Кто-нибудь из сотрудников может увидеть, как я вхожу в ваш дом.

— Тогда у вас? — Лейк вспомнила, что Рори живет в северной части города, а туда можно доехать на машине.

— Это слишком далеко, — ответила Рори. — Я живу на краю Бедфорд-Хиллз. О Боже, не знаю, может, я…

— У меня идея. — По ходу разговора Лейк разрабатывала план. — В районе Восьмидесятых есть небольшой бар. Это недалеко от клиники, но никто из персонала туда не заглядывает. Почему бы нам не встретиться там, когда вы освободитесь?

Рори вздохнула. Лейк боялась слишком на нее давить.

— Хорошо, — наконец произнесла Рори.

Лейк сообщила ей название бара — они часто ходили туда с Джеком — и назначила встречу на половину седьмого.

Потом она позвонила Арчеру и сообщила суть разговоров с Мэгги и Рори.

— Кажется, нам повезло. Когда вы с ней встретитесь?

— В конце рабочего дня.

— Позвоните мне, ладно? Как только поговорите.

Следующие несколько часов Лейк провела дома, стараясь сосредоточиться на делах, которые в последние дни совершенно забросила. Она несколько дней не проверяла электронную почту, а ей пришел не один десяток писем, и на некоторые требовалось ответить незамедлительно, в том числе на письмо предполагаемой клиентки, удивлявшейся, почему Лейк до сих пор не отправила ей свои предложения. Дальше будет проще — ее помощница должна вернуться в следующую среду, и она возьмет многое на себя. Но как Лейк будет работать с помощницей, когда творятся такие дела? Она вполне может навлечь опасность на нее…

Неожиданно Лейк ощутила сильную слабость, но не решилась прилечь.

Лейк специально пришла в бар на пятнадцать минут раньше и выбрала столик в глубине бара, откуда была видна входная дверь, но подальше от окон. Клиенты уже подтягивались в бар. Лейк заказала бокал красного вина и сложила руки на столе. «Только бы у меня все получилось», — подумала она.

Когда Рори вошла в бар, Лейк едва узнала ее. В цветном платье ее живот казался куда больше, чем в белой униформе. Ее светлые волосы, пышные от влажности, были стянуты заколкой.

Пройдя к столику, за которым сидела Лейк, Рори осмотрела зал.

— Вы уверены, что нас никто здесь не увидит? — с беспокойством спросила она, устраиваясь напротив Лейк.

— Совершенно уверена. Хотите выпить?

— Выпить? — изумилась Рори, распахнув светло-голубые глаза. — Но я же беременна.

— Я имела в виду не алкоголь. Хотите содовую или газированную воду?

— Нет. Не надо.

Было ясно: разговор должна начать Лейк.

— Я очень рада вашему приходу, Рори, — сказала она. — Почему бы вам не рассказать мне, что у вас на уме?

Прежде чем заговорить, Рори опять осмотрелась.

— Как уже сказала вам по телефону, я подслушала разговор Мэгги и Челси. Обычно Мэгги обедает в одной и той же кофейне и всегда уходит на час, но сегодня она вернулась через десять минут с сандвичем из закусочной. Я видела, как она прошла на кухню попить, и при этом она выглядела встревоженной. Челси уже была там, и я хотела присоединиться к ним, но вдруг услышала, как они шепчутся. Мэгги сказала, что видела вас и вы сообщили ей истинную причину своего увольнения: вы обнаружили, будто в клинике, в частности в лаборатории, происходит нечто противозаконное.

— Она сказала Челси, о чем речь?

— Я не слышала. Она просто спросила Челси, может ли это, на ее взгляд, быть правдой и не думает ли она, будто у нас действительно творится что-то странное. И Челси ответила, что вы наговариваете на людей из мести. Откуда мне знать, в курсе ли она происходящего? Она для этого не слишком умна.

— А вы не знаете, говорила Мэгги об этом кому-то еще?

— Сомневаюсь. Она близка только с Челси. — Рори всмотрелась в лицо Лейк, словно хотела прочесть ее мысли.

— Рори, послушайте…

— В клинике действительно что-то происходит? — У Рори от беспокойства были широко распахнуты глаза.

— Да, я думаю, это вполне возможно, — ответила Лейк. — Бывшая пациентка заверила меня, что доктора подсадили несколько ее эмбрионов другой женщине, причем без разрешения их обеих.

— О Боже мой! — Рори инстинктивно обхватила круглый живот. — Могут быть большие неприятности.

— Вы когда-нибудь становились свидетельницей чего-то необычного?

— Да, — ответила Рори, немного помолчав. — Но не знаю, имеет ли это отношение к тому, о чем вы говорите.

— Очень даже может иметь, — настаивала Лейк. — Пожалуйста, расскажите мне.

Рори сняла руки с живота и положила на стол. Они были большие и сильные, с идеальным маникюром персикового цвета.

— Когда я забеременела, то чувствовала себя совершенно ужасно, — сказала Рори. — Понятия не имею, почему это называется утренней слабостью, поскольку мне было не по себе целыми днями. Однажды стало так плохо, что я не могла представить, как поеду домой на поезде. Поэтому, закончив с последней пациенткой, решила немного полежать в кабинете доктора Клайна — у него там маленький диванчик. Было примерно половина шестого, и я хотела отдохнуть всего несколько минут, но, когда открыла глаза, было почти семь часов. Я испугалась, что все ушли, я оказалась взаперти, а сигнализацию уже включили. Я пошла в приемное отделение и неожиданно увидела там доктора Хосс — она стояла с мужчиной, которого я никогда прежде не видела. Она явно почувствовала себя не в своей тарелке, заметив меня, — будто я ее за чем-то застукала.

— Может, она с ним встречалась, и потому ей стало неловко?

— Ну… у него был при себе серебряный контейнер, — сказала она приглушенным голосом. — В таких контейнерах переносят яйцеклетки.

— Яйцеклетки? — повторила Лейк.

— Да. И эмбрионы.

— Он принес яйцеклетки? Из донорского банка?

Рори отрицательно покачала головой:

— Я так не думаю. Похоже, он забрал их.

— Почему вы так считаете?

— Потому что я проследила за ним.

— Проследили? — удивилась Лейк. — Как вам это удалось?

— Я вышла из клиники первой. Я им явно помешала, потому подождала неподалеку, когда мужчина выйдет. Как сказала, все это показалось мне странным, и я подумала: если увижу, в какую машину или фургон он сядет, это поможет мне во всем разобраться. Но у него не было машины. Он пошел пешком. Я по-прежнему ощущала легкую слабость, но решила последовать за ним, зная, что ему идти недалеко, поскольку у него в руках была сумка-холодильник. И через три квартала он вошел в дом. Спустя пять минут я тоже вошла в подъезд и посмотрела на табличку. На ней было написано: «Исследования нового века».

— Так, может, яйцеклетки и отдали на исследование? Клиника так не поступает?

— Некоторые пары идут на это, но не многие. Что касается меня, то я никогда бы такого не сделала, окажись на их месте. Кроме того, клиника не сотрудничает с этой компанией постоянно. И как уже говорила, доктор Хосс действительно вела себя странно.

Лейк какое-то время смотрела прямо перед собой. Она надеялась на другого рода информацию, но все это могло быть как-то связано. Если клиника настолько безответственно относится к эмбрионам, что вводит их другим женщинам, то ее сотрудники способны продать их и для исследования.

Но ей требовались доказательства. Необходимо было убедить Рори просмотреть карты. Она подняла глаза, Рори пристально смотрела на нее.

— Рори, я действительно рада, что вы рассказали об этом мне. Но теперь мне нужна ваша помощь. Вы не могли бы посмотреть карты некоторых пациентов? Я думаю, клиника поступает неэтично и доказательства тому можно найти в картах.

Медсестра быстро замотала головой:

— Послушайте, я рассказала вам что знаю. Если в клинике происходит нечто нехорошее, пусть врачей остановят, но мне не нужны неприятности.

— Пожалуйста, Рори, выслушайте меня, — попросила Лейк. — Во-первых, страдают невинные люди. Во-вторых, я думаю, в клинике работают настоящие преступники. Вчера какой-то мужчина пытался убить меня — и я почти уверена, что его нанял кто-то из сотрудников.

— Убить вас? — Рори, ошеломленная, откинулась на спинку стула. — Как?

— Он бросился на меня с ножом в парке. К счастью, я смогла убежать.

— Но может, кто-то просто хотел ограбить вас?

— Я так не считаю. Человек следил за мной от того места, где я должна была встретиться с бывшей пациенткой, — она, кстати говоря, так и не появилась. Похоже, бандит знал, где я буду. Кроме того, вспомните, что случилось с доктором Китоном!

Ей было трудно произносить имя Китона, но она должна была добиться помощи Рори.

— Доктор Китон? — Рори была явно шокирована ссылкой на убитого. — Что вы хотите сказать?

— Я гадаю, а не наткнулся ли Китон на такого рода информацию. Может, поэтому его и убили.

Рори сморщила нос.

— Но доктор Левин сказал, что у Китона были проблемы с азартными играми и какой-то мафиози ворвался в квартиру и убил его, поскольку он задолжал безумно много денег.

— Взлома не было. А его ключи лежали в ящике Мэгги немало дней.

— Но Мэгги сказала, у него был большой балкон. И убийца, вероятно, попал в квартиру через него.

— Это было невозможно, — начала было Лейк. — Дело в том… — Она замолчала, увидев, как Рори открыла, а потом закрыла рот.

— Что вы хотели сказать?

Лейк лихорадочно думала над тем, как исправить положение.

— Мэгги, — сказала она после нескольких мучительных мгновений, — упоминала, что Китон жил на верхнем этаже. Как… как кто-то смог бы взобраться так высоко? Если только Человек-Паук.

Рори смотрела на Лейк. Ее лицо напоминало неподвижную маску. Было неясно, догадалась она, что Лейк бывала в его квартире, или она просто взвешивала ее слова о возможности убийства сотрудником клиники. Лейк, задержав дыхание, ждала.

Рори пожала плечами:

— Возможно, вы правы. Мы живем в старом доме со встроенными воротами, и я ничего не знаю о городских квартирах.

Лейк расслабилась. У Рори могло возникнуть подозрение на ее счет, но она определенно его отмела.

— Если доктора Китона убили из-за ситуации в клинике, то сами понимаете, как важно остановить их, — сказала Лейк.

— Но чего именно вы от меня хотите? — с беспокойством спросила Рори.

Лейк рассказала ей о пометках, которые она может обнаружить в карте Алексис и бумагах других пациенток.

— Нет необходимости смотреть карты в архиве, — пояснила Лейк. — Вы можете заглянуть в них, когда пациентки явятся на прием. Никто не сочтет это подозрительным.

— А что означают эти пометки?

— Я все еще пытаюсь понять это, — ответила Лейк, не желая выдавать свою версию.

Рори поморщилась, явно взвешивая услышанное.

— Я, конечно, прошу у вас очень многого, — сказала Лейк, испугавшись услышать «нет». — Но подумайте о том, что кто-то мог поступить так с вашими эмбрионами.

— Хорошо, — наконец произнесла Рори. — Я попытаюсь сделать это в понедельник.

Лейк благодарно улыбнулась:

— Замечательно. А если вы найдете такие пометки на листке с данными пациенток — особенно Хант, — то было бы очень хорошо сделать копии этих листков. Но только будьте очень осторожны. Я не хочу, чтобы кто-то застал вас за этим.

— Понятно, — задумчиво кивнула Рори. — А теперь мне нужно идти. Не стоит подвергаться стрессам, раз ты беременна.

— Я прекрасно вас понимаю, — сказала Лейк и полезла в сумочку за визитной карточкой. — Здесь номера моего мобильника и домашнего телефона. Если возникнут какие-то трудности, позвоните мне.

Рори достала из сумочки маленький блокнот и записала свои телефоны.

— Мой муж — Колин — сегодня опять должен уехать, и я останусь на уик-энд одна. Я, кстати говоря, не стану посвящать его в эти дела. Он не захочет, чтобы я в них участвовала.

Лейк почувствовала себя виноватой.

— Не могу выразить, как благодарна вам, Рори. Будьте как можно осторожнее.

— Я рада, что могу помочь вам, Лейк. — Рори впервые улыбнулась. — Надеюсь, это не прозвучит глупо, но я восхищаюсь вами. Именно поэтому мне захотелось рассказать о том, что знаю. Можно, я позвоню вам в выходные? Чтобы снова все обговорить?

— Конечно. И спасибо вам за эти слова.

Лейк потянулась через стол и положила свою ладонь на руку Рори и тут же почувствовала ее внутреннее беспокойство. «Не дави на нее, ради Бога, — отругала она себя. — Оставь ее в покое».

После ухода Рори Лейк задержалась в баре еще на какое-то время, допивая вино. Ее нервы были напряжены от предвкушения. Наконец нашелся человек, который поможет ей докопаться до истины. Понятно, нет никакой гарантии, что Рори что-то выведает, но начало положено.

Кроме того, у нее появилась информация об «Исследованиях нового века». Это могло оказаться важным свидетельством против клиники в дополнение к тому, что еще удастся раздобыть. Ее беспокоила лишь оговорка насчет балкона, но, кажется, она вызвала у Рори лишь мимолетное любопытство.

Оказавшись на улице, Лейк осторожно осмотрелась и послала Арчеру сообщение, одновременно пытаясь поймать такси. Через десять минут она наконец направилась домой. Когда она ехала на запад по Центральному парку, ее телефон зазвонил. Лейк посмотрела на экран, ожидая увидеть имя Арчера, но номер был ей незнаком.

— Алло? — неуверенно ответила она.

— Мамочка! — раздался девичий голос.

— Эми? — спросила Лейк.

— Да. — Послышалось подавленное всхлипывание.

— Эми, у тебя все хорошо?

— Нет, мамочка. Нет.

Глава 26

— Что случилось, Эми? — решительно спросила Лейк. — Ты где?

— В изоляторе.

Лейк едва не застонала от отчаяния.

— Мамочка!

— Что с тобой, солнышко? Расскажи мне.

— Доктор думает, у меня стрептококковая инфекция. Они засунули мне в рот палочку, и меня вырвало.

Лейк, как это ни парадоксально, чуть не рассмеялась от облегчения.

— О, солнышко, мне так жаль.

— Мамочка, у меня очень болит горло. Мне трудно глотать.

— Доктор там? Можно мне с ним или с ней поговорить?

— Нет, здесь только медсестра. Она в другой комнате. И мне нельзя пользоваться мобильником. Я говорю по телефону Лорен.

— Хорошо, как только мы с тобой закончим разговор, я позвоню директору и узнаю, что можно сделать.

— Но у меня будут неприятности, если станет известно, что я говорила по телефону.

— Не беспокойся, я никому ничего не скажу, но должна найти способ сделать так, чтобы тебе стало лучше.

Лейк опять услышала подавленное всхлипывание.

— Мамочка, мне ужасно хочется, чтобы ты приехала. Мне очень грустно…

— Я сегодня пришлю длинный факс, чтобы подбодрить тебя. А когда тебе станет лучше, ты не будешь так грустить.

Когда Лейк нажала красную кнопку на телефоне, ее паника уступила место гневу. Почему никто из персонала лагеря не связался с ней? Ее угнетала мысль, что Эми так плохо. Она тут же набрала номер директора. Ей сказали, он вышел и в данный момент никто не может помочь. Лейк попросила, чтобы директор перезвонил, как только появится.

Такси выехало на Уэст-Энд-авеню, и она с облегчением увидела, что рядом с домом стоят люди — рыжеволосая женщина с коляской и высокий худой афроамериканец — они казались ей смутно знакомыми, — а также ее сосед Стэн, через плечо которого был перекинут пиджак. Они стояли вместе и, похоже, разговаривали. И только подойдя ближе, Лейк осознала, что лица у них хмурые. Что-то было не так.

— Все в порядке? — спросила она, ловя взгляд Стэна.

— Консьерж куда-то запропастился, — ответил он.

— Что? — воскликнула Лейк.

— Боб. Тот, который работает днем, — пояснил Стэн. — Мы позвонили коменданту, он должен прибыть с минуты на минуту.

— Боб не вышел на работу?

— Очевидно, он был здесь раньше, но теперь его нигде не видно. Он словно растворился в воздухе.

— Может, он просто выбежал, чтобы купить лотерейный билет, — предположил высокий мужчина.

Женщина с раздражением помотала головой:

— Все это не укладывается ни в какие рамки. За домом никто не следил по крайней мере полчаса, а может, и дольше.

— Откуда вы знаете? — спросила Лейк. Ее вновь начала охватывать паника.

— Я не видела его, когда выходила по делам, но знаю, что до того он был на месте. Не увидев его, я подумала: наверное, он помогает кому-то поднять на этаж вещи; это тоже нехорошо, но некоторые жильцы нашего дома так требовательны. А когда вернулась, Боба по-прежнему не было. — Маленький мальчик в коляске задрыгал в нетерпении ногами. — Не надо так делать, Кэмерон. Мамочке это не нравится.

Лейк замерла. Что, если напавший на нее вчера мужчина проник в дом, пока Боб отсутствовал? Что, если он имеет какое-то отношение к исчезновению Боба? Она сжала кулаки и попыталась решить, как поступить. Но тут кто-то привлек внимание Стэна, и он повернул голову к перекрестку, Лейк тоже посмотрела туда — к ним спешил комендант.

Разговаривала с ним в основном женщина, а ее сын тем временем бился головой о спинку коляски, и она дергалась, словно мячик на резинке. Стэн коснулся руки Лейк.

— Вы будете подниматься? — шепотом спросил он. — Обещаю уничтожить всех драконов, которые могут тут появиться.

Она нерешительно улыбнулась ему:

— Да, спасибо.

— Я собираюсь ночевать дома, — сказал Стэн, когда лифт довез их до нужного этажа. — Кричите громче, если вам что-то понадобится.

В какой-то миг она хотела попросить его проверить ее квартиру, хотя это и могло показаться ему глупым, но, два раза повернув в замке ключ, поняла, что к ней никто не входил.

Она открыла дверь и вошла. В квартире было совершенно тихо, словно она пустовала уже давно.

— Смоуки! — позвала Лейк, неуверенно проходя по коридору к спальне. Она оставила для кота кондиционер включенным и неплотно прикрыла дверь. Лейк посмотрела по сторонам, вошла в гостиную, потом на кухню и, наконец, в спальню. Ей бы хотелось, чтобы рядом оказался Арчер и помог ей, как делал это прежде.

Распахнув дверь спальни, она посмотрела на кровать, ожидая, что кот свернулся на ней, но его там не оказалось.

— Смоуки! — снова позвала она. — Эй, котенок! — Он не появился. «Пожалуйста, нет, — взмолилась она. — Пусть это не повторится». Она вернулась ко входу в квартиру и вошла в общую комнату. Неожиданно из-за кресла выскочил Смоуки. Лейк вздрогнула от удивления и проследила за ним взглядом. Он остановился так же внезапно, как и появился. Потом сел и начал вылизывать лапу. Лейк с беспокойством оглядела комнату и, не увидев ничего настораживающего, подошла к коту. Она гадала, почему он спрятался. Может, просто сердится, что ее так долго не было?

Лейк погладила его, и ее мысли вернулись к Эми. Расстроившись из-за консьержа, она совсем забыла о болезни дочери. Она побежала в коридор, где оставила сумочку, и проверила блэкберри. Звонка от директора не было. Она снова набрала номер лагеря, и на этот раз он ответил.

— Миссис Уоррен, я только что собирался перезвонить вам, — сказал Моррисон. — Вы получили мое сообщение об Эми, верно?

— Ваше сообщение?

— Да, я оставил его на вашем домашнем автоответчике. Думал, вы звоните именно по этому поводу.

Разговаривая на ходу, Лейк увидела мигающую лампочку автоответчика телефона на кухне.

— О да. Пожалуйста, расскажите мне, что происходит.

— Эми сегодня в изоляторе. У нее болит горло, и она немного температурит. Мы взяли у нее мазок на стрептококк, потому что недавно заболел один мальчик. Результат будет сегодня, немного позже.

— Когда это началось? — поинтересовалась Лейк.

— Эми обратилась к сестре сегодня, но, очевидно, ощутила недомогание день-два назад. Жаль, она не сказала нам об этом раньше.

Лейк вспомнила о своем горле, которое заболело во вторник. Может, она заразила дочь, когда навещала ее? Она почувствовала настоятельное желание оказаться рядом с Эми и успокоить ее.

— Хочу попросить вас о небольшом одолжении, — сказала она. — Эми этим летом подавлена: ее отец ушел от нас несколько месяцев назад, — я думаю, вы в курсе. Боюсь, болезнь не улучшит ее состояния. Знаю, это против правил, но я считаю: мой приезд пойдет ей на пользу.

— Ну, над этим стоит поразмыслить, — ответил директор. — Родители действительно не должны часто приезжать сюда. И я уже позволил вашему мужу навестить детей, поскольку он не смог приехать в родительский день.

— Я все прекрасно понимаю. Но пусть Эми насладится последними днями в лагере — тем более что я хочу отправить ее и Уилла к вам и в следующем году.

— Ну, тогда ладно, — уступил он. — Просто нам это не следует афишировать. Когда приедете, спросите, где изолятор, и направляйтесь прямо туда.

— И все же, — сказала она, — я бы хотела посмотреть и на Уилла. Будет нехорошо, если я приеду в лагерь и не загляну к нему. Не сможет ли кто-нибудь из воспитателей подвести его потом к моей машине? Я совершенно уверена, Уилл никому не расскажет об этом.

Она услышала недовольный вздох.

— Хорошо. Но я только что вспомнил: завтра у нас поездка в аквапарк. Уилл вернется не раньше пяти.

Лейк потерла висок, размышляя. Она должна найти выход.

— О'кей, почему бы мне не приехать к пяти? Я навещу Эми, а затем преподнесу сюрприз Уиллу — быстро пообщаюсь с ним, когда вернется автобус.

— Ладно. Я дам знать об этом Эми, — сказал директор, и Лейк почувствовала по его тону, что он раздосадован и сердится.

«Надо же», — подумала она.

Закончив разговор, она снова подтащила к двери стол из холла. Две стоявшие на нем фотографии упали. Какое-то время Лейк просто стояла в растерянности. Это было похоже на сцену из фильма ужасов — дверь забаррикадирована, словно она ожидает прибытия серийного убийцы с электропилой. Джек заберет детей из лагеря примерно через полторы недели, а потом повезет на неделю в Хэмптонс, после чего они будут жить здесь. И как она объяснит им, зачем воздвигает такие баррикады?

Был только один способ остановить все это — разоблачить клинику. Все: безопасность детей, ее собственная безопасность, вообще жизнь — зависит от этого. Но сможет ли Рори найти необходимую информацию, а Арчер передать ее нужным людям? Казалось, прошла тысяча лет, с тех пор как она доверяла всем. Теперь же вдруг сделала ставку на двух человек, которых едва знала. Это было неестественно и… опасно.

Лейк отправила детям факсы, написав Эми, что не может дождаться, когда увидит ее, но ничего не сообщила о своем приезде Уиллу. На обед она приготовила в микроволновке пиццу на французском багете, по вкусу напоминавшую снег. Она ела, а Смоуки пристроился у ее ног. Потом она стала искать в Интернете информацию о компании «Исследования нового века», о которой упомянула Рори, но ничего не нашла. Эта организация явно предпочитала держаться в тени.

В восемь Лейк снова попробовала позвонить Арчеру. И опять ей ответила голосовая почта. Это было странно, поскольку он, по всей видимости, с нетерпением ждал новой информации. Может, он работал над какой-то другой, более интересной историей. Потом Лейк позвонила по интеркому вниз. Ей ответил ночной консьерж, которого, очевидно, вызвали на работу раньше обычного. По его словам, он ничего не знал о Карлосе. Она нашла в ящике телефон соседей, подумав, что Стэн мог что-то слышать. Включился автоответчик. Прекрасно — а Стэн утверждал, будто ночует дома.

Измученная, Лейк решила лечь спать пораньше и снова пошла в гостиную: она чувствовала себя там в большей безопасности, поскольку оттуда была видна входная дверь. Бросила на диван подушку и легкое одеяло и вспомнила, как спокойно ей было прошлой ночью у Арчера — там никто не мог найти ее.

Она рассеянно листала журнал, когда зазвонил телефон. «Это, должно быть, Арчер», — сказала себе Лейк, но, взяв трубку и взглянув на экран, поняла, что звонит Молли. Отвечать жутко не хотелось, но она понимала: будет неумно с ее стороны избегать разговоров с бывшей подругой — она должна притвориться, будто у нее все нормально.

— Привет! — сказала она.

— Ты как? — вопросила Молли. — Я вчера вечером получила твое отчаянное сообщение, а потом не могла дозвониться до тебя.

— О, прости. Я… немного волновалась из-за того, как прошла презентация — ну та, которую делала в клинике, — и мне просто надо было поговорить. Извини, если потревожила тебя.

— Твой голос звучал как-то взбудораженно. Презентация прошла не слишком удачно?

— Я уже получила несколько отзывов, и оказалось, все им понравилось, — солгала Лейк.

— Иногда бывает трудно сразу понять, как обстоит дело. И у тебя действительно все в порядке? Мне до сих пор кажется, что ты какая-то странная.

— Нет, просто ты позвонила, когда я собиралась лечь спать. Все хорошо.

— Ну, если ты так говоришь…

Лейк почти видела, как Молли пожимает плечами. Объяснения не убедили ее. Она, очевидно, чувствовала: что-то не так. Как бы она возликовала, если бы узнала правду, подумала Лейк. Тут же побежала бы к Джеку со словами: «Ты получаешь козырь в деле об опеке — ее клиенты думают, что она шпионит за ними».

— А как там с убийством? — спросила Молли, прежде чем Лейк успела закончить разговор. — Кого-нибудь арестовали? Я не читала новости дня два.

«Была слишком занята в постели с моим мужем», — подумала Лейк.

— Нет, насколько я знаю… А как у тебя дела?

— Неплохо. Сегодня я проводила съемку в Центральном парке, и одна модель упала в обморок. Конечно, она весит четыре фунта, но скорее всего это произошло из-за жакета из искусственного меха с капюшоном, который был на ней в тридцатиградусную жару. Я слышала, в субботу пойдет дождь, а к воскресенью станет прохладнее.

— Правда? — Лейк было невыносимо все это. Слушая, как Молли хрипловатым голосом вещает о погоде, она представляла ее зеленые глаза и пухлые губы и то, как она целовала человека, которого Лейк некогда любила.

— Как насчет того, чтобы выпить в уик-энд? Можем даже пообедать вместе в воскресенье.

— Хм… Мне бы очень этого хотелось, но появился новый клиент. Я рассчитываю за выходные подготовиться к делу.

— А как там Джек? Он не вертится около тебя снова?

Резкая смена темы разговора свидетельствовала о том, что Молли несколько минут выжидала, желая задать этот вопрос.

— Нет, в последнее время нет. Послушай, Молли, я бы рада поболтать с тобой, но хочу спать…

— У тебя действительно все в порядке, Лейк? Будь откровенна со мной.

«Не надо отрицать очевидного, — сказала себе Лейк. — Молли все равно не поверит».

— О'кей, если честно, то ты права. Помнишь, на прошлой неделе ты говорила о факторе «русских горок»? Думаю, у меня сейчас период спада. Может потому, что скоро уик-энд, а я все еще не привыкла быть одна.

— Об этом я и говорю. Ну, желаю тебе поскорее восстановиться, и позвони мне, если захочешь проветриться.

«Ну вот, Молли своего добилась, — подумала Лейк. — Она любит всегда быть права». Повесив трубку, Лейк легла на диван и подумала: ее подруга и Джек — любовники, и это подло с их стороны, но будет большим облегчением изгнать Молли из своей жизни. Если честно, ее давно стало утомлять самодовольство Молли и стремление всегда брать верх.

Лейк выключила лампу на столике и устало закрыла глаза. Как сильно ее диван отличался от дивана Арчера! Обивка не пахла дымом от камина, над головой не раздавался успокаивающий звук шагов.

Зазвонил телефон. Это оказался он — словно почувствовал, что она о нем думала.

— Как вы? — спросил он. — Простите, что так не скоро связался с вами. Я застрял на бесконечной, безумно скучной встрече с юристами.

— Пропал наш консьерж, и я чертовски напугана. Но с другой стороны, у меня есть и хорошие новости.

Она сообщила, что Рори рассказала ей об унесенных из клиники яйцеклетках и о ее готовности помочь. Арчер забросал ее вопросами, а потом вернулся к теме безопасности:

— Вы не хотите снова переночевать на моем диване? Или я могу переночевать на вашем…

Она быстро подумала над обоими вариантами, но ей не хотелось так поздно покидать свою квартиру, а с другой стороны, было неумно приглашать Арчера к себе. Именно об этом предупреждал ее Хочкис. Она уже заплатила слишком высокую цену, проигнорировав однажды его совет.

— Хорошо бы. Но думаю, все будет в порядке. Я забаррикадировала дверь.

— Почему бы нам не созвониться завтра?

— Было бы замечательно. Хотя на какое-то время я исчезну из города: еду в лагерь к детям, а связь там плохая.

Лейк спала беспокойно, ей чудился какой-то шум. На следующий день в час она неспешно выехала из дома, желая добраться до лагеря примерно к пяти, когда вернется Уилл. Она попетляла по Манхэттену, желая проверить, не следует ли кто-нибудь за ней. Никто не должен знать, где находится лагерь. К тому времени как она выбралась на Уэст-Сайдское шоссе, ее летнее платье стало влажным от пота.

Лейк попыталась успокоиться, сосредоточившись на детях. Она жаждала увидеть их, пусть эта встреча и продлится всего несколько минут. Она надеялась, что Эми стало лучше, и ей хотелось немного побаловать дочь. Лейк также думала о Рори, и перед ней мелькал проблеск надежды. Наконец-то у нее нашлась помощница.

Но у Лейк также были основания для беспокойства. Что, если Рори испугается и передумает или просто ничего не найдет? И что она будет делать, когда дети вернутся? Как сможет защитить их?

Глава 27

Лейк остановилась перекусить в придорожном ресторанчике. На улице было жарко, но ее волосы теребил легкий ветерок. Она посмотрела на небо. Когда она покидала Манхэттен, оно было чистым, а сейчас на горизонте начали собираться большие кучевые облака.

Сидя за столиком, она проверила блэкберри. На этом отрезке дороги связь работала, и она заметила, что пропустила звонок — от Рори.

«Позвоните мне, как только сможете. Это важно». Голос звучал нервно.

Она попыталась перезвонить, но включился автоответчик:

— «Вы позвонили Диверам, — прозвучал голос Рори. — Оставьте сообщение, и мы вам перезвоним. Хорошего дня».

Когда Лейк набрала номер мобильника Рори, то наткнулась на голосовую почту. Во время их вчерашней встречи Рори сказала, что, возможно, выкроит время для разговора во время уик-энда. Слово «важно» в ее сообщении было знаковым. Лейк оставалось надеяться на то, что Рори не изменила свое намерение.

Последний отрезок пути занял всего полчаса. Поднялся ветер, и облака становились темнее и плотнее, они набегали одно на другое и словно выталкивали синеву неба вверх. Пойдет дождь, сильный дождь, возможно, будет гроза. Лейк представила, как воспитатели в аквапарке торопятся одеть детей и посадить в автобус.

Когда Лейк приехала, лагерь показался ей почти пустым. На стоянке было четыре или пять машин, а поднявшись по холму, она увидела всего двух человек: воспитателя, который убирал мишень для стрельбы из лука, качавшуюся на ветру, и пожилого человека, тащившего сетку с футбольными мячами по высохшей лужайке.

Она подошла к воспитателю и спросила, как пройти к изолятору. Тот указал на маленький домик, стоявший среди елей. Лейк вошла в него — там был ряд старомодных металлических кроватей — и увидела, что Эми единственная пациентка изолятора. Сначала Лейк подумала, ее дочь спит: девочка лежала с закрытыми глазами, ее толстая темная коса покоилась на подушке. Но, услышав шаги Лейк, Эми открыла глаза.

— Мамочка… — хрипло произнесла она и издала стон облегчения.

— О, сладенькая! — Лейк присела на краешек кровати и притянула дочь к себе.

— У меня нет стрептококковой инфекции, — сказала ей Эми со слабой улыбкой. — То есть у меня все равно очень болит горло, но мне сказали, что это вирус.

— Ну, тогда ты, наверное, выздоровеешь быстрее. Медсестра здесь?

— Она пошла в столовую за желе для меня.

— Я привезла тебе кое-что. Надеюсь, это взбодрит тебя. — Лейк достала из сумочки сверток и протянула дочери. В нем был маленький красивый браслет, который она купила несколько недель назад и припрятала до дня рождения Эми.

Девочка разорвала бумагу и просияла, увидев красивую вещицу.

— Он мне нравится. Спасибо, мамочка. Я так рада, что ты приехала!

— Я тоже рада.

Хлопнула дверь, и они одновременно посмотрели в ее направлении. Вернулась медсестра — женщина лет сорока с короткими, плохо подстриженными волосами. Она представилась и опустила на маленький столик, откидывающийся от кровати, поднос. На нем были чашка чаю и обещанное желе, а также металлическая ложка, тусклая и истончившаяся.

— Эми сказала вам, что результат анализа на стрептококк отрицательный? — спросила сестра.

— Да. Значит, вы не будете давать ей никаких лекарств, верно?

— Только постельный режим. Некоторые дети уже переболели этим, они выздоравливали через пару дней.

Лейк с минуту поговорила с сестрой, а затем снова обратила внимание на дочь.

— Давай я помассирую тебе спину, — предложила она.

— Хорошо… — радостно улыбнулась Эми.

Разминая мышцы дочери, Лейк почувствовала, что ее тело стало за лето крепче, и в то же время было нечто трогательное и детское в ее нежной коже и хрупких лопатках. К глазам Лейк подступили слезы. «Все будет хорошо, — подумала она. — Я должна справиться с ситуацией».

Спустя какое-то время она посмотрела на часы — самое начало шестого. Автобус мог уже вернуться.

— Мне очень не хочется уходить, солнышко, — сказала Лейк, погладив Эми по щеке. — Но боюсь, мистер Моррисон наденет на меня наручники, если я задержусь. Кроме того, тебе необходимо отдохнуть.

— Мамочка, я поступила нехорошо, — прохрипела Эми. — Сказала Уиллу, что ты приедешь. Еще до того как увидела твой факс, в котором ты просила ничего ему не говорить.

— Ничего страшного. Мне сказали, я могу быстренько поговорить с ним на парковке, когда приедет автобус.

— Это хорошо. Он так расстраивался, что, возможно, не увидит тебя.

Лейк попрощалась с дочерью, обняв ее, пожалуй, чересчур крепко. Она знала, что следует быть осторожнее, иначе Эми снова уловит ее страх и боль.

— Увидимся через две недели, — бросила Лейк настолько беззаботно, насколько могла. — И пойдем покупать новую одежду для школы, да?

Дождь еще не начался, но небо было закрыто темными, грозовыми облаками, а ветер гнал листья по земле. Лейк пошла в административное здание, где поблагодарила Моррисона за разрешение приехать и узнала, что автобус задерживается. Ей не хотелось ехать домой под сильным дождем.

Спускаясь с холма, она проверила блэкберри. Рори больше не звонила. Сев в машину, Лейк набрала ее домашний номер. На этот раз Рори подошла к телефону. Ее «алло» прозвучало обеспокоенно.

— Что происходит, Рори? — спросила Лейк. — У вас все в порядке?

— Спасибо, что перезвонили, Лейк. Я просто очень нервничаю.

Лейк не могла допустить, чтобы Рори передумала.

— Вы волнуетесь из-за того, что кто-то может увидеть, как вы роетесь в ящиках с картами? — спросила она. — Почему бы вам не подождать и не просмотреть их, когда большинство сотрудников уйдут с работы?

— Боюсь, уже поздно, — с некоторым раздражением отозвалась Рори. — Думаю, меня засекли.

— Что вы хотите сказать? — удивилась Лейк.

— Я пыталась просмотреть карты. После встречи с вами решила вернуться в офис. Меня взволновали ваши слова, и я решила сделать это поскорее. Я знала: кто-то из персонала задержался для поздних процедур, — и я сказала, что забыла кое-что. Когда уходила из архива, у меня появилось ощущение, будто кто-то видел меня там.

— Вы кого-то заметили?

— Нет, просто почувствовала. А потом утром кто-то позвонил мне и повесил трубку. А потом еще раз. Я совершенно одна в этот уик-энд и очень напугана.

У Лейк все сжалось внутри. Она подвергла Рори опасности, и теперь ей необходимо что-то предпринять.

— У вашего мужа нет возможности приехать пораньше?

Повисла пауза — Рори, казалось, обдумывала этот вариант.

— Нет, я не могу попросить его… Это… это действительно очень важный клиент, и от поездки к нему зависит очень многое.

— Вы можете позвонить кому-то еще? Родственникам или подруге?

— Нет, мне некому позвонить. Мы переехали сюда всего полгода назад, и соседи не проявили особого дружелюбия. Здесь люди вообще мало общаются.

— Может, эти звонки не имеют никакого отношения к нашему делу… — предположила Лейк, хотя ее беспокойство продолжало расти. — Даже если кто-то видел, как вы просматривали карты, это вовсе не значит, что вас обвинят в нарушении правил. Вы ведь могли просто искать информацию о пациентках, верно?

— Но кто-то, возможно, заметил, что карт нет на месте, — произнесла Рори почти жалобно. — Возможно, он знает, что мне было нужно.

— Что вы имеете в виду под словами «нет на месте»? — спросила Лейк.

— Я взяла несколько карт с собой, поскольку не осмелилась сделать ксерокс.

— И теперь эти карты у вас? — изумилась Лейк.

— Да. Штук десять.

— И?.. Они о чем-то говорят? — Она задержала дыхание.

— Да, — ответила Рори. — В них есть буквенные шифры, о которых вы говорили. Они имеются не во всех картах, но я взяла те, где они есть.

Лейк запустила руку в волосы. Она надеялась именно на это. Ей нужно увидеть карты — и удостовериться, что Рори ничто не угрожает.

— Рори, почему бы мне не приехать к вам? Я заберу карты, и вам не придется беспокоиться о них.

— Вы уверены? Я живу на самом краю Бедфорд-Хиллз. Сюда добираться не меньше часа. Могу завтра же сделать копии и придумать, как вернуть карты на место.

— Я сейчас как раз на севере — даже севернее вас. Готова выехать через несколько минут. Просто продиктуйте мне ваш адрес, и я включу навигатор.

— Ну, если вы действительно не возражаете, это будет замечательно. Я ужасно нервничаю.

Рори сказала адрес, и Лейк предположила, что дорога отнимет у нее час, не меньше. Она велела Рори запереть все двери и окна и позвонить ей на мобильник, если возникнут какие-то проблемы. А если она почувствует опасность, то пусть наберет 911.

Без пятнадцати шесть автобус еще не приехал. Лейк не знала, что делать. Если она уедет сейчас, то Уилл будет огорчен, но она очень беспокоилась о Рори. Наконец в шесть, когда она уже завела мотор, на стоянку въехал старый желтый школьный автобус. Уилл вышел из него одним из первых и, оглядев стоянку в поисках маминой машины, рванул к ней и забрался в салон. Воспитатель ждал рядом.

Шелковистые светлые волосы Уилла были еще слегка влажными, а на щеке остался небольшой след — в автобусе он спал. Он был счастлив увидеть маму и казался возбужденным от переизбытка сладкого, которое, вероятно, поглощал в аквапарке.

— Я пять раз проплыл на бревне, мамочка. Вся одежда промокла.

— Было весело, да?

— Да, потрясающе!

— А что будешь делать сегодня вечером?

— У нас будет пицца. Заказали штук сто.

— Прекрасно.

— Да, мы хотели поесть на свежем воздухе, но собирается дождь. Будет сильная гроза.

Он выглянул из окошка машины, очевидно, задаваясь вопросом, что происходит в лагере, а Лейк незаметно с тревогой взглянула на часы.

— Почему бы тебе теперь не присоединиться к друзьям? — спросила она. — Мне просто хотелось повидаться с тобой.

— Ладно, мамочка, пока. — Сын крепко обнял ее и улыбнулся. — Передай привет Смоуки.

Лейк уже была в дороге минут десять, когда пошел дождь. Большие тяжелые капли барабанили по крыше машины и словно взрывались на ветровом стекле. Ей нужно было позвонить Рори и сказать, что приедет позже, но она не осмеливалась снять руку с руля. При первой же возможности Лейк съехала с шоссе и припарковалась на стоянке ресторанчика, который Джек любил высмеивать. Становилось темно, и сквозь потоки дождя синие и белые огни ресторана выглядели пугающе. Лейк не нравилось бывать здесь в это время года, когда дни становятся короче и в воздухе словно разлита безнадежность.

Рори ответила после первого же гудка. Звонков больше не было, сообщила она, но приближается ночь и ей становится все страшнее. Лейк предупредила, что задерживается.

Когда она вновь выехала на шоссе, едва способная разглядеть что-то впереди, ее опять начала одолевать тревога. Вдруг кто-то видел, как Рори брала карты? Что, если Левин — или кто-то еще — решил послать человека с ножом, чтобы вернуть их? Погруженная в свои мысли, Лейк чуть не подпрыгнула на месте, когда раздался сильный удар грома.

Теперь дождь превратился в ливень, и иногда ей приходилось вести машину по огромным лужам, образовавшимся на двухполосном шоссе. На границе штатов дело обстояло лучше, но все же многие автомобили стояли на обочине — водители пережидали дождь. Лейк продолжала ехать, зная, что у нее нет выбора. Она и так доберется к Рори только после восьми.

Когда она проделала три четверти пути, дождь прекратился так же внезапно, как начался. Лейк прибавила скорость, и навигатор пересчитал время прибытия. Когда она была в пятнадцати минутах езды от дома Рори, то посмотрела через ветровое стекло и удивилась увиденному. Вокруг была не беспорядочная застройка, как она ожидала, а настоящий сельский пейзаж. Вдоль дороги тянулись заборчики, и время от времени она различала в темноте большие дома, отстоящие от дороги и ярко освещенные, как круизные теплоходы. Она вспомнила, что, по словам Рори, она живет в старом доме с воротами.

Как только Лейк очутилась на подъездной дорожке, то сразу поняла, почему Рори была так напугана. Дом стоял далеко от дороги, и других строений рядом не было — не было даже главного особняка, частью которого должен был быть дом с воротами.

Подъехав к дому, Лейк осмотрелась. Дом Рори, увидела она, был двухэтажным и построенным из камня. На первом этаже повсюду горел свет, а фонарь над маленьким гаражом освещал подъездную дорожку. Гаражная дверь была открыта, так что виднелся капот маленькой машины. Казалось, людей рядом нет, но Лейк понимала: здесь легко спрятаться в тени деревьев и живой изгороди.

Прежде чем выбраться из машины, Лейк набрала номер домашнего телефона Рори.

— Я приехала, — сказала она, когда та взяла трубку. — Мне не хочется пугать вас.

— Хорошо, я встречу вас у двери.

Лейк пошла по двору, на ее сабо налипла грязь. Она взобралась на верхнюю ступеньку крыльца, когда дверь распахнулась перед ней.

Сегодня волосы Рори были стянуты в простой конский хвост. На ней были черные брюки-капри — самая подходящая одежда для беременных — и свободная туника. Лейк впервые увидела ее без косметики и заметила на левой щеке какое-то пятно, словно она нервно расчесала ее.

— Прошу прощения, — сказала Лейк, когда Рори запирала дверь. — Из-за дождя я не могла делать более пятидесяти миль в час. Вы как?

— Мне только что опять позвонили. — Она растерянно покачала головой. — Кто-то, наверное, пытается выведать, дома я или нет.

— Хорошо, давайте решим, что нам делать.

— Пройдемте на кухню. Я могу заварить чай.

— Все двери заперты? И окна тоже? — спросила Лейк.

— Да. Я все заперла.

Лейк прошла за Рори из холла в гостиную-столовую. Очевидно, первоначальную планировку сильно изменили, чтобы придать помещению современный вид. Стены гостиной были белыми, вдоль них размещались полированные встроенные книжные шкафы. Диван и кресло были обшиты белым холстом, и единственными цветовыми пятнами оказались сине-зеленый коврик и синие диванные подушки. На стенах не было ни одной картинки.

— Я уже говорила вам, что мы переехали сюда всего несколько месяцев назад, — сказала Рори, словно читая мысли Лейк. — И до сих пор не обжились как следует.

Она провела Лейк в маленькую чистую кухню. Судя по блестящим кастрюлям, висевшим на стене, и полочкам со специями, Рори любила готовить. Лейк вспомнила, как Рори говорила, что делает джемы.

— Вам добавить в чай молока? — спросила хозяйка, наполняя чайник водой.

— Нет, спасибо.

Лейк осмотрелась вокруг, гадая, где находятся медкарты.

— Сейчас я все приготовлю, а потом покажу вам карты. — Рори снова будто прочитала ее мысли.

— Хорошо. Нам надо также придумать, где вы могли бы жить, пока не вернется ваш муж.

Плечи Рори поникли.

— Но где? Я не хочу жить с незнакомыми людьми.

— Вы можете поехать ко мне, — предложила Лейк.

— Но вы же говорили, что кто-то хотел убить вас.

— По крайней мере в нашем доме есть консьерж. Думаю, там вы будете чувствовать себя в большей безопасности.

Лейк выглянула в окно. Гараж был с другой стороны от дома, и она ничего не увидела — кругом царила тьма. Она не могла оставить здесь Рори одну. Небо вдалеке пронзила молния. Вновь начал накрапывать дождь.

— Вы действительно считаете, будто в архиве кто-то был? — спросила Лейк. Она подумала, что Рори от страха может вести себя как параноик.

— Да, я слышала мягкие шаги по ковру.

— Кто еще оставался в клинике?

— Доктор Левин. Доктор Шерман, вероятно, был в своем кабинете, но его я не видела, зато заметила в лаборатории Хосс с несколькими лаборантами. Еще там была Брай. О, и доктор Клайн.

— Доктор Клайн? — удивилась Лейк. Кажется, Гарри сказал ей в парке, что не собирается в тот день возвращаться в клинику.

— Да, — кивнула Рори. Чайник зашумел, и она выключила конфорку. — Он вышел вместе со мной и спросил, что я буду делать в выходные. Сказал, я должна наслаждаться одиночеством, поскольку скоро забуду о нем. Давайте я принесу карты прямо сейчас? Чай должен настояться.

Небо разорвала еще одна молния, а секундой позже раздался удар грома. Приближалась новая грозовая туча. Рори пошла обратно в гостиную, и Лейк, садясь за кухонный стол, увидела, как она вынимает стопку карт из шкафа.

— У меня не было времени просмотреть все, — сказала Рори, вернувшись, — но кое-что я нашла. — Она отдала карты Лейк.

На самом верху лежала карта Хант, и Лейк медленно открыла ее. На листке с информацией рядом с именами Алексис и Брайана были бледно написаны буквы «Сз» и «Сг». В остальных картах, как и говорила Рори, тоже оказались зашифрованные сведения, и стало ясно, что Лейк права — они имели отношение к цвету волос и глаз.

— Вы когда-нибудь прежде замечали такие буквы?

— Нет, но я редко смотрела эти страницы. Здесь приводится основная информация — она почти не имеет отношения к лечению.

Лейк изучала карты, а Рори тем временем разлила чай по чашкам. На каждом блюдечке лежало печенье.

— Надеюсь, вы не возражаете против травяного чая. Забеременев, я выбросила весь чай с кофеином, чтобы не поддаваться искушению.

— Нет, все хорошо, я и так достаточно взвинчена, — рассеянно сказала Лейк и сделала глоток. В чае был мед, который она ненавидела, но она не осмелилась сказать об этом Рори.

— С помощью этих букв что-то зашифровано? Что-то, имеющее отношение к эмбрионам? — спросила Рори.

— Да. Я пока не могу объяснить вам, что они означают, но обязательно сделаю это позже, когда у меня будет больше информации.

— Вы действительно считаете, что убийство доктора Китона имеет к этому отношение?

Лейк оторвала взгляд от карт и посмотрела на Рори:

— Вполне возможно. Если он узнал о каких-то нарушениях и пригрозил разоблачить клинику, то это могло оказаться очень существенным мотивом убийства.

Рори отрешенно смотрела в сторону, и Лейк гадала, о чем она думает. Неожиданно ее осенила одна мысль. Она вспомнила странную маленькую паузу, повисшую, когда она говорила Рори о столе Мэгги.

— У вас есть какие-нибудь догадки? — спросила она. — Вы видели кого-то рядом со столом Мэгги?

— Ну… — протянула Рори. Она села за стол напротив Лейк и сделала большой глоток из чашки.

— Рори, пожалуйста, — потребовала Лейк, — расскажите мне!

— Я уверена: это совершенно ничего не значит, — но однажды произошло нечто немного странное. Я видела там доктора Клайна, хотя он обычно не заглядывает к медсестрам.

— Гарри?

— Он вроде как удивился, когда я появилась там вслед за ним, и объяснил, что ищет точилку для карандашей.

Лейк словно ощутила толчок в спину.

— Я чуть не рассказала вам об этом вчера, — добавила Рори. — Но мне не хотелось огорчать вас. Вам же… ну… нравится Гарри.

— Что вы хотите сказать? — удивилась Лейк.

— Я думала, вы встречаетесь с ним.

Лейк от удивления лишилась дара речи. Ясно, что Рори заметила интерес к ней со стороны Гарри и подумала, будто их чувства взаимны.

— Мне нравится он как человек, — наконец пояснила Лейк. — Но мы не встречаемся.

— О, значит, я ошиблась. Гарри замечательный. У него были проблемы с доктором Китоном, но я не могу представить, что он способен навредить кому-то.

— Что вы имеете в виду под словом «проблемы»? — спросила Лейк, мгновенно насторожившись.

— Все из-за его дочери — и доктора Китона.

Глава 28

Лейк смотрела поверх стола на Рори. Она слышала, что та сказала, но казалось, слова не имели смысла.

— Я ничего не понимаю, — произнесла Лейк. — Какое отношение имеет дочь Гарри к доктору Китону?

Рори наклонила голову и опустила глаза, словно колебалась, стоит ли делиться сведениями.

— Пожалуйста, Рори, — настаивала Лейк.

— Ладно. Его дочь была интерном в марте. Ее зовут Эллисон. Кажется, она специализируется по биологии и хотела помогать в лаборатории, но я не представляю, какую помощь может оказать нашим лаборантам студентка колледжа. А в это время доктор Китон начал консультировать в клинике, и она активно флиртовала с ним. Он чувствовал себя неловко и старался не замечать Эллисон, что привело ее в бешенство. Она сказала отцу, что доктор Китон ухаживает за ней. Гарри очень расстроился.

Лейк не могла поверить в это. Гарри никак не намекнул на эту ситуацию, когда рассказывал о дочери. Почему он хотя бы не упомянул о том, что она работала в клинике?

— Как доктор Клайн прореагировал, когда объявили, что Китон будет работать в клинике?

Рори снова опустила глаза и сделала еще один большой глоток.

— Не слишком хорошо, — тихо сказала она. — У меня такое чувство, будто именно поэтому его в тот день не было. Похоже, коллег мнение Гарри не волновало.

Мозг Лейк лихорадочно заработал. Флирт не казался ей существенным мотивом для убийства. Но если Рори знает не все? Может, Китон заинтересовался дочерью Гарри. Может, он даже соблазнил ее. Он был таким симпатичным и привлекательным — и такое нетрудно представить. А затем Гарри в ярости убил его. Возможно, он даже подозревал Лейк в связи с Китоном. Может, это он обрил Смоуки и подложил ей в сумку кошачью мяту. Но кто тогда мужчина, заставивший ее прыгнуть в реку? И при чем тут кража эмбрионов?

Лейк быстро отпила чаю, желая успокоиться.

— Вы говорили об этом полиции? — прямо спросила она.

— Полиции? Но вы же не думаете, что Гарри убил доктора Китона, не так ли? Только из-за жалоб дочери на него?

Лейк не ответила. Она пыталась осмыслить ситуацию. Гарри спрашивал у Рори, чем та будет заниматься во время уик-энда. Он знал, что женщина осталась дома одна. Нужно убедить Рори переехать в квартиру к Лейк — по меньшей мере на ночь или две.

Сверкнула молния, затем последовал удар грома. Свет в доме на секунду погас, а потом вспыхнул снова.

— О Боже, — простонала Рори, — если не будет света, я умру.

— Надеюсь, у вас есть фонарики, — сказала Лейк. Ее сердце билось часто-часто. Ей здесь не нравилось. «А без электричества будет куда хуже», — поняла она.

— Где-то должны быть. — Рори вскочила и выдвинула пару ящиков. — Но я их не вижу. У меня есть свечи — возможно, они в гостиной.

Рори поспешила в гостиную, а Лейк думала, прижав кончики пальцев к губам. Она не сомневалась, что легко уговорит Рори уехать отсюда. Она выплеснула недопитый чай в раковину и положила туда чашку. Затем повернулась и увидела, как двор залило белым светом, словно включили стробоскоп. По дому разнесся раскат грома, свет снова погас, а затем включился. Сильный дождь бил по крыше.

Рори почти вбежала в комнату, в руках у нее была грязная, упакованная в целлофан коробка с двумя белыми коническими свечами. Казалось, ее купили не один десяток лет назад.

— Это они? А больше свечей у вас нет?

— Да. То есть я хочу сказать, нет. Больше нет.

— Ладно — у меня в машине имеется фонарик. — Лейк достала из сумочки ключи. — У вас есть дождевик, который я могла бы накинуть?

— Да, — ответила Рори, следуя за Лейк к двери. — Он в холле.

— Я уйду всего на минуту. А когда вернусь, нам придется упаковать вещи и уехать.

— Хорошо. — Рори обхватила живот руками. — Теперь я здесь ни за что не останусь.

В коридоре на крючках висели легкий женский жакет и зеленый непромокаемый плащ. Лейк набросила плащ на голову и с ключами от машины выскочила на улицу.

Казалось, дождь стоит стеной. Когда Лейк пробиралась по грязному двору, пытаясь различить хоть что-то, то не знала, чего боялась больше: того, что на нее нападут, или удара молнии. Она открыла машину с расстояния пятнадцать футов и снова быстро заперла. Когда она нажимала кнопку отделения для перчаток, руки у нее тряслись. Ее охватило дурное предчувствие.

Фонарик был там, где она и думала, — среди каких-то инструкций. Но, включив его, она поняла, что батарейки сели — луч был тусклым. Может, у Рори есть хотя бы батарейки.

Лейк снова надела на голову капюшон и выбралась из машины. Когда она шлепала по грязи, свет в доме опять потух и на этот раз больше не включился. «Черт», — подумала она.

— Рори! — позвала Лейк, входя втемную прихожую. — У вас есть батарейки? — Она быстро заперла дверь и скинула грязные сабо. — Вы слышите меня? — прокричала она, нащупывая крючок и вешая на него плащ. — Мне нужны батарейки.

Ответа не последовало.

Лейк направила луч фонарика в дверной проем гостиной и присмотрелась. Фонарик осветил пространство лишь на несколько футов, а дальше царила темнота.

— Рори! — снова позвала Лейк. — Где вы? — «Может, она в кухне и не слышит меня?»

Она пошла по гостиной, и ее беспокойство все возрастало. Наконец она добралась до кухни и посветила фонариком. Там никого не было.

На первом этаже имелось только две комнаты — гостиная и кухня. Дверь в дальнем конце кухни, казалось, вела в своего рода кладовку. Лейк пошла к ней и посветила фонариком. Это был скорее маленький чулан — здесь имелись полки, на которых стояли консервы и лежали продукты в упаковках, а также дверь, ведущая на улицу. «Неужели Рори в панике выбежала из дома?» — гадала Лейк.

«Мне нужно выбираться отсюда!» — в отчаянии думала она. Но сначала следовало найти Рори. Она повернулась и медленно пошла по кухне. Фонарик теперь, казалось, светил еще хуже, и она понимала, что он может погаснуть через несколько секунд. Лейк направила луч на стол и едва различила коробку со свечами. Упаковка была порвана, одной свечи не хватало.

Зажав фонарик под мышкой, Лейк взяла единственную свечу, повернулась и посмотрела на плиту. К ее облегчению, конфорки были газовыми. Она включила одну и, поднеся свечу к пламени, зажгла ее. Неожиданно сзади нее раздался какой-то звук. Лейк обернулась. Там стояла Рори, держа в одной руке свечу, а в другой коробок спичек.

— Господи, Рори, где вы были? — выпалила Лейк.

— Простите. Я поднималась наверх. Мне послышался какой-то шум.

— Какого рода шум?

— Словно что-то стукнуло. И я очень испугалась. Но это были всего лишь шторы — они колотились о стену.

— Как это? — забеспокоилась Лейк.

— Окно было приоткрыто, и их развевал ветер.

— Но вы говорили, что заперли все окна! — Лейк едва скрывала раздражение.

— Знаю, я думала, что заперла. Но то окно могла и пропустить, ведь оно было занавешено.

— И теперь уверены, что это вы оставили его открытым?

— Да. Но сейчас оно закрыто и заперто.

— Хорошо, быстро собирайтесь. Что вам требуется кроме одежды и туалетных принадлежностей?

— Я во время беременности принимаю гепарин. Мне нужно взять его.

Неожиданно на Лейк навалилась слабость. Она сделала глубокий вздох, стараясь восстановить силы.

— Вам будет трудно упаковывать вещи при свече. У вас есть батарейки?

— Не уверена. Но я вспомнила, где муж хранит фонарики — в подвале. — Рори кивнула в сторону деревянной двери, очевидно, на лестницу, ведущую вниз. — У мужа там верстак, и в ящике лежат фонарики.

— Хорошо, — сказала Лейк. — Сядьте за стол. Я принесу фонарики, затем помогу вам собраться. Мы должны уйти отсюда через десять минут.

— Ладно, — ответила Рори, но продолжала неподвижно стоять, глядя на Лейк.

— В чем дело? — спросила та.

— С вами все в порядке? Вы выглядите как-то странно. — На лице Рори отобразилось беспокойство, ее бледная кожа в мерцающем свете свечи напоминала маску.

— Я… я просто устала. И мне хочется поскорее уехать отсюда.

— Мне тоже, — кивнула Рори.

Лейк пересекла кухню. Открыв дверь в подвал, она нащупала выключатель и нажала на него — света не было. «Черт», — подумала она и посмотрела вниз. Даже при свете свечи подвал казался пустой черной ямой. Хорошо хоть, что здесь были перила. Положив руку на них, она стала осторожно спускаться по деревянным ступенькам.

Дойдя до нижней ступеньки, Лейк увидела, что подвал делится лестницей на две части. Справа у стены стояли стиральная машина и сушилка, а также большой морозильник. В глубине слева она увидела верстак, над которым висели какие-то инструменты. «Надо поскорее найти фонарики и уйти отсюда», — сказала она себе.

Она пошла по цементному полу, приблизилась к верстаку и попыталась выдвинуть один из двух ящиков. Ее рука оказалась странно слабой, и ящик не поддавался. Она опять потянула его, на этот раз сильнее, и он наконец открылся. На дне валялись гвозди и ничего больше. Она взялась за другой ящик. В нем лежали рядом два фонаря. Они были длинными и мощными, как у полицейских.

Лейк взяла один и нажала на кнопку, включая. К ее облегчению, оказалось, он работает. Она задула свечу и взяла другой фонарь. «А теперь к черту отсюда», — сказала она себе. Она повернулась, и тут прямо над ней раздался какой-то приглушенный звук, и она вздрогнула всем телом. Что-то упало на кухне. Может, Рори? Кто-то проник в дом? Гарри? Или мужчина из Бруклина? Нужно быстро подняться и помочь Рори.

Когда она направилась, полумертвая от страха, к ступеням, у нее неожиданно закружилась голова, она никак не могла сориентироваться в полутемном подвале. Лейк подняла ногу, чтобы встать на первую ступеньку, но не смогла сделать этого, споткнулась и упала. Оба фонаря выскользнули из рук. Она услышала, как один покатился по полу влево. Другой, которым она пользовалась, лежал всего в нескольких футах от нее, луч скользнул по жесткому цементному полу. Она в ужасе поползла к нему на коленях, моля: «Лишь бы он не потух».

Она добралась до фонаря и вытянула слабую руку, чтобы взять его. В следующее мгновение она почувствовала сильную жгучую боль в голове и через долю секунды потеряла сознание.

…Ее заставила очнуться боль, и она с трудом открыла глаза. Она лежала в кромешной тьме, в голове пульсировало, словно кто-то ударил ее сзади стулом. Во рту был странный привкус — металлический. «Я прикусила щеку», — подумала она, попыталась нащупать это место языком, но он слишком распух, чтобы двигаться.

«Где я?» — гадала Лейк, охваченная паникой. Ее сердце начало биться в унисон с пульсацией в голове. Она хотела подняться, но ее как будто парализовало.

Она вдохнула и выдохнула. «Это кошмар, — сказала она себе. — Один из тех кошмаров, когда спишь и в то же время видишь себя со стороны. И я должна проснуться». Вдохнув, она почувствовала запах чего-то пыльного — возможно, затхлой одежды. Нет, все это было в реальности. Она опять постаралась пошевелиться. Руки у нее не двигались, но она смогла немного повернуть голову.

Темноту прорезал звук — длинный низкий стон, и Лейк не поняла, что это было. Ее сердце забилось сильнее. «Это мотор», — наконец подумала она.

Теперь она осознала, где находится. Но почему? Она упала? Или ее кто-то ударил? Она попыталась упорядочить мысли. Последнее, что она помнила, — это как пыталась взять фонарь. «Он, должно быть, потух», — решила она. Как долго она находится здесь и почему одна? Неожиданно ей все стало ясно. Она все вспомнила и мучительно всхлипнула, осознав правду.

Лейк поняла, что звук работающего мотора исходит от морозильника, который она успела заметить, а это означало, что электричество было. Ей нужно выбраться отсюда. Она пошевелилась, размяла шею. Ноги, казалось, были налиты свинцом, но Лейк смогла приподнять одну руку — правую. Она медленно сжала и разжала пальцы.

Послышался другой звук — на этот раз откуда-то сверху. Шаги. А затем открылась дверь. Лейк охватил ужас.

К ней шел убийца.

Лейк с трудом удалось поднести руку к лицу. Неожиданно на потолке вспыхнула лампочка. Почему-то у нее еще сильнее заболело сердце. Она увидела, что лежит у подножия ступенек слева. Чуть приподняв голову, она увидела, как по ступенькам спускается Рори.

— Рори, — слабо сказала Лейк, и ее голова снова упала на холодный пол, — я, должно быть, отключилась.

— Конечно, отключилась, — улыбаясь, сказала Рори, подходя к Лейк.

— Что?

— Знаю, что ты отключилась. Я кое-что подлила тебе в чай.

Лейк ощутила внезапный приступ тошноты.

— Я очень сержусь на тебя, Лейк, — сказала Рори. — Если хочешь знать, я просто в ярости. Но я профессионал и не хочу показывать это.

— Что… я такого сделала?

— Что ты сделала? Думаю, ты сама знаешь, Лейк. Из-за тебя был убит Марк Китон.

«Сохраняй спокойствие, — приказала себе Лейк, — надо договориться с ней».

— Это неправда, — возразила она. — Я не имею к этому никакого отношения. Я едва знала его.

— Ты знала его достаточно хорошо, чтобы трахаться с ним. Ведь это ты была с ним в ту ночь, Лейк. И не лги мне. Ты выдала себя с головой, когда мы сидели в том идиотском баре, — ты знала о балконе.

В висках у Лейк кровь пульсировала так сильно, что она слышала гул в ушах.

— Я звонила ему в ту ночь, сама знаешь, — сказала Рори. — В тот день, прежде чем уйти, я сказала ему о нашем ребенке. Для него это стало небольшим шоком, но я знала, что он будет очень, очень счастлив. Нам просто надо было поговорить и прояснить все детали. Но, услышав по телефону его голос, я сразу поняла: он кого-то ждет. И у меня не было выбора, кроме как пойти туда, — и, конечно, я была достаточно умна, чтобы сделать дубликат ключа. А если ты надеешься, будто полиция поймет, что это была я, раз они записали разговор, то ты не права. Я рассказала им о своем разговоре с доктором Китоном тем вечером. Я сообщила, как он попросил меня позвонить насчет одной пациентки. Но ты очень хорошо знаешь, Лейк, пациентка — последнее, о чем он тогда думал. Когда я вошла в его спальню, то ощутила отвращение. По запаху я поняла: он занимался с кем-то сексом. И я почти не сомневалась, что с тобой.

«Необходимо что-то предпринять», — в отчаянии подумала Лейк. Она немного приподняла голову, просто желая выяснить, способна ли двигаться.

— Рори, я…

— Тсс, Лейк. Я не дура. Я видела, как ты отчаянно флиртовала с Китоном за неделю до всего того. Однажды ночью я даже подумала, что ты могла завлечь его к себе домой. Женщины такие хищницы — не могут оставить таких мужчин, как Марк, в покое.

— Но…

— Не надо никаких «но». Я знаю все о подобных тебе женщинах. Я поняла, что права, увидев, в какое оцепенение ты впала, когда в клинику пришла полиция. В разговоре с копами я упомянула о том, как сильно ты была расстроена, и, могу сказать, они подумали, что ничего хорошего от тебя ждать не следует. Я попыталась заставить тебя нервничать, хотела посмотреть, как ты прореагируешь.

— Это ты… ты побрила Смоуки? — спросила Лейк, пытаясь выиграть время.

— Так зовут твоего жирного уродливого кота? Ты никому не рассказала об этом. И тогда я поняла: у тебя есть что скрывать.

— Я…

— О, заткнись, Лейк. Неужели не видишь, что натворила? Из-за тебя Марк никогда не увидит своего ребенка.

— Но зачем надо было убивать его?

— Ты наверняка настроила его против меня. Он не собирался больше уделять время мне и ребенку. Я бы осталась здесь с нашим сыном, а он трахал бы тебя в городе.

— Рори, я пошла к доктору Китону, но только для того, чтобы поговорить с ним, — сказала Лейк. Эти слова ей самой показались лживыми, но ложь — единственное, что ей оставалось. — Речь шла о клинике. Он контактировал с женщиной, которой ввели чужие эмбрионы. Мне нужна твоя помощь, чтобы разоблачить клинику. Там нарушают закон.

Рори просто смотрела на Лейк, ее лицо ничего не выражало. Лейк не могла понять, что у нее на уме. Раздумывает ли она над ее словами — гадала она.

— Лжешь! — выпалила Рори. И прежде чем Лейк успела что-то сообразить, та сильно пнула ее ногой в голову. На ней были изящные балетки, но удар получился сильным и голова Лейк снова оказалась на полу.

Лейк застонала. Рори собирается убить ее. Нужно как-то выбраться из подвала.

Она почувствовала, как к ее рукам и ногам возвращается сила — возможно, потому, что она выпила совсем немного чая, — но нельзя показывать это. Глазами Лейк поискала свободную руку Рори. Попытается ли эта женщина зарезать ее, как зарезала Китона?

Рори хихикнула.

— Нет, ножа у меня нет, — сказала она, перехватив взгляд Лейк. — Я не могу устроить кровавую бойню у себя в подвале. Кровь с цемента не смоешь, поверь.

В мгновение ока она очутилась верхом на Лейк, ухватила ее за блузку и намотав ткань себе на кулак, потащила Лейк по полу. Она была сильной. Сильнее, чем можно было представить. «Куда она меня тащит?» Лейк не сопротивлялась, прикидываясь совершенно беспомощной, но смотрела прямо перед собой. Внезапно она поняла: Рори тащит ее к морозильнику.

Глава 29

«Она собирается заморозить меня», — поняла Лейк. Ей предстоит умереть от холода и удушья, и никто никогда не узнает, что с ней произошло. А ее дети проведут остаток жизни, мучимые мыслями об ее исчезновении.

Охваченная ужасом, Лейк готова была сопротивляться и бороться, но подавила в себе этот порыв. Пусть Рори думает, будто она полностью лишилась сил. Лейк оглядывала подвал в поисках чего-либо, что можно использовать как оружие, с которым можно будет напасть на Рори, однако поблизости ничего такого не имелось.

Они добрались до морозильника. Рори оставила Лейк на полу и подняла крышку камеры. Лейк почувствовала, что из ее горла готов вырваться крик, дикий, полный ужаса, но сдержала его. Она попыталась подвигать ногами: еле-еле, но все-таки она могла управлять ими.

Рори повернулась и взяла Лейк сзади под мышки. Она приподняла ее и попыталась перебросить через стенку морозильника. Когда снизу на Лейк хлынул холодный воздух, она выбросила вперед руки, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Руки наткнулись на твердое и холодное — она решила, что это пакеты с замороженной едой. Правой рукой она схватила один из них. Он оказался скользким и острым по краям, и ей трудно было его удержать. Однако Лейк развернулась и изо всех сил ударила замороженным пакетом Рори в лицо.

Та отклонилась назад, и Лейк, обретя равновесие, ударила снова. На этот раз Рори зашаталась, ударилась о стену подвала и упала на колени, придерживая руками живот. Лейк бросилась к ступенькам и, опираясь на руки, почти поползла по ним. Дверь на кухню была открыта. «Пожалуйста, пожалуйста, Боже, помоги мне потом закрыть ее», — молила Лейк. Она услышала, как Рори внизу протестующе завыла. Лейк добралась до конца ступенек, оказалась в ярко освещенной кухне и захлопнула дверь. На двери был засов. Она быстро задвинула его.

К своему облегчению, она увидела, что ее сумочка лежит на столе, там, где она ее оставила. Набросив ремешок сумки на плечо, Лейк поковыляла в гостиную. Неуверенно приближаясь к входной двери, она сначала вынула ключи от машины, а потом блэкберри. По дому эхом раздавался глухой стук — это Рори колотила в дверь подвала.

Лейк набрала 911. Оператор ответил после второго гудка.

— Меня пытались убить, — сказала Лейк.

— Будьте добры, скажите, где находитесь.

— Э… Ред-Фокс-роуд. Кажется, дом двести семьдесят один.

— Вам угрожает опасность?

Лейк свободной рукой распахнула входную дверь. Все еще шел дождь, сильный ливень, и звук был такой, словно вода низвергалась с плотины.

— Да, но я заперла нападавшую в подвале.

— К вам уже спешат на помощь. Пожалуйста, не кладите трубку, пока не приедет полиция.

— Не могу. Я должна добраться до своей машины.

Она сунула блэкберри в сумочку и обулась в сабо, которые оставила у входа, затем ощупью спустилась по ступенькам и пошла вдоль дома. Нажала кнопку на ключе от машины, и фары призывно загорелись. Лейк заковыляла по двору.

Адреналин в крови, подстегивавший ее в подвале, иссяк, и она опять ощутила слабость и легкое головокружение. Грязь очень мешала, она налипла на сабо, и Лейк казалось, будто она движется в глубокой воде. Ей пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание.

Послышался какой-то звук, и она чуть не подпрыгнула на месте. Это был раскат грома — по крайней мере так ей показалось. Лейк повернулась и посмотрела сквозь поток дождя. Позади дома, рядом с землей, мерцал тусклый свет. Она неожиданно увидела, что задняя дверь в подвал распахнута, а в следующий миг заметила Рори. Та шла на Лейк с высоко поднятой рукой, в которой была лопата — небольшая, но острая.

Лейк развернулась и побежала. Машина была недалеко, но она отчетливо слышала пыхтение и хлюпанье туфель Рори по грязи. Лейк почти была в машине, почти. И тут ее настиг удар по голове. Прежде чем почувствовать этот удар, она услышала его — он эхом откликнулся у нее в мозгу. И жгучая боль пронзила голову…

Лейк какие-то секунды по инерции еще передвигалась вперед, но в конце концов упала и приземлилась на колени в грязь. Она по-прежнему держала в руке ключ от машины и теперь как можно сильнее сжала кулак, пытаясь встать. Рори опять замахнулась, готовая нанести новый удар. Она стала опускать лопату, но Лейк дернулась вправо. Сильный удар пришелся ей по руке, и она завизжала от боли.

Лейк подалась по грязи назад, стараясь обрести равновесие и встать. Рори опять замахнулась, но Лейк успела сильно пнуть ее в голень. Рори отступила, инстинктивно дотронулась до голени. Лейк с трудом встала. Ее одежда промокла и тянула вниз. Собрав все силы, она подбежала к Рори и повалила ее на землю. Лопата выпала у Рори из рук. Лейк подобрала ее и бросила подальше во двор, и Рори завыла от ярости.

У Лейк оставался всего один шанс на спасение. Она с трудом добралась до машины, распахнула дверцу и запрыгнула внутрь. Мокрыми скользкими пальцам она пошарила по дверце, отыскала замок и закрыла его. В тот же миг Рори устремилась к машине, навалилась на дверцу и крепко вцепилась в ручку. Дверца не открылась, и Рори начала барабанить по стеклу.

«Не смотри на нее, а поезжай», — приказала себе Лейк. Ее правая рука дрожала, и ей пришлось помочь себе левой, чтобы вставить ключ в прорезь замка. Рори продолжала бить по стеклу, очень сильно, и Лейк не сомневалась, что оно разобьется. Она включила двигатель и дала задний ход. Уезжая, она видела в свете фар Рори, всю мокрую, продолжавшую гневно кричать. Потом она развернулась и исчезла в темноте.

Лейк дала задний ход по подъездной дорожке. В темноте и из-за проливного дождя она почти ничего не видела в зеркало заднего вида. «Я не смогу выбраться отсюда», — в отчаянии подумала она. Попробовала сосредоточиться, но голова по-прежнему кружилась и болела. Через несколько секунд ее занесло влево, и задний бампер налетел то ли на столбик, то ли на камень в самом конце подъездной дорожки.

«Развернись», — скомандовала она себе. При свете фар она увидела справа траву и поняла, что ей хватит места для маневра. Она нажала на газ и подалась вправо, затем дала задний ход, крутанула руль и нажала на газ. Задние колеса завертелись, но передние не тронулись с места. Она поняла, что они застряли в грязи. Как Лейк ни старалась, ничего не получалось.

Она уже почти задыхалась. Попыталась дышать через нос, стараясь успокоиться и сосредоточиться. Слегка повернув руль, она снова нажала на газ. На этот раз машина подалась назад, и Лейк развернулась к подъездной дорожке. Со вздохом облегчения она вывела ее на эту дорожку. Лейк посмотрела в зеркало заднего вида. Рори не было видно.

Достигнув шоссе, она повернула направо. Лейк не имела понятия, куда направляется, но приехала именно оттуда. Лейк не решилась включить навигатор. Она будет ехать вперед, пока не доберется до какого-нибудь городка. И что потом? Она вызвала полицию, и ей придется последовать за копами. Они сейчас подъезжают к дому, и, конечно же, поговорят с Рори. Рори будет все отрицать и расскажет о том, что Лейк была с Китоном той ночью, сообщит даже, что это Лейк убила его. У них появится повод сделать анализ ее ДНК.

Дорога была предательски узкой, а дождь полил еще сильнее, к тому же поднялся ветер. Лейк по-прежнему ощущала сильную слабость, голова продолжала кружиться. Нужно просто медленно ехать вперед. Она опять посмотрела в зеркало заднего вида. Темноту разрезал свет фар. Неужели это Рори?

Сжав руль, Лейк прибавила скорость, но она боялась снова застрять или съехать с дороги. Ее машину осветили чьи-то фары. Они казались живыми — как два демонических создания, готовых наброситься на нее в ночи.

Но вдруг свет погас. И машину словно поглотила ночь. Затем Лейк услышала рев мотора. Автомобиль ехал по дороге, по другой полосе. Она в ужасе поняла, что Рори хочет врезаться в нее.

Лейк почувствовала удар в задний бампер с левой стороны. Лейк бросило на руль, ее голова откинулась назад. Впереди был поворот, и Лейк не видела, что за ним. Повинуясь инстинкту, она легонько нажала тормоз и выровняла машину.

Секундой позже Лейк услышала громкий треск, словно молния расколола дерево на две части, а затем — звон разбитого стекла. Это Рори во что-то врезалась.

Лейк осторожно нажала тормоз и стала прикидывать, что делать дальше. Повернув, увидела пульсирующие красные огни — мигалки белой полицейской машины, она находилась на перекрестке и была готова свернуть на дорогу. Лейк ничего не оставалось, кроме как затормозить.

Она замедлила ход и дала громкий, протяжный гудок, желая привлечь их внимание. Полицейская машина встала параллельно ее машине. На боку было написано «Полиция Бедфорд-Хиллз». Лейк опустила стекло, и тут же опустилось стекло в полицейской машине. Там был только водитель, одетый в темно-синюю форму. Ему было около тридцати, у него были широкое лицо и густые черные брови.

— Какие у вас проблемы, мэм? — спросил он.

— Вы приехали по вызову, по звонку на номер 911? — Голос Лейк был тихим и хриплым.

— Это был ваш вызов?

— Да. Меня пытается убить женщина. Она… она позади нас. Эта женщина намеревалась врезаться в мою машину и, мне кажется, разбила свою.

Коп сразу же схватил рацию.

— Прошу подкрепления, — сказал он. — Перекресток Хай-Ридж и Ред-Фокс-роуд. — Он снова повернулся к Лейк, его взгляд стал суровым. — Мэм, будьте добры, прижмитесь к краю дороги и включите аварийный сигнал. Не выходите из машины. Я скоро к вам вернусь.

Она сделала так, как ей велели. Выключив двигатель, она повернулась на сиденье, но увидела лишь габаритные огни сворачивающей полицейской машины. Лейк посмотрела вниз: даже капот ее машины был залеплен грязью, и она знала, что грязь покрывает и ее лицо. Она, должно быть, выглядела устрашающе и напоминала сумасшедшую. А ей придется свидетельствовать против женщины, находящейся на пятом месяце беременности. Как она может заставить кого-то поверить ей?

В отделении для перчаток нашла бумажные носовые платки и попыталась стереть с лица грязь. Она чувствовала, что у нее над глазом маленькая царапина, а на затылке рана посерьезнее. Она запустила руку в волосы и нащупала большую липкую шишку. Можно ли считать эти раны доказательством нападения на нее? Рори наверняка заявит, что она защищалась.

Лейк порылась в сумочке в поисках блэкберри. Он чудом не промок. Нужно позвонить Арчеру — и, кроме того, ей требовался адвокат. Лучше и не пытаться справиться со всем этим в одиночку.

К ее отчаянию, ей ответила голосовая почта.

— Кит, у меня ужасные неприятности. Я… Рори пыталась убить меня. Это она убила Китона. Я в Бедфорд-Хиллз, штат Нью-Йорк. Пожалуйста, перезвоните мне, как только сможете.

Затем она попыталась позвонить Хочкису, зная, что опять наткнется на голосовую почту, но все же надеясь узнать его номер для экстренных случаев. Он вряд ли будет представлять ее в подобной ситуации, но может дать какие-то рекомендации. Ей не повезло.

У Лейк было несколько друзей, занимавшихся правом, и она гадала, следует ли связаться с кем-то из них. «Интересно, лишатся ли они сознания, когда узнают, что со мной произошло?» — печально подумала она.

Зазвонил ее блэкберри, и, к своему облегчению, она увидела, что это Арчер.

— Скажите мне, что с вами все в порядке! — потребовал он, как только она ответила.

— Физически — да, только небольшие ссадины. И головокружение. Рори подлила мне что-то в чай, надеясь отключить меня. Но проблема не в этом. Она совершенно ненормальная и, вероятно, попытается представить все так, будто это я напала на нее.

— Где вы? Где находится Бедфорд-Хиллз?

— Я на обочине дороги, в своей машине. Здесь неподалеку коп. Рори попыталась столкнуть меня с дороги, но врезалась в дерево. Она, возможно, ранена, но я точно не знаю.

— Вы сказали, Рори убила Китона? У них был роман?

— Очевидно. По ее словам, она носит ребенка Китона. Я вам говорила, что она беременна? Но она сумасшедшая. Кто знает, правда ли это… Мне нужно быстро найти адвоката — вы не знаете кого-нибудь?

На дороге впереди появилось что-то яркое, и в шуме дождя Лейк услышала вой сирены.

— О Боже, это едет «скорая помощь», — сказала она, глядя через ветровое стекло. — Она, должно быть, что-то повредила себе.

— Я знаком с несколькими юристами, которые занимаются уголовными делами. Дайте мне время выяснить, могу ли я договориться с ними на сегодняшний вечер.

— Спасибо. Спасибо.

— Как считаете, куда вас привезут?

— В полицейский участок, я уверена.

— Хорошо, позвоните мне сразу, как только узнаете, куда именно. И скажите, что вам сначала надо в отделение экстренной медицинской помощи — пусть там выяснят, чем она вас опоила. Вам необходимо доказать это. Кроме того, это позволит выиграть время, пока я буду искать адвоката.

— Вы тоже приедете?

— Да. Я направлюсь на север при первой же возможности. Сразу позвоните мне, когда вас привезут на место.

Когда Лейк нажала красную кнопку на телефоне, мимо нее проехала машина «скорой помощи» и направилась вверх по дороге, свернув на перекрестке. Там она остановилась, и сквозь деревья Лейк был виден только свет фар.

Она не имела ни малейшего представления, долго ли ей придется просидеть здесь. Копы, конечно же, пришлют кого-то поговорить с ней. Лейк попробовала оценить ситуацию. Что она скажет полиции? Она приехала к Рори просмотреть медкарты. Карты окажутся доказательством этого, и Арчер может подтвердить ее заявления о клинике. А рана на голове будет свидетельствовать о нападении на нее. Но если Лейк скажет им, что Рори пыталась убить ее из-за связи с Китоном, то у копов появится предлог взять образец ее ДНК. И они удостоверятся, что она провела с ним ночь. Лейк представила, какое самодовольное выражение появится на лице у Халла, когда он узнает новость. И у Джека, наверное, тоже. Затем она представила Уилла и Эми. «Я не могу потерять их», — подумала она.

Необходимо придумать какое-то объяснение. Но у Рори будет своя версия. Она скажет, что, когда они просматривали карты, она вдруг поняла, что у Лейк была связь с Китоном и та убила его. Рори подлила что-то в чай Лейк, чтобы иметь возможность спастись, но все же подверглась нападению. А потом Рори последовала за ней на машине, желая выяснить, куда она направляется.

«Мне придется противостоять лжи, к которой прибегнет Рори, — подумала Лейк. — Но как?» Она подняла глаза, осознав, что чересчур углубилась в свои мысли. В этот самый момент дождь перестал, словно его выключили. Лейк повернула голову и увидела сквозь деревья свет огней. Подкрепление, очевидно, приехало с другой стороны. Теперь полицейская машина задним ходом двигалась по направлению к ней.

В машине сидел тот же самый полицейский, который разговаривал с ней раньше. Он остановил автомобиль, вышел из него и снова приблизился к Лейк.

— Мэм, не могли бы вы выйти из машины?

Его голос был низким и ровным, но в нем чувствовалось неодобрение. Она открыла дверцу и вышла во влажную темноту.

— Назовите, пожалуйста, свое имя, — попросил он. В темноте его густые черные брови казались спящими на лице гусеницами.

— Лейк Уоррен.

— Миссис Уоррен, моя фамилия Клинтон. Вам надо проехать в отделение полиции и ответить на некоторые вопросы.

— Я… мне сначала нужно в больницу. Та женщина — Рори Дивер — опоила меня чем-то. И ударила по голове.

Коп безучастно посмотрел на нее, но когда она повернула голову, чтобы он мог увидеть рану, он в изумлении отступил на шаг назад. Потом повернулся и заговорил в переговорное устройство.

— Почему бы вам не пройти со мной? — Он снова повернулся к ней. — Пожалуйста, заприте машину.

Лейк старалась сохранять спокойствие. Она жертва, а не преступница и должна стоять на этом.

— Конечно, — кивнула она. — Женщина, которая на меня напала, врезалась в дерево?

— Я не могу в данный момент говорить о происшедшем.

Он открыл заднюю дверцу своей машины, и Лейк села в нее. Там пахло застаревшим потом и жареной пищей, и ее чуть не стошнило. Она думала, что они проедут мимо места происшествия, но коп развернул машину и устремился в противоположном направлении. Поездка заняла около двадцати минут. И все это время Лейк изнывала от страха. Благодаря осмотру врача и анализам она выгадает время, но в конце концов ей придется предстать перед полицейскими и ответить на их вопросы. Она молилась, чтобы Арчер нашел ей адвоката.

Ее отвезли в больницу Северного Уэстчестера — раскинувшийся на обширной территории комплекс, где ярко горела вывеска «Приемное отделение». Комната ожидания была заполнена примерно на четверть. У людей, озабоченных растяжениями и сердцебиением, при виде сопровождаемой чуть ли не обнимавшим ее полицейским Лейк вытянулись лица. Лейк рассказала медсестре, что ее отравили, и показала, куда пришелся удар по голове. Ее немедленно провели в маленький смотровой кабинет. Когда она и коп шли туда, глаза всех присутствующих были устремлены на них.

— Можно спросить, куда вы поведете меня потом? — спросила у него Лейк.

— Детектив скоро вам все объяснит, — сказал он. — Он вот-вот прибудет сюда.

По крайней мере коп не вошел с ней в кабинет — он остался у двери. Медсестра попросила Лейк подождать несколько минут и оставила ее одну. Лейк легонько коснулась головы и почувствовала, что рана еще кровоточит.

— Миссис Уоррен?

Она обернулась вправо. В дверях стоял крупный мужчина с огромными усами, на нем была куртка в сине-зеленую клетку. Он явно не был доктором медицины. Она кивнула, отвечая на его вопрос.

— Я детектив Рональд Кабовски из полиции Бедфорд-Хиллз. Я слышал, доктор придет с минуты на минуту, но мне сначала хотелось бы побеседовать с вами — если вы готовы к этому.

«Ты жертва, — напомнила себе Лейк. — Не надо вести себя так, будто ты в чем-то виновна».

— Спасибо, что приехали, — сказала она.

— Мне сказали, вы подозреваете, будто вас чем-то опоили.

— Я не подозреваю, а знаю. Я отключилась. Кроме того, Рори Дивер призналась в этом, когда я пришла в сознание.

— Похоже, для вас это была мучительная ночь. — В его голосе чувствовалась симпатия, но Лейк догадалась, что таким образом он хочет расположить ее к себе и заставить забыть об осторожности.

— Да. И вы должны знать что-то очень важное: все произошедшее имеет отношение к преступлению, совершенному в Нью-Йорке, к смерти доктора Марка Китона.

— Почему бы вам не рассказать, что произошло сегодня ночью?

Лейк опустила глаза и тут же пожалела об этом.

— Охотно, — сказала она, снова глядя на него. — Но поскольку все так запутано — переплетено с другим делом, я бы хотела сначала поговорить с адвокатом.

— Адвокатом? — переспросил Кабовски и открыл от удивления рот, так что стал виден его огромный левый клык, желтый, как эмаль старого холодильника. — Вы уверены в этом? В таком случае все невероятно затянется.

— Я понимаю, но, как уже сказала, ситуация очень сложная.

Он пялился на нее, и вся его наигранная симпатия исчезла.

— Как хотите, — сказал детектив. — А я пока выясню, что может сообщить другая сторона.

Глава 30

У Лейк сжалось сердце. Рори, очевидно, доставили в эту же больницу, и теперь она в отделении «Скорой помощи». Если Лейк приступит к рассказу первой, ей придется защищаться и пытаться опровергать ложь психопатки. Но она не осмелилась ничего сказать детективу — так можно самой вырыть себе яму.

— А куда мы поедем, после того как доктор осмотрит меня? — спросила Лейк у копа. — Я должна поставить в известность адвоката.

— В полицейский участок Бедфорд-Хиллз, — ответил он и отвернулся.

Как только он ушел, Лейк позвонила Арчеру, чтобы сообщить новости и объяснить, где ее искать.

— О'кей, мы вас найдем. Я только что договорился с Мэделин Силвер — она потрясающий адвокат по уголовным делам. Я дал ей на сборы пять минут, и она говорит, чтобы вы не винили ее, если она явится в пижаме.

Лейк ощутила неимоверное облегчение.

— Вы можете прибыть в участок даже раньше, чем я, — сказала она. — Доктор еще не смотрел меня.

— Без проблем. Подождите минутку. — Она слышала, как он кому-то передает трубку.

— Лейк, это Мэделин Силвер. — Голос у адвоката был резкий. — Полицейские уже пытались поговорить с вами?

— Да, детектив приехал в больницу. Я сказала ему, что происшествие имеет отношение к преступлению, совершенному в Нью-Йорке, и потому не хочу ничего говорить до тех пор, пока не приедет мой адвокат.

— Хорошая девочка. Не позвольте им запугать вас. Ничего не рассказывайте.

«Но что я скажу, когда приедете вы?» — подумала Лейк, выключив телефон. Осмелится ли она посвятить во все Мэделин Силвер? Насколько Лейк знала, адвокат не может утаивать информацию о преступлении. А было ли преступлением то, что она покинула место убийства Китона? Если бы только Лейк могла выяснить, о чем говорит полиции Рори, то чувствовала бы себя увереннее.

Следующие несколько минут тянулись бесконечно. У нее уже не так кружилась голова, но все болело. Она подумала о детях и о том, через что им пришлось бы пройти, сумей Рори затолкать ее в морозильник. Но если Лейк упекут в тюрьму, то им будет почти так же плохо.

Она видела копов, разговаривавших о чем-то, а также докторов и медсестер, заглядывавших в открытую дверь кабинета. Через десять минут полицейский, который привез ее в больницу, вошел в кабинет с фотоаппаратом. Он сказал, ему надо сфотографировать ее раны. Потом он исчез, и прошло еще какое-то время. Лейк беспокоилась, что чем позже ей сделают анализ, тем меньше будет шансов обнаружить следы употребления лекарства или наркотика. Наконец пришла доктор, высокая элегантная афроамериканка с круглыми карими глазами.

— Я доктор Рид, — сказала она ровным голосом. — Полиция говорит, вы просите, чтобы вам сделали анализ крови?

— Да. Меня сегодня вечером отравили. — Лейк старалась говорить спокойно, как совершенно нормальный человек, который не сделал ничего неправильного, но она понимала, что выглядит так, словно у нее нервный срыв.

— Вы можете описать симптомы?

— У меня заболела голова, и я отключилась. Не знаю, надолго ли. Это могло продолжаться несколько минут или дольше. Потом у меня кружилась голова и я ощущала страшную слабость.

— Вас тошнило?

— Немного.

— Я пришлю медсестру, она возьмет у вас кровь. Придется взять у вас также мочу — в присутствии медсестры.

— Хорошо, — кивнула Лейк, хотя не видела в этом ничего хорошего. — И у меня на голове ссадины — там, где меня стукнули лопатой. — Она легонько похлопала по мокрым волосам над раной.

Доктор надела резиновые перчатки и, раздвинув волосы Лейк, изучила рану.

— Да… — протянула она. — Не думаю, что ее придется зашивать, но обработать необходимо немедленно. И тут нужны антибиотики. Вам в последнее время делали прививку от столбняка?

— Да, года два назад.

— Хорошо. Сегодня у вас были признаки контузии?

Лейк непонимающе посмотрела на нее.

— Головная боль? Головокружение?

Лейк пожала плечами и печально улыбнулась:

— Да, но это могло быть вызвано наркотиком.

— А сейчас вы испытываете боль? — спросила доктор Рид.

Этот ее вопрос привел к тому, что на глазах Лейк появились слезы. «Как забавно, — подумала она. — Она ничего не понимает».

— У меня все еще болит голова.

— Я дам вам средство от головной боли — но сначала мы должны дождаться результатов анализов. — И тут Лейк впервые увидела в глазах доктора хоть какое-то сочувствие.

Затем дело пошло быстрее. Пришла медсестра взять кровь и проводить Лейк в туалет. Она следила за тем, как Лейк наполняет баночку, желая удостовериться, что та не пытается подлить что-то в мочу. Потом медсестра обработала и заклеила ей раны на голове и сделала укол ампициллина. Лейк притворилась, будто следит за действиями медсестры, а сама пыталась уловить голоса в коридоре. Ей отчаянно хотелось знать, в каком состоянии Рори. Она слышала, как доктора и сестры говорят о компьютерной томографии и ультразвуке и требуют, чтобы сейчас же вызвали специалиста по сосудам. Но имя Рори не прозвучало. Ее также не было видно, когда коп вел Лейк обратно через комнату ожидания, где опять все смотрели на нее.

Лейк снова посадили в полицейскую машину уже после десяти, а в половине одиннадцатого они приехали к полицейскому участку. Это место показалось ей размытым серым пятном. Тут были металлические столы, а на полу — линолеум. Неожиданно, словно из тумана, появился Кабовски. Она не знала, приехал он сюда раньше или следовал за ней из больницы.

— Мой адвокат уже здесь? — спросила она.

— Мне об этом ничего не известно. Давайте найдем вам местечко поудобнее, пока он не объявится.

— Спасибо, — сказала Лейк, хотя понимала, что об ее комфорте Кабовски печется в последнюю очередь.

Ее провели в маленькую комнату для допросов с металлическим столом и несколькими стульями вокруг него. Сопровождавший ее коп в форме не спросил, хочет ли она пить. Разве об этом не спрашивают в полицейских сериалах? Лейк понимала, что здесь относятся к ней совсем не как к жертве.

Опять оставшись в одиночестве, Лейк почувствовала желание положить голову на стол и дать волю слезам, но знала: за ней могут наблюдать через зеркало на стене. И она сидела с ничего не выражающим лицом, хотя все у нее внутри дрожало, и гадала, что произойдет дальше и когда приедет Арчер с адвокатом.

Через пятнадцать минут дверь распахнулась и в комнату ворвалась женщина под шестьдесят, едва выше пяти футов.

— Мэделин Силвер, — представилась она, протянув широкую, как варежка, руку и качая головой, — так она давала знать, чтобы Лейк не вставала.

Пижамы на ней не было, но черные брюки и желто-коричневый блейзер выглядели так, словно она натянула их в сильной спешке. У нее были иссиня-черные волосы, но в проборе виднелась седина. Из косметики на лице была только красная помада, выходящая за пределы контура рта. Мэделин казалась чьей-то бабушкой, имеющей обыкновение вязать в ожидании поезда, но спустя несколько секунд после того, как она оказалась в комнате, Лейк почувствовала, насколько сильная у нее энергетика.

— Как вы, деточка? — спросила Мэделин, садясь рядом с Лейк и разворачивая стул так, чтобы оказаться с ней лицом к лицу.

— Не слишком хорошо. Я очень рада, что вы приехали. А Кит остался в коридоре?

— Да, его оставили томиться в ожидании в их веселом предбаннике. Что с головой? Сильно ли вас ранили? — Мэделин, продолжая говорить, скинула с плеча потертый кожаный портфель, бросила его на стол и вынула желтый блокнот. И что-то во всем этом: в блокноте, в ее чуть бесцеремонном, но доверительном поведении — заставило Лейк впервые почувствовать себя в безопасности.

— Там порез — но зашивать не стали. Хотя у меня может быть контузия.

Мэделин наклонила голову и с надеждой приоткрыла свои пухлые губы, словно только что услышала о шестидесятипроцентных скидках в «Саксе».

— Контузия… Это значит, допрос можно отложить. Вы действительно собираетесь разговаривать с этими парнями сегодня?

— Я… я не знаю, — ответила Лейк. — Ситуация ужасная. Я…

— Даже если мы решим отложить допрос, нам с вами необходимо поговорить, пока все свежо в вашей памяти. Так что давайте начнем и посмотрим, как вы при этом будете себя чувствовать.

— Хорошо, — неуверенно протянула Лейк. Она до сих пор не решила, что сказать Мэделин. Если она признается, что Рори обвинила ее в связи с Китоном и по этой причине затащила к себе в дом, то все нити потянутся к ней. — Здесь безопасно разговаривать?

— Да, это не проблема. По дороге Арчер сообщил мне о том, что вы обнаружили в клинике. Он сказал, вы поехали в дом миссис Дивер, поскольку та заявила, будто у нее есть какие-то материалы, которые она хотела показать вам.

— Да, несколько медкарт. И они действительно у нее были. Они, наверное, все еще лежат на кухонном столе, и полицейским нужно заполучить их, ведь карты — это доказательство.

— Хорошо, мы попросим их об этом. — Мэделин начала делать заметки в блокноте элегантной ручкой «Монблан». Другой рукой она поправила жакет на полной груди, словно чувствовала себя неудобно. — А теперь, почему бы вам не рассказать все с самого начала?

Лейк сидела словно парализованная. Насколько много ей стоит рассказать?

— Можно мне первым делом задать вам один вопрос? — наконец собралась с духом она. — Вам известно что-то о Рори? Она пострадала? И была ли у нее возможность поговорить с полицейскими?

Мэделин опустила ручку и внимательно посмотрела на Лейк. Ее взгляд был очень серьезным.

— В чем дело? — слабо спросила Лейк.

— У меня есть печальные новости, которые я не хотела сообщать вам сразу. Полиция не знает, что мне это известно, но… Рори Дивер погибла в результате несчастного случая. Она умерла мгновенно.

Сердце Лейк, казалось, перестало биться. Она едва могла поверить услышанному. И… почувствовала облегчение. Но почти сразу же вспомнила о нерожденном ребенке, и эта мысль причина ей боль.

— Но она ехала не слишком быстро…

— Очевидно, она не пристегнула ремень и головой ударилась о лобовое стекло.

— Как… как вы узнали об этом?

— У Арчера есть связи в мире тех, кто занимается новостями.

— Вы совершенно в этом уверены? — спросила Лейк. — Детектив, который беседовал со мной — Кабовски, — заявил, что сегодня вечером будет разговаривать с Рори.

— Я уверена, он просто играл с вами. Но послушайте, вам не надо волноваться. Это многое усложняет, я понимаю, но собираюсь удостовериться, что с вами все в порядке. Понятно?

Лейк кивнула, переваривая новости. Это все меняет, поняла она. Версии событий Рори не будет. Лейк с трудом подавила надвигающийся приступ нервного смеха.

— Понятно, — отозвалась она.

— Ну а теперь расскажите, что случилось.

Лейк начала со звонка Рори и сообщила Мэделин о том, что за ним последовало. Когда она описывала схватку в подвале, у нее перехватило дыхание. Она впервые полностью осознала, как ужасно было бы закончить свою жизнь в морозильнике, лежа на замороженном мясе и ожидая, пока воздух не кончится.

— Но почему? — спросила Мэделин. Взгляд у нее был озадаченный, но не обвиняющий. — Почему она пыталась убить вас?

— Наверное… решила, что я поняла: это она убила доктора Китона. И ей нужно было заставить меня молчать.

— Но вы действительно поняли это? Как?

Лейк сделала небольшую паузу, потом продолжила:

— Она сделала оговорку. Когда мы на кухне просматривали карты, она предположила, что Китон тоже узнал правду о клинике и потому его убили. Я ответила, такое вполне вероятно, но смерть Китона могла быть и совпадением, а его убили, скажем, во время ограбления. Медсестра, поливавшая его цветы, упомянула о балконе в его квартире, и я подумала о возможности проникнуть в его апартаменты оттуда. И тут — тут она проговорилась. Она сказала, что на балкон невозможно пробраться снаружи… Она явно была у него.

Эти слова мгновенно вырвались у Лейк — она обернула свою собственную оговорку, сделанную в присутствии Рори в баре, в спасительную для себя ложь. Никто не в курсе, что это неправда. И потому ее связь с Китоном останется в тайне.

— И вы узнали об этом именно так? Потому что она проговорилась? — недоверчиво спросила Мэделин.

— Нет. До меня не сразу дошло. Но это замечание показалось мне странным, что, должно быть, отразилось на моем лице. Думаю, она решила, будто я все знаю. После этого она напоила меня чаем. И позже в подвале повела себя так, словно мне все было понятно. Тогда я уверилась в этом.

Мэделин снова запахнула жакет и крепко сжала неровно накрашенные губы. Лейк поняла: она считает, что в этой истории концы с концами не сходятся, но не знала почему.

— Значит, Рори предположила, что вы хотите разоблачить ее?

— Думаю, да. Она стала вести себя как сумасшедшая и, похоже, сломалась. Она сказала, что ее ребенок от Китона и что она убила его, поскольку он спал с кем попало и не воспринимал ее беременность всерьез. У нее явно были проблемы психологического характера — возможно, пограничное расстройство личности.

— Ясно, — сказала Мэделин спустя мгновение, словно приняла слова Лейк за правду вопреки собственной интуиции. — Расскажите, что было дальше. Как вам удалось спастись?

Лейк рассказала, как все обстояло на самом деле — как она заперла Рори в подвале, как они сражались во дворе и как Рори преследовала ее в своей машине. В какие-то моменты она чувствовала себя неуверенно и должна была напоминать себе: «В этой части моей истории все правда».

— Она пыталась столкнуть меня с дороги, — завершила рассказ Лейк. — Дорога была скользкой, и она, должно быть, не справилась с управлением.

Мэделин откинулась на стуле и вздохнула.

— Вы собираетесь сегодня разговаривать с копами? Это, несомненно, повысит доверие к вам.

Лейк глубоко вздохнула. Ей было чертовски страшно, но отчаянно хотелось покончить со всем этим, пока история была свежа в ее памяти.

— Да, — ответила она. — Я хочу сделать это сегодня.

Тут к ним присоединились два детектива — Кабовски и молодая женщина со светлыми волосами и маленьким личиком в форме сердечка, — хотя Лейк и подозревала, что остальные полицейские находятся в соседней комнате за зеркалом. Мэделин велела ей начать с работы в клинике, с того, как она натолкнулась на кражу эмбрионов. Было не трудно понять почему, начав сначала, Лейк не только успокоится, но и сгладит в их восприятии свой образ не вполне адекватной женщины, который уже сформировался.

Рассказав им все это, она перешла к Рори. Когда Лейк упомянула о медкартах, которые забрала Рори, женщина-детектив моментально выскользнула из комнаты, и Лейк предположила, что она хочет выяснить, забрали ли карты из дома.

Когда дошла до оговорки Рори и до того, как это связано со смертью доктора Марка Китона в Нью-Йорке, Лейк заставила себя прямо и решительно взглянуть на Кабовски. Он, пока она говорила, делал заметки, но при этом почти не отрывал от нее взгляда.

Худшие моменты вечера — то, как Рори отравила Лейк, напала и призналась в убийстве Китона, — были самыми легкими для изложения. Лейк заставила себя вспомнить, как ее пытались втолкнуть в морозильник и как она пришла от этого в ужас. Ей хотелось, чтобы в ее голосе звучал страх, поскольку она знала: это повысит доверие к ее рассказу. Наконец она завершила эту историю.

— Мы, конечно, рады тому, что вы уделили нам сегодня время, — сказал Кабовски. — Особенно учитывая ваше состояние.

Его голос звучал сочувственно, но Лейк не доверяла ему. Она слабо улыбнулась, гадая, что последует дальше.

Кабовски посмотрел на свои записи и погладил усы.

— Но меня кое-что смущает, — произнес он спустя мгновение.

У Лейк сжалось сердце. Он скептически отнесся к мнимой оговорке Рори, как и Мэделин?

— Да? — тихо спросила она.

— Почему, на ваш взгляд, миссис Дивер захотела помочь вам с картами? Если она убила доктора Китона, то ей разумнее было бы залечь на дно. А она неожиданно решила сыграть роль разоблачительницы.

Этот вопрос застал Лейк врасплох. Она была озабочена тем, как перевернуть все с ног на голову, но не предвидела такого поворота событий.

— Точно не знаю. — Лейк покачивала головой, размышляя. — Но могу предположить.

— Отлично, давайте послушаем, — сказал Кабовски.

— После того как Рори подслушала слова Мэгги о том, что я подозреваю о махинациях в клинике, и узнала мою версию об имеющихся в картах зашифрованных сведениях, она могла решить, что разоблачение клиники собьет полицию со следа в деле об убийстве. Следствие придет к выводу, что Китона убил кто-то из клиники, поскольку тот узнал правду об их незаконной деятельности.

Кабовски, казалось, приготовился задать новый вопрос, но тут кто-то вошел в комнату с пачкой медкарт, которые забрали из дома Рори. Он подтолкнул документы к Лейк и велел показать ему особые отметки. Она открыла верхнюю карту и указала на пометки, объяснив, что, по ее мнению, они значат.

Кабовски, как показалось Лейк, начал верить ей.

— Детектив, у моей клиентки выдалась очень тяжелая ночь, — заявила Мэделин, когда он начал листать карты. — Возможно даже, у нее контузия. Думаю, мне пора отвезти ее домой.

Кабовски встал и кивнул, но сделал акцент на том, что Лейк должна быть готова для продолжения разговора. Мэделин заверила его: в случае необходимости ее клиентка вернется в Уэстчестер. Лейк чувствовала себя выжатой как лимон и совершенно измотанной — не только из-за выпавших на ее долю испытаний, но и из-за стресса и необходимости постоянно изворачиваться.

— Вы очень хорошо справились, — сказала Мэделин, когда они шли по коридору. — Давайте отыщем Кита и поставим в известность обо всем.

Арчер сидел на металлическом стуле в комнате ожидания, вытянув длинные ноги. Увидев их, он вскочил и сочувственно обнял Лейк. И в этот миг она ощутила тот же прилив спокойствия, как тогда, лежа на его диване.

— Я хочу услышать обо всем, — тихо сказал Арчер. — Но давайте сначала выберемся отсюда.

Когда они быстро шли по стоянке, где от луж, оставленных грозой, поднимался пар, Лейк взглянула на часы. Было начало первого. Ее машину полицейские оставили у себя, чтобы сфотографировать то место, куда врезалась Рори, и потому у Лейк не было выбора — ей пришлось вернуться в город с Арчером и Мэделин.

— Вы считаете, детективы действительно будут допрашивать меня еще раз? — спросила она, когда Арчер выезжал со стоянки.

— Возможно, — ответила Мэделин с заднего сиденья. — А может, и нет.

— Прекрасно, — в отчаянии отозвалась Лейк.

— Но они будут не так скептичны, поскольку вашу историю начнут проверять. Анализ подтвердит, что вам подлили в чай какую-то отраву. Появятся доказательства, имеющие отношение к машинам. А когда возьмут анализ ДНК плода, то докажут, что ребенок был от Китона. Думаю, худшее позади.

— Такое облегчение! — вздохнула Лейк.

Но она знала, что худшее еще впереди. Ей опять предстоит встретиться с Халлом и Маккарти и заставить их поверить в ее ложь.

Глава 31

Шесть дней спустя, в пятницу, Лейк быстро шла по Гринвич-Виллиджу к маленькому итальянскому ресторану. Было опять около двадцати пяти градусов после двух более прохладных дней, но в воздухе уже пахло осенью. Она посмотрела на часы. Двенадцать двадцать. Еще рано, спешить нет необходимости, но ноги сами несли ее вперед.

Лейк не увидела Арчера в ресторане, но когда она назвала его имя хостесс, та пригласила: «Сюда, пожалуйста» — и провела ее в сад, огороженный деревянным частоколом и оформленный розовой геранью. Арчер сидел за стоявшим в тени зонта столиком и работал с айфоном. Одет он был повседневно — в джинсы и выцветшую пурпурную рубашку поло, которая выглядела так, будто ее много лет сушили на перилах крыльца.

— Привет! — Он приподнялся со стула, когда она садилась напротив него, и широко улыбнулся ей: — Я едва узнал тебя без грязевой маски, которую тебе пришлось нанести в субботу вечером.

Лейк улыбнулась ему в ответ:

— Думаю, она пошла на пользу моей коже.

— Как рана на голове?

— Лучше. Но мой доктор сказал, что у меня, возможно, было сотрясение мозга.

— Ну, надеюсь, тебе можно пить — я заказал бутылку розового вина, чтобы отпраздновать наши успехи.

Лейк кивнула. Им действительно было что праздновать. Как только новости о смерти Рори дошли до окружающих, один из лаборантов клиники запаниковал и направился в полицию с признанием, что яйцеклетки и эмбрионы некоторых пар подсадили без разрешения другим пациенткам. И теперь в клинике велось расследование. У Лейк тоже были хорошие новости. Предварительные тесты показали, что на дне чашки, из которой она пила, имелись следы седативного средства, что подтвердило ее версию событий. А Мэделин узнала от друга из Нью-Йоркского департамента полиции, что, согласно записям об оплате за пользование платными дорогами, Рори приезжала на Манхэттен в своей машине той ночью, когда был убит Китон, и покинула этот район после трех утра.

Арчер достал бутылку из стоявшего у столика ведерка со льдом и налил Лейк вина в бокал.

— Предлагаю тост за то, что ты выжила, — сказал он, поднимая бокал. — Я продолжаю думать, что ты бывший член спецназа ВМС США и именно поэтому умудрилась спастись в бушующей реке, сбежать от убийцы и…

Лейк ухмыльнулась:

— …и выскочить из морозильника?

— Именно так.

— Думаю, я обязана всем этим выбросам адреналина и тому обстоятельству, что опасалась больше не увидеть своих детей. Но конечно, каждый раз, когда вспоминаю о погибшем ребенке Рори, мне становится очень грустно.

— У меня есть кое-что, способное отвлечь тебя от этих мыслей, — и еще один повод отпраздновать. Мой продюсер сказала, что это доктор Хосс раскололась, желая спасти свою задницу. Она признала, что Левин нанял преследовавшего тебя парня, того самого, который напал на тебя в Дамбо. Мелани, очевидно, дала Левину знать о твоем звонке, и он послал вслед за тобой того типа. Хосс утверждает, будто он должен был просто напугать тебя. Как бы то ни было, это похоже на правду, а значит, ты теперь в безопасности. Как только полиция его задержит, ты сможешь его опознать.

Лейк с облегчением вздохнула. Получалось, изнуряющих допросов больше не будет, не будет и сомнений в том, что она рассказала полиции. И никто не станет брать анализ ее ДНК.

— Хосс действительно погрязла во всем этом, — сказала Лейк. — Она отлично знала о махинациях в лаборатории. А как насчет Шермана? Он тоже имел к этому отношение?

— Вероятно, да.

— А помощники и медсестры? — спросила она, боясь услышать ответ. — Я беспокоюсь о парне, который порекомендовал меня, о Стиве Салмане.

Арчер отрицательно покачал головой:

— Нет, непохоже, чтобы дело зашло так далеко. По крайней мере так считает полиция.

Хотя Стив не оказал Лейк поддержку, ей была невыносима мысль о том, что его жизнь может быть разрушена. Он был братом ее подруги, в конце-то концов.

— Меня интересует еще кое-кто, — сказала она. — Психотерапевт Гарри Клайн. Он не участвовал в этом, не так ли?

Арчер поморщился:

— Похоже, нет. Если это тот парень, о котором я думаю, то он даже помогал следствию. Я слышал, Клайн был изрядно шокирован.

Она подумала об истории Гарри и его дочери, которую рассказала ей Рори. В воскресенье, лежа в постели и восстанавливая силы, она решила, что в этой истории должно быть зерно истины. Китон, возможно, флиртовал с дочерью Гарри — а не она с ним, — и Рори, похоже, стала рассматривать ее как соперницу. Она, вероятно, пошла к Гарри и заявила, что Китон увивается за девушкой. И Эллисон отстранили от работы. Гарри на этой неделе оставил сообщение для Лейк, но она не хотела отвечать ему, пока ее собственные проблемы не уладятся.

— В результате клинику закрывают, — сказал Арчер, вторгаясь в ее мысли. — Поскольку в деле замешано руководство, нет никакой возможности оставить все как есть.

Лейк печально улыбнулась:

— Конечно, это не поможет Алексис Хант. У нее по-прежнему нет прав на своего ребенка.

— Знаю. И как сказал копам один из лаборантов, эмбрионы по меньшей мере еще тридцати пар были подсажены другим женщинам обманным путем. Кроме того, значительное число эмбрионов продали для исследования без разрешения.

— Когда это выйдет наружу, многие бывшие пациенты встревожатся, — сказала Лейк. — Это просто ужасно.

— Подумай только о том, что ты совершила, Лейк, — сказал Арчер. — Ты спасла от подобной судьбы немало людей.

— Так уж вышло. Я буквально споткнулась о правду.

— Ты сделала больше, и знаешь это. Кстати, есть одна любопытная деталь. Лаборант раскололся так быстро, вероятно, потому, что Китон недавно задал ему несколько наводящих вопросов о некоторых процедурах. И лаборант испугался.

Это могло объяснить, почему имя Мелани Тернбулл было записано Китоном, поняла Лейк. Он догадался, что ему следует копать в этом направлении, хотя никто, вероятно, никогда не узнает, как он пришел к этой мысли.

— А у тебя есть что-то новенькое? — спросил Арчер.

— Я уже говорила об анализах. Анализ ДНК ребенка Рори тоже скоро будет готов.

— Мэделин сказала, ты прекрасно держалась, разговаривая с нью-йоркскими копами.

Одно упоминание об этом привело к тому, что Лейк вновь охватила тревога. Встреча с Халлом и Маккарти была ужасна — но по крайней мере Мэделин находилась рядом и готова была броситься в бой, если кто-то из них переступит черту.

Лейк изложила им свою версию, повторив то, что рассказала полиции ранее, а также Арчеру в машине той ночью. Она беспокоилась, что ее показания кажутся слишком уж приглаженными, но если Халл и Маккарти и подумали так, то ничем не выдали этого. Возможно, у них просто не было интереса к делам в клинике и к картам, привезенным Лейк, — все это представлялось им скучным. Они хотели больше узнать о Китоне и о том, почему Рори его убила. Когда Лейк добралась до той части истории, когда ей пришлось солгать, ее голос немного дрогнул. Халл устремил на нее тяжелый взгляд, и она забеспокоилась.

Детективы забросали ее вопросами об убийстве Китона, но Лейк сказала, что ей нечего добавить. Рори утверждала, будто у нее ребенок от Китона, что она сделала дубликат ключа — вероятно, оригинал взяла из стола Мэгги, — и что она убила его. И ничего больше.

Потом Лейк упомянула о случае в Бруклине, на чем настояла Мэделин, и это им совершенно не понравилось.

— Вас загнали в Ист-Ривер, пригрозив ножом, а вы даже не сподобились набрать 911? — Маккарти не скрывал того, какой тупой она ему кажется.

— Я испугалась, — пояснила Лейк.

— Испугались? — Он нахмурил свои огромные брови. — На вашем месте я бы побоялся не позвонить.

— Все дело в том, — мягко сказала Лейк, — что у меня, как я рассказывала, когда вы приходили ко мне, очень трудная ситуация с опекой над детьми. Мой муж мог использовать это против меня.

— Теперь он, наверное, будет цепляться к каждой мелочи, — сказал Халл, ухмыляясь.

— Это не имеет отношения к делу, детектив, — тут же вступила Мэделин. — Моя клиентка должна была оставаться сегодня в постели из-за нанесенных ей травм, но по доброй воле согласилась поговорить с вами и оказала вам содействие. А теперь, если у вас все, я бы хотела, чтобы она отправилась домой.

Двое мужчин просто сидели и молчали. Маккарти просматривал последнюю страницу записей, а Халл вертел в руках карандаш. Наконец Халл заговорил:

— Существует одна деталь, которая беспокоит нас. — Его глаза заблестели. — Надеюсь, вы нам поможете.

Лейк молчала и просто ждала, пытаясь дышать ровно.

— Распечатка телефонных разговоров миссис Дивер свидетельствует о том, что вы беседовали с ней несколько раз. Можете сказать нам, о чем были эти разговоры?

— Конечно, — с облегчением кивнула Лейк, поскольку могла легко ответить на этот вопрос. Ее уже спрашивали об этом. — Как я упоминала раньше, она позвонила мне в субботу днем сказать, что забрала карты домой. Я вызвалась приехать к ней взглянуть на них. А потом мы разговаривали несколько раз, так как я задержалась в лагере, где отдыхают мои дети.

— А как насчет более раннего звонка? — поинтересовался Халл.

— Что вы имеете в виду? — спросила Лейк. Неужели он вновь начал свои игры?

— Она звонила вам в ночь, предшествовавшую убийству Китона. — Голос Халла звучал сурово. — Если быть точным, то в два пятьдесят семь.

Лейк невольно открыла рот, не веря услышанному. Так, значит, в ту ночь об Уильяме ее спрашивала Рори. Ну конечно! Она же в подвале сказала Лейк, что беспокоилась о том, спит ли она с Китоном.

Лейк почувствовала, как Мэделин легонько пошевелилась на стуле рядом с ней — ей явно не понравился ход разговора.

— Да, мне той ночью звонили, — призналась Лейк. — Я спала, и звонок разбудил меня. Но я не смогла понять, что говорит мне этот человек, а потом трубку повесили. Я думала, кто-то ошибся номером.

— Почему миссис Дивер сделала это, как вы считаете?

— Я… я понятия не имею.

Она хотела было сказать, что Рори просто сумасшедшая, но прикусила язык. «Не говори ничего лишнего», — одернула она себя.

К ее удивлению, полицейские сказали, что она свободна.

— В этом сюжете есть еще одна интересная побочная линия, — сказал Арчер, вновь отвлекая Лейк от ее мыслей.

— Она имеет отношение к клинике?

— Нет, к Рори Дивер. На момент смерти никакого мужа у нее не было. Полиция разговаривала с Колином Дивером — тот ушел от Рори несколько месяцев назад. Я до сих пор пытаюсь узнать детали, но мне кажется, это случилось потому, что он знал — Рори беременна не от него.

Лейк задумалась.

— Вообще-то, — сказала она, — на подсознательном уровне я понимала, что муж от нее ушел. В доме не было никаких следов его присутствия.

— Что меня действительно удивляет, так это возвращение Китона в клинику. Зачем ему возвращаться, если у него была проблема с Рори?

— По словам Рори, тогда она еще не говорила ему о ребенке, — сказала Лейк. Она ступила на опасную почву разговора о Китоне, понимая, что если игнорировать подобные разговоры, то это покажется странным.

— Но неужели он не заметил, что у нее не все дома?

— Вполне возможно. Мэгги сказала мне, когда она заглядывала в его квартиру в марте, то обнаружила, что кто-то побывал там ночью. Это могла оказаться Рори, и Китон, вероятно, догадывался об этом. Но затем он уехал в Лос-Анджелес и решил, что одержимость им Рори сошла на нет. Довольно скоро Левин попросил его вернуться, предлагая партнерство. Китон снова начал консультировать и решил, будто все идет хорошо. Беременная Рори казалась счастливой. Она, конечно же, делала вид, что у нее есть любящий муж. Возможно, она даже хотела выбросить Китона из головы и убедить всех, будто ребенок от мужа, но, увидев Китона, снова на нем зациклилась.

— Китон, должно быть, ужасно запаниковал, когда услышал о ребенке, — предположил Арчер. — Я не верю, что он хотел работать в клинике.

— Возможно, все так и было. — Лейк отвела взгляд в сторону, почувствовав, что Арчер изучающе смотрит на нее.

— Он не делал намеков на то, что хотел бы заняться тобой? — спросил он.

«О Боже, — подумала Лейк, — неужели Арчер что-то подозревает?» Ей пришлось приложить все силы к тому, чтобы посмотреть прямо на него.

— Нет, — сказала она. — Я едва знала его.

Какую-то долю секунды ей хотелось поделиться с Арчером своими секретами. «Может, когда-нибудь это и произойдет», — подумала она и удивилась. Она впервые позволила себе признать, как сильно он ей нравится — его ненавязчивый юмор, естественность и даже эти безумные волосы. Он помог ей, когда она оказалась в опасности, и, как ни удивительно, ей было легко просить его о помощи. Захочет ли он общаться с ней и дальше, когда все кончилось? Или исчезнет, получив нужный ему сюжет?

— Кстати, как идет работа над репортажем? — спросила Лейк, меняя тему.

— Отлично, — ответил Арчер. — На этой неделе прошло всего несколько коротких сообщений, потому что это были горячие новости, но мы обязательно сделаем большой материал. Надеюсь, ты дашь нам интервью. Ты ведь должна получить хоть какую-то выгоду со всего этого.

Лейк улыбнулась и покачала головой:

— Я польщена, но, думаю, мне лучше остаться в тени. Кроме того, я просто хочу, чтобы моя жизнь опять вошла в нормальную колею. О, кстати, — добавила она, прежде чем он попробовал бы настаивать. — Разгадана тайна пропавшего в тот день консьержа. Он решил, что у него сердечный приступ, и рванул на такси в больницу, не поставив никого в известность. Оказалось, у него была паническая атака.

— А как твой кот? — спросил Арчер. — Что, на твой взгляд, произошло с ним?

— Думаю, это было просто совпадение, — сказала она, беря из корзинки хлеб. — Наверное, его побрили какие-то подлые подростки. — Она не могла сказать, что Рори призналась в содеянном, иначе у Арчера возник бы вопрос, почему Рори прицепилась к Лейк, — и в итоге он вышел бы на Китона. Лейк надеялась, Арчер забудет о кошачьей мяте и не станет спрашивать о ней.

— Тебя также взволновал ночной звонок в дверь.

— С этим просто, — ответила Лейк. — Я видела на нашем этаже незнакомую девушку. Думаю, у моего соседа Стэна с ней интрижка, пока его жена проводит лето на побережье. Возможно, в нашем доме будет еще один развод.

К удивлению Лейк, Арчер взял ее руку и сжал в своих ладонях. К ее щекам прилила кровь.

— Мне не хотелось бы выведывать твои секреты, но той ночью ты говорила, что у тебя тяжелая ситуация с опекой.

— Да, — вздохнула она. — Но самое худшее, кажется, позади.

И это было правдой. Хочкис позвонил в понедельник и сообщил новости. Во время уик-энда кто-то видел, как Молли и Джек порхали вместе по Манхэттену, и Хочкис сообщил об этом адвокату Джека. Затем во вторник вечером Молли появилась в квартире Лейк и призналась не только в романе с Джеком, еще когда он был женат, но и в том, что поддерживала отношения с Лейк, желая знать о намерениях Джека. Лейк немедленно сообщила об этом Хочкису. Тот сказал — это как раз то, что им было нужно. На следующий день Джек согласился на совместную опеку.

— Прекрасно, — произнес Арчер, выслушав все это. — Послушай, я не знаю, как тебе положено вести себя в подобной ситуации, но мне хочется пригласить тебя на ужин — в самом ближайшем будущем.

Удовольствие, которое она испытала, услышав его слова, удивило ее.

— С большим удовольствием, Кит, но это немного рискованно до подписания окончательного соглашения. А пока ты не согласился бы на несколько обедов в милой, непринужденной обстановке?

— С радостью, — сказал он, улыбаясь.

К ним подошла официантка, чтобы принять заказ. Когда она удалилась, Лейк снова посмотрела на Арчера. Ей хотелось поговорить о чем-то, не связанном с клиникой, но нужно было задать еще один вопрос.

— Как думаешь, детективы поверили бы, что Рори убийца, если бы она не напала на меня?

— Возможно. Насколько я знаю, они предполагали, что Китону перерезала горло женщина.

Лейк взяла бокал и повертела в пальцах.

— О, тогда, наверное, поверили бы..

— Конечно, остается неразгаданной еще одна маленькая тайна, — сказал Арчер.

— Тайна? — переспросила она.

— В ту ночь, когда Китон погиб, он занимался сексом с какой-то женщиной, и не похоже на то, что это была Рори Дивер, перерезавшая ему горло. Та женщина исчезла из его квартиры очень вовремя. Выходит, как я уже говорил, где-то на свете живет очень удачливая женщина.

— Да, очень удачливая. — Лейк улыбнулась, встретившись с ним взглядом.

Кейт Уайт

ОБГОНЯЯ СМЕРТЬ

(роман)

«И сделалась кровь, как бы мертвеца, и все одушевленное умерло в море».

Апокалипсис, 16:3

ГОД НАЗАД Алекс Таун погиб в автокатастрофе.

МЕСЯЦ НАЗАД мать заметила его в уличной толпе.

НЕДЕЛЮ НАЗАД специалист по поискам пропавших людей Дэвид Рейкер взялся за дело Алекса.

Смертельная ошибка! Ошибка, о которой Дэвиду придется очень сильно пожалеть. Потому что есть нечто ГОРАЗДО СТРАШНЕЕ смерти…

Часть I

Глава 1

Незадолго до кончины Деррин иногда будила меня, подергивая за воротничок рубашки, глаза ее бегали, как стеклянные шарики в банке, голос молил о помощи. Страдания были ужасны, но ведь она прожила еще один день.

В те последние месяцы кожа ее напоминала пергамент, туго обтягивающий кости. Она потеряла все волосы, осталась только щетинка над ушами. Но меня это нисколько не беспокоило. Будь у меня выбор прожить сутки с Деррин времен нашего знакомства или всю жизнь с такой, как в конце, я, ни секунды не раздумывая, выбрал бы второе. При мысли о существовании без нее у меня останавливалось дыхание.

Деррин была на семь лет моложе, в тридцать два года у нее обнаружили опухоль. Четыре месяца спустя она упала в супермаркете. Я был журналистом, проработал в газете восемнадцать лет, но, когда это опять случилось в метро, уволился, стал внештатником и отказался от командировок. Решение это далось легко. Я не хотел находиться в другом конце мира, когда мне позвонят в третий раз и скажут, что она умерла.

В день, когда я ушел из газеты, Деррин показала мне место, которое выбрала для себя на кладбище в северной части Лондона. Посмотрела на могилу, на меня и улыбнулась. Я это ясно помню. В мимолетной улыбке было столько боли и страха, что мне захотелось что-нибудь разнести. Колотить и колотить, пока не притупятся ощущения. Вместо этого я взял ее за руку и привлек к себе, дорожа каждой оставшейся нам секундой.

Когда стало ясно, что химиотерапия не помогает, Деррин решила прекратить лечение. В тот день я плакал, горько плакал, пожалуй, впервые с раннего детства. Но — оглядываясь назад — это решение было правильным. Она не потеряла достоинства. Без посещений больницы и последующей реабилитации наша жизнь стала привольнее, и провести так какое-то время было замечательно. Деррин много читала, шила, а я работал по дому, красил стены, приводил в порядок комнаты. А через месяц после ее отказа от химиотерапии решил заработать на оборудование кабинета. Деррин считала, что мне необходимо место для работы.

Только работы не было. Задания давали — главным образом из сочувствия, — но из-за отказа ездить в командировки ко мне обращались лишь в крайнем случае. Я превращался во внештатника отвратительного мне типа. Становиться таким не хотелось. Но день ото дня Деррин значила для меня все больше, и приходилось считаться с обстоятельствами.

Однажды я вернулся домой и на столе в гостиной обнаружил письмо от подруги Деррин. Она была в отчаянии. Исчезла ее дочь, а полиция якобы не занималась поисками. По ее мнению, я единственный мог помочь. Вознаграждение она предложила очень большое — больше, чем стоили несколько телефонных звонков, — но сама по себе идея вызвала у меня странные чувства. Деньги мне были нужны, в лондонской полиции имелись знакомые, способные найти пропавшую дочь за несколько дней. Только я не хотел связывать прежнюю жизнь с новой. Не хотел возврата к прошлому.

Поэтому решил отказаться. Но когда вышел с этим письмом в сад, Деррин покачивалась в кресле-качалке и улыбалась.

— Что тебя веселит?

— Ты не знаешь, стоит ли браться за это дело.

— Знаю, — сказал я. — Не стоит.

Деррин кивнула.

— Думаешь, мне следует за него взяться?

— Для тебя это в самый раз.

— Гоняться за сбежавшими детьми?

— Для тебя это в самый раз, — повторила она. — Воспользуйся, Дэвид, этой возможностью.

Вот так все и началось.

Я подавил сомнение и через три дня нашел девушку в Уолтемстоу. Затем последовал розыск других пропавших детей, и я вернулся к своей прежней работе. Задавал вопросы, звонил по телефону, шел по следу. Детективная сторона журналистики всегда нравилась мне больше, чем литературная. И, разыскивая беглецов, я чувствовал себя на своем месте, ведь процесс был тем же самым. В большинстве случаев главное в поиске пропавших без вести — желание их найти. У полицейских нет времени отыскивать каждого ушедшего из дома подростка — и, думаю, иногда они не понимают главной причины, по которой дети исчезают. Как правило, не с целью доказать что-то, просто в их жизни случается непоправимое, и единственное спасение — это бегство. А потом дети попадают в западню и не могут вернуться.

Впрочем, несмотря на то что ежедневно исчезают сотни детей, зарабатывать на жизнь их розыском я не собирался. Мне это никогда не казалось работой в отличие от журналистики. Однако вскоре я стал получать хорошие деньги. Деррин убедила меня снять офис неподалеку от нашего дома, чтобы я не торчал подле нее, а самое главное — убедился, что могу сделать свое занятие профессией. Она называла это долгосрочным планом.

Через два месяца Деррин умерла.

Глава 2

Когда я открыл дверь кабинета, на меня повеяло холодом, на полу лежали четыре конверта. Я бросил почту на письменный стол и раздвинул шторы. Ворвался утренний свет, и стали видны фотографии Деррин. На одной, моей любимой, мы были в пустынном прибрежном городке во Флориде, песчаный пляж полого спускался к морю, повсюду валялись словно бы целлофановые медузы. В закатных лучах Деррин выглядела потрясающе. Глаза светились голубым и зеленым. На носу и скулах виднелись веснушки. Светлые волосы побелели от солнца, контрастируя с загорелой кожей.

Я сел за стол и придвинул фотографию.

На снимке мои глаза были темными, волосы черными, на подбородке и на щеках пробивалась щетина. При росте шесть футов два дюйма я высился над Деррин, прижимая ее к себе, и голова ее покоилась на моей груди.

Физически я все тот же. Когда есть возможность, тренируюсь. Внешностью своей горжусь. Все еще хочу выглядеть привлекательно. Но — может быть, на время — какой-то блеск исчез. И, как у родителей пропавших детей, искорка в глазах потухла.

Я повернулся на стуле и взглянул на них. На тех, кого разыскивал.

Их лица заполняли пробковую доску на стене за моей спиной. Целиком и полностью. Фотографий Деррин здесь не было.

Только снимки без вести пропавших.

После того как я нашел первую девушку, ее мать разместила сообщения об этом; сперва на доске объявлений в отделении больницы, где работала вместе с Деррин, потом в витринах нескольких магазинов, указав мое имя и телефон. Думаю, она пожалела меня, зная, что я нигде не работаю. Люди до сих пор звонят мне и просят помощи, говоря, что видели объявление в больнице. И пожалуй, мне нравится, что оно все еще висит. Где-то в лабиринте коридоров. Или, выгорев на солнце до желтизны, в витрине магазина. В этом есть какое-то утешение. Деррин словно бы живет в том, что я сделал.

Почти весь день я просидел за столом при выключенном свете. Несколько раз звонил телефон, но я не брал трубку, слушая, как звонки оглашают кабинет. Ровно год назад Деррин вынесли из нашего дома на носилках. Через семь часов она умерла. И я понимал, что в таком состоянии духа не могу думать о работе, поэтому, когда часы пробили четыре, стал собираться.

И тут приехала Мэри Таун.

Я услышал, что кто-то поднимается по лестнице, медленно одолевая ступеньку за ступенькой. Наконец наружная дверь щелкнула и со скрипом открылась. Когда я выглянул, в приемной сидела Мэри. Мы были знакомы несколько лет. Она работала с Деррин в больнице. Ее жизнь тоже была трагичной: муж страдал болезнью Альцгеймера, а сын шесть лет назад ушел из дома, никому ничего не сказав. В конце концов его нашли мертвым.

— Привет, Мэри.

Я испугал ее. Она вскинула глаза. Лицо избороздили морщины, обозначив каждый год из пятидесяти. Должно быть, некогда она была красивой, но жизнь обошлась с ней жестоко, и душевные страдания отразились на ее внешности. При низком росте она еще и сутулилась. Щеки и губы поблекли. В волосах серебрилась седина.

— Привет, Дэвид, — негромко сказала она. — Как поживаешь?

— Хорошо. — Я пожал ее руку. — Давно не виделись.

— Да. — Она потупилась. — Год.

Мэри имела в виду похороны Деррин.

— Как Малькольм?

Так звали ее мужа. Она взглянула на меня и пожала плечами.

— Ты далеко от дома, — заметил я.

— Да. Мне нужно было повидать тебя.

— Зачем?

— Хотела с тобой кое-что обсудить.

Интересно, что именно.

— Я не могла до тебя дозвониться.

— Да.

— Звонила несколько раз.

— Видишь ли… — Я оглянулся на фотографии Деррин. — Сейчас у меня довольно трудное время. Особенно сегодня.

Мэри кивнула:

— Я знаю. Извини, Дэвид. Но ведь ты неравнодушен к тому, что делаешь. К своей работе. Мне нужен такой человек. Неравнодушный. — Она снова взглянула на меня. — Вот почему ты нравишься людям. Ты сознаешь утрату.

— Не уверен, что утрату можно осознать. — Я увидел печаль на ее лице и понял, зачем она пришла. — Послушай, Мэри, сейчас я не берусь ни за какие дела.

Она вновь кивнула.

— Помнишь, что произошло с Алексом?

Так звали ее сына.

— Конечно.

— Все подробности?

— Большую часть.

— Не возражаешь, если я их перечислю? — спросила она.

Я молча смотрел на нее.

— Пожалуйста.

Я вздохнул.

— Давай пройдем в кабинет.

И повел ее из приемной к письменному столу. Она оглядела фотографии на стенах.

— Садись, — пригласил я, придвинув ей стул.

Она благодарно кивнула.

— Ну, рассказывай об Алексе.

— Ты помнишь, что он погиб в автокатастрофе чуть больше года назад, — негромко заговорила Мэри, когда я сел напротив нее. — И… что он был пьян. Он врезался на «тойоте», такой же, как была у отца, в грузовик. Машина маленькая. Она оказалась в пятидесяти футах от шоссе, посреди поля; сгорела до остова, как и он. Его пришлось опознавать по стоматологической карте.

О стоматологической карте я не знал.

Мэри собралась с силами.

— Но знаешь, что самое ужасное? До того как погибнуть, Алекс пропал. Мы пять лет его не видели. У нас была хорошая семья, и вдруг он просто… исчез.

— Мне очень жаль, — сказал я.

— Я до сих пор помню его тело на столе в морге. Так и не выбросила это видение из головы. Открываю глаза среди ночи и вижу его у моей кровати.

В глазах у нее блеснули слезы.

— Мэри, мне очень жаль, — повторил я.

— Ты ведь встречался с Алексом?

Она достала фотографию. Мы не были знакомы, я только слышал о нем от Деррин. Мэри протянула мне снимок, на котором обнимала молодого человека лет двадцати. Красивого. С черными волосами. Зелеными глазами. Ростом примерно пять футов одиннадцать дюймов, с фигурой пловца. Он широко улыбался.

— Это последний снимок Алекса, сделанный в Брайтоне. — Она печально улыбнулась. — За несколько дней до исчезновения.

— Хорошая фотография.

— Он пропадал пять лет до своей гибели.

— Да, ты говорила.

— И все это время мы ни разу не получали от него вестей.

— Право, Мэри, мне очень жаль, — вновь произнес я, понимая, что нужно сказать что-то еще.

— Я знаю, — негромко проговорила она. — Вот почему ты моя единственная надежда.

Я озадаченно посмотрел на нее.

— Не хочу казаться матерью, не способной примириться с мыслью о гибели сына. Поверь, я знаю, что он мертв. Видела его в морге собственными глазами. — Мэри замолчала, готовая, как мне показалось, заплакать. Но она откинула назад волосы и пристально вгляделась в мое лицо. — Три месяца назад я задержалась на работе и опоздала на поезд. Он тронулся, едва я вышла на платформу. Следующего пришлось ждать пятьдесят минут. Я опаздывала и раньше. В таких случаях я обычно иду в кофейню рядом со станцией, сижу за столиком, смотрю в окно. — Она сощурилась. — В тот раз я думала о работе, и тут… — Несколько секунд она вглядывалась в меня, словно решала, можно ли мне довериться. — Я увидела Алекса.

До меня не сразу дошло. Она сказала, что увидела мертвого сына.

— Я… э… не понимаю.

— Я увидела Алекса.

— Увидела Алекса?

— Да.

— Как это понять?

— Я его увидела.

Я покачал головой:

— Но разве это возможно?

— Он шел по другой стороне улицы.

— Это был кто-то похожий на Алекса.

— Нет, — сдержанно возразила она. — Это был Алекс.

— Но… он мертв.

— Мне это известно.

— Тогда как же это возможно?

— Это был он, Дэвид.

— Каким образом?

— Понимаю, что ты думаешь, — заговорила Мэри, — но я не сумасшедшая. Я не вижу мать или сестру. Клянусь, Дэвид, в тот день я видела Алекса. Я видела его. — Она подалась вперед и торопливо сказала: — Я заплачу тебе авансом. Не представляю, как еще убедить тебя в своей правоте. Заплачу вперед. Своими деньгами.

— Ты сообщала об этом?

— В полицию?

— Да.

Мэри снова откинулась назад.

— Нет, конечно.

— Надо бы.

— Какой в этом смысл?

— Так нужно.

— Дэвид, мой сын мертв. Думаешь, полицейские мне поверят?

— Почему ты решила, что поверю я?

Мэри оглядела комнату.

— Дэвид, мне знакомы твои страдания. Моя двоюродная сестра умерла от рака. Эта болезнь постепенно уносит всю семью. Ты долгое время любишь людей, видишь их живыми, свыкаешься с их существованием, а потом они внезапно уходят, и ты теряешь не только их, но и привычный ход жизни.

Она улыбнулась.

— Я знаю тебя не так хорошо, как Деррин, но все же надеюсь, что ты мне поверишь, ведь если представить обратное и ты увидел бы человека, которого любил, то наверняка рассчитывал бы на мою поддержку.

— Мэри…

Она смотрела на меня так, будто ожидала подобной реакции.

— Тебе нужно обратиться в полицию.

— Дэвид, прошу тебя…

— Подумай о том, что ты…

— Не оскорбляй меня недоверием! — Она впервые повысила голос. — Можешь делать что угодно, только не предлагай подумать о том, что я говорю. Или ты считаешь, будто последние три месяца я думала еще о чем-то?

— Тут не обойтись несколькими телефонными звонками.

— Я не могу обращаться в полицию. — Она снова подалась вперед и стиснула край плаща, словно удерживая что-то важное. — В глубине души ты знаешь, что это исключено.

— Но как Алекс может быть живым?

— Не знаю.

— Он не может быть живым, Мэри.

— Ты совершенно не понимаешь, что это такое, — тихо сказала она.

Я промолчал. Она говорила о разнице между смертью любимого человека, как у меня, и его воскрешением из мертвых. Это было очевидным для нас обоих, и Мэри обрела уверенность.

— Это был Алекс.

— Но достаточно далеко. Как ты можешь быть в этом уверена?

— Я шла за ним.

— Ты шла за ним? Вы разговаривали?

— Нет.

— Ты приближалась к нему?

— Я видела на его щеке шрам, оставшийся после падения, когда он в школе играл в футбол.

— Он выглядел… покалеченным?

— Нет. Совершенно здоровым.

— Что он делал?

— Шел с рюкзаком на плече. У него всегда были длинные волосы, как на той фотографии, что я дала тебе. Но когда я его увидела, он был бритоголовым. Выглядел более худощавым, но это был он.

— Долго ты шла за ним?

— С полмили. Потом он минут на пятнадцать зашел в библиотеку на Тоттнем-Корт-роуд.

— Что он там делал?

— Я не заходила туда.

— Почему?

Мэри немного помолчала.

— Не знаю. Потеряв его из виду, я начала сомневаться в том, что видела.

— Он вышел?

— Да.

— Заметил тебя?

— Нет. Я шла за ним до метро и там потеряла из виду. Ты знаешь, как это бывает. Потеряла в толпе. Собиралась заговорить с ним, но потеряла.

— Видела его после того случая?

— Нет.

Я откинулся на спинку стула.

— Говоришь, три месяца назад?

Она кивнула.

— Пятого сентября.

— А что Малькольм?

— Ты о чем?

— Ты сказала ему что-нибудь?

Мэри покачала головой:

— Какой смысл? У него болезнь Альцгеймера. Он не может вспомнить даже моего имени.

Я взглянул на фотографию Деррин на столе.

— Мэри, поставь себя на мое место. Подумай, какое это производит впечатление.

— Я знаю какое, — ответила она. — Впечатление невероятного. Дэвид, я три месяца носила это в себе. Как думаешь, почему ничего не предпринимала до сих пор? Люди сочли бы меня сумасшедшей. Ты единственный, как я полагала, можешь мне поверить, но тоже считаешь, что я лгу.

— Я не считаю, что ты лжешь.

— Дэвид, прошу тебя.

— Я не думаю, Мэри, что ты лжешь, — сказал я. — Но думаю, что ты сбита с толку.

В глазах ее вспыхнул гнев, словно она угадала мои мысли. Потом угас, сменившись пониманием неизбежного. Мэри потупилась, перевела взгляд на стоявшую подле нее сумочку.

— Наверное, единственный способ убедить тебя — это заплатить.

— Мэри, это за пределами моих возможностей.

— Ты знаешь людей.

— Я знаю кое-кого. У меня есть несколько источников, сохранившихся с работы в газете. Но этого мало. Здесь требуется настоящее расследование.

Она поднесла руку к лицу.

— Оставь, Мэри. Ты же понимаешь, о чем я говорю!

Она не шевельнулась.

— Я попусту введу тебя в расход. Почему не хочешь нанять настоящего детектива?

Она покачала головой.

— Это их работа.

Она подняла глаза, полные слез.

— У меня здесь есть несколько фамилий. — Я открыл верхний ящик стола и достал записную книжку, которой пользовался, еще работая в газете. — Давай посмотрим.

Я слышал, как она шмыгает носом, видел, как утирает слезы с лица, но не реагировал.

— Вот человек, которого я знаю.

Мэри подняла руку:

— Не нужно.

— Но он поможет те…

— Я не стану объяснять это никому другому.

— Почему?

— Ты представляешь, сколько раз я мысленно вела этот разговор? Не думаю, что у меня хватит сил повторить его снова. Да и какой смысл? Если ты не веришь мне, почему считаешь, что поверит детектив?

— Это его работа.

— Он рассмеется мне в лицо.

— Мэри, этот человек не рассмеется.

Она вновь покачала головой:

— Ты так смотрел на меня… Я больше не смогу этого вынести.

— Мэри…

Она наконец опустила руку.

— Представь себе, что это была бы Деррин.

— Мэри…

— Представь себе, — повторила она, потом спокойно поднялась и вышла.

Глава 3

Я вырос на ферме. Отец охотился на фазанов и кроликов, у него была старая винтовка со скользящим затвором. По утрам в воскресенье, когда вся деревня — в том числе и моя мать — шла в церковь, он вел меня в лес, и мы стреляли.

Когда я подрос, мы продвинулись до копии «беретты», которую отец заказал по почте. Стреляла она только пульками, но мы ставили в лесу мишени в человеческий рост. Десять мишеней. Попадание в голову — десять очков, в корпус — пять. В день, когда мне исполнилось шестнадцать, я впервые выбил сто. За это отец позволил мне носить свою любимую охотничью куртку и взял в пивную вместе с друзьями. Вскоре вся деревня узнала, что его единственный сын станет снайпером в британской армии.

Этого не произошло. Я так и не пошел в армию. Однако десять лет спустя нашел заклинившую «беретту», очень похожую на ту, из которой когда-то стрелял, на улице в Александре, пригороде Йоханнесбурга. Только эта была настоящей. В обойме оставался один патрон. Потом я узнал, что в тот же день пуля, возможно, даже из найденного мной пистолета, оборвала жизнь фотографа, с которым мы два года занимали один кабинет. Фотограф прополз треть мили по улице — вокруг стреляли, люди перепрыгивали через его тело — и умер посреди дороги.

Тем же вечером я снял дом, достал из пистолета патрон и с тех пор хранил его. Как память об отце и наших воскресных утрах в лесу. И о фотографе, покинувшем этот мир в одиночестве, посреди пыльной улицы. Но главным образом о том, как можно отнять жизнь, и о расстоянии, которое ты готов проползти, цепляясь за нее.

* * *

В конце того же дня я позвонил Мэри и сказал, что берусь за ее дело. Она расплакалась. Я несколько минут слушал ее всхлипы, прерываемые словами благодарности, и пообещал утром подъехать.

Положив трубку, я посмотрел в коридор, в глубь дома, в темноту нашей спальни, которой не пользовался после смерти Деррин. Ее книги все так же стояли под подоконником — обложки помяты, уголки страниц загнуты за неимением закладки. На подоконнике рос ее паучник, его длинные, тонкие веточки касались романов на верхней полке.

После того как Деррин не стало, я не провел в спальне ни единой ночи. Входил туда, чтобы принять душ, полить ее растения, но спал в гостиной на диване при включенном телевизоре. Его звуки меня успокаивают. Люди, программы, привычность всего этого помогают заполнить часть того пространства, что занимала Деррин.

Глава 4

На другое утро около десяти я подъехал к дому Мэри в псевдотюдоровском стиле, находящемуся в часе езды к западу от Лондона. Это был живописный загородный коттедж в самом конце обсаженного деревьями тупика: окна со ставнями, широкое, цвета тикового дерева крыльцо, корзины с цветами, слегка раскачивающиеся на ветерке. Я поднялся по ступеням и позвонил.

Через несколько секунд створ чуть приоткрылся и появилось лицо Мэри. Узнав меня, она распахнула дверь, позади нее на лестнице сидел муж.

— Привет, Дэвид.

— Привет, Мэри.

Она отступила, и я вошел в дом. Муж неотрывно смотрел на игральную карту в своих руках, поворачивая ее то вверх лицевой стороной, то вниз.

— Хочешь кофе или чаю?

— Кофе. Спасибо.

Мэри кивнула.

— Малькольм, это Дэвид.

Тот не шевельнулся.

— Малькольм.

Никакой реакции.

— Малькольм.

Он вздрогнул, словно от удара током, и поднял взгляд. Но лишь затем, чтобы определить источник шума.

— Малькольм, иди сюда, — жестом пригласила его Мэри.

Малькольм поднялся и зашаркал к нам. Тощий, усталый, безжизненный. Кожа на лице обвисла. Он был немногим старше Мэри, но выглядел стариком. Он имел фигуру регбиста и, возможно, некогда был сильным. Но теперь его жизнь уходила, и вес вместе с ней.

— Этого человека зовут Дэвид.

Я поднял его свисавшую руку и пожал. Он, казалось, не понял, что происходит.

Когда я выпустил его руку, она бессильно упала, и он направился к телевизору, словно оглушенный лекарствами. Я пошел за ним, ожидая, что Мэри последует нашему примеру. Но она скрылась в кухне. Я взглянул на Малькольма Тауна. Он таращился в телевизор, на лицо падали разноцветные блики.

— Тебе нравится телевизор? — спросил я.

Малькольм взглянул на меня с каким-то странным выражением, словно понял вопрос, но не знал, как на него ответить. Потом снова повернулся к экрану и через несколько секунд захихикал, почти виновато. Я видел, как движутся его губы.

Мэри вернулась с подносом.

— Извини, что так долго. Вот сахар, вот молоко. — Она положила на тарелку пирожок и протянула мужу: — Ешь, Мальк.

Он взял тарелку и уставился на нее.

— Я не знала, как ты это воспримешь, — сказала мне Мэри.

— Все в порядке.

— Вот пирожки с черникой, вот с малиной. Бери какие хочешь. Малькольм предпочитает с малиной, правда, Мальк?

Я взглянул на него. Он тупо смотрел на тарелочку. Можно ли помнить, какие пирожки предпочитаешь, забыв собственное имя? Мэри словно прочитала мои мысли, но не придала им значения.

— Когда у Малькольма появились первые признаки болезни Альцгеймера?

Она пожала плечами:

— Два-три года назад, но, по-моему, мы заметили неладное после исчезновения Алекса. Тогда он просто забывал всякие мелочи, как мы с тобой, только эти воспоминания не возвращались. Улетучивались. Потом настал черед серьезных вещей, имен, событий, и в конце концов он начал забывать меня и Алекса.

— Алекс и Малькольм были близки?

— Были, всегда.

Я кивнул, откусил кусочек пирожка с черникой и сказал:

— Знаешь, мне кое-что потребуется. Прежде всего любые фотографии, какие есть. Затем адреса его друзей, работы, девушки, если она у него была. Еще я хотел бы осмотреть его комнату. Думаю, это пригодится.

Я почувствовал пристальный взгляд Малькольма Тауна и обернулся. Голова его была слегка опущена, мрачные глаза прятались под нависшими бровями. Из уголка рта свисала капля слюны.

— Перестань таращиться, Мальк, — сказала Мэри.

Он снова повернулся к телевизору.

— Алекс в момент исчезновения жил не дома?

— Да. Но приехал в отпуск на несколько недель.

— Где он жил?

— В Бристоле. Он там учился в университете.

— А после университета?

— Нашел там работу, связанную с компьютером.

— Он был программистом?

— Не совсем, — негромко ответила она. В глазах ее мелькнуло разочарование.

— Что произошло?

Мэри пожала плечами:

— Я просила его вернуться домой после выпуска. Работа там была ужасной: он с утра до вечера вводил данные в компьютер, каждый день одно и то же. Да и зарплата жалкая. Алекс заслуживал большего.

— Но возвращаться не хотел?

— По английскому языку у него была ученая степень первой ступени. Он мог бы найти в Лондоне прекрасное место, получать совсем другие деньги. Вернувшись сюда, меньше бы платил за квартиру, имел бы возможность для поиска работы. Мог бы целыми днями заполнять бланки заявлений и ходить на собеседования в достойные компании.

— Но он не хотел возвращаться? — уточнил я.

— Нет. Хотел остаться там.

— Почему?

— Видимо, устроил себе жизнь в Бристоле.

— После его исчезновения ты ни разу с ним не разговаривала?

— Нет.

— Даже по телефону?

— Ни разу, — подтвердила Мэри.

Я заставил ее вновь повторить всю эту историю. Где она увидела Алекса. Когда. Долго ли шла за ним. Как он выглядел. Как был одет и, наконец, где скрылся. Оставалось еще кое-что.

— Значит, Алекс исчез на пять лет, а потом погиб в автокатастрофе, — я заглянул в свой блокнот, — чуть больше года назад, верно?

— Верно.

— Где он разбился?

— На выезде из Бристоля к автомагистрали.

— Что произошло с машиной?

— Ты о чем?

— Не осталось ли личных вещей?

— Там был только остов.

Я продолжил:

— У Алекса имелся банковский счет?

— Да.

— Снял он какие-то деньги перед исчезновением?

— Половину.

— Сколько там было?

— Пять тысяч фунтов.

— И все?

— И все.

— Ты проверяла его счета?

— Регулярно — но это было бессмысленно. Алекс оставил свою карточку, когда ушел, и, насколько мне известно, не подавал заявления о ее замене.

— Была у него девушка?

— Да.

— В Бристоле?

Мэри кивнула.

— Она все еще там?

— Нет, — ответила Мэри. — Ее родители живут в северной части Лондона. После исчезновения Алекса Кэти вернулась к ним.

— Ты с ней разговаривала?

— После похорон нет.

— Ни разу?

— Алекс был мертв. Нам не о чем было говорить.

Я выдержал паузу. Пусть снова соберется с духом.

— Они познакомились в университете?

— Нет. На вечеринке, ради которой Алекс приехал в Лондон. Когда он вернулся в университет, она последовала за ним.

— Чем она занималась?

— Работала официанткой в одном из ресторанов рядом с университетом.

Я записал ее адрес. Придется сочинить правдоподобную историю, если понадобится ей звонить. Алекс погиб больше года назад.

Мэри, словно прочитав мои мысли, спросила:

— Что ты ей скажешь?

— То же самое, что и всем остальным: ты попросила меня уточнить последние действия сына. В этом есть доля правды. Ты хотела бы их знать.

Она кивнула:

— Да, хотела бы.

Мэри встала и подошла к комоду в гостиной. Выдвинула ящик и достала оттуда перехваченный резинкой конверт. Поглядела на него, потом задвинула ящик, вернулась и положила на стол передо мной.

— Надеюсь, теперь ты видишь, что это не шутка. — Она продемонстрировала мне содержимое конверта.

Я пододвинул его к себе, и Мэри проводила деньги взглядом.

— Как думаешь, почему Алекс взял с собой так мало наличных?

Она подняла взгляд от конверта и на несколько секунд погрузилась в свои мысли, словно в последний раз взвешивая все, что просила меня сделать и, как ей казалось, она видела.

Я повторил вопрос:

— Почему он взял так мало денег?

— Не представляю. Может, ему не выдали больше за один раз. Или этого было достаточно, чтобы устроиться на новом месте. — Мэри оглядела комнату и негромко вздохнула. — Право, я не понимаю многих поступков Алекса. У него была хорошая жизнь.

— Может, она ему наскучила?

Мэри пожала плечами и опустила голову.

Я поглядел на нее и понял, что здесь две тайны: почему Мэри сочла, что видела Алекса живым через год после его смерти, и, главное, почему Алекс все бросил?

В его маленькой комнате на стенах висели музыкальные афиши. На полках стояли учебники по усложненной программе средней школы. В углу телевизор, рядом с ним кассетный видеомагнитофон, на нем стопка старых кассет. Я перебрал их. Алекс предпочитал боевики.

— Он очень любил кино.

Я повернулся. Мэри стояла в дверном проеме.

— Да, вижу. У него хороший вкус.

— Думаешь?

— Несомненно. — Я показал ей кассету «Умри трудно». — В восьмидесятых я был подростком. Это мой любимый фильм.

Она улыбнулась:

— Пожалуй, вы бы с ним поладили.

— Определенно поладили бы. В прошлом году я смотрел этот боевик, наверно, в пятидесятый раз. Лучший антидепрессант, какой только есть на рынке.

Мэри снова улыбнулась, осмотрела комнату и остановила взгляд на одной из фотографий Алекса. Глаза ее потускнели, улыбка исчезла.

— Тяжело оставлять все в прежнем виде.

— Знаю, — кивнул я.

— Ты тоже так чувствуешь?

— Да, — ответил я. — Именно так.

Мэри взглянула на меня с благодарностью, словно для нее было облегчением узнать, что она не одинока. Я посмотрел в дальний угол, где у стены стояли два шкафа.

— Что в них?

— Одежда, которую он оставил.

— Можно взглянуть?

— Конечно.

Я подошел к шкафам и открыл дверцы — несколько старых рубашек и отдающий затхлостью костюм. Я отодвинул их в сторону и увидел фотоальбом и книги.

— Это все Алекса?

— Да.

Я раскрыл альбом, из которого высыпалось несколько снимков. Я поднял их с пола. На верхней были Алекс и девушка, видимо, его подружка.

— Это Кэти?

Мэри кивнула. Я отложил фотографию и просмотрел остальные. Алекс и Мэри. Мэри и Малькольм. Малькольм с Алексом у стоянки автофургонов. Оба в шортах, сидят с бутылками пива у дымящегося барбекю.

— Ты сказала, они были близки.

— Верно.

— Не думаешь, что Малькольм что-то вспомнит?

— Можешь попробовать, но, боюсь, это пустая трата времени. Ты видел, какой он. — Она оглянулась через плечо и прошла в комнату. — Иногда мне казалось, что они что-то от меня скрывают. Я возвращалась домой, они разговаривали, а когда входила в комнату, умолкали.

— Когда это было?

— Пожалуй, незадолго до исчезновения Алекса.

— Перед самым исчезновением?

Она нахмурилась:

— Возможно. Прошло много времени. Но что-то их явно тревожило.

Я снова вгляделся в фотографию Малькольма с Алексом. Этот человек знал Алекса лучше всех, но ничем не мог мне помочь.

Глава 5

Я уехал от Мэри после полудня. Движение на автомагистрали было плотным: машины тремя рядами медленно ползли к центру города. Вместо сорока пяти минут к дому Кэти в Фенсбери-парке пришлось тащиться по Лондону два часа. Я остановился перекусить, а когда еле-еле полз по Хаммерсмиту вдоль излучины Темзы, съел бутерброд. И только в начале третьего добрался до места.

Я запер машину и пошел по дорожке. Дом был желто-кирпичным, на одну семью, со множеством елей во дворе и маленьким газоном. Снаружи стояли «мерседес» и «микра». Открытый гараж был забит хламом — в ящиках, прямо на полу и на полках лежали запчасти и инструменты. В гараже никого не было. Когда я снова повернулся к дому, в окне дернулась занавеска.

— Могу вам помочь?

Я обернулся. На дорожке возле дома стоял пожилой мужчина с садовым опрыскивателем на спине.

— Мистер Симмонс?

— С кем имею честь?

— Меня зовут Дэвид Рейкер. Кэти дома, сэр?

Он подозрительно посмотрел на меня:

— А что?

— Я бы хотел поговорить с ней.

— О чем?

— Она дома, сэр?

— Сперва скажите, что вам нужно.

— Я хотел поговорить с ней об Алексе Тауне.

— А что с ним не так?

— Об этом я хотел спросить у Кэти.

Я услышал, как позади меня открылась дверь. На крыльцо вышла женщина лет двадцати восьми. Кэти. Теперь волосы ее были коротко острижены, обесцвечены, но с годами она стала привлекательней. Она протянула руку и улыбнулась:

— Я Кэти.

— Рад познакомиться с вами, Кэти. Меня зовут Дэвид.

Я оглянулся на ее отца, он не сводил с меня взгляда. Из шланга на носки его сапог лилась вода.

— Вы детектив? — спросила она.

— Вроде того. Не совсем.

Она нахмурилась, но как будто заинтересовалась.

— При чем здесь Кэти? — спросил ее отец.

Я взглянул на него. Потом снова на Кэти.

— Я выполняю кое-какую работу для Мэри Таун, связанную с Алексом. Можно с вами поговорить?

Она заколебалась.

— Взгляните, — протянул я ей водительские права. — Неофициальные детективы вынуждены обходиться такими документами.

Кэти улыбнулась, посмотрела на права и вернула их мне.

— Хотите войти?

— Это было бы замечательно.

Я пошел за ней в дом, оставив ее отца стоять с опрыскивателем. Миновав коридор с цветочными обоями и черно-белыми фотографиями, мы оказались в кухне.

— Хотите выпить?

— Воды выпью с удовольствием.

Кухня была просторной, с полированными перекрытиями из красного дерева и металлическими поверхностями. Посередине стоял раскладной стол со стульями. Кэти наполнила стакан минеральной водой из бутылки и поставила передо мной.

— Извините, что явился без предупреждения.

Кэти отвела глаза. В льющемся из окна свете кожа ее сияла, волосы были заправлены за уши.

— Странно услышать это имя столько лет спустя.

Я кивнул.

— Мэри хочет окончательно разобраться с его исчезновением. Ее интересует, где он провел последние пять лет.

— Мне это понятно, — произнесла Кэти.

— Значит, вы с Алексом познакомились на вечеринке?

Она улыбнулась:

— Подруга моей подруги справляла новоселье.

Я положил на стол блокнот.

— И он вам понравился?

— Да, мы сразу приглянулись друг другу.

— Поэтому вы и поехали за ним в Бристоль?

— Там я подала заявление на работу в торговле. Алекс учился в университете, и я хотела быть поближе к нему. Это понятно.

— И что произошло?

— Это оказалась не торговля, а реклама центрального отопления. Во время собеседования менеджер сказал мне, что я смогу зарабатывать на комиссионных столько, сколько мои подруги зарабатывают за год. Я ушла оттуда.

— И устроились официанткой?

— Да.

— Как вы проводили время с Алексом?

— Много ездили. Алекс любил море.

— Выезжали на побережье?

Кэти кивнула.

— Часто?

— В основном по выходным. Иногда на неделю. Алекс нашел работу в страховой компании. Он ее и любил, и ненавидел. Иногда в понедельник утром не хотел туда идти. Поэтому мы купили старый «фольксваген» и уезжали когда захотим.

— Его родители знали, что он прогуливает?

— Нет.

— Так и думал, — улыбнулся я. — А что с вашей работой?

— Ко мне хорошо относились. Разрешали выбирать присутственные часы. И если мы уезжали на два дня, я потом отрабатывала. Платили мало, но эти деньги были нам очень кстати.

Кэти мысленно перенеслась в прошлое. Я дождался, когда она вернется.

— Что вы думаете об отце Алекса?

Она пожала плечами:

— Со мной он всегда был очень приветлив.

— Алекс говорил когда-нибудь, о чем они беседовали?

— Нет. Рассказывал, где бывали, что делали. Я уверена, будь это что-то значительное, Алекс сказал бы мне.

— Он давал о себе знать за эти пять лет до смерти?

— Нет. — Пауза. — Поначалу я ждала у телефона часов до трех ночи, мысленно упрашивая, умоляя его позвонить. Но звонков не было.

Я взглянул в свои записи.

— Когда вы последний раз разговаривали?

— Вечером, накануне его отъезда. Мы решили отправиться в Корнуолл. У него были отгулы, и он поехал на пару недель к родителям. Когда я позвонила, его мать сказала, что он ушел и не вернулся домой. И даже не попрощался, хотя всегда давал о себе знать.

— Его тогда тяготила работа?

— Нет, — ответила она, немного подумав.

Я сменил тему:

— У вас были любимые места, которые вы часто посещали?

Кэти потупилась, явно колеблясь. Я понял, что такое место у них было, и для нее оно много значило.

— У северной границы Корнуолла, — наконец заговорила она. — Приморская деревня Каркондрок.

— Вы там останавливались?

— Мы часто ездили туда на автофургоне.

— Вы туда возвращались после его исчезновения?

Еще одна пауза, на сей раз более долгая. Когда Кэти подняла на меня взгляд, стало ясно, что возвращалась, — и это было мучительно.

— Там есть одно место на берегу. Пещера. Я ездила туда месяца через три после того, как исчез Алекс. Сама не знала, чего ожидать. В глубине души, конечно, понимала, что его там не будет, но мы любили этот уголок и никому о нем не говорили. Ни одному человеку. Поэтому мне казалось, что именно там стоит искать.

— Кроме вас, никто не знал о нем?

— Только я и Алекс. А теперь вот еще и вы.

Кэти посмотрела на меня, словно хотела что-то добавить, но промолчала, и я поднялся, собираясь уходить.

— Подождите минутку. — Она положила ладонь мне на руку и, слегка покраснев, убрала ее.

Я взглянул на Кэти:

— Там что-то было?

Она кивнула:

— Пещера… В глубине есть камень в форме наконечника стрелы, острие обращено вверх. На нем нарисован черный крест. Под ним я зарыла коробку, которую оставила там для Алекса. Несколько старых писем, фотографий и поздравительная открытка с днем рождения. Это последняя весточка, которую я от него получила.

— Поздравительная открытка?

— Да.

— Алекс преподнес ее вам до отъезда к родителям на эти две недели?

— Нет. Отправил оттуда по почте. Когда я получила ее, он уже исчез.

— Съезжу взгляну, — сказал я.

— Не знаю, что вы найдете, — произнесла Кэти, опустив глаза. — Но когда мы виделись в последний раз, Алекс сказал странную вещь, мол, нужно использовать этот тайник, чтобы оставлять там сообщения, если мы расстанемся.

— Расстанетесь? Что он имел в виду?

— Не знаю. Я спросила, но Алекс не объяснил. Сказал только, что если такое произойдет, это будет наше место. Куда мне нужно заглядывать прежде всего.

— И он оставлял там для вас что-нибудь? Какие-то сообщения?

Она покачала головой.

— Вы проверяли регулярно?

— Я не бывала там года два. Но раньше ездила, откапывала эту коробку в надежде, что в ней что-то будет от него.

— Но не было?

Кэти промолчала. Ей не требовалось ничего говорить.

Глава 6

Когда я вышел от Кэти, небо уже начинало темнеть. Я открыл дверцу машины, бросил блокнот на заднее сиденье и взглянул на часы. Половина четвертого. До возвращения домой мне предстояло кое-что сделать. Накануне на это не было сил.

По пути я остановился у цветочного магазина, купил букет роз, несколько белых гвоздик и потратил еще двадцать минут на дорогу. Когда наконец подъехал к воротам Хэйденского кладбища, солнце уже почти зашло. На пустой автостоянке начали зажигаться огни. Ни других машин. Ни людей. Ни звуков. Кладбище находится неподалеку от Холлоуэй-роуд, между Хайбери и Кэнонбери, но тишина стояла неестественная, словно мертвые унесли шум с собой в могилу. Я заглушил мотор и немного посидел, чувствуя, как в машину проникает холод. Потом надел пальто и вылез наружу.

Ворота венчала красивая кованая арка с причудливо отлитым названием «Хэйден», и, проходя под ней, я обратил внимание, что палая листва сметена с дорожки и свалена в кучи. У меня на миг возникло дежа-вю. Мелькнуло и исчезло. Словно я был здесь, шел по этой земле полтора года назад. Только в тот раз вместе с Деррин.

Участок, где она похоронена, со всех сторон окружают высокие деревья, внутри построены разделительные стены с четырьмя или пятью надгробиями в каждой секции. Подойдя к могиле, я увидел цветы, которые положил месяц назад. Они увяли. Сухие лепестки жались к надгробию, стебли сгнили. Я опустился на колени, сгреб старые цветы и положил новые в изножье могилы, шипы на стеблях вонзались мне в ладони.

— Прости, что вчера не пришел, — сказал я негромко. Ветер подхватил и унес мои слова. — Но я все время думал о тебе.

На могилу упало несколько листьев. Когда я поднял взгляд, по одной из ветвей прыгала птица. Ветка слегка раскачивалась под ее весом, потом птица сорвалась с места и улетела за пределы кладбища.

Направляясь к автостоянке, я увидел, что кто-то отходит от моей машины. Одежда этого человека была темной, грязной, шнурки ботинок волочились по земле. Он выглядел бездомным. Когда я приблизился, он быстро взглянул на меня. Капюшон отбрасывал тень на его лицо, но я заметил, как блеснули глаза, — он явно не ожидал, что я так быстро вернусь.

Внезапно он пустился бежать.

Я прибавил шагу и увидел, что заднее стекло моей машины разбито, дверца распахнута. Возле колеса среди осколков валялись мой блокнот и дорожная карта.

— Эй! — крикнул я и бросился ему наперерез, пока он не достиг входа. Он испуганно оглянулся. — Что ты делаешь, черт возьми?!

Он побежал быстрее, капюшон сорвало ветром, и я мельком увидел его лицо. Грязное, худое, заросшее бородой. Он походил на наркомана: кожа и кости, ни капли жира.

— Эй! — крикнул я снова, но он уже скрывался в темноте у кладбищенских ворот.

Я припустил за ним к дороге, но когда достиг ее, он был уже примерно в четверти мили, бежал по тротуару на другой стороне улицы. Оглянулся, проверяя, не догоняю ли я его, но темпа не сбавил. И скрылся за углом.

Я вернулся к кладбищу и оглядел машину. Эта старая «БМВ» третьей серии была у меня уже несколько лет — ни проигрывателя компакт-дисков, ни спутникового навигатора. Ничего такого, что имело бы смысл красть.

Бардачок был распахнут, его содержимое валялось на передних сиденьях. Автомобильный справочник раскрыт; пакет с конфетами разорван. Видимо, этот человек искал деньги, что и обошлось мне в стоимость нового стекла.

Глава 7

Я проснулся в три часа ночи. «Окончание» Брайана Ино негромко доносилось из стереосистемы, звук телевизора был выключен. Деррин говорила, что мой музыкальный вкус ужасен, а коллекция фильмов — сплошной криминал. Возможно, относительно музыки она была права. Я считал «Окончание» верхом совершенства и очень любил эту песню; даже Деррин находила ее замечательной.

В той местности, где я вырос, время проводили в магазине грампластинок или кинотеатре. Я предпочитал кино, главным образом потому, что родители отставали от современных технологий; мы чуть ли не последними в городке купили проигрыватель для компакт-дисков. Видеомагнитофон тоже долго не покупали, поэтому большинство вечеров я проводил в старом кинотеатре «Палладиум».

Музыкальное собрание Деррин все еще лежит в углу комнаты в картонной коробке. Я перебирал его недели через три после ее смерти и подумал, что преимущество музыки перед кино заключается в ее поразительной способности вызывать воспоминания. «Окончание» было нашей ночной песней, мы проигрывали ее перед сном за три недели до смерти Деррин. Тогда ей хотелось только прекращения боли. А потом, когда все было кончено, эту песню проигрывали в церкви на ее похоронах.

С последними аккордами я встал и вышел на кухню.

Из бокового окна я видел, что делается в соседнем доме. В кабинете горел свет, шторы были слегка раздвинуты. Лиз, моя соседка, печатала на портативном компьютере. Уголком глаза заметив мое движение, она подняла голову и улыбнулась, спросив одними губами: «Почему не спишь?»

Я потер глаза. «Не спится».

Она мимикой выразила сочувствие.

Лиз сорок два года, она юрист, поселилась в этом доме через несколько недель после смерти Деррин. Рано вышла замуж, родила ребенка и через год развелась. Дочь ее училась на втором курсе университета в Уорвике. Лиз мне нравится. Она веселая, кокетливая, и хотя понимает мое состояние, не скрывает своих чувств. Иногда мне это нужно. Не хочу выглядеть вдовцом. Не хочу, чтобы горе, утрата, гнев бросались в глаза. И, честно говоря, Лиз весьма привлекательна, особенно физически: изящная фигура, шоколадного цвета волосы до плеч, темные озорные глаза и природный румянец.

Она поднялась из-за стола, взглянула на часики и сделала вид, будто удивлена. Через несколько секунд Лиз подняла кофейную чашку и поднесла к окну: «Хочешь?» И погладила себя по животу: «Кофе хороший».

Я снова улыбнулся, покачал головой, показывая, что хотел бы, потом указал на свои часы. Нужно рано вставать.

Она закатила глаза: «Слабый предлог».

Я смотрел на нее, и в душе моей что-то шевельнулось. Какой-то трепет волнения. Сознание, что, если бы я захотел близости, она пошла бы мне навстречу. Она явно желала, чтобы меня больше ничто не удерживало.

Порой я стремился вновь почувствовать себя нужным, но бывали и другие дни, когда не хватало сил выходить из-за этой прозрачной стены. Хотелось оставаться внутри. Под защитой тепла и привычности моих чувств к Деррин. Даже теперь я разрывался между этими двумя желаниями. Пытался жить дальше, дать себе волю, но опасался последствий. Того, что случится утром, когда я проснусь рядом с женщиной и обнаружу не ту, которую любил в течение четырнадцати лет.

Глава 8

На другой день, заменив разбитое стекло машины, я отправился по библиотечному следу, полученному от Мэри, и сразу же оказался в тупике. Если даже Алекс заходил в здание, когда Мэри шла за ним, то не за книгами. Мэри сказала, что это произошло около шести часов, но их компьютеры не зафиксировали выдачу книг в те пятнадцать минут, пока он там был. Возвратясь в кабинет, я связался с бристольской компанией, где он работал. Это тоже не принесло результатов: я словно бы обращался к людям, говорящим на другом языке. Начальник Алекса плохо его помнил. Двое коллег смогли лишь смутно описать, что он за человек.

Затем я позвонил друзьям, вместе с которыми он жил. Мэри сказала, что после исчезновения Алекса какое-то время поддерживала контакт с одним из них, Джоном, и, насколько ей известно, они все еще живут там. Она оказалась права. Их было трое. Когда я позвонил, Джон находился на работе. Саймон давно съехал. А третий, Джефф, сидел дома, но, как и все остальные, не представлял, что случилось с Алексом.

— Могу я связаться с двумя другими? — спросил я.

— Ну, я дам вам служебный адрес Джона, — ответил он. — А вот Саймона вы вряд ли найдете.

— Почему?

— Он… исчез.

— Исчез?

— У него были проблемы.

— Какого рода?

Пауза.

— В основном наркотики.

— Он исчез примерно в то же время, что и Алекс?

— Нет. Немного позже.

— Как думаете, мог Саймон за ним последовать?

— Сомневаюсь, — сказал Джефф. — Алекс под конец не ладил с Саймоном. Никто из нас с ним не ладил. Саймон в последние месяцы сильно изменился. Он… словом, набросился на Кэт как-то вечером, когда был под кайфом. Алекс так и не простил ему этого.

Я положил трубку и повернулся в кресле. На полке, среди фотографий пропавших без вести, была начерченная карта пляжа.

Возможность выбора значительно сузилась.

Пять часов спустя, когда я въехал в Корнуолл, началась зима, краски поздней осени сменились светлым лоскутным одеялом, накрывшим поля и городки. Милях в сорока от Каркондрока я остановился у кафе и съел поздний обед. Послеполуденный ветерок медленно вращал ветряки в Делаболе.

Сам Каркондрок представлял собой затейливый участок дороги с магазинами по обеим сторонам и домами на холмах. Его окаймлял Атлантический океан и нечеткие очертания островов Силли. Пляж шел параллельно главной улице, а шоссе выходило из деревни и тянулось вдоль утеса. Чем выше поднималось шоссе, тем больше были дома — и тем лучше обзор. Внизу, у подножия утеса, пляж в конце концов исчезал, сменялся прибойными пещерами, напоминавшими жемчужины, нанизанные на береговую линию.

Между пляжем и деревней я нашел автостоянку, а затем отправился в самый большой магазин — бакалейный — и показал там фотографию Алекса. Его никто не знал. В конце главной улицы, где дорога поднималась к утесу, стоял старый деревянный сарай. За ним пивная и красивая церковь с увитыми плющом стенами. Все несло на себе отпечаток старины: посеревшие от возраста своды, неровные окна под шиферными крышами. Понятно, почему Кэти с Алексом любили это место. Мили безлюдного пляжа. Рокот моря. Дома, похожие на крупинки мела среди кустарника на склонах холмов.

Я достал карту скрытой пещеры, которую начертила мне Кэти, и пошел по дороге, полого поднимавшейся по утесу. Поднялся до его середины, наклонился над краем и увидел ее. В двухстах футах внизу был правильный полукруг песчаного пляжа, окруженный с трех сторон высокими скалами, а с четвертой океаном. У берега пенились волны.

Добраться туда можно было только на лодке. Деревянный сарай оказался пунктом проката. Когда я подошел к нему, начинало темнеть и работавший там старик собирался уходить. На воде покачивались четыре привязанные к причалу лодки.

— Я не слишком поздно?

Старик повернулся и взглянул на меня:

— А?

— Мне нужна лодка на час.

— Уже темно, — сказал старик.

— Почти темно.

Он покачал головой:

— Темно.

Я оглядел его. Рубашка в красно-зеленую клетку, розовато-лиловые подтяжки поддерживают мешковатые синие брюки; желтые сапоги с засохшей грязью; неровная седая бородка.

— Сколько? — спросил я.

— Чего сколько?

— Сколько за час?

— Ты что, глухой?

— Простите, не понял.

Он выдержал паузу и прищурился:

— Злишь меня, сынок?

— Послушайте, — заговорил я. — Уплачу вам по двойному тарифу. Мне очень нужна одна из этих лодок. И фонарик, если у вас есть. Верну все к семи часам.

Старик поджал губы, подумал, потом повернулся и отпер сарай.

Путь до пещеры занял у меня двадцать минут. Я вытащил лодку подальше от прилива на песчаный берег. Пещера была маленькой, шириной примерно двадцать футов, ее стены терялись в вышине. Я включил фонарик и повел лучом слева направо. В глубине высились груды камней. Одни осыпались со свода. Другие принесло водой. Подойдя поближе, я увидел камень в форме наконечника стрелы, о котором говорила Кэти. Он накренился, но все-таки смотрел вверх. У основания черной краской был нарисован крохотный крестик. Я опустился на колени, взял фонарик в зубы и начал копать.

Коробка находилась на глубине примерно в фут. Дно ее касалось воды, бока испещрили пятнышки ржавчины. Кэти завернула содержимое в толстый матовый пластик. Я попробовал разорвать обертку пальцами, но не смог, поэтому достал перочинный нож и разрезал. Внутри оказались пачка фотографий, письмо и поздравительная открытка, стянутая резинкой.

Я положил фонарик на колени и в конусе света стал перебирать фотографии. На одних они были вдвоем, на других только Кэти или Алекс. Я обратил внимание на снимок Кэти с короткой стрижкой. Значит, фотографировал не Алекс, а кто-то другой, после его исчезновения. Я перевернул карточку, на обороте Кэти написала: «После твоего ухода я подстриглась…» Потом я обнаружил, что все фотографии имеют надписи.

Я поднял фонарик и развернул письмо. Оно было датировано восьмым января, без указания года, и все еще пахло духами.

Не знаю, почему ты уехал, — писала Кэти. — Ничто из твоих слов и действий не наводило меня на мысль, что однажды ты бросишь все и уйдешь. Если вернешься, я буду ценить тебя, как всегда. Буду любить тебя, как всегда. И все же останется сомнение, которого не было раньше, мучительное чувство, что если я стану очень близкой тебе, если буду выказывать слишком большую преданность, однажды утром ты встанешь и уйдешь.

Я не хочу больше ошибаться.

Я взглянул на часы. Почти половина седьмого. Вдали прогремел гром. Я сложил письмо, вернул все обратно в коробку и, прихватив ее с собой, сел в лодку и стал грести обратно к деревне.

Глава 9

Я выехал из Каркондрока и, проехав мили три по извилистой прибрежной дороге, нашел место для остановки. Это было красивое здание из серого камня, обращенное фасадом к океану и руинам старых оловянных рудников. Приняв душ, я отправился поужинать и в конце концов нашел пивную, где подавали горячую еду и холодное пиво. Коробку я взял с собой и сел за столик в углу, подальше от остальных посетителей. Выбор ограничивался тремя блюдами: пирог с мясом и почками, пирог с мясом и элем и пирог с мясом. К счастью, я не вегетарианец. Дожидаясь еды, я открыл коробку и разложил ее содержимое на столе.

Первым делом я взял поздравительную открытку. Последний контакт Кэти с Алексом. Кэти сохранила ее в превосходном состоянии. Открытка лежала в конверте, вскрытом ножом поверху, чтобы избежать повреждений.

Поздравление выглядело самодельным, но сделанным отнюдь не дилетантом: искусно изображенный в центре медведь держал в лапах букет роз. Над ним был прямоугольник с тисненной золотом надписью «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!» и наклейка из фольги в виде воздушного шара. Я перевернул открытку. В центре стояла надпись: «Изготовитель Анджела Ратледж». Раскрыл ее. Внутри было всего восемь слов: «С днем рождения, Кэт. Я люблю тебя… Алекс».

Закрыв открытку, я стал разглядывать конверт. Мое внимание привлек адрес с внутренней стороны клапана: «Лондон, Гровер-плейс, 215, церковь Святого Иоанна Предтечи». Я записал его и обратился к фотографиям.

В них существовала определенная последовательность. Начиналась она со снимков Кэти и Алекса, когда они только стали встречаться, и заканчивалась двумя отдельными портретами каждого, уже ставшего старше, ступившего в другую стадию жизни. Я поставил фотографии рядом — карточку Кэти обычного формата шесть на четыре и полароидный снимок Алекса. Перевернув их, я заметил еще кое-что: надписи, сделанные разными почерками.

— Не возражаете, если я присяду?

Я поднял взгляд.

Один из местных жителей смотрел на меня, положив руку на спинку стула у соседнего столика. В тусклом свете я не мог рассмотреть его. Он был хорошо сложен, возраст, очевидно, приближался к пятидесяти.

Я осмотрелся. Свободные столики и стулья были повсюду. Он тоже оглядел пивную, но желания уйти не выказал. А снова повернувшись ко мне, бросил взгляд на фотографии. Я положил их обратно в коробку вместе с письмом и открыткой.

— Нисколько, — ответил я, приглашающе указав на столик. — Присаживайтесь.

Он благодарно кивнул и сел, поставив перед собой кружку пива. Минуты через две хозяйка пивной принесла мне еду. Принявшись за нее, я понял, что ощущаю лишь мощный запах его лосьона после бритья.

— Вы здесь по делу? — спросил этот человек.

— В некотором роде.

— Звучит загадочно.

Я пожал плечами.

— Ну, и где она живет?

Я удивленно посмотрел на него.

— Ваша зазноба на стороне.

Он засмеялся, найдя это забавным.

Я вежливо улыбнулся, но не ответил, надеясь, что чем меньше буду говорить, тем быстрее он уйдет.

— Просто хочу поболтать с вами, — пояснил он, проводя пальцем по краю кружки. Рукав сполз вниз, и я увидел татуировку — надпись, от времени ставшую неразборчивой. — Скучное место, чтобы приезжать сюда для работы.

— Можно найти и похуже.

— Если только летом, — сказал он. — Но зимой здесь настоящий мавзолей. Если убрать отсюда туристов, остается лишь несколько почти пустых забегаловок, где можно поболтать. Хотите узнать мою теорию? — Он умолк, но ненадолго. — Если перестрелять всех корнуолльцев в этом графстве, никто и не заметит, пока не откроются стоянки для автофургонов.

Он снова засмеялся и прикрыл рукой рот, словно пытаясь подавить свое веселье.

Я сделал вид, что проверяю, нет ли сообщений по телефону.

— Любопытная теория, — заметил я, не отводя глаз от пустого экрана, но чувствуя его неотрывный взгляд.

— Ну, и чем вы занимаетесь? — спросил он.

— Я торговец.

Он покачал головой, словно давая понять, что на торговца я мало похож.

— Мой друг тоже торговец.

— Да?

— Да, — кивнул он. — Другого рода. Он продает людям идеи.

— Похоже на рекламную брошюру «ИКЕА», — улыбнулся я.

Человек не ответил, и повисло неловкое молчание. Неужели он до сих пор не понял намека? Он взял пивную кружку обеими руками и покачал взад-вперед, глядя, как внутри болтается жидкость.

— Держу пари, вы думаете: «Как можно продавать людям идеи?» Верно?

Ничего подобного.

Он бросил на меня взгляд:

— Верно?

— Пожалуй.

— По его словам, это очень просто. Берешь что-то — потом стараешься применить это к людям. Понимаете, дать людям нечто такое, что им действительно нужно.

— Все равно похоже на выдержку из рекламной брошюры.

Он не ответил, но смотрел на меня так, словно я только что совершил ужасную ошибку. «В тебе что-то есть, — подумал я. — И это мне не нравится». Он сделал несколько глотков пива, и я смог разглядеть часть его татуировки — «И видят, что бесновавшийся» — и красную отметину, шедшую от линии волос за ухо и вдоль изгиба челюсти.

— Получил удар прикладом в Афганистане.

— Прошу прощенья?

Он поднял голову.

— Я про отметину. Треклятый тип в чалме саданул меня прикладом по лицу.

— Вы были солдатом?

— Я похож на торговца?

Я пожал плечами:

— Как выглядит торговец?

— Как выглядит любой из нас в действительности? — Глаза его сверкнули, отразив огонь камина позади нас. Он улыбнулся так, словно собирался открыть мне громадную тайну. — Солдат узнает многое о жизни.

— Да?

— И многое о смерти.

Я постарался изобразить, что он мне надоел, и принялся резать пирог, но постоянно ощущал, что этот человек за мной наблюдает. Когда я посмотрел на него, он торопливо перевел глаза от меня к еде и обратно.

— Не голодны?

— На вид пирог лучше, чем на вкус, — ответил я.

— Есть нужно, — сказал он и допил то, что оставалось в кружке. — Как знать, когда может потребоваться сила.

Поставив кружку, он повернулся ко мне, глаза его снова скрылись в тени. Теперь они были непроницаемы; казалось, будто смотришь в ствол заброшенного рудника на побережье.

— Откуда вы?

— Из Лондона.

— А, все ясно. — Он запрокинул голову. — Дом торговцев.

— Да?

— Хотите сказать, что нет? Разве миллионы людей не обитают где-то поблизости от этой дыры, лишь бы поселиться на верхнем этаже небоскреба и стараться убедить людей победнее жить не по средствам? Поверьте мне, это город торговцев. Выходите из их крысиных гонок, мой друг, — посмотрите, что происходит. Там вам никто не поможет.

— Спасибо за совет.

— Вы шутите, — уставился он мне в глаза. — Но я говорю серьезно. Кто придет вам на помощь в этом городе, когда вы проснетесь с ножом в спине?

Я едва видел его, так глубоко он погрузился в темноту. Но услышанное мне не нравилось. Я отвернулся и сосредоточился на еде.

— Хотите, чтобы оставил вас в покое?

Теперь он улыбался, но улыбка была притворной, и под ней угадывалось то, что я уловил прежде.

Секунду абсолютной тьмы.

— Это зависит от вас.

Он продолжал улыбаться. До меня снова донесся запах лосьона.

— Я оставлю вас в покое. Уверен, вы предпочтете зарабатывать комиссионные, а не слушать меня, верно?

Я промолчал.

— Все-таки приятно было познакомиться, — сказал он, поднимаясь. — Возможно, еще увидимся.

— Может быть.

— Я думаю так, — загадочно произнес он.

Я смотрел, как он прошествовал мимо местных жителей и вышел из пивной в дальнюю дверь, где его поглотили вечерние сумерки.

Глава 10

Той ночью мне не спалось. Прошло много времени с тех пор, как я спал на кровати. Еще больше с тех пор, как проводил ночь не дома.

Я слегка раздвинул шторы и оставил окно открытым. Наконец я уснул, а глубокой ночью, примерно через час, меня разбудил шум снаружи. Под чьими-то ногами шуршали палые осенние листья. Я слишком устал, чтобы подниматься, и уже начал засыпать снова, когда послышался тот же шорох.

Я отбросил одеяло, встал и подошел к окну. Ночь была непроглядно темной. Вдали, вдоль прибрежного шоссе, виднелись крохотные огоньки соседней деревни. Кроме них, ничего нельзя было разглядеть, особенно возле дома.

Ветер с новой силой погнал по земле листья, казалось, будто волны бьются о скалистый берег, но шум, разбудивший меня, утих. Чуть подождав, я пошел обратно к кровати.

Утром я поднялся рано и сел за столик с прекрасным видом на Атлантику. Передо мной поднимались оловянные рудники, словно тянущиеся к тучам кирпичные руки. За завтраком я снова разложил перед собой содержимое коробки и стал разглядывать полароидный снимок Алекса, стоявшего слишком близко к камере, — черты получились нечеткими. Он был коротко острижен. На щеках, где пробивалась щетина, темнели пятна. Позади светилось что-то, похожее на окно, но остального было не разобрать.

Я перевернул фотографию.

На обороте было написано: «Ты нисколько не ошибалась».

Я решил позвонить Кэти.

Она ответила после двух гудков.

— Кэти, это Дэвид Рейкер.

— О, привет!

— Извините, что звоню так рано.

— Ничего, — сказала она. — Я собиралась на работу.

— У меня здесь та коробка. — Я перевернул фотографию и снова взглянул на Алекса. — Помните, какие снимки вы туда клали?

— Не знаю… Наверно, там есть мы на барбекю…

— Помните фотографию, где Алекс один?

— Э… — Пауза. — Пытаюсь вспомнить…

«Ты никогда не ошибалась».

— Давайте, я пересниму ее и отправлю вам, ладно?

— Хорошо.

— Отправлю два снимка — лицевой стороны и оборотной. Посмотрите на них и тут же перезвоните мне.

Я завершил разговор, снял обе стороны фотографии, отправил их на телефон Кэти и стал ждать.

Владелец наполнял громадную миску кукурузными хлопьями. Вдали показался рыболовный траулер, он шел вдоль береговой линии, от его носа расходились волны.

Минуты через две мой телефон зазвонил.

Молчание.

— Кэти?

Постепенно усиливающиеся всхлипы.

— Кэти?

Долгая пауза. Потом я услышал, что она снова плачет.

— Кэти — это почерк Алекса, так ведь?

Она шмыгнула носом.

— Да.

— Вы делали этот снимок?

— Нет.

— Не знаете кто?

Снова плач. Долгие, прерывистые вздохи.

— Нет.

Я опять взглянул на фотографию. Перевернул ее. Провел пальцем под надписью. Потом взял письмо, которое Кэти написала Алексу.

И все же останется сомнение, которого не было раньше, мучительное чувство, что, если я стану очень близкой тебе, если буду выказывать слишком большую преданность, однажды утром ты встанешь и уйдешь.

Я не хочу больше ошибаться.

— Знаете, где сделан этот снимок?

— Нет. — Она снова всхлипнула. — Нет, — повторила она и отключила телефон.

Я положил свой.

Значит, Алекс все-таки воспользовался коробкой.

Глава 11

Алекс погиб на грунтовой дороге между северной окраиной Бристоля и автомагистралью. Я считал, что нужно туда съездить, но сперва хотел повидаться с Джоном, его другом. Джефф дал мне накануне его служебный адрес. Когда я позвонил в справочную, чтобы узнать телефонный номер, оказалось, что это полицейский участок на юго-западе Бристоля.

Джон служил в полиции.

Я приехал туда в обеденное время, шел дождь, с кровельных желобов текла вода, дренажные канавы были забиты пакетами из-под чипсов и пивными баночками. Улица казалась безлюдной, лишь в отдалении курили несколько парней. Я припарковался у обочины и пошел в участок.

Там царила тишина. За раздвижной стеклянной панелью сидел сержант, позади него висела громадная карта города. Центр был обведен точками, расположенными на равном расстоянии.

— Могу я вам помочь? — осведомился сержант.

— Мне нужен Джон Кэрри.

— Можно узнать зачем?

— Хочу поговорить с ним об Алексе Тауне.

Сержанту это имя ничего не сказало. Он задвинул панель и скрылся. Я сел у входа. По небу плыли громадные темные тучи. Предвещали снег, который несло из России, он покроет все оставленные на улице пустые баночки, шприцы и пятна крови.

Что-то лязгнуло. В дальнем конце коридора из двери с кодовым замком появился громадный человек. Его лицо с тонкими чертами не было привлекательным. Смуглую кожу на щеках портили следы угрей. Я пошел к нему.

— Меня зовут Дэвид Рейкер.

Он кивнул.

— Я расследую исчезновение Алекса Тауна.

Он снова кивнул.

— Ко мне приходила его мать.

— Она сказала вам, что он мертв, так? — спросил он, разглядывая меня.

— Так. Я надеялся задать вам несколько вопросов.

Он взглянул на часы, потом на меня, словно заинтересовавшись, что я могу сообщить.

— Что ж, хорошо. Давайте проедемся на машине.

Мы отправились на север, туда, где погиб Алекс. Место это было живописное: всхолмленный луг, пересеченный узкими дорогами, рядом с городом. Кэрри остановил машину и повел меня к полю, полого опускающемуся от шоссе. На одном из деревьев все еще трепетал обрывок оградительной полицейской ленты. Кроме него, ничто не указывало, что здесь некогда съехала с шоссе машина.

— Вы были на службе, когда он погиб? — спросил я.

Кэрри покачал головой.

— Значит, ездили в морг взглянуть на него?

— Да, когда проводили опознание. Потребовалось полторы недели, чтобы получить подтверждение на основании стоматологической карты.

— Тело видели?

— То, что от него осталось. Кисти рук, ступни, лицо — там были одни кости. Некоторые органы не пострадали, но остальное… — Кэрри посмотрел вдаль. — Полагают, когда машина съехала с дороги, пробило бензобак. Вот почему огонь уничтожил все так быстро. — Он печально взглянул на меня: — Знаете, каким сильным должен быть удар, чтобы пробить бензобак?

Я покачал головой.

— Машина выглядела так, словно прошла через дробилку. Сложилась пополам. Старая модель: ни подушек безопасности, ни боковых противоударных устройств… — Он снова выдержал паузу. — Я только надеюсь, что смерть была мгновенной.

Мы помолчали. Кэрри посмотрел туда, где, должно быть, оказалась машина, и повернулся ко мне.

— Алекс был пьян, — сказал я. — Это верно?

Кэрри кивнул:

— Токсикологическая экспертиза установила, что он в четыре раза превысил максимальную дозу.

— Вы видели протокол вскрытия?

— Да.

— Это действительно был Алекс?

Кэрри воззрился на меня как на существо с другой планеты.

— О чем вы думаете?

Я ответил не сразу.

— Какова вероятность увидеть эти документы?

Он вздохнул, словно не мог поверить, что у меня хватает смелости или глупости задавать такой вопрос.

— Ничтожная.

— А если неофициально?

— Все равно ничтожная. Я вхожу в систему, это регистрируется. Распечатываю что-то, тоже регистрируется. Да и зачем мне это делать? Вы не более компетентны в розыске, чем клоун Коко.

Он удивленно покачал головой. Я лишь молча кивнул, показывая, что понял его, но не согласен с ним.

— Странно, что он погиб так близко от дома.

Кэрри взглянул на меня:

— Что вы имеете в виду?

— Алекс скрывался — тщательно скрывался — столько времени… Я бы ожидал, что он окажется где-нибудь подальше. Не думаете, что, находясь возле дома, он рисковал попасться на глаза кому-то из знакомых?

— Он здесь не жил.

— Но погиб здесь.

— Очутился на пути куда-то.

— Почему вы так говорите?

— Если бы Алекс жил поблизости, я бы об этом узнал. Рано или поздно кто-то бы его увидел. Мне стало бы об этом известно.

Я кивнул — но не согласился. Кэрри был всего одним полицейским на тридцать или сорок квадратных миль. При желании на такой территории легко оставаться ненайденным.

— Тогда, как думаете, куда он ехал?

Кэрри нахмурился:

— Разве я не ответил на этот вопрос?

— Вы сказали, он жил не здесь, — тогда где?

Он покачал головой, потом пожал плечами.

— Как считаете, есть тут какая-то связь с исчезновением еще одного вашего друга?

— Саймона?

— Да. Саймона… — Я взглянул в свой блокнот: — Митчелла.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Джефф рассказывал вам о нем?

— Сказал, что у него были проблемы с наркотиками.

Кэрри кивнул.

— И однажды он набросился на Кэти.

Кэрри снова кивнул.

— В тот вечер мы были там втроем. Саймон не сознавал, что делает, но, попытавшись ударить Кэти, преступил границу дозволенного. Особенно на взгляд Алекса. В тот вечер мы поняли, что у него серьезная проблема. Он зашел слишком далеко. Обещал остановиться, но в конце концов исчез именно поэтому. Остановиться Саймон был не в силах. Думаю, он больше не мог нас видеть — мы так на него смотрели. И однажды собрал вещи и ушел. После этого мы встречались лишь раз.

— Когда?

— Спустя долгое время после исчезновения Алекса. Года через четыре, может, больше. Он сказал, что все время жил в Лондоне, то в одном месте, то в другом.

— Вы сообщили ему об Алексе?

— Да. До него не дошло. Он будто одурел от наркотиков. Все твердил о человеке, который ему поможет.

— Не сказал, что это за человек?

— Нет. Встретился с ним на улице, они разговорились, и тот, похоже, пытался его вылечить.

— Думаете, Саймон последовал за Алексом?

По выражению его лица я понял, что это не приходило ему в голову.

— Не знаете, где сейчас живет Саймон?

— В Лондоне.

— Это сужает сферу поисков до семи миллионов человек.

Кэрри пожал плечами:

— Играть в детектива нелегко.

— Вы когда-нибудь пытались его найти?

— Пытался однажды, но безуспешно. Общим у Алекса с Саймоном было только одно — оба не хотели, чтобы их нашли.

Кэрри взглянул на небо, запахнул куртку и застегнул молнию. Первые капли дождя упали на плечи со звуком шуршащей во время прилива гальки.

Мы вернулись в машину.

— Я начинал с расспросов, — заговорил Кэрри, когда мы тронулись, оставляя позади поле. — Полагаю, постараетесь найти кого-то, способного назвать вам причину исчезновения Алекса. Скрываться, бросив все, на него не похоже. Разве что произошло нечто серьезное. Он не так запрограммирован.

Остальную часть пути мы проехали молча.

К тому моменту, когда мы подъехали к участку, Кэрри передумал. Я сидел в комнате, заполненной письменными столами, большей частью пустыми, а тем временем Кэрри искал на ближайшем компьютере файл Алекса. В другом конце комнаты спиной к нам сидели четверо полицейских. Двое разговаривали по телефону. Кэрри оглянулся на них и включил принтер.

— Я готов рискнуть, — сказал он. — Но если кто-нибудь узнает, что я дал вам эти сведения, меня отправят в отставку.

— Я понимаю.

— Надеюсь, что да.

Кэрри подошел к принтеру, вернулся со стопкой бумаги и сунул ее в заранее приготовленную папку. Я взял ее и спрятал под столешницу. Он снова сел за свой стол и достал из верхнего ящика стола немеченый цифровой видеодиск.

— Возможно, вам захочется взглянуть, — сказал он, бросив его на стол.

— Что это?

— Видео, снятое одним пожарным на месте катастрофы.

Я сунул диск в папку и приподнял ее.

— Есть здесь что-нибудь?

Кэрри пожал плечами:

— Как вы думаете?

— Вы считаете это простым делом?

Он нахмурился:

— Алекс вел машину в нетрезвом виде. Конечно, простым.

Я кивнул и просмотрел первую страницу распечатки. Когда поднял взгляд, Кэрри сощурился.

— Хочу объяснить вам кое-что, — заговорил он, подавшись вперед. — В ночь этой катастрофы и месяца три после нее я был по горло занят двойным убийством. Женщину и ее дочь изнасиловали и задушили. Пять дней они пролежали в поле под дождем, пока не попались кому-то на глаза. Как думаете, каким делом начальство поручило мне заняться в первую очередь? Этими двумя женщинами? Или пьянчугой, не способным даже ехать по своей стороне дороги?

Я кивнул:

— Я не осуж…

— А потом? Загляните-ка на эту улицу. У меня там есть наркоманы, воображающие себя Терминаторами. В муниципальных домах живут семнадцатилетние парни с ножами длиной в вашу руку. — Он выдержал паузу, глядя на меня. — Так что нет, весь прошлый год я почти не уделял внимания этому делу. Я потратил немало времени, когда Алекс исчез, и кое-кто из коллег помогал мне. Но как только он врезался в грузовик, дело отошло на задний план. И знаете что? Сейчас на него вообще махнули рукой.

Я снова кивнул и решил продолжить разговор.

Я достал полароидный снимок Алекса, взятый из коробки. Кэрри внимательно смотрел на меня. Я положил снимок на стол перед ним. Он взглянул на него и резко подался ко мне.

— Это Алекс?

— По-моему, да.

Кэрри поднес фотографию к глазам.

— Кто его снимал?

— Не знаю.

Он снова успокоился.

— Откуда у вас этот снимок?

— Лежал среди вещей Кэти.

— Она его сделала?

— Нет.

— Как же он туда попал?

— Не знаю.

Судя по выражению лица, он мне не верил.

— Знаю только, что я его нашел. Как он туда попал, не имею понятия — но могу высказать предположение.

— Так выскажите.

— Его положил туда Алекс.

— После того, как исчез?

Я кивнул.

— Зачем?

— У них существовала договоренность.

— Договоренность? — нахмурился Кэрри.

— Прятать личные вещи в одном месте, где они любили бывать вдвоем.

Он посмотрел на меня, чуть сощурясь. Потом выражение его лица изменилось. Выдвинув верхний ящик стола, он принялся в нем рыться. Достал растрепанную записную книжку — обложка оторвана, листы рассыпаются. Положил ее на стол и стал разглядывать. Исписанные страницы пестрели диаграммами и схемами преступлений. Он пролистал ее, дошел до середины и поднял голову.

— Может быть, вам следует переписать это.

Я достал блокнот.

— Как уже говорил, когда Алекс исчез, я проводил дознание. Звонил некоторым людям. У матери попросил номера его карточек и реквизиты банка. Я хотел знать, откуда он мог снимать деньги. Это было самой лучшей нитью, какой мы располагали.

— Но ведь он не взял с собой карточку.

— Он не взял дебетную карточку.

Кэрри взглянул в записную книжку. Наверху страницы стоял номер, записанный черным и обведенный красным.

— Дебетную карточку Алекс оставил, но кредитную взял с собой. — Кэрри ткнул в номер пальцем. — Она была действительной в течение пяти лет после его исчезновения, поэтому я решил, что за ней имеет смысл понаблюдать. Договорился с Мэри и с банком, чтобы все отчеты об операциях по его кредитной карточке переправляли мне. Они приходили, приходили, приходили, ложились на мой стол, я открывал их, и всякий раз они оказывались пустыми.

— Он не использовал свою кредитную карточку?

Кэрри покачал головой:

— Из месяца в месяц в них ничего не было. Я четыре с половиной года просматривал эти отчеты и отправлял их в корзину.

Он провел пальцем по номеру в блокноте.

— Потом, примерно за полгода до его гибели… — Он выдержал паузу и взглянул на меня. — Отчеты перестали приходить.

— Потому что срок карточки истек?

— Нет. Карточка была действительной еще примерно шесть месяцев.

— Так почему перестали приходить отчеты?

— Я позвонил в банк, чтобы выяснить. Там сперва не хотели выдавать информации, и я… соврал, что это нужно для расследования. Они сообщили мне о состоянии счета и обещали отправлять отчеты, пока не истечет срок действия карточки.

— Но ведь он еще в то время не истек.

— Нет. Естественно было предположить, что последний отчет затерялся на почте, поэтому я попросил выслать мне дубликат. Тот человек сказал, что отправил его накануне вечером. — Кэрри молча откинулся на спинку стула. — Но дубликат так и не пришел.

— Почему?

— Я снова позвонил в банк, сообщил, что не получил дубликата, и меня попросили подтвердить адрес. Я назвал его…

— Но адрес у них оказался другой.

Кэрри посмотрел на меня и кивнул:

— Да. Алекс исчез четыре с половиной года назад, а потом вдруг сменил его.

— Его сменил Алекс?

Кэрри пожал плечами.

— Я позвонил в банк в третий раз, сослался на расследование, и они стали отправлять мне новые отчеты. Те же, что и прежде, — карточкой не пользовались. Но зарегистрирована она была уже не на Алекса, а на некую фирму.

— Какую фирму?

— «Голгофа».

— Это ее название?

— Черт его знает! Я получил из банка адрес, однако до сих пор не могу найти никаких следов. Нет ни отчетов о бюджетных поступлениях, ни компьютерного сайта, ни государственной регистрации — ничего. Если хотите знать мое мнение, это химера.

— То есть фасад для нелегальной организации?

Он снова пожал плечами. Я смотрел на него, пытаясь понять, почему он не хочет копнуть поглубже. Кэрри придвинул ко мне записную книжку и, подавшись вперед, ткнул пальцем в номер:

— Записывайте.

— Это часть номера его кредитной карточки?

— Нет. Телефон «Голгофы».

То была наземная линия связи, но без трехзначного междугородного кода, поэтому я не сразу понял, что это.

— Вы пробовали звонить по нему?

— Примерно сто тысяч раз.

— И никакого ответа?

Он покачал головой.

— Где они находятся?

— В Лондоне.

— Вы там были?

— Нет.

— Почему?

— Вы хоть что-нибудь слышали из того, что я говорил? Дело закрыто. Срок действия кредитной карточки истек, и год назад я три часа собирал осколки черепа Алекса в том треклятом поле.

— Вы говорили об этом Мэри?

— О чем?

— О том, что обнаружили.

— Нет. Какой смысл?

— Не думаете, что она имеет право знать?

— Что именно знать? Долго и упорно вглядываться в еще один тупик? Хватит об этом. Я ничего не говорил ей, потому что это никуда не ведет. Дело — если только оно существовало — закрыто. Конец.

И тут до меня дошло. Я понял, почему дело застопорилось: Кэрри не хотел открывать для себя новые, порочащие сведения об Алексе. Он любил своего друга. Был расстроен обстоятельствами его гибели. И не желал еще больше омрачать свои воспоминания о нем.

Однако я понял еще кое-что. Кэрри замалчивал часть этой истории, настоятельно требовавшую ответов.

— И где же в Лондоне находится это предприятие?

— В Брикстоне. Я сообщил подробности знакомому из столичной полиции, так он за живот схватился от смеха. Очевидно, там могут разве что торговать наркотиками.

Кэрри придвинул к себе записную книжку и положил ее в верхний ящик стола. Подняв глаза, он снова сощурился, словно что-то в моем лице его насторожило.

— Что? — спросил он.

— У меня есть еще один вопрос.

Он не шевельнулся.

— Честно говоря, скорее просьба об одолжении.

— Этой папки вам недостаточно?

— Собственно, я надеялся, что вы окажете мне кое-какую… техническую помощь.

— Как это понимать?

Я поднял полароидный снимок:

— С этой фотографией.

— А что с ней?

— Снимок, должно быть, сделал некто, познакомившийся с Алексом после его исчезновения, снимок полароидный, значит, этот человек касался его, когда…

— Нет.

Он догадался, к чему я веду.

— Мне только нужно проверить его на отпечатки пальцев.

— Только? Вы хоть понимаете, о чем просите? Втянуть сюда экспертизу, ввести это в компьютер, распечатать. Как думаете, что произойдет, если откроется, что я проталкивал личную работу?

— Понимаю, это трудно…

— Меня выпрут, вот что.

— Ну ладно, не нужно.

— Это невозможно. Выбросьте из головы.

— Я спросил на всякий случай.

— Это невозможно, — повторил Кэрри.

Но я видел отражавшуюся на его лице внутреннюю борьбу. Угли памяти об Алексе еще не погасли. В душе его до сих пор горело пламя. И у меня оставалась надежда, что этой фотографией займутся.

Глава 12

Двигаясь на восток, я видел, как впереди сквозь тучи проглядывает солнце. Но когда подъехал к дому Мэри, оно село. Наступил вечер.

Мэри открыла дверь, и я последовал за ней на кухню, а оттуда по крутой лестнице в подвал. Он был громадным, гораздо больше, чем я ожидал, и захламленным: коробки высились до потолка, словно колонны в вестибюле; у стен громоздилась всякая рухлядь; старый холодильник покрывал толстый слой пыли.

— Я иногда спускаюсь сюда, — сказала Мэри. — Здесь спокойно.

Я понимающе кивнул.

— Извини за беспорядок.

Я засмеялся:

— Если хочешь увидеть настоящий беспорядок, приезжай ко мне.

И тут сверху послышался голос:

— Где я?

Мы переглянулись. Это был Малькольм. Мэри направилась к лестнице.

— Извини, ради Бога. Вернусь через несколько минут.

После ее ухода я оглядел подвал. В углу за коробками стоял письменный стол, на нем лежал раскрытый альбом с фотографиями. Пыльный. Старый. Я подошел и перевернул несколько листов. Маленький Алекс играет в снегу, шлепает по кромке моря, ест мороженое на пристани. Часть фотографий выпала, оставив только белые прямоугольники на пожелтевших страницах.

В самом конце был снимок Алекса, Малькольма, Мэри и какого-то еще мужчины лет тридцати, симпатичного, с улыбкой от уха до уха. Одной рукой он обнимал за плечи Алекса, другой Малькольма. Мэри стояла с краю, как бы отдельно. В большинстве случаев по карточкам почти ничего нельзя узнать: люди улыбаются, обнимают стоящих рядом, позируют, даже если им этого не хочется. Фотографии могут скрывать самые серьезные разногласия. Но эта свидетельствовала: Мэри здесь явно лишняя.

Она неторопливо спустилась по лестнице.

Я повернулся и показал снимок:

— Кто этот человек?

— О! — произнесла она. — Давно я его не видела. Думала, мы сожгли все фотографии. — Но она улыбалась, разглядывая снимок. — Это Ал. Дядя Ал. Он был другом Малька.

— Но не твоим.

Мэри пожала плечами:

— Честно говоря, думаю, неприязнь была взаимной. Ал был богатым. Мы — нет. Он подарками завоевал их привязанность, и противостоять этому я могла, только держась поблизости к ним. Тратить деньги на меня ему не особенно хотелось.

— Он не был настоящим дядей Алекса?

— Нет. Малькольм работал у него.

— Он еще жив?

— Погиб в автокатастрофе. — Она чуть помолчала. — Как Алекс.

Я сунул фотографию обратно в альбом.

— Алекс когда-нибудь ходил в церковь?

— В церковь? — Мэри нахмурилась, словно вопрос застал ее врасплох. — В последнее время нет. Но когда был помладше, посещал нашу городскую. Был там членом молодежной группы. Завел нескольких хороших друзей.

— Поддерживал с кем-нибудь постоянный контакт?

— Алекс сблизился с одним из тех ребят… — Мэри умолкла. — Пытаюсь вспомнить его имя. Он руководил молитвами, иногда вел службу и все такое. Потом уехал в путешествие и больше к нам не вернулся. Однако, думаю, Алекс поддерживал с ним связь.

— Пожалуй, имеет смысл пойти по этому следу, так что, если всплывет в памяти имя этого человека, сообщи мне. — Я вспомнил о поздравительной открытке. — Имя Анджела Ратледж тебе ничего не говорит?

Мэри задумалась, но это имя было явно ей незнакомо. Я особенно и не рассчитывал, что она его знает. Возможно, Анджела Ратледж была старухой, добывающей деньги для церкви.

— Ну, я, пожалуй, поеду…

— Мэт, — сказала Мэри.

Я повернулся и взглянул на нее:

— Прошу прощения?

— Я так и знала, что в конце концов вспомню его имя, — улыбнулась она. — Друга Алекса из церкви. Его звали Мэт.

Глава 13

Перед сном я раскрыл папку с распечатками, которые дал мне Кэрри, и достал цифровой видеодиск. Вставил его в дисковод и включил просмотр.

Поначалу изображение на пленке, отснятой портативной видеокамерой, было дрожащим, сбивчивым, но потом выровнялось. Начинался фильм кадрами окружающих место катастрофы полей, по которым ехала машина. На земле осталась темная борозда. Трава была выжжена. Торчала какая-то деталь — возможно, выхлопная труба. Я надеялся, что снимавшие фильм укрупнят план, но они этого не сделали.

Камера переместилась к месту, где машина слетела с дороги. На гудроне остались пятна бензина. Битое стекло. Освещение было неважным, и, взглянув на обозначенное в углу время, я понял почему. Семнадцать сорок две. Вечер.

Появилась машина.

Крыша смята. Одна дверца оторвана, багажник исчез — вдавился в заднюю часть салона. Сдвинувшийся мотор разбил с правой стороны приборную доску. Камера чуть переместилась, и я увидел в траве осколки ветрового стекла. Передняя решетка «тойоты» лежала на земле среди кусочков цветного пластика фар. Камера приблизилась и — с помощью дополнительного освещения — показала салон машины. Все было черным, оплавившимся, сгоревшим.

Примерно в двадцати футах в траве валялись вылетевшие из «тойоты» вещи: обгорелый мобильный телефон; ботинок; обуглившийся бумажник из желто-коричневой кожи. Часть его содержимого высыпалась. Здесь же валялись почерневшие водительские права с фотографией Алекса.

На этом фильм кончился.

Я вынул диск и разложил перед собой часть распечаток. Следователи были совершенно уверены, что катастрофа произошла, поскольку Алекс был пьян. В распечатках имелось несколько нечетких фотографий, в том числе следов шин на дороге и грузовика, в который врезалась «тойота» Алекса. Его водитель отделался незначительными царапинами и ушибами. В своих показаниях он сказал, что Алекса обогнала другая машина и секунд через десять «тойота» выехала на встречную полосу. Третьим шел снимок «тойоты» спереди. Правая сторона пострадала больше левой, что объясняло положение мотора. Я просмотрел описание места катастрофы и обнаружил схему дорожно-транспортного происшествия.

Затем я обратился к результатам вскрытия трупа. Как и говорил Кэрри, в старой «тойоте» отсутствовали и подушки безопасности, и другие противоударные устройства. Повреждения были очень серьезными: в желудке Алекса обнаружили зубы, а лицо превратилось в кровавое месиво, когда он ударился о руль. Дальше не хватало двух страниц. Должно быть, Кэрри забыл положить их в папку. Я решил спросить его об этом при встрече.

В конверте лежало еще несколько фотографий тела Алекса. Зрелище было жутким. Кисти руки обгорели до костей; ступни и нижняя часть ног тоже. На лице от лба до челюсти остались одни кости, на черепе зияла громадная трещина, полученная при ударе лицом о руль. Я вернулся к папке. Чем дальше читал, тем становилось хуже. Тело Алекса было изуродовано: кости размозжены, кожа сгорела. Совершенно очевидно, что он умер еще до того, как машина вспыхнула.

Только вот, по мнению Мэри, он все еще жив.

УГОЛ КОМНАТЫ

Сначала он услышал ветер, поначалу далекий, потом, прислушавшись, более сильный. Открыл глаза. Комната медленно поплыла, когда он повернул голову, стены накренились.

Я мертв?

Он застонал и лег на бок. Постепенно все обрело четкость: углы стен; пыльная полоса лунного света; электрическая лампочка, чуть качающаяся под ветерком из окна.

Было холодно. Он сел и закутался в одеяло. Оно шаркнуло по полу, подняв облачко пыли. Матрац скрипел при каждом движении. Грудь пронзало острой болью. Он потрогал ребра и ощутил под майкой бинты.

Сделал вдох.

Щелк.

Звук шел из дальнего угла комнаты. Он увидел колонну возле стены, за ней шкаф. Остальное тонуло в темноте.

— Кто там?

Голос был тихим и каким-то детским. Испуганным. Он откашлялся. Казалось, будто чьи-то пальцы раздирают ему гортань.

Теперь он ощутил запах.

В груди словно лопнул пузырь. К горлу подступил позыв рвоты. Он зажал рот и передвинулся по кровати подальше от этой вони. Напротив в прямоугольнике лунного света стояло металлическое ведро. Кромка его была в рвоте. Рядом виднелась бутылка с дезинфицирующим средством. Но запах шел не оттуда.

Пахло чем-то другим.

Щелк.

Опять этот звук. Он вгляделся в темноту комнаты. Ничего. Ни шороха, ни движения. Он снова изменил позу, прижался к стене и подтянул колени к груди. Сердце сжималось под ребрами. Грудь теснило.

— Кто там?

Он плотнее закутался в одеяло и замер, упорно глядя в темноту, пока наконец его не сморил сон.

Он стоит у церковного окна, заглядывает внутрь. Мэт сидит за столом, на коленях у него раскрытая Библия. Дверь в конце комнаты приоткрыта. Он переводит взгляд с Мэта на нее, и ему хочется оказаться там. Стоять в том дверном проеме.

И внезапно это происходит.

Он толкает ладонью дверь. Та медленно, со скрипом открывается. Мэт поворачивается в кресле, держась рукой за спинку, чтобы взглянуть, кто вошел.

Лицо его искажается.

— Господи, — негромко произносит он и неуверенно поднимается на ноги — глаза расширены, рот открыт. Он будто увидел привидение. — Я думал… Где ты пропадал?

— Скрывался.

Мэт хмурится:

— Почему?

— Я совершил кое-что… очень дурное.

Он открыл глаза и, зажмурившись от слепящего света, попытался поднять руки, но их что-то держало — врезающиеся в кожу путы сковывали движения.

Он повернул голову.

За пределами света было темно, но рядом с собой он увидел медицинский столик с металлическими инструментами. Возле него кардиомонитор и чей-то силуэт в темноте.

— Что происходит? — спросил он.

Человек не ответил. Даже не шевельнулся.

Теперь он смог рассмотреть нижнюю часть своего тела. Его руки были привязаны к подлокотникам зубоврачебного кресла. Он снова попытался их поднять. Путы натянулись.

— Что происходит?

Он попробовал двинуть ногами. Не получилось. Попробовал еще раз. Опять безуспешно. И вдруг отчетливо понял, что ноги парализованы.

Он снова взглянул на силуэт.

— Почему я не чувствую своих ног?

Никакого ответа.

На глаза навернулись слезы.

— Что вы со мной делаете?

Его живота коснулась чья-то рука. Он вздрогнул и повернул голову в другую сторону. Рядом с ним стоял громадный человек — рослый, сильный, одетый в черное. На нем были белый фартук и хирургическая маска. Он опустил ее.

— Привет.

— Что происходит?

— Ты стоишь на краю. Ты это знаешь?

— Что?

— Ты на грани блестящей возможности и даже не осознаешь этого. Однако потом ты поймешь, какую жертву мы совершили ради тебя. Но сперва нам нужно кое-что сделать.

— Прошу вас, я не зна…

— Увидимся на другой стороне.

Рослый снова натянул маску и отступил от кресла в темноту.

На его место вышла женщина в белом халате и тоже в маске, ее темные волосы прикрывала голубая медицинская шапочка. Короткое, толстое тело облегал покрытый кровавыми пятнами фартук. Она наклонилась к нему. Ее маску испачкали кровавые брызги.

— Прошу вас…

Женщина закрыла рукой его глаза. Потом сунула что-то в рот. Какой-то большой металлический предмет — похожий на зажим. Раздался щелчок. Он попытался заговорить, закричать, но зажим удерживал его рот в открытом положении.

Он умоляюще смотрел на нее.

«Прошу вас!»

Откуда-то послышалось негромкое металлическое жужжание. Он скосил глаза, пытаясь увидеть источник звука. Жужжание стало громче.

«Что вы делаете?» — попытался сказать он, но раздалось лишь бульканье. Он сглотнул, глядя на женщину. Она с чем-то возилась, жужжание усилилось. В ее руках появилось стоматологическое сверло.

Он переводил взгляд с него на женщину.

О Господи, нет!

И тут потерял сознание.

Он очнулся в полной тишине. Стояла глубокая ночь, и в комнате сгустились тени. Его буквально сковало холодом. Он натянул одеяло до горла и лег на спину.

Во рту ощущалась дергающая боль.

Он провел языком по деснам, где некогда были зубы. Теперь там остались пустые впадины. Они вытащили зубы, не спрашивая его, как забирали и все остальное.

Щелк.

Опять этот звук. Один и тот же, каждую ночь, раздающийся из угла комнаты. Он медленно сел и вгляделся в темноту.

Он оглядывал этот угол днем, когда из окна лился солнечный свет. Там ничего не было. Только шкаф и пространство за ним, узкий двух-трехфутовый промежуток. Глубокой ночью в гнетущей тишине легко увидеть и услышать то, чего нет. Темнота вытворяет с тобой такие штуки. Но он видел собственными глазами: там пусто.

Щелк.

Он продолжал смотреть в темноту — отпугивал ее. Потом, накинув одеяло, поднялся и шагнул к тому углу.

Остановился.

Из темноты на лунный свет выполз таракан, его ножки постукивали по полу, тело щелкало при движении. Он смотрел, как насекомое добралось до кровати, потом повернуло и направилось к двери, которая всегда была закрыта. Подлезло под створ, подергивая усиками, и исчезло.

Таракан.

Он улыбнулся, плюхнулся на кровать. Облегченно вздохнул. В глубине души он понимал, что никто не мог наблюдать за ним из угла. Все время. Всю ночь. Никто не стал бы этого делать, даже бы не подумал. Все это игра воображения. Сознание порой заставляет тебя усомниться в себе самом; искажает реальность, мутит рассудок, когда ты слаб, — и вот ты уже подвергаешь сомнению очевидное.

То был всего-навсего таракан.

Он выпростал руки из-под одеяла и утер пот с лица. В окно дул ветер. Он лежал, подставляя кожу прохладе. И, закрыв глаза, уловил вдалеке шум моря.

— Таракан.

Он открыл глаза.

Что это, черт возьми?

— Я вижу тебя, таракан.

Он прижался к стене. Подтянул колени к груди. Из темноты появился второй таракан и пополз тем же путем — повернул влево, к свету по ту сторону двери.

— Не беги, таракан.

Из темноты вынырнула рука и обрушилась на насекомое. Потом пальцы дернулись, зашевелились и разомкнулись, демонстрируя останки таракана, расплющенного, раздавленного на части, прилипшие к коже.

Вслед за кистью показалась рука, затем тело, и из темноты выполз человек в пластиковой маске.

Это была маска дьявола.

Вместе с этим незнакомцем, смотрящим снизу вверх из глубин ночи, помигивая в отверстиях для глаз, появился запах. Прорезь для рта была широкой, длинной, сформированной в постоянной коварной усмешке, и человек улыбался, высовывая язык.

— О Господи! — послышался дрожащий голос с кровати.

Человек в маске провел языком по жестким краям прорези — большим, распухшим, красным и блестящим, словно труп, плавающий в черном океане.

Кончик был неровно разрезан посередине.

У дьявола оказался раздвоенный язык.

Сидя на кровати, он чувствовал, как останавливается сердце, грудь сжимается, тело слабеет.

Человек в маске снова мигнул, втянул воздух через крохотные дырочки в маске и медленно поднялся на ноги.

— Интересно, какой у тебя вкус… таракан.

Часть II

Глава 14

По адресу «Голгофы», который дал мне Кэрри, находился многоквартирный дом «Игл-Хайтс», примерно в четверти мили к востоку от Брикстон-роуд. По пути туда мой телефон зазвонил, но, пока я доставал его с заднего сиденья, связь прервалась. Я включил голосовое сообщение. Звонил Кэрри.

— Э, я подумал… — Голос его теперь звучал не так официально, как во время последнего разговора. — Позвоните мне, когда сможете. Утром я в участке до десяти, а после обеда до четырех.

Я взглянул на часы: восемь сорок три. Набрал его номер, но дежурный сержант сказал, что Кэрри в участке нет. Застряв в пробке, я позвонил снова, и тот же сержант ответил, что он еще не появлялся. Я оставил сообщение, и тут за рядом дубов появился «Игл-Хайтс».

Дом был серым и безликим. Грязные бетонные стены, словно здание гнило изнутри. Двадцать пять этажей, по бокам, за круговой оградой, еще два больших многоквартирных дома. У парадного входа щит с надписью «Игл-Хайтс». Под ней кто-то написал баллончиком с краской: «Добро пожаловать в ад».

Я поставил свою «БМВ» рядом со старым «гольфом», под его колеса были подложены кирпичи, окна выбиты. Напротив подростки, которым полагалось быть в школе, гоняли мяч по грязной траве. Я вылез из машины, взял телефон, перочинный нож и пошел к входу.

Внутри слева висели почтовые ящики, большей частью пустые. Я заглянул в прорезь ящика с номером 227: там ничего не было. Справа находилась винтовая лестница. Начав подниматься, я увидел громадную кабину лифта с кондиционером внутри. Чем дальше я углублялся, тем хуже пахло.

Дверь на второй этаж болталась на петлях, стекло потрескалось. Из квартир доносился смутный шум: гудение телевизора, женский крик, глухой стук мяча. На каждой стороне коридора располагалось по пятнадцать окрашенных в грязно-коричневый цвет дверей. Двести двадцать седьмая квартира была почти в самом конце.

Я постучал дважды и стал ждать.

К двери было приклеено объявление. Оно висело уже почти четыре года и предупреждало о необходимости соблюдать санитарные нормы. Бумага частично истлела и поблекла.

Я постучал снова, на сей раз сильнее.

Дальше по коридору, в квартире на противоположной стороне послышался звук открываемой двери. Кто-то разглядывал меня в щель.

— Кого ищете?

Голос был мужской.

— Человека, который живет здесь, — ответил я. — Знаете его?

Я снова постучал в дверь.

— Вы ничего не найдете, приятель.

— Почему?

— Там никого нет.

Я посмотрел на него:

— Давно?

— Целую вечность.

— Там никто не живет?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен? По-английски читать умеете, так ведь?

— Только если в словах не больше трех букв. — Я взглянул на объявление. — Значит, муниципалитет выселил последних жильцов?

— Последних? Я живу в этом хлеву двадцать лет. Здесь никого нет с тех пор, как провалился пол. Дыра там величиной с Тауэрский мост. — Он приоткрыл дверь пошире. Это был белый человек. Небритый. Старый. — На нас всем наплевать, поэтому не делают ремонт. Это случилось лет пять назад.

— Там уже пять лет никто не жил?

— Никто. — Он помолчал. — Иногда сюда приходят из муниципалитета. Наверно, инспектировать. Но тут уже давно никто не живет.

Я направился по коридору к этому человеку, но он захлопнул дверь. Я миновал его квартиру, вышел на лестничную площадку и встал так, чтобы меня не было видно от двери. Прошло несколько минут. Поняв, что он из своей норы определенно не выйдет, я вернулся к пустой квартире, доставая на ходу перочинный нож.

Просунув лезвие в щель между косяком и дверью, я начал осторожно ее отжимать. Сырой, покоробившийся створ выгнулся. Действуя лезвием, я расчистил отверстие и заглянул внутрь. Все было голо. Ни ковров. Ни мебели. Ни краски на стенах.

Подгнившая древесина легко поддавалась. Я подергал дверную ручку, осмотрел коридор и слегка нажал плечом. Потом ковырнул ножом замок, и дверь с тихим щелчком открылась.

Я вошел внутрь и закрыл ее за собой.

Шторы на окнах заменяли прямоугольные листы черного пластика. По их краям пробивались лучики света, падавшие на противоположные стены. Слева от меня находился кухонный стол. В комнате пахло сыростью, но не противно, грязные половицы местами сломались. Однако старик был не прав. Пол вовсе не провалился. Под ним была бетонная плита. Некоторые половицы отличались цветом от остальных, видимо, их положили недавно.

Я поискал выключатель и нашел его неподалеку от двери на стене. Но света не было. Я подошел к окнам, раскрыл нож и разрезал пластик. Утренние лучи хлынули в комнату с пляшущими в них пылинками.

Без мебели квартира походила на скелет. На кухонном столе бутылки из-под кока-колы и пустые пакеты из-под хрустящего картофеля. В маленькой мусорной корзине — огрызок яблока и две обертки от конфет. Я взял один из пакетов: дата выпуска полугодичной давности.

В квартире не так давно кто-то определенно был.

Я огляделся. К стене приколота загнувшаяся по краям газетная вырезка. «ТЕЛО ДЕСЯТИЛЕТНЕГО МАЛЬЧИКА ОБНАРУЖЕНО В ТЕМЗЕ». Часть текста была подчеркнута красным. Я подошел ближе: 13 апреля 2002 года. Сообщение почти восьмилетней давности.

Я пошел в спальни. Обе были пустыми, краска пузырилась на стенах. Окна тоже закрыты листами черного пластика. Третья дверь вела в ванную. Ванна была грязной, на ее стенках и вокруг кранов наросла плесень, расползавшаяся по эмали, будто проказа. Кафельные плитки потрескались, часть их отвалилась, усыпав пол осколками. Раковина, правда, была почище, на ней лежал кусок мыла с засохшей пеной. Им недавно пользовались.

Возвратясь в кухню, я осмотрел шкафы. Две тарелки. Сковородка. Все вымыто. Моющая жидкость. Кукурузные хлопья. Спички. Столовые приборы. Апельсиновый сок. В нижнем, самом маленьком, ящике лежал блокнот. Он был без записей. И все-таки я взял его.

Я провел пальцами по нижней части шкафов, потом встал на табурет и потрогал верхнюю панель. Их ни разу не вытирали. Слой грязи был в дюйм толщиной.

Квартиру явно использовали в качестве укрытия. Возможно, здесь даже какое-то время прятали Алекса. Жить в таких условиях никто бы не стал. Для постоянного проживания недостаточно продуктов и посуды. Но убежищем она могла служить идеальным. Старик думал, будто приходили работники муниципалитета, но то были не они.

Я взглянул на разрезанные листы пластика и взломанную дверь. Эти люди догадаются, что здесь кто-то был. Но беспокоиться об этом уже поздно. Владельцы квартиры не общались с соседями, вряд ли платили квартплату и налоги. Сообщать о взломе они не станут.

И тут неожиданно зазвонил телефон.

Я замер посреди комнаты, пытаясь определить источник звука. И отправился на его поиски через спальни.

Осмотрел первую. Ничего.

Во второй звук стал громче. У основания одной стены было штепсельное гнездо, от него тянулся тонкий провод, скрываясь за одним из пластиковых листов. Я вонзил нож в этот лист и сорвал его. На подоконнике в устройстве для подзарядки стоял радиотелефон с цифровым дисплеем.

Звонки прекратились.

Я поднял трубку и взглянул на дисплей. «ПОСЛЕДНИЙ ВЫЗОВ: НОМЕР НЕ УКАЗАН». В адресной книге фамилий не было. Ничего в перечне последних вызовов. Никаких сообщений на автоответчике. Я набрал номер своего мобильника и нажал «вызов». Секунды через две мой телефон зазвонил. На дисплее появилась надпись: «ЗАБЛОКИРОВАН». Значит, линия связи тоже не указана. Я стер свой номер из перечня последних вызовов и положил телефон на место. Его абсолютная стерильность означала: либо он совершенно новый, либо после каждого использования все стиралось.

Пора было уходить.

Я проверил, можно ли как-то соединить листы пластика на окнах в гостиной. Оказалось, что нет.

И тут я увидел еще кое-что: двумя этажами ниже у моей машины стоял человек с мобильным телефоном в руках. Открытым, словно только что им пользовался.

Звонил именно он.

Человек подался вперед, прикрыл с боков глаза ладонями и стал смотреть в переднее окошко. Наконец он выпрямился, оглядел машину снаружи и поднял голову. Я отступил от окна. А когда вновь выглянул на улицу, его уже не было.

Я удостоверился, что блокнот лежит в моем кармане, подошел к двери, приоткрыл ее и уставился в щелочку.

Человек уже вошел в дом и был в конце коридора.

Черт — он идет в квартиру.

Я мягко притворил дверь и прижался спиной к стене. Сжав нож, стал прислушиваться к его шагам. Дверь начала открываться. В образовавшуюся щель показалось лицо этого человека. Рот его зрительно удлинял широкий шрам, шедший от угла губ. Он сделал еще один шаг. Теперь я видел только его затылок. Еще дюйм вперед. У порога появилась его ступня.

— Ви? — негромко произнес он.

И отступил на шаг.

— Ви?

Еще шаг.

В квартире было так тихо, что он наверняка слышал мое дыхание.

И прежде чем я понял, что происходит, в щели между дверью и косяком появился его глаз и часть лица — его взгляд скользил от ножа в моей руке к лицу.

Глаза наши встретились.

И он кинулся прочь.

Когда я выбежал в коридор, двери в его конце были распахнуты и человек уже миновал их. Я бросился следом, перескакивая через две ступеньки, сжимая нож. Когда выбрался наружу, он, оглядываясь на бегу, приближался к металлической ограде, отделявшей здания от дороги. Выглядел он моложе меня, года на двадцать два-двадцать три. После смерти Деррин я много бегал, заглушая горе и гнев, но он в своем возрасте был, естественно, в лучшей форме. Я вряд ли мог бы его догнать.

И тут мне повезло.

Парни, игравшие в футбол, переместились ближе к дому. Оглянувшись в очередной раз, этот человек столкнулся с одним из них. Подросток упал. Мужчина попытался обогнуть его, но споткнулся и рухнул на землю. Несколько секунд он оставался недвижим. Потом кое-как поднялся, но поскользнулся в грязи и повалился снова.

Когда я набросился на него, он двинул меня ногой в живот. Я пошатнулся, теряя равновесие, но сумел ухватить его за куртку. Он ударил меня снова, ногой по лицу. Удар ошеломил меня. Я выронил нож и замигал, пытаясь сфокусировать на нем зрение. Он взглядом измерил расстояние между мной, ножом и оградой. Это крохотное промедление было мне на руку: я вцепился в его куртку и огрел по голове.

Он отпрянул и схватил мою руку, пытаясь ее сломать. Но я вырвался, метнул кулак к его лицу и промахнулся. Он перекатился влево, и мой второй удар пришелся по земле. Оттолкнув меня, он бросился бежать, измазанный грязью.

— Стой! — крикнул я.

Добежав до металлической ограды, он опустился на колени и быстро пролез в дыру. Оказавшись в безопасности, надвинул капюшон куртки, чтобы я не рассмотрел его лица, и трусцой припустил прочь.

Когда я подошел к ограде, он достиг середины узкого переулка с противоположной стороны дороги и теперь двигался медленнее, чтобы не поскользнуться снова. В лужах вокруг него отражалось небо. Добежав до конца переулка, он остановился и оглянулся, прежде чем исчезнуть окончательно.

Направляясь к своей машине, футах в двадцати от того места, где ребята гоняли мяч, я обнаружил мобильный телефон. Измазанный грязью, лежавший дисплеем вниз в сырой траве. Я поднял его, обтер и снял блокировку клавиатуры. Мобильный включился, и я нажал кнопку «ответ».

Послышался шум машин в отдалении.

— Ты пожалеешь, что поднял его, — прозвучал чей-то голос.

Я промолчал. Увидев свой нож на траве примерно в шести футах, подошел и поднял его, потом взглянул на ограду, на дом и снова на дорогу.

За мной наблюдали.

— Слышал меня?

— Кто вы?

— Слышал меня?

— Да, — ответил я и вновь огляделся. — Эта квартира принадлежит вам?

— Ты только что совершил большую ошибку.

— Ничего, я совершал их и раньше.

— Не такие. — В телефоне послышались треск и шипение. — Слушай меня: садись в свою машину, уезжай к чертовой матери туда, откуда приехал, и забудь обо всем, что видел. Из своей норы больше не вылезай. Ясно?

Я отвел телефон от уха и взглянул на дисплей. Еще один заблокированный номер.

— Кому принадлежит квартира?

— Это ясно?

— Что представляет собой «Голгофа»?

— Это ясно?

— Где Алекс Таун?

— Ты не слушаешь меня, Дэвид.

Я опешил.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Единственный шанс.

— Черт возьми, откуда вы знаете мое имя?

— Это твой единственный шанс.

На этом связь прекратилась.

Глава 15

Из ресторана открывался вид на Гайд-парк. Возле окон был ряд кабинок, стилизованных под американскую закусочную, из музыкального автомата звучали песни Элвиса Пресли. Стенные часы надо мной показывали десять сорок. Лапы Микки-Мауса касались цифр десять и восемь. В трех кабинках от меня сидела французская пара, за ними дети ели гренки с джемом. Других посетителей в ресторане не было.

Я разложил на столе взятый из квартиры блокнот и поднятый с травы возле дома мобильный. Как и в квартирном телефоне, здесь не было контактных номеров, перечня звонков и сохраненных сообщений. Может быть, этим телефоном не пользовались. Или каждый раз все стирали.

Подошла официантка с моим завтраком — омлет, гренки и большой кофейник. Поставила все это на стол и удалилась. Я люблю кофе, иногда даже предпочитаю его вместо еды. Чем не кофеман? Ресторанная пища больше не привлекала меня, главным образом потому, что есть в одиночестве скучно, да и за время семейной жизни я обленился. Деррин превосходно готовила, питаться дома было вкуснее и безопаснее. После ее смерти я старался плотно завтракать, а потом не особенно беспокоиться об обеде. Съедал салат или бутерброд. Неизменно пил кофе. Вечерами ел поздно и мало, обычно смотря по телевизору новости или фильм на цифровом видеодиске.

Я наполнил чашку и снова принялся за найденный телефон. Допущенная оплошность, видимо, ничем этим людям не угрожала. В мобильном не было ничего способного навести на их след. Ни улик. Ни номеров. Но вне зависимости от их связи с Алексом они явно меня отпугивали. Похоже, я слишком к чему-то приблизился.

Я пододвинул блокнот.

В квартире свет из окон падал на поверхность бумаги, высвечивая вмятины, оставшиеся от записей на предыдущих листах. Я попросил у официантки карандаш и стал легонько штриховать блокнот. Постепенно начали появляться слова. В верхнем правом углу: «Нужно позвонить Ви». Посередине, менее четко, несколько имен: «Пол. Стивен. Зак». Внизу неразличимый, пока я не поднес блокнот к свету, телефонный номер.

Я достал свой мобильник и позвонил по нему.

— «Ангел», Сохо, — ответил кто-то.

Я слышал, как в отдалении разговаривают люди.

— Пивная «Ангел»?

— Да.

Подождав немного, я выключил мобильник.

Я сообщил этот номер в справочную, и мне назвали адрес, по которому он зарегистрирован. Это, как я и предполагал, была пивная на окраине китайского квартала. Во время стажировки я работал в паре со стариком по имени Джекоб, опытным репортером, освещавшим события в Сити. Тогда он был завсегдатаем «Ангела». Однако несколько лет спустя перестал там появляться, поскольку вышел на пенсию и уехал в норфолкскую деревню.

Но я не перестал.

Я продолжал бывать там, пока не заболела Деррин.

Моя машина стояла по другую сторону парка. Я вошел на Гайд-Парк-Корнер и направился к Серпантину.[59] Все было спокойно. Голые деревья; вода в озере темная, неподвижная. По ее поверхности бесшумно дрейфовали две модели судов, их паруса ловили ветер. Я шел, захваченный запахом и звуками этого места; травой под покровом палых листьев; дубами и вязами, оголившимися с приближением зимы.

Вокруг бегали дети, оставляя грязные следы. Родители наблюдали за ними со стороны, болтая и посмеиваясь. Это вызвало у меня мучительное чувство одиночества. Я вспомнил, как мы с Деррин говорили о наших будущих детях, об удовольствии впервые взять ребенка на руки, вести сына или дочь в школу. Мы пытались в течение пятнадцати месяцев, а потом, когда у нее обнаружили рак, это потеряло смысл.

Иногда я вспоминал чувство безысходности, которое испытал, глядя, как ее гроб опускают в землю. Все было кончено; она ушла и больше не вернется. В глубине души я знал, что Алекс не мог погибнуть в автокатастрофе и в то же время остаться живым, как не могла быть живой и Деррин. Однако, глядя в глаза Мэри, видел там абсолютную убежденность, словно она не сомневалась в своих словах. И какой-то частью сознания я хотел, чтобы она оказалась права. Хотел, чтобы Алекс был жив, несмотря на совершенную невозможность этого. И поиск истины толкал меня вперед, помогая хотя бы на время забыть об одиночестве.

Когда я подходил к машине, после нескольких дней дождя и пронизывающего ветра наконец пошел снег. Я сел за руль, включил отопление на полную мощность и просмотрел номера в своем мобильнике. Найдя нужный, нажал «вызов».

— Бюро консультации населения.

Я улыбнулся.

— Кончай ты.

— Кто это?

— Бюро консультации?

— Дэвид?

— Да. Как дела, Гвоздь?

— Приятель, мы не общались целую вечность.

Мы немного поболтали, наверстывая упущенное. Гвоздь обитал в Камдентауне, был типичным нелегалом: русский хакер, он жил по просроченной студенческой визе, устроил в своей квартире справочную и предпочитал наличные. Я часто пользовался его услугами, когда работал в газете и занимался разоблачениями политиков.

— Ну, приятель, чем могу быть полезен?

Он говорил на том английском, который усвоили многие европейцы, часами смотрящие американские музыкальные видео- и телепрограммы.

— Включай свой превосходный компьютер.

— Никаких проблем. Чем располагаешь?

— Мобильным телефоном — нужно выяснить, кому он принадлежит. Там нет ни номеров, ни адресной книжки. Если назову тебе серийный номер, сможешь выяснить, где он куплен — может, на чье имя зарегистрирован?

— Конечно, не проблема. Только дай мне пару часов.

— Само собой.

Я назвал ему все подробности и номер своего мобильника.

— Да, и мой гонорар слегка повысился, — сообщил Гвоздь.

— Заплачу, сколько скажешь.

Через несколько секунд мобильник зазвонил. Я взглянул на дисплей. Джон Кэрри. Я забыл с ним связаться.

— Джон, извини, совсем замотался.

Молчание.

— Я оставил несколько сообщений.

— Разговаривать долго не могу, — произнес он.

— Хорошо.

— Вы все еще хотите подвергнуть экспертизе ту фотографию?

— Конечно.

— Отправьте ее мне домой. Я знаю кое-кого из судебных экспертов, одному из них в свое время оказал услугу. Могу попросить его взглянуть на этот снимок.

— Вы уверены?

— Нет. — Молчание. — Но сделаю все возможное.

— Послушайте, я искренне благо…

— Вероятно, я совершаю самую серьезную ошибку в жизни.

Я не знал, что на это ответить, поэтому промолчал. Но интуиция меня не подводила: случившееся с Алексом до сих пор мучило Кэрри, и ему хотелось разобраться.

Я выключил телефон и смотрел, как снежинки скользят вниз по ветровому стеклу. Мои мысли вернулись к «Ангелу». Последний раз я был там в такую же долгую, холодную зиму, тянувшуюся с начала ноября до конца февраля. Два разных времени, связанных между собой, — кусочек прошлого, соединяющийся теперь с настоящим.

Глава 16

«Ангел» — неказистое здание к востоку от Хеймаркет-стрит. Когда я подъехал, у двери уже скопился снег. Я заглянул в маленькое, зарешеченное, как в тюремной камере, окно. В темноте виднелся только квадрат белого света в глубине. Надо мной простиралась пара неоновых ангельских крыльев, на вывеске рядом с дверью было написано, что пивная открывается в полдень. Я взглянул на часы. Одиннадцать сорок.

— Ты слишком рано.

Я обернулся:

— О! Откуда ты взялась?

Женщина за моей спиной измерила меня взглядом. Лет сорока пяти, бледная, похожая на мальчишку, белокурая, с маленькими серыми глазами. Я улыбнулся, но она лишь покачала головой. Поглядела на дверь, потом на небо и плотнее запахнула длинную шубу из искусственного меха.

— Приходи через двадцать минут.

И начала возиться с замком.

— Я здесь не ради пива.

Она взглянула на меня с отвращением:

— Если тебе нужен стриптиз, ошибся адресом.

— И не ради этого.

Женщина распахнула дверь и шагнула внутрь.

— Хочешь поговорить?

— Вроде того.

— Здесь не «Самаритяне».[60]

Она хотела закрыть дверь, но я придержал ее ступней и протиснулся в проем. Женщина не выказала удивления — словно такое случалось часто.

— Денег здесь не найдешь.

У нее был сильный ист-эндский акцент.

— Не беспокойся, — сказал я. — Грабить не собираюсь.

Она уставилась на меня, потом отвела взгляд.

— Легавый. Черт, везет же мне сегодня!

— Я не полицейский.

Женщина бросила шубу на один из столиков у двери.

— Что тебе нужно?

— Можно войти?

— Нет.

Я потер ладони.

— Тогда будем замерзать здесь до смерти.

Женщина оглядела занесенную снегом улицу и взглянула на меня.

— Ладно, — сказала она и жестом пригласила следовать за собой.

Пивная почти не изменилась с тех пор, как я был здесь последний раз. На стенах появились новые обои — и только. Помещение было длинным, узким, с пятиугольным закутком в глубине, достаточно большим для пары столиков, и с музыкальным автоматом у дальней стены.

— Ну, и в чем дело, Магнат? — спросила женщина и улыбнулась собственной шутке. Я достал блокнот и авторучку, положил их на стойку и сел на один из табуретов.

— Как тебя зовут?

— Тебе-то что?

Я протянул ей водительские права:

— Мое имя Дэвид Рейкер. В прошлом я журналист.

Она нахмурилась, наклонилась к правам.

— Журналист?

— В прошлом.

Женщина взглянула на меня.

— Джейд.

— Это твое имя?

— Да.

— Красивое.

— Ладно тебе.

— Не привыкла к комплиментам?

— От симпатичных парней вроде тебя? — покачала она головой. — Нет. Мужчина, который последний раз говорил, что у меня красивое имя, весил сто тридцать килограммов, и волосы у него спадали до подбородка.

Я улыбнулся:

— Я тоже так выгляжу по выходным.

Джейд подавила улыбку, снова смерила меня взглядом, но ничего не сказала.

— До какого часа работаешь сегодня? — спросил я.

— До семи.

— Долгая смена.

Она пожала плечами:

— Жизнь нелегкая.

Я раскрыл блокнот на новой чистой странице. Джейд зашла за стойку, перегнулась через нее и уставилась на блокнот.

— Дело, похоже, интересное.

— Да, возможно.

— И что же нужно журналисту в этом сортире?

Я повернулся на табурете.

— По крайней мере в этом сортире с тех пор, как я был здесь последний раз, появились новые обои.

— Вот как?

— Давно тут работаешь?

— Около полугода.

На стене позади меня я заметил несколько фотографий. Поднялся с табурета и подошел к ним. На одной из них была запечатлена женщина, которую я узнал. Ее окружали завсегдатаи, снимок трехлетней давности был сделан в канун Нового года. Звали женщину Эвелина. Она работала за стойкой, когда я приходил сюда с Джекобом. Мы симпатизировали друг другу, и я даже рассказал ей о Деррин. Она по-настоящему огорчилась, узнав, что у моей жены рак.

— Эвелина еще работает здесь?

— Нет.

Я повернулся к Джейд:

— Когда она уволилась?

— Не знаю, — отвела она глаза.

Я внимательно посмотрел на нее:

— Не знаешь когда?

— До моего появления.

Я вернулся к стойке и снова сел на табурет. Судя по всему, она что-то недоговаривала, но я не представлял, зачем ей лгать.

— Я разыскиваю человека, который, вероятно, имел отношение к этому месту. Если покажу его фотографию, может, скажешь, видела его здесь или нет.

Джейд кивнула. Я достал взятую у Мэри фотографию Алекса и протянул ей. Она вгляделась, щурясь, словно была слегка близорука.

— Как его зовут?

— Алекс Таун.

Джейд бросила на меня быстрый взгляд поверх снимка.

— Знаешь его?

Она чуть помедлила, потом вернула мне карточку.

— Нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

В верхнем кармане у меня был список имен из блокнота, найденного в квартире «Игл-Хайтс». Я развернул его.

— Есть у вас завсегдатаи с такими именами?

Я переписал их на отдельном листке бумаги, одно под другим. Джейд прочла список и пожала плечами:

— Возможно.

— Так есть или нет?

— Откуда мне, черт возьми, знать? — ответила она. — Здесь, конечно, не «Ритц», но место оживленное. Много людей приходит и уходит.

Я забрал список.

— Я понимаю это как «нет».

— Магнат, так много вопросов задают только полицейские.

— Мне просто интересно, — сказал я и снова оглядел пивную.

В словах Джейд было что-то неискреннее. Либо она знала, когда уволилась Эвелина, либо нет. И еще, взяв фотографию Алекса, она посмотрела вверх и вправо. Начав готовить серьезные интервью для газеты, я прочел книгу о бессознательной жестикуляции и мимике, о распознании лжи. Вверх и вправо смотрят, выдумывая ответ.

Я снова повернулся к Джейд. Она насторожилась, не понимая, что мне нужно. Может, это была естественная подозрительность, выработанная часами нелегкой работы. Или же она лгала мне и догадалась, что я это понял.

Дверь в пивную неожиданно открылась. Мы оба оглянулись. Вошли, разговаривая, два старика. Один из них засмеялся и кивнул барменше:

— Добрый день, Джейд. Мы не слишком рано?

Она взглянула на меня, потом снова на них.

— Нет, Гарри.

Они прошаркали к стойке. Первый сел на табурет и стал искать в карманах мелочь; второй, встав рядом, изучал сорта пива. Покончив с этим, старики взглянули на фотографию Алекса, потом на меня.

— Добрый день, — сказал Гарри.

Я кивнул им и повернулся к Джейд:

— Алекс Таун жив?

На секунду мне показалось, что она изменилась в лице, потом пошла к задней части стойки и взяла две пустых пинтовых кружки.

— Джейд?

Старики смотрели на нас.

Барменша наполняла кружку, глядя мне в глаза, словно демонстрируя, что скрывать ей нечего. Наполнив, принялась за вторую.

— Все в порядке, Джейд? — спросил Гарри.

Она кивнула.

Старики пытались понять, не докучаю ли я ей. Видимо, они уже знали то, что я понял за десять минут разговора: Джейд нельзя грубить и ее невозможно запугать — по крайней мере пока она в безопасности этой пивной.

Я забрал блокнот, фотографию и вышел. Но это был еще не конец. Я вернусь в семь часов, когда Джейд закончит смену, — и на сей раз моего приближения она не увидит.

Глава 17

Церковь Святого Иоанна Предтечи находится в Редбридже, депрессивном районе Лондона, неподалеку от Норт-Серкулар. Уродливые, выцветшие дома-башни затеняли улицы; из дыр в эстакаде сочилась талая вода; черные дымки автомобильных выхлопов поднимались к небу. Когда я поставил машину, из тумана показалась треугольная крыша полускрытой индийским рестораном церкви.

Несмотря на местоположение, это было красивое современное здание с окрашенными в кремовый цвет бревенчатыми стенами. Над дверью висело искусно вырезанное из дерева громадное распятие. Христос смотрел вниз, и в лице его был проблеск надежды.

Главные двери оказались запертыми, поэтому я пошел к задней стороне церкви. Дверь с надписью «Контора» была приоткрыта. Сквозь щель я увидел пустую комнату с рядом письменных столов и книжным шкафом в глубине. Дверь в небольшую пристройку тоже была открыта.

Я направился к ней.

Пристройка размером примерно пятнадцать на двадцать футов представляла собой, в сущности, сарай. Без окон, с некрашеными бревенчатыми стенами грязно-оранжевого цвета. Обстановка внутри была скудной: пара плакатов, письменный стол, провод для отсутствующего портативного компьютера, бювар, несколько авторучек. Над письменным столом висела книжная полка с Библиями, биографиями и справочными материалами.

За моей спиной раздался голос:

— Добрый день.

Это произнес молодой человек с серебристым портативным компьютером в руке, одетый в повседневную рубашку и джинсы. Тридцати с небольшим лет, с белокурыми, разделенными на прямой пробор волосами до плеч и большими, яркими, живыми глазами. Он с улыбкой шагнул вперед.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я ищу здешнего священника.

— Что ж, должно быть, у вас сегодня удачный день, — ответил он и протянул руку. Мы обменялись рукопожатием. — Преподобный Майкл Тилтон.

— Дэвид Рейкер.

— Рад познакомиться. Вы, случайно, не продавец Библий?

Я улыбнулся:

— Нет. Не беспокойтесь — вы в безопасности.

— Отлично. — Он прошел мимо меня в пристройку. — Извините за этот кавардак. Через несколько недель должен прибыть молодежный пастор, и я стараюсь до его приезда навести порядок. Но сейчас это просто-напросто склад моих вещей.

Он поставил компьютер, достал из-под стола небольшой обогреватель и, включив его на полную мощность, закрыл дверь.

— Весьма неприглядное окружение, правда?

Там был всего один стул, но в углу валялись два упаковочных ящика. Священник придвинул их ко мне.

— Прошу извинить за сиденья. Вы здесь наш первый посетитель.

Я сел.

— Эта пристройка выглядит новой.

— Да, она недавняя, — подтвердил священник. — Строительство закончено в октябре. Это временный дом для молодежного пастора, пока мы не соберем достаточно денег для новой пристройки.

Он сел за стол и взглянул на компьютер. Я увидел на экране запрос пароля.

— Я не займу у вас много времени, преподобный Тилтон, — сказал я и достал фотографию Алекса.

— Называйте меня, пожалуйста, Майклом.

Я кивнул и положил снимок на стол перед ним:

— Я расследую исчезновение человека, который, возможно, некогда у вас бывал.

— Понятно. Это он?

— Его имя Алекс Таун.

Майкл поднял фотографию и стал внимательно разглядывать.

— Стараюсь припомнить, — пояснил он. — Уверен, что не видел его здесь — по крайней мере в последние несколько месяцев.

— Речь идет не о последних месяцах.

— Вот как?

— В том-то и загвоздка: это могло быть лет шесть назад.

Майкл поднял взгляд, дабы удостовериться, что я не шучу.

— Правда?

— К сожалению, да.

Он снова взглянул на фотографию.

— Сколько ему лет?

— Сейчас около двадцати восьми.

— Значит, он мог быть членом нашей молодежной группы?

— Я не уверен, что он регулярно сюда ходил. Может, был здесь один раз или несколько. У него имелась какая-то связь с вашей церковью — но я пока не смог выяснить какая.

Майкл пожал плечами:

— Я хорошо помню большинство молодых людей — сам был здесь молодежным пастором, — но…

Я достал поздравительную открытку.

— Вот эта связь. — Я повернул открытку так, чтобы он видел наклейку. — Эту открытку он купил здесь, а изготовила ее женщина по имени Анджела Ратледж.

Его лицо вытянулось.

— Анджела умерла два года назад.

— Еще кто-нибудь может помнить продажу этих открыток?

Майкл задумался — но ненадолго.

— Анджела всем занималась сама. Покупала материалы, делала открытки, продавала их. Она была необычайной женщиной. Добывала для нас много денег. Благодаря таким людям, как Анджела, мы получили такое благо.

Майкл имел в виду пристройку.

— Подождите немного, — сказал он, снова поднимая фотографию. — Можно взять ее на пару минут?

— Конечно.

— Я привлекал одного своего друга на молодежные собрания. Пойду позвоню ему, может, он помнит этого парня.

— Не хотите воспользоваться моим телефоном?

— Нет, не стоит. Я оставил свой мобильник внутри, кроме того, нужно, пожалуй, запереть церковь, если буду здесь. — И указал на фотографию: — Как, говорите, его имя?

— Алекс Таун.

Майкл кивнул:

— Я недолго.

Он прошел мимо меня и направился к церкви.

Я сидел на краю ящика, глядя в открытую дверь. Снег сползал с церковной крыши и вываливался из водосточной трубы.

Мой телефон зазвонил.

— Дэвид Рейкер.

— Дэвид, это Гвоздь.

— Нашел что-нибудь для меня?

Было слышно, как он стучит по клавиатуре.

— Слушай, этот телефон купили в «Мобайл нетворк» три недели назад. Это в промышленном районе в Боу. Наверно, какой-то оптовик, работающий со склада.

— Так.

— Есть чем записать?

Я увидел лежавшую на столе авторучку Майкла.

— Да, говори.

— Телефон зарегистрирован на Гэри Хупера.

— Хупера?

— Да.

Я записал «Гэри Хупер» на тыльной стороне ладони.

— Не знаю, поможет ли это тебе.

— Все замечательно.

— Похоже, телефоном почти не пользовались. За последние три недели было всего три звонка. Зачитать номера?

— Да.

Я записал их под диктовку Гвоздя.

Первые два были мне незнакомы. Третий я знал. Он принадлежал пивной «Ангел».

— Гвоздь, ты настоящий волшебник. Деньги завезу тебе попозже.

— Ладно.

Я тут же стал звонить по незнакомым номерам.

На первом после трех гудков заработал автоответчик: «Привет, это Джеральд. Оставьте сообщение, я вам перезвоню». Я записал имя «Джеральд».

Когда я набирал второй номер, вернулся Майкл. Он положил на стол свой телефон и повернулся ко мне. Выражение его лица не оставляло сомнений.

— Очень жаль, — сказал он, отдавая мне фотографию Алекса. — Мой друг тоже его не знает. Трудно описать внешность по телефону, но я мог бы составить список всех членов нашей молодежной группы за последние семь лет. Алекса… нет в их числе. Право, мне очень жаль. Надеюсь, я не испортил вам день.

— Нет, не беспокойтесь. Спасибо за труды.

Я взглянул на его телефон. На дисплее была надпись: «ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК: ЛАЗАРЬ — НАЗЕМНАЯ ЛИНИЯ». Он снова улыбнулся мне и сгреб телефон.

— Еще что-нибудь?

— Нет, все отлично, — ответил я. Пожал ему руку и вышел на снег. — Спасибо за помощь.

И пошел обратно к машине, не обращая внимания на холод.

* * *

Улицы к центру Лондона были запружены машинами. Движение постепенно замедлялось и в конце концов замерло. Я смотрел, как падает снег, толстым слоем покрывая дымовые трубы, уличные фонари, дорожные знаки и крыши.

Кроме снега и ветра, все словно застыло.

Я набрал второй номер. Соединение произошло, но никто не брал трубку. Я ждал с минуту и, когда стало ясно, что никого нет дома, собрался уже дать отбой.

И тут послышался голос.

Я узнал его.

— Церковь Святого Иоанна Предтечи, — сказал Майкл Тилтон.

Глава 18

Я почтой отправил Джону Кэрри полароидный снимок Алекса и поехал обратно в Сохо. Когда припарковался, было уже почти семь — конец смены Джейд. Взяв себе кофе, я затаился в темноте напротив «Ангела». Пугать Джейд не хотелось, но, возможно, увидев меня, она скрылась бы внутри. Пивная была ее убежищем.

Вблизи послышался смех.

Двое мужчин в деловых костюмах вошли в расположенный поблизости ресторан. Группа девушек-подростков, хихикая, остановилась перед пивной. Они переглядывались, поправляли волосы, одергивали юбки. Потом полезли в сумочки за фальшивыми документами.

Из пивной вышел один из барменов, видимо, только что заступивший в вечернюю смену, и высыпал из ведерка лед в канаву. Я попятился глубже в темноту. Он заметил это движение и, сощурясь, вгляделся через улицу. Помедлил секунду, охваченный любопытством, потом скрылся внутри.

На улице стало тихо. Снова пошел снег.

Я отхлебнул кофе.

Показались несколько женщин. За ними шел мужчина, увязая в талом снегу. Женщины тревожно оглядывались, словно опасаясь, что он может к ним пристать. Когда они проходили мимо «Ангела», мужчина приотстал, пряча лицо в воротник пальто, но, миновав вход, прибавил шагу. Одна из женщин, разгоряченная алкоголем, повернулась и спросила:

— Что тебе нужно, черт возьми?

Но, увидев, что его внимание сосредоточено вовсе не на них, успокоилась. Он смотрел на другую сторону улицы.

Прямо на меня.

Наши взгляды встретились на долю секунды, и он как будто заколебался. Но потом снова последовал за женщинами, перешел на бег трусцой и в конце концов обогнал их. Оказавшись на пустом тротуаре, он взглянул вперед, в сторону дорожной развилки.

В моем сознании мелькнуло подозрение.

Когда он двинулся параллельно Китайскому кварталу, я понял: это тот парень, что забрался в мою машину у кладбища.

Он оглянулся, увидел, что я наблюдаю за ним, и прибавил шагу. Я отбросил стаканчик с кофе и пошел следом. В конце улицы он свернул направо и смешался с толпой, шедшей к Шефтсбери-авеню. Там было многолюдно. Магазины еще работали. Рестораны манили людей. К театру стояла очередь.

Он снова оглянулся, столкнулся с кем-то, ускорил шаг и скрылся в толпе туристов, собравшихся вокруг гида и загораживающих тротуар. Он появился по другую сторону группы и перешел улицу.

Потом побежал.

Пробираясь через толпу, я увидел, что он вклинился в другую группу. Одна из туристок покачнулась, когда он протискивался мимо. Ее муж что-то крикнул ему вслед. Но он оглянулся не для извинений — проверял, близко ли я.

Я попытался идти быстрее, опустил на секунду голову и потерял его из виду. Он скрылся за театральной очередью. Я перешел улицу. Неподалеку был переулок, темный и узкий. На одной из стен из вентиляционного отверстия наверху с шипением вырывался пар. Он оглянулся, увидел, что я приближаюсь, и скрылся в переулке.

Темнота поглотила его.

Вход в переулок. Я слышал отзвуки его шагов. Потом он появился из мрака, частично освещенный из верхнего окна. Я двинулся за ним по переулку. Он был уже далеко, почти на следующей улице. Дойдя до нее, остановился. Оглянулся. И исчез.

Я дошел до конца переулка и огляделся. На тротуарах толпился народ, по улице проезжали машины. И повсюду были подъезды, крохотные улочки и переулки, в которых можно спрятаться и отсидеться сколько нужно.

Я взглянул на часы. Десять минут восьмого.

И тут мне в голову пришла мысль. Может быть, они заманили меня подальше от «Ангела», чтобы я не встретился с Джейд. Морочили мне голову. Манипулировали мной. Возможно, тот бармен разглядел меня в темноте, вошел внутрь и поднял тревогу.

И вдруг я замер.

Примерно в четверти мили слева от меня Джейд переходила улицу. Между ее пальцами светился огонек сигареты, она поглядела в обе стороны и пошла в противоположном направлении. Я заколебался, внезапно усомнившись, она ли это.

Но это была она.

Джейд.

Я двинулся за ней по другой стороне улицы, то и дело входя под свет уличных фонарей. Поравнявшись с переулком, из которого она вышла, я увидел большую зеленую дверь, слегка приоткрытую. Над ней светились неоновые ангельские крылья. Джейд воспользовалась черным ходом — значит, знала, что я ее поджидаю.

Зачем же вести меня туда, где она появится?

Потому что это западня.

Я заколебался.

Что, если это действительно так? Сперва парень заманил меня сюда, а теперь Джейд поручено завести куда-то еще? Неужели телефонный звонок у «Игл-Хайтс» и впрямь был моим единственным шансом выйти из этой игры? Шансом, который я отверг.

Джейд скрылась из виду в конце улицы.

Я не двигался с места, охваченный неуверенностью. Меня переполняло ощущение, что все это уже было со мной в первые недели после смерти Деррин: я стоял на краю пропасти, глядя, как земля уходит у меня из-под ног.

Но потом я увидел свое отражение в витрине магазина и осознал, какую целеустремленность принесло мне это дело, как много сил оно мне вернуло. И понял, что если хочу идти вперед, то должен заниматься им. Должен предпринять этот шаг.

И пошел за Джейд.

Дойдя до конца улицы, я увидел ее примерно в сорока футах справа. Она переходила дорогу, направляясь к узкой, тускло освещенной улочке. На углу располагался ресторан, украшенный по фасаду мишурой и рождественскими елочками. В остальном это была обычная захудалая улочка, со множеством входных дверей и окон на третьих этажах.

Я быстро нагнал Джейд и замедлил шаг.

— Джейд?

Она остановилась и повернулась. Сперва не могла меня разглядеть, и тогда я вышел из темноты под свет рождественской елки.

Ее лицо вытянулось. Она непроизвольно сунула руки в карманы шубы. Ей казалось, что от меня исходит угроза. Может, и не было никакой западни.

Я поднял руку:

— Я не собираюсь причинять тебе зла.

Она не ответила. Глаза ее бегали.

— Просто хочу поговорить с тобой.

Она медленно кивнула.

— Ты меня куда-то вела?

Она нахмурилась:

— Я пыталась уйти от тебя.

— Почему?

— Потому что ты доставляешь беспокойство.

— Ты знала, что я появился?

— Один из ребят видел тебя на другой стороне улицы.

Бармен. Я был прав.

— Какой смысл в этой приманке?

Она непонимающе уставилась на меня.

— Я имею в виду неряшливого парня.

Выражение ее лица не изменилось.

— Который привел меня к тебе. Какой тут был смысл? Джейд пожала плечами и отвернулась. Но когда снова посмотрела на меня, на лице ее было такое облегчение, словно она только что приняла самое значительное решение в жизни.

— Чего ты хочешь?

— Просто поговорить.

Она снова пожала плечами и кивнула:

— Тогда поговорим.

* * *

Мы шли, и ее взгляд оставался непроницаемым. Я пытался понять, испугана она, самоуверенна или то и другое, но возле машины оставил эти попытки. Возможно, мужчины тянулись к ней, но быстро отходили, поняв, что она не пустит их в свой внутренний мир.

— Это твоя машина? — спросила она, глядя на «БМВ».

— Да.

— Я думала, у тебя что-нибудь получше.

— Джейд, я никакой не магнат.

Она заглянула в салон и снова посмотрела на меня, словно предвидя вопрос.

— Ну, так что происходит? — спросил я.

— Нельзя ли куда-нибудь поехать?

— Куда желаешь?

— Я проголодалась.

— Ладно.

Мы сели в машину, и я завел мотор.

— Что у нас в меню?

— Чизбургеры.

— Где?

Джейд улыбнулась:

— Если платишь ты, я знаю одно место.

Глава 19

Мы ехали на восток, мимо раковин старых стадионов и складских площадок. Все было темным, ветхим, словно город медленно умирал. Из мрака появлялись тесно стоявшие жилые дома, унылые, покинутые, с черными окнами, уличные фонари не горели.

— Куда мы едем?

— Тут близко, — ответила Джейд, глядя в окно.

Я взглянул на часы. Восемь тридцать четыре.

— Там еще обслуживают?

Она промолчала.

— Джейд?

Она взглянула на меня и заерзала на сиденье.

— Магнат, ты потерял кого-нибудь?

— А?

— Потерял кого-то?

— Почему ты спрашиваешь?

Глаза ее блеснули, лицо было совершенно спокойным.

— Ты печальный.

Я не ответил. Не захотел. Но она была мне нужна — больше, чем я ей. Она отвернулась, ее лицо отражалось в стекле.

— Я потерял жену.

— Каким образом?

— У нее был рак.

Джейд кивнула.

— Как ее звали?

— Деррин.

Она посмотрела в окно.

— Какой она была?

— Она была моей женой, — ответил я. — По-моему, замечательной.

Мы проехали еще с полмили, потом Джейд сказала, чтобы я повернул налево. Из темноты появились кварталы жилых домов.

— Чего тебе недостает больше всего?

— После смерти Деррин?

Джейд снова кивнула.

Я думал об этом.

— Наших разговоров.

Ресторан «Строуберриз» размещался в старом железнодорожном вагоне. Над окном раздачи жужжала голубая неоновая надпись «Горячие блюда». Мы вылезли из машины, и Джейд повела меня к столику. Всего их было семь. Возле каждого стояли обогреватели, их оранжевый свет падал на площадку перед вагоном. В дальнем углу сидела какая-то пара. Больше посетителей не было.

— Не думал, что здесь есть выбор, — сказал я.

Джейд пропустила это мимо ушей и села. Полезла в карманы шубы за сигаретами и выложила на стол их содержимое: ключи, бумажник, выписку с банковского счета, деньги, фотографию, которую положила изображением вниз. На обороте было написано: «Вот почему мы это делаем». Нашла сигареты и достала одну.

— Закажи бургер со всем остальным.

— Это твое любимое заведение?

— В прошлой жизни, — ответила она. — Я приходила сюда с мамой и папой. Им нравились такие места. Своеобразные. — Она указала на вагон. — Здесь был повар по имени Стиви, когда ресторан еще назывался «Раффертиз». Ему нравились мои родители. Он всегда готовил им что-то особенное.

— Они еще живы?

Пауза. Потом она покачала головой.

От обогревателя становилось жарко. Джейд сняла шубу, зажгла сигарету и взглянула на меня:

— Ну, Магнат, что скажешь?

— Джейд, я не частный детектив.

Она ухмыльнулась:

— Но хочешь им быть.

— Разве?

— Ведешь себя таким образом.

Из вагона вышла женщина в униформе официантки прошлых лет, со значком «Строуберриз» и физиономией, способной обратить мужчину в камень.

— Что будете заказывать? — рявкнула она.

— Два чизбургера со всем остальным, — ответила Джейд. — Я возьму пива. Магнат?

Я взглянул на официантку:

— Большую чашку кофе. Черного.

Официантка ушла. Мы с Джейд поглядели друг на друга. Свет от обогревателя блистал в ее глазах, делая их озорными. Она стала раскладывать по карманам вещи, которые выложила на стол.

— Это твои родители? — спросил я.

Джейд взглянула на мой палец, указывающий на фотографию, и перевернула ее. Это был снимок мальчика пяти-шести лет. Старый, выцветший. Мальчик гнал по траве футбольный мяч. Слева от него тянулась проволочная изгородь. Справа, на границе кадра, — жилой дом и щит с надписью: «Игл-Хайтс».

— Знаю это место, — сказал я.

Джейд никак не среагировала.

— Что это за мальчик?

Джейд взглянула на фотографию и произнесла:

— Вот почему мы это делаем.

— Как это понять?

Джейд улыбнулась:

— Сказала бы тебе, если б знала. Только мне это неизвестно. Но знаю, что символизирует собой мальчик.

— Что же?

— Как это говорится? Э… — Она затянулась сигаретой, уставилась в темноту и выпустила струю дыма в вечерний холод. — Цель оправдывает средства.

— Так.

— Вот что это символизирует.

— Джейд, я не понимаю.

Она кивнула, словно и не ожидала ничего другого, потом взяла фотографию и сунула в карман.

— Тебе приходилось когда-нибудь хранить секреты?

— Конечно.

— Я не о рождественских подарках.

— Я тоже.

— Какие же секреты ты хранил?

— Я бывал в Израиле, в Южной Африке, в Ираке.

— И что?

— Видел там вещи, которые никогда не забуду.

— Какого рода?

Я подумал о Деррин, о том, как таил от нее свою работу. Обо всем увиденном и трупах, через которые переступал.

— Какого рода? — повторила она.

— Такого, что не мог рассказать своей жене. Официантка вернулась с нашими напитками.

— Оставь, Магнат. Тебе придется постараться.

— Я не играю с тобой в эту игру.

— Это не игра, а торговля.

— Я с тобой не торгуюсь.

— Почему?

— Мы приехали сюда не торговаться. Соглашение было другим.

— Не припомню никаких соглашений.

Джейд поднесла сигарету к губам и затянулась.

— Не нужно бы мне курить, — сказала она. — Но у всех у нас есть свои демоны. — Она игриво приложила к губам большой палец и слегка улыбнулась. — Если не откажешься от своего плана, тебе придется столкнуться сразу с несколькими.

— О чем ты говоришь?

— О том, что обнаружишь, если дойдешь до конца… — Она повертела бутылку пива. — Пожалуй, главным образом о том, что если ты не силен в этой жизни, то сломаешься. И я скоро сломаюсь, Магнат, потому что устала.

— От чего?

— Устала убегать. Лгать. Начинать заново.

— Начинать заново? О чем ты?

— О том, что в «Ангеле» ты теперь ничего не найдешь. Все, что тебя интересует, исчезнет. Будешь расспрашивать — только усложнишь себе жизнь. Вернешься — там окажутся новые люди. Все переменится.

— Почему?

— Как думаешь?

Я немного помолчал.

— Пивная — это прикрытие.

Джейд щелкнула пальцами и улыбнулась.

— Для чего?

— Она помогает нам делать наше главное дело. Приносит деньги. Дает средства на жизнь.

— Она принадлежит тебе?

— Нет.

— Кому?

Джейд взяла со стола выписку, раскрыла и положила передо мной. Банковский счет «Ангела». Там был список на двух страницах, но посередине первой имелся прямой платеж: «ГОЛГОФА ПРО, 5000.00».

«Голгофа».

«Ангел» ежемесячно платил пять тысяч компании, о существовании которой налоговому управлению не было известно.

— Существует бумажный след длиной в пол мили, — сказала Джейд, предвосхищая вопрос, который я собирался задать. — Ты будешь блуждать в темноте, как потерявшийся щенок, пытаясь хоть что-то узнать об этой компании.

Официантка принесла еду. Джейд, не теряя времени, впилась зубами в чизбургер, из которого выступили пузырьки сока.

— Ну, и куда денутся сотрудники пивной? — спросил я.

— Остальные… Не знаю. Не я принимаю эти решения.

— А ты?

Она помолчала.

— Я не вернусь. Теперь нельзя.

— Почему?

— Я сижу здесь с тобой — как думаешь, почему?

— И куда отправишься?

Она пожала плечами.

Я вспомнил о номерах, которые сообщил мне Гвоздь.

— Тогда кто принимает решения? Джеральд?

Она засмеялась и чуть не подавилась едой.

— Джеральд?

— Да.

— Нет. Не Джеральд.

— Кто он?

— Джеральд даже не знает о нашем существовании. Он просто мошенник, живет в какой-то берлоге в Камберуэлле. Я только езжу к нему для… — Пауза. — Смены масок.

— За фальшивыми документами.

Джейд подмигнула.

— Ты умен, Магнат.

И откусила еще кусок чизбургера.

— Он делает их для тебя?

— Для всех нас.

— Кого «нас»?

Она улыбнулась:

— Из тебя получился бы хороший полицейский. Задаешь правильные вопросы. Но ты понимаешь, что сидим мы здесь с тобой не из-за твоего большого ума, а поскольку наделали ошибок. Уронить тот мобильник было глупой неосторожностью. Джейсон не ожидал, что ты там появишься. И занервничал.

— А кто такой Гэри Хупер?

— Никто.

— Телефон, который уронил ваш Джейсон, зарегистрирован на Гэри Хупера.

— Мой телефон зарегистрирован на Матильду Уилкинс. Но это не делает меня ею.

— Так кто же он?

— Я сказала тебе — никто. Призрак. Разыскивая его, ты будешь все время гоняться за собственным хвостом. Это просто имя. Обыкновенная ложь. — Я наблюдал, как она вилкой гоняет по тарелке еду. — Неприятно разочаровывать тебя, Магнат, но перед тобой, — указала она на себя, — солдат, а не генерал.

— Кто такая Ви?

— Ви?

— Джейсон звал Ви. Как ее полное имя? Вероника?

Джейд поглядела на меня и внезапно посерьезнела.

— Я скажу тебе то, что знаю, — начала она спокойно. — Скажу, потому что устала скрываться. Устала начинать все заново, когда люди вроде тебя пытаются совать нос куда не следует. Устала защищать то, чего я… — Она умолкла. Прищурилась. — Послушай, прежде всего забудь о Джеральде — он ничего не знает. Забудь и Ви. Это просто вымышленное имя. И забудь о «Голгофе». Это приведет только к новой лжи.

— Чем занимается это предприятие?

— Чем, по-твоему?

— Думаю, что ничем. Вы лишь проводите через него деньги.

— Это средство защиты.

— И вы можете отмывать деньги.

— Отмывать деньги? — Джейд улыбнулась. — Это не мафия.

— Значит, «Голгофа» существует только номинально?

Она открыла сумочку и достала кредитную карточку.

— Все наши деньги проходят через него. Все наши карточки зарегистрированы на него. Он покупает нам еду и одежду.

— Таким образом, ни одна из покупок не может вывести на вас.

— Вот-вот. — Она перевернула карточку. Компания «Баркликард». Внизу было напечатано: «МИСС МАТИЛЬДА УИЛКИНС». — Джейд за много лет не купила даже пары туфель.

— Этот Майкл в церкви — какое отношение он имеет к проекту?

— Я об этом почти ничего не знаю.

— Ну, скажи то, что знаешь.

— Он вербует в церкви людей.

— Майкл?

Она кивнула.

— Как понять «вербует»?

— Помогает людям начать заново. Продает им идею.

Продажа идей.

Внезапно из мрака памяти выплыло лицо человека с татуировкой в Корнуолле. «Мой друг торговец, — сказал он. — Продает людям идеи». Я взглянул на Джейд. Она нехотя ела.

— Кто тот человек с татуировкой на руке?

Джейд вздрогнула словно от удара. Глаза ее расширились, лицо побледнело. Она пыталась понять, как я установил эту связь.

— Забудь об этом, — негромко сказала она.

— О чем?

— О нем.

— Кто он?

Джейд облизнула губы и ткнула пальцем в фотографию мальчика:

— Он будет защищать то, что это символизирует, превыше всего прочего. Пойдет ради этого на край земли. Если сможешь получить то, что тебе нужно, без его ведома, сделай это. Потому что единственный другой способ остановить его — все разрушить.

— Что разрушить?

— Этот карточный домик.

— То есть вашу организацию?

Джейд кивнула.

— Только, думаю, делать это уже поздно.

— Почему?

— Они знают, кто ты. Один раз тебя уже предупредили. Они дают тебе шанс. Но явиться в пивную, потом в церковь… Они делают только одно предупреждение.

— И что потом?

— Что потом?

Она умолкла, взглянула на меня, и я понял это молчание. Сердце мое упало. «Сам знаешь, Магнат, что потом».

— Почему?

— Как ты думаешь?

— Алекс?

Она, не отвечая, отпила глоток пива.

— Джейд?

Я почувствовал раздражение. Она все еще защищала это дело. Все еще уклонялась от ответов на мои вопросы, хотя говорила, что намеревается выйти из него. С одной стороны, ей хотелось освободиться. С другой, она так глубоко привязалась к этой жизни, что уходить было страшно — ее ужасали последствия.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил я.

— Потому что все это вышло из-под контроля. — Она поглядела на меня. Вытерла губы. — Мы были неосторожны.

— Кто «мы»?

Она не ответила.

— Джейд?

— Мы. — Пауза. — Он.

— Кто?

Она взглянула на фотографию мальчика, все еще лежавшую на столе.

— Мальчик? — спросил я.

— Нет, — тихо ответила Джейд. — Его отец.

— Тот человек с татуировкой?

Она колебалась. Не знала, стоит ли отвечать.

— Джейд?

— Нет, не тот.

— Тогда кто?

— Отец мальчика… — Она умолкла, посмотрела на меня. Глаза ее сверкнули. — Думаю, он еще хуже.

— Кто отец мальчика?

— Ты разозлил его.

— Джейд, кто он?

— Ты его очень разозлил. Но пожалуй, это кое к чему привело. Я утратила веру в него, в то, за что он борется и как это делает. — Она умолкла с печалью в глазах, потом подняла взгляд к небу. — И сомневаюсь, что верит Он.

Я тоже поднял взгляд.

— Он? Это что — какая-то миссия от Бога?

Джейд не ответила, но мне стало ясно, что я случайно попал в точку.

— Джейд?

Она отодвинула тарелку.

— Мне нужно вымыть руки.

И пошла, петляя между столиками. Проходя мимо окна раздачи, взяла что-то, похожее на салфетку, и направилась к находящимся рядом с вагоном туалетам. Оглянулась и скрылась за дверью.

Я прождал восемь минут. Мысль, что Джейд может сбежать, мелькнула у меня, едва она поднялась из-за столика. Я встал и направился к туалетам.

За вагоном была свалка — баночки из-под напитков, полиэтиленовые пакеты, тележка для покупок, шприцы. Я увидел, что одно из окон открыто и стекло треснуло сверху донизу. Посмотрел внимательней. Трещина, ближе к верху, была чем-то вымазана изнутри.

— Джейд?

Открытая дверь в женский туалет раскачивалась на ветру. Внутри горел свет, и мне были видны кровавые брызги на ближайшей к двери стене.

Я шагнул внутрь.

Джейд лежала у двери одной из кабинок, уронив голову набок. Пальцы охватывали рукоятку столового ножа, принесенного с бургером, лезвие было в крови. Кровь из глубоких, длинных порезов на запястьях все еще лилась на ее ладони, на одежду, на пол.

Я попятился, не в силах отвести взгляд от кровавого следа на двери кабинки, потом отвернулся. Ночь разверзла передо мной непроглядную черную бездну.

И, глядя в нее, я понял нечто, приведшее меня в оцепенение: Джейд предпочла самоубийство последствиям ухода из своей организации. Решила, что лучше умереть, чем предстать перед людьми, у которых работала.

Ветер снова усилился, и я услышал легкий трепет бумаги. Джейд сжимала обрывок карточки. Я нагнулся, вынул его из мертвых пальцев и положил в карман.

Потом достал мобильник и вызвал полицию.

Глава 20

Полицейские прибыли в «Строуберриз» через десять минут после моего звонка. Их было двое: Джонс и Хилтон. Джонсу стукнуло не меньше шестидесяти пяти, Хилтон был значительно младше, нервозный, явно неопытный. Возможно, это его первый вечер на службе. Он держался неплохо, когда Джонс поманил его к туалетам и они склонились над бескровным телом Джейд.

Они отвезли меня в участок в Дэгенхеме и кратко допросили. Джонс явно не считал меня виновным. Свидетели из ресторана подтвердили мой рассказ о происшедшем. Когда Джонс спросил о цели нашего визита, я сказал ему правду, вернее, часть правды. Я знал эту женщину, хотел поговорить с ней, и она согласилась, выбрав любимый ресторан.

— Выяснили что хотели? — спросил он.

— Возможно.

Джонс покачал головой:

— Надеюсь, бензин жгли не зря.

Мне показалось, что он предвидит скорую отставку. И затяжное дело ему ни к чему. Меня это вполне устраивало. Будь он несколькими годами моложе, обошелся бы со мной суровее. Он сообщил, что должен реквизировать на время мою «БМВ» и одежду и продолжит беседу после того, как коронер осмотрит тело.

— Возможно, дня через два, — сказал Джонс, — но я не стал бы на это рассчитывать. Скорее всего мы не вызовем вас до Нового года.

После этого указал мне на дверь.

Лиз приехала минут через сорок — единственная из моих знакомых бодрствующая, как я знал, в час ночи. И возможно, лишь к ней одной я мог теперь обратиться в критическом положении. После смерти Деррин люди какое-то время опекали меня. Стряпали, давали советы, сидели со мной в тишине дома. Родных у меня не осталось, поэтому я полагался на тех, с кем бок о бок работал в газете, на друзей моих родителей, на людей, которых знала Деррин. Все они были очень добры ко мне — но почти всем в конце концов надоело нянчиться с опечаленным человеком. И в итоге осталась только Лиз. Хотя она даже не знала Деррин.

Я сказал ей по телефону, где лежит запасной ключ, и попросил захватить для меня какую-то одежду. Пока я ждал, Джонс одолжил мне форменные брюки полицейского и свитер. Лиз привезла джинсы, майку и куртку, я переоделся в пустой раздевалке в глубине участка. Она в теплом спортивном костюме ждала у стола дежурного.

— С тобой все в порядке? — спросила она, когда я наконец появился.

— Все отлично. Поехали отсюда.

Мы пошли к ее стоявшему за углом «мерседесу». Лиз на полную мощность включила печку и протянула мне взятый навынос кофе в картонной коробке. Из маленького отверстия в пластиковой крышке поднимался пар.

— По пути я заехала на заправочную станцию. Подумала, что тебе нужно взбодриться. Черный, без сахара… Как ты любишь.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Она тронула машину с места, и какое-то время мы ехали молча.

— Лиз, я очень тебе благодарен.

Она кивнула.

— Расскажешь, что случилось?

Я взглянул на нее. Она не отвела глаз. На ее лице был легкий макияж. Может быть, она не смыла его после работы. Или нанесла перед выездом. Так или иначе, выглядела она превосходно. И, вдохнув запах ее духов, я тут же ощутил связь с ней. Легкое возбуждение. Уставился в темноту и попытался понять, откуда взялось это чувство. День оказался долгим. Тяжелым. Может, то было просто облегчение от сознания, что возвращаюсь домой. Или на долю секунды я понял, как одинок.

— Дэвид?

Я снова повернулся к ней:

— Произошло кое-что неприятное.

— С каким-то делом?

Я кивнул.

— Ты попал в беду?

— Нет.

— Уверен?

Мы остановились перед светофором. Красный свет залил салон машины и отразился в ее обращенных ко мне глазах. Перед нами сиял лондонский аэропорт.

— Дэвид?

— У меня все хорошо, — заверил я. — Правда.

Лиз оглядела мое лицо.

— Если попал в беду, я помогу тебе.

— Знаю.

— Я юрист. Это моя работа. Я могу помочь тебе, Дэвид. Повисла короткая пауза. Между нами промелькнуло нечто невысказанное. А потом снова вернулось это чувство. Боль под ложечкой.

— В чем только нужно, — негромко сказала она.

Я снова кивнул.

— Ты не должен все делать сам.

«Ты не должен быть одиноким».

Лиз чуть подалась ко мне, запах ее духов стал сильнее. Она провела пальцами по моей ноге. «В чем только нужно». Глаза ее были темными, серьезными.

— Я могу тебе помочь, — прошептала она.

И придвинулась еще ближе. Сердце забилось в моей груди, словно пробуждающийся от спячки зверек.

— Мне нужно…

Я вспомнил о Деррин, о ее могиле. Слишком рано. Лиз была так близко, что я ощущал на лице ее дыхание.

— Что? — спросила она. — Скажи, что тебе нужно. Вспыхнул зеленый огонь светофора. Я посмотрел на него, потом снова на Лиз. Дорога была пустой. Позади нас виднелись только темные, похожие на пещеры склады. Она не сводила с меня глаз.

— Я просто…

Лиз пристально вгляделась в меня — и что-то изменилось. Она чуть склонила голову. Потом отодвинулась, включила первую скорость и тронула машину с места.

— Лиз, я просто…

— Я знаю.

— Дело не в том, что я…

— Знаю, — повторила она и бросила на меня взгляд. — Не нужно объяснять, Дэвид. Я понимаю.

Я оглядел ее тело. «Ты не должен быть одиноким». Ее груди. Талию. Ноги. Когда поднял глаза, она смотрела на меня.

Слишком рано.

— Сам в себе не разберусь, — негромко сказал я.

— Я понимаю, — повторила Лиз.

— Иногда… — Я запнулся. Она снова повернулась ко мне, на ее лицо падал уличный свет. — Иногда мне хочется этого.

Она кивнула.

— Но потом…

— Я никуда не денусь, — мягко произнесла она и снова коснулась моей ноги. — Я могу помочь тебе, Дэвид.

— Знаю.

— Когда будешь готов, я тебе помогу.

Войдя в дом, я достал карточку, которую оставила мне Джейд. Она была забрызгана кровью, на уголках отпечатались ее пальцы. Наверху стоял логотип «Строуберриз». Я думал, Джейд берет салфетку, но она взяла визитную карточку ресторана.

Букву «б» в названии заменял бургер; перекладиной «т» служила рыба. А посередине дрожащим почерком было написано: «Джейд О'Коннел, 1 марта, Майл-Энд».

Глава 21

Я заснул в половине четвертого и проснулся в четыре. Звук телевизора был выключен. На полу рядом с диваном стояла пустая чашка из-под кофе, на ней лежал пульт дистанционного управления. Я взял чашку и понес на кухню.

И тут заметил, что фонарь световой сигнализации включен.

Я подошел к окну и увидел в снегу следы, ведущие к дому, потом к крыльцу и боковой стене.

Я поставил чашку на кухонный стол и вернулся в спальню. Шторы были неплотно задернуты. Следы под окнами шли параллельно дому и от угла поворачивали обратно.

Послышался какой-то звук.

Где-то в доме.

Я повернулся, глядя сквозь темноту спальни. Слышалось только, как каплет с желобов талая вода. Я медленно пересек спальню и двинулся по коридору.

Щелк.

Снова тот же звук.

Это дверь?

Я стал припоминать все шорохи и скрипы, раздававшиеся в моем жилище. Но пока прислушивался, ничто не нарушало тишины.

Может, это какое-то животное.

У Лиз была кошка. А следы в снегу, вероятно, мои. Несколько дней назад я там был.

Щелк.

И на сей раз дрогнула ручка парадной двери.

На долю секунды мне показалось, что подошвы прилипли к ковру. Я пристально смотрел на ручку, она медленно и тихо поворачивалась вниз до отказа. Потом дверь приоткрылась. Если бы я спал, ничего бы не услышал.

Дверь полностью отворилась. Фонарь бросал в коридор желтый квадрат света, но больше не было ничего: ни движения, ни теней, ни звуков.

Потом вошел человек.

Он был в черной одежде и глядел в темноту гостиной, повернувшись ко мне спиной. На темени его была маска. Натянув на лицо маску, он поискал что-то на поясе — потом повернулся и посмотрел в мою сторону. Я попятился в спальню.

Ах черт!

В руке у него я увидел пистолет с глушителем. А маска была пластиковая — такую надевают дети в канун Дня всех святых. С прорезями для глаз и рта. Сам дьявол вглядывался в коридор, ища меня в темноте.

В спальне не было укрытия.

Два шкафа с одеждой и обувью. Книжный стеллаж. Комод с зеркалом. Дверь в чулан. И никакого оружия — отбиваться нечем.

Щелк.

Звук из коридора.

Он приближается.

Дверь спальни качнулась к маленькой нише в стене глубиной около двух футов. Это был мой единственный выбор. Я бесшумно скользнул за створ и притянул его к себе до отказа. Смотреть теперь я мог только вправо, в узкую щель между дверью и косяком, и влево, на изножье кровати и комод. Я взглянул влево.

Мне показалось, что я повернулся со страшным шумом: каждый звук, биение сердца, движение век усиливались стократно. Я пытался услышать приближение этого человека, услышать хоть что-то, но в доме стояла тишина. Ни шагов. Ни скрипов. В зеркале комода мне открывалась вся спальня. Прикроватные тумбочки. Книги Деррин. Ее растения. Ванная, раковина, душевая. Дверь и за ней чернота коридора.

Ни единого движения.

Полное безмолвие.

И вдруг появился этот человек.

Проблеск красного пластика. Черные носки его ботинок, начищенные, блестящие в свете сигнального фонаря. Маска, словно вбирающая в себя темноту. Он остановился, оглядел комнату, поворачиваясь всем телом. Но не издал ни малейшего звука, даже когда шагнул в спальню.

Я не шевелился. Не дышал, стараясь себя не выдать. Противопоставить пистолету мне было нечего. Единственный способ защититься: заставить его поверить, что меня нет дома.

Еще один шаг.

Он слегка приподнял пистолет, указательный палец мягко лег на спуск. Я услышал, как он втягивает носом воздух. Принюхивается. Будто собака, пытающаяся взять след. Бросил взгляд в сторону комода, в зеркало, словно бы прямо на меня. И пошел. Мимо ванной. Вдоль края кровати.

И тут я почувствовал запах, тянувшийся за этим человеком. Ужасный, отвратительный, словно от гниющего компоста. Я судорожно сглотнул, пытаясь изгнать его из горла и носа. Но смрад не исчезал. Я безуспешно сглатывал снова и снова.

Человек в маске заглянул под кровать, потом выпрямился и подался вперед, к прикроватной тумбочке Деррин. Послышался шум выдвигаемых ящиков, потом еще один звук: он взял рамку с фотографией. А когда повернулся, в руках был один пистолет — фотография исчезла. На снимке были мы с Деррин во время нашего последнего совместного отдыха.

Мне потребовались все силы, чтобы сдержаться. Скрывшийся под этой маской плюнул мне в душу. Оскорбил меня. Мою жену. Наши воспоминания. В груди начала подниматься волна гнева, но ее остановил страх, когда этот человек стал приближаться, держа перед собой пистолет. Быстро, решительно, словно внезапно понял, где я.

В проеме двери он остановился. Повернулся. Снова оглядел спальню. Потом потянул носом воздух; вдох был долгим, глубоким. А на выдохе я вновь ощутил его запах. Его гниль. Его смрад. Я затаил дыхание, отчаянно силясь не сглатывать. Не издавать звука.

В конце концов он повернулся и пошел через коридор в спальню для гостей. Я наблюдал, как мрак поглощает его — все, кроме маски. Красный пластик не исчезал в темноте.

Он оглядел комнату слева направо долгим, змеиным движением. И проделал то же самое в обратную сторону. Потом вернулся в полумрак коридора, остановился и снова взглянул в мою сторону. Я замер, глядя в щель между дверью и косяком, прямо в темноту глазных отверстий маски.

Наконец он ушел.

ПРОГРАММА

Он сидел на краю кровати, всматриваясь в открытую дверь. За ней была гостиная почти без мебели. Он видел только стол посередине и задвинутый под него стул.

Это какая-то хитрость. Не иначе.

Он попытался сообразить, сколько его здесь держат, сколько раз он просыпался среди ночи и глядел в угол спальни. Недели две или три. Может быть, месяц. Или дольше. И все это время дверь ни разу не была открытой.

Однако сейчас открыта.

Он слегка подался вперед. Теперь ему стала видна большая часть гостиной: вторая дверь справа от стола, закрытая. Рядом с ней пустой книжный шкаф. На шкафу книга с золотыми буквами, спереди прикреплена записка: «Отправить почтой».

Он поднялся на ноги, бросил одеяло на кровать и медленно пошел к двери спальни. Остановился. Теперь понятно, что это за книга.

Библия.

Он неуверенно шагнул в гостиную. Половицы холодили босые ступни.

— Привет.

Он повернулся и увидел человека, стоявшего, прислонясь к стене. Одетого во все черное. Рослого, плечистого, хорошо сложенного.

— Как себя чувствуешь?

«Я узнаю тебя», — подумал он, пытаясь ухватить нить памяти. Но та не давалась. Воспоминания исчезали каждый день — и не возвращались.

— Лишился голоса? — спросил рослый и оттолкнулся от стены. — Кстати, меня зовут Эндрю.

— Где я? — невнятно произнес он сквозь беззубые десны.

— А, так ты говоришь.

— Где я?

— Ты в безопасности.

— В безопасности? — Он огляделся вокруг. — От кого?

— Мы дойдем до этого.

— Я хочу дойти сейчас.

Эндрю промолчал. Глаза его на мгновение вспыхнули.

— Ты помнишь, что сделал?

Он попытался вспомнить. Охватить умом другое воспоминание.

— Я… Э…

— Ты загубил свою жизнь, вот что ты сделал, — сказал Эндрю, теперь голос его звучал сурово. — Тебе больше некуда было идти, не к кому обратиться. Поэтому ты обратился к нам.

— Я обратился к Мэту.

Эндрю ухмыльнулся:

— Нет, не обращался.

— Обратился.

— Нет. Мэта не существует.

— Что? — нахмурился он. — Я хочу видеть Мэта.

— Ты оглох?

Он взглянул в сторону двери.

— Что… где он?

— Я сказал тебе, — ответил Эндрю. — Его не…

— Я хочу знать, где он!

В мгновение ока Эндрю оказался перед ним и громадной рукой схватил его за горло. Вплотную приблизившись к его лицу, он сжал пальцы.

— Ты должен заработать право говорить. Поэтому никогда не обращайся ко мне так.

Эндрю оттолкнул его, и к нему тут же пришло воспоминание: он сидит, привязанный, к стоматологическому креслу, глядя на рослого человека в хирургической маске. Эндрю.

— Ты… — негромко произнес он, касаясь десен пальцами.

— Не говори ничего такого, о чем придется пожалеть.

— Ты выдернул мои зубы.

Эндрю молча смотрел на него.

— Ты выдернул мои зубы, — повторил он.

— Мы спасли тебе жизнь.

— Ты выдернул у меня зубы.

— Мы спасли тебе жизнь, — метнулся к нему Эндрю, руки его сжимались и разжимались. — Я хочу помочь тебе здесь, но с той же легкостью могу отдать тебя во власть тьмы.

Тьма.

Он сглотнул. Взглянул на Эндрю.

Он имеет в виду дьявола.

— Ты хочешь этого?

— Нет, — ответил он, подняв руку.

Эндрю помолчал, лицо его было безжалостным.

— Мне плевать на твои зубы. Здесь происходит кое-что поважнее твоего тщеславия. Скоро ты уяснишь, в каком положении находишься — и от чего тебя спасли.

Он тупо смотрел на Эндрю.

— Не думаю, что ты понимаешь. Поэтому оставил тебе почитать кое-что. — Эндрю указал подбородком на Библию: — Советую изучить помеченные места. Обдумать их. Начни ценить то, что стоишь в этой комнате и в груди у тебя все еще бьется сердце.

Эндрю приблизился.

— Но если будешь нам препятствовать, мы убьем тебя.

С этими словами он ушел.

Он в квартире двумя этажами выше. Мебели нет, в полу дыры. Он сидит у окна лицом к Мэту. В душе у него страх.

— Что мне делать?

— У меня есть друзья, которые могут тебе помочь, — говорит Мэт. — Они устроили место для таких, как ты.

— Я больше не хочу убегать.

— Тебе не придется. Эти люди поддержат тебя. Помогут начать жизнь. Полиция никогда тебя не найдет.

— Но я не знаю, кому верить.

— Поверь мне.

— Я думал, что могу доверять родным.

— Можешь положиться на меня, даю тебе слово. Эти люди помогут тебе исчезнуть и все забыть.

— Я хочу забыть, Мэт.

Мэт придвигается, кладет руку ему на плечо.

— Я знаю. Только сделай мне одолжение. Не называй меня больше Мэтом.

— Не понимаю.

— Для моих друзей, людей, которые тебе помогут, я не Мэт. Мэт умер. — Он делает паузу и на миг преображается. — Можешь называть меня Майклом.

Когда он проснулся, Эндрю сидел в изножье кровати. Он подтянул колени к груди, бросил взгляд на Эндрю и выглянул в окно. Раннее утро. Или, может, конец дня. Толком не понять.

— Читал книгу, которую я тебе дал? — спрашивает Эндрю.

Книгу. Книгу. Книгу. Он пытается найти воспоминание, искру, которая приведет его к книге, но не находит.

— Не помню, — тихо отвечает он.

— Это была Библия, — говорит Эндрю, пропуская его слова мимо ушей. — Та книга была Библия. Ты помнишь, что я дал тебе экземпляр Библии, так ведь?

— Нет.

Эндрю молча разглядывает его.

— Жаль, — наконец произносит он. — Мы обращаемся с тобой не так, как с другими, ты это знаешь?

— С другими?

— У тебя иная программа.

— Не понимаю.

— Твоя комната, еда, которую тебе дают, обхождение — не обычный способ работы. Не думаю, что ты понимаешь, как тебе повезло. — Эндрю озирается по сторонам, в глазах у него подозрительность. — Но я беспокоюсь из-за тебя, знаешь ты это? Ты думаешь, будто лучший способ исцелиться — противиться нам.

Он молчал.

— Я прав?

Он покачал головой.

— Обычно это меня не волнует. В нормальной программе у нас имеются способы справляться с проблемами. Но с тобой, среди этой роскоши, все сложнее.

Эндрю не сводил с него глаз.

— Хочешь противиться нам?

Он снова покачал головой.

— Хорошо, — сказал Эндрю, вставая. — Потому что не хочешь нам противиться. Но если снова увижу на твоем лице такое выражение, переведу тебя на программу для всех остальных.

Эндрю прошел к двери и взялся за ручку.

— И поверь, она тебе не понравится.

Он поднял голову. Он сидел в углу другой комнаты, совершенно темной. Не помнил, как здесь оказался. Не знал, долго ли был без сознания. Его рука поднята на уровень головы и к чему-то прикреплена. Привязана или зажата. Путы впивались в кожу, когда он шевелился, мышцы кололо будто иглами.

«Где я, черт возьми?»

Он видел тонкий луч лунного света, проникающий через окно посреди стены. Когда глаза привыкли к темноте, появилось еще кое-что: прикрытая дверь на противоположной стороне, что-то белое, похожее на простыню, в дальнем углу. Откуда-то задувал ветерок, и простыня развевалась от его порывов.

На кожу что-то капнуло. Он повернулся. Соседняя стена была мокрой. По ней медленно стекала какая-то жидкость. Он коснулся поверхности ладонью. Вода. Она текла со стен по всей комнате.

Рядом с ним, на уровне глаз, находилась квадратная металлическая плита, привинченная по углам болтами, со стальным кольцом посередине. На ней тоже была вода — и еще что-то. Более темное. Отдающее ржавчиной. Или медью.

О черт, это кровь!

Он отдернул руку от стены, наручники, звякнув, впились в кожу. Один браслет был примкнут к кольцу, другой охватывал левое запястье. Он не мог уйти. Не мог даже подняться на ноги.

Он взглянул в сторону двери.

Простыня переместилась. Придвинулась чуть ближе к нему параллельно стене. Теперь он различал под ней какую-то фигуру.

— Эй!

Фигура дернулась.

— Эй!

Простыня чуть сползла, спадая на пол. Из-под белой ткани показалось лицо.

Девушка. Лет восемнадцати.

— Эй! — произнес он снова.

Девушка была тощей, с узкими губами, бледной кожей. В темноте комнаты она выглядела призраком.

— Где мы?

Девушка взглянула в сторону двери — движение было медленным, заторможенным, — потом снова на него. Но не ответила.

— С тобой все в порядке?

Опять молчание. Голова ее клонилась вперед, словно от полного бессилия.

— Ты в порядке? — потянулся он к ней.

И тут почувствовал, как намокают брюки. Взглянул на пол. Под ногами растеклась лужица рвоты. Он попятился и поскользнулся. Скованную наручниками руку пронзила такая боль, словно плечо вывернулось из сустава.

— Не шуми.

Он взглянул на девушку.

Она смотрела на него светлыми, как кожа, глазами, ее грязные волосы спутались. Простыня свалилась. На ней были только лифчик, трусики и носки.

— С тобой все в порядке?

Девушка не ответила.

— Слышишь меня?

Она вздрогнула, будто ее кольнули ножом, и снова повернулась к двери. Уставилась в темноту.

— Как тебя зовут?

— Не шуми, — оглянулась девушка.

— Что происходит? Где мы?

Она покачала головой.

— Как тебя зовут?

— Роза, — ответила она.

Он постарался выбраться из зловонной лужи.

— Слушай, Роза. Я хочу выйти отсюда вместе с тобой — но ты должна мне помочь. Сказать кое-что.

Она взглянула в приоткрытую дверь и на сей раз не повернулась. На ее спине выступали позвонки; слева, рядом с лямкой лифчика, виднелся большой черный синяк.

Она произнесла что-то, но он не разобрал слов.

— Что ты сказала?

Она снова завернулась в простыню. Ее рука тоже была прикована к стене наручниками. Он разглядел, что по обеим сторонам комнаты во всю длину стен тянутся кольца. На равном расстоянии друг от друга.

Потом увидел еще кое-что.

Острый кусок кафеля, видимо, из ванной, футах в четырех перед ним. Треугольной формы. С одной стороны зазубренный. Он отошел от стены, насколько позволили наручники, и вытянул ногу.

— Что ты делаешь? — прошептала Роза.

Он снова попытался дотянуться до осколка. На сей раз коснулся его ботинком, и тот с громким стуком перевернулся в тишине комнаты.

— Перестань, — сказала она. — Он тебя услышит.

— Кто? — взглянул он на девушку.

— Тот человек. — Она смотрела в приоткрытую дверь. — Тот человек в маске. Дьявол.

«Интересно, какой у тебя вкус, таракан».

Его бросило в дрожь.

— Кто он?

Девушка пожала плечами:

— Друг рослого человека.

Рослый человек. Рослый человек. Он силился вспомнить, но безуспешно, и тупо уставился на нее.

— Эндрю, — негромко произнесла она.

Эндрю.

Тут он вспомнил. Человек в черном. Рослый. Тот, что был там, когда у него выдергивали зубы.

Он посмотрел на Розу:

— Я не могу…

— Ничего припомнить?

Он помолчал, страшась признаться в этом.

— Да.

— Вот-вот, именно к этому они и стремятся, — сказала она. — Таким образом заставляют тебя забыть, что ты сделал. Хочешь, дам тебе совет? — Она вновь посмотрела на дверь, потом на него. — Удерживай в памяти что можешь, ведь если оно уйдет, то уже не вернется.

— Ты о чем?

— О том, что в конце концов забудешь все.

— Забуду все?

— Все, что сделал.

— Что мне нужно забыть?

— Не знаю, — ответила она. — Что тебе нужно забыть?

Она смотрела на него несколько секунд, словно пытаясь угадать ответ, потом снова взглянула на дверь. Простыня опять соскользнула. Синяк на спине темнел на бледной коже, словно пролитые чернила. Казалось, он причиняет ей боль. До самой кости.

— Тебя ударил человек в маске?

Роза оглядела себя, завела свободную руку за спину и провела пальцами по коже.

— Да.

— Почему?

— Я пыталась убежать.

— От чего?

— Как ты думаешь? Из этого места. От программы.

— От программы?

За дверью что-то скрипнуло.

Роза приложила палец к губам и вгляделась в темноту.

— Нужно молчать, — наконец проговорила она. — Он любит заставать врасплох. Любит наблюдать. Дай ему повод, и он набросится с кулаками. — Она снова коснулась синяка. — Я наблюдала за людьми, которые здесь работают. Большинство все еще верят во что-то. И даже соблюдают определенные правила. Но этот дьявол… Не знаю, во что, черт возьми, он верит. — Роза пристально на него посмотрела. — Он будет тебя бить, — сказала она тихо. — И меня. Вот чем он здесь занимается. — И замолчала, хлопая глазами. — Иногда я думаю, может, он действительно дьявол.

Щелк.

Они уставились в темноту. В тот угол комнаты, куда не доходил свет.

Потом из мрака появился таракан.

Его тело пощелкивало на бегу по половицам. Глаза девушки неотрывно смотрели на насекомое, челюсть ее отвисла. Она заплакала, пятясь к стене, наручники звякнули.

— Собираешься спасти ее, таракан?

Голос из черноты ночи.

Он прижался к стене. Вода стекала между лопатками. В нос ударил запах человека в маске: ужасный гнилостный смрад. Как от дохлого животного.

Из угла комнаты появилась часть рога, торчащего над маской.

— Что ты задумал, таракан? — Голос был сочный, гортанный. — Вырваться отсюда и забрать ее с собой? — Приглушенный маской смех. — Эндрю твердил мне, что с тобой нужно обращаться по-другому. Но я так не считал. Ты здесь по ошибке. Тебе здесь не место. Ты все усложняешь, восстаешь против наших свершений. И цепляешься за жалкое существование, которое раньше называл жизнью, не желая умирать. Если на то пошло, с тобой нужно обращаться хуже.

Из темноты появилась еще часть маски: глазное отверстие.

— Я не соглашался с Эндрю, когда он говорил, что тебя не надо включать в программу. Не возражал, но добивался, чтобы тебя спустили с небес на землю. На са-а-амую землю.

Появилось второе глазное отверстие. Теперь была видна половина маски.

— И вот я победил. В глубине души Эндрю понимает, что не может быть одного правила для тебя, а другого для всех остальных. Никто не заслуживает поблажек. Это место не для них. Ты или принимаешь то, что мы предлагаем, или противишься нам. А ты сопротивлялся с самого первого дня, как мы тебя сюда привезли. Пусть не пытался бежать отсюда, как эта костлявая сучонка. Но это было в твоей голове. В глазах. Я видел. Ты хочешь противодействовать. И знаешь что?

Долгая пауза. Внезапно дьявол вынырнул из темноты в облаке запаха и ринулся к человеку, примкнутому к стене наручниками.

— Мне нравится, когда ты противишься.

Он взглянул на дьявола и попытался заговорить. Но слова не шли из горла. Дышать стало трудно.

— И теперь ты в настоящей программе, грязный кусок дерьма. Больше никакой роскоши. Никаких поблажек. И надеюсь, ты будешь противиться. Очень надеюсь. — В прорези рта показался язык, медленно скользнул из стороны в сторону. — Потому что просто мечтаю распять тебя.

Глубоко под землей, в недрах их лагеря, имелось еще одно место. Самое большое помещение. Разделенное на две части, соединенные двустворчатыми дверями.

Некогда это был промышленный холодильник, но теперь он пустовал. Флуоресцентные лампы жужжали, стены пестрели бурыми и красными пятнами ржавчины, пол был залит слезами и кровью.

По другую сторону двустворчатых дверей находилась вторая комната, поменьше. Четыре дня спустя его грубо разбудили на рассвете и отвели туда. Подтащили к единственному стулу посередине комнаты и заставили принять уготованное.

Заключительную часть программы.

Часть III

Глава 22

Солнце взошло два часа назад, а я все не выходил из дома. Сидел на полу, подтянув колени к груди. В спальню сквозь шторы проникал тонкий луч света и падал на кровать, отражаясь в зеркале комода. Снаружи до меня доносился голос Лиз.

Я взглянул на часы. Девять сорок четыре. Я провел в одном положении больше шести часов.

Я резко открыл глаза, пробуждаясь ото сна.

В гостиной звонил мобильник.

Я поднялся, обливаясь потом, открыл дверь и медленно вышел в коридор. Бесшумно обошел дом, проверяя каждую комнату. Каждое укрытие. Парадная дверь была заперта. Единственным свидетельством существования этого дьявола остался крохотный комочек грязи на ковре у порога.

Мобильник лежал на столе в гостиной.

Я взглянул на дисплей. Итан Картер. Итан был со мной в Южной Африке во время выборов и теперь заведовал политическим отделом «Таймс». Я позвонил ему, вернувшись из полицейского участка, и оставил сообщение, назвав Джейд О'Коннел, первое марта и ключевое слово «Майл-Энд». Попросил заглянуть в справочную и перезвонить мне.

Звонки прекратились. Я подождал минуты две, еще раз проверил дом и включил автоответчик. Итан оставил сообщение.

«Дэйви, я отправил тебе электронной почтой все, что смог найти».

Компьютер находился в спальне для гостей. Меня ждало сообщение Итана с тремя приложениями. Копия первой полосы «Таймс» была датирована вторым марта две тысячи четвертого года. Внизу говорилось о перестрелке в одном из баров Майл-Энда. Трое убитых, пятеро раненых. Я прочел несколько строк и открыл следующее приложение. Это был материал со второй страницы, датированной третьим марта, над колонкой разместили снимок этого бара с подписью «Сцена перестрелки». Третьим, от шестого марта, шло небольшое сообщение из раздела «Коротко о разном», без фотографий. Каждое приложение было увеличено.

Я вернулся к первому.

ТРОЕ УБИТЫХ В ПЕРЕСТРЕЛКЕ В ИСТ-ЭНДЕ

Вчера в Лондоне во время перестрелки в одном из баров Майл-Энда трое были убиты, пятеро ранены.

Полицейские не могут назвать имен погибших, но полагают, что все трое были членами группы Брасова, прежде входившей в известную балканскую шайку «Чернозем».

Свидетели слышали выстрелы в «Ягненке», пивной на Боу-роуд, а также крики и вопли, затем два вооруженных человека выбежали из здания и уехали на белой машине. Полицейские допрашивают свидетелей, но мы призываем откликнуться всех, кто что-нибудь видел.

Я открыл второе приложение.

МАЙЛ-ЭНДСКИЕ ЖЕРТВЫ НАЗВАНЫ

Названы трое членов шайки Брасова, убитые в пятницу в пивной на Боу-роуд, в Майл-Энде, Лондон.

Дракан Михилович, сорока двух лет, его брат Саска Михилович, тридцати пяти лет, и Сьюзен Грант, двадцати двух лет, были убиты, когда два человека с пистолетами вошли в пивную на Боу-роуд и открыли по ним огонь.

Считается, что братья Михиловичи повинны в недавнем убийстве Адрианы Дрововой, жены Георгия Дровова, главаря шайки «Чернозем», соперничающей с группой Брасова. Говорят, что третья жертва, Сьюзен Грант, была подружкой Саски.

Еще четверо во время перестрелки были ранены. Состояние двоих называют критическим.

Я взглянул на электронное послание Итана. «Не волнуйся — она в третьем материале».

ЖЕРТВА С МАЙЛ-ЭНДА НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В причудливом повороте событий одна из жертв происшествия, которое полиция именует «Убийствами в Майл-Энде», найдена жестоко убитой на больничной койке.

Джейд О'Коннел, тридцати одного года, считавшуюся случайной жертвой жестокой войны банд в Тауэр-Хэмлетс, вчера обнаружили медсестры всего через несколько часов после того, как врачи сказали ей, что никакой опасности для жизни не существует. Полицейские сообщили, что ей отрубили голову и руки. «Это одно из самых отвратительных преступлений, какие я видел», — заявил вчера главный инспектор сыскной полиции Джейми Харт, ведущий розыск убийцы. Родственников у мисс О'Коннел нет.

Джейд была мертва.

Похоже, она была обречена, — писал Итан. — Я помню эту историю. В свое время писал материал о «Черноземе». Жестокие мерзавцы. Убийцу не нашли, но все знают, что убийство совершил кто-то из этой банды. Не иначе. Должно быть, она видела лицо одного из преступников. За что и поплатилась.

Я подумал об Алексе, о параллелях между ним и Джейд. Они знали друг друга. Может быть, не близко, но она о нем слышала. И теперь появилось еще одно связующее звено: оба считались мертвыми.

Вода струилась по телу. Я провел под душем тридцать минут, почти не мигая. А закрывая глаза, видел того дьявола, идущего по коридору, чтобы убить меня.

Я понимал, что стою на грани тьмы. Если отступлю, то отойду от дела и всего того, что успел разузнать. Все это останется там. Но отступать я не хотел. Мне предложили возможность все бросить, и я отверг ее. Видимо, решил, что эти люди блефуют. Или же причиной моего упорства стали слова Мэри, сказанные мне в первую встречу, — и все последующие чувства были связаны с Деррин. Пожалуй, в глубине души я надеялся, что мои ответы подождут до тех пор, пока не выясню судьбу Алекса.

«Ради добрых дел стоит сражаться».

Деррин сказала это мне, услышав свой диагноз. И теперь, как и тогда, я знал, что для меня существует только один путь — во тьму.

Что бы ни случилось, возврата нет.

Глава 23

Я позвонил Гвоздю и попросил по телефонному номеру найти адрес Джеральда, у которого Джейд получала фальшивые документы. Ему потребовалось полминуты, чтобы выяснить: Джеральд живет на четвертом этаже ветхого пятиэтажного дома в Камберуэлле. Моя «БМВ» все еще оставалась в полиции, поэтому я взял машину напрокат и поехал на южный берег Темзы.

На дорогу в одиннадцать миль у меня ушел час. В Камберуэлле я сразу же нашел место для стоянки напротив нужного мне здания и заглушил мотор. Улица походила на длинную бетонную грозовую тучу: узкая линия сплошных серо-кирпичных домов; маслянистые потоки, низвергающиеся из старых кровельных желобов; темная, пузырящаяся краска на дверях и подоконниках. У дома Джеральда высилась большая, разрытая животными мусорная куча, содержимое ее валялось на тротуаре и грязном снегу.

Минуты через две я увидел приближающуюся женщину, нащупывающую в сумочке ключи. Я вылез из машины, перешел дорогу и взялся за ручку, когда дверь начала за ней закрываться. Подождал, пока женщина скроется в глубине здания, и вошел следом. Внутри пахло застарелой плесенью, словно коридоры никогда не убирались. Слева от меня была лестница. Я поднялся и нашел квартиру Джеральда на четвертом этаже.

Постучав несколько раз, я стал ждать.

— Кто? — раздался голос за дверью.

— Джеральд?

— Что?

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Кто ты?

— Меня зовут Дэвид. Я друг Джейд.

— Кто такая Джейд?

— Думаю, ты знаешь, кто она.

Он ответил не сразу.

— Я завтракаю.

Я взглянул на часы. Половина третьего.

— Что ж, ты можешь одновременно разговаривать.

Звук шагов по ту сторону двери. Джеральд смотрел на меня в дверной глазок. Я не отвел взгляд.

— Давай-давай, будет весело, — сказал я. — Поболтаем о подделке документов.

Джеральд приоткрыл дверь с накинутой цепочкой.

— Говори потише, черт возьми.

Он был бледным, толстым, тридцати лет, с рано поредевшими каштановыми волосами. Выглядел так, словно десять лет не видел дневного света.

— Откроешь?

— Что тебе нужно?

— Поговорить с тобой.

— О чем?

— О кой-каких документах.

Он смерил меня взглядом.

— Не знаю, что ты имеешь в виду.

Я вздохнул:

— Кончай, Джеральд. Можно обойтись без притворства.

Он еще раз оглядел меня, закрыл дверь, и я услышал, как стукнула цепочка. Распахнув створ, он жестом пригласил меня войти.

В квартире царил беспорядок. Одежда висела на спинках диванов и стульев; на полу валялись пакеты из-под хрустящего картофеля и коробки из-под гамбургеров. Шторы на окне были задернуты почти полностью, в узкий просвет между ними виднелась улица. На одной стене висела картина. На других — полки с книгами и оборудование. В глубине комнаты были гильотинные ножницы, рулоны ламината и большие серебристые банки с типографскими красками разного цвета.

— Славное местечко, — сказал я.

— Да, настоящий пентхаус.

Он взял два свитера, пару брюк и бросил их через открытую дверь в спальню.

— Мне кое-что нужно. — Я полез в карман и достал пачку денег. — Здесь сотня. От тебя я жду небольшой помощи. Только и всего.

— Помощи?

— Нескольких имен.

Он вскинул бровь.

— Ты кто, полицейский?

— Нет.

— Приятель, я давно уже не стукач.

— Я не полицейский. Я друг Джейд.

— Друг Джейд?

— Совершенно верно.

— Не заливай.

— Послушай…

— Нет, послушай ты. Разговор окончен.

— Хорошо. Сколько тебе заплатить?

— Заплатить?

— Чтобы ты утратил новообретенную совесть.

Я смотрел на него. Он явно собирался потребовать много денег. Я уже не мог отступить, хотя имел при себе только сотню. Но его нужно было надуть. В конце концов, как сказала мне Джейд, Джеральд просто-напросто мошенник.

Он пожал плечами:

— Гони пять сотен, тогда поговорим.

— Пять?

— Ты хочешь поговорить, поговорим как следует.

— Ладно, — сказал я. — Но ты ответишь мне на все вопросы.

Он кивнул. Шагнув к нему, я ощутил кухонный нож, сунутый сзади за пояс. На всякий случай.

— Стало быть, ты знаешь Джейд? — спросил я.

— Я знаю много кого.

— Джеральд, мы больше не играем в прятки.

Он посмотрел на меня:

— Да, понял.

— Ты снабжал Джейд и ее друзей документами. Я хочу знать, с кем ты говорил, кто приходил сюда. Куда отправлялись документы. Скажи — и получишь вот это.

Джеральд поглядел на сотню, потом на мои карманы, полагая, что там лежат остальные деньги.

— Ладно, — сказал он наконец.

— Начнем вот с чего: ты вел дела только с Джейд?

— Большей частью.

— Что значит «большей частью»?

— Да, с ней.

— Она приходила брать документы для себя?

— Нет, — промямлил он. — И для других.

— Говори громче.

— И для других.

— Для кого еще?

— Не знаю. Джейд не говорила. Я работаю не на нее или какую-то организацию, в которой она состоит. Я работаю на себя. Я независим. Она только давала мне фотографии, имена, адреса, и я делал документы.

— Всякий раз для одних и тех же людей?

— Да, в основном.

— Одни и те же люди всякий раз получали новые документы?

— Я так и сказал.

— Ты ведешь список имен и адресов, которые тебе дают?

Джеральд засмеялся:

— Ну еще бы. Записываю всех, чтобы облегчить полицейским работу, когда они устроят на меня налет. Нет, конечно, никакого списка.

— Джейд когда-нибудь говорила, на кого работает?

— Нет.

— Упоминала человека по имени Алекс?

— Как я могу запомнить? Документы делаю для многих людей, и большинство здесь не появляются.

— Много документов взяла Джейд?

— За четыре года?

— Ты четыре года снабжаешь ее документами?

— Да.

— Сколько она взяла документов?

— Пятьдесят. Может, и больше.

— Когда она приходит?

— Как только что-то понадобится.

— У нее нет определенных дней?

— Нет.

— Когда она была здесь последний раз?

— Примерно неделю назад.

Я кивнул и выдержал паузу.

— Так. Сейчас ты делаешь документы для них?

— Да.

— К какому сроку?

— К пятнице.

— То есть должен отдать их послезавтра?

— Насколько я знаю, это и есть пятница, — ухмыльнулся он.

Я снова ощутил спиной нож.

— Забрать их должна Джейд?

— Уже не она.

— Знаешь почему?

Джеральд пожал плечами:

— Нет. Просто кто-то позвонил мне сегодня утром.

— И что сказал?

— Что у меня будет новый контакт. Человек по имени Майкл.

Я кивнул.

— Не сказали, почему Джейд не появится?

— Нет. Только что она больше не будет моим контактом.

— Сколько документов ты готовишь для нового человека?

— Четыре или пять.

Я достал из кармана фотографию Алекса и поднял ее:

— Узнаешь его?

— Не могу разглядеть.

— Ну так подойди поближе.

Он шагнул вперед и, сощурясь, посмотрел на снимок.

— Нет.

— Не делаешь для него документов?

— Нет.

— А когда-нибудь делал?

— Не знаю.

— Точнее.

— Не помню, делал или нет.

— Не лги мне, Джеральд.

— Я не лгу.

Судя по всему, он говорил правду. Смотрел на меня, не отводя взгляда.

— Сколько тебе нужно времени на изготовление документов?

— Смотря каких. Водительские права могу сделать за пару часов. С паспортом приходится возиться дольше. Расставлять в нужных местах знаки, пометки.

— Они когда-нибудь заказывали паспорта?

— Нет.

— Делаешь для них еще что-то?

Джеральд пожал плечами.

— Что? — спросил я.

Он бросил на меня взгляд.

— Разрешения на владение оружием.

Я пристально посмотрел на него:

— Отправляешь когда-нибудь документы почтой?

— Да, но адрес всякий раз меняется.

— Я не верю тебе.

— Плевать мне на это.

Я шагнул вперед и сунул деньги в карман. Он смерил меня взглядом, потом поднял руки и указал подбородком на карман с купюрами.

— Ладно, ладно. Этот новый человек хочет пользоваться абонентным почтовым ящиком. Сказал, что заканчивает работу в шесть, и к этому времени документы должны быть там.

— Где этот абонентный ящик?

Джеральд встал и пошел в спальню. А я тем временем передвинул нож, чтобы его было легче выхватить.

Джеральд вернулся с листком бумаги и протянул его мне. Не сводя с него глаз, я взял листок и сунул в задний карман.

— Смотри, Джеральд, не води меня за нос.

— Там все написано.

— Тем лучше для тебя. Если обнаружу обман, вернусь.

— Ладно, Арнольд Шварценеггер. Давай мои деньги.

Я показал ему банкноты и швырнул в него. Мы смотрели, как они падают на пол.

— Это что, черт возьми?

— Твои деньги.

— Здесь не пятьсот монет.

— Ты обещал мне помочь. Если твои сведения пригодятся, вышлю остальные. Если нет, получил сто фунтов ни за что.

— Ах ты, тварь!

Когда он шагнул ко мне, я выхватил нож. Острие остановилось в дюйме от его глаза. На зубчатом лезвии отразилось его лицо, глаза выпучились от удивления. Сердце мое колотилось, однако нож оставался почти неподвижным.

— Ты получил сто фунтов, — напомнил я.

Джеральд вскинул руки и попятился. Видимо, он и раньше видел ножи у своего горла. И стволы. Таким уж делом он занимался. Возможно, думал, что тем же занимаюсь и я. Я медленно отошел к двери и взялся за ручку.

— Спасибо за помощь, — сказал я и вышел.

Я поехал на северо-восток, пересек Темзу и, поставив машину в полумиле от церкви в Редбридже, стал ждать. Примерно в половине пятого вечер вступил в свои права, медленно поглощая свет, пока не стали видны звезды. Я включил на полную мощность обогреватели и ощутил поток теплого воздуха. С тех пор как в мой дом вошел человек в маске, я не мог согреться. Не мог избавиться от беспокойства, начавшегося, когда я вглядывался в темноту и не знал, что меня ждет.

Но я делал то, что мог. Возврата туда, где я некогда чувствовал себя в безопасности, не было. Эти люди знали обо мне все.

Мне больше ничего не оставалось.

Глава 24

В половине одиннадцатого я вышел из тени и направился к задней части церкви. Здание было оснащено тревожной сигнализацией. Рядом с фигурой Христа крепилась коробка с мигающим огоньком — но на пристройке сигнализацию не установили. Не успели протянуть проводку.

Деревянная дверь, хотя и имела два замка, представляла собой лишь символическое препятствие. Я просунул перочинный нож в щель между ней и рамой. От двери полетели щепки. Я отбрасывал их ногой, продолжал свое занятие, то и дело оглядываясь.

Руки онемели от холода, усилившегося в последние дни. Я продолжал ломать дверь, углубляясь все дальше, борясь с холодом. Наконец отломилась филенка и с глухим стуком упала в снег.

Я просунул руку в отверстие и стал ждать. Прошло десять секунд. Сигнала тревоги не последовало. Я повернул фиксатор на ручке и открыл дверь.

Внутри было темно, но я прихватил фонарик. Все три ящика письменного стола были заперты. Я взял фонарик в зубы и просунул нож в верхний. Чтобы открыть его, особых усилий не потребовалось. В ящике лежало две авторучки, несколько конвертов и церковный информационный бюллетень. Во втором ничего не оказалось. В третьем были четыре пустых файла.

Рядом с дверью стояли ящики, которые Майкл не распаковал.

Я замер на несколько секунд. Прислушался. Погода мне благоприятствовала: снег хрустел под ногами, и я услышал бы любое приближение. Собственно говоря, ночь была такой тихой, что звук долетел бы даже от шоссе.

Я снял крышку с первой коробки. Она была набита книгами, журналами и папками с фотографиями. Я просмотрел их. На всех был Майкл: с матерью и отцом; с подружкой или сестрой; с друзьями на вечеринке в день совершеннолетия. Один снимок был сделан во время службы — Майкл на кафедре, рука лежит на Библии.

И тут я увидел наполовину выскользнувшую из конверта фотографию.

Мальчик, гоняющий по траве футбольный мяч. У Джейд была точно такая. Я перевернул ее. На обороте стояла та же надпись: «Вот почему мы это делаем».

Вернув фотографии на место, я сбросил коробку, и она со стуком упала на пол. Во второй оказалось то же самое. Потом я увидел с краю маленькую адресную книжку с надписью «Контактные номера».

Имена были записаны в алфавитном порядке и дополнялись адресами, большей частью местными — Редбридж, Олдербрук, Лейтонстон, Вудфорд, Клейхолл, — но были и дальние, в Манчестере и Бирмингеме. Я стал листать страницы в поисках знакомых имен. Таких не оказалось.

Пока не дошел до буквы «З».

Зак. Я достал блокнот и нашел страницу, где записал имена, обнаруженные в брикстонской квартире: Пол, Стивен, Зак.

Фамилия Зака не была указана, но там имелся адрес в Бристоле — и кое-что еще.

Линия, ведущая ко второму имени: Алекс.

Глава 25

Путь до Бристоля занял у меня три часа. Когда я свернул с шоссе, стояла глубокая ночь. Мне следовало отдохнуть. Я все больше углублялся в безлюдный город, пока не обнаружил темное место рядом с товарной станцией. Въехал задним ходом под мост и около часа не выключал отопление. Потом заглушил мотор и заснул.

Проснулся я внезапно, почти в полдень. Выпал свежий снег, засыпав все по обе стороны моста и вокруг машины. Я сильно замерз и не сразу понял, где нахожусь, словно меня слишком быстро разбудили. Может, теперь всякий раз сон будет обрываться ощущением, что за мной наблюдают.

* * *

Дом находился в Сент-Филипсе. Неприглядная улица граничила с пустырем, усеянным бетонными обломками, и впечатляющим викторианским фабричным зданием. Я проехал по шоссе мимо этого дома. Шторы задернуты, никаких признаков жизни.

Я поставил машину так, чтобы видеть дом, и стал ждать, глядя вдоль улицы. Через несколько минут в ее конце остановился автобус. Из него вышла пожилая пара. За ними мать с двумя детьми в застегнутых до подбородка куртках. Посередине улицы они свернули в переулок, но пожилая пара продолжала путь в мою сторону. Проходя мимо, они подозрительно посмотрели внутрь.

Прошло десять минут.

Подъехал второй автобус, затем третий. Из них выходили люди, скрывались в соседних домах или следовали мимо машины. Когда все разошлись, я завел мотор и включил отопление.

Примерно через полчаса на улицу позади меня въехала «астра». Я наблюдал за ее приближением в зеркало заднего вида. Миновав меня, она затормозила, дала задний ход и остановилась примерно в футе от моей взятой напрокат машины. Внутри сидела женщина, капюшон ее куртки был поднят. Взглянув в зеркало заднего вида, она что-то взяла и вылезла.

Улицу продувал ветер. Несколько прядей выбились из-под капюшона и трепетали перед лицом женщины. Она захлопнула дверцу задом, в руках у нее были хозяйственная сумка и ключи. На кольце с ключами я разглядел серебряное распятие, оно терлось о дверцу, когда женщина ее запирала.

Женщина пошла по улице. Новый порыв ветра раздул капюшон. Ее ступня соскользнула с тротуара на проезжую часть, и она потеряла равновесие. Сумка задела мостовую, и из нее посыпались фрукты. Женщина наклонилась и стала собирать их. Капюшон слетел с головы, обнажив спутанную гриву черных волос.

Женщина взглянула в мою сторону. Замерла. Отвернулась.

Я смотрел, как она вновь принялась торопливо собирать фрукты. Она явно нервничала, роняла яблоки, и они катились через улицу одно за другим.

Потом, как ни странно, женщина выпрямилась и пошла прочь, бросив фрукты. Она небрежно держала хозяйственную сумку, свободной рукой перебирая на ходу ключи. Из сумки вывалилось еще одно яблоко. Женщина не оглянулась. Продолжала идти и возле дома остановилась.

Именно за этим домом я наблюдал.

Женщина поставила сумку и перебрала ключи на кольце в поисках нужного. Потом снова посмотрела в мою сторону — боковым зрением, не поворачивая головы.

Она смотрела прямо на меня.

И тут до меня дошло.

Волосы ее были другого цвета, длинными и непослушными. Бледное, серьезное лицо — более старым, огрубелым. И нос выглядел иначе: заостренным, тонким. Раньше, когда я видел ее работающей в «Ангеле», он был пошире, не столь изящным. Но это определенно она.

Эвелина.

Я вылез из машины, включил сигнализацию и пошел к ней. При моем приближении ее движения стали панически быстрыми. Она никак не могла отпереть дверь. Позади меня послышался голос, сперва далекий, потом более громкий. Я оглянулся и увидел негра, направлявшегося ко мне с криком: «Эй! Машину здесь ставить нельзя!» Я никак не среагировал. Эвелина тем временем открыла дверь. Бросила хозяйственную сумку на ступенях и забежала внутрь.

— Эвелина! — позвал я. Дверь на пружине, скрипя, медленно закрывалась. Я вошел в дом. — Эвелина!

Здесь было тепло. Справа от меня скрипнула доска. Эвелина поднималась по лестнице. Я последовал за ней, перескакивая через две ступеньки. На лестничной площадке я увидел три двери. Одна была закрыта. Я постучал в нее.

— Эвелина?

Никакого ответа.

— Эвелина, это я, Дэвид. — Молчание. — Дэвид из «Ангела».

Звук раздвижного окна, скользящего по полозьям.

Я открыл дверь и увидел, что Эвелина лезет в окно. Она бросила на меня взгляд, перекинула ногу через подоконник и скрылась. Я подбежал к окну. Крыша из волнистого железа тянулась вниз на десять футов, узкий переулок шел параллельно улице, на которой я поставил машину.

Я смотрел, как Эвелина идет по крыше мелкими шагами, стараясь не поскользнуться на льду. Дойдя до края, она оглянулась, заколебалась и спрыгнула. Лицо ее скривилось от боли, но она не издала ни звука. Поднялась на ноги, разбрасывая гравий, и побежала.

Я спустился по лестнице. Парадная дверь была все еще открыта. Дом напомнил мне ту квартиру в Брикстоне: стены одноцветные, возможно, некогда окрашенные, ковра на полу нет. В глубине коридора я видел кухню, несколько эркеров и еще одну закрытую дверь. Никакой мебели, только в кухне посуда и микроволновая печь. Я направился к переднему крыльцу.

— Ууххх… — послышалось из дома.

Чей-то голос.

Я остановился. Прислушался.

Ничего.

Я пошел по коридору. В доме чем-то пахло. По мере приближения к кухне запах становился сильнее.

В кухне было две двери. Одна вела в задний садик, заросший бурьяном. Другая — в жилую комнату без мебели и телевизора, лишь разбросанные по полу книги и одеяло в углу. Шторы на единственном окне были задернуты, маленькая арка вела в соседнее помещение. Со своего места я видел в арку часть дивана. Деревянные подлокотники, большие кожаные подушки.

И лежащую на одном из подлокотников голову.

Я осторожно двинулся вперед. Голова, грудь. Свисающая с дивана рука, костяшки пальцев касаются пола. В нескольких дюймах от пальцев шприц. Откатившийся так, что не дотянуться. Часть жидкости пролилась на пол возле переполненной окурками пепельницы. Это был мужчина. Точнее, парень. Брюки его намокли, темное пятно тянулось от паха по штанине. У конца дивана стояло ведро.

Полное рвоты.

Запах был очень сильным. Всепроникающим. Я отвернулся, прикрывая лицо рукавом.

Парню было не больше восемнадцати, но его руки пестрели синяками от уколов. Вздувшиеся вены отчетливо проступали сквозь кожу. Лицо было белым как снег, под полузакрытыми глазами желтело что-то, напоминавшее плохо наложенную косметику. Подойти ближе я не мог. Запах стоял совершенно отвратительный.

Потом где-то хлопнула дверь.

Я насторожился.

Кухня была по-прежнему открыта. А за ближайшей ко мне дверью, ведущей в коридор, послышались шаги. Мелькнула тень, по коридору кто-то прошел. Я взглянул належавшего парня и увидел еще кое-что: стеклянный пузырек с проткнутой шприцем пробкой. На этикетке было написано: «Кетамин».

Из кухни донесся какой-то звук.

Я подошел к ведущей в коридор двери, медленно открыл ее и стал ждать. Слышалось, как в кухне кто-то ходит. Открывает ящики. На половике возле парадной двери лежал снег. Тут я увидел негра, кричавшего мне вслед на улице. Он выглядел лет на тридцать, а ростом был не больше пяти футов десяти дюймов, но коренастый, под кожей перекатывались мускулы, от уголка глаза вверх по бритой голове тянулась вена. Он смотрел из кухонной двери на сад.

Я снова взглянул на парня. Глаза его были закрыты, но рот открыт. Язык вываливался наружу, елозя по губам, словно не умещался во рту. Десны кровоточили. Когда язык шевельнулся снова, я увидел, что зубов у него нет.

Их вырвали.

Парень кашлянул, приглушенный слюной и рвотой звук разнесся по дому. Человек на кухне обернулся, посмотрел на меня.

И улыбнулся.

Я пошел к парадной двери, но когда приблизился, она распахнулась. Вошла Эвелина, щеки ее раскраснелись, лицо искажал гнев. Она вскинула руку. Пальцы сжимали пистолет. Ствол медленно двигался к моему лицу, я инстинктивно попятился и выставил ладони. Сверкнула вспышка, со стены надо мной посыпалась штукатурка. Потом прогремел еще один выстрел, на сей раз более громкий.

— Эвелина, постой!..

Она пошла ко мне, держа перед собой пистолет. Новенький, в превосходном состоянии. Возможно, до сих пор из него не стреляли.

Эвелина остановилась футах в двух от меня, явно собираясь выстрелить мне в голову. Пистолет, наведенный мне в глаз, совершенно не дрожал. Потные пальцы крепко сжимали рукоятку.

— Дэвид, что ты делаешь?

Я молчал, охваченный страхом, что она выстрелит, едва я заговорю, хотя голос ее звучал мягко, почти восхищенно. А ведь я знал ее еще до смерти Деррин, разговаривал и смеялся с ней.

— Что ты делаешь? — спросила она снова.

В воздухе стоял тошнотворный запах порохового дыма, напоминавший о езде по городу до восхода солнца. Я слышал шаги негра за моей спиной в коридоре. И не шевелился. Любое движение могло оказаться достаточным поводом для выстрела.

— Надо было оставить нас в покое, — сказала Эвелина.

И шагнула ко мне. Я напрягся и отвел голову от пистолета. Эвелина зашла мне за спину, и я ощутил затылком дуло.

— Слышишь меня, Дэвид? Надо было оставить нас в покое.

— Эвелина, ты мне не нужна. Не делай это.

Она промолчала.

Я слегка повернулся и увидел, что она передала пистолет негру.

— Мне не нужен никто из вас. Только Алекс.

— Алекс не…

— Хватит, Ви, — перебил ее негр.

Он переложил пистолет из одной руки в другую. Перевернул его рукояткой вперед. И — прежде чем я успел среагировать — ударил меня по лицу.

Я потерял сознание.

Глава 26

Я открыл глаза и увидел краснокирпичную постройку. Это была та самая фабрика. Пустая, заброшенная: окна выбиты, стены разрисованы граффити, двери сорваны с петель. Передо мной раскинулась большая бетонная площадка, сквозь трещины пробивалась трава, местами лежал снег.

Мне заткнули рот кляпом. Шевельнувшись, я почувствовал, что руки связаны, а ступни онемели. На мне были джинсы, майка и куртка на молнии, но пальто, ботинки и носки с меня сняли. Я сидел босиком, касаясь подошвами пола. Кости ныли от холода. Небо меркло. Надвигалась ночь.

Я прислушался, но уловил только шум машин на далекой дороге. Футах в сорока от меня высились полуразрушенные стены — остовы надворных построек, давно забытых.

Потому-то меня и привезли сюда. Никто здесь не появится.

Никто меня не найдет.

Мне почудилось какое-то движение, возможно, хлопанье птичьих крыльев. Слева за аркой послышались шаги, стук камня, катящегося по бетону от удара ногой, хруст снега. Приближался кто-то невидимый. Я попытался шевельнуться, но все тело заныло. Дали знать о себе ушибы на челюсти и затылке. Когда я попробовал повернуться, боль пронзила голову ото рта к глазу. Казалось, будто по лицу течет кровь.

Поднялся сильный ветер, продувающий открытое пространство и принесший теплый запах чего-то сладкого, похожего на карамель. Когда ветер утих, я ощутил возле уха чье-то дыхание. Я старался не шевелиться, сохранять хладнокровие, но от сознания, что кто-то находится рядом, меня пронизала дрожь. Казалось, это их позабавило: стоявшие сзади попятились, словно одержали маленькую победу.

Я подумал, не позвать ли на помощь, поднять как можно больше шума. Но это ничего не меняло. Здесь, вдали от дороги, меня бы никто не услышал. И, даже сбросив путы, я не смог бы убежать, блуждая в темноте словно с завязанными глазами.

Снова ветер. На сей раз более сильный и холодный.

— Эвелина?

Кляп приглушал мой голос. Я откашлялся и почувствовал, как напряглись мышцы. В висках запульсировала боль, вызвав головокружение и тошноту. Я безуспешно пытался повторить имя женщины и снова ощутил над ухом чье-то дыхание. Только на сей раз почувствовал еще и губы, на секунду коснувшиеся кожи, но этого было достаточно.

Удаляющиеся шаги по снегу.

Преодолевая боль, я начал поворачивать голову, мне нужно было увидеть, кто находится позади. Но тут меня ухватили снизу за челюсть, большой палец вдавился в щеку.

— Больше не делай этого.

Мужчина выпустил мое лицо и пригнул голову так, что подбородок коснулся груди, удерживая ее в этом положении. Между ногами я видел кровь, капающую в снег.

— Не разгибайся, — сказал мужчина. — И закрой глаза.

Я ощущал на языке вкус крови. Он так сильно прижал мне щеку, что она поранилась о зубы. Я сплюнул в снег и смотрел, как кровь растекается тонкими линиями.

Человек за моей спиной откашлялся. Потом послышался хруст шагов по снегу — он отходил за чем-то. Я качнул головой, ища более удобное положение, и тут же ощутил его руку на затылке и пистолет, скользнувший мимо уха под челюсть.

— Я что тебе сказал?

— Не могу держать так голову, — ответил я сквозь кляп.

— Только шевельнись, и я всажу тебе пулю в мозг. — Он сильнее прижал дуло к моему горлу. — Сиди в таком положении и не открывай глаз.

В наступившем молчании я понял, что голос мне знаком. Может, это человек с татуировкой? Но нет, не он. Я вспомнил бы его голос, услышав снова. Тогда кто? Мысли мои метались. Я старался сосредоточиться. Страх и холод начинали меня парализовывать.

Он вдавил дуло пистолета мне в горло еще сильнее и вдруг отвел его. Я не двигался, глядел вниз между ног и думал, что, возможно, он сейчас выстрелит. Вместо этого он вынул у меня изо рта кляп.

— Только пикни, и мои люди неделю будут собирать осколки твоего черепа.

«Мои люди». Он главный.

Он отшвырнул кляп, и я снова ощутил его дыхание.

— Я задам тебе несколько вопросов, и ты ответишь мне правду. Утаи хоть что-то, и я вырву тебе горло.

Он снова пригнулся к моему уху.

— Прежде всего, какого черта ты здесь делаешь?

— Алекс, — негромко ответил я.

— О, понятно! — Отрывистый хохот. — Думаю, во время вашей милой беседы с Джейд она отговаривала тебя от… Право, не знаю, как бы ты это назвал. Может, рыцарством?

Он выпалил последнее слово, я почувствовал его слюну на своей щеке и пожал плечами.

— Что это значит?

Я не ответил.

— А? — произнес он. И пригнулся ближе.

Я молчал, глядя вниз. На свою кровь в снегу. На свои постепенно синеющие ступни.

— Ты ответишь мне, Дэвид?

Я продолжал хранить молчание.

Он не стал долго ждать. Пока я пытался составить какой-то план, ударил меня по затылку рукояткой пистолета. И белизна снега превратилась в черноту забытья.

Очнулся я в другом месте. Было темно. Я слышал шум ветра, но не ощущал его дуновения. Огляделся. В высокое окно светила луна. Чуть повернул голову вправо и уголком глаза увидел дверной проем. Я находился в фабричном здании, перед которым был раньше.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я обнаружил человека, сидящего спиной ко мне на лестнице в конце комнаты. Он курил сигарету, вспыхивающую оранжевым огоньком. Я знал, что это мужчина: широкие плечи, коротко остриженные волосы, большая белая кисть руки, лежащая на ступеньке.

— Плохо слышишь, Дэвид? — спросил он.

Я промолчал.

— Отвечай.

— Нет. — Голос мой звучал слабо. Нижняя часть тела совершенно онемела от холода, затылок будто жгло огнем.

— Хорошо.

Он удовлетворенно кивнул, затянулся последний раз и отбросил сигарету в сторону. Она исчезла в темноте. Мужчина спустился по лестнице, позвякивая ботинками о металл, и скрылся. Звук шагов затих вдалеке.

Я вновь попытался вспомнить, где слышал этот голос. С другими этот человек говорил иначе. Более сдержанно. Более властно.

— Вы главный? — спросил я.

Ответа не последовало.

Потом он вдруг оказался за моей спиной.

— Что тебе сказала Джейд?

— Ничего.

Он вздохнул:

— Не лги мне.

— Я не лгу.

Я слышал только собственное дыхание. Потом сбоку медленно появился пистолет.

— Это причиняет боль, — сказал он и сильно ткнул стволом мне под челюсть. — Будь откровенен со мной, Дэвид, иначе уложу тебя в землю рядом с женой.

Они знали обо мне все. Даже о Деррин. В этом деле была какая-то брешь, и теперь моя жизнь вытекала из нее в чьи-то подставленные руки.

— Джейд сказала, что я в опасности.

— Что ж, она была права. Знаешь, почему?

— Могу догадаться.

— Ну так попытайся.

— Алекс.

— Оставь. Думаешь, все это связано только с ним?

Я пожал плечами.

— Отвечай вслух.

— Не знаю.

Пауза.

— Насколько понимаю, легкий беспорядок в церкви — дело твоих рук.

Я промолчал — не хотел признаваться, что рылся в вещах Майкла.

— Взлом и проникновение — преступление, — сказал он.

— А как, черт возьми, называется это?

Мужчина рассмеялся:

— Разница в том, что ты меня не знаешь. А я знаю, кто ты. Знаю о тебе все.

Он прижал ствол к моей щеке, и я ощутил очертания дула.

— Адрес церкви был в той коробке?

Я промолчал. Коробка. Они знали о ней.

— Дэвид.

— Да.

— Где?

— На обороте поздравительной открытки.

— Что еще там было?

Я подумал о снимке, который отдал Кэрри.

— Ничего. Только фотографии.

— Только?

Я кивнул.

— Не лги мне.

— Я не лгу.

Он опустил руку с пистолетом.

— Ладно, скажу тебе кое-что. Ты находишься здесь, а не сидишь дома у камина, задрав ноги, потому что вплотную приблизился к границе круга и разглядел кое-что внутри. — Снова запах карамели. — К несчастью для тебя, после увиденного в круге ты не можешь уйти как ни в чем не бывало — и потому замерзаешь в этой гнусной дыре.

Я то терял сознание, то приходил в себя.

— Мне все известно о тебе, Дэвид, — продолжал он. — Известно о твоем прошлом, откуда ты, чем занимаешься. Мой долг знать все это, поскольку я обязан оберегать то, что создал, от людей вроде тебя. И знаешь что? Читая о тебе, я заинтересовался: связано это твое рыцарство с парнем — или с твоей женой?

Я повернулся, и он схватил меня сбоку за голову, силой опуская ее вниз, пока она не оказалась почти между колен.

Я почувствовал, как кровь подступила к горлу.

— Ты стойкий человек, Дэвид, — заговорил он, — но из-за смерти жены тебя легко контролировать. Потеря близкого человека мучительна. Это опустошает, лишает уверенности. Но когда люди умирают, с ними нужно прощаться навсегда, потому что они не вернутся. Они мертвы. Мертва твоя жена, мертв парень, которого ты ищешь.

— Будь парень мертв, я не находился бы здесь.

Он рванул мою голову к себе и пригнулся к уху, его губы касались моей щеки.

— Ты хочешь умереть, Дэвид, да?

Я чувствовал его пальцы на своей голове, словно он старался ухватиться получше, потом он убрал руку и сунул ствол мне в рот. Затем — молниеносно и сокрушительно — ударил меня по лицу. Я качнулся вбок вместе со стулом и повалился вниз головой.

Темнота.

* * *

Я открыл глаза. Этот человек вдавливал мою голову между ног. Я видел только свои ступни на полу, пальцы были в лужице талого снега. Его рука сжимала мой затылок, пальцы впивались пониже уха. По лбу стекала в глаз струйка крови.

— Что еще ты знаешь? — спросил он.

Я дернулся, пытаясь стряхнуть кровь с глаза, но он еще сильнее стиснул мне затылок. Еще глубже вдавил голову между колен.

— Что еще? — повторил он вопрос.

— Вы вербуете людей.

— Это Джейд тебе сказала?

Я кивнул.

— Как понять «вербуете»?

— Не знаю.

— Опять лжешь мне, Дэвид?

— Нет.

— Ладно. Что еще?

— Кое-кто из вас считается мертвым. — Я сделал паузу, ощутив вкус крови во рту. Он снова нажал мне на затылок — чтобы я продолжил. — У вас есть квартира, зарегистрированная на несуществующую компанию, и пивная, приносящая вам деньги. Прикрытие. Там полно ваших людей, которые сменяются, когда начинают задавать вопросы. Как только появляется брешь, вы переводите их в другое место, и она закрывается.

— Что еще?

— Это и все, что я знаю.

— Ерунда. Что еще?

Я молчал, пытаясь думать. Он был прав — я действительно вплотную приблизился к границе круга и разглядел кое-что внутри: у них неприятности, что-то стряслось, и Алекс может быть жив. Но как и почему?

— Что еще?

Он снова нажал мне на затылок, и что-то щелкнуло. Какая-то косточка в шее. По хребту в голову стрельнула пронзительная боль.

Он думал, что я знаю больше, и я решил сыграть на этом. Возможно, это единственный выход. Прикинуться более осведомленным, чем на самом деле, и он непременно будет выяснять, насколько я проник в их секреты.

— Вы думаете, что ваше дело является миссией от Бога.

Он слегка ослабил хватку и наклонился к моему уху:

— Что ты сказал?

— Вы думаете, это миссия от Бога.

— Я думаю?

Я почувствовал, как он переступил с ноги на ногу. Одной рукой он держал меня, другой что-то доставал.

— Знаешь, Дэвид, я не люблю политики, потому что власть развращает. Ты даешь слабым людям абсолютное могущество и лишь порождаешь большую слабость.

От страха я весь покрылся мурашками. Сердце словно увеличилось в объеме. Он перестал задавать мне вопросы. Мы дошли до точки.

— Подождите! — воскликнул я.

— Но в сознании у меня засели слова Иосифа Сталина. Я не восхищаюсь этим человеком — лишь разделяю его взгляды.

— Подождите минутку, я не сообщил вам всего, что…

— Знаешь, Дэвид, что сказал Сталин? Он сказал: «Нет человека — нет проблемы».

Я услышал гудок, потом позвякивание. Он набирал номер на мобильнике.

— Зак, это я. Можешь забрать его. — Пауза. Молчание. — И непременно зарой там, где никто не найдет.

Глава 27

Я очнулся, когда меня вытащили из машины. Было все еще темно и очень холодно — видимо, три или четыре часа ночи. На мне остались только джинсы и майка. Ни куртки. Ни пальто. Ни ботинок.

Кто-то подтолкнул меня вплотную к машине и повернул к себе спиной. Это был негр из того дома в Бристоле. В руке он держал нож. Он разрезал клейкую ленту на моих запястьях и освободил руки. Я огляделся. Мы находились на грунтовой дороге, черной и грязной, по обе ее стороны высились деревья. Было тихо. До ближайшего шоссе, вероятно, было несколько миль.

Позади меня открылась и захлопнулась пассажирская дверца, слева появился второй человек: Джейсон, за которым я гнался в «Игл-Хайтс». Он обогнул машину с пистолетом в одной руке и фонарем в другой. Молния его куртки была застегнута до подбородка. Поглядел на меня и слегка улыбнулся, словно угадал мои мысли: «Они убьют меня, и никто никогда не найдет моего тела».

— Не нужно этого делать, — сказал я.

Джейсон, взяв меня за руку, повел по тропинке. Я плелся из последних сил, глядя вперед, в темноту, и думал о Деррин.

Я всегда хотел быть рядом с ней, когда это случится; думать о ней перед концом. После того как она умерла, я много размышлял о своей смерти и не боялся взглянуть ей в лицо. Но здесь, в сотне миль от фотографий Деррин, от ее вещей, я осознал — как, должно быть, и она в свое время, — что в конце почувствую только боль.

Неожиданно мы свернули с тропинки в лес. Джейсон крепче сжал мою руку. Начался легкий подъем по заснеженному подлеску. Я оглянулся через плечо на своего конвоира:

— Зачем вы это делаете?

— Заткнись, черт возьми!

Позади него негр осматривал лес. Луч его фонаря скользил туда-сюда, освещая густо растущие деревья.

— Джейсон, — сказал он, — подожди-ка.

Тот велел мне остановиться и обернулся к партнеру. Выше по склону лунный свет проникал между ветвями, образуя бледные туннели. Лес по бокам был черным, как нефть. Неровная земля под ногами поросла травой — бежать по такой нельзя — сломаешь лодыжку.

Я оглянулся.

Джейсон шептался с негром. Было очень тихо, и я слышал их приглушенные голоса.

— Ты же знаешь, что он велел. Отвести его на обычное место. Кончай, Зак, тебе известно, как это делается.

Значит, это Зак.

— Здесь лучше, — возразил негр.

— Дорога слишком близко.

— Смотри, какая тут чаща.

— Ну и что? — повысил голос Джейсон, но Зак молча посмотрел на него, и он притих. Зак был старшим. Джейсон извинился и заговорил тише: — Я просто не хочу сердить его. Он велел отвести его на вершину и сделать это там. Где мы закопали других.

Значит, были и другие, подобно мне подошедшие слишком близко. Сердце сжалось от ужаса. Я представил, как лежу на стылой земле, молясь, чтобы конец наступил скорее, и посмотрел в темноту.

Беги…

Несмотря на холод, лицо мое горело.

Нужно бежать.

Я взглянул на склон, потом на своих конвоиров.

Они продолжали препираться. Джейсон сжимал пистолет, палец его подрагивал на спусковом крючке. Зак взглянул на меня и сощурился, словно прочитав мои мысли.

Беги…

Я снова оглядел лес. Они знали эту местность. Знали тропинку и поймут, куда меня гнать и где отрезать путь. Но потом подумал об альтернативе: они ведут меня сквозь чащу к свалке скелетов; заставляют молить о пощаде: всаживают в грудь пулю.

Смотрят, как я умираю в снегу.

Не медли…

Я взглянул прямо в глаза Заку.

И побежал.

Я сразу же споткнулся о пень. Но удержался на ногах и помчался сквозь темноту к пятну света ярдах в двадцати выше по склону.

— Эй! — Голос Зака раскатился приглушенным ветвями эхом, отражаясь от коры деревьев. Потом до меня донеслись его слова: — Я займу дорогу.

Я поранил ступню о камень, а может, осколок стекла, но не остановился. Старался как можно дальше оторваться от преследователей. Натыкался на выступающие из темноты громадные деревья. Свернул вправо, поглубже в лес. Наконец оглянулся. Джейсон был примерно сорока футами ниже — он смотрел под ноги, но один раз взглянул вверх. Наши глаза встретились. Он поднял пистолет, оступился, но тут же обрел равновесие. Джейсон был в хорошей спортивной форме, отлично бегал. Я имел возможность в этом убедиться. Вероятно, он уже настигал меня.

Я миновал пятно света и направился к следующему. Все мои кости ныли, в груди покалывало. Впереди, примерно в двадцати футах, лунный свет почти не проникал сквозь густую листву. Это затруднит погоню. Я бросился туда. Колючие ветви царапали кожу, на лицо сыпался снег. В полной тьме я продирался через заросли из последних сил, за треском ветвей пытаясь услышать шум погони. Но Джейсон больше не преследовал меня. Пошел другим маршрутом.

Я остановился и сел на землю.

Казалось, удары моего сердца разносятся по всему лесу.

Справа от меня на склоне холма что-то треснуло. Я повернулся и сощурился, вглядываясь в темноту. У моих преследователей были фонари — но они их выключили. И это плохо. Они знали местность, потайные места, ямы, могли находиться рядом со мной, оставаясь невидимыми.

Я осторожно пошарил вокруг себя, ища чем вооружиться. Землю покрыло смерзшимся снегом, и я ощущал лишь густое сплетение колючих кустов. Ноги болели: на левой стопе были глубокие порезы, правая лодыжка ныла от ушиба. По лбу снова медленно поползла струйка крови, но я не стал ее утирать. Справа в лунном свете мелькнула светло-голубая куртка Джейсона.

Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. Еще проблеск светло-голубого. Джейсон поднимался по склону, сохраняя все то же расстояние от меня. Совершенно беззвучно — не было даже легчайшего хруста снега. Он был быстрый, гибкий и осторожный. Кровь пошла сильнее; теперь она струилась по середине лба, по переносице, к уголку рта.

Потом я разглядел Джейсона в темноте.

Он был футах в десяти от меня, выше по склону, огибал колючий куст. Куртка его выдавала. Сними он ее, и мог бы подойти ко мне вплотную, оставаясь незамеченным. Но материя отражала слабый свет луны. Обогнув куст, он повернулся в мою сторону, поднял пистолет и уставился прямо на меня. Я, застыв на месте, не сводил с него глаз. Но тут он повернулся к вершине холма и шагнул вверх по склону.

Я мог бы дождаться, когда он уйдет, и углубиться дальше в лес. А потом бежать обратно в сторону нижней дороги. Но существовала еще одна проблема: Зак. Я не представлял, где он. По всей видимости, обогнул лес и вернулся на верхнюю дорогу. Но я не знал, близко ли она. Возможно, далеко. Может, если подождать, пока Джейсон скроется, а потом побежать, Зак останется позади. Но окажись дорога поблизости, они будут стоять бок о бок и всадят пулю мне в спину.

В любом случае не знаешь, где находишься.

Близко ли Зак или нет, я все равно буду бежать вслепую. Лучшее, на что можно надеяться, — это выйти к машине и уехать вниз по дороге тем же путем. В конце концов она куда-нибудь выведет.

Я осторожно повернулся и увидел, что Джейсон продолжает подниматься. Он был футах в пятнадцати выше меня. Остановился. Снова оглядел склон. Потом что-то вспыхнуло голубым светом — он достал мобильник. Звук был выключен. Они общались текстовыми сообщениями. Засек меня Зак? Сообщал Джейсону, где я?

Теперь Джейсон смотрел прямо на меня, в одной руке у него был пистолет, в другой телефон. Я затаил дыхание, когда он сделал ко мне шаг, потом другой, спускаясь по склону в мою сторону.

Он видит меня.

Джейсон остановился, сунул телефон в карман и взял пистолет в обе руки.

Определенно видит.

Он бесшумно ступал по лесной подстилке, пока не оказался футах в трех от меня, и уставился на заросли кустов, в которых я прятался. Ствол пистолета смотрел мне в лицо.

Джейсон устремил взгляд поверх моей головы, поднял руку и указал на себя. Он подавал сигнал.

Зак.

Джейсон находился впереди меня, выше.

Зак — позади, ниже.

Кольцо смыкалось.

Джейсон окинул взглядом лес, всматриваясь в окружающую темноту. Он стоял неподвижно и прислушивался к шелесту листьев, хрусту снега, журчанию воды. Мне вспомнился отец. Он был следопыт-любитель. Внимал звукам, вдыхал запахи, знал повадки животных. Но Джейсон являлся профессионалом: уверенно отличал природные шумы от производимых человеком. Он не сомневался, что я близко. Я не мог оторваться от него за протекшее время. Оставалось только определить мое местоположение.

Выжидательная тактика.

Еле слышный шорох. Я чуть-чуть повернулся. Из темноты позади меня появился Зак, освещенный бледным светом луны. Посмотрел на Джейсона, тот приложил палец к губам. Я наблюдал за ними: они общались скупыми жестами. Зак указал подбородком вверх по склону; Джейсон покачал головой и сделал круговое движение рукой: «Он где-то поблизости». Джейсон видел, как я скрылся в подлеске и не появился оттуда. Подлесок был густой, буйный, но я не терял их из виду. Теперь уже не потеряю. Они уверены, что я здесь, — и уйдут только с моим трупом.

Делай что-то!

Медленно — так медленно, что это едва ли можно назвать движением, — я опустил руку и ощупал землю ладонью: только мягкая грязь и снег. Зак сделал шаг вперед. Я потянулся дальше, и мои пальцы коснулись целой груды камней. Но достаточно большими оказались только два. Я положил их рядом с собой, задев рукавом веточку. Но звук был очень тихим, мои преследователи его не расслышали.

Я взял камень поменьше.

Успокоился.

Стал ждать.

Потом медленно отвел руку и изо всей силы бросил камень влево. Он с мягким стуком упал на лесную подстилку.

Преследователи повернулись. Зак сорвался с места и побежал с пистолетом наготове, огибая кусты, к этому звуку. Джейсон чуть помедлил — словно чуял, что это могло быть уловкой, — и отправился за ним, держась на расстоянии. Я взял большой камень острым концом наружу и двинулся вперед, не вставая с корточек. Теперь Джейсон находился футах в шести от меня, пистолет он держал в опущенной руке. Мой отвлекающий маневр явно нисколько его не одурачил.

Не медли…

Я стиснул камень и бросился на него. Глаза его расширились, и я ударил его по темени острым концом. Раздался глухой треск, словно от лопнувшего арбуза. Кровь брызнула мне в лицо, и он упал ничком почти беззвучно.

Я опустился подле него на колени. Куртка Джейсона была вся в крови. Наклоняясь поближе, я понял, что он не дышит.

Я убил его.

Раздался выстрел, с дерева примерно в футе от меня полетели обрывки коры. Я прижался к земле, пытаясь разглядеть в темноте Зака. Рядом со мной на снегу лежал пистолет Джейсона. Я схватил его и побежал.

Я направился вдоль колючих кустов вниз к дороге, параллельной той, по которой мы поднимались. Тишину разорвал второй выстрел. Я метнулся в сторону и оцарапал руку о кору внезапно появившегося из темноты дерева. Боль пронзила плечо. Я превозмог ее усилием воли, как и всю прочую боль, и продолжал бежать.

Третий выстрел, затем четвертый. Пятым Зак едва не попал в меня, пуля угодила в дерево, когда я пробегал мимо.

Легкие мои будто сжались. Я понимал, что сдаю. Замедляю бег — ступни были изодраны в клочья, и никаких признаков дороги не наблюдалось. Я даже не был уверен, что бегу в верном направлении.

Потом я упал.

Зацепился за корень дерева и повалился ничком, сильно ударившись о землю. Вскрикнул от боли. Ощущение было таким, будто сломал руку.

Подняв взгляд, я увидел Зака футах в двадцати слева. Он еще не видел меня, но слышал и шел в мою сторону. Я огляделся. Пистолет лежал в трещине узловатой коры у основания дуба. Я вытащил его оттуда, а когда обернулся, Зак, пошатываясь, шел ко мне, держа пистолет наготове.

Я дважды выстрелил.

Зак зашатался. Первая пуля пробила ему плечо, вторая попала в грудь. Потом ноги его подломились, и он упал. Пистолет с лязгом запрыгал по замерзшей грязи.

Зак молча смотрел на меня, из груди медленно текла кровь. В его глазах я видел смирение. Западня, в которую он попался, рано или поздно обернулась бы против него. Зак мигнул раз, другой, и взор его погас.

Ключи от машины были у Зака в кармане. Я достал их и пошел к дороге. Небо начинало светлеть, становясь из черного серым, из серого зеленым. Когда я добрался до их машины, оно наконец заголубело.

Сев в машину, я понял, что прошла неделя с тех пор, как Мэри впервые вошла ко мне в кабинет.

Я был все еще босиком. Посмотрел в зеркало и увидел длинную рану на лбу, куда Зак саданул меня пистолетом. Лицо пятнали синяки и ссадины, один глаз заплыл. Плечо не было сломано, рука тоже, однако и то, и другое страшно болело. И возле уха — там, куда ударил меня главный — человек с карамельным дыханием, — остались отпечатки костяшек пальцев.

Я посидел, успокаиваясь. Пристально разглядывая свое отражение.

Кто я? Я больше не человек, который занимался первым делом пропавшего без вести. Даже не тот, что проснулся накануне. Я убил двоих. Я знал, что это изменило меня; какой-то частью сознания понимал — это изменило все. Внезапно я оказался способен отнять жизнь; способен, глядя в глаза другого, на долю секунды потерять над собой контроль и нажать на спуск. Я обнаружил в себе человека, о котором ничего не знал.

Человека, пренебрегающего законом.

На минуту я задумался: как восприняла бы Деррин мои действия? По-прежнему полагалась бы на меня? Также хотела бы лежать со мной в нашей кровати? Ощутила бы во мне перемену, внезапный барьер между нами, словно я раздвоился — человек, хорошо ей знакомый, и тот, которого она не знала?

Я завел мотор и включил отопление.

Когда теплый воздух повеял мне в лицо, я понял — Деррин, видимо, больше всего испугало бы, что содеянное не вызвало у меня почти никаких чувств. Я убил, но не стал убийцей. Сделал это, чтобы выйти из леса живым. Я не хотел повторять это снова, но в глубине души сознавал — если придется, я не отступлю. Они придут за мной, и я опять спущу курок. Вероятно, Деррин хотела бы меня таким видеть. Но дело тут было уже не в пропавших без вести людях.

Речь шла о выживании.

Я взглянул на часы. Семь сорок девять. Они думали, что я уже мертв, и следовало этим воспользоваться. Мы должны были идти часа два, еще два ушло бы на погребение тела. Это давало мне фору в два-три часа до того, как они поймут, что Зак и Джейсон не вернутся.

Глава 28

Место, где я должен был умереть, не было обозначено на бывшей в машине карте. Но когда я наконец выехал на шоссе, одолев четыре мили по извилистой гравийной дороге, то увидел, что мы находились милях в двадцати от Бристоля, посреди Мендипса.

В бардачке лежал мобильный, там ничего не было, как и в телефоне, который я нашел. Ни имен. Ни последних звонков. Я посидел, решая, что делать дальше, и позвонил домой, на свой автоответчик. Там было одно сообщение. От Джона Кэрри. Он звонил накануне вечером, в пять часов.

— У меня есть для вас кое-что, — сказал он. — Свяжитесь со мной.

Он назвал номер. Я записал его на тыльной стороне ладони, потом позвонил. Кэрри ответил после второго сигнала.

— Джон, это Дэвид Рейкер.

— Я пытался связаться с вами. — Голос его звучал раздраженно. — Вы когда-нибудь отвечаете на звонки?

— Я был…

Сказать ему?

Честно говоря, я бы не отказался от помощи. И от защиты. Но я только что оставил в лесу, в четырех милях отсюда, два мертвых тела. И расскажи я ему об этом, пришлось бы сообщать все и расхлебывать последствия. А я не собирался бросать это дело и сдаваться. Пока что.

— Я был занят, — произнес я наконец.

— Я тоже. Сейчас перезвоню. — Два щелчка, и Кэрри заговорил снова, на сей раз шепотом: — Я получил из лаборатории снимок. Если вам это что-то даст, замечательно. Делайте с ним что угодно. Но я в любом случае не желаю ничего знать. Понятно?

Я промолчал. Странное начало.

— Понятно? — спросил он снова.

— Понятно.

— Хорошо, — продолжал он. — В лаборатории разобрались с этим снимком. Алекс стоит перед окном в спальне какого-то дома. Задний план несколько расплывчат, но позади Алекса определенно окно, а за окном веранда. Мне это кажется фасадом фермерского дома.

— В окно еще что-нибудь видно?

— Только траву и небо.

— Никаких узнаваемых ориентиров?

— Нет. Снимок сделан под странным углом. Как будто бы снизу. Алекс смотрит вниз. Окно и веранда из-за этого слегка скошены. У вас включена электронная почта?

— Я не дома.

— Могу отправить вам копию.

— Хорошо. Отправьте.

Я назвал ему адрес.

— Вы спрашивали об отпечатках пальцев, — напомнил он.

— Да.

Кэрри слегка заколебался.

— Там есть несколько.

— Отлично.

— Знаете Стивена Мызвика?

Это имя было в блокноте, который я взял в «Игл-Хайтс».

Пол. Стивен. Зак.

— Возможно.

— Стивен Мызвик, он же Стивен Милтон. Тридцать два года, родился в Польше, перебрался в Лондон, отсидел десять лет за то, что ранил шестидесятилетнего человека осколком стекла. Потом нарушил условия условно-досрочного освобождения и под именем Стивена Майклса воспользовался поддельной кредитной карточкой, чтобы взять напрокат машину в Ливерпуле.

Я слышал, как Кэрри перелистывает страницы. Очевидно, он отпечатал их с базы данных полиции, куда вводятся все дела.

— Погодите минутку…

— Что такое?

— Тут кое-что исчезло.

Мне пришла в голову какая-то смутная мысль.

— Исчезли страницы и в папке Алекса.

— Как это понять?

— Я собирался спросить вас о них.

— Что именно пропало?

— Несколько страниц. Часть данных экспертизы. Заключение патологоанатома.

Снова шелест переворачиваемых страниц.

— Куда, черт возьми, они делись?

— Кто-то стер их?

— Стер сведения из компьютера? — Долгое молчание. Я слышал, как он просматривает файл, на сей раз быстрее. — Файл испорчен.

Что-то более значительное, чем исчезнувшие из папки страницы, заставило его задуматься.

— Мне перезвонить вам?

— Нет, — ответил Кэрри. — У меня нет времени на подобную ерунду. Займусь ею позже. Давайте покончим с этим. — Он еще раз прокрутил файл. — Все равно он мертв.

— Кто, Мызвик?

— Да.

Почему-то сообщение об очередной смерти меня не удивило. Сперва Алекс, затем Джейд, теперь Мызвик: все они мертвы — или считаются мертвыми.

— Как он лишился жизни?

— Похоже, его тело бросили в водохранилище неподалеку отсюда.

— От Бристоля?

— Да. Его подняли на поверхность ныряльщики месяца два назад. Должно быть, он завел опасных друзей.

— То есть?

— Его голову проломили бейсбольной битой, кисти рук нашли в другой части водохранилища.

— Они были отрублены?

— Отпилены ленточной пилой.

Как и у Джейд.

Я услышал, что Кэрри перевернул еще несколько страниц.

— Вы сказали, на снимке были еще чьи-то отпечатки пальцев?

— Да, — подтвердил он. — Алекса.

— Не так уж удивительно, правда?

— Как сказать, — ответил Кэрри. — Мы сняли отпечатки Алекса с некоторых вещей, оставшихся после его исчезновения. Делал это я сам — создавал файл пропавших без вести.

— Так.

— Есть у вас какое-то представление, почему Алекс исчез?

— Нет, я пока не сумел это выяснить.

Пауза. Затянувшаяся надолго.

— Отпечатки пальцев с фотографии совпадают с частью снятых с руля серебристого «мондео», который шесть лет назад задавил человека. — Снова шелест листаемых страниц. — Свидетели вспоминают, что видели белого мужчину примерно в возрасте Алекса, который ожесточенно ссорился с другим человеком на автостоянке стриптиз-клуба «Золушка» в Харроу. Цитирую: «Утверждают, что вечером девятого ноября в одиннадцать часов двадцать две минуты подозреваемый вел серебристый „мондео“…»

— Погодите минутку. Девятого ноября?

— Да.

— Алекс исчез на другой день.

— Верно. «Подозреваемый сбил потерпевшего — Лейтона Алана Грина, пятидесяти четырех лет, из Фулема, — когда тот выходил из бара, причинив опасные внутренние повреждения. Потерпевший вскоре скончался. Свидетели вспоминают, что видели, как серебристый „мондео“ с наклейкой „Херца“ на бампере уехал сразу же после этого». Этот серебристый «мондео» нашли на долгосрочной автостоянке в Дувре пять месяцев спустя, двенадцатого апреля.

Мы помолчали, обдумывая эти сведения.

— Алекс убил кого-то?

— Похоже на то.

— Судимость у этого Грина была?

— Нет. Он чист.

— А машину взяли напрокат?

— Да.

— Что сказали в прокатном пункте?

— Очень мало. Алекс воспользовался поддельными документами. Зарегистрировался под именем Лейтон Алан Грин.

— Остроумно.

— Да. Можно так сказать.

— Вы верите в это?

— Как вы думаете?

Я попытался это осмыслить. Все очень быстро менялось.

— Могу я получить копии этих папок?

Кэрри ответил не сразу.

Потом негромко произнес:

— Я отправил их вам вчера.

Глава 29

Обратный путь занял у меня три часа. Я остановил машину в конце улицы и стал наблюдать за домом. В окна дул сильный ветер. Летели снежинки. Мотор не работал, и в машине сразу же стало холодно. Адреналин уходил, стужа пронизывала насквозь. У меня по-прежнему не было ни пальто, ни носков, ни ботинок. Я потянулся дрожащей рукой к ключу зажигания, зубы стучали. Болели каждая царапина на лице и ступнях, каждый синяк на теле. Я повернул ключ. Мотор заработал вместе с печкой. Я медленно стал согреваться, и боль улеглась.

Наслаждаясь теплом, я смотрел в сторону дома. Улица всегда была спокойной, поэтому я надеялся, что сразу увижу все необычное. Но по опыту прошлой ночи знал, что эти люди не только бармены и молодежные пасторы — они следопыты и меткие стрелки. И убийцы. Они могли скрываться и исчезать. Преимущество по-прежнему на их стороне.

Я взглянул на часы. Одиннадцать двадцать семь. Возможно, они уже поняли, что Зак и Джейсон не вернутся. Хотя вряд ли уже здесь и наблюдают за домом, ожидая моего возвращения. Однако я не хотел рисковать. Мне требовалась еда. Одежда и обувь. Душ. А главное, убедиться, что меня не подкарауливают.

Я вылез из машины, запер ее и пошел через дорогу к дому. Оглядел улицу. Никто не сидел в машинах. Никто не наблюдал за домом. Те люди накануне вынули из моих карманов все, в том числе ключи, поэтому я обогнул дом и достал запасные из корзины, висящей рядом с задней дверью.

В доме было холодно. На всякий случай я осторожно обошел комнаты, но никого не было, и все лежало на своих местах. Папки, которые накануне отправил мне Кэрри, валялись на полу под почтовым ящиком, подписанные от руки, но без обратного адреса.

Я принял душ и оглядел себя в зеркале.

Все мое лицо было исцарапано, синяки шли по шее и верхней части груди. Отметины на теле напоминали о том, как сильно эти люди хотели моей смерти.

Я достал из шкафа теплую одежду: темные джинсы, свитер с длинными рукавами, который надевал для бега трусцой, майку, черную куртку и черное пальто, которое Деррин купила мне к Рождеству. Сунул еще кое-что в портплед и взял со шкафа во второй спальне старый портативный компьютер, которым никогда не пользовался. Компьютер был редакционным, но никто не требовал его обратно. В прикроватном столике лежал запасной мобильник, на котором еще оставались деньги, и моя кредитная карточка. Я забрал то и другое, прихватил кухонный нож вместе с папками, фотографией Деррин, бинтами и пластырем, чтобы заняться повреждениями, когда окажусь в безопасном месте. Запер дом и вышел.

В конце сада я оглянулся на подъездную аллею и заметил Лиз, мелькнувшую в своей гостиной. Увидел в окне дома свое отражение.

Человек в бегах.

Рана на лбу. Лицо в синяках. Я выглядел изможденным, усталым и вряд ли сумею выспаться, пока все это не кончится. Могут пройти дни, недели и месяцы. А возможно, в следующий раз я сомкну глаза с их пулей в груди.

Я повернулся и пошел к машине Зака.

Но тут же остановился.

Кто-то в куртке с поднятым капюшоном глядел в пассажирское окошко, приставив ладони к вискам. Я попятился и присел за садовую стену. Человек взглянул в сторону дома, не заметил меня и, обогнув машину спереди, подергал дверцу водителя. Когда он снова отошел от автомобиля, я мельком увидел его лицо: этот человек вломился в мою машину возле кладбища; я следовал за ним от пивной «Ангел». Он был неряшлив, в дневном свете выглядел совсем худым — и меня это сразу насторожило. Они могли устроить такую ловушку: притвориться, будто слабее тебя, а потом перевернуть все с ног на голову.

Человек оглянулся и пристально осмотрел фасад дома. Я видел, как его глаза сощурились, словно он понял — что-то произошло. Очевидно, он разглядывал улицу до моего приезда и теперь понял, что картинка изменилась.

Он похлопал себя по куртке. Есть у него пистолет? Я расстегнул портплед и достал нож. Бой, если он не подойдет близко, будет неравным. Но это лучше капитуляции. Если я хоть что-то понял в последние дни, так это то, что капитуляция бессмысленна. Получат они желаемое или нет — тебя все равно убьют. Сопротивление не давало мне больших шансов — но хотя бы что-то.

Я стиснул рукоять ножа, адреналин заставлял сердце биться чаше. Но тут человек снова взглянул на машину, повернулся и пошел в противоположную сторону. Я провожал его взглядом до конца улицы. Он оглянулся и скрылся за углом.

Я остался на месте. Это была ловушка. Определенно. Он знал, что это их машина, и раз она стоит на моей улице, значит, я дома. Возможно, он отправился звонить. Не хотел нападать на меня в одиночку. Или уже знал, что я сделал с другими. Так или иначе, мне следовало уезжать.

Я встал, перешел улицу, отпер замок дверцы пультом, сел за руль и быстро завел мотор. Поглядел в зеркало заднего вида, нажал на педаль акселератора и тронулся с места. Доехав до конца улицы, снова взглянул в зеркала. Человека не было видно — по крайней мере в ту минуту.

Глава 30

В трех милях к северу есть «Старбакс». Я припарковался в многоэтажном гараже в миле оттуда. Поскольку я ездил на одной из их машин, найти меня им было легче. Я заметил на ветровом стекле наклейку компании спутникового слежения. Если они умны — а они, несомненно, умны, — то позвонят туда и узнают местонахождение автомобиля.

Я выбрал диван в глубине кофейни, где было меньше света, и сел спиной к стене. Воспользовался их системой, чтобы войти в свой компьютер. В инбоксе была электронная почта от Кэрри. Предметным словом являлось «Фото». Ниже он написал: «На сервере его больше нет. Если нужна еще одна копия, дело плохо».

Я подключился к настольному компьютеру и открыл изображение. Фотография была сильно увеличена: лишь часть лица Алекса и окно позади. Пришлось уменьшить размер.

Лицо Алекса стало более четким. Я видел на его правой щеке шрам, полученный в детстве на футбольном поле, и смог как следует рассмотреть волосы. Они не были сбриты, как в тот раз, когда его заметила Мэри, но так коротко острижены, что кожа отражала падающий в окно свет. Кэрри был прав. Снимок сделан под странным углом. Похоже, Алекс лежал на кровати, а фотограф — возможно, Мызвик — на полу.

Я посмотрел на вид из окна.

За верандой, под бесконечным голубым небом, в уголке фотографии имелось еще одно маленькое голубое пятно. Другого оттенка. Я придвинулся ближе к экрану и увеличил изображение.

Море.

Комната выходила окнами на море.

Потом я заметил еще кое-что. Изменил размер снимка и увеличил оконное стекло с левой стороны. На стекле отражались перила веранды, за ними покрытый вереском склон холма и прибитая вывеска, буквы на которой шли в обратном порядке. Я перевернул фотографию, и надпись теперь ясно читалась.

«Лазарь».

Несколько дней назад я видел это имя на мобильнике Майкла.

Я взял вторую чашку кофе, позвонил Терри Дули, моему источнику в столичной полиции, и сказал, что угнали машину, которую накануне я взял напрокат в Бристоле.

— Молчишь месяцами, а потом сообщаешь, что у тебя угнали взятую напрокат машину? — Судя по звукам, Дули жевал. — Мне-то что?

— Я не могу спуститься к тебе в нору, чтобы дать объявление. Поэтому сделай за меня бумажную работу.

Дули засмеялся:

— Я похож на твою секретаршу?

— Только когда красишь губы.

Он промямлил что-то с набитым ртом. Потом заговорил:

— Дейви, раньше у нас с тобой существовало соглашение. Ты оказывал мне услуги, освещая кое-какие подробности, когда мне это требовалось, а я сообщал тебе информацию, нужную для журналистского расследования. А теперь? — Он замолчал, продолжая жевать. — Теперь у тебя нет ничего для меня интересного.

— Ты все еще передо мной в долгу.

— Ни черта я тебе не должен.

— Я сообщу тебе детали электронной почтой, заполни бланк и свяжись с прокатной компанией, а я продолжу делать вид, будто не знаю, где находится Карлтон-лейн.

Дули перестал жевать.

Года за четыре до того, как я ушел из газеты, Терри Дули и трое его детективов однажды вечером развлекались на Карлтон-лейн. В ее конце был скрытый за деревьями бордель. Один детектив слишком много выпил и ударил девицу по лицу, когда та сказала, что он слишком груб. Девица отомстила на другой день, сообщив в газету достаточно подробностей, чтобы сохранить свой доход и бордель, при этом поставив Дули с приятелями в весьма неприятное положение. К счастью для Дули — и его семейной жизни, — телефонный звонок принял я.

— Будешь напоминать об этом до конца моих дней? — спросил он.

— Только когда мне что-то потребуется. Ну, так сделаешь?

— Ладно, — вздохнул он.

— Молодчина, Дули.

— Присылай свои треклятые детали, Рейкер.

И положил трубку.

Я отправил ему электронной почтой всю информацию, необходимую для канцелярской работы, потом позвонил в прокатную компанию, сообщил о случившемся и попросил другой автомобиль. Там сказали, что мне придется доплатить за угнанную машину, но поскольку имеется страховка, сумма будет минимальной. Затем я сообщил в компанию «Водафон», что мой телефон остался в угнанной машине, и попросил направлять все входящие звонки на новый номер.

После этого я принялся за папки, которые прислал Кэрри.

Первой была папка Мызвика. Там подробно описывалось его прошлое до и после тюрьмы, вплоть до того дня, когда тело было обнаружено в водохранилище. Имелась черно-белая фотография, сделанная при последнем аресте. Подтверждалось, что труп Мызвика вытащили на берег полицейские-водолазы, когда на поверхности воды появилась часть его куртки. В другой стороне водохранилища нашли кредитную карточку и бумажник. Эксперты работали над обнаруженными кистями рук, но четкие отпечатки пальцев снять не удалось из-за долгого пребывания в воде.

Тут мне кое-что пришло в голову.

Я полез в портплед, достал папку Алекса и нашел заключение одонтолога. Зубы Алекса обнаружили в желудке и в горле. Хотя сильный огонь частично повредил их, челюсть была воссоздана довольно точно. Это позволило в конце концов произвести опознание. Затем, перед двумя исчезнувшими страницами, я нашел то, что искал: в черепе оставалось только два зуба, шатавшихся, меньше поврежденных огнем. На обоих имелись следы фиксирующего клея — для закрепления ортодонтических скоб — и едкого вещества, подготавливающего эмаль для пломбы. Поскольку в детстве Алексу проводили коррекцию зубов, в первый раз я прочел это бегло. Но теперь видел систему: Мызвика, как и Алекса, опознали по стоматологической карте и тоже на одном из зубов обнаружили фиксирующий клей.

Но не только на эмали.

В обеих папках и в заключениях патологоанатомов говорилось, что следы фиксирующего клея обнаружены и на корне зуба.

Ах черт!

Часть заключений одонтологов исчезла из обеих папок; но куда бы они ни делись, кто бы их ни уничтожил, это уже не важно. Потому что я теперь кое-что понял.

Снять отпечатки пальцев Мызвика не удалось — чем дольше тело находится в воде, тем менее точным становится результат; без лица тоже никто не мог его опознать. И поскольку тело Алекса являлось больше скелетом, чем плотью, сгоревшей в огне, температура которого достигала двух тысяч градусов, стоматологические карты оставались единственным средством опознания.

Только, как и у Мызвика, зубы Алекса ему не принадлежали.

И тело тоже.

Вторая папка была намного тоньше первой.

Лейтону Грину принадлежали два магазина электронной аппаратуры в Харроу и третий в Уэмбли. В вечер гибели у него была темно-синяя «исузу». Новая, купленная неделю назад в агентстве фирмы в Хэкни. Полиция наводила о ней справки, полагая, что убийство как-то связано с покупкой. Но, как и все прочее в деле, результатов это не дало.

В протоколе подробно описывался вечер, когда Грина сбил серебристый «мондео». Показания свидетелей были скудными. Несколько человек разглядели «мондео», но не того, кто сидел за рулем.

В конце папки имелись фотографии. На самой большой было запечатлено тело Грина, лежавшее под белой простыней, из-под которой выглядывала лишь подметка ботинка. Простыня была в пятнах крови. Вокруг тела — обозначенные мелом части «мондео». На других фотографиях было вот что: куски бампера и даже обломок капота. Должно быть, удар оказался сильным. Затем его лицо крупным планом, разбитое, окровавленное. Левое бедро, по которому пришелся удар, черное от крови.

Я собирался уже вернуть папки в портплед, но в самом конце, после описания стриптиз-клуба, обнаружил еще одно фото. На меня глядел Лейтон Алан Грин в черном костюме, с пробором в рыжих волосах и фамильярной улыбкой.

Тот самый человек, которого я видел на фотографии в подвале у Мэри.

Лейтон Алан Грин был тем, кого Алекс называл дядей Алом.

Глава 31

Джеральд чуть приоткрыл дверь, но, узнав меня, распахнул ее до отказа.

— Какого черта тебе нужно? — спросил он и оглянулся на гильотинные ножницы посреди комнаты, вокруг которых валялись куски картона и целлофана. Заготовки для документов лежали на пустых коробках из-под еды.

— Поговорить.

— Ты все сказал в прошлый раз.

— Я хочу купить у тебя кое-что.

Он глупо ухмыльнулся:

— Ты, должно быть, спятил.

Я полез в карман. Он отступил, словно я мог выхватить оружие. Вместо этого я достал бумажник и раскрыл его. Там было больше восьмисот фунтов.

Джеральд взглянул на деньги, потом снова на меня.

— Не стоит разгуливать с такими бабками.

— Знаю.

— Ну, так что тебе нужно?

Я закрыл бумажник.

— Пистолет.

Майкл вышел из церкви в шесть часов. Вечер был холодный, из вентиляционных отверстий с шипением вырывался пар. Я ждал Майкла в темном дверном проеме возле станции. Когда он приблизился, застегнул молнию куртки и направился за ним внутрь. Майкл прошел через турникет и стал спускаться по ступеням на платформу. Я догнал его, поезд уже был на станции.

Я до отказа натянул налицо лыжную шапочку и ступил в вагон через две двери от Майкла. Он сел и достал книгу из толстой сумки, где, видимо, был и портативный компьютер.

Поезд тронулся. Майкл стал оглядывать пассажиров. Я отвернулся и уставился на колени, понимая, что он видит мое отражение в окнах. А когда бросил на него быстрый взгляд, он сидел, закинув ногу на ногу, и читал книгу.

Мы сделали пересадку на станции «Ливерпуль-стрит», и я взглянул на листок бумаги, который Джеральд дал мне в первый визит, — наверху был написан адрес, куда он должен опускать документы: «Паддингтон, камера хранения „Н“, ячейка № 14». Я отыскал ее в «Желтых страницах» и позвонил туда из «Старбакса». Это было хранилище на тысячу ячеек. Заплатив за пользование, люди получали карточку-ключ, позволяющую входить в здание в любое время. Ячейки были достаточно большими, чтобы вмещать портпледы и портфели, пальто и костюмы.

Когда мы приехали на станцию «Паддингтон», жители пригородов поспешили к выходу. Майкл смешался с толпой. Немного подождав, я устремился за ним.

Майкл был уже в середине переполненного эскалатора и по-прежнему закрывал лицо книгой. Я побежал наверх, перескакивая через две ступеньки. Миновав турникеты, Майкл свернул к железнодорожным поездам и вышел в ночь.

Он направился на юго-восток, к Гайд-парку. Я держался на расстоянии, следовал за ним по другой стороне улицы, более темной и надежной. Когда впереди показался парк, Майкл свернул в переулок со стоявшими по обе стороны машинами и хранилищем в конце. Вывеска над дверью гласила «Камера хранения „Н“». Я остановился, когда Майкл стал подниматься по ступеням. Он сунул карточку-ключ в электронный замок и толкнул дверь.

На фасаде над большим окном потрескивала голубая неоновая надпись «ЯЧЕЙКИ С НАДЕЖНЫМИ ЗАПОРАМИ». За пустой конторкой тянулись ряды красных ящиков. Майкл прошел мимо человека, стоявшего перед открытой дверцей, и направился к ячейке номер четырнадцать, находившейся слева от окна. Поставил сумку, набрал комбинацию цифр и открыл дверцу. Внутри лежал небольшой коричневый конверт.

Когда Майкл стал рассматривать его содержимое, другой человек запер ячейку и направился к выходу. Я быстро перешел улицу, поднялся по ступеням и взялся за ручку, когда он выходил. Он бросил на меня взгляд и удивленно вскинул брови, увидев, как разукрасили мне лицо, а потом оглянулся, идя по улице. Миновав пять машин, он прошел мимо моей, взятой напрокат. Я поставил ее там перед тем, как ехать на метро в Редбридж.

Машина должна была находиться поблизости.

Я вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Майкл стоял спиной ко мне и все еще проверял содержимое конверта. Через несколько секунд он захлопнул дверцу, поднял сумку и повернулся.

И уставился на меня.

— Дэвид, — произнес он. Вид у него был потрясенный, челюсть слегка отвисла, лицо побледнело. Но он быстро овладел собой. — Должен признаться, не думал, что мы увидим вас снова.

— Что ж, даже церковь не всегда все понимает правильно.

— Да. — Он улыбнулся. — Конечно.

— Где Алекс?

Он легким кивком подтвердил, что понял, о ком речь.

— Говорить громче?

— Нет, я слышал. Почему вас это интересует?

— Где он?

— Зачем вам это знать?

— Больше спрашивать не буду.

— Послушайте, — заговорил он, — давайте пойдем друг другу навстречу. Вы скажете, почему вам это так важно, а я сообщу, где Алекс.

Я не ответил. Он хотел перевести разговор в другое русло.

Заманить меня в очередную западню.

— О, не беспокойтесь, я не собираюсь превращать это в исповедь. — Он снова улыбнулся. — Наши католические друзья, похоже, обретают прощение в мгновение ока. Пара молитв «Радуйся, Мария», и ты очищен от грехов. Думаю, искупление должно даваться труднее.

— Мне плевать, что ты думаешь. Где он?

Майкл сощурился.

— Дэвид, вы создаете себе большие проблемы.

— Вы пытались меня убить.

Он пожал плечами.

— Вы пытались меня убить.

— Я тут ни при чем.

— О, конечно! — Я указал подбородком на конверт в его руках. — Ты понятия не имеешь, что происходит за стенами твоей церкви.

— Дэвид, одно имя ничего не значит.

— Хочешь сказать, что приехал сюда напрасно?

Майкл покачал головой:

— Я не понимаю ваших побуждений. Зачем это вам? К чему заходить так далеко? К вам это не имеет никакого отношения. Вы могли отказаться от своего намерения в любое время. Но не отказались, и теперь… теперь будете разрываться на части. Зачем? Ради денег?

Я не ответил.

— Не думаю, что ради них. Вы, очевидно, заработали уже достаточно. Дело в вашей целеустремленности, да? Хотите завершить то, что начали. Я отношусь к этому с уважением. Я такой же. Люблю все доводить до конца. Не позволяю становиться на пути к моей цели.

Я понимал, куда это ведет: «Связано это твое рыцарство с парнем — или с твоей женой?» Они случайно обнаружили кое-что и теперь хотели вернуться к этому. Деррин для меня много значила. Являлась брешью в моей броне.

— Думали, что для вашей жены существовала какая-то надежда, даже в конце?

— Заткнись, черт возьми.

— Надежда есть всегда, правда? Не будь ее, вы бы не находились здесь.

— Ты что, оглох?

— Бороться со смертью невозможно. Она неощутима. Это непобедимый враг, неравный бой, противник, приближения которого не видишь. — Уголки его рта опустились: видимость печального выражения. — Я понимаю ваши чувства. Я знаю о страхе смерти, Дэвид, — и о страхе того, что будет после. Знаю, что вы боялись за нее.

Я молча смотрел на него.

— Разве не боялись, Дэвид? Человека без религии, без веры пугает то, что будет потом с женщиной, которую он любил?

Он видел, что на меня это действует.

— Не хотели бы узнать?

Он шагнул ко мне.

— Вот почему вы все еще интересуетесь этим, разве не так? Вот почему вы здесь.

Еще шаг.

— Вы хотите узнать, куда она ушла. Почему должна была уйти.

Еще один шаг.

— Как ни тяжело слышать это, Дэвид, только Богу известно, почему и когда наше время приходит к концу. И, увидев, что кое-кто в нашем мире дерзает ходить по канату между жизнью и смертью и сам решает, как близко хотел бы соприкоснуться с загробной жизнью, Он огорчается. Я уверен в этом. Потому что ни вы, ни я не властны над нашим временем. Это не наше дело.

Майкл замолчал, приближаясь ко мне.

— Это дело Бога. И людей, которых Он изб…

Я выбил конверт из его рук. Майкл уставился на разлетевшиеся по полу документы, а я сунул руку за пояс сзади и достал пистолет. Он отшатнулся и вскинул руки:

— Дэвид, погодите мин…

Я схватил его за грудки, затолкал за конторку и повалил на пол. С улицы нас не было видно.

— Мне нравится то, что ты говоришь, — сказал я, сунув дуло ему под челюсть. — И я хочу тебе верить. Хочу верить, что моя жена находится в лучшем месте, чем этот мир. Но, глядя на тебя, вижу только гнусную змею. Ты говоришь одно, а думаешь другое. И какое бы добро, по-твоему, ты ни делал, ты так же замешан в этом, как все остальные. Ты такой же, как они. И все твои слова не могут изменить этого.

Я взвел курок. Вдавил ствол сильнее.

— Поэтому теперь ты едешь со мной.

Глава 32

Милях в семи к востоку есть несколько пустых складов, где, работая в газете, я встречался со своими информаторами. У одного из них я остановил машину, обошел ее спереди, вытащил Майкла с пассажирского сиденья и втолкнул в покореженную ржавую дверь.

Света внутри не было. Все лампы и лампочки были разбиты, на полу валялись осколки стекла. Я связал Майклу руки за спиной клейкой лентой и сделал подсечку. Он упал с глухим стуком и вскрикнул от боли. Я перекатил его в прямоугольник лунного света, падавшего из высокого окна.

Потом приставил пистолет к его голове.

Майкл смотрел на меня. В его лице было нечто странное. Он походил на человека, стоящего на краю пропасти. Боящегося ступить за этот край. Но не меня и не пистолета.

— Чего ты боишься? — спросил я.

— Я ничего не боюсь, Дэвид.

— Чего боишься?

Он замигал.

— Смерти?

— Нет, — спокойно ответил он. — Смерти не боюсь.

— Тогда чего же?

Он снова замигал.

— Какое это имеет значение?

— Я хочу знать, чего ты боишься. Хочу знать, почему все до того запуганы, что не говорят мне, куда вы дели Алекса. Итак… чего ты боишься?

Он усмехнулся:

— Хочешь знать? Боюсь, что мое время истечет до того, как я выполню свой долг. Я хочу помогать людям. Только мы совершали такие поступки, за которые я могу не получить прощенья. А программа… Я все еще верю в ее цели, поскольку считаю, что это миссия от Бога. Дар. Только мы совершали то, чего не следовало. И у нас есть люди, свернувшие с намеченного нами курса. И мысль о немедленном конце пугает меня. Потому что перед смертью я хочу быть там, где нахожусь. А если вы убьете меня сейчас, я не заслужу ничего.

— Понимаешь, что ты мерзавец?

Майкл не ответил. Лишь смотрел на меня.

— Понимаешь?

— Мне все равно, верите вы мне или нет, — сказал он. — Это правда. Но может быть, для меня уже слишком поздно — и наверняка слишком поздно для вас.

— Не слишком поздно.

— Слишком, Дэвид. Вы все испортили. Если бы отошли в сторону, когда мы вас просили, буря уже пронеслась бы. Я смог бы вернуться к своему делу, а вы — не думать о близкой смерти. Но вы превратили это в войну, которую вам не выиграть. И я не могу помогать людям, пока эта война не будет кончена, пока вас не остановят. И, ничего не делая для них, не могу ничего делать для себя.

Я сильнее прижал дуло пистолета к его лицу.

— Слушай: ты хочешь получить искупление, ведь так?

Он лишь молча, неотрывно смотрел на меня.

— Скажи, что мне нужно знать, и, возможно, я помогу тебе. Возможно, изменю это положение вещей и все… что ты там, черт возьми, защищаешь, начнется вновь. Будет лучше, чем прежде. Но я не в силах сделать этого, пока один из вас не скажет того, что мне нужно. Я вижу у тебя такой же страх, как у Джейд: ты боишься того, что произойдет, когда откроешь эту дверь, но ничего не хочешь с этим делать. Так вот, теперь я сделаю кое-что.

Я снова вдавил дуло ему в лицо.

— И ты скажешь мне все.

Глава 33

Когда мы подъехали к дому Майкла, было уже почти одиннадцать. Он находился на углу нового микрорайона у Темзы в Гринвиче. Мы остановились перед высоким узким фойе под стеклянным куполом, с основным зданием его соединял коридор.

— Что я должен делать? — спросил Майкл.

— Как ты думаешь?

Он порылся в карманах и достал ключи. Я посмотрел по сторонам, дабы удостовериться, что мы одни. Дом был восьмиэтажным, тянулся в обе стороны метров на пятьдесят. Вдоль дорожки, вьющейся от шоссе, стояли тонкие конические фонарики. Возле входа в фойе были разбиты крохотные сады камней, красные цвета образовывали надпись «РЕН ГРИН». Судя по всему, дом построили меньше года назад.

Майкл открыл дверь фойе. На стене висел поэтажный план здания и картина с изображением сада на крыше дома: каменные плиты с разбросанными между ними квадратами гальки и ряды деревянных скамей под кремовым тентом.

— Кто платит за квартиру?

— Я, — ответил он.

— Не ври. Ты работаешь в Редбридже, не в Канери-Уорф[61].

Майкл промолчал.

Отпер дверь в коридор, и я последовал за ним к лифтам. Справа и слева на первом этаже находились квартиры. Майкл вызвал лифт и повернулся ко мне. На плече у меня была его сумка, в руке его мобильный. Телефон был пуст, как и остальные, а компьютер, судя по беглому взгляду, работал без пароля из шести цифр.

Мы поднялись на лифте.

Когда подошли к квартире, Майкл снова вытащил ключи.

— Это нелепо, Дэ…

— Открывай дверь.

Он отпер замок, и мы вошли внутрь.

В квартире было тепло. Майкл оставил отопление включенным. Большая гостиная переходила в кухню с окнами в противоположных стенах, одна дверь вела в ванную, другая — в спальню. Я велел Майклу сесть в угол комнаты при выключенном освещении. Снаружи проникало достаточно света от уличных фонарей. Он повиновался, руки я ему уже развязал.

Я расстегнул его сумку и достал оттуда книгу, бросил ее на пол и вынул портативный компьютер.

— Где ввод?

— На работе.

— Не верю. Где?

— На работе.

Я вынул пистолет, подошел к нему и ударил рукояткой по голове. Он дернулся вбок, упал со стула и перекатился на спину, глядя на меня.

— Черт, — произнес он, держась за лицо.

— Я не шучу, — сказал я. — Где ввод?

Он потрясенно смотрел на меня — из разбитой головы текла кровь, — потом указал подбородком на телевизор, из-за которого тянулся провод. Я перенес туда компьютер и включил его. Он загружался тридцать секунд, потом я потребовал пароль доступа.

— Какой у тебя пароль? — спросил я.

— Одиннадцать, сорок один, сорок четыре.

Я набрал код, и требование пароля исчезло.

— Какое тут значение?

— Чего?

— Чисел.

Майкл молчал. Я повернулся и взглянул на него. Он все еще держался за голову, явно ошарашенный. Я со стуком положил пистолет на стоявший рядом стеклянный столик и уголком глаза видел, что Майкл смотрит то на пистолет, то на меня.

Появился рабочий стол. В правой его части было четыре папки — месячные бюджеты, группа двадцатилетних, декабрьские проповеди и декабрьские чтения — и две слева — картины и контакты. Я навел стрелку на «контакты» и щелкнул. Появилось второе требование пароля. Я набрал тот же код, но пароль оказался неверен.

— Какой пароль для папок? — спросил я и попробовал открыть месячные бюджеты. Папка открылась сразу, полная крупноформатных таблиц. Все другие тоже открывались. Я взглянул на Майкла: — Какой пароль для «контактов»?

Он молча смотрел на меня.

— Стукнуть тебя еще раз?

Он не шевельнулся.

— Какой пароль для «контактов»?

— Перейди к папке «картины».

— Назови пароль к папке «контакты».

— Делайте, что я говорю.

— Ты слышишь меня?

— Пожалуйста, — негромко сказал он.

Я посмотрел на него и дважды щелкнул папку «картины». Там была целая серия файлов, около тридцати, с названиями типа «тайная вечеря», «иисусипетр». Я открыл несколько из них. Это были изображения библейских сцен: непорочное зачатие; искушение Иисуса дьяволом; притча о двух сыновьях; Иисус на кресте.

— Откройте «вдова-тире-наин», — сказал он.

— У меня нет времени для проповедей.

— Вы получите ответы на несколько вопросов.

Я нашел это название в середине списка. На картине был изображен Иисус, стоящий над открытым гробом, и рядом с ним вдова. В гробу сидел человек.

— Знаете значение чисел одиннадцать, сорок один, сорок четыре?

Я бросил взгляд на Майкла. Выражение его лица мне не понравилось. Он выглядел так, словно мысленно составил план. Как отомстить мне. Как заставить открыть свои карты.

— Ну-ну, Дэвид. Мы оба знаем, почему вы здесь, почему не повернулись и не ушли, почувствовав, что слишком глубоко увязли в этом болоте.

— Что ты плетешь, черт возьми?

— Знаете, что здесь изображено? Воскрешение человека в Наине. Иисус и его ученики пришли в этот город из Капернаума и встретили похоронную процессию. Увидев вдову, оплакивающую мертвого сына, Иисус сжалился над нею. Понял ее страдание, пережил его, словно сам испытал утрату мертвого юноши. И ощутил такое сочувствие к вдове, что воскресил ее сына из мертвых. Воскресил его из мертвых.

— Какой пароль к папке «контакты»?

— В Евангелиях есть три описания воскрешения мертвых. В Евангелии от Луки — юноши в Наине; во всех, кроме четвертого, дочери Иаира, и, разумеется…

— Какой пароль к папке?..

— …воскрешение Лазаря.

Я посмотрел на него, он слегка улыбнулся:

— Некоторые ученые считают, что история юноши в Наине и воскрешение Лазаря на самом деле одно и то же. В таком случае количество воскрешений уменьшилось бы до двух, не считая воскресения самого Иисуса.

Я вспомнил о фотографии Алекса.

— Что такое «Лазарь»?

— Два воскресения.

— Что такое «Лазарь»?

— В определенном смысле то, что вы ищете.

Я поднял пистолет.

— Что такое «Лазарь»?

— Два воскресения, верно? Алекса — и вашей жены.

Кипя яростью, я бросился к Майклу и схватил его за горло. Он смотрел на меня, лицо его стало краснеть, когда я перекрывал доступ кислорода к мозгу.

— Посмей только еще заикнуться о ней.

Он мигнул. Я уставился в его глаза, сознавая, что вот-вот потеряю контроль над собой. Но понимал: он говорит правду. Я зашел так далеко, так глубоко увяз в этом болоте, потому что в глубине души хотел найти Деррин, как Мэри Алекса. Для меня это было не просто исчезновение. Нечто большее.

Майкл снова мигнул.

На сей раз выражение его лица изменилось. Он капитулировал. Я ослабил пальцы на его горле, и он судорожно вдохнул.

— Больше никогда не заикайся о ней.

Он поднял руки.

— Теперь скажи, где находится «Лазарь».

— Одиннадцать, сорок один, сорок четыре, — ответил он с легкой хрипотцой.

— Хватит загадок.

— Евангелие от Иоанна, глава одиннадцатая, стихи с сорок первого по сорок четвертый. Воскрешение Лазаря. Вот что мы обещаем людям, когда вербуем их, когда помогаем им.

— Обещаете воскресить их из мертвых?

— Дать новую жизнь. Новое начало.

— Вы дали ее Алексу?

— Мы помогали ему.

— Вы дали ее Алексу?

— Мы помогали ему, Дэвид.

— У вас извращенное представление о помощи, понимаете вы это?

Майкл засмеялся:

— Мы были последовательны. Никогда не отклонялись от намеченного курса, несмотря на все вызовы. Вы… — Он оглядел меня так, словно я только что выполз из канализации. — Вы же действуете как линчеватель.

— Нет, я не линчеватель. — Я выдержал паузу, глядя на него. — Думаешь, я хотел этого? Нет, не хотел. Но как только твои друзья привезли меня черт знает куда, чтобы похоронить, все изменилось. Потому я не пощажу вас, Майкл. Если возникнет выбор: вы или я, щадить вас не стану.

Он кивнул.

— Но вы не хладнокровный убийца, Дэвид.

— Какой пароль к папке «контакты»?

— Вы не убийца.

— Какой пароль?

Он улыбнулся. Промолчал.

Я взвел курок.

— Какой пароль?

— Вы не убийца, Дэвид.

Я приставил дуло пистолета к наружной стороне его бедра.

И нажал на спуск.

Раздался оглушительный грохот, расколовший тишину на миллион осколков. Майкл страдальчески закричал от боли и схватился за ногу, зажав рану, между его пальцев сочилась кровь.

— Черт! — выкрикнул он, держась за ногу уже обеими руками: одну прижимал к краю раны, другой пытался остановить кровотечение.

Теперь он боялся.

Я сел за компьютер.

— Какой пароль к папке «контакты»?

Он так посмотрел на меня, словно не мог поверить, что я все еще спрашиваю.

— Я насмотрелся огнестрельных ран, — заговорил я, обращаясь к нему. — Будучи за границей, видел, как человек получил пулю в грудь и все-таки выжил. Наружная часть бедра, пожалуй, самое безопасное место для ранения — много жира, поблизости никаких жизненно важных органов. Так что если пуля не прошла через бедренную артерию, ты не умрешь. Но определенно умрешь от следующей, потому что я всажу ее тебе в башку.

Майкл переместил окровавленные руки.

— Мне надоело убегать от вас. Надоело, что вы водите меня за нос, твердя, будто делаете добро. Может, ты и прав. Может, я не хладнокровный убийца. Но я убивал и буду убивать снова, поскольку понимаю, что проник слишком глубоко в эту тьму. Итак, спрашиваю в последний раз: какой пароль к папке «контакты»?

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Наконец сказал:

— Два, пять, один, пять.

Я набрал этот код, и папка «контакты» открылась. Там был документ. Я дважды его щелкнул. Вверху имелся адрес: Шотландия, Лохланарк, Олд-Тэй, ферма «Стивенсшир». Ниже были еще два названия: Здание 1 (Вифания) и Здание 2 (Лазарь). Дальше шли цифры 2–5–15.

— Поезжайте на эту ферму… — Голос Майкла начал слабеть.

— Что означают цифры два, пять, один, пять?

— Второе Евангелие, от Марка; глава пятая, стих пятнадцатый. «Приходят к Иисусу и видят, что бесновавшийся, в котором был легион…»

«И видят, что бесновавшийся…»

И тут меня потрясло воспоминание.

Тот человек в Корнуолле. На его руке были вытатуированы эти слова.

— Я пытался помочь вам, Дэвид. Пытался отговорить. Но вы не слушали. Хотели пройти через болото в темноту. Увидеть, что на другой стороне. Ну вот, теперь можете выяснить.

— Кто этот человек?

Майкл не ответил.

— Он главный?

— Нет, не главный. Мы взяли его к себе по одной лишь причине. Его… опыт помогал нам. Но потом мы стали нуждаться в этом человеке все больше и больше, и постепенно он приобрел влияние. Поднялся вверх. А потом начал выдвигать… идеи. — Майкл умолк и покачал головой: — Так что нет, он не главный. Но может выходить из-под контроля.

— Так остановите его.

Майкл молчал.

— Остановите его.

— Дэвид, его невозможно остановить. Бог, которого я знаю, Бог, к которому ушла ваша жена, не тот Бог, которому он служит.

Я нахмурился:

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— «Приходят к Иисусу и видят, что бесновавшийся, в котором был легион, сидит и одет, и в здравом уме; и устрашились».

— Говори яснее.

— Его имя Легион… — сказал Майкл. — «Потому что в него вошло много бесов».

Я стянул ему клейкой лентой запястья и лодыжки, потом оттащил в угол комнаты и привязал к одному из радиаторов.

— Я вызову по телефону «Скорую помощь».

— Значит, вы все-таки не убийца? — сказал Майкл. — Нет — не нужно вызывать «Скорую». Мы не хотим привлекать власти без необходимости. Думаю, вы понимаете почему. Если я не буду сообщать о себе каждые шесть часов, за мной кто-нибудь приедет. У нас такой порядок. Форма защиты всех подобных. До тех пор со мной наверняка ничего не случится.

Он наблюдал за мной, пока я собирал свои вещи.

— Знаете, Дэвид, я никогда не испытывал к вам враждебности. Всегда восхищался вами. Вашей решительностью.

Я промолчал.

Майкл взглянул на рану в ноге.

— Но теперь с вами разделаются.

— Со мной уже разделывались.

Майкл покачал головой:

— Не Легион.

Он смотрел на меня с видом, знакомым мне по зонам боевых действий — этому аду, по которому я ходил и о котором писал. Так выглядели люди на разбомбленных улицах, качая на руках любимого человека.

Так выглядели люди, вглядывающиеся в лицо мертвеца.

ЛЕГИОН

Легион вышел из темноты и впился пальцами в лицо человека. Тот ерзал на стуле, пытаясь освободиться, отклониться от жесткого пластика маски, но дьявол приближался все ближе, глаза его сверкали, дыхание с шумом вырывалось через крохотные носовые отверстия. Запястья и лодыжки человека привязали к стулу, привинченному к полу. Пальцы Легиона глубже впились в его кожу. Он медленно повернул голову человека, заставив его смотреть прямо на маску.

— Знаешь, где ты?

Человек покачал головой.

— Ты у ворот новой жизни.

Легион улыбнулся за прорезью для рта и высунул язык. Показались два конца, извивающиеся, словно толстые черви, разрушающие поверхность земли.

— О Боже!

Легион замер. Уставился на него:

— Так ты веришь в Бога?

— Пожалуйста…

— Веришь?

— Я не зн…

— Веришь ты в Бога?

Сердце тревожно забилось. Он закрыл глаза, чтобы не смотреть на маску. Ему вспомнились слова Розы: «Иногда я думаю, может, он действительно дьявол».

Не открывая глаз, он пытался поднять руки в надежде, что клейкая лента порвется. Но ногти Легиона сильнее впились ему в лицо. Когда он затих, нажим ослаб. Он чувствовал, как по щекам течет кровь. Ему хотелось вытереть лицо начисто, но он не мог пошевелиться.

В конце концов он открыл глаза.

Легион взялся за маску и стал поднимать ее от подбородка к темени. Его угловатое лицо было худощавым, кожа бледной, глаза темными, кровеносные сосуды, словно дорожная карта, расходились по скулам с почти прозрачной кожей. На вид ему было под пятьдесят, однако двигался он с решительностью и расторопностью молодого человека.

— Я присоединился к ним не из веры в то, что они делают, — сказал Легион, коснувшись пальцами шрама, шедшего через лоб к подбородку. — Эти люди верят, будто здесь есть некая высшая цель. Призвание. Миссия от какого-то понимающего Бога. — Он подошел ближе, игриво приложив палец к губам. Потом снова улыбнулся, но в улыбке сквозили лишь мрачность и угроза. — Ш-ш-ш, не говори никому, но я в этом видел только удобную возможность. Я требовался им для грязной работы. А после армии мне нужно было где-то жить.

Он закатал свой правый рукав.

— Это не значит, что я неверующий. Просто у нас с ними разные боги. Большинство из них верят в Бога прощающего; Бога, который отпустит все наши грехи и даст нам второй шанс. Я же больше склонен к Ветхому Завету.

Он повернул руку так, чтобы татуировка стала виднее. Она была черно-синей, нечеткой от времени, шла двумя линиями от запястья до локтевого сгиба.

«И устрашились».

Он коснулся пальцем этих слов.

— Я видел Божий гнев. Видел, как людей разрывало на куски. Как из глазниц у людей шла кровь. Видел наводнения и землетрясения. Видел уничтожение. И знаешь что? Мы должны бояться. Ты должен бояться. — Он опустил рукав рубашки. — Потому что Бог не прощает. Не верит во второй шанс. Он карает. Разрывает. Уничтожает. И когда вижу, как Эндрю, Майкл и все остальные проповедуют возможность искупления, то всякий раз задаюсь вопросом: «Если Бог не заботится обо мне, с какой стати я должен заботиться о тебе?»

Позади него раскрылась двухстворчатая дверь в другую комнату. Там стоял полумрак, но в тусклом свете флуоресцентной лампы все было видно.

— Нет, — сказал человек. — Нет, пожалуйста.

— Вот, — указал рукой Легион, — мой вклад в это место. Ворота в твою новую жизнь.

Человек слышал, как колотится сердце, не в силах сглотнуть. Одежда взмокла от пота. По подбородку текла слюна. Он взглянул на Легиона, потом в комнату, куда его собирались вести. На устройство, стоявшее посередине.

И закашлялся.

Горло извергло содержимое желудка. Он наклонился, и рвота растеклась по полу, заполняя трещины в бетоне словно лишай. Он тяжело дышал, с трудом втягивая воздух. Страх и сокрушающее сознание того, что ему уготовано, парализовали все органы. Кровь стыла в жилах.

Наконец он собрался с силами и поднял взгляд.

Легион исчез.

Он огляделся. Вокруг было тихо — никаких признаков этого дьявола. Он сглотнул. Глаза начали заполняться слезами.

— Знаешь, кем был Люцифер?

Чей-то голос, прямо возле уха, отвратительный, режущий, словно битое стекло.

Он всхлипнул.

Пауза.

— Ты плачешь?

Он попытался сдержать слезы. Но, взглянув на устройство в другой комнате, массивное, ужасающее сооружение в темноте, представил, как его волокут к нему по полу. Попытался снова попросить пощады, но язык не повиновался. И почувствовал, как что-то течет от паха по внутренней стороне ноги.

— Надо же, — насмешливо произнес Легион. — Кто-то напрудил.

Уголком глаза он увидел его в темноте, стоявшего примерно в шести футах. Маска снова была на лице, глаза помигивали в глазных отверстиях, язык двигался в прорези для рта.

— В Книге Иезекииля, — неторопливо заговорил Легион сильным голосом, — говорится: «Ты был помазан херувимом, чтоб осенять, и Я поставил тебя на то». Это речь о Люцифере. О происхождении Сатаны. «Ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершенен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония». — Легион выдержал паузу. — Знаешь, что это означает?

Он покачал головой.

— Это означает, что Люцифер имел все, что только мог пожелать. Бог благосклонно слушал его. Но даже этого ему оказалось мало. Поэтому Бог низвергнул его с небес.

Дьявол посмотрел в комнату со страшным устройством.

— Думаешь, Бог, низвергнувший одного из своих ангелов, слышит тебя, когда ты просишь? Думаешь? Он не воспринимает твоих слов. Никаких. Бог хочет, чтобы ты боялся его, таракан. И хочет, чтобы ты боялся меня. — Легион наклонился к нему. — Потому что я настоящий Люцифер. Правая рука Бога. Я его посланник.

— Пожалуйста, — всхлипнул он.

Легион отошел, пальцы его извивались, как черви на крючке.

— И его гнев идет через меня.

Все его тело покрылось мурашками, когда он уставился на этого дьявола. Он пытался встретиться с ним взглядом. Заглянуть под маску, найти то доброе, что осталось у Легиона. Но когда тот подошел к нему, окутанный тьмой словно плащом, он понял нечто ужасающее: в нем не было ничего доброго.

Часть IV

Глава 34

Лохланарк — небольшой город на полпути между Обаном и Лохгилпхедом. Он смотрит через острова Скарба, Луинг и Шуна на залив Ферт-оф-Лорн и туманную, серую Атлантику за ним. Путь туда из Лондона занял у меня семь часов, и останавливался я лишь дважды: для заправки и для звонка на заправочную станцию, дабы убедиться, что я не сбился с дороги. Мне сказали, что Олд-Тэй — маленькая деревушка примерно в семи милях к северу, на морском берегу.

Приехав туда, я обнаружил пять коттеджей и пологий луг, спускающийся к океану. По другую сторону был лес. За ним вздымались черно-зеленые вершины Беинн-Даб, кое-где покрытые снегом.

В конце деревушки был вход на ферму.

Я остановил машину в замерзшем поле, ярдах в ста от входа. Солнце поднялось над вершинами позади меня около восьми, и час спустя никто там не появился. Место было безлюдным и таким безжизненным, словно туда упала бомба.

Ферму окружала ограда из проволочной сетки, главные ворота были заперты. Над ними установлена видеокамера. Рядом с ней находилась кнопочная панель. Я разглядел в бинокль два главных здания. Одно, поменьше, стояло близко к дороге, ярдах в двадцати от входа. Тропинка с замерзшими отпечатками ног в грязи вела вниз по склону и огибала здание. Перед ним имелась еще одна видеокамера, обращенная к воротам.

Второе здание, жилой дом, было достаточно большим, чтобы вместить по меньшей мере пять спален, и находилось гораздо дальше по неровной гравийной дороге. Окна его были затемнены. Стены облезли. Если бы не аккуратные кучи снега по обеим сторонам парадной двери, могло бы показаться, что там никто никогда не жил. На крыше была установлена третья видеокамера, обращенная к входу.

Тропинку ко второму зданию загромождали мерзлые кипы сена и ржавеющие части машин. За жилым домом море билось о песок, покрытый коркой льда. Устремляясь к берегу, волны несли ко мне запах фермы на крыльях холодного ветра.

Я достал из бардачка кусачки — пролезу через изгородь в дальнем конце фермы, куда не смотрят видеокамеры, и направлюсь в первое, маленькое здание.

Там обдумаю следующий ход.

Я осмотрел кусачки и снова заглянул в бардачок, где лежала коробка патронов двадцать второго калибра.

И пистолет.

Это была «Беретта-92» с полной обоймой. Той же серии, что пневматическая, которую некогда заказал по почте отец. Однажды в зоне боевых действий в Южной Африке я нашел такую же и вынул из нее патрон, который всегда держал при себе.

Я расстегнул черную куртку и достал его из внутреннего кармана. Покатал в ладонях. Вспомнил день в том городке: орудийный огонь; страх; плавящийся под солнцем гудрон под ногами. Потом вспомнил, как отец наблюдал за мной, когда мы шли в лес. В детстве я стрелял, чтобы угодить ему. Без азарта, без удовольствия, без намерения палить за пределами леса, где мы охотились. Теперь я держал в руках настоящий пистолет.

Я стрелял из настоящего пистолета два дня назад и отнял жизнь. И до сих пор не испытывал никаких чувств в связи с Заком. И с Джейсоном, лежавшим с вытекающими из головы мозгами, забрызгавшим своей кровью мою одежду. Осознание, может быть, волнение, но ничего больше. Вот почему я не мог позвонить в полицию. Вот почему должен был делать это сам.

Я уже убил дважды.

И мне предстояло убивать снова.

Глава 35

Маленькое здание походило на коттедж старого стиля: светло-красные подоконники и рамы; корзинки с мертвыми цветами; табличка с надписью «ВИФАНИЯ» у двери. Я прорезал отверстие в изгороди и подошел, укрываясь за пустыми сараями. Сзади была вторая дверь, старая, ноздреватая. Я сунул пистолет за пояс и толкнул ее. Дверь содрогнулась и медленно, со скрипом открылась.

За ней находилась кухня: кранов над раковиной нет, несколько снятых стенных шкафов; посередине изрубленный стол. Из кухни можно было пройти в кладовую и в гостиную без мебели, а оттуда на лестницу.

Я поднялся по ней.

На лестничную площадку выходило три двери. Первая, с вырезанной буквой А, вела в спальню, посередине которой от пола до потолка шла прямоугольная печная труба, отстоящая от стены примерно на три фута. На окнах вместо штор висели простыни. Когда я вошел, они заколыхались от ветра. Кроватей не было. Шкафов тоже. По одной из стен от дыр в потолке тянулись водяные потеки.

Я заглянул в другую спальню, с буквой «Б» на двери. Она была просторнее, из крошащихся каменных стен торчали толстые железные кольца на расстоянии трех-четырех футов друг от друга. С них свисали наручники. В комнате длиной около сорока футов отвратительно пахло. Деревянные половицы были грязными, поцарапанными. Все четыре окна завешены простынями. Я повернулся и взглянул на ближайшее кольцо. Над ним кто-то нацарапал призыв: «Помогите». Я наклонился поближе. В углублениях букв остались кусочки ногтей.

Я направился к третьей двери.

Ванная.

Там имелись почти все принадлежности, раковина, унитаз и ванна, грязная, полная волос и битого кафеля. Но раковина была чистой, ею недавно пользовались — возле сливного отверстия виднелись капельки воды. Я взглянул в зеркало над раковиной. Синяки на лице стали желто-зелеными. Но глаз был по-прежнему налит кровью. Я подался к зеркалу, чтобы рассмотреть себя получше.

И тут кое-что заметил.

Филенка ванны была плохо прилажена. Я опустился на колени и надавил на нее. Она щелкнула, закачалась и вновь обрела свою форму. Я надавил снова. На сей раз уголки филенки выскочили из прорезей рамы. Они были слегка зазубрены по краям, словно их обрезали пилой. Я просунул в щель пальцы и потянул.

Под ванной были сложены сотни стеклянных пузырьков. Они занимали там все пространство, темно-коричневые, матовые, с одинаковыми этикетками. Вверху черными буквами было напечатано: «Кетамин». Ниже шла надпись: «Осторожно: использовать только в ветеринарных целях».

Я достал один пузырек.

Снаружи раздался хруст камешков.

Я подошел к окну. Девушка девятнадцати-двадцати лет. Темно-каштановые волосы собраны в конский хвост. Светло-кремовая кожа. Облегающие хлопчатобумажные брюки, красная рубашка, бело-розовая лыжная куртка. На ногах короткие, отороченные мехом сапоги. Она шла сюда, разбрасывая камешки.

У меня не было времени выйти — даже спрятаться в кладовую, — поэтому я поставил на место филенку и перешел в комнату Б, с кольцами на стенах. За дверью я достал «беретту» и спустил ее с предохранителя. Несмотря на холод, руки мои вспотели.

Потом я вспомнил о запасных патронах.

Они остались в машине, в бардачке.

Черт!

На лестнице послышались шаги. В щель между дверью и косяком я увидел, как девушка прошла по площадке в ванную.

Послышался звук снимаемой филенки. Звякнули пузырьки. Потом девушка начала напевать под нос. Я вышел из своего укрытия, широко шагнул к ванной и приставил дуло пистолета к ее затылку:

— Не шевелись.

Девушка вздрогнула, словно от удара током, и скосила глаза.

— Встань.

Она медленно поднялась, в одной руке сжимая три пузырька, а другой показывая, что не будет создавать никаких проблем.

— Как тебя зовут?

— Сара, — негромко ответила она.

— Хорошо, Сара. Теперь скажи мне: что здесь, черт возьми, происходит?

Она не ответила, поэтому я опустил пистолет и схватил ее сзади за шею. От неожиданности она выронила пузырьки. Они разбились об пол ванной. Сара вздрогнула, словно ожидая удара, и вздрогнула снова, когда я повернул ее и втолкнул в комнату Б, где пригнул ее голову к надписи «Помогите»:

— Можешь прочесть это?

Она испуганно кивнула, тяжело дыша.

— Отлично. Значит, ты говоришь по-английски. Кто-то выцарапал на стене этот призыв и оставил там половину ногтей. Ты видишь там ногти, так ведь?

Она снова кивнула.

— Говори громче, не слышу.

— Да.

— Хорошо. Представляешь, как это мучительно? Представляешь, в каком отчаянии должен находиться человек, чтобы выцарапать надпись на стене своими ногтями?

Она не шевельнулась.

— Сара?

— Да.

— Что «да»?

— Да, представляю.

— Хорошо. Поэтому ты ответишь мне на несколько вопросов. В противном случае я нацарапаю новый призыв и в углублениях останутся твои ногти. Поняла?

Она кивнула. Я распрямил ее и вывел из комнаты — больше не мог выносить того запаха.

На лестничной площадке я поставил ее на колени лицом к стене. На миг увидел себя в зеркале ванной, и этот человек мне не понравился. Но обстоятельства изменились. Изменился и я. Возврата к себе прежнему уже не было. Всё. Они позаботились об этом.

— Я не хочу причинять тебе вреда, — сказал я. Она стояла на коленях, упираясь рукой в стену. — Но причиню, если не скажешь того, что мне нужно.

Я выдержал паузу, чтобы до нее дошло. Она кивнула.

— Отлично. Первое. Для чего используется комната с кольцами?

Легкое колебание, потом:

— Для акклиматизации.

— Что это, черт возьми, означает?

— Мы помещаем их туда, чтобы вывести из организма яды.

— Вывести яды?

— Да.

— Они что, наркоманы?

Сара утвердительно качнула головой.

— Не будем больше изъясняться жестами. Да или нет?

— Да, некоторые.

— Некоторые, но не все?

— Не все. Но почти.

— Вы проводите программу лечения от наркомании?

— Вроде того.

— Да или нет?

— Да. Но это не…

— Что «не»?

— Не обычная программа.

Я заглянул в комнату с кольцами. Увидел наручники, брызги крови. Почувствовал запах гниения и рвоты.

— Так, — сказал я. — И что же она собой представляет?

— Это помогает людям забыть.

— Что забыть?

— То, что они видели, и то, что сделали.

— Например?

Она отвела руку от стены и чуть повернула голову, чтобы видеть меня.

— Я не уверена, что вы поймете.

— Там посмотрим.

Она снова повернулась лицом к стене.

— Они все перенесли травмы.

— Какие?

— Душевные травмы.

— Конкретнее, — сказал я.

Она взглянула мне в глаза. В ее лице я видел страх, который заметил, когда внезапно напал на нее. Но теперь он по-чему-то выглядел менее убедительным… словно она разыгрывала меня. Словно все это — испуганная девочка, негромкий голос — было притворством.

— Какие душевные травмы? — спросил я.

Она печально улыбнулась:

— Как Деррин.

Я схватил ее за шею и прижал лбом к стене. Посыпавшаяся штукатурка заставила ее закрыть глаза. Она закашлялась.

Я наклонился к ее уху:

— Не пытайся влезть мне в душу и разжалобить таким образом. Не упоминай ее имени. Еще раз произнесешь — убью к чертовой матери.

Она кивнула.

Я ослабил нажим, и она открыла глаза.

— Не открывай глаз.

Она нахмурилась, словно не поняла.

— Не открывай глаз.

Она зажмурилась.

— Конкретнее, — повторил я. — Назови мне конкрет…

— Сара?

Мужской голос перед домом. Хруст снега под ногами. Судя по всему, человек шел к задней двери. Я наклонился к Саре:

— Ни звука, поняла?

Девушка взглянула на меня. Она не была красивой, но ее лицо обладало гипнотическим воздействием. Не давало отвести от себя глаз, заставляя терять драгоценные секунды.

— Я здесь.

Я смотрел в щель между дверью и косяком на лестницу. Появилась голова, медленно, словно этот человек понимал — что-то неладно.

— У тебя все хорошо? — спросил он.

— Да, отлично.

— Что ты делаешь?

Восточноевропейский акцент.

Он остановился на верхних ступеньках и огляделся. Я видел его лицо между балясинами. Взгляд перебегал с двери на дверь.

— Беру припасы.

Он поднялся еще на одну ступеньку.

— Почему так долго?

Сара промолчала. Взглянула на меня.

Теперь я видел лицо мужчины. Это был Стивен Мызвик. Постарше, чем на фотографиях, более худощавый и сосредоточенный. Ступив на лестничную площадку, он сунул руку за пояс сзади. Полез за пистолетом.

— Здесь тепло.

Я взглянул на Сару. Что она мелет, черт возьми? Она ответила мне взглядом. Не шевелилась. Ничего больше не говорила. Мызвик тем временем навел пистолет в сторону спальни и осторожно пошел по площадке, оглядев разбитые пузырьки в ванной.

— Где?

— Комната А, — ответила Сара.

Они разговаривали кодом.

Я стиснул пистолет, наблюдая, как Мызвик прошел к двери и остановился. Взглянул на Сару. И хотя она не сказала ни слова, сразу понял, где я нахожусь.

Я пригнулся, и он тут же дважды выстрелил в дверь.

Звук расколол тишину, прошел сквозь стены и разнесся по полям. Пули расщепили древесину над моей головой. На голову посыпалась штукатурка.

Ударом ноги я закрыл дверь. Она со стуком захлопнулась. Сара взглянула на меня, прикидывая, успеет ли убежать. Но не двинулась с места — снова подняла руки и попятилась. Я навел на нее пистолет, схватил и прижал к себе.

— Мызвик! — крикнул я.

Ничего. Ни звука из-за двери.

— Я держу ее и у…

Зазвонил мобильный телефон Мызвика. Ручка двери начала медленно поворачиваться. Я крепче прижал Сару, обхватив одной рукой ее шею, другую положил ей на плечо, наведя пистолет на дверь.

Створ распахнулся.

Мызвик стоял, держа пистолет в опущенной руке и поднеся телефон к уху. Глаза у него были светлыми, как кожа, а отрастающая бородка — совершенно черная — придавала ему странный, какой-то неземной вид. Лицо было черно-белым. Он не сводил с меня глаз. Телефон зазвонил снова.

Мызвик ответил.

Я слышал негромкое бормотание говорившего, но не разбирал слов. Мызвик слушал, глядя на меня. Игра была понятной: он стоял в дверном проеме, преграждая мне выход, и показывал, что не верит, будто я могу в него выстрелить. Сара, наверное, ощущала биение моего сердца. Возможно, я был не тем человеком. Тот человек всадил бы пулю Мызвику в голову, пока положение не вышло из-под контроля еще больше.

Мызвик кивнул и ответил говорившему:

— Да, он ее держит.

— Опусти телефон, — сказал я.

Он не повиновался. Из мобильного продолжали звучать указания.

— Вы уверены? — спросил Мызвик.

— Опусти телефон.

В моем голосе слышалась неподдельная злоба, и на его лице промелькнуло удивление. Словно он не ожидал такого даже от человека, настолько решительного, чтобы забраться в их гнездо.

Наконец голос смолк.

Мызвик захлопнул крышку телефона.

— Чего ты хочешь, Дэвид?

— Хочу узнать, что здесь, черт возьми, происходит.

— Зачем?

— Нет. Ты уже задавал вопросы. Теперь моя очередь.

— Очередь? Мы не будем чередоваться.

— Ошибаешься. Ты мне ответишь — и знаешь, почему? Потому что я убью ее, если откажешься отвечать. При выборе убить или быть убитым, поверь, я это сделаю.

Мызвик впервые взглянул на Сару и снова уставился на меня. Что-то произошло. Его выдали глаза. На миг в них промелькнула печаль.

Потом он выстрелил Саре в грудь.

Сара дернулась — ее кровь брызнула мне в лицо — и стала падать. Я машинально попытался вновь притянуть ее к себе, но она согнулась пополам. Перенос веса оказался слишком сильным и неожиданным. Я положил ее. А когда поднял взгляд, Мызвик высился надо мной, целясь в голову.

— Что ты делаешь, черт возьми?

— Вставай, — сказал он.

Я взглянул на Сару. Она лежала у моих ног, держась за грудь окровавленными пальцами. Глаза ее начинали тускнеть.

— Она умрет.

— Поднимайся, иначе последуешь за ней.

Я встал. Сара смотрела мне в глаза. Я стер с лица ее кровь.

— Стивен, она умрет здесь, — попытался я его урезонить. Обратился к нему по имени, взывая к его человечности.

Но у меня ничего не вышло.

— Значит, умрет, — спокойно ответил он.

Я посмотрел на девушку. Ее жизнь, длившаяся не более двадцати лет, вытекала из груди на половицы. Смешивалась с остальной кровью, пролитой в этой комнате.

Глава 36

Мы пошли по тропинке к большому зданию. Это был старый, синевато-серый фермерский дом с пристройкой сзади. Спереди виднелись веранда с полароидного снимка Алекса и деревянная, приколоченная изнутри вывеска с надписью «ЛАЗАРЬ». За домом до самого моря тянулся поросший вереском луг. По обе стороны простирались поля, напоминавшие квадраты на стеганом одеяле. Некоторые были вскопаны. Лопаты, кирки и вилы валялись на твердой земле.

Когда мы подошли, на ферме стояла тишина. Слышался только звон колокольчиков, слегка раскачивающихся на ветерке с моря, да скрежет металла о металл, когда поворачивался флюгер в виде ангела.

Я поднялся на веранду и заглянул в окно. Алекс на снимке стоял именно там. Замерший на миг. Обрамленный окном, проемом веранды, синевой неба и моря. Должно быть, снимок сделали, когда он только приехал на ферму. Еще до программы. До всего, что последовало.

Мызвик подтолкнул меня:

— Открой дверь и входи.

Я повиновался. Как и в «Вифании», она вела в кухню — маленькую, темную, с тремя окнами, завешенными листами черного пластика. Из нее выходили две двери. Одна была закрыта. Через другую я видел пустую гостиную со столом посередине и задвинутым под него единственным стулом. На стенах кухни висели картинки в застекленных рамках и полки с продуктами. Над плитой была газетная вырезка «ТЕЛО ДЕСЯТИЛЕТНЕГО МАЛЬЧИКА ОБНАРУЖЕНО В ТЕМЗЕ».

Точно такую я видел в квартире в Брикстоне.

Мызвик включил свет и закрыл дверь. Схватил меня за плечо, ткнул дулом в позвоночник и усадил на стул у кухонного стола. Я услышал, как за моей спиной открылся выдвижной ящик и затрещала разматывающаяся клейкая лента. Он обмотал ее вокруг моей груди и ног, привязывая к стулу. Покончив с этим, бросил рулон на стол и встал передо мной, глядя сверху вниз. Коснулся пальцем синяка на моей щеке. Когда я отвернулся, схватил меня за лицо и нагнулся.

— Ты умрешь, — прошептал Мызвик.

Я вырвался из его пальцев. Он несколько секунд выдерживал мой взгляд, потом достал мобильный. Открыл его и быстро набрал номер.

— Да, это я. Он здесь.

И нажал «отбой».

Потом посмотрел на меня:

— Ты явился не для того, чтобы вредить людям, так ведь, Дэвид? Пришел освобождать?

Я не ответил.

Мызвик покачал головой:

— Ты полагал, будто творишь добро. Эдакий крестовый поход. Но на самом деле лишь плевал против ветра.

— Ты знаешь, что это неправда.

— Вот как?

— Если бы я плевал против ветра, двое твоих друзей не повели бы меня в лес убивать.

Мызвик сощурился. Потом обогнул стол, и выражение его лица изменилось. Стало мягче. Я понял почему: теперь он мог говорить что угодно, поскольку я покину ферму в мешке для перевозки трупов.

— Мы с Алексом никогда по-настоящему не ладили. Многие из нас старались помочь ему, но для этого нужно идти на сближение. А он не хотел.

— Ну, и где же он?

Мызвик пожал плечами:

— Не здесь.

Он придвинул себе стул и сел.

— Его мать наверняка нарисовала тебе прекрасный портрет. Но Алекс — убийца. Он совершал ошибки. — Мызвик посмотрел на газетную вырезку, потом снова на меня. — Когда ему было некуда деваться, мы пришли на помощь. Как и всем остальным на этой ферме.

Я молча отвернулся от Мызвика.

Отвергая его.

— Что означает этот взгляд? — подался он ко мне.

— Вы ни о ком не заботитесь.

— Заботимся.

— Вкалывая им наркотики?

— Да.

— Выдергивая у них зубы?

Мызвик толкнул стол, и тот закачался взад-вперед на линолеуме.

— Не суди о том, чего не понимаешь! — заорал он. — Тебе не известна эта программа, кусок дерьма! Мы даем шанс этим людям!

Я не ответил.

Он вышел из-за стола, скрипя зубами, и потянулся к моим волосам. Я повернулся на стуле и поднырнул под его руку — но путы не давали мне двинуться дальше. Он схватил меня за горло и прижал к спинке стула, поэтому я смотрел на него снизу вверх. Он тяжело дышал, охваченный яростью. Но когда наши глаза встретились, он снова сощурился и все понял. Понял, что я раскусил его.

— Ты умен, Дэвид.

— Будь я умным, всадил бы тебе пулю в башку до того, как ты хладнокровно убил девушку.

— Сару? — Он покачал головой. — Ты убил ее, заявившись сюда.

— Не я нажал на спуск.

Мызвик не ответил и снова зашел за стол.

— Есть дело, которое важнее ее жизни.

— Она была одной из ваших.

— Она была твоим козырем. Ты использовал бы ее против нас, пока не получил желаемого. Без нее ты беспомощен.

Я воззрился на него:

— Значит, ты лишь выполняешь приказы своего босса?

— Что?

— Того, кто звонил тебе перед убийством Сары. Он дает тебе указания, и ты их выполняешь. Даже если от тебя требуют убить невинную девушку?

Он молчал.

— Ты не ценишь жизнь?

Он гневно посмотрел на меня:

— Очень ценю. Больше, чем ты можешь себе представить.

Мызвик достал из кармана бумажник, в котором лежали водительские права. Он раскрыл их и показал мне свою фотографию.

— Ты наверняка читал обо мне. Я отсидел десять лет за то, что пырнул старика осколком стекла. Знаешь, почему?

— Ты был наркоманом.

— Верно. Я нуждался в спасении. А спастись — значит вырыть дурное семя и посадить на его место доброе.

— И ты спасся?

— Да.

— Спасение мы понимаем по-разному.

— Не так уж по-разному, Дэвид, — улыбнулся он. — Ты ведь тоже убийца.

Щелк.

За моей спиной открылась дверь. Мызвик посмотрел через мое плечо, и выражение его лица изменилось: самообладание полностью исчезло.

Он был испуган.

В одной из рамок с картинками появилось отражение. Силуэт человека, стоявшего у моего плеча. Лица его я не видел. Не знал, на меня он смотрит или на Мызвика. Но ощущал запах.

Гнилостный.

Мызвик быстро переводил взгляд с меня на человека за моей спиной и вдруг закашлялся, словно не мог выносить этого запаха. И пошел вдоль кухонного стола в угол комнаты.

Снова взглянув на рамку, я понял почему.

Это был Легион, в полускрытой темнотой маске, в руке он держал шприц. И прежде чем я успел что-то предпринять, вонзил иглу мне в шею.

Все почернело.

Глава 37

Я очнулся в заброшенном промышленном холодильнике. Окон не было, помещение тускло освещала единственная люминесцентная лампа над моей головой. Слева с длинной металлической трубы свисали крюки для мяса. Я видел две закрытые двери: одна, испещренная ржавчиной, казалась входной; вторая, окрашенная в кремовый цвет, как и стены, была усеяна пятнышками крови.

Я сидел на старом деревянном стуле, но меня к нему не привязали. Босые ступни стояли на полу параллельно друг другу, руки лежали по краям сиденья. Пальцы были разведены на равное расстояние, обручальное кольцо лежало на тыльной стороне ладони. Рубашку и брюки с меня сняли, оставили только трусы.

И я не мог пошевелиться.

Голову поворачивал — но все остальное было парализовано. Я не владел ни единой мышцей. Не мог даже согнуть палец. Я знал, что мне нужно делать, упрашивал тело повиноваться, но ничего не получалось. От шеи до пят я был парализован.

Я закричал, громко, гортанно. Усиленный гневом голос разнесся по холодильнику. Я кричал снова и снова:

— Что вы со мной сделали?!

Никакого ответа. Слышалось только, как падают капли.

Я сглотнул.

Внутри я ощущал все. Стекающую по горлу слюну. Биение сердца. Острое кислотное жжение в легких. Было холодно, но на лбу выступила капля пота и заскользила по лицу. Мимо глаза, носа, рта, к шее. От середины горла и ниже кожа оставалась бесчувственной. Казалось, органы и мышцы утратили связь с кровеносными сосудами и нервами.

Лязг.

Входная дверь начала открываться. С медленным скрежетом отошла от дверной рамы. В проеме появился человек. Не Легион. Другой. Крупный. Ростом примерно шесть футов четыре дюйма, весом двести пятьдесят фунтов. Светлые волосы коротко острижены, одет с ног до головы в черное. Несколько секунд он разглядывал меня, чуть запрокинув голову. Казалось, зрелище его забавляет. Потом шагнул вперед. Сперва я подумал, что в руках он держит ремень. Потом понял: это нечто похуже — многохвостая плеть, похожая на средневековый бич, с рукоятки которой свисало двенадцать ремней.

— Что вы, черт возьми, со мной сделали?!

Он не ответил. Шагнул вперед и захлопнул за собой дверь. Та снова громко заскрежетала. Подошел к боковой двери возле крюков для мяса и открыл ее. Оглянулся на меня и скрылся в темноте.

— Что вы, черт возьми, со мной сделали?! — крикнул я ему вслед.

Молчание.

Я снова осмотрел себя, отчаянно пытаясь пошевелить пальцами рук и ног. Но добился лишь чувства движения. Обручальное кольцо по-прежнему лежало на руке. Совершенно неподвижно.

Человек с плетью вышел из темноты, в другой руке он нес стул. Подошел ко мне, сел напротив так, что наши ступни почти соприкоснулись, и уставился на меня.

— Меня зовут Эндрю, — наконец сказал он.

— Что вы со мной сделали?

— Приятно встретиться с тобой, Дэвид.

— Что вы со мной сде…

— Ты меня восхищаешь, — перебил он и поднял палец, призывая меня к молчанию. — Во многом. Моя организация способна защищаться от таких, как ты. В редких случаях посторонние приближались к нам, но мы сбивали их со следа. Но не тебя, Дэвид. Ты особенный. Очевидно, мы допустили несколько ошибок. И видимо, недооценили тебя.

Я взглянул на плеть, потом снова на него. Он не отводил от меня глаз. Даже не мигал.

— Здесь все совершали ошибки, одни серьезные, другие не очень, но мы даем людям возможность начать заново. Однако за это кое-что требуем. Подчиниться программе. Полностью.

Он умолк, не сводя с меня взгляда.

— И соблюдать секретность.

Он снова выдержал паузу, на сей раз более долгую. Вглядывался в меня, словно решая, все ли я понимаю.

— Ты меня слушаешь? Мы упорно работали над этим. Зашли слишком далеко. Это не разрушить из-за какого-то бесследно исчезнувшего парня.

Он имел в виду Алекса.

Его глаза были глубокими, властными. Мы старались пересмотреть друг друга. Наконец Эндрю замигал и перевел взгляд к обручальному кольцу на моей руке.

— Только ты не понял, Дэвид, что наших прежних жизней больше не существует. Для нас нет пути назад. Мы вышли из общества и не вернемся обратно. Если выведешь кого-то из этих ребят из программы, думая, будто спасаешь их, — он снова взглянул на меня, — как считаешь, куда они пойдут?

Я оглядел холодильник.

— Куда-нибудь, где лучше, чем здесь.

Эндрю выжидательно смотрел на меня. Но, увидев, что я не собираюсь отворачиваться или продолжать, несколько раз кивнул.

— Где лучше, чем здесь, — негромко повторил он.

И внезапно — в какую-то долю секунды — хлестнул меня плетью по левой ноге. Ремни обвились вокруг бедра и упали. Я опустил взгляд. На коже появились тонкие красные полосы, в них выступали крошечные капельки крови.

Но я ничего не чувствовал.

— Должно быть, не ощущать боли приятно. — Эндрю взглянул на мою ногу, потом оглядел все тело. — Можешь представить себе дальнейшую жизнь без боли?

Я ощутил подергивание в одном из пальцев ноги. Странное чувство, словно нервные окончания наконец ожили.

Он снова запрокинул голову и слегка улыбнулся:

— Ощущение возвращается?

Я молча смотрел на него.

— Оно вернется. Сперва пальцы, ступни, потом ноги. Почувствуешь себя нормально, когда оно пройдет через пах в живот… — Он подался вперед и коснулся пальцем подреберья: — Но когда доберется до этого места, тебе захочется смерти.

— Что вы, черт возьми, со мной сделали?!

Эндрю улыбнулся. Он явно ждал именно этой реакции.

— Ввели тебе наркотик, Дэвид. Собственно говоря, частично тебя парализовали. Не беспокойся, это пройдет. Но пожалуй, нужно предупредить, что возможны потоотделение, слюнотечение, сыпь и рвота. Остановка сердца маловероятна… но уверенным быть нельзя.

Он снял с плети один из ремней и показал мне. На нем осталась моя кровь. И чужая тоже: более темная, засохшая пятнами. Повернул ремень. Там тоже виднелась кровь. Плеть была омыта ею.

— Знаешь, думаю, здесь есть и кровь Алекса.

Эндрю мрачно улыбнулся.

— Единственный способ изменить человека — избавить его от искушения, — продолжал он. Выражение его лица смягчилось, вернулся прежний немигающий взгляд. — Если ребят, которых мы привозим сюда, подлечить и отправить обратно, искушение не исчезнет.

В пальцах ног появилась чувствительность, на сей раз более сильная. Мучительная.

Эндрю подался ко мне:

— Мы обещаем им кров. Еду. Поддержку. Семью. Но главное, помогаем забыть. О наркотиках. О прошлом. Ты в самом деле думаешь, будто кто-то из них хочет помнить содеянное? Пережитое? Одна из девушек здесь вонзила нож в грудь мужчине после того, как он ее изнасиловал. Думаешь, ей хочется вспоминать об этом?

Я не ответил. Теперь я чувствовал ступню. Ощущение длилось дольше, словно ползло по коже.

— Поэтому мы помогаем им сменить одну жизнь на другую.

Он все еще наклонялся ко мне, склонив голову набок.

— Знаешь, что кетамин — лучшее средство для смерти без остановки сердца? Наркоманы называют его «норой К». Мы добавляем немного диметилтриптамина… и называем это воскрешением.

— Вы безумны.

— Когда мы воскрешаем их, — продолжал Эндрю, пропустив мои слова мимо ушей, — некоторые в нашей программе обнаруживают, что выходят из своего тела. Кто-то видит картинки прошлого. Кто-то — яркие огни в темноте. Это символическое перерождение. Воскресение в новую жизнь. Возможность отделить совершенное в прошлом от будущего.

— Вы абсолютно безумны.

Он засмеялся и провел пальцами по ремням плети.

— Нет, Дэвид. Безумно думать, что ты делаешь добро, пытаясь остановить нас.

Глава 38

Эндрю неотрывно смотрел на меня, водя пальцами по ремням плети. Я отвечал ему взглядом, сознавая, что они пытаются вызвать у меня ощущение слабости. Они парализовали меня. Раздели. Однако не желали моей смерти. Он снова привычным жестом запрокинул голову и улыбнулся, словно прочитал мои мысли.

— Дэвид, я долгое время создавал это место. Подбирал подходящих людей в помощники. Ты, разумеется, понимаешь, как важно защищать свое дело. — Он взглянул на кольцо, лежавшее на моей руке. — Ты защитил бы то, что тебе дорого, ведь так?

— Подходящих людей?

Эндрю кивнул.

— Вроде этого гнусного психа в маске?

Он не шевельнулся. Не ответил.

— Что в нем подходящего?

— Он обеспечивает нашу безопасность. Вначале у нас были проблемы. Он помог нам их решить. За это мы помогли ему.

— Он помогал вам, когда пытался убить меня?

Снова покалывание в ступнях.

— Он обеспечивал…

— Он никому не помогает. А вы не помогаете никому.

— Мы уничтожаем их мучения.

— Вы стираете их воспоминания.

— Как думаешь, какие воспоминания у наркомана, Дэвид? — Он впервые повысил голос. — Как быть с живущей здесь девушкой, к которой отец приставал одиннадцать лет?

— Это неправильно.

Он хмыкнул:

— Откуда тебе знать, что правильно?

— Вы принуждаете их.

— Мы облегчаем их страдания.

— Вы силой вводите им наркотики!

— Мы помогаем им устроить новую жизнь! — выкрикнул Эндрю. — Даем этим людям кров и еду. Позволяем общаться. Они начинают все заново. Живут заново.

Я почувствовал покалывание в лодыжках и пятках. Посмотрел вниз и увидел, что пальцы ног сгибаются. Подергиваются. Шевелятся.

Эндрю наблюдал за мной.

— Ты быстро оправляешься, — заметил он.

Мои лодыжки дрогнули.

— Ты боец, Дэвид. Мне это нравится.

— Вы утратили здесь контроль, — сказал я.

Он засмеялся:

— Нет-нет, мы все полностью контролируем.

— Вы утратили контроль! — гневно повторил я и, стиснув зубы, приказал себе шевельнуться. Хотя бы чуть-чуть.

Но почувствовал только подергивание мышц в икре.

— Где Алекс?

— Не знаешь, когда нужно сдаться? — усмехнулся Эндрю.

— Где он?

Эндрю взмахнул плетью, ремни слегка коснулись его ноги.

— Алекс — особый случай. Он пришел ко мне чуть больше года назад, после долгого отшельничества. Я не искал его. Его мне дали. — Пауза. — Он был особенным.

Еще одно подергивание — на сей раз в колене.

— Особенным?

— Начиная работу на этой ферме, я ожидал, что каждый взятый молодой человек будет нам послушен. У них имелись проблемы. Мы предлагали выход. Поначалу все шло прекрасно. Первые двое стали замечательными, порядочными людьми, которых я мог использовать. Я избавил Зака от наркозависимости, и он сделался моим вербовщиком. Я вернул достоинство Джейд после нескольких лет унижений, и она добывала для нас деньги в Лондоне.

Эндрю откинулся на спинку стула, заскрипевшего под его тяжестью.

— Но потом дела пошли труднее. Зак отыскал эту наркоманку в Бристоле. Ее бил наркоторговец и насиловал сводник. Нашел ее в переулке среди зимы, брошенную умирать. И мы включили ее в программу детоксикации.

Он перевел дух.

— Но как-то вечером она сказала мне, что больше не хочет здесь находиться. Я ответил, что она сделала выбор и теперь должна его держаться. — Его тело слегка расслабилось. — Так она выхватила ножницы — и ударила ими одного из моих людей в грудь.

Я вскинул на него взгляд.

— Я ударил ее! — Он топнул ногой. — Потом снова, снова и снова. И когда перестал бить, она уже не шевелилась.

Эндрю долго молчал.

— Она просила нас о помощи, мы привезли ее сюда, обещая новую жизнь. И она отплатила нам, отплатила мне убийством одного из моих лучших друзей. — В глазах его промелькнула жалость. — Но после этого у меня наступило прозрение. Переломный момент. Когда люди вроде нее противились нам, швыряли в лицо то, что мы предлагали, я понимал — нужно заниматься ими. Мы забрали их из общества, дали крышу над головой. Мы приносили жертву для них. Поэтому они должны были приносить жертву для нас. Должны были становиться мучениками.

— Вот для чего ты привез сюда Легиона.

— Да, — спокойно ответил он и поднялся. — Мы вместе служили в армии. Он обладал кое-какими уникальными умениями. Ты видел, Дэвид, как человек ценит жизнь на поле боя. Как легко он готов ее оборвать. Большинство солдат, большинство людей не хотят убивать, не хотят пересекать определенную черту. — Я не сводил глаз с Эндрю, когда он направился ко мне, плеть свисала с его руки. — Но для Легиона никакой черты не существует.

— Я думал, это миссия от Бога.

— Так и есть.

— Ты читал когда-нибудь десять заповедей?

Он улыбнулся:

— Я защищал этот проект.

— Ты привез сюда психопата-убийцу.

— Тебе не понять, Дэвид. Тебе никогда не приходилось сражаться за какое-то дело. — Он бросил взгляд на мое обручальное кольцо. — Кроме памяти о своей покойной жене. А разве это можно назвать делом?

Он снова улыбнулся, увидев мой гнев, и зашел мне за спину.

— Значит, он просто убивал тех, кто противился? — спросил я.

Эндрю не ответил.

И тут до меня дошло.

— Ах, черт, вы использовали их тела…

— Да, — ответил он у меня за спиной. — Мы использовали тела тех, кто не поддавался программе. У нас есть люди в нужных местах; сеть раскинута гораздо шире, чем ты можешь себе представить. В здравоохранении. В полиции. Знаешь, Дэвид, как уничтожить улики в базе данных полиции? Думаю, ты поразился бы, насколько это легко.

Я снова услышал его шаги.

— Никаких особых трудов: найти человека, знакомого с системой, а потом… Просто поразительно, что можно сделать, сидя за чужим компьютером и пользуясь чужими файлами.

— Вы ложно обвиняете людей.

Эндрю обошел стул и хмуро посмотрел на меня, словно не мог понять моей простоты.

— Это большая победа. Наши внедренные мужчины и женщины получили искупление. Они такие, какими были Зак и Джейд. Падшие и возродившиеся. Они и другим дают эту возможность, оберегая то, что у нас есть.

Тупая боль возле паха. Ощущение медленно расходится по телу.

Эндрю улыбнулся и приставил палец к моему лбу:

— Чувствуешь что-нибудь?

Я покачал головой и закрыл глаза. Попытался собраться с силами. Когда поднял веки, Эндрю смотрел на меня с той же улыбкой.

— Чье тело вы выдали за труп Алекса?

Он пожал плечами:

— Не все ли равно?

— Не все равно тем, кто его любит.

Эндрю сверлил меня взглядом несколько секунд.

— Ты, Дэвид, ничего не знаешь. Большинству их семей наплевать, живы они или мертвы.

— Как думаешь, Мэри волнует, жив ли Алекс?

— Теперь, когда увидела его, волнует.

— Она и прежде беспокоилась!

Эндрю немного помолчал.

— Как я уже говорил, с Алексом у меня отсутствовал выбор. Я был вынужден так поступить.

Тупая боль возникла снова, но теперь более сильная. Вспыхнула в паху. В пояснице.

Я судорожно втянул воздух.

— Ваши дела вышли из-под контроля, — сказал я.

Звучание моего голоса приятно его удивило. Эндрю слегка нагнулся и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ой, ой, — насмешливо произнес он. — Больно?

Рот заполнился слюной. Я взмок. Пот заструился по лицу. К горлу подступала рвота, вызывая жжение в груди. Зародившаяся в паху боль поднималась по позвоночнику. Спина напряглась, кожа словно натянулась. То, что они со мной сделали, было в спине.

Эндрю распрямился и посмотрел на меня со смесью удовольствия и отвращения. Потом, прихватив стул, скрылся в проеме боковой двери. Створ с силой захлопнулся — и я ощутил вибрацию, прошедшую по полу. Боль внезапно прорвалась от спины в середину груди.

— Черт!

Я закричал снова.

Казалось, кто-то выдавливал жизнь из моего сердца. Тело пронизывали судороги. И в конце концов обручальное кольцо упало и укатилось.

Боковая дверь открылась, из темноты появился Эндрю, уже без стула. Теперь плеть свисала с его ремня. В руках он держал длинное зеркало. Сплошь покрытое жирными пятнами, словно за него хватались пальцами.

Он встал передо мной, отвернул зеркало и, сняв плеть с пояса, поднял ее за ручку. Ремни свисали передо мной.

— Уйдя из армии, я попал в беду, — заговорил он. — Не мог найти работы. Мне недоставало порядка, к которому я привык. Дисциплины. Поэтому я стал воровать и навредил нескольким людям. А после этого заслуженно попал в тюрьму. — Он посмотрел мне за спину, потом оглянулся. — Но, выйдя из тюрьмы, я обрел Бога. Обрел по-настоящему. Мне даже удалось съездить в Иерусалим на богослужение крестного пути. Я увидел дорогу, по которой Иисус шел на распятие. Когда посещаешь такие места, оцениваешь, что ему пришлось вынести. — Эндрю опустил плеть. — И после этого смотришь на людей по-другому. Понимаешь, что испытай они хоть малую часть его страданий, то больше ценили бы полученное в этой жизни.

Теперь я не мог думать ни о чем, кроме боли. Не мог сильнее разжечь гнев. Не мог сосредоточиться на лице Эндрю. Казалось, со спины сползает кожа. Я поднял дрожащую руку и коснулся плеча. На пальцах осталась кровь.

— Легион однажды подал мне идею. Сперва я счел ее несколько… средневековой. Но, обдумав, понял, что ребята, которых мы взяли сюда, именно такие люди, о которых я размышлял в Иерусалиме. Как и я, они не ценили полученного в первой жизни. Но если бы прошли путь Иисуса, если бы могли хранить напоминание об этом, то, вероятно, во второй раз больше дорожили бы жизнью.

И повернул зеркало.

Я взглянул в него.

Легион стоял в проеме двустворчатой двери позади меня, одетый, как и Эндрю, в черное, но с белым мясницким фартуком.

Я сглотнул. Закашлялся. Сплюнул.

Когда снова взглянул в зеркало, Легион подошел ближе, подняв маску на темя. Это был тот самый человек, что подошел ко мне в пивной в Корнуолле, только теперь он выглядел помешанным. Безумным. Словно приблизился к чему-то восхитительному. Такому, о чем давно мечтал.

Он взглянул на Эндрю, потом снова на меня и улыбнулся — язык показался из плоского, безгубого рта.

Его язык.

Темный, почти малиновый. Раздвоенный. Руки Легиона подергивались, ноги дрожали, словно через него проходил электрический ток.

— Подожди, — спокойно сказал я.

Он отступил в сторону, и я увидел то, что находилось позади него.

За двустворчатой дверью была маленькая комната, площадью примерно пятнадцать квадратных футов, с очень высоким потолком. Это тоже был холодильник, но стены окрашены в черный цвет. В центре под фонарем стоял почти касавшийся потолка деревянный крест из железнодорожных шпал. На концах перекладины висели наручники. Посередине столба была подставка для ног.

Легион подошел и, взявшись за спинку моего стула, стал медленно его поворачивать. Стул скрипел, ножки царапали пол, пока я не оказался возле зеркала.

И взглянул на свое отражение.

— Что вы, черт возьми, со мной сделали?

Спину исхлестали плетью, пока я был без сознания, тонкие розовые полосы тянулись вдоль позвоночника.

— Похоже, он беспокоится, — улыбнулся Легион.

— Как и все мы в итоге, — согласился Эндрю.

Легион надвинул маску на лицо. Я отчаянно старался пошевелиться, заставить себя сопротивляться, но почувствовал, как игла шприца снова вошла мне в шею.

Глава 39

Сначала я ощутил боль, шедшую через грудь в пах и верхнюю часть бедер. Казалось, меня опустили в кипяток, так жгло кожу. От каждого движения, каждого вдоха становилось все хуже.

В темноте я слышал чьи-то легкие шаги. И негромкое, ритмичное поскрипывание колес тележки.

Я открыл глаза.

Голова от тяжести склонялась на грудь. Когда я попытался поднять ее и осмотреться, шею и спину мучительно закололо.

Я глубоко вдохнул.

Меня примкнули наручниками к кресту в пяти футах над полом. Потолок в этой комнате был примерно втрое выше. Ноги упирались в подставку, руки были разведены в стороны. На мне остались только трусы.

В комнате было холодно. Я пошевелил пальцами, пытаясь усилить кровообращение. Но движение вызвало болезненную пульсацию в руках и плечах. Я снова втянул в легкие воздух и закрыл глаза.

Темнота. Одиночество.

Затем вновь послышалось поскрипывание.

Слева от меня показалась металлическая тележка — такие используют в операционных. Вез ее Легион. Наверху, на металлических полках, лежали скальпель, молоток и два больших гвоздя. А рядом третий, более толстый и длинный, похожий на ржавую железную трубку. Должно быть, вытащенный из шпалы.

Остановив тележку, Легион поправил инструменты на полках и медленно повернулся ко мне. Во время этого долгого, затянутого движения глаза его в отверстиях маски ни разу не мигнули.

Он снова скрылся из виду. Я поднял голову, превозмогая боль, и увидел двустворчатую дверь в соседнюю комнату, где сидел раньше. Но теперь она была закрыта.

Я посмотрел влево.

К стене была прислонена алюминиевая стремянка. Легион взял ее и посмотрел на меня. Глаза его забегали по моему телу, язык выглядывал из прорези маски. Он поставил стремянку под моей левой рукой.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

Легион не ответил. Взял скальпель и поднялся на вторую ступеньку. Маска оказалась примерно в футе от моего лица, запах, шедший от его тела, ударил в нос. Он выглядел угрожающе. Я посмотрел на скальпель, потом в его глаза. Чем опаснее человек, тем труднее ему подавить свое темное начало. И пахло от него, как от животного: не приближайся, если не хочешь пострадать.

— Зачем ты это де…

Легион молниеносно полоснул меня скальпелем по бедру. Я вскрикнул и машинально попытался зажать рану. Но рука была крепко примкнута наручниками к шпале.

Легион стал спускаться по стремянке, глаза его сияли от удовольствия. Он бросил скальпель на тележку и поднял взгляд. Понаблюдал за мной несколько секунд. Ему понравилось, как я морщусь от боли, стремительно распространявшейся от раны по всему телу.

Он взял молоток и тонкие гвозди, оставив третий, большой, на полке. И снова стал подниматься по стремянке.

— Поразительно, сколько повреждений может получить человеческое тело, — сказал он отрывистым, резким голосом. — Поразительно, как долго оно выносит боль ради выживания.

На верхней ступеньке он взглянул на меня, чуть опустив голову. И мне показалось, что под пластиком он улыбается.

Наслаждается моей болью. И выражение его лица в эту минуту мало чем отличается от маски.

— Перестань, — сказал я.

Он безучастно выбрал один из гвоздей и приставил острием к моему указательному пальцу, проколов кожу.

— Говорят, ты правша, — произнес он.

— Перестань.

— Тогда мы сперва позабавимся с левой рукой.

— Перестань.

Легион ударил молотком по шляпке гвоздя. Я почувствовал, как тот пронзил мой палец и ноготь и вошел в шпалу, а через мгновение ощутил боль, опалившую руку ударом молнии. Я закричал, голос эхом отразился от стен.

— Рука очень сложна анатомически, — спокойно продолжал Легион, не обращая внимания на мой крик и, приставил острие второго гвоздя к среднему пальцу. — Двадцать семь костей, включая восемь только в одном запястье. Мышцы, сухожилия, связки, хрящи, вены, артерии, нервы… Главное, не задеть ничего важного.

Моя рука начала дергаться, словно умирающее животное, брошенное на дороге. Легион наблюдал за ней несколько секунд. Потом, откинув голову, стал разглядывать меня, словно я находился по другую сторону стекла в зоопарке.

И вбил гвоздь через второй палец.

Я закричал.

— Мы убьем тебя, Дэвид, — сказал он.

Я закричал снова, пытаясь заглушить боль и его голос. Но он хладнокровно дождался, когда я замолчу, полез в карман фартука и достал шприц.

— Но сперва ты почувствуешь… — он поднял иглу, — каково быть воскрешенным.

* * *

Я умирал быстро.

Все звуки утихли. Свет превратился во тьму. Потом тьма рассеялась, и я увидел себя. Мое почти нагое тело примерзло к кресту. На запястьях были браслеты наручников. Легион наблюдал за мной снизу. Я видел все: свое темя, гвозди, следы ударов плети на спине. Я был в сознании. Ощущал руками древесину креста, внутренний голос повторял мне снова и снова, что я еще не мертв.

Но потом что-то переменилось.

Мне показалось, будто крохотное, еще сохранившееся у меня самообладание начало исчезать. А когда это прошло, передо мной стали разворачиваться сцены из прошлой жизни. В лесу с отцом. Сидение у его кровати, когда он умирал. Знакомство с Деррин. День, когда я сделал ей предложение. День, когда нам сказали, что мы не можем иметь детей. День, когда она попросила меня найти пропавшую девушку.

«Для тебя это в самый раз, Дэвид».

Снова ее голос. А после него иная тьма: всепоглощающая, пока не осталось только эхо голосов, которые я любил.

А за ними слышался рокот волн.

Напоминающий шум моря.

СЕМЬЯ

Четверо членов группы вскапывали клумбы возле «Вифании». За ними наблюдали мужчина и женщина. Он забывал теперь очень многое — даты, лица, разговоры, которые обещал хранить в памяти, — но их имена помнил. Мужчину звали Стивен, это был первый человек, которого он встретил, приехав на ферму. А женщину — Мэгги. О ней он почти ничего не знал и вряд ли хоть раз общался. Но ее лицо было ему знакомо. В темном уголке сознания, где хранилось то, чего он решил не уступать им, жило воспоминание, как она склонялась над ним и выдергивала зубы.

Стояла ранняя весна. Земля была влажной. Он поддевал лопатой навоз и откидывал в сторону. Чуть дальше он видел Розу, девушку, как и он, наказанную пребыванием в комнате с кольцами. Он хорошо ее помнил. Они три дня провели в этой комнате, пока Розу не увели. Она с ним разговаривала и кое-что рассказала. А потом ее перевели на следующую часть программы. Теперь она выглядела лучше — не такой серой, слегка румяной, — но как будто едва его помнила. Иногда большие ясные глаза Розы останавливались на нем, и мозг ее напряженно пытался восстановить в памяти, где она его видела, и о чем они говорили. Но, как правило, она смотрела сквозь него, словно он был призраком, витающим над полями фермы.

Он вогнал лопату в землю и почувствовал, как задрожал черенок. Пальцы на миг пронзила острая боль. Он повернул левую руку ладонью вверх. На подушечках, где некогда находились капиллярные линии, были пятна гладкой белой кожи. Полдюйма в диаметре, почти круглой формы. Перевернув руку, он увидел такие же раны под ногтями. Только когда ногти отросли, пространство вокруг ран полностью не закрылось — и никогда не закроется, углубленное, словно паз; бескровное, бесцветное пятно кожи.

Последняя стадия программы.

Эта программа уничтожала и перестраивала их, готовила к новой жизни. Свободной от воспоминаний о наркотиках, изнасилованиях, побоях. Но и обо всем прочем, что они некогда делали. О местах, где бывали. О людях, которых любили. К концу программы они забывали о первой жизни. У них не было прошлого.

Только у него оно было — и всегда будет.

Он сунул руку в карман и коснулся края полароидного снимка. Доставать его не требовалось. Он помнил каждый дюйм. И знал, что сделает с ним, если представится такая возможность. Он противился программе с самого начала. И воспоминаний, которые сумел удержать в кармане и в голове, им никогда не обнаружить.

Он подъезжает к бровке и заглушает мотор. По ветровому стеклу слева направо идет трещина. В углу над рулем видна кровь. Много крови.

Он вылезает наружу и запирает дверцы.

Передняя решетка машины сломана, одна фара разбита, на капоте кровь. Разбрызганная, будто краска. Залившая фары, бампер и номерной знак. Он поворачивается и смотрит на дом.

В окне видит отца.

Он быстро идет по дорожке, поднимается на крыльцо и открывает парадную дверь. В доме пахнет жареным. В кухне отец, передвигает сковородку и сперва не замечает его, потом поворачивается и вздрагивает.

— Ты напугал меня, — говорит отец, оглядывая его с головы до ног. — Что случилось?

— Папа, я это сделал.

— Что сделал?

— Ал.

— Что с Алом?

— Я с ним разобрался.

Отец улыбается:

— Ты разговаривал с ним?

— Нет. Нет. Разобрался. Как мы хотели.

Отец хмурится:

— О чем ты?

— Мы можем оставить себе деньги.

— Что?

— Деньги, — отчаянно повторяет он. — Мы можем оставить их себе. Делать с ними все, что угодно. Ала нет, папа. Я разобрался с ним. Его нет.

— Как это понять — нет?

— Ты знаешь.

— Нет, не знаю. Как это понять — нет?

— Его нет, — негромко говорит он. — Ал мертв.

Лицо отца вытягивается.

— Ты убил его?

— Да.

— Зачем?

Он хмурится:

— Деньги.

— Деньги?

— Помнишь, мы говорили об этом. О том, чтобы оставить их себе.

— Ты убил его ради денег?

— Ради нас.

— Не впутывай меня в это.

— Папа…

— Не смей меня в это впутывать.

— Но ты хотел оставить деньги. Разобраться с Алом.

— Ты вызвался поговорить с ним, но не убивать.

— Папа, я думал, ты хотел этого.

— Я хотел, чтобы ты урезонил его.

— Но ты сказал мне…

— Я сказал, чтобы ты поговорил с ним.

— Ты сказал, чтобы я убил его.

— Что? Ты в своем уме?

— Ты сказал, чтобы я это сделал.

— Что тебе, черт возьми, взбрело в голову?

— Это я сказал, что не хочу его смерти.

— Что тебе взбрело в голову?

— Ты хотел его смерти, папа. Я это сделал по твоему желанию. Сделал ради тебя. А теперь ты отрицаешь, что говорил это.

— Я не говорил, чтобы ты убил его.

— Ты го…

— Нет! Помолчи и подумай, что ты наделал. Ты хоть понимаешь, что натворил? Тебе нельзя было даже появляться здесь. Нужно было бежать и прятаться.

— Что?

— Где Ал?

— Ты хочешь, чтобы я подался в бега?

— Где Ал?

— На автостоянке.

— Возле стриптиз-клуба?

— Хочешь, чтобы я сбежал?

— Возле стриптиз-клуба?

— Да.

— Ты оставил его там?

— Конечно.

— Черт возьми. Что ты наделал?

— Хочешь, чтобы я сбежал?

— А ты что предлагаешь?

Он смотрит на отца и пятится из кухни в гостиную.

— Ты отворачиваешься от меня.

— Найди место, где можно пожить.

— Вот как?

— Спрячься на время.

— Спрятаться?

— Пусть это забу…

— С какой стати мне прятаться? Ты повинен в этом так же, как и я. Ты говорил, что хочешь его смерти, чтобы завладеть деньгами. Как думаешь, почему я это сделал? Чтобы спасти тебя и маму. Спасти нашу семью.

— То, что ты сделал, дурно.

— Ты отворачиваешься от меня.

— Чего ты ожидал?

— Чего ожидал? Твоей поддержки.

— Ты убил человека.

Ключи от машины все еще у него в руке. Он ощупывает их, проводит пальцем по ключу зажигания, ощущает бороздки. Теперь у него есть только машина.

— Я не вернусь.

— Пусть все забудется.

— Нет, папа. Если уеду, то не вернусь. Тебя это устраивает?

— Что ты хочешь услышать от меня, сын?

Он поворачивается и идет к парадной двери. Потом оглядывается на отца, стоящего на пороге кухни:

— Ал сказал мне кое-что сегодня вечером.

— Тебе нужно уехать.

— Ты когда-нибудь собирался сообщить мне?

— Что?

— Ты бы когда-нибудь сказал?

— О чем?

— Про брата, о существовании которого я не знал.

Они стоят так какое-то время: Малькольм смотрит в пространство, глаза его блестят в кухонном свете; по лицу Алекса катятся слезы.

Наконец Алекс поворачивается и уходит.

Часть V

Глава 40

Когда я очнулся, Легион был справа. Стоял на верхней ступени стремянки, прижимая большой гвоздь острием к моей правой руке.

И тут раздался какой-то звук.

Легион посмотрел мимо меня на двустворчатую дверь. Я услышал, как она открылась, и звук стал громче.

Это был сигнал тревоги.

— Что это? — спросил Легион.

— Тревога в Красной комнате, — послышалось в ответ. Появился Эндрю.

— Почему включилась сигнализация?

Молчание.

Легион не оставил своего занятия — гвоздь упирался острием в мою ладонь, в другой руке он держал молоток, готовясь нанести удар.

— Почему? — снова спросил он.

— Должно быть, кто-то туда проник.

Легион взглянул на меня, потом снова на Эндрю. Глаза его пылали гневом.

— Сначала я покончу с этим.

— Потом, — возразил Эндрю.

— Нет. Не дадим ему снова уйти.

— Потом, — повторил Эндрю. — Кто-то привел в действие сигнализацию, и это чужой. Прочешем территорию, тогда закончишь.

— Кому нужно лезть в Красную комнату?

Легион уставился на Эндрю, затем мельком взглянул на меня. Они думают, что я с кем-то связан. И этот кто-то привел в действие сигнализацию.

— Пошли, — сказал Эндрю.

Легион отвел гвоздь от моей ладони и наклонился ко мне, маска коснулась моей щеки.

— Тебе будет только хуже, — прошептал он.

Он спустился, положил гвоздь с молотком на тележку и скрылся из виду. Хлопнула дверь. Сигнал тревоги стал тише. Снаружи послышались голоса, потом все стихло.

Только сигнал тревоги.

Я пошевелил правой рукой. Браслеты плотно облегали запястья. Казалось, они стерли несколько слоев кожи. Попытался сосредоточиться на этом, представить, как я выгляжу — в кровоподтеках, царапинах, фиолетовых синяках, — потому что боль в спине, в пальцах левой руки, в шее, в ногах была очень сильной. Бушевала, как грохочущий, неистовый прибой.

Я снова закрыл глаза.

Меня поглотили чернота и тишина. Потом показалось, будто я поворачиваюсь, и передо мной появилась дверь.

За ней сиял свет. Поразительно яркий: он проникал в замочную скважину, в щели, в крохотное отверстие выпавшего сучка посередине. Я подошел, взглянул на дверную ручку и почувствовал, что тянусь к ней. Рук своих я не видел, но ощутил их на ручке. Ощутил, что поворачиваю ее.

Потом замер.

В пространстве позади себя я чуял чье-то приближение. Какого-то призрака. И вместе с ним появился далекий звук. Я его узнал. Это был шум разбивающихся о берег волн.

Такой же, как в тот вечер, когда я познакомился с Деррин.

Призрак словно кивал мне, подтверждал мою правоту.

Деррин ждет меня за этой дверью?

Ответа нет.

Я хочу видеть мою жену.

Я почувствовал, как призрак удаляется.

Пожалуйста, дай мне увидеть мою же…

— Дэвид?

Я открыл глаза. Снизу на меня смотрел человек: неряшливый, грязный. Он выглядел бездомным: покрытая пятнами разнородная одежда; поднятый капюшон куртки; заросшее косматой бородой лицо. Я не знал, реален ли он. Так часто терял сознание, что было трудно определить.

Человек подошел ближе.

Вспыхнула искорка узнавания. Потом исчезла. Но когда он сделал еще шаг к стремянке, я напряг память и вспомнил. Человек, вломившийся в мою машину. Ушедший от меня возле «Ангела». Тот, которого я видел у своего дома. Я знал его. Знал все время.

— Алекс…

Он взглянул на двустворчатую дверь и поднялся по ступенькам к моей правой руке. Взглянул на меня, расстегнул куртку и достал кусачки.

Щелк.

Браслет свалился с запястья.

Алекс подхватил мою руку, когда она падала, но это движение все же вывело меня из равновесия. Я зашатался на подставке для ног, крест завибрировал, когда я наклонился вперед, но Алекс вернул меня в устойчивое положение и медленно опустил мою руку.

Потом передвинул стремянку к левой перекладине креста и поднялся снова.

— Я вытащу гвозди, — сказал он. Голос звучал мягко, сочувственно. — Будет больно. Но вам нужно молчать. Если закричите, они услышат — даже сквозь сигнал тревоги.

Он положил кусачки на верхнюю шпалу и осторожно ухватил шляпку гвоздя в моем указательном пальце. Посмотрел на меня, затем снова на гвоздь.

И выдернул его.

Боль была адской — словно вырвали из сустава всю руку. Каждый дюйм гвоздя, каждая канавка, частичка ржавчины язвила, терзала, разрывала мою плоть, выходя наружу. Алекс показал мне гвоздь, словно вызывая какую-то реакцию. Гнев — или желание отомстить.

В глазах у меня двоилось.

Я снова потерял сознание.

«Дэвид».

«Дэвид».

Я очнулся и увидел, что Алекс смотрит на меня, оба гвоздя лежали на его ладони. Он взял мою руку. Перекусил кусачками соединяющее половинки браслета кольцо и посмотрел, как тот падает на пол, все еще прижимая мою руку к кресту. Затем осторожно опустил ее вниз. Я снова зашатался, ноги ослабели, и на сей раз он позволил мне упасть ему на плечо.

У подножья стремянки Алекс положил меня на живот.

Уголком глаза я видел, как он осматривает мою спину, проводит пальцами по следам от плети.

— Вам нужно сесть.

Я покачал головой. Я не в силах.

— Постарайтесь, Дэвид. Если не хотите умереть здесь, нужно сесть, чтобы я обработал раны.

Я снова покачал головой.

— Да, — твердо сказал он и перекатил меня на спину.

Я вскрикнул.

Он посадил меня, прислонив к кресту, и снял куртку. Положил ее на пол рядом с собой и вытащил что-то из внутреннего кармана. Длинное. Чистое. Я уронил голову и закрыл глаза. Где дверь? Я искал ее, но не видел. Не ощущал больше чужого присутствия. Ничего, кроме боли.

— Хорошо, — сказал Алекс.

Он сидел передо мной на корточках, держа в руках длинную, сложенную вдвое клейкую пленку. Потом стал обматывать ею мое тело, так туго, что, казалось, раздавит грудную клетку. Обертывал меня от подмышек до пояса.

— Снимать ее будет больно, — предупредил он, — но пока пленка умерит боль.

Он осторожно осмотрел раны на моей руке и забинтовал пальцы.

Я посмотрел на него:

— Почему?

— Что «Почему»?

— Почему ты пришел сюда?

Он поднял меня на ноги.

— Потому что кое-кто должен поплатиться.

И тут сигнал тревоги утих.

Глава 41

За комнатой для распятия тянулся длинный, узкий, тускло освещенный коридор, наводивший на мысль о военном лагере или бомбоубежище. Окон не было, лишь указывающая влево стрелка на стене с надписью «Поверхность». Мы находились под землей.

Алекс тащил меня, моя рука лежала на его плечах, ноги еле двигались. Он оказался прав: там, где была пленка, боль умерилась, по крайней мере на поверхности кожи. Внутри же все будто разрывали бритвенные лезвия.

На проводах над нами висели лампочки без абажуров, и мы проходили мимо множества дверей, большей частью закрытых, но несколько были открыты. Я заглянул в одну из комнат, маленькую и пустую, если не считать пары двухъярусных коек напротив друг друга.

Чем дальше мы шли, тем темнее становился коридор. Он был сырым, с затхлым, застоявшимся запахом. Рядом со швами в стенах шли ржавые полосы. Алекс остановился и прислушался. Над нами звучали приглушенные голоса. Разобрать слова не удавалось, трудно было даже понять, мужчины это говорят или женщины. Я снова начал терять сознание, но Алекс привел меня в чувство, заставив идти вперед.

В конце концов мы зашли в одну из дверей. За ней находилась треугольной формы прихожая с еще двумя дверями. Левая, с надписью «Операционная», была застеклена. Я разглядел внутри побеленные стены, зубоврачебное кресло, панель с выключателями и розетками над передней спинкой койки, кислородный баллон и такую же тележку, как у Легиона, полную скальпелей, долот, ножниц и зажимов. За дверью справа — без надписи и тоже застекленной — было почти темно, лишь тускло светилась флуоресцентная лампа.

Алекс прошел в правую дверь. Кроме той лампы, что я увидел, здесь было еще две таких же, метрах в десяти друг от друга. Проходя мимо, мы слышали их негромкое гудение. Этот коридор был короче, с двумя дверями по бокам и третьей, открытой в конце. От нее вверх шла лестница.

Внезапно там замелькали силуэты.

Алекс рванул меня вперед, в правую дверь. За ней оказалась комната, похожая на ту, что я видел раньше: две двухъярусные койки и стол. Алекс закрыл дверь и включил свет. На стене висели две зеленые спортивные куртки с капюшонами и две пары брюк. На полу стояли ботинки.

— Наденьте их, — негромко сказал он и, когда за дверью послышались голоса проходивших мимо людей, прижал палец к губам. Взглянув на часы, он усадил меня на одну из коек и протянул спортивную куртку: — Она вам понадобится. На улице холодно.

Он был невероятно сосредоточен, решителен, совсем не такой, как мне представлялось. Может быть, долгое пребывание в бегах меняет человека.

Алекс взглянул на мою левую руку:

— Вам помочь?

Я покачал головой и взял куртку. Когда поднял руки, следы от плети зажгло, словно раны облили спиртом. Над пленкой, где были открытые рубцы — глубокие, темные разрывы плоти, — куртка прилипла.

Алекс надел вторую куртку и снял с крючка брюки. Я посмотрел на свои трусы. На ноги. Следы от плети на бедрах начали синеть.

— Это стандартная одежда, — пояснил Алекс, но тут за дверью вновь послышались голоса, и он притих. Потом повернулся ко мне. Взглянул на часы. — Через минуту опять раздастся сигнал тревоги. Как только он зазвучит, попытаемся уйти. Понятно?

Я кивнул.

Алекс надел брюки и смотрел, как я делаю то же самое — медленно, неуверенно, словно старик. Затем подтолкнул ко мне пару ботинок. Подкладка внутри оказалась мягкой, как мех, ощущение было приятным. На пальцах ног и подъемах ступней у меня до сих пор оставались ссадины и ушибы после бега по лесу.

Алекс чуть приоткрыл дверь и выглянул. Снова посмотрел на часы:

— Пять секунд.

Послышался сигнал тревоги. На сей раз он звучал иначе: вместо коротких, отрывистых гудков долгие, протяжные завывания.

— Порядок, — сказал он и взял меня за руку. — Вперед.

Мы вышли в коридор и направились к лестнице, натянув капюшоны. У первой ступени я поднял взгляд. В свете лампочек начали появляться фигуры; другие, одетые, как и мы, шли нам навстречу. Их было трое. Они уставились на нас, пытаясь вспомнить, кто мы и где могли попадаться им на глаза. Я оглянулся и увидел, что одна из них, девушка, остановилась на ступенях, провожая Алекса взглядом.

— Алекс…

— Не останавливайтесь.

— Она знает тебя.

— Она узнаёт меня.

— Я так и сказал.

— Нет, — ответил Алекс. — Это не одно и то же. Она узнаёт меня, но уже не знает.

С верхней ступени в сером туманном свете я увидел «Вифанию»: треугольник крыши, под ним окно туалета, внизу клумбы. Возле клумб люди, одетые так же, как мы, копали землю — их было десять — двенадцать. Я слышал шум моря, поросшие вереском поля тянулись до самого берега.

— Мы в «Лазаре»? — спросил я.

Алекс шел сзади, держась в тени.

— Да, — ответил он. — По крайней мере в его части. Здание новое. Подземелья нет. В пятидесятых годах здесь был учебный армейский лагерь. Фермерский дом построили над подземельем.

Я взглянул на копавших:

— Что они делают?

— Переворачивают землю.

— Почему не последовали за другими вниз?

— Не знаю. Но выяснять у нас нет времени. — Он опять взглянул на часы. — Так. Первый сигнал тревоги раздался, поскольку были взломаны замки Красной комнаты.

— Красной комнаты?

— В которой они хранят воспоминания. — Алекс повернулся ко мне. — Там все ваши вещи: пистолет, бумажник, патрон, фотографии жены. Обручальное кольцо. Я взломал замки перед тем, как прийти за вами.

— А этот сигнал тревоги?

— Общелагерный. Он включается, если дверь в «Голгофу» остается открытой дольше пяти минут.

— Что такое «Голгофа»?

— На Голгофе распяли Христа, — ответил он. — Но здесь это комната для распятий.

«Голгофа». Так они назвали фиктивную корпорацию, через которую поступали их деньги. Теперь это название обрело для меня смысл.

Алекс взглянул на копавших, кто-то из них смотрел в нашу сторону. Молодые люди лет двадцати.

— Идите за мной, — сказал он.

Мы пошли налево, из темноты в свет. Было очень холодно, на земле все еще лежал снег. Близился вечер — солнце вдали пряталось за густую белую тучу.

Вход в лагерь был устроен в пристройке к «Лазарю». Мы прошли мимо двух затемненных окон и приблизились к красной двери в задней части дома. Рядом с ней находился небольшой навес для машин. Дорога от него вела к боковой части фермерского дома и соединялась с главной трассой возле «Вифании». Под навесом стояли «сёгун» и «форд-рейнджер».

Алекс взломал замки Красной комнаты долотом. Дверь была приоткрыта и слегка покачивалась от ветра. За ней размещалась небольшая кладовка площадью около десяти квадратных футов, с полками от пола до потолка с трех сторон и темно-красными стенами. На полках высились длинные ряды обувных коробок, поставленных друг на друга и занимавших почти все пространство. На них были написаны бесчисленные фамилии. Некоторые оказались мне знакомы — Мызвик, О'Коннел, Таун. Я снял коробку Алекса и заглянул в нее.

— Там пусто, — сказал он.

— Почему?

— У меня ничего не было, когда я вернулся.

— Вернулся? Откуда?

Он выглянул в приоткрытую дверь и посмотрел на меня:

— Расскажу, но не сейчас. У нас нет времени. Берите свои вещи.

Я стал их искать и на средней полке увидел коробку с надписью «Митчелл». Подошел ближе. Под фамилией стояло имя: Саймон. Саймон Митчелл. Друг Алекса. Про которого Кэрри сказал, что он тоже бесследно исчез.

— Это твой друг Саймон?

Алекс кивнул.

— И он сюда приехал?

Послышался шум. Кто-то открыл дверцу «сёгуна».

Я выглянул в узкую щелочку и увидел Мызвика, тянувшегося за чем-то к заднему сиденью. Он взял куртку, захлопнул дверцу и повернулся. Его взгляд скользнул по приоткрытой двери.

И остановился на нас.

Сквозь щель он увидел внутри движение.

Глаза его сощурились. Он сделал два шага вперед. Я оглядел комнату в поисках средства защиты и увидел, что Алекс делает то же самое. Но там не было ничего, кроме обувных коробок.

И тут я вспомнил о пистолете.

Я стал искать свою коробку, оглянулся и увидел Мызвика футах в шести от двери. Он был безоружен, но сжимал кулаки. Я оглядывал ряды коробок, пытаясь найти свою фамилию.

«Быстрее».

Мызвик был уже в пяти футах; я слышал хруст снега под его ногами.

«Быстрее».

Алекс взглянул на меня — с первым проблеском страха в глазах — потом на Мызвика.

«Быстрее. Быстрее».

И тут я увидел ее слева, на одной из верхних полок. Поднял руки, и спина будто взорвалась. Я стиснул зубы, едва не крича от боли. Но все-таки снял коробку и откинул крышку. Здесь была моя жизнь. Ключи от машины. Бумажник. Фотографии Деррин. Обручальное кольцо, которое я счел потерянным навсегда, когда оно покатилось по полу холодильника. Рядом с ним лежал патрон.

И пистолет.

Я схватил «беретту», поставил коробку на пол и встал за дверью рядом с Алексом. В щель между дверью и косяком я увидел тянувшегося к ручке Мызвика и спустил предохранитель — послышался щелчок.

Достаточно громкий, чтобы Мызвик замер.

Теперь я видел только часть его спины. Не знал, что он делает. Куда смотрит.

Мы долго оставались в таком положении. Потом Мызвик снова потянул дверь, дюйм за дюймом, и в комнату стало проникать больше света, падавшего на полки, коробки, на пол. Солнце стояло позади Мызвика, низко над горизонтом, и на половицы кладовки от него падала длинная тень. Когда он шагнул вперед, она стала короче.

Оказавшись в комнате, Мызвик сразу же увидел меня. Я навел ему в лицо пистолет. Он вздрогнул и отступил назад, наткнувшись на полку. Одна из коробок упала, и содержимое ее вывалилось. Фотографии. Ожерелье. Письмо. Чья-то забытая жизнь рассыпалась по полу.

Мызвик посмотрел на меня. На пистолет.

На Алекса.

— Ты напрасно вернулся.

Нас разделяли два фута. Я ткнул Мызвика стволом в нос. Хлынула кровь, потекла по его губам и подбородку. Когда он нагнулся, схватясь за лицо, я рукояткой ударил его в висок. Он упал на спину с глухим стуком.

Я на несколько секунд оцепенел от боли. Обретя наконец способность двигаться, взглянул на Алекса. Он растерянно смотрел на Мызвика — словно в сознании его теснились воспоминания. Потом повернулся к двери, за которой виднелась изрытая колеями дорога. Несколько землекопов все еще поглядывали в нашу сторону, пытаясь понять, что происходит.

Он открыл рот, чтобы заговорить со мной, и тут сигнал тревоги прекратился.

Тишина окутала ферму. Слышалось только позвякивание лопат о подмерзшую землю.

Алекс опустился на колени и стал рыться в карманах Мызвика.

— Что ты делаешь?

— Ищу ключ.

— Ключ?

Он молча продолжал искать. Однако в конце концов встал, явно обеспокоенный, снова посмотрел на группу и сказал:

— Нужно присоединиться к ним.

— Зачем?

— С ними нет инструктора.

— Ну и что? Я на пятнадцать лет старше любого из них. Они поймут, что я не участвую в программе. А если кто-то захочет поднять тревогу?

— Они не сделают этого, — ответил Алекс, не сводя глаз с молодых людей. — Так обработаны программой, что не смогут вспомнить, участвуем мы в ней или нет. И на возраст не обратят внимания. — Он взглянул на меня: — Когда у тебя нет памяти, нельзя быть ни в чем уверенным.

— Много у нас времени?

— Эндрю будет осматривать лагерь, комнату за комнатой, убеждаясь, что все в порядке. В последнюю очередь зайдет в «Голгофу», значит, у нас, — взглянул он на часы, — примерно минута до того, как он со своим цербером обнаружит, что вы больше не прибиты к кресту. И две минуты до их появления на поверхности.

— Я проделал дыру в заборе — можно вылезти в нее.

— Включен ток.

— Ток?

— Пропущен по изгороди.

Я посмотрел на изгородь, шедшую плавным изгибом вниз по холму от входа до берега и пересекающую вересковое поле. Когда стихал ветер и море успокаивалось, я слышал негромкое гудение тока.

— После сигнала тревоги ток включается на тридцать минут, — пояснил Алекс. — Его можно выключить только внутри лагеря, но мы не пойдем туда снова. Отверстие, которое вы проделали, отпадает. Остается лишь найти ключ и открыть им ворота. К ним ток не подведен. Но такие ключи есть только у инструкторов. Поэтому присоединимся к группе и будем ждать, когда кто-то из инструкторов вернется. Набросимся на него и отнимем ключ. — Он снова взглянул на часы. — Идете со мной?

Я кивнул. Все мое тело изнемогало от боли.

— Отлично, — сказал Алекс.

Я рассовал по карманам содержимое коробки, сунул пистолет за пояс брюк спереди и пошел за Алексом. Но вскоре начал отставать. Алекс схватил меня за руку и потащил вперед. Сердце болезненно сжималось, я задыхался. Рана в боку, нанесенная Легионом, нестерпимо ныла.

— Это может занять много времени, — произнес я.

— Нужно действовать быстро, — ответил Алекс, пристально глядя на вход в лагерь. Я обернулся и увидел камеру видеонаблюдения, установленную на крыше «Лазаря» и обращенную в нашу сторону.

Земля под снегом была усыпана камнями. Я ощущал каждую выпуклость сквозь подошвы ботинок, боль волнами проходила по коже. Алекс пытался ускорить шаг, таща меня вверх по холму. Всякий раз, поднимая взгляд, я ожидал, что группа приблизилась, но казалось, будто она отдаляется.

— И вот этим они занимаются весь день?

— Некоторые работают за пределами фермы.

— Местные жители связаны с ней?

— Нет. Только те, кто трудился здесь раньше. Когда кто-нибудь вроде тебя что-то разузнает, Эндрю меняет всех. В «Ангеле» теперь будут работать новые люди, кто-то другой начнет присматривать за квартирой. Лондонцы уедут в Бристоль; бристольцы окажутся здесь — на ферме или где-то в деревнях. «Голгофе» принадлежат несколько магазинов на побережье. Всякий раз, когда кто-то нарушает систему безопасности, ее обновляют.

Я кивнул на людей, копающих землю:

— Что они делают в деревнях?

— То же, что и здесь. Копают, сажают, убирают, носят, может быть, стоят за стойкой, обслуживают клиентов. Лакейские должности. Жалкая работа. Эндрю утверждает, что это самое чистое, беспорочное существование. Но на самом деле после здешней обработки ты больше ни на что не способен.

Под капюшонами виднелись несколько обращенных к нам лиц. Эти люди выглядели бы нормальными, даже здоровыми, если бы не их глаза, бегающие в отчаянных попытках свести воедино воспоминания, будто кусочки пазла.

Наконец мы подошли к группе, и еще несколько человек подняли глаза: две девушки и парень. Их руки, державшие черенки лопат, покраснели от холода.

Рядом к стене были приставлены четыре лопаты. Мы взяли по одной и сделали вид, будто копаем, закрыв капюшонами лица, но наблюдая за лагерем. Несколько человек из группы все еще смотрели на нас, особенно на Алекса, но когда мы начали копать, постепенно вернулись к работе.

— Я больше не смогу сражаться с ними, — сказал я. Мое тело словно горело в огне: каждая мышца, каждая кость. — Я буду для тебя обузой.

— Мы уйдем вместе.

Я посмотрел на него:

— Беги.

— А куда?

— Скрывайся.

— Дэвид, мне некуда деваться.

И тут появились они.

Глава 42

Их было двое. В одном я сразу же узнал Эндрю; другой был ниже ростом, в накинутом капюшоне, возможно, женщина. Выйдя из темноты лагеря, они осмотрелись, привыкая к сумеркам. Они знали, что мы на ферме, — оставалось только определить, где именно.

Оба сконцентрировали внимание на нашей группе. Медленное, ритмичное копанье; звук входящих в землю лопат; дующий с гор ветер и море. Что, если они сосчитали людей до нашего появления? Я посмотрел на Алекса. Он ответил мне быстрым взглядом, словно понимал, о чем я думаю.

Эндрю направился к фасаду «Лазаря». Женщина пошла к нам. Мы с Алексом слегка отвернулись и начали копать по-настоящему.

На путь от входа в лагерь у нее ушло примерно шестьдесят секунд. Ее сапоги со стальными подковками шаркали о камни под снегом. Если не считать Эндрю, инструкторы были одеты также, как те, кого они якобы спасали, — в куртки с капюшонами и спортивные брюки, только не зеленые, а синие. Стоя вполоборота к женщине, я не мог как следует разглядеть ее лица, а когда она приблизилась, и вовсе отвернулся.

Наконец женщина поравнялась с группой. Я вогнал лопату в землю и украдкой покосился на нее. Она смотрела куда-то в сторону. Боль пульсировала в ранах на груди, на спине и в руке. Я замер на миг, вдохнул и продолжил копать.

Прошла минута.

Когда я взглянул на нее снова, она огибала группу, направляясь к «Вифании». Наклонилась к одной из женщин, смахнула землю с сапог. Потом пошла снова и наконец скрылась из моего поля зрения.

Я видел, как Алекс следил за ней глазами, когда она проходила позади меня.

Мы продолжали копать.

Через полминуты Алекс искоса взглянул на меня и отрывисто кивнул.

Пора.

Я так стиснул черенок лопаты, что побелели костяшки пальцев, и стал ждать второго кивка. Мы ни о чем не договаривались, не составляли плана. Но я понимал, что наступила команда приготовиться.

За ней последует сигнал действовать.

Слева от меня снова появилась женщина, ее взгляд был устремлен на девушку, копавшую рядом со мной. Остановилась футах в шести, и порыв ветра сорвал капюшон с ее головы.

Эвелина.

Должно быть, она почувствовала мой взгляд. Повернулась ко мне, прищурилась и поняла, кто скрывается под капюшоном. Очевидно, на миг подумала, что может меня урезонить. Сыграть на том, что мы некогда ладили, смеялись, даже были в какой-то мере привязаны друг к другу. Но потом вспомнила, как приставила к моей голове пистолет и позволила увезти в лес на расправу.

— Извини, Эвелина, — сказал я.

Она хотела позвать на помощь.

Я взмахнул лопатой, рассыпая землю, описал дугу и ударил Эвелину по голове. Я ощутил ладонями, как черенок дернулся от удара. Эвелина повалилась на колени, потом на живот, царапая щеку о землю.

И замерла.

Землекопы молча уставились на нас.

Алекс посмотрел на меня, на остальных и на ферму. Никого не было видно. Бросил лопату и, подойдя к Эвелине, стал обшаривать ее карманы. Кольцо с ключами он нашел в ее брюках: бронзовый от автоматического замка и серебряный с синей головкой. Алекс выбрал синий и показал его мне.

Потом увидел что-то за моей спиной.

Лицо его исказилось от страха и побледнело.

Я обернулся.

Легион, окруженный мужчинами и женщинами, неотрывно глядел на нас. Одет он был так же, как мы, капюшон накинут, лицо закрывала маска. В руке он держал автомат. Похожий на «хеклер-и-кох». Черный, компактный. С коротким стволом. Его взгляд был устремлен на Алекса.

— Алекс, — тихо произнес Легион, сбросив капюшон с головы.

Его голос, резкий, скрипучий, словно заигранная пластинка, заглушил шум ветра и моря.

Алекс поднял руки.

— Дэвид, нам нужно кое-что закончить, — сказал Легион, не глядя на меня. Ствол его автомата смотрел Алексу в грудь.

— Нет, — гневно ответил я и выхватил из-за пояса «беретту». Резкая боль в груди и спине. — Мы уже закончили.

Легион взглянул на меня. Тело его осталось неподвижным. Повернулась только голова. Взгляд мрачный, сосредоточенный. Секунду он походил на куклу-чревовещателя — словно голова его не имела никакого отношения к мышцам, костям, сухожилиям тела.

— Мы закончим то, что начали, таракан, — сказал он. Звук его голоса резал слух. — Брось пистолет, иначе я прошью Алекса пополам автоматной очередью.

— Дэвид, не бросайте, — проговорил Алекс.

Я взглянул на него, потом снова на Легиона. Тот по-прежнему смотрел на меня, не двигаясь, не обращая внимания на сильные порывы ветра.

— Брось пистолет, — сказал он снова.

— Дэвид, они не могут убить меня.

— Брось пистолет, — повторил Легион в третий раз.

— Дэвид, не надо — они не могут убить ме…

Легион стремительно ткнул Алекса стволом в лоб. Голова его запрокинулась. Он потерял сознание, еще не успев упасть. И рухнул на землю, словно мешок с цементом, даже не раскинув рук.

Легион повернулся ко мне и опустил автомат. Он не видел во мне угрозу. Шагнул вперед, оттолкнув двух членов группы. Одна из девушек упала. Остальные опустили глаза — страх мешал им даже повернуться в сторону этого убийцы.

— Стой, — сказал я.

Он сделал еще шаг.

— Я застрелю тебя.

— Не застрелишь.

— Даже не сомневайся.

«Ради добрых дел стоит сражаться».

Голос Деррин, внезапный, неожиданный.

Легион заметил в моем лице проблеск воспоминания и остановился. Мои ладони взмокли от пота. Я ощущал прилив адреналина, сердце громко стучало. Я снова взглянул на пистолет, потом на человека передо мной.

«Воспользуйся, Дэвид, этой возможностью».

Я выстрелил. Пуля попала Легиону в плечо. Он дернулся назад и наткнулся на одного из землекопов. За моей спиной закричала женщина. Звякнула упавшая на землю лопата. Легион нетвердым шагом отошел от группы, зажимая рану.

Я взял себя в руки и направился к «Вифании», оставив Алекса лежать на земле. Умирающего. А может, мертвого. Быстро обогнул угол дома и пошел к задней двери. Сзади захрустел снег.

Этот дьявол приближался.

Я пинком открыл дверь и тут же сообразил, что лезу в ловушку. Посреди кухни обернулся и увидел его силуэт за окном.

Выходить было поздно.

Через гостиную — уже темную, потому что дневной свет начал меркнуть, — я пошел к лестнице. Оглянулся. Из полумрака кухни появился он: рога на маске; бегающие в отверстиях глаза; широкий плотоядный рот.

Я побежал к лестнице и возле нее неловко упал. Боль пронзила грудь, когда я с трудом поднимался на четвереньки, выстрелы пробили стену за моей спиной. От старых кирпичей полетели пыль и осколки. Я услышал, как он идет через гостиную по битому кафелю. Взбежал на лестничную площадку, вслед мне ударила очередь, пули впивались в стены, отскакивали от каменной кладки, застревали в половицах.

Я выстрелил в ответ три раза и побежал в комнату А. Он неотступно следовал за мной. Я слышал его легкие шаги по ступеням. Он был быстрым. Худощавым. Стройным.

Поднявшись наверх, Легион снова выстрелил. Мне послышался его шепот, потом слова заглушила автоматная очередь, пули полетели мне вслед. В ноздри ударил запах гнили и сырости.

Я огляделся.

Дымовая труба, шедшая от камина внизу, была достаточно широкой, чтобы служить укрытием. Я лег за ней. На лестничной площадке засверкали вспышки. Пули прошили дверной косяк и стены. Летели щепки. Осыпалась штукатурка. Легион продолжал стрелять: труба рядом со мной треснула, половицы трещали и ломались. Одна пуля пролетела в дюйме от моей ноги, когда я перекатился на бок.

Ближайшее ко мне окно разлетелось вдребезги. Осколки сыпались на пол, в проем стало задувать снег с крыши. Я сжал пистолет обеими руками. Легион ступил в комнату. Я ждал, чтобы он подошел поближе, но услышал щелчок автоматного затвора.

У него кончились патроны.

Тишина накрыла меня взрывной волной.

Собрав все свои силы, я выглянул из-за трубы и сделал шесть выстрелов. Одна пуля угодила в дверь. Другая полетела через лестничную площадку. Остальные засели в стенах комнаты — все были выпущены впустую. Легион успел укрыться слева от дверного проема.

Я терпеливо ждал, когда он появится снова. Но он угадал мое намерение. Я слышал только собственное дыхание.

— Т-т-таракан, — прошептал он, с металлическим щелчком загоняя в автомат новую обойму.

В воздухе повисла тишина.

Потом я кашлянул.

Легион вошел, стреляя в мою сторону. Я снова нырнул в укрытие, закрывая лицо от пыли и стекла. Пули свистели мимо. Одна пробила половицу в двух дюймах от моей руки. Другая задела ботинок, оторвав кончик носка.

Я понимал, что нужно отвечать огнем, попытаться остановить его. Иначе он будет неумолимо приближаться, пока не убьет меня. Я сжал пистолет и расстрелял всю обойму.

Первые три пули прошли далеко от цели, Легион даже не прекратил стрельбу. Четвертая ненадолго прервала автоматную очередь.

Пятая во что-то попала.

Я услышал неуверенные шаги, удаляющиеся от комнаты.

Я не знал, ранен Легион или ведет игру. Боль становилась непереносимой. Я тяжело дышал. Осколки стекла впивались в кожу при малейшем движении.

Я дрожащей рукой вынул из «беретты» обойму и убедился, что расстрелял все пятнадцать патронов.

Чуть подождал. Перевел дух.

Зубы мои стучали. Глаза слезились. Я пытался уловить движение Легиона. Но слышал только шум ветра.

— Так не должно быть, — сказал я.

Ничего. Молчание. Ни единого звука.

Я посмотрел на свои колени. Пистолет казался слишком тяжелым. Тело словно вывернули наизнанку. Легион чудился непобедимым, даже если я ухитрился попасть в него. Он будет ждать — солдат, обученный использовать тишину и время в свою пользу.

Я сглотнул. Слюна скользнула по горлу к середине груди и там взорвалась, как граната. Грудь и спину охватила боль.

— Так не должно быть, — повторил я.

Молчание.

Я полез в карманы и стал потихоньку вынимать все, что взял из обувной коробки: бумажник, ключи от машины, фотографии Деррин, обручальное кольцо. И патрон. Гильза запотела от вечернего холода, проникающего в разбитые окна.

Патрон.

Вынув пустую обойму, я вставил его в патронник «беретты».

Глава 43

Я медленно выбрался из-за трубы, держа пистолет наготове. Пополз по полу на коленях, дрожа всем телом. Впереди, на лестничной площадке, я увидел ошметки снега, упавшего с его подметок. Половицы под моими ногами были расщеплены автоматными пулями.

Возле дверного проема я навел пистолет на стену между двумя спальнями. Легион прятался там, перезаряжая автомат, — но теперь здесь было пусто. Я посмотрел вправо, на ванную, потом влево, на лестничную площадку — его нигде не было. Значит, он мог находиться только в одном месте.

За соседней дверью. В комнате с кольцами.

Я двинулся вдоль стены, сжимая «беретту». Руки мои покраснели от усилия. Мышцы напряглись, вены на запястьях проступили сквозь кожу. На миг мне привиделся Легион, сидящий в углу комнаты и открывающий огонь, пока я пытаюсь сделать выстрел. Я заколебался. Остановился возле двери.

И внезапно почувствовал его запах.

Одеколон не мог заглушить вонь. Я ощущал только смрад гниения, словно смерть ползла ко мне по полу. Я оказался прав. Это был присущий ему запах животного. Предостерегающий сигнал. Запрет подходить ближе. Но это было необходимо, чтобы покинуть ферму живым.

Выглянув из-за двери, я осмотрел углы. Мне показалось, что он сидит, скрытый мраком, прямо передо мной.

И тут я получил сильнейший удар.

Я не видел приближения Эндрю. Даже не думал ни о чем подобном. Удар подбросил меня, колени оторвались от пола, пистолет выпал из руки. Эндрю стоял надо мной с ножкой от стола. Я машинально потянулся за пистолетом, хотя тот лежал слишком далеко, и, получив удар по ребрам, закричал.

Я попытался отползти подальше, но мои пальцы ослабели, и Эндрю ударил меня снова, по лодыжкам. Я заорал от боли, по ноге прошла парализующая дрожь. Третий удар пришелся на поясницу, и на сей раз я почувствовал, как кожа треснула под клейкой лентой.

Эндрю молча смотрел на меня. В черной одежде он казался более крупным. Более сильным. В полутьме я увидел на его лице сожаление. Даже легкое сострадание.

— Я понимаю, — мягко сказал он, присев возле меня на корточки. — Понимаю твои чувства. Тебе отчаянно хочется вернуть ее.

Я ударил его ногой, метя в колено. Промахнулся, но заставил потерять равновесие, он оперся рукой о пол, чтобы не упасть на спину. Я поискал взглядом «беретту». Она была слева от меня, примерно в шести футах.

Я встал на четвереньки и пополз к ней.

Но Эндрю был уже на ногах. Он шагнул ко мне и вновь ударил ножкой стола по пояснице, где открылась одна из ран.

Я вскрикнул и рухнул на живот.

Наступила недолгая тишина. Эндрю проверял, способен ли я двинуться снова. Я уголком глаза увидел, как он опять присел, но подальше, чтобы я не мог дотянуться.

— Когда я вышел из тюрьмы, — заговорил он, вертя в руках ножку от стола, — надзиратель за условно-досрочно освобожденными нашел мне работу футбольного тренера в молодежном клубе. Он приятельствовал с его руководителем. В первый же вечер, когда я там появился, руководитель отвел меня в сторону и сказал: «Я знаю про твою судимость. Взяв тебя на работу, я просто оказал любезность другу, так что, если проштрафишься хоть раз, хотя бы скажешь, что у нас кончился апельсиновый сок, ты уволен». Я получал двадцать фунтов в неделю. К воскресенью ничего не оставалось. Искушение украсть, кого-то ограбить было очень сильным.

Я посмотрел на «беретту».

— Только попробуй, и я проломлю тебе каблуком затылок.

Я взглянул на него.

— Дай мне лишь повод, Дэвид. Не терпится посмотреть, как твое лицо растечется по половицам.

Я закрыл глаза. Попытался припомнить план здания. И что-нибудь, пригодное для защиты.

Эндрю заговорил снова.

— В тюрьме было плохо, — продолжил он, и я стал наблюдать за ним. — Поэтому возвращаться туда не хотелось. А через пять месяцев все изменилось. Я разговорился с матерью одного из ребят. У него была лейкемия, но болезнь отступила. И то, как она говорила о сыне, о своей любви к нему, совершенно потрясло меня. Узнав, что она не замужем, я тут же пригласил ее на ужин — еще даже не зная имени. Она впервые повела меня в церковь. Благодаря ей я обрел веру.

Эндрю встал.

— Ее звали Шарлотта.

Он долго молчал, не сводя с меня глаз.

— Мы встречались около двух лет, потом лейкемия у ее сына вернулась. Мы уже жили вместе, у меня была работа. Все казалось превосходным. Но когда Шарлотта узнала, что болезнь возвращается, в ней что-то перевернулось, словно она поняла: теперь ее мальчика не спасти.

Его взгляд затуманился.

— Через три месяца после его смерти я пришел домой и увидел Шарлотту под водой в ванне. Она приняла много снотворных таблеток.

Он сильнее сжал ножку стола.

— Вот тогда у меня возникла эта идея — создать место для помощи людям начать все заново. Избавиться от воспоминаний, от всего, что хотелось бы забыть. Я отправился в банк и получил отказ. Но через несколько месяцев один человек пошел мне навстречу.

Я покачал головой.

— Как это понимать? — спросил Эндрю.

Я с трудом преодолел боль в спине.

— Ты никому не помогаешь.

Он молчал. Наблюдал за мной.

Потом взмахнул ножкой стола. Удар пришелся мне по подбородку.

— Проклятие!

Голова стукнулась о пол, лицо залило кровью. Перед глазами все поплыло. Сознание помутилось.

— Уж ты-то должен понимать, что я стараюсь делать! — выкрикнул он дрожащим от ярости голосом.

Эндрю ненадолго скрылся из виду.

— Это место создано для таких, как ты!

Он появился из темноты и наклонился ко мне:

— И оно не перестанет действовать.

Его лицо обрело отчетливые очертания.

— Ты не остановишь меня, Дэвид.

Он занес ножку стола над моей головой. Стиснул ее крепче, сжал зубы. Я собрал для защиты все свои силы.

Но удара не последовало.

Раздался глухой стук.

Эндрю зашатался, держась за голову.

На верху лестницы, позади него, стоял Алекс. Он вновь ударил Эндрю чем-то тяжелым. Тот согнулся, держась за живот.

Алекс нанес новый удар.

Рослый человек неловко шагнул вперед и упал на пол, как подстреленный на охоте олень. Алекс бил с такой силой, что откололся кусок доски в его руках и полетел в ванную, упав среди стекла.

Алекс, бросив на меня взгляд, пнул Эндрю в лицо. На стену позади него брызнула кровь. Но это его не остановило. Глаза Эндрю остекленели. Я слышал, как трескается кожа, ломаются кости. Ни вскриков. Ни стонов. Ни дыхания. Только шлепки, как при отбивании мяса.

— Алекс, — сказал я.

Он остановился, тяжело дыша, и оглядел меня, мой пистолет, кровь на одежде.

Подошел и помог мне встать, подхватив под мышки. Мне было трудно сохранять равновесие. Тело, казалось, вот-вот распадется. Он повел меня обратно к комнате А. Я поднял с пола пистолет и сжал его изо всех сил. Когда нас поглотила темнота, я притянул к себе его голову.

— Легион, — прошептал я, указывая на стену, разделявшую спальни. Он сразу же понял. В лице появился ужас.

Щелк.

Мы повернулись в сторону Эндрю. Но звук донесся из комнаты с кольцами.

Щелк.

Щелк.

— Ах ты, черт, — пробормотал Алекс. — Он идет сюда.

Глава 44

— Вам нужно меня использовать, — прошептал Алекс, глядя на дверь. — Сделать вид, будто собираетесь убить.

— Что?

Алекс встал. Я схватил его за руку и усадил снова.

— Что ты делаешь, черт возьми?

Он пристально смотрел на меня.

— Они не могут меня убить.

— Могут.

— Нет.

— Могут, Алекс.

— Схватите меня и тащите на лестничную площадку.

— Ты спятил?

— Сделайте так! — Он взглянул мне прямо в глаза. — Приставьте пистолет к моей голове и ведите. Когда увидите его, угрожайте меня убить.

— Ты, должно быть, сошел с ума.

— Нет, — ответил он. — Доверьтесь мне.

Я молча смотрел на него.

— Пожалуйста, Дэвид. Доверьтесь.

Он встал ко мне спиной. Я ждал, что он повернется. И я увижу страх в его глазах. Но Алекс смотрел в темноту, будто солдат, готовый покинуть траншею.

— Сделайте так, — повторил он.

— Алекс, Легион убьет тебя.

— Нет, — сказал он, теперь уже раздраженно.

Алекс стоял неподвижно, глядя на лестничную площадку. Я поднялся и подошел вплотную к нему, чтобы Легион не мог беспрепятственно выстрелить в меня. И мы двинулись вперед. Половицы скрипели под нашими ногами. Ботинки Алекса задевали расщепленные доски и осколки стекла. Мы вышли на лестничную площадку, заскользив в одном месте по крови Эндрю. Затем повернули направо и медленно ступили в комнату с кольцами, каждый шаг казался труднее предыдущего.

Все дальше и дальше в это логово.

— Я убью его, — сказал я, глядя в темноту, свисающую со стен и окон, как одеяла. И осмотрелся, прижимая пистолет к затылку Алекса. — Если придется выбирать, клянусь, я убью его.

Шажок к середине комнаты.

— Клянусь.

Никакого ответа. Никакого движения.

— Ты слышишь меня?

Я поглядел влево и вправо.

— Я убью его, не сомневайся.

Глаза слегка привыкли к темноте. Из угла комнаты начали появляться очертания. Неровный пол. Выцарапанная в стене надпись «Помогите». Кольца. Сочащаяся вода.

— Ты хочешь этого?

Новые очертания.

— Отвечай.

Мы медленно шли дальше.

— Отвечай.

Щелк.

Позади меня взвели затвор, и прежде чем мы успели обернуться, я ощутил приставленное к затылку дуло.

Легион перехитрил нас. Перешел в темноту на лестнице, пока мы с Алексом составляли план в соседней комнате.

— Таракан, — негромко произнес он.

— Я его убью.

Он вдавил ствол сильнее.

— Ты не убийца, таракан.

— Брось автомат! — потребовал я, ощущая затылком дуло.

— Нет.

— Брось.

Тот же тон, то же самообладание.

— Нет.

— Немедленно брось.

Он стремительно наклонился к моему уху. Маска коснулась щеки. Его запах. Его горячее дыхание, проходившее через отверстия в пластике.

— Нет, — сказал он снова.

— Я держу пистолет у его головы, — медленно произнес я. — Хочешь рискнуть?

Легион отстранился и ткнул меня стволом в затылок.

— Ты гнусный таракан!

— Брось автомат.

— Твое место в нечистотах.

— Брось, черт возьми, автомат.

Дуло сильнее вдавилось мне в затылок. Казалось, он делает выбор.

— Даю тебе три секунды, — сказал я.

Автомат не двинулся.

— Раз.

Ничего.

— Два.

Я взвел курок «беретты».

— Т…

Последний толчок стволом, и я услышал, как стекло захрустело под ногами Легиона, когда он отступил назад.

Я повернулся так резко, что Алекс едва не споткнулся, и посмотрел на Легиона. Он стоял в дверном проеме. Держал автомат в опушенной руке, второй — похожий на «ЗИГ-Зауэр Р-250» — был заткнут за пояс. Рукава его были закатаны, обнажая татуировки. Он смотрел на меня через отверстия в маске, неторопливо помигивая. Язык змеился в прорези рта. Его правое плечо было в крови, но он словно не чувствовал раны.

— Брось его, — указал я подбородком на автомат.

Легион не шевельнулся.

— Я выстрелю ему в голову!

Он посмотрел на меня, на Алекса, снова на меня. Возможно, не верил, что я способен убить. Если ты убийца, это сквозит в твоем взгляде. Он видел, что со мной все иначе. Но видимо, слышал, что я сделал с их людьми, а значит, при необходимости могу убить. Если до этого дойдет, я постараюсь опередить их.

— Хочешь, чтобы я снова начал считать, гнусный псих?

Его глаза под маской сощурились. Потом он разжал руку, и автомат упал на пол, разбросав осколки стекла.

— Теперь пистолет, — кивнул я на пояс.

Легион помедлил, положил руку на «ЗИГ». Пальцы его скользнули по оружию, будто ножки насекомого, один по спусковому крючку, другие по рукоятке. Длинные, серые, с кровью и грязью под ногтями. Я отвел «беретту» от затылка Алекса. Прицелился Легиону в голову. Он бросил взгляд на пистолет, вынул «ЗИГ» из-за пояса, чуть помедлил и разжал пальцы. Тот упал с металлическим стуком.

— Я чувствую вкус твоего страха, таракан.

Я равнодушно пожал плечами. Но каждое его слово походило на острие ножа. Он жил за счет любого проявления страха. И, даже бросив на пол оружие, оставался опасен.

— Отбрось ногой стволы.

Я думал, что придется повторять, но Легион немедленно повиновался. Это сразу же меня встревожило. Все происходившее до сих пор было борьбой. Теперь он без малейшего раздумья отбрасывал оружие.

— Руки за голову.

Он фыркнул и вместо этого медленно снял маску. Я почувствовал, как Алекс вздрогнул. Дьявол мигнул, глядя на меня, и провел ладонью по выбритому темени. Рот его растянулся в улыбке, показался отвратительный язык. Он облизнулся:

— Я сожру тебя.

— Руки за голову.

Он снова улыбнулся. Но выполнил требование. Опять слишком послушно. Что-то было неладно. Я упустил нечто важное. Что?

— Повернись! — приказал я.

Легион уловил перемену в моем голосе и усмехнулся:

— В чем дело, таракан?

— Повернись.

— Боишься?

— Повернись.

Глаза его расширились, словно два громадных отверстия в голове, вбирающих темноту из комнаты. Я почувствовал, что теряю самообладание.

— Боишься? — произнес он тихо, зловеще.

— Замолчи и повер…

Тут он качнулся в сторону и внезапно из-за спины выхватил нож. С маленькой рукояткой, но длинным, чуть изогнутым лезвием, блестевшим даже во тьме. Метнулся к нам и полоснул Алекса по груди. Алекс, отшатнувшись, налетел на меня, чуть не сбив с ног.

Легион снова рванулся вперед, размахнулся и ударил рукояткой ножа Алекса по виску. Тот качнулся, ноги его подогнулись. Я увидел длинный, неглубокий разрез. Крови не было, однако нож рассек его куртку, словно бумагу.

Легион вновь ударил Алекса по виску, и тот повалился влево, увлекая меня за собой. Сначала я не понял, зачем он это сделал — толкнул меня на пол и упал сверху. Но тут же сообразил: Алекс защищал меня.

Легиону приходилось действовать осторожно, и он вонзил лезвие в пол возле моего уха. Попытался заставить меня двигаться, защищаться. Но я не мог шевельнуться, придавленный к полу. Легион саданул Алекса ногой по лицу, и затылок его ударил меня по носу, словно молот. В глазах заплясали белые огни. Кровь хлынула мне в рот, попала в глаза. Когда звуки вернулись, Легион скатывал с меня почти бесчувственного Алекса. Я поискал взглядом «беретту», но она оказалась слишком далеко.

Легион, согнувшись, волочил Алекса по комнате, куртка его задралась. На кожаном ремне висели ножны, теперь пустые.

Покончив с этим, он посмотрел на меня горящими глазами. Лезвие ножа казалось продолжением его руки.

Я приподнялся, оглядываясь в поисках оружия. Футах в пяти от меня лежал «ЗИГ» Легиона. Я бросился к нему, но Легион, навалившись сверху, ударил меня коленом в поясницу, чуть ниже следов от плети. Я рухнул на пол лицом вниз. Мы проехали по половицам, разбрасывая стекла. Уголком глаза я видел татуированную руку, с силой упирающуюся мне в шею. Другая рука заносила над головой нож.

Заключительный акт.

Внезапно хватка его ослабла.

Я повернул голову еще немного и увидел, что позади Легиона стоит Алекс, приставив автомат к его затылку.

— Что ты делаешь? — улыбнулся Легион.

— Отпусти его, — произнес Алекс слабым голосом.

— Что делаешь, таракан?

Я чувствовал, как осколки стекла впиваются в щеку. Но когда попытался поднять голову и смахнуть их, Легион сильнее вжал меня в пол. Пальцы его впились в мою шею.

— Ты слышишь? — оглянулся он на Алекса.

Я мало что видел, но «ЗИГ» находился в поле моего зрения, примерно в футе от лица. Когда Легион навалился на меня, мы оказались ближе к нему.

— Тебя давно следовало убить, — сказал он Алексу.

Я вытянул руку на дюйм и замер. Он ничего не заметил, и я сдвинул ее еще на дюйм.

— Нужно было помучить тебя.

Я продолжал тянуться к пистолету, ожидая, что рано или поздно Легион заметит мои усилия, но он, охваченный злобой на Алекса, впервые начал терять контроль над собой.

— Искромсать на куски.

Мои пальцы коснулись «ЗИГа».

— Вот чего ты заслуживал.

Я потянул пистолет к себе. Сжал рукоятку, положил палец на спусковой крючок. Теперь «ЗИГ» был у меня в руке. Я ощущал тяжесть его корпуса. Его завершенность.

— Ты заслуживал пыток! — яростно выплюнул он через плечо. — Ты таракан, такой же, как этот…

Он посмотрел на меня.

Его пальцы сжимали мою шею.

Я оторвал пистолет от пола. Упер ствол ему в живот.

И выстрелил.

Легион свалился с меня, мгновенно разжав пальцы. Я перекатился на бок и увидел, что он держится за живот под грудной клеткой. По руке текла кровь. Он поднял нож, замахнулся, но силы покинули его. Он завалился назад и сполз по стене, выронив нож.

Я взглянул на Алекса. Он кивнул и бросил автомат на пол. Его вырвало; страх и адреналин сделали свое дело.

Я положил «ЗИГ» и с трудом поднялся. Моя «беретта» лежала возле тела Легиона. Я подошел к ней и вынул обойму.

В магазине оставался один патрон.

Тот, который я всегда держал при себе.

Я сделал несколько шагов и ткнул стволом тело дьявола. Он чуть сдвинулся; мертвый груз. Из маленькой раны под грудной клеткой кровь обильно текла на его одежду и сбегала на пол. Я задрал его куртку. Под ней был тонкий черный жилет. Теплый. Может быть, военный. С карманами на молнии.

В одном из них я нашел три фотографии.

На одной мы с Мэри разговаривали на ее крыльце. На второй я стоял с Джейд возле «Ангела». На третьей были мы с Деррин, Легион стащил ее из моей спальни в ту ночь, когда пришел меня убивать. Мое лицо обводили красным стержнем, пока не начала рваться фотобумага.

Алекс позади меня прошел из комнаты к лестничной площадке, держась за лицо и слегка хромая, и скрылся из виду. Мне показалось, что он вот-вот заплачет.

Я обернулся и увидел, что Легион сменил позу.

Глаза были открыты.

Рука его взлетела к моему горлу, пальцы сомкнулись вокруг гортани, впиваясь все глубже. Я не мог пошевелиться. Только смотрел на него. Кислород перестал поступать в мозг — казалось, меня сковал потусторонний холод.

«Защищайся!»

Я нащупал спусковой крючок «беретты».

Приставил пистолет наугад.

«Воспользуйся, Дэвид, этой возможностью».

И выстрелил.

Пуля пробила ему горло.

Он повалился на бок, глаза потемнели еще больше, словно перед ним открылись адские врата. Потом дьявол навсегда затих.

Глава 45

Еще до рассвета я подогнал «сёгун» к «Вифании». Мы с Алексом вынесли Легиона и бросили в заднюю часть машины. Даже мертвые, его глаза по-прежнему смотрели на нас. Такие же страшные, как раньше, когда мигали и бегали под маской.

Затем мы вынесли Эндрю. Он был более крупным и тяжелым. Мы тащили его вниз по склону холма, переломанные кости двигались под кожей. Подойдя к «сёгуну», мы взгромоздили его на Легиона, чтобы не видеть больше глаз дьявола.

После этого собрали всех, кого смогли найти — наркоманов и жертв жестокого обращения, приехавших на ферму с ожиданием лучшей жизни, — и повели в гостиную в «Лазаре».

Их было двадцать два человека, одинаково здоровых, но страдающих амнезией, кто-то находился в начале программы и одурел от наркотиков, которые их заставляли принимать. Они наблюдали за нами с застывшими лицами, когда мы их рассаживали, многие выглядели совершенно лишенными воли; казалось, они умирают изнутри. Мы с Алексом приготовили горячие напитки, раздали одеяла, и я задумался, смогут ли они начать жизнь заново.

Мызвик все еще лежал на полу в Красной комнате. Волосы его слиплись от крови. Она запеклась под ним там, где голова ударилась о шероховатый бетон. Перекатив мертвеца, я увидел в основании его черепа отверстие величиной с персик. Кусок бетона пробил ему затылок, когда он упал. Выйдя из Красной комнаты на пронизывающий холод, я осознал, что совершил четыре убийства.

И не жалею ни об одном.

Другие инструкторы — в том числе Эвелина — исчезли, покинули ферму. И вряд ли бы мы нашли их в ближайшей деревне, куда тянулись щупальца этой организации. Никто сюда не вернется. Они подались в бега, возможно, понимая, какое отчаяние испытывали молодые люди на ферме, где рушилась их жизнь.

Когда забрезжил рассвет, мы поехали на «сёгуне» вдоль берега к небольшой бухте. Величественные утесы поднимались из моря на триста футов. Волны разбивались об их подножия, и этот шум заглушал ветер. Во дворе «Лазаря» мы нашли несколько бетонных блоков. На краю утеса привязали их к Легиону и Эндрю — а потом столкнули тела вниз. Они завертелись в воздухе и исчезли в морской пучине — сначала Эндрю, потом Легион, словно цепляясь за существование даже после того, как жизнь покинула тело.

В конце концов темнота поглотила обоих.

Возвратясь в дом, мы постарались обнадежить несчастных. Они смотрели на нас недоверчиво. Их примыкали к кольцам в комнатах, пахнувших смертью. Их запугивал убийца, который наблюдал за ними из темноты и распинал на кресте. Воспоминания их исчезли, но они не были глупцами. Они понимали, что новая жизнь будет не такой, как обещали Майкл, Зак, Джейд и все остальные.

Покончив с этим, мы вышли с фермы через главные ворота и направились к моей машине. Алекс вел, а я сидел, подавшись вперед, стараясь не коснуться кресла спиной.

Проехав минут десять по шоссе, мы припарковались у таксофона и анонимно позвонили в полицию.

Глава 46

Остановились мы на станции техобслуживания возле Манчестера. Табло показывало в помещении минус три градуса. Мы сели за столик у окна, выходящего на детский парк, и взяли кофе. Пальцы моей левой руки все еще были обернуты клейкой лентой. Адреналин постепенно убывал, и я начинал чувствовать тупую боль в суставах, нервную усталость, жжение истерзанной плоти.

На отражении в стекле я видел, что люди таращатся на нас. Один избит до неузнаваемости, другой выглядит так, словно шесть лет прожил на улицах. Видел и свои повреждения — на лице, на пальцах — и задавался вопросом: как объяснить их в больнице? Если, конечно, я туда пойду. Выпив кофе, мы направились к машине, включили обогреватели и выехали на шоссе.

Минут через двадцать с бледного послеполуденного неба пошел снег. Я повернулся к Алексу. Он вел машину, кофе его дымился в подставке для чашек.

— Как ты узнал обо мне?

Алекс взглянул на меня и снова стал смотреть на дорогу.

— Проник в дом родителей, нашел ваше имя и адрес, — ответил он. — Вот кем я стал. Беглецом. Я хотел, чтобы мать увидела меня в тот день. Позволил ей идти следом, чтобы она окончательно убедилась, а потом молился, чтобы она обратилась к кому-нибудь. Я наблюдал за ней, когда она приезжала в Лондон. Шел от поезда до работы, надеялся, что в конце концов она попросит помощи. Так и вышло. Она пришла к вам. Я ничего не знал о вас, не смог найти вашего телефона в справочнике. Потому и забрался в дом родителей. Чтобы узнать, кто вы.

— Как же ты уходил с фермы?

Его руки стиснули руль.

— Однажды вечером — месяцев через девять после того, как Мэт убедил меня отправиться туда, — я услышал в коридоре знакомый голос. Выглянул за дверь — и увидел Саймона.

— Своего друга?

Алекс кивнул:

— Я не мог поверить, что это он.

— Но это был он.

— Да, — ответил Алекс. — Он. Они обращались с ним… Я ни разу не видел ничего подобного. На него надели поводок и вели как животное. Я отправился следом, ожидая, что меня остановят, но беспрепятственно достиг конца коридора. Прошел под их камерами видеонаблюдения, и никто не попытался меня задержать. Казалось, ферма опустела. Обычно здесь контролировали каждый твой вдох, но мне удалось выйти из комплекса и подняться на поверхность.

— Ты нашел Саймона?

— Нет. Я слишком отстал… — Он не договорил. — И, поднявшись на поверхность, тут же забыл о нем.

— Почему?

— Потому что ворота были открыты.

— Главные ворота?

Алекс кивнул:

— Открыты настолько, чтобы я мог убежать. Тело говорило мне: «Беги», — но мозг удерживал. Они всегда запирали ворота.

— Это была какая-то ловушка?

— Так я и подумал. Но, постояв минуты две, пошел к воротам.

— И покинул ферму?

— Нет. Когда дошел до вершины холма… там был Эндрю.

— Он поджидал тебя?

— Просто был там. В тени. Я находился футах в четырех от ворот, достаточно близко, чтобы побежать со всех ног, если он попытается схватить меня, — но он не пытался. Просто стоял.

Я посмотрел на Алекса:

— И что делал?

— Ничего. И когда я наконец направился к воротам, он сказал: «Привозить тебя сюда было ошибкой. Ты не нужен нам здесь, Алекс. Мне надоело сражаться с тобой, не иметь возможности давать тебе необходимые наркотики. Будь ты участником этой программы, мы давно принесли бы тебя в жертву. Но ты не участник — никогда им не будешь, — и я готов отвечать за последствия. Я больше не хочу видеть твоего лица».

— Он так сказал?

— Да, я все еще считал это ловушкой, но, когда вышел на дорогу, оглянулся и увидел, как Эндрю закрыл за мной ворота. И сказал: «Если у нас возникнут осложнения, если попытаешься навредить нам, привести сюда кого-нибудь, мы до тебя доберемся. И тогда нам будет наплевать, какая у тебя защита, — мы убьем тебя». И пошел обратно на ферму.

— Что он имел в виду под «защитой»?

Алекс пожал плечами:

— Они не могли убить меня.

— Почему?

— Не знаю.

Какое-то время мы ехали молча, думая о том вечере, когда Алекс совершил побег. Я пытался нарисовать ясную картину, но ничего не получалось.

— Они говорили еще что-то?

— Нет. Я просто ушел. Не оглядываясь. Доехал на попутной машине до ближайшей станции и сел на поезд до Лондона. Всю дорогу прятался в туалете. Боялся выйти, потому что меня могли обмануть. Я не смел никому о них сказать из страха, что они исполнят обещание убить меня. Вот почему мне было нужно, чтобы вы появились на ферме. Я хотел привлечь кого-то, чтобы прекратить это. Уходя оттуда, я постоянно прятался из боязни, что они меня найдут. Мне надоело испытывать страх.

Я посмотрел на него:

— Странно…

— Что?

— Сегодня ты как будто не боялся.

— Пожалуй, какой-то частью сознания я ожидал смерти. Мне велели больше не возвращаться, но я вернулся. Когда думаешь, что можешь не дожить до следующего дня, это дает тебе какую-то цель. И мне было просто необходимо не допустить вашей гибели.

— Что скажешь об Але?

Он посмотрел на меня:

— Вы знаете о нем?

Я кивнул.

— У меня было много времени подумать о том, что я сделал, — заговорил Алекс. — Я долгие месяцы боялся смерти. А несколько последних недель задавался вопросом, что со мной сделают, если вернусь на ферму. После убийства Ала я, возможно, заслуживал смерти. Но не мог умереть, пока не разберусь с этой фермой. Понимаю, что сегодняшние события не заглаживают совершенного прежде… но это единственное, что я мог сделать.

— Почему же ты убил его?

— Ради отца, — ответил Алекс. — У него с Алом были давние отношения. Отец работал в одном из банков в Сити, потом Ал предложил ему вести бухгалтерские книги в своих магазинах. Мы купили новый телевизор, новую кухню, замечательно отдыхали на юге Франции. А затем дела пошли кувырком. Отец знал: все, что мы с мамой считали своим, не наше и на самом деле принадлежало Алу. Он щедро ссужал отцу деньги, говорил, что возвращать их не понадобится, ведь мы для него как родная семья. Но однажды вечером отец пришел домой и сказал мне, что Ал хочет забрать наше имущество. Требует оплатить все от него полученное. Мы не могли этого сделать. Если бы вернули то, что ему принадлежало, остались бы ни с чем.

— Почему он вдруг так переменился?

— Не знаю, но дела шли все хуже и хуже. Отец пригласил Ала к нам, когда матери не было дома, пытался уговорить его. Они спустились в подвал, и Ал совершенно потерял голову. Ударил отца. Когда мама спросила, в чем дело, отец солгал, будто упал на озере, когда мы удили рыбу. Он не мог признаться маме, что все купленное для нее, та жизнь, которую он ей создал, вот-вот исчезнет. Что мы останемся без дома и без всего остального.

Алекс выглянул в окошко.

— Так продолжалось несколько месяцев — а потом у отца возникла идея. Мы заплатим Алу его собственными деньгами. Отец легко мог подделать бухгалтерские книги. У Ала было три магазина, каждый приносил кучу денег. Тут мы впервые заговорили об этих пятистах тысячах.

— О пятистах тысячах?

— О деньгах, которые у него заберем. Потом мы поняли, что помешать нам в этом может только сам Ал. В конце концов он бы все узнал. Если остановить Ала, деньги перейдут к нам.

— Твой отец предложил убить его?

— Мы были захвачены, развращены этой идеей… — Алекс сник. — И в конце концов я это сделал. Но в тот вечер выехал с другой целью. Я все больше сомневался и однажды сказал отцу, что лучше поговорить с Алом. Отец не хотел этого. К этому времени он полностью утвердился в своем решении, но мысль о… о том, что мы собираемся сделать, жутко пугала меня.

Мы проехали вдоль дорожных знаков. До Лондона оставалось восемьдесят миль.

— И вот я отправился на встречу с Алом в тот стриптиз-клуб в Харроу. Но когда приехал, он был уже пьян, сидел возле сцены и позволял стриптизершам тереться грудями о его лицо. Не мог ни разговаривать, ни вообще делать что бы то ни было. Всякий раз, когда я пытался его урезонить, он отворачивался со словами, что я не знаю, о чем говорю. Я старался дать ему шанс, надеялся, что он даст шанс мне, но в конце концов разозлился. Сказал, чтобы он держался подальше от моей семьи. А если приблизится, я убью его.

Алекс умолк. Мы оба знали, что последовало за этим.

— Я сказал, что убью его, — негромко продолжал Алекс, — и в итоге это сделал. Машину в тот вечер взяла мама. Поехала к приятельницам. Я мог бы отправиться поездом, но мне хотелось тут же убраться оттуда. Я не собирался проводить время с Алом — только совершить необходимое. Поэтому взял автомобиль в прокатном пункте компании «Херц» неподалеку от дома. Управляющим там был старик. Я показал ему свои документы, но, заполняя бланк, вписал другие данные, чтобы замести следы. Старик не заметил, что фамилия и адрес изменены. Видимо, в глубине души я понимал, что в тот вечер произойдет несчастье.

Алекс немного помолчал.

— В общем, я вышел из клуба и направился к машине, Ал плелся за мной. Он был так пьян, что едва держался на ногах. Но догнал меня и начал оскорблять. Говорить, какое дерьмо мой отец. Возле клуба стояли несколько человек. Как только они вошли внутрь, я ударил его. Ал был так пьян, что ничего не успел понять. Когда он упал… я сломал ему нос каблуком.

Огни на шоссе отражались в его глазах. Алекс отвернулся, немного помолчал.

— Когда Ал наконец поднялся, выглядел он ужасно и едва ворочал языком. Но, глядя мне в глаза, сказал: «Алекс, ты совершил громадную ошибку. Я хотел помочь тебе. Помочь твоей матери. Ты приехал сюда ради отца, так ведь? Своего замечательного отца. А почему бы тебе не спросить его о маленьком грязном секрете в Уэмбли?»

— Что он имел в виду?

Глаза Алекса заблестели.

— Я сел в машину, попытался успокоиться. Потом Ал начал снова. Брызгал кровью на капот, посылал меня к черту, говорил, что специально поедет посмотреть, как моего отца будут выбрасывать на улицу. А собравшись уходить, сказал: «Спроси отца о твоем брате».

— О твоем брате?

Алекс кивнул. По щекам его текли слезы.

— Я до конца выжал педаль газа и поехал прямо на него. От удара он отлетел в сторону. И я бросил его там. Когда посмотрел в зеркало, он лежал в луже. Неподвижно. Совершенно неподвижно.

Глава 47

— Куда ты уехал? — спросил я. Было почти девять часов, темно, мы находились в десяти милях от моего дома, стояли в пробке на окраине Лондона.

— Во Францию, — ответил Алекс. — Уходя из дома, я взял банковскую карточку, снял максимальную сумму, которую могли выдать, и поехал в Дувр. Машину бросил на долговременной стоянке, потом нашел капитана, согласившегося переправить меня через Ла-Манш. Паспорта у меня не было, поэтому я заплатил, сколько запросили. Чтобы пресечь разговоры.

— Чем ты занимался во Франции?

— Работал где придется, чистил туалеты, протирал столики в кафе. Везде проводил не больше трех месяцев на случай, если меня искала полиция.

— И что заставило тебя вернуться?

— Тоска по родине. В конце концов я все возненавидел в той жизни. Работа была отвратительной, места, где жил, и того хуже. Я провел там пять лет и с каждым днем мучился все больше. Поэтому нашел судно, доставившее меня обратно, и отправился повидать Майкла.

— Ты знал его раньше?

— Да, — ответил Алекс. — Он был моим другом. Хорошим. Когда я жил вместе с матерью и отцом, он работал в местной церкви. Тогда он называл себя Мэтом. Майкл Энтони Тилтон. Потом он отправился путешествовать. Когда вернулся, перевелся в восточный Лондон, и я заметил в нем некоторые перемены — он больше не говорил о своей семье и чувствовал себя неловко, когда я по-прежнему называл его Мэтом. Видимо, Эндрю менял и его, только не наркотиками, пытками и страхом. Я навещал Майкла в церкви до своего исчезновения. Последний раз перед убийством Ала.

— Ты тогда положил в коробку поздравительную открытку с днем рождения?

Алекс кивнул.

— Почему ты пошел к Майклу, когда вернулся?

— Думал, он подскажет, что мне делать. Доверял ему. К маме я не мог пойти из-за отца. К Джону из-за его работы. Кэт не поняла бы. Никто бы из них не понял. Мне казалось, Мэт может понять. Он куда-то позвонил, и меня отвезли на ферму. Несколько часов все было замечательно. Они сфотографировали меня, обещали, что все будет отлично. А знаете, что сделали потом?

Я покачал головой.

— Избили меня до полусмерти. Я повернулся к ним спиной, и они набросились. А потом… потом пытались уничтожить мою память. Я чувствовал, что тело требует наркотиков, но яростно сопротивлялся. Мне удавалось цепляться за какие-то воспоминания. Поэтому даже в самые тяжелые времена я не забыл людей, которых любил. Слышал то, что говорила мне мама. Видел места, где бывал с Кэт. Использовал это как силу, которая поможет мне вырваться оттуда.

— Знаешь, как они сфальсифицировали твою смерть?

Алекс кивнул:

— С помощью Саймона.

— Саймона должны были принять за тебя?

— Да.

— Почему?

— У нас была одна группа крови. Так было легче скрыть, что не я находился в той машине. И думаю, может, Эндрю и остальным на ферме… нравилась эта символика.

— Что ты имеешь в виду?

— Пожертвовать жизнью ради друга.

Судя по тому, что я узнал на ферме, Алекс, вероятно, был прав.

— Саймон провел там несколько месяцев. Ему вводили наркотики, но он противился им. Противился этой программе. Боролся с ужасом, который испытывал перед всем, что там делалось, и боролся с ними. В конце концов зашел слишком далеко. Однажды вечером, когда женщина принесла ему еду, он набросился на нее. Избил так сильно, что она пролежала до утра в луже крови.

— Откуда ты все это знаешь?

— В комнате с кольцами со мной была девушка. Роза. У нее выводили яды из организма, когда меня поместили туда. По ночам она не говорила из-за Легиона. Знала, что он наблюдал за нами. Но днем, прежде чем уходить в программу, передавала то, что слышала. В том числе и о Саймоне…

Темнота. А потом свет. Его вытаскивают из багажника машины. Прохладный воздух овевает кожу, когда он падает на траву. Чья-то нога прижимает его к земле. Одной щекой он ощущает влажную грязь, другой — последние слабые лучи вечернего солнца. Перед ним тянутся поля и грунтовая дорога, чуть подальше стоит старая «тойота», снизу к ней привязана веревка.

— Значит, его убили в автокатастрофе.

— Да. Я видел, как его вели на поводке после нападения на ту женщину. Я чувствовал исходящий от него запах бензина. Только потом, узнав, что считаюсь мертвым, я все понял.

— Они использовали твои зубы.

Алекс открыл рот и показал вставные челюсти.

— Одна из женщин на ферме была раньше зубным врачом. Они вставили мои зубы Саймону и так напоили его спиртным, что он едва держался на ногах. Потом облили бензином, вывели с фермы на поводке и девять часов везли на машине до Бристоля, чтобы выглядело, будто я все время находился близко к дому. Саймона должны были принять за меня.

Через ветровое стекло «тойоты» он видит впереди машину. Всего в трех-четырех футах. От нее тянется веревка.

В салоне все пахнет бензином: приборная доска, сиденья, его одежда. Он смотрит на спидометр. Они увеличивают скорость. Шестьдесят. Семьдесят. Восемьдесят. Он пытается пошевелиться, но не может. Его руки и тело парализованы.

Впереди появляются фары.

Слышатся гудки.

Потом раздается скрежет металла. Визжат тормоза. Передняя машина резко сворачивает влево, за ней тянется через дорогу веревка.

Рев клаксона.

Саймон отчаянно пытается нажать на тормоз, салон «тойоты» освещают фары грузовика. Но нога не двигается. Ни на дюйм.

Все поглощает темнота.

Алекс свернул на автостоянку у железнодорожной станции, примерно в миле от моего дома. Я дал ему достаточно денег на билет. Он вылез из машины и пожал мне руку.

Я впервые увидел раны на его пальцах.

— Алекс, сейчас одиннадцать часов, — сказал я.

— Знаю.

— Почему бы не остаться у меня?

— Я все еще в бегах, — ответил он. — Думаю, чем меньше времени вы проведете со мной, чем меньше будете знать, куда я еду, тем лучше для вас.

Он пошел прочь, но потом повернулся и заглянул в машину:

— Знаете, что слышишь последним?

Я вопросительно смотрел на него.

— Перед умиранием.

Я знал. Слышал это, прикованный к кресту.

— Последним слышишь море, — сказал Алекс и кивнул, словно не сомневался, что я понял. — Грохот разбивающихся волн. Шорох уносимого водой песка. Крики чаек. Лай бегущих по берегу собак. Если это будет последним, что услышу в жизни, мне не страшно. Я люблю шум моря. Знаете, почему?

Я покачал головой.

— Он напоминает, как я сидел в пещере на песке в Каркондроке с любимой девушкой.

После этих слов он повернулся и скрылся в темноте.

Глава 48

Домой ехать не хотелось, и я провел ночь в мотеле напротив станции. Женщина за конторкой поглядывала на засохшие порезы на моих щеках, на синяк у виска, но ничего не сказала. Плетясь к своему номеру, я видел ее отражение в узком стекле у лифтов. Она смотрела на меня. По телу разливалась тупая боль, но клейкая лента помогала преодолевать ее, хотя повреждения на лице скрыть было труднее.

Комната оказалась маленькой, скромной, но чистой. Я поставил портплед на кровать и немного посидел на краю матраца, глубоко дыша и пытаясь расслабиться. Но чувствовал себя все хуже. Я встал и пошел в ванную. Алекс по дороге останавливался у аптеки, и я купил медицинские принадлежности. Запах бинтов, антисептического крема и пластыря внезапно напомнил мне о том времени, когда Деррин работала медсестрой. Потом вспомнилось, как она ухаживала за моим лицом три недели спустя после приезда ко мне в Южную Африку. Я упал, спасаясь от перестрелки в Соуэто.

— Сегодня стери-стрип, — сказала она, накладывая прозрачный пластырь на рану возле глаза. — Я не хочу, чтобы завтра ты оказался в гробу.

Я скользнул взглядом по своим забинтованным пальцам, по телу, все еще обмотанному клейкой пленкой — по краям ее скапливалась кровь, запекаясь на спине густыми, темными завитками. Сами раны я не видел и вряд ли хотел бы увидеть. Однако знал, что у меня не хватит мужества снять пленку.

Пока еще рано.

Приведя себя в порядок, я подошел к кровати и лег на живот лицом к двери. И спустя двенадцать беспокойных часов проснулся.

Глава 49

Я поехал к Мэри тринадцатого декабря, через одиннадцать дней после ее визита. Близился вечер. Машину я вел с трудом, всю дорогу сидел, подавшись вперед. Спина моя затекла после сна, и я чувствовал, как пленка отходит. К тому времени, когда я вылез из машины, боль пронизывала позвоночник.

Я медленно пошел по дорожке и поднялся на крыльцо. Снег у фасада был собран в массивные кучи. В окнах мигали рождественские огни. Мэри появилась на крыльце в последних отсветах меркнущего дня.

— Дэвид.

— Привет, Мэри.

— Заходи, — посторонилась она, глядя на мои порезы и синяки.

Я медленно прошел мимо, преодолевая боль.

— Твое лицо… — сказала она.

— С виду оно хуже, чем на самом деле, — солгал я.

— Что случилось?

— Угодил в драку.

— С кем?

Я не ответил. Она кивнула, словно поняла, что я не хочу об этом говорить. Во всяком случае, пока.

— Приготовлю тебе какое-нибудь питье.

Мэри скрылась в кухне. Я подошел к окнам гостиной. Они выходили на сад. Снег там был совершенно чистым. Ни отпечатков ног. Ни птичьих следов. Ни палых листьев. Казалось, там никто никогда не появлялся.

Мэри вернулась с двумя чашками кофе, и мы сели в кресла.

— Где Малькольм?

— Наверху, — ответила она.

— Как он?

Мэри чуть медлила.

— Неважно.

Я положил перед ней конверт с оставшимися деньгами. Она внимательно на него посмотрела, но не притронулась. Снова взглянула на меня:

— Они тебе больше не нужны?

— Нет, Мэри. Мы уже закончили.

На ее лице не отразилось никаких эмоций. Я подумал, не убедила ли она себя, что все это было ошибкой.

— Закончили? — переспросила она.

— Он был в Шотландии.

— Алекс?

— Алекс.

Рот ее слегка приоткрылся. Все сомнения, что, должно быть, все ей только померещилось, отлетели. Глаза заволокло слезами.

— Что он делал в Шотландии?

— Не знаю, — солгал я.

— Он все еще там?

— Не уверен.

— Ты разговаривал с ним?

— Нет, — снова солгал я и, заставив себя взглянуть на нее, внезапно засомневался, что это верный путь, хотя Алекс попросил меня действовать именно так. — Думаю, он хочет тебя видеть, но не смеет.

— Он может вернуться домой, — сказала она умоляюще.

«Нет, не может». Я взглянул на Мэри, по ее щеке катилась слеза.

— Почему он не возвращается домой?

Я не ответил. Так было нужно. Алекс сам решит, когда придет время. Найдет свой обратный путь. Им всем предстояло вернуться в тот мир, о существовании которого они забыли. Мир, в первый раз ничего им не давший. Для Алекса это во многих отношениях легче, несмотря на бремя, которое он нес. У него было за что ухватиться, были сохраненные воспоминания. Остальных ждала лишь пустота. Без жизни, в которую можно вернуться. Без надежды начать все заново.

— Уйдя из дома, Алекс уехал во Францию, — пояснил я, полагая, что для нее это важно. — Жил там до возвращения.

— Почему он туда уехал?

Я подумал об Але, о Малькольме, о том, как он оттолкнул Алекса. Таил секреты от него. От семьи. Мэри явно ничего не знала о его брате. Но сказать ей о нем должен был Алекс, а не я.

— Дэвид, почему он туда уехал? — снова спросила Мэри.

— Не знаю, — опустил я глаза.

Она закрыла ладонями лицо. Наконец Мэри взяла себя в руки и невидящими глазами уставилась в пространство. Моя ложь действовала на нее разрушительно, но я дал Алексу слово.

Я искал способ ее утешить. Например, рассказать о своем друге, который вдруг решил уехать — пусть даже ненадолго, — чтобы разобраться с собой, понять, чего он хочет. Но не стал говорить ей этого. Мои откровения могли стать для нее опасными. И я не собирался выворачиваться наизнанку. Подобно тем людям на ферме, которые совершали ошибки, стоившие им самой дорогой, высшей ценности. Тайников души.

Глава 50

Допив кофе, Мэри повела меня в подвал, и мы продолжили разговор. В подвале тянуло сквозняком и по-прежнему царил беспорядок — картонные коробки составлены до потолка, на полу валяются деревяшки и железки. Стопка книг в углу. Газонокосилка. Старые разнокалиберные трости, видимо, принадлежавшие Малькольму.

Мэри едва сдерживала слезы. Уходить было неловко, и я решил остаться. Видимо, последний раз кто-то разговаривал с ней еще до болезни Малькольма. С тех пор приходилось в одиночку сражаться со своими демонами.

— Что Алекс делал во Франции? — спросила она.

— Работал в разных местах.

— Хороших?

Я улыбнулся:

— Он, пожалуй, так не считает.

Мэри кивнула. Потерла ладони. Руки у нее были маленькими, с обкусанными ногтями. Она обхватила ладонями чашку, словно пытаясь согреться.

— Как случилось, что он остался жив?

Я не сомневался, что Мэри об этом спросит. Отвечать не хотелось.

— Не знаю, — сказал я. — Но он тоскует по тебе и обязательно позвонит. Просто он слишком долго отсутствовал, и теперь ему предстоит возвращаться.

— Что ты имеешь в виду?

Наверху заскрипели половицы. Малькольм шаркал по гостиной.

Я посмотрел на нее:

— Ему нужно время.

Мэри оглядела подвал и остановила взгляд на альбоме с фотографиями в противоположном углу.

— В последние недели состояние Малькольма ухудшилось.

— То есть?

— Он ничего не помнит. Даже того, о чем твердил раньше. Смотрит на меня как на чужого человека.

— Жаль, — негромко произнес я.

— Я не могу ему помочь. Но это мучительно. — Она подняла глаза к потолку. — Пойду посмотрю, все ли с ним в порядке.

Я кивнул:

— А я, пожалуй, поеду.

Мы поднялись по лестнице в кухню и вышли в гостиную. Малькольм Таун сидел перед телевизором, на его лице мелькали разноцветные блики. Он выглядел усталым, старым. К нам не обернулся. Когда Мэри подошла и положила руку ему на плечо, он взглянул на нее. Потом на меня. Полное беспамятство, поглотившее разговоры с Алексом, о которых Мэри никогда не узнает. Мне стало жаль их обоих.

— Мальк, ты в порядке? — спросила она.

Он лишь молча таращился на нее. Рот его слегка приоткрылся, на губе висела капля слюны. Мэри ее заметила и вытерла рукавом. Он не шевельнулся. Снова посмотрел на меня, я улыбнулся, но он никак не среагировал.

— Хочешь конфетку? — спросила Мэри.

Она ловила каждое движение на его лице. Уголок его рта дернулся, и она восприняла это как согласие. Пошла к шкафу, достала из пакета карамель и, развернув, положила ему в рот.

— Не боишься, что он подавится?

— Нет, — покачала она головой. — С этим у него все в порядке.

Она держала пакетик у груди, наблюдая, как Малькольм, причмокивая, сосет карамель. С прошлого раза его состояние определенно ухудшилось. Вскоре он снова медленно повернулся к телевизору.

— Дэвид, хочешь карамельку?

Она протянула мне пакетик. Я взял одну.

— Это любимые конфеты Малькольма, — сказала она, провожая меня к парадной двери. — Единственный способ общения со мной в последнее время.

Мы вышли на крыльцо и направились по подъездной аллее к моей машине. Последние слова задержались в ее сознании. Подавленная состоянием любимого человека, она думала, какой могла бы быть их жизнь без его болезни.

Когда я отпер дверцу машины, яростный зимний ветер принес издали знакомый звук, и мы оглянулись на дом.

— Что там такое? — спросила Мэри.

Я прислушался.

— Дэвид?

— Вроде бы ничего, — покачал я головой.

Сел в машину, захлопнул дверцу и опустил стекло. Когда Мэри подошла к машине, я развернул карамельку и сунул в рот.

— Спасибо за помощь, Дэвид, — сказала она.

— Мэри, все останется между нами.

— Хорошо.

— Никто ничего не узнает. Ты поступила правильно, придя ко мне и заставив тебе поверить. Но тут дело… более сложное, чем просто поиски пропавшего без вести. Нет ни досье, ни надлежащей линии расследования. Твой сын бывал в таких местах и видел такие вещи, которые должен осмыслить перед тем, как сможет к тебе вернуться. Я знаю только одно: слишком многое ему предстоит отторгнуть. — Я положил ладонь на ее руку. — Мэри, он вернется. Дай ему время.

Ветер подул с такой силой, что стекла в машине дрогнули. Мэри под его порывом отступила, ее рука выскользнула.

Но тут снова раздался этот звук.

Я взглянул на дом. Подвешенные корзинки качались из стороны в сторону. Парадная дверь распахнулась. Кружились палые листья.

— Что это такое, Дэвид? — спросила Мэри.

— Да вроде бы…

И вдруг я увидел.

На крыше дома в вечернем свете крутился флюгер. А когда ветер утих, он начал негромко поскрипывать, будто оторвалась какая-то его часть, скрежеща по металлу. Я уже слышал этот звук.

На той ферме.

Флюгер был сделан в виде ангела.

— Откуда он у вас? — спросил я, указав на него. Мэри оглянулась. И тут у меня возникло новое ощущение, еще более сильное.

Вкус во рту.

— Малькольм купил его в магазине еще до того…

Я не дослушал ее, потрясенный так сильно, словно меня ударили по лицу бейсбольной битой. Чье-то теплое дыхание возле уха, сладкий запах карамели. Ночь в Бристоле перед тем, как они повели меня в лес убивать. Человек со сладким дыханием.

Он изменил тон, но я узнал голос.

То был не Эндрю.

То был Малькольм.

Я вылез из машины и пошел по дорожке к дому. Мэри окликнула меня. Я обернулся и поднял руку:

— Подожди здесь.

Тепло дома окутало меня. Малькольм сидел лицом к телевизору.

— Я всегда чувствовал в тебе что-то фальшивое, — сказал я.

Он чуть не упал с дивана при звуке моего голоса и поднял руку, словно защищаясь. В глазах его заметался страх.

— Не бей меня.

— Я понял это, когда появился здесь впервые.

— Не бей меня, — повторил он.

— Значит, ты притворялся?

Он смерил меня взглядом. Глаза заметались в поисках вещи, пригодной для защиты. Не обнаружив ничего подходящего, он отодвинулся еще дальше.

— Не бей меня!

Голос его дрожал от страха.

— Ты притворялся?

— Где Мэри?

— Тебе нужна Мэри?

Он помнил ее.

— Где она?

Я шагнул к нему.

— Теперь узнаешь ее?

— Мэри! — крикнул он, глядя мимо меня.

— Малькольм! Ты меня слышишь?

— Где Мэ…

— Я все о тебе знаю.

Он подбежал к выходящему в сад окну.

— Мэри!

— Ты хотел моей смерти.

— Мэри! — закричал он снова.

— Пытался убить меня.

Глаза его наполнились слезами.

— Помнишь?

— Дэвид?

Я обернулся. Мэри стояла в дверном проеме, лицо ее было белым.

— Дэвид, что ты делаешь, черт возьми?

Она переводила взгляд с меня на Малькольма.

— Мэри, подожди там.

— Дэвид!

— Подожди там! — Я повернулся к Малькольму: — Помнишь, как ты это делал?

— Бери что хочешь, — сказал он.

— Ты меня слушаешь?

— Бери!

— Ты знаешь, что я здесь не за этим.

— Деньги в кухне!

Я чуть помолчал.

— Значит, вспомнил, где Мэри хранит деньги?

Он сжался, словно из него вышел весь воздух.

— Малькольм? — негромко произнесла Мэри за моей спиной.

Он взглянул на жену. Это был крах. Через несколько секунд его тело расслабилось. Он распрямился, улыбнулся и поднял руки:

— Ты добрался до меня, Дэвид.

Теперь его голос был иным.

Именно его я слышал в Бристоле.

— Малькольм?

Опять Мэри, на сей раз совсем тихо. Она неотрывно смотрела на мужа, по ее лицу бежали слезы. Малькольм же глядел на меня, менялся на глазах. Он как будто стал выше и уже не сутулился. Пригладил волосы, и немощный старик исчез.

— Ты тот самый человек, — сказал я. — Это о тебе говорила Джейд. Из-за тебя они не могли убить Алекса. Вот как вы узнали обо мне с самого начала.

Он пожал плечами, взглянул на Мэри и опять на меня.

— Как только ты здесь появился, я предупредил Эндрю. Вот почему он отправил этого… психа на встречу с тобой в Корнуолле. Мы хотели узнать, что ты собой представляешь. Когда Легион сказал нам, что у тебя есть фотография Алекса, противостояние между нами стало неизбежным. Мы оберегали тайну, а ты завладел ее частью. Когда ты появился в нашем доме в Бристоле, я понял, что пора действовать. Мне нужно было самому во всем разобраться.

Я провел рукой по лицу, по синякам, которые он там оставил.

— Как ты уехал в Бристоль тайком от Мэри?

— Мэри — медсестра, Дэвид. Работает посменно. Люди, которых она приводит присматривать за мной… — Он улыбнулся. — Сущие обезьяны. Ничтожества. В тот вечер… я дал им наркотик. — Он отряхнулся, словно смахивал пыль с обложки старой книги. — Хотел увидеть собственными глазами, с чем мы столкнулись.

— Как ты влез в это дело?

— Влез? — Он самодовольно усмехнулся. — Я не влезал в него, Дэвид. Я заправлял им.

— Фермой?

— Всем. Как думаешь, куда пошли деньги Ала?

— Ты взял те пятьсот тысяч?

— Взял больше.

— Сколько?

— Теперь это не важно. Следов не осталось. Деньги проходили через систему и обратно. Ал угрожал нам. Я взял то, что было моим.

— Оно было не твоим.

— Дэвид, не корчи из себя высоконравственного. Вспомни, твои руки в крови. Больше, чем у меня.

— Сомневаюсь.

— Не знаю, как ты спишь по ночам. Покупка фермы и пивной, наем квартиры за украденные деньги — это не убийство, Дэвид. Далеко не то же самое.

— Ты убил Ала.

— Что?! — воскликнула за моей спиной Мэри.

— Нет, я не убивал его.

— Мальк?

Он посмотрел на жену, потом снова на меня.

— Это была твоя идея, — сказал я. — Ты хотел убить его. Но не хватало смелости. Ты толкнул Алекса на убийство, а когда он обратился к тебе за помощью, повернулся к нему спиной.

— Я ни о чем его не просил.

— Ты заронил идею ему в голову, ждал и надеялся, что он это сделает, даже надавил, когда у него возникли сомнения, — а потом устранился, получив желаемое. Ты хоть представляешь, что сотворил с ним?

— Малькольм? — прошептала Мэри.

Я оглянулся. По ее щекам струились слезы, лицо побелело, застыло от потрясения. Она чуть покачнулась и оперлась рукой о стену. Я снова повернулся к Малькольму — он не сводил с меня взгляда.

— Не смеши меня, Дэвид. Ты не имеешь понятия, что значит вырастить ребенка. Ни малейшего. Я любил Алекса, любил, но он был отчаянным. Сделал глупость. Говорить и делать — далеко не одно и то же. Он вызвался переубедить Ала, а не сбивать его машиной. Придя ко мне, он ожидал одобрения. Но его поступок отвратителен. Я велел ему уехать куда-нибудь и затаиться. Мое сердце разрывалось, но это был лучший способ защитить его.

— Это был лучший способ защитить себя.

— Я спасал нашего сына.

— Ты отправил Алекса на ферму.

— Он появился на пороге Майкла пять лет спустя — и вскоре начал бы оставлять следы. Я хотел спровадить Алекса подальше от тех мест, где его могла ждать опасность.

— Ты пытался уничтожить его воспоминания.

— Ты все не так понял, Дэвид. Вначале я защищал себя. Так было нужно. Когда сюда явилась полиция, я был очень собран. Машину Алекса обнаружили в Дувре, они пришли и начали задавать вопросы об Але, но к тому времени я прикинулся больным и осложнил им задачу. Отвечать пришлось Мэри. Она справилась. Вопросы были общего характера. Я понимал, что полицейские не знают, с чего начать. Но это были рядовые сотрудники, и они меня не беспокоили. Опасность представляли настоящие профессионалы. Но к счастью, полиция нас больше не тревожила. А на той стадии я, увы, уже избрал этот путь. И должен был его держаться.

— А в итоге — сплошная ложь?

Малькольм промолчал. Но я прочел ответ на его лице. Это еще не итог. В итоге Мэри, однажды проснувшись, обнаружила бы, что он исчез.

— Алекса никто не ждал на ферме, — заговорил Малькольм. — Никто. И Эндрю противился этому, и Легион, даже Майкл сомневался, что это хорошая идея. Майкл. Это был мальчик, которого я знал, когда он еще ходил в местную церковь. На его глазах зарезали брата, торговавшего экстази. Он хотел уехать, отправился путешествовать, но вернулся, томимый одиночеством. Родители его умерли. И я взял его к себе, рассказал, чем мы занимаемся, и как он может помочь нашему делу. Я изменил его жизнь. Повернул в другую сторону. Но однажды он мне воспротивился.

— У Майкла, при всех его недостатках, осталась какая-то человечность, — сказал я. — Он видел, что вы делаете с Алексом. И со всеми другими.

— Малькольм? — снова произнесла Мэри позади нас.

Он не обратил на нее внимания.

— Ты не понимаешь.

— Ты знал, что его ждет.

— Знал, потому что они мне сказали, — согласился он. — После ухода Алекса я пять лет думал о нем. Считал, что он мертв. А когда Алекс вернулся и пошел к Майклу, я понял, что новая стадия его жизни может быть даже тяжелее для нас, чем прошлая. Ведь мне пришлось бы заново узнавать сына через других людей. Через Майкла, Эндрю и прочих на ферме. И Алексу следовало все забыть, чтобы жить дальше. Это мучительно, но я помогал ему. Давал выход. Но он не должен был знать, что ферма принадлежит мне. Что я знаю о нем. Для него это оказалось бы слишком тяжело.

— А вернее, слишком тяжело для тебя.

— Я не заставлял его встречаться с Алом. Сказал только, что Ал может к нему прислушаться. Что он его любит. Ал действительно любил его. Но я и представить себе не мог, что Алекс зайдет так далеко. Я часто думал об этом, после его ухода и когда он вернулся. Думал, но не говорил. Задавался вопросом, пожертвовал бы тем, что имею, ради минуты с Алексом. Я до сих пор не знаю, какой выбор бы сделал, если бы то время вернулось.

— Почему был необходим выбор?

— Ал загубил бы нашу жизнь. Осуществи он задуманное, и мы остались бы на улице, ища пропитание в канавах. Считаешь, он бы передумал? Нет. Поэтому то, что сделал Алекс, изменило нашу жизнь. Она продолжается. Иначе мы бы умерли на мерзкой свалке. Тут требовался выбор, Дэвид, поверь мне.

Малькольм сел на край дивана.

— Восемь лет назад, когда я работал в банке — это было двадцать девятого мая, — ко мне пришел человек и попросил кредит. Сказал, что хочет создать реабилитационную клинику для молодых людей с проблемами. Убежище. Место, куда они смогут прийти и начать жизнь заново. Когда я спросил, как он собирается на этом зарабатывать, тот человек ответил, что не знает. Не имеет понятия. Просто хочет сделать это из-за чего-то, случившегося в его жизни. Никакого плана у него не было, но имелась судимость. И я, разумеется, отказал ему. Даже без судимости это явилось бы финансовым самоубийством, и дай я ему кредит, меня бы уволили.

— Эндрю.

Малькольм кивнул.

— Потом меня заинтересовала эта идея.

— Брат Алекса.

Он впервые взглянул на Мэри. Мельком. И снова посмотрел на меня.

— Я видел, как мальчик, которого я любил, умер на улице со шприцем в руке, и не хотел стоять в стороне и смотреть, как это происходит с другими детьми.

— Мальчик на фотографии. — Я подумал о ребенке, гоняющем мяч по траве, на фотографии, которую Джейд показала мне в тот вечер, когда покончила с собой. Она говорила об отце мальчика: «Думаю, он кое в чем еще хуже». — Это твой сын.

Малькольм кивнул.

Мэри не издала ни звука. Это меня удивило, но я не оглянулся. Малькольм был в ударе, выплескивал наконец все, что накопилось у него в душе.

— Он не был сыном Мэри?

— Как ты полагаешь?

— Тогда чьим же?

— Девицы, с которой я познакомился, работая в банке. Она стала наркоманкой, торговала собой ради денег на наркотики. Но мальчик был замечательным. Я старался видеть его как можно чаще. Вот почему стал работать у Ала. Контора находилась в Харроу. Роберт жил в Уэмбли. — Он сделал паузу. — Но Ал узнал о нем.

— О мальчике?

— Однажды Ал увидел, как я отводил Роберта в школу.

— И вышел из себя?

— Узнав, что Роберт — мой сын, Ал потребовал, чтобы я сказал о нем Мэри. Я отказался. Он обещал сообщить ей сам. Я пригрозил, что тогда убью его. Он заявил, что в таком случае заберет все ему принадлежащее. Вряд ли он поверил, что я его убью. Образовался тупик. Мэри терпеть не могла Ала — но, в сущности, он старался ей помочь.

— Но Мэри так ничего и не узнала.

— Нет. Все это продолжалось два месяца. Ал грозился сказать ей. Я платил деньги матери Роберта, чтобы она помалкивала. Но все уходило на героин. Однажды, приехав туда, я обнаружил у мальчика на руке след укола. Ему было десять лет. Если бы знал, что так случится, то убил бы ее и привел ребенка сюда. Я бы пошел на это. В конце концов, она была всего-навсего проституткой. Никто бы о ней не пожалел. Но через два дня она позвонила мне и сказала, что Роберта нашли в Темзе. Он умер от передозировки. Десятилетний мальчик.

Я вспомнил газетные вырезки в той квартире и на ферме. «ТЕЛО ДЕСЯТИЛЕТНЕГО МАЛЬЧИКА ОБНАРУЖЕНО В ТЕМЗЕ. Вот почему мы это делаем».

— После смерти сына Ал уже не мог мне угрожать, но я был охвачен гневом. Хотел сорвать зло на ком-то. Я предложил Алексу присвоить деньги Ала. Это был первый шаг. Но слишком незначительный. Это ничуть не успокаивало. Поэтому я стал думать об убийстве Ала. Потом Алекс прикончил его. Тогда это вдруг показалось чрезмерным. Но после ухода Алекса меня вновь начала грызть злоба. Я не мог ее подавить. Не мог задушить ненависть к Алу, даже мертвому. И ненависть к ней.

— К матери мальчика?

Малькольм кивнул.

— Уходя из банка, я сохранил много телефонов. На тот случай, если открою свой бизнес. Там был и номер Эндрю. После гибели Ала я позвонил ему и сказал, что хочу помочь в его планах. Несчастье с Робертом заставило меня это сделать. И мы сблизились, поладили. Но все это время меня душил гнев. Думаю, выкажи она хоть какое-то раскаяние, я сохранил бы ей жизнь. Но она, казалось, радовалась, что избавилась от обузы.

— И ты убил ее?

— Примерно через год после покупки фермы я больше не смог сдерживать гнев. И спросил у Эндрю, нет ли у него подходящего человека. Он ответил, что служил с одним таким в армии, и отправил к ней Легиона. Кое в чем приходится раскаиваться. Но об этом я не жалею.

— А как с остальными ребятами, которых ты убил?

— Мы пытались их спасти.

— Вы убили их.

— Погибли только заслуживающие смерти.

— Саймон заслуживал?

— Саймон, — скривился Малькольм.

— Он заслуживал смерти?

— Саймон стал проблемой.

— Потому что отказался расставаться с воспоминаниями?

— Нет! Потому что избил женщину-инструктора чуть ли не до смерти! Я не хотел насилия — только помощи Легиона в том деле. Она убила мальчика и заслуживала смерти. Но на ферме происходили неприятные вещи, и я понял, что защитить себя мы можем лишь так. То, что мы создали и ради чего работали, требовалось защищать. И в конце концов мы спасли самое для меня дорогое. Алекса. Сделанное с Саймоном помогло Алексу.

— Но вы убили Саймона.

— Мы давали ему шанс, но он швырнул его нам в лицо. Некоторые из тех ребят были неблагодарными. Они противились, и что нам, черт возьми, оставалось делать? Обратного пути для них не было. Мы не могли вернуть их снова на улицу. Они принялись бы болтать, о нас стало бы известно, и все, что мы создали, рухнуло бы. Они не оставляли нам выбора.

— Поэтому вы уничтожали их.

— Когда в самом начале был убит один из наших инструкторов, Мичтель Эндрю, мы поняли, что для продолжения работы должны постоянно приносить жертвы. В идеальном мире молодые люди, которых мы привозили на ферму, поняли бы масштаб того, что мы делаем для них. Но кое-кто отвечал нам только злобой.

— Чего вы ожидали? Вы похищали их.

— Похищали? — Он вновь самодовольно улыбнулся. — Нет. Мы приглашали их, не заставляли приезжать на ферму. Никто из ребят не отказывался. Они принимали возможность, которую мы им давали, понимая, насколько она хороша.

— А как же Алекс?

Малькольм немного помолчал.

— Эндрю и остальные наделали ошибок. Жутких ошибок. Алекс отличался от других ребят, которым мы старались помочь. Его не привезли на тележке со шприцем в руке. Они обращались с ним иначе. Другие наркотики. Другая программа. Но тому психу это не понравилось, и Эндрю в конце концов тоже. Они перевели Алекса на общую программу, хотя ему нельзя было и приближаться к ней. Сочли, что он не заслуживает особого обращения. Он мой сын, черт возьми! И имел на него право! А когда он реагировал не так, как им хотелось, когда противился, они вешали его на тот проклятый крест. Я столько сделал для них, вложил деньги, и вот как они мне отплатили.

Он умолк, глаза его беспокойно бегали.

— Эндрю звонил мне, когда Мэри не бывало дома, сообщал, что они делают с Алексом, и я понимал: это кончится плохо. Перевести на общую программу только потому, что им не нравился его тон? Это было серьезной ошибкой. Но я оказался бессилен. Знал, что Алекс воспротивится наркотикам. И подобному обращению. Алекс — боец.

Малькольм вгляделся в мое лицо.

— Мне плевать, что ты думаешь, — заявил он.

— Ты защищал сына, отправив туда, где его заставляли забыть о тебе, как ты якобы забыл о нем? Это делалось не ради него. Ты заманил Алекса на ферму, чтобы защитить себя.

Я умолк, думая, что он у меня в руках.

Но я ошибался.

Малькольм едва заметно улыбнулся, и я ощутил легкое прикосновение к затылку пистолетного дула. Чуть повернул голову и увидел в окне отражение Майкла. На его бедре, которое я прострелил, была повязка. Он держал Мэри, зажимая ей рот ладонью. Вот почему она молчала.

— Я ведь просил оставить нас в покое, — сказал Майкл. — Пытался вам помочь. Я хочу только поддерживать тех, кто в этом нуждается.

— Ты зря связался с нами, Дэвид, — произнес Малькольм, выходя из-за дивана. — Как только я узнал, что Мэри поехала к тебе, то сразу понял: дело окончится кровопролитием.

Я огляделся. Защититься было нечем.

— Ты не выдаешь свои секреты. — Он подошел ко мне вплотную. Нос к носу. — Во всяком случае, без борьбы. Ты калечил нас, убивал, вызвал полицию — но добро всегда торжествует над злом.

Я плюнул ему в лицо.

Малькольм отступил и утер подбородок тыльной стороной ладони.

— Мне это доставит удовольствие, — сказал он.

Мэри пыталась закричать, понимая, что должно за этим последовать, и я почувствовал, как дернулось дуло — Майкл пытался ее удержать.

Я метнулся в сторону и бросился в кухню. Майкл выстрелил. Пуля просвистела справа и угодила в стену. Грохот был оглушительным, в ушах у меня звенело, когда я бежал к подвалу. Оглянувшись, я увидел, как Майкл оттолкнул Мэри. Она поползла на коленях по ковру и укрылась за диваном.

Малькольм и Майкл бросились за мной.

Я спустился по лестнице так быстро, что чуть не упал. Свет был выключен. Я направился туда, где мы сидели с Мэри, и погрузился в непроглядную темноту.

Наверху я слышал легкое движение. Что-то скрипнуло. Зашуршало. Глаза медленно привыкали к темноте. Мрак превращался в очертания. Очертания обретали движение. Я прислонился спиной к стене, чтобы полностью видеть лестницу.

И тут вспыхнул свет.

Я зажмурился, словно получил удар в лицо. Потом снова появились очертания, из расплывчатых становясь четкими, и я разглядел спускавшихся по лестнице. Малькольм шагал через две ступеньки, Майкл медленно хромал следом.

Малькольм сжимал пистолет.

Я огляделся. Примерно в шести футах справа от меня находился электрораспределительный ящик. Рядом с ним у стены стояли трости, которые я видел раньше. Тонкие, ломкие. Кроме одной, толщиной около трех дюймов, с набалдашником в форме шара.

Возле нее лежала картонная коробка высотой около четырех футов, на ней другая, поменьше. Я пригнулся, прячась за коробками. Но меня заметили. Раздался второй выстрел, пуля ударилась в потолок неподалеку. Штукатурка посыпалась, как снег.

Я бросился к ящику и открыл крышку. Корпус заржавел, но провода выглядели новыми. Наверху был ряд выключателей, слева — основная красная рукоятка. Я схватил трость. Потом рванул вниз красную рукоятку.

Снова наступила полная темнота.

И стали важны звуки. Я прислушивался к передвижениям. Малькольм что-то негромко сказал.

Я осторожно подался влево, к прежнему месту, ощущая легкое покалывание в ранах на спине. Боль пульсировала в пальцах левой руки, шла от остатков ногтей к суставам и запястью. По телу пробежала дрожь.

Глаза привыкли к темноте, и я увидел одного из них — Майкл медленно приближался ко мне, не догадываясь об этом. Он нервничал, двигался опасливо, неуверенно. Повязка на ноге была наложена неумело. Они не стали выносить случившееся за пределы организации. Кто-то из ее членов, видимо, обладавший познаниями в медицине, извлек пулю.

Я сжал трость и присел на корточки, опираясь спиной о стену. Темнота была густой, как нефть. Майкл смотрел чуть левее меня на составленные садовые инструменты, потом обернулся в ту сторону, откуда пришел. Он стоял спиной ко мне, но был еще слишком далеко.

Через несколько секунд я увидел по другую сторону электрораспределительного ящика Малькольма. Он огибал картонные коробки. Пистолет держал перед собой. Во мраке смутно белело его лицо.

Его глаза. «Он тебя видит».

Оттолкнувшись от стены, я бросился к Майклу, когда он поворачивался ко мне. Третий выстрел пришелся туда, где я только что был, пуля прошла через картон и попала в садовые инструменты. Они с грохотом посыпались на пол.

Я ударил тростью Майкла по коленям, и он повалился на четвереньки. Когда он схватил лежавшую поблизости деревяшку, я ударил его набалдашником по пояснице. Он взвыл от боли и рухнул на живот, хватаясь за ушибленное место. Веки его затрепетали, ноги задергались.

Он затих.

Я поискал глазами Малькольма. Его нигде не было. Только темнота.

За моей спиной послышался шорох.

Когда я повернулся, он бросился на меня, пытаясь ударить в лицо, оттолкнуть, чтобы сделать точный выстрел. Я видел его пистолет, видел, как он пытается прицелиться, но сумел лишить его равновесия, ткнув тростью в живот. Он пошатнулся, задел одну из коробок, и вся стопа повалилась на пол.

Я ударил его плечом, и он упал, выронив пистолет.

Но тут я застыл.

Спину охватила внезапная боль. В глазах помутилось, словно в голове взорвалась начиненная гвоздями бомба. Я зашатался и вытянул руку, пытаясь за что-то ухватиться.

Но Малькольм был уже на ногах и отталкивал коробки, лишая меня опоры. Я неуверенно шагнул к нему и, получив удар в лицо, тяжело рухнул на бедро, закричав от боли в спине.

Малькольм снова бросился на меня. На сей раз мне удалось блокировать рукой его удар. Я ткнул его в горло. Он захрипел и отступил.

Я огляделся. Пистолет лежал в пределах досягаемости, в четырех или пяти футах.

Но Малькольм вновь бросился на меня и ударил в висок. Я повернулся, наткнувшись щекой на что-то твердое. Трость выпала из рук. Новый удар — прямо в ухо. В голове гудело. Подвал завертелся перед глазами, и все же я увидел, как Малькольм наносит третий удар. Он метил в горло, однако вместо этого попал в ключицу.

Но я уже не мог сопротивляться.

Все, что они делали со мной, в конце концов сказалось. Они лишили меня сил. Упорно сжигали их, пока не остался только пепел.

Малькольм настороженно глядел на меня.

— Я собирался дать тебе второй шанс, Дэвид, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Помнишь? Мы просили тебя не вмешиваться.

Он утер кровь с носа.

— Но я не могу помочь тебе в третий раз.

Он перешагнул через меня и потянулся к пистолету. Я попытался встать, но не смог. Раны, полученные в последние дни, ожили, поглощая остатки боевого духа.

Я выплюнул кровь и замер. Ожидая выстрела. Ожидая, что темнота поглотит меня, как поглотила Легиона.

И вдруг ощутил что-то под рукой.

Я повернул голову и сбоку, футах в четырех, увидел Мэри, сжавшуюся в углу в падавшем сверху тусклом свете. Она незаметно спустилась в подвал. Лицо было залито слезами, глаза обращены на Малькольма. Она вложила мне в руку ту самую трость.

Я услышал, как Малькольм поднял пистолет.

Снова взглянув на Мэри, я увидел в ее глазах искорку надежды.

И заставил себя медленно, мучительно подняться.

Малькольм смотрел на пистолет, проверяя, взведен ли курок.

Я ударил его тростью по затылку. Раздался глухой звук. Он упал как подкошенный, и я ударил его снова, набалдашником по животу. На третий раз он не издал ни звука.

Мэри продолжала плакать в той же позе.

Вдали послышались сирены.

Я опустился на пол. В голове шумело. Казалось, я вот-вот потеряю сознание.

— Дэвид, ты цел? — спросила Мэри, утирая слезы.

Я медленно полез в карман и достал мобильник.

— Прошу тебя… — Я кашлянул, ощущая во рту привкус крови. — Позвони одной женщине. Ее зовут Лиз… Скажи, что я попал в беду.

И впал в забытье.

Глава 51

Самым трудным было возвращение. Когда полиция приехала на ферму, ребят увезли во временное убежище, видимо, полагая, что там их страдания кончатся. Власти вернули похищенные жизни в холодный свет дня.

Но Малькольм и Майкл знали, что это не так.

Большинство ребят слишком сильно зависели от программы и уже не могли жить во внешнем мире, который столь безнадежно их искалечил. «Голгофа» гарантировала, что люди, якобы исправленные, никогда полностью не вернутся. Их лишили индивидуальности. Лишили воспоминаний. Их возвращали в семьи, где они давно считались мертвыми. Все приходилось начинать заново — в доме появлялся чужой.

Алекс был другим, потому что помнил свое прошлое. Он только хотел предать его забвению. В этом и заключалась ирония — ведь жизнь на ферме была посвящена утрате воспоминаний. Он мог бы прожить там до конца дней и ни разу не услышать имя Ала. Но Алекс понимал, какую жертву придется принести — отдаться во власть людям, извратившим цель своей организации, — а он не желал превращаться в подобное существо. Уйдя с фермы, он унес с собой воспоминание, ради уничтожения которого готов был отдать жизнь. И понимал, что как только вынырнет на поверхность, Ал появится снова. И все же принял правильное решение.

Я разговаривал с Мэри недели через две после того, как полиция вывела нас из дома. Когда она позвонила, я еще лежал в послеоперационной палате. Врачи сделали обезболивающий укол, чтобы я не чувствовал, как снимают пленку. В итоге у меня появилось шестьдесят два шва на спине и три на ступне. Врач сказал, что, возможно, в пробитых пальцах ощущение не восстановится.

Пока мы говорили по телефону, Мэри плакала. Она потеряла сына, а теперь еще и мужа, за которым ухаживала несколько лет. Ежедневно сидела рядом, опасаясь, что этот день может стать последним. Я знал, каково это. Деррин навсегда останется частью меня, я видел ее лицо, слышал голос. Для Мэри Малькольм будет лишь отражением, подернутым рябью. Осужденным торговцем наркотиками и похитителем людей, обвиненным в непредумышленном убийстве, человеком, о котором она ничего не знала.

Когда Малькольма уводили полицейские, он выразительно посмотрел на меня: я не стану говорить о женщине, родившей от него ребенка, о Саймоне и прочих погибших, а они с Майклом промолчат о моей роли в смерти Джейсона, Зака, Эндрю, Мызвика и Легиона. Для них этот договор был важнее. У Малькольма запеклось на руках столько крови, что никогда не смыть. Мое молчание и отсутствие сына тоже пойдут ему на пользу — даже если Алекс потерян для него навсегда.

Лиз сидела со мной во время допросов, и в скором времени стало ясно, что полиция не собирается обвинять меня ни в чем. Полицейские видели мои повреждения. Видели, с какими людьми имеют дело. Однако мне было легче лгать детективам, чем ей. Думаю, в глубине души она понимала, что я с ней нечестен, однако ничего не сказала по этому поводу. И поэтому нравилась мне еще больше.

Ферма и пивная «Ангел» по-прежнему принадлежали Малькольму. Документы были оформлены на его имя. Претендовать на них не мог никто. Когда Мэри навестила его в тюрьме, он сказал, что, освободившись, воспользуется деньгами и начнет все заново. После этого она больше к нему не ездила.

Майклу пришлось хуже. Он получил всего два года, потому что заключил сделку с полицией, но у него не было ни денег, ни смысла выходить на свободу. Раньше ему верили люди. Теперь же он стал темой для разговора воскресным утром. Малькольм пошел ко дну и потащил с собой Майкла, и хотя тот выйдет из тюрьмы раньше, возвращаться ему не к чему. Ни работы. Ни дома. Ни жизни.

Месяца через два произошло хорошее событие. С первыми лучами весеннего солнца Мэри позвонили в больницу. Она была в это время на обходе. Сказала звонившему, что он может перезвонить или подождать. Тот решил подождать. Закончив обход, Мэри ответила. Это был Алекс. Он звал ее во Францию на встречу с ним.

Иногда ради добрых дел стоит сражаться.

Примерно через неделю после того, как Малькольм с Майклом пытались убить меня, я поехал в Каркондрок. Закопал коробку с фотографиями, сочтя это правильным поступком. Я позвонил Кэти и сообщил, что Алекс жив, позвонил и Кэрри, но обошелся без подробностей. Алекс с каждым днем понемногу приближался к свету, искупая совершенное отцом и им самим. Когда-нибудь он сможет рассказать все друзьям и объяснить Кэти, почему скрылся и почему она нисколько не ошибалась.

Опустив коробку в ямку, я засыпал ее, надежно укрыв потревоженные воспоминания.

По пути домой я заехал на кладбище.

Цветы все еще лежали на могиле. Но птицы умолкли. Мне приятно было думать, что они уже улетели. Все на этом кладбище, вся скорбь, которую оно вмещало, поднялось к небесам.

И Деррин тоже.

В тот вечер дом показался мне другим. Я не мог объяснить этого, да и стоило ли объяснять? Но он стал более приветливым, словно что-то переменилось. Я не включил телевизор, как обычно. Забыл о нем. И вспомнил только под душем. Потом у меня возникло странное желание прикоснуться к вещам Деррин, я сел на край кровати и провел пальцами по корешкам книг.

Все прояснилось в три часа ночи. Я лежал и глядел в потолок. Впервые за долгое время я вернулся в спальню и заснул в нашей кровати. И звук, который слышал на границах сна, издавал не телевизор.

То было нечто иное.

Я подумал о Деррин, глядевшей на меня из кресла-качалки, когда я впервые осмысливал поиски пропавшего без вести. Мне казалось, что кончается одна стадия нашей жизни и начинается другая. А потом вновь раздался тот же звук.

Не знаю, сколько времени прошло, но начавшееся ничего не значащим звуком захватило меня и унесло с собой. И, проваливаясь в темноту сна, в темноту, которой не страшился, принимавшую меня в свою глубь, я слышал только шум моря.

Тим Уивер

КРОВНЫЕ СВЯЗИ

(роман)

Таинственный маньяк отрубает жертвам кисти рук и вырезает у них на груди странные комбинации букв и цифр.

Детектив Грант Фостер, ведущий дело, установил: кровавые надписи — это регистрационные номера свидетельств о рождении, смерти и заключении брака. Он обращается за помощью к известному специалисту по генеалогии, историку Найджелу Барнсу. В ходе расследования Фостер и Барнс приходят к неожиданным выводам: маньяк в точности копирует серию из пяти убийств, за совершение которых некто Айк Файрбен был повешен… еще в 1879 году!

Зачем убийца повторяет преступления викторианской эпохи? И случайно ли последняя жертва носила ту же фамилию, что и судья, приговоривший к смерти Айка Файрбена?

Пролог

С ленивой улыбкой, благодаря которой часто можно отличить подвыпившего человека от законченного алкоголика, Берти вышел из паба «Принц Альберт» на Пембридж-роуд и в ту же секунду почувствовал, как ледяной ветер ударил ему в лицо. Это взбодрило его; тяготы рабочей недели, наполненный пивом желудок и обволакивающее тепло камина в пабе помогали ему забыть о бушевавшей за окном стихии, выдававшей себя лишь в потрескавшихся губах тех, кто приходил сюда пропустить рюмку-другую. «Что за март, — бормотали они, — больше похоже на январь».

Тряхнув головой, чтобы окончательно избавиться от духоты паба, Берти поднял глаза к чистому черному небу. И никакого тумана — ветер разогнал смог, постоянно окутывавший город по ночам. «Неплохая перемена, — подумал он. — Теперь можно возвращаться домой, полагаясь на зрение, а не на интуицию».

Справа шумел и бурлил Ноттинг-Хилл-Гейт. Мимо прошмыгнул мужчина, его голова была опущена, левой рукой он придерживал шляпу, а правой сжимал воротник пальто. Свое пальто Берти даже не застегнул — он не боялся простудиться. У него горячая кровь. «Моя маленькая грелка», называла его Мэри, когда они укрывались одеялом, свернувшись калачиками и прижимаясь друг к другу. Иногда зимой, когда он ложился в постель, она поднимала холодные ноги — Мэри была ужасной мерзлячкой — и клала их между его ног, чтобы согреться. Берти даже подпрыгивал от неожиданности. «Назад, женщина», — говорил он ей. Но она лишь хихикала, и он смеялся в ответ. Берти просто не мог на нее сердиться, и она не злилась на него. Мэри доказывала это в минуты, когда он около полуночи, нетрезвый, забирался к ней в постель.

Воспоминания заставили Берти улыбнуться, когда он нетвердой походкой направился к дому по Лэдброк-роуд. Ветер дул ему в спину, в сторону Дейла. Берти радовался, что они покинули это мрачное место. Их жизнь значительно изменилась к лучшему с тех пор, как он, Мэри и малыши переехали на Кларедон-роуд. Они по-прежнему жили на окраине Дейла, но все же данное событие казалось ему началом новой жизни. По крайней мере он впервые чувствовал, что дышит свободно.

Берти перешел дорогу, миновал Лэдброк-Армс и полицейский участок на пересечении с Лэдброк-гроув. Фонарь отбрасывал мягкий свет на полицейских, куривших на крыльце. Он кивнул им и двинулся дальше. Лэдброк-гроув был тихим местом, и он миновал его, не замедляя шага, повернул направо и стал взбираться на холм. Наверху он прикинул: идти ли ему дальше, чтобы потом свернуть к Ленсдаун-кресент, или пересечь церковный двор и спуститься к Сент-Джон-Гарденс. Берти выбрал последний путь.

Он шел слева от церкви Святого Иоанна, ее высокий шпиль, казалось, впивался в темное небо. Неожиданно Берти заметил какое-то движение справа от себя. «Наверное, бродяга ищет укрытия от ветра», — решил он.

И вдруг кто-то подскочил к нему. Берти почувствовал его горячее несвежее дыхание у себя на щеке.

— Что еще за…

Прежде чем он успел договорить, лезвие вонзилось между его ребер. Нож с громким чмоканьем выскользнул из плоти.

Фигура растворилась в темноте так же быстро, как и появилась. Берти почти не чувствовал боли, только головокружение. Он схватился за бок в теплой и липкой крови. Берти сел на землю, будто кто-то толкнул его. Он попытался позвать на помощь, но не смог произнести ни слова. Поднес ладони к глазам и увидел, что они перепачканы кровью. «Боже, помоги мне», — подумал он, задыхаясь.

— Мэри, — прошептал Берти, представляя, как она лежит и ждет, когда он нырнет к ней под одеяло и согреет ее.

Он опустился на мокрую траву, ощущая запах влажной земли и прислушиваясь к последним, слабеющим ударам своего сердца.

Потом ему стало холодно.

Глава 1

Старший инспектор Грант Фостер с трудом извлек свое долговязое усталое тело из новенькой «тойоты-короллы». От бессонницы он стал неуклюжим. Его выдернули из кровати посреди ночи, и все тело ломило. Несмотря на то что Фостер бросил курить шесть месяцев назад, он ощущал потребность в никотине. Приезжая на место преступления, он обыкновенно чувствовал воодушевление и привычным усилием собирал в кулак волю. Фостер похрустел костяшками и вдохнул холодный воздух.

Близился рассвет, и далекий шум машин на Уэстуэй превращался в непрерывный гул, а спешащие на работу люди смешивались с запоздалыми полуночниками. Сквозь колючий морозный воздух уже проступало первое весеннее тепло. Через два часа взойдет солнце, и начнется еще один день последней недели марта. Но Фостер не испытывал особого оптимизма. Он вздохнул и уловил лишь один запах — пахло неприятностями.

Когда Фостер направился по дороге, ведущей к церкви, к нему приблизилась сержант Хизер Дженкинс, чьи непослушные черные волосы были завязаны в хвост.

— Скверное дело, сэр. — У нее был сильный ланкастерский акцент, и она «проглотила» гласную в последнем слоге.

Фостер кивнул.

— Вроде того, — наконец-то отозвался он. — Совсем не похоже на того пьяницу.

Утром в прошлое воскресенье их обоих разбудили еще затемно и вызвали на предполагаемое самоубийство бродяги в парке Эвондейл. У Фостера был выходной, но никто не сообщил об этом дежурным офицерам. Он поручил Хизер разобраться с делом, а сам вернулся в постель и попытался уснуть. Прошло уже четыре дня, а он все еще сердился за то, что его тогда потревожили.

Хизер фыркнула, скорее даже шмыгнула носом, демонстрируя, что не верит в показную обиду Фостера.

— Сэр, но вы же это так не оставите? — спросила она.

— У нас и без того работы невпроворот, не хватало нам лазить по канавам и подбирать трупы забулдыг, — проворчал он, глядя на нее.

— А вам не кажется, что тот бродяга имеет право на такое же внимание, какое мы оказываем другим людям после смерти? Мы даже не установили его личность. Вы не думаете, что нам необходимо выяснить, кто он, была ли у него семья?

— Нет, — решительно возразил Фостер. — Но вы связались с отделом по поиску пропавших?

Она кивнула:

— Пока ничего подходящего.

— Вероятно, еще один несчастный, до которого никому нет дела. Одним вонючим алкашом у ребят из вытрезвителя станет меньше.

Они вошли на церковный двор — удивительное место, простиравшееся до вершины холма Лэдброк-гроув, откуда открывался вид на красивые дома, выстроенные в раннем викторианском стиле. Разумеется, здесь было гораздо красивее, чем в спальных районах, на парковках у пабов или на пустырях Лондона, где обычно находили трупы. И все же Фостер чувствовал себя тут неуютно — больше чем за двадцать лет службы он не мог вспомнить другого такого случая, когда тело было бы обнаружено на церковной земле. Это слишком даже для законченного психопата. Фостер решил, что над этим еще стоит подумать.

Инспектор Энди Дринкуотер, аккуратно подстриженный, узколицый, с острыми чертами лица, ждал его у полицейского кордона, который огораживал двор и охранялся. Фостер часто дразнил Дринкуотера, говоря, что он похож на стареющего солиста давно забытой юношеской поп-группы: он как одержимый занимался в спортзале, не брал в рот ни капли спиртного, к тому же Фостер не без содрогания подозревал, что Энди пользовался косметическими средствами, учитывая его необыкновенно светлую кожу на лице. Этим утром он был в шерстяном пальто до колена, перчатках и выглядел как настоящий детектив.

— Сэр, — произнес он, кивая Фостеру. — Хизер.

Она улыбнулась.

— Доброе утро, Энди. Что там у нас? — спросил Фостер.

Глядя через плечо Дринкуотера, он видел, как слева от церкви криминалисты готовились к перевозке трупа. Над ним установили белую палатку, по периметру двора растянули ленту, а прожекторы освещали место преступления.

Дринкуотер втянул воздух, не разжимая зубов.

— Скверное дело, сэр. Криминалисты уже здесь. И Карлайл тоже, он осматривает тело.

Фостер прищурился. Патологоанатомы редко приезжали на место раньше его.

— Он живет неподалеку, — объяснил Дринкуотер.

Втроем они прошли через ворота и направились к палатке.

— Жертва — мужчина, немного старше тридцати, — сказал Дринкуотер, пытавшийся вместе с Хизер подстроиться под широкий шаг босса. — Похоже, он тут долго пролежал, пока его не обнаружили двое подростков. Они подняли тревогу в Ноттинг-Хилле, это вниз по улице, в четвертом часу ночи.

— Вы говорили с ребятами? — спросил Фостер на ходу.

— Они до сих пор в шоке, но мне удалось перекинуться с ними парой слов.

— Сколько им лет?

— Пятнадцать и шестнадцать.

Фостер покачал головой — как родители позволяют своим детям шататься в такое время? Возможно, их отец из числа тех, кого каждый день арестовывали, а мать — безответственная женщина, чей материнский инстинкт заглушён продолжительным употреблением алкоголя или наркотиков.

— Мне кажется, их не стоит рассматривать в качестве подозреваемых, — добавил Дринкуотер, предугадывая следующий вопрос Фостера. — Но они в участке, на случай если вы захотите побеседовать с ними. Мы известили родителей. Ребята очень напуганы. — Он сделал паузу. — Сейчас вы поймете почему. Из всего, что они сообщили, меня заинтересовало лишь упоминание о женщине-алкоголичке, которая пользовалась этой частью двора, где обнаружили труп.

— Пользовалась в каких целях?

— Она там ночевала. Ее называют Женщина-Сидр. Наверное, какая-нибудь полоумная. Но в последние две ночи ее не видели.

Фостер медленно кивнул:

— Нужно разыскать женщину.

— Наконец-то вы заинтересовались бездомными, — вмешалась Хизер.

Он повернулся и посмотрел на нее сверху вниз. При росте примерно в шесть футов Фостер был всего на несколько дюймов выше Хизер. Она была умной и острой на язычок, и ему нравилось ее умение сохранять чувство юмора даже в самых мрачных ситуациях. Для сотрудника отдела по раскрытию убийств это жизненно важное качество.

Все трое остановились. Они добрались до палатки. Порывы холодного ветра натягивали ее на колышках и хлопали краями.

— Почему у меня всегда возникает чувство, будто я сейчас попаду на шоу уродов? — проворчал Фостер, заходя под белый навес. На сей раз палатка оказалась вполне подходящей, она даже не всколыхнулась, когда Фостер вошел. — Не стесняйтесь, проходите, — произнес Фостер, высовывая руку, чтобы проверить, насколько он сдвинул палатку.

Молодые детективы последовали за ним.

Внутри стоял сильный, почти опьяняющий запах сырой земли. Фостер слегка нагнулся, чтобы не задевать головой потолок палатки. Он посмотрел на труп. Его загораживал сидящий на корточках человек. Фостер смог рассмотрел только серую брючину, которая задралась, обнажая белую кожу между брюками и носком. На корточках сидел Карлайл — дежурный патологоанатом. Он проверял содержимое карманов жертвы.

— Обчищаешь очередной труп, Эдвард? — усмехнулся Фостер.

Человек, одетый с ног до головы в белое, даже не поднял головы.

— С моей зарплатой ты вел бы себя точно так же, — буркнул он. Потом он обернулся и улыбнулся Фостеру, но его взгляд свидетельствовал, насколько плачевным представлялось ему дело. Он встал, и Фостер наконец сумел рассмотреть тело.

— Господи!

— Да, отвратительное зрелище, — согласился Эдвард Карлайл. У него был приятный, хорошо поставленный голос.

Убитый лежал на спине, с широко раскрытым ртом, глаза устремлены вдаль. Он был похож на большинство трупов, какие видел Фостер. Но кое-что Фостера потрясло — это руки, точнее, их отсутствие. Вместо кистей у жертвы были лишь посиневшие культи, из которых торчали кости.

— Крови почти нет, — проговорил Карлайл.

— Значит, его убили не здесь?

— Нет. Думаю, нет. Температура тела упала до двадцати градусов. Если считать по полградуса в час, то его убили примерно в девять часов прошлым вечером.

— Когда его нашли? — спросил Фостер.

— После двух сорока пяти.

— А что насчет рук, Эдвард? Их отрезали после смерти?

Карлайл сморщил нос:

— Трудно сказать. Нужно дождаться вскрытия.

— Причина смерти?

— Его прикончили ударом в сердце. На груди еще несколько поверхностных порезов, некоторые довольно глубокие.

— Зачем преступник забрал руки?

— В качестве трофея.

«Разумная версия», — решил Фостер. Однако кое-что тут не сходилось.

Хизер, молчавшая все это время, вступила в разговор:

— Вероятно, из страха. Под ногтями у жертвы могли остаться частицы кожи убийцы. Преступник отрезал руки, чтобы мы не смогли его выследить.

Любопытно.

— Личность установили? — поинтересовался Фостер.

— Джеймс Дарбишир, если верить водительскому удостоверению, — сказал Дринкуотер, заглянув в свой блокнот. — При нем был мобильный телефон, его забрали криминалисты.

— Хорошо, — пробормотал Фостер. Мобильный телефон — важная улика при расследовании убийства. — Увидимся через несколько часов, если ты не возражаешь, Эдвард.

Карлайл кивнул, приподняв брови и выказывая свое сочувствие плотному рабочему графику Фостера, на который он намекал своим привычным безразличным тоном. Но он знал, что старший инспектор предпочитал осматривать труп до того, как его начинали резать на части.

Трое детективов оставили Карлайла работать дальше и вышли из палатки. На горизонте занималась заря. Когда станет достаточно светло, следственная группа тщательно прочешет церковный двор. Все с облегчением вздохнули, радуясь тому, что оказались на свежем воздухе, вдалеке от тела. Фостер был более сдержан, чем остальные. Повисла пауза, каждый задумался о чем-то своем, наконец Фостер нарушил молчание.

— Полагаю, вы уже начали поиск пропавших рук? — обратился он к Дринкуотеру.

— Никаких следов.

— Необходимо проверить здесь все сады, углы и закоулки. Не исключено, их где-то бросили. Вызвать кинологов с собакой, может, Фидо сумеет их найти. А когда рассветет, отправьте людей, пусть пройдутся по близлежащим домам. Вдруг кто-то что-нибудь видел.

— А где курили те ребята? — поинтересовался Фостер, оглядывая маленький церковный двор.

— На той стороне.

Они обошли церковный двор. Дринкуотер показал на каменные ступеньки, ведущие к двери:

— Вот тут, у входа в крипту.

Фостер рассматривал их несколько секунд.

— Значит, отсюда они не могли увидеть, как выбрасывали труп? — задал он риторический вопрос. — Они что-нибудь слышали?

Дринкуотер покачал головой.

— Было слишком ветрено. Поэтому они и обнаружили тело. Ребята пытались найти какое-нибудь укрытие, чтобы согреться, и перешли на защищенную от ветра сторону.

Фостер был почти уверен, что ребята не делали этого. «Конечно, большинство подростков — разнузданное, наглое отродье, — подумал он, — но мало кто из них может зарезать взрослого человека, изуродовать его труп, а потом спокойно явиться в полицию и заявить о преступлении».

— А что в крипте?

— Склеп. По крайней мере я так думаю, — ответил Дринкуотер.

— Уже нет, — сказала Хизер. — Мои знакомые ходят сюда заниматься альтернативной йогой, а еще здесь проходят курсы детского массажа для новорожденных.

Фостер обернулся и пристально посмотрел на нее. Обычно за этим следовала колкость в ее адрес. Но после посещения места преступления он чувствовал себя опустошенным.

Глава 2

Три большие вороны с карканьем играли в воздухе, кружась и задевая друг друга крыльями. Их угольно-черные перья выделялись на фоне водянисто-серого неба. Найджел Барнс, в черном фланелевом пальто, застегнутом на все пуговицы, с замотанной шерстяным шарфом шеей и свисавшей с плеча потертой коричневой сумкой, которую он держал спереди, и она касалась его правого бедра, наблюдал за воронами сквозь очки в черной роговой оправе и удивлялся, как несколько ворон могут поднять такой шум. Он думал, что их будет гораздо больше.

Найджел перевел взгляд с каркающих ворон на небо. Казалось, солнце пытается пробиться сквозь завесу облаков, окрашивая их в светло-алюминиевые краски. Но пока этого не случилось, Найджел бездействовал, и маленькое зеркальце для бритья лежало в его сумке невостребованным. Он вздохнул и опустил голову.

Найджел посмотрел на могильные плиты. Сколько несбывшихся надежд и мечтаний погребено в земле? Сотни. Тысячи. Слева от него тянулись в три ряда грандиозные, аляповатые мавзолеи, символы викторианской одержимости смертью и скорбью, мрачные памятники умершим и ныне забытым. Здесь великие жители Лондона девятнадцатого века нашли свое последнее пристанище, многие из них были похоронены в склепах, а не в земле. Найджел видел вдалеке готические очертания англиканской церкви, с катакомбами под ней. Он спускался туда однажды, и каждая тревожная секунда доставляла ему удовольствие, особенно когда экскурсовод по секрету сообщил, что иногда бальзамирующие вещества не могут справиться со своей задачей, и тогда погребенные тела взрываются, а отходящий газ, возникший в результате разложения, воспламеняется. Экскурсионная группа одновременно вздрогнула и рассмеялась.

Кладбище Кенсал-Грин являлось одним из любимых мест Найджела, с ним соперничало только кладбище Хайгейт с его жутким великолепием. «В викторианскую эпоху знали, как оформить смерть, — подумал он. — Не то, что мы. Теперь мы сжигаем трупы, а потом едва ли можем найти достойное применение пеплу. Через пятьдесят или сто лет у специалистов по генеалогии просто не останется могил, чтобы изучать следующие поколения, не будет эпитафий, которые они смогут разыскивать и расшифровывать, как и не останется писем, какие можно читать и изучать. И все благодаря электронной почте. Теперь нет ничего постоянного, все живут сегодняшним днем».

Найджел осмотрелся по сторонам, обвел глазами качавшиеся на ветру деревья, спутанные ветви кустов и бесконечные покосившиеся ряды огромных, потрескавшихся статуй и могильных плит. Вокруг не было ни единой души. Лишь тысячи мертвых. Это все равно, что попасть в затерянный мир. Только далекий гул машин, перебиваемый воем сирен. Ни на минуту не затихающие звуки Лондона свидетельствовали о том, в каком столетии он находится. Как тут хорошо, вдали от выхлопных газов и шумных улиц. В центре Лондона осталось мало таких природных оазисов, подобных мест, где можно предаваться молчаливому созерцанию: кладбища, площади в жилых кварталах с частными садами и маленькие парки. Найджел знал, что сто пятьдесят лет назад это кладбище располагалось за чертой города. По этому поводу существовала версия. Заполненные до отказа кладбища в центре города начали извергать свои разложившиеся останки и дурные зловония, которые, по мнению многих, стали причиной болезней. Новые кладбища строили вне города. Одно из них находилось в Бруквуде. К нему даже тянулась транспортная ветка — железная дорога Некрополис, по ней из города доставлялись умершие. Но вскоре Лондон с его ненасытным аппетитом поглотил окружавшие его земли.

Найджел посмотрел на часы. Он вытащил из кармана пальто лист бумаги, вырванный из блокнота. «Участок 103, — прочитал он. — Могила Корнелиуса Типледи, архитектора, 1845–1885». Он должен выяснить, являлся ли Корнелиус Типледи прапрапрадедом его клиента. Для этого ему нужно проверить надписи на могильных камнях, где встречалась та же фамилия, это помогло бы ему отыскать других родственников и подтвердить, что перед ним тот самый человек. Эпитафия в стихах могла бы послужить хорошим дополнением к сухой генеалогической информации, какую ему удалось раскопать, и продемонстрировать, как хорошо он справился с работой. Найджел хотел, чтобы люди знали: он трудится на совесть. Возвращаться в бизнес — занятие не из легких.

Участок 103, как он и предполагал, находился вдали от дорог, в заброшенной части кладбища, где росли высокая трава, маленькие деревья и лишайники. Найджел перепачкал ботинки, пока осматривал могилы. Когда он добрался до участка 103, снял очки, протер их краем пальто, снова надел на нос и присел на корточки.

Могила ничем не примечательная. Стандартная для своего времени, с плоским серым могильным камнем. Семейство Типледи не любило заниматься показухой. Но как Найджел и боялся, надгробная надпись стерлась, и прочитать ее невозможно. Он даже не сумел разобрать имя, лишь очертания большой буквы К, что по крайней мере придало ему уверенность, что записи в похоронной книге верны и где-то тут, у его ног, лежал Корнелиус, точнее, то, что от него осталось. Найджел осторожно провел пальцем по выбоинам в камне, он почти различил остальные буквы, хотя и не видел их. Заметил, что под именем другие буквы, хотя подпись короткая. Похоже, его семья была немногословна. Это даже к лучшему.

Найджел снял с плеча сумку, расстегнул ее и вытащил зеркальце для бритья. Он купил его у парикмахера на Джермин-стрит, когда был еще студентом. Найджел приблизился к могиле сбоку, стараясь не становиться на соседний участок, и повернул зеркальце под углом в сторону неба так, чтобы оно отбрасывало свет на могильный камень. Он уже применял данный метод раньше, и с большим успехом, используя отраженный солнечный свет для того, чтобы буквы отбросили тень и появился объем. Но тогда у него в распоряжении было солнце. На сей раз уже через несколько секунд Найджел осознал тщетность своих попыток. У него не было фонарика для усиления эффекта, к тому же в этом случае ему понадобился бы еще человек, а вытащить кого-нибудь на кладбище среди рабочей недели нелегкая задача. К счастью, он знал другой, более простой, метод.

Найджел убрал зеркальце в сумку и украдкой огляделся. То, что он собирался сделать, не только вызвало бы неодобрение в кругах генеалогов, это стало бы настоящим оскорблением, таким же, как порча документов или облизывание пальцев перед тем, как прикоснуться к древнему манускрипту. В консервативном, педантичном мире фамильной истории это равносильно осквернению могил и является предметом оживленных дебатов на генеалогических форумах в Интернете.

Найджел пригладил рукой густые черные волосы, убрав со лба челку. Вокруг по-прежнему никого не было. «Вот и славно, — подумал он, — а старый Корнелиус все равно не станет жаловаться, как и его семья». Он поймал себя на мысли, что находится примерно на том же месте, где в свое время стояли скорбящая вдова и дети Корнелиуса. Кислотные дожди, птичий помет, лишайник принесли камню больше вреда, чем вещество, которое он собирался использовать. Кроме того, у Найджела не было под рукой материалов, чтобы сделать слепок с надписи. Вместо этого он достал из сумки флакон с пеной для бритья и резиновый валик.

Найджел потряс банку и выдавил немного пены на могильный камень. Правой рукой он растер пену так, чтобы вся поверхность камня была покрыта тонким слоем. Затем взял валик и аккуратным движением слева направо, как при мытье окон, убрал пену. Пена была стерта за исключением тех мест, где она попала в углубления надписи.

Он отступил. Чистое бритье выполнило свое дело — теперь надпись была видна:

Корнелиус Типледи. 1845–1885. Он был истинным христианином, слугой Господа, преданным мужем Джемаймы и заботливым отцом. В смерти он обрел истинную веру. Мы всегда будем помнить о тех, кто спит вечным сном и ждет часа воскрешения.

Джемайма. Значит, все правильно. Последнее пристанище Корнелиуса найдено. Теперь у Найджела достаточно информации о его жизни, чтобы составить отчет для клиента. Он переписал эпитафию в блокнот, убрал инструменты в сумку, а затем не удержался и осмотрелся по сторонам. Ни души, лишь вдалеке слышалось безумное карканье ворон, да ветер шелестел листвой деревьев.

Прежде чем уйти, Найджел бросил виноватый взгляд на могилу, испачканную пеной. Содержащиеся в ней химикаты могли проникнуть сквозь трещины в камне и способствовать его разрушению. В очередной раз он посмотрел на серое утреннее небо. «О солнце можно забыть, — вздохнул Найджел. — Сейчас мне необходим проливной дождь».

Глава 3

Хизер ждала Фостера в прозекторском помещении в Кенсингтоне. Приближался полдень. Наконец он появился с опозданием после допроса двух обкуренных подростков, которые обнаружили труп.

— Они что-нибудь видели? — с надеждой спросила Хизер.

По лицу Фостера она сразу поняла, что все безрезультатно, в его взгляде проскальзывало презрение. Морщинистое, помятое лицо Фостера потемнело, рот искривился, а грустные карие глаза сощурены. Его незабвенная подруга из далекого прошлого однажды заявила Фостеру, что по его лицу можно читать мысли, и он до сих пор не решил, был ли это комплимент или оскорбление.

— Они бы и родную мать не узнали! — бросил Фостер. — Я оставил их с художником. По дороге к церковному двору они встречали каких-то людей. Но если учесть, что они были совсем обкурены, не удивлюсь, что в результате у нас получится фоторобот Большой Птицы[62].

Фостер и Дженкинс надели маски, закрывавшие рот и нос, глубоко вздохнули и вошли в чистое, выложенное белоснежным кафелем помещение. В воздухе висел тяжелый запах дезинфицирующих средств, казался почти осязаемым, но даже ему не удавалось заглушить зловония смерти и разложения. Двое сотрудников морга работали над голым безруким телом Джеймса Дарбишира, лежавшим навзничь на секционном столе. Грудная клетка пока не вскрыта. Фостер обрадовался: он хотел осмотреть тело таким, каким его нашли, прежде чем Карлайл снимет с него, как с фрукта, кожу и обнажит внутренние органы. Иногда Фостер приходил сюда, а органы уже лежали в металлических мисках. Он мог перенести вид смерти, смотреть на трупы, изучая их, независимо от того, насколько они были изуродованы. Но вид того, как тело режут, а потом сшивают, всегда вызывал у Фостера тошноту. Поэтому он предпочитал осматривать труп до вскрытия, а затем читать о полученных результатах.

Эдвард Карлайл поприветствовал их кивком и жестом пригласил подойти к трупу. Фостер обернулся, чтобы проверить, все ли было в порядке с Хизер. Они встретились взглядами. Хизер смотрела на него с нетерпением, похоже, его тревога была напрасной.

— Вот он. Конечно, я его хорошенько изучил, но, по-моему, все ясно. Как я и говорил раньше, причина смерти — ранение в сердце. — Он показал на двухдюймовый порез с левой стороны грудной клетки. — Позже я сообщу больше. Что касается рук, то я почти уверен, что их отрезали еще до смерти.

Фостер покосился на Хизер. Это не было надругательством над телом. Покойного пытали.

— Меня интересуют вот эти раны, — продолжил Карлайл.

Фостер и Хизер наблюдали, как он показывает пальцем на царапины и порезы грудной клетки.

— Можно предположить, что они были нанесены в результате борьбы, но на других частях тела подобных ран нет, и рубашка жертвы не разрезана.

— Даже нет следа от удара в сердце?

Карлайл покачал головой:

— На нем не было рубашки, когда его убивали. А также когда наносили эти порезы.

Фостер стоял справа от трупа. Он медленно обошел стол по часовой стрелке, не отрывая взгляда от тела. Поравнявшись со ступнями покойного, он задержался на минуту, глядя на тело жертвы. В этот момент Дженкинс и Карлайла гораздо больше интересовали маневры Фостера, чем сам труп. Фостер двинулся дальше, пока наконец не вернулся на свое прежнее место. Он нагнулся, намереваясь лучше рассмотреть расцарапанную и окровавленную грудь.

— Вы брили грудь? — спросил он Карлайла.

— Нет.

Фостер сделал шаг и осмотрел труп, слегка наклоняя голову сначала влево, потом вправо. Он обвел глазами помещение и задержал взгляд на пустом секционном столе, стоявшем у стены морга. Фостер приблизился, с силой выдернул его и подкатил к тому месту, где находились остальные.

Карлайл прищурился:

— Я могу поинтересоваться, что ты делаешь, Грант?

Фостер поднял голову, словно хотел сказать: «Сейчас увидишь». Он осторожно поставил стол параллельно тому, на котором лежал труп Дарбишира, так, чтобы они соприкасались краями, а потом взобрался на свободный стол. Он встал на него, склонился над мертвецом, перенеся вес на правую ногу. Стол заскрипел под тяжестью его тела. В этом положении Фостер задержался, не говоря ни слова.

— Хизер, залезайте сюда, — наконец произнес он.

Хизер запрыгнула на стол. Карлайл недоверчиво покачал головой.

— Эти раны не были нанесены в результате борьбы, — сказал Фостер. — Посмотрите на правый сосок, над ним — длинная вертикальная царапина. Видите? А теперь взгляните на маленький наклонный порез, соприкасающийся с ней сверху, а внизу есть горизонтальная царапина.

Хизер кивнула.

— На что это похоже?

— На цифру «один», — с уверенностью ответила Хизер.

— Посмотрите на остальные.

Карлайл сел на стол с противоположной стороны, чтобы лучше рассмотреть тело. Фостер опустился на колени. Он указал на центр груди, повторив пальцем очертания двух наклонных порезов, сделанных очень аккуратно на белой, как бумага, коже.

— Видите, они почти сходятся на концах? — сказал Фостер. Затем он указал на едва различимую царапину между линиями, похожую на порез бритвой. — Она почти полностью заполняет пространство между порезами и напоминает букву «А».

Фостер продолжил исследовать грудь убитого, изучая очертания каждого пореза и расшифровывая цифры или буквы, которые он обозначал. Наконец Фостер распахнул медицинский халат и вытащил из кармана костюма блокнот. Там он записал: 1А137.

— Эти раны были нанесены после смерти, — прокомментировал Карлайл.

— В таком случае их сделали для нас, — усмехнулся Фостер. Он обернулся и в последний раз посмотрел на труп.

Карлайл взял скальпель, показывая, что он готов к дальнейшей работе.

— Теперь твоя очередь, — проговорил Фостер, указывая на тело.

Они покинули помещение прежде, чем началось вскрытие.

Глава 4

День предвещал еще много сюрпризов. Когда к трем часам следственная группа собралась на первое совещание в Управлении по расследованию убийств западного Лондона, известном больше как западный убойный отдел и располагающемся в безликом здании рядом с кенсингтонским полицейским участком, уже горел свет. Все были мрачны, но настроены решительно. Фостер стоял у белой доски, на ней было написано имя убитого, а под надписью — фотография тела жертвы. Большая, чисто выбритая голова Фостера светилась, как лампочка.

Полицейские обсуждали друзей и родственников покойного. Некоторые из участников следственной группы все еще находились на месте преступления, но не Хизер. Фостер не мог объяснить причину ее отсутствия.

В процессе выяснились новые детали. Дарбишир был брокером и работал в банке на Сквер-Майл. Он жил в Лейтонстоуне — пригороде Лондона, имел жену и двоих детей.

— Это все, что мы знаем, — медленно и вдумчиво объявил Фостер низким и певучим голосом, требовательным и умеющим завоевать внимание. — Дарбишир отправился в паб с тремя мужчинами в пять тридцать. Часом позже позвонил жене и сказал, что у него встреча с клиентами, но, вероятно, он солгал, поскольку все трое являлись его коллегами. Они выпили четыре пинты. Один из них пошел за пятой. Дарбишир сказал, что ему вдруг стало душно и у него закружилась голова. Паб был набит посетителями, поэтому никто не удивился. Но Дарбиширу было тридцать один год, он не курил, находился в хорошей форме, каждое воскресенье играл в футбол. Карлайл установил, что у него было здоровое сердце.

Мы допросили приятелей — на вид приличные семейные люди. Круг его интересов ограничивался работой, друзьями, семьей и футбольным клубом «Уэст-Хэм юнайтед». На работе его любили, особых проблем — финансовых или каких-либо еще — у него не было, и, насколько я могу судить, его жизнь нельзя назвать очень напряженной.

Фостер посмотрел на Дринкуотера.

— Энди, свяжись с токсикологами, пусть подключатся к работе. Я хочу узнать, не было ли у него чего-нибудь в крови, и пусть определят побыстрее. Возможно, какие-то лекарства или что-то еще. — Повернувшись к остальным, он продолжил: — Он сказал одному другу, что выйдет проветриться, ему жарко и у него началась клаустрофобия. Вышел. И вскоре исчез около семи часов вечера. После этого его видели только мертвым и изуродованным в церковном дворе на противоположном конце Лондона. — Фостер сделал паузу. — После того как Дарбишир покинул паб, он встретился с убийцей. Преступник преследовал его или силой затащил в машину, в здание, отрезал руки и заколол. Наш убийца либо очень сильный, либо мистер Дарбишир был обездвижен, и преступник смог отрезать ему руки без борьбы. Потом он еще кое-что сделал.

Фостер взял со стола перед ним фотографию изрезанной груди Дарбишира.

— Он обрил ему грудь и вырезал на ней буквы и цифры. Посмотрите внимательно, здесь написано 1А137. Возникает очевидный вопрос: что это значит?

— Послание, — предположил один из собравшихся.

— Ключ к кроссворду, — заявил другой.

Стали возникать новые предположения. «Шахматный ход», — говорили одни. «Координаты на карте», — отзывались другие.

— Подождите! — воскликнул Маджид Хан, молодой детектив, считавшийся местным юмористом. — Я думаю, это заказ в ресторане «Царство вкуса» на Темз-Диттон: жаренные в кляре овощи и цыпленок.

Все рассмеялись.

— Мы должны все проверить, — проговорил Фостер, не обращая внимания на попытку Хана разрядить обстановку. — Наш убийца пытается нам что-то сказать. Когда мы определим, что именно, у нас будет больше шансов поймать его или ее. — Он откашлялся, вдруг почувствовав усталость, но прогнал это ощущение. — Ребята, обнаружившие труп, заявили, что в церковном дворе живет бездомная. Женщина-Сидр, или как там ее. Вам удалось найти ее?

Ответ был отрицательным. Выяснилось, что ее зовут Шина, но в последнее время она не появлялась в местах своего обычного пребывания.

— Вероятно, у нее запой. Потягивает где-нибудь пиво у станции Камден-Таун. Проверьте. Вы отыскали еще каких-нибудь свидетелей у церкви?

Все покачали головами. Фостера удивило, что на церковном дворе никого не было. Он располагался на холме в оживленной части города, в окружении высоких жилых зданий. Что и говорить, очень странное место для того, чтобы подбросить труп. Почему выбрали именно его?

— Мне необходимы записи, сделанные всеми камерами наружного наблюдения на Ливерпуль-стрит, начиная с семи часов прошлого вечера. Именно там убитый обычно садился в метро, когда ехал домой. Кто знает, может, и на сей раз он там появлялся. Посмотрите также записи с Лэдброк-гроув.

Неожиданно в комнату ворвалась запыхавшаяся Хизер. Фостер надеялся увидеть хоть какие-нибудь признаки раскаяния на ее лице, но ничего подобного не заметил.

— Извините, сэр, — пробормотала она. — Я разбиралась с самоубийством бродяги.

Судьба бродяги, которого нашли висящим на перекладине качелей утром в прошлое воскресенье, была полностью вытеснена из мыслей Фостера убийством Дарбишира. Его охватила ярость.

— Твое милосердие сейчас никому не нужно. Забудь о бродяге и сосредоточься на этом деле.

— По крайней мере мы можем выяснить, кто он, была ли у него семья. Он имеет право…

— Да, он имеет право на уважительное отношение. Но это не значит, что он его получит. Хотел бы я найти того дурня, придумавшего закон о правах человека. И лишить его всех прав. С большим удовольствием.

Взгляд Хизер, как всегда непокорный, вспыхнул от гнева. Ее лицо всегда быстро выдавало все, что она чувствовала, но Фостер понимал, что она скоро успокоится. Наверное, неблагоразумно отчитывать ее на глазах у коллег, но склонность Хизер превращать работу детектива в благотворительность выводила его из себя.

Затем стали обсуждать исчезнувшие руки. Поиски не дали результатов, орудие убийства не найдено. Группа разделилась на несколько лагерей: тех, кто думал, что это был трофей; тех, кто считал, что убийца забрал руки, чтобы его не смогли вычислить; и третий лагерь, сторонники которого считали, что существовало и другое, не столь очевидное, объяснение.

— Что обнаружили криминалисты? — поинтересовался Фостер.

— На самом деле ничего особенного, — ответил Дринкуотер. — На месте преступления ничего не обнаружено.

В комнате воцарилась тишина. Криминалисты редко не давали им никаких зацепок. Фостер медленно кивнул. Все выглядело так, словно тело свалилось с неба. Но отсутствие улик и информации кое о чем свидетельствовало.

— Значит, убийца работал очень осторожно, все продумал заранее. И совершенно ясно, что преступление было совершено в другом месте.

— А как насчет мотива преступления?

Фостер развел руками.

— Ограбление можно исключить, на трупе найдены деньги и мобильный телефон. Конечно, мы не очень хорошо знаем о его личной жизни и не можем сказать, было ли там что-нибудь особенное… — Он запнулся. Фостер понимал, что до сих пор не может определиться с мотивом. Что-то подсказывало ему, что здесь речь идет не об обычных мотивах убийства: наркотики, деньги, злость или зависть. — У нас есть данные о звонках с мобильного телефона?

Дринкуотер сообщил ему, что они определили номера десяти последних входящих, исходящих и пропущенных звонков, поступивших на телефон Дарбишира. Большинство принадлежали друзьям, родственникам или сослуживцам. Единственный звонок, который мог быть сделан или получен после семи часов вечера, когда Дарбишира в последний раз видели в пабе, имел номер 1879. Время звонка — 23:45.

— Вы говорили с патологоанатомами? — спросил Фостер.

— Карлайл считает, что Дарбишир был к этому времени уже мертв.

— А какие версии насчет этого номера? — Фостер подумал, что это мог быть номер сети или возврата SMS-cообщения.

— Мы звонили по нему с разных телефонов. Но никто не отозвался.

Создалось впечатление, что все присутствовавшие в комнате достали мобильные телефоны и начали рассматривать кнопки на них.

— Какой у него телефон? — спросил Фостер.

— Тонкий, маленький, с откидной крышкой. Раскладушка. Девчачий. У Хана такой же, — с усмешкой добавил Дринкуотер.

Фостер улыбнулся ему в ответ.

— Семь, восемь и девять находятся в одном ряду, — произнес Хан, глядя на кнопки своего телефона. — Их могли нажать одновременно, случайно. А где был телефон?

Дринкуотер опустил голову и похлопал левой рукой по левому карману своего пиджака, а правой — по правой стороне груди.

— В нагрудном кармане, с правой стороны. Можно предположить, что в тот момент, когда на него напали, не была включена блокировка клавиш, или после того, как его убили и тело потащили, клавиши могли быть случайно нажаты, в том числе и кнопка вызова.

— Похоже, это наиболее правдоподобный вариант, — согласился Фостер. — Но проверьте номер еще раз. Поговорите с женой, с сотрудниками банка, не исключено, этот номер что-то для них значит. Может, это первые цифры номера расчетного счета или пин-код. Мы должны все проверить.

Фостер потер лицо и провел ладонью по голове.

— Дарбишир выпил только четыре пинты. Он был навеселе, но не пьян. Как же убийце удалось схватить его на улице? Тридцатиоднолетнего мужчину непросто заманить в машину. Если только предложить подвезти его. Нельзя сбрасывать со счетов то, что ему могли предложить помощь. Сколько у нас было совпадений, Энди?

Тем же днем они вводили данные об убийстве в компьютер, чтобы просмотреть всех подозреваемых, которые раньше были задержаны, арестованы или осуждены за нападение с ножом и находились в это время на свободе.

— Примерно две тысячи, — сказал Дринкуотер.

Каждый случай должен быть проверен в течение следующих дней или недель. Расследование убийства всегда окружает ореол таинственности, но по большей части это простая, нудная и кропотливая работа.

— Выясните, у скольких из них имелось или до сих пор имеется разрешение на управление такси, — распорядился Фостер и хлопнул в ладоши. — Остальные знают, что делать дальше, — добавил он, подводя итог совещания. — Мы должны выяснить все о жизни Джеймса Дарбишира: куда он ездил, чем увлекался, чем занимался в последние дни. Проверьте его кредитку и банковскую информацию; допросите знакомых, родственников, подруг, друзей и коллег, проверьте его электронную почту, посмотрите, какие сайты он посещал, включая порносайты, я хочу знать о нем все.

Все встали, некоторые потянулись, другие начали обсуждение, третьи достали телефоны.

— Позвольте мне кое-что сказать, сэр?

Шум внезапно стих. Это была Хизер, по-прежнему красная от гнева. Фостер сначала подумал, что она хочет упрекнуть его за то, что он ее отчитал, когда она опоздала на совещание. Но Фостер знал, что у Хизер хватит ума не делать этого.

— Говорите.

— Наверное, я пропустила ваше обсуждение надписи, вырезанной на груди убитого, — объяснила она. — Но у меня появилась идея.

Фостер сообразил, что румянец на ее щеках появился не от злости, а от волнения.

— Да?

— Вы слышали о генеалогии?

Он задумался. Разумеется, слышал: старые люди последние дни своей жизни занимаются поиском умерших родственников.

— Да, — произнес он. — Дурацкое поветрие.

Присутствующие рассмеялись.

— Знаете, — продолжила Хизер, игнорируя смех, — моя мама несколько лет назад пыталась восстановить семейное древо. Но подобное лучше всего делать в Лондоне, а не сидя дома в Раутенстале. Она приезжала навестить меня, и мы отправились в одно место в Ислингтоне, где было множество каталогов со свидетельствами о рождении, заключении брака, смерти. И там было так людно, что просто яблоку негде упасть.

Поняв, к чему Хизер клонит, Фостер задумался.

— А какое это имеет отношение к убийству Дарбишира?

— Когда вы хотите заказать какое-нибудь свидетельство, нужно заполнить анкету. В ней вы указываете номер необходимого вам свидетельства. Эти индексы похожи на то послание, которое мы обнаружили: комбинация букв и чисел.

Присутствующие закивали, послышались возгласы одобрения. Похоже, это самая лучшая версия, возникшая за время встречи.

— Как вы собираетесь проверить это? — спросил он.

— Моя мама отказалась от своей затеи. Она считает Лондон гнездом зла и порока и не желает больше сюда приезжать. Она наняла одного парня, который зарабатывает себе этим на жизнь, и он сделал все за нее. Оказалось, нашими предками были крестьяне. Ничего особенно интересного. По пути сюда я ей позвонила. У нее сохранился номер его телефона.

— Позвоните ему, но по телефону не вдавайтесь в детали. Назначьте встречу.

«У нас ничего нет, — подумал Фостер. — Вероятно, это хоть как-нибудь сможет изменить ситуацию».

Глава 5

Найджел сидел за столиком в забегаловке, которую язык не поворачивался назвать кафе, в Центре истории семьи в Кларкенуилле, в центре Лондона. Он жалел, что здесь не было «Старбакса», по крайней мере там можно курить. Ему пришлось занять маленький квадратный столик на двоих у стены вместо большого круглого на четверых, уменьшая риск, что придется делить свое личное пространство с каким-нибудь дилетантом, который станет хлебать суп и рассказывать о своем родственнике, потерявшем ногу во время военной операции на реке Сомме.

Кафе находилось в подвале современного, лаконичного по архитектуре здания из бежевого кирпича, виновато ютившегося в глубине Эксмос-Маркет. У одной стены располагались длинные ряды столов, у другой стояли стеклянные шкафы и вешалки для одежды. Тут не было одетых во все черное официантов, подающих кофе, приготовленный семью разными способами; лишь несколько раздаточных автоматов, из них лилась обжигающая язык мутноватая жидкость. Еще один автомат выдавал сандвичи, скукожившиеся и помятые в своей пластиковой упаковке. Средний возраст посетителей центра примерно в два раза больше, чем в обычных местах скопления народа. Семейная история за редким исключением являлась увлечением людей, для которых смерть казалась уже не отдаленной перспективой, а неизбежной действительностью.

Центр истории семьи был Меккой для генеалогов и семейных историков. Здесь хранились записи обо всех, кто рождался на свет, вступал в брак или умирал на территории Англии и Уэльса с 1837 года, а также копии данных о переписи населения с 1841 по 1901 год. Найджел любил копаться в индексах, ему нравилось погружаться в бюрократические записи о тех, кто давно покинул мир. Но теперь он испытывал постоянное разочарование. Восемнадцать месяцев назад Найджел поклялся, что никогда не вернется сюда, и ушел с твердым намерением не тратить целые дни на восстановление семейных древ всяких дилетантов из среднего класса, которых не интересовала история их прошлого, подробный рассказ о жизни их предков — все то, что так восхищало Найджела. Им нужна была только информация, чтобы восстановить их убогое семейное древо, красиво нарисовать его и повесить на стенку. Восемнадцать месяцев назад он направился в прекрасный, возвышенный мир академии заниматься настоящей наукой. Сейчас он опять вернулся к выполнению частных заказов.

Тем холодным мартовским днем в половине четвертого Найджел слонялся без дела, вместо того чтобы работать с каталогами. «А этот день, — подумал он, — был не таким уж и плохим». Даже пожилой джентльмен за соседним столиком, чистивший яблоко так медленно, что к тому моменту, когда он решил все-таки его съесть, оно стало бурым, не мог испортить его. Найджел позвонил клиентке и сообщил, что нашел могилу Корнелиуса Типледи. Она обрадовалась. Затем, прежде чем поехать в центр, он посвятил несколько часов поискам информации в Национальном архиве в Кью для другого клиента — миссис Карнелл. Теперь он пытался подавить улыбку (и у него это получилось), а также решить, что скажет ей, когда позвонит позже, чтобы сообщить правду о Силасе Карнелле, ее предке, который погиб в море в 1840-х годах и за подробности о чьей героической смерти она ему платила.

Проблема заключалась в том, что смерть Силаса никак нельзя было назвать героической. Найджелу удалось раскопать его личное дело, в нем упоминалось, что матрос встретил смерть в море. Но не в бою. Силаса осудили и повесили. В чем же его вина? Он занимался сексом с одной из коз, которую взяли на борт ради молока. «В бурю любая гавань хороша», — усмехнулся Найджел. Странно, но казнили не только Силаса. Козу зарезали.

Найджел хотел еще немного побездельничать и пойти покурить на улицу, он как раз искал в кармане табак и папиросную бумагу, когда зазвонил его сотовый телефон и вернул Найджела к реальности. Мобильник был очень старый, размером с кирпич; Найджел не видел необходимости менять телефон, а его провайдер давно уже оставил затею убедить Найджела модернизировать его. Если бы у него была возможность, он вообще избавился бы от сотового.

Найджел раздумывал, отвечать на звонок или нет. Номер незнакомый. К тому же он считал, что в центре неприлично разговаривать по мобильному телефону. Те, кто это делал, рисковали подвергнуться нападению злобных старикашек с неочищенными фруктами в руках. Но единственный посетитель кафе ушел в туалет, поэтому Найджел рискнул и ответил. Он не желал терять дополнительный заработок.

— Найджел Барнс, — сказал он.

— Здравствуйте, мистер Барнс, — проговорил женский голос с акцентом. — Говорит сержант Хизер Дженкинс из лондонской полиции. Извините, что я так неожиданно.

Полиция? Чего им нужно? В одно мгновение Найджел вспомнил последнюю неделю своей жизни и не нашел ничего противозаконного. Он почувствовал, как у него перехватило горло. Нет, конечно…

— Ну что вы, — прошептал он.

— Мы хотели спросить: не могли бы вы оказать нам помощь в расследовании?

Найджел ощутил облегчение, к которому примешивалось волнение и легкое подозрение, что все это розыгрыш.

— По какому делу?

— Убийство.

Он лихорадочно искал подходящий ответ.

— Да, — выдавил Найджел.

— Хорошо. Послушайте, мне не совсем удобно говорить об этом по телефону. Мы могли бы где-нибудь встретиться? Может, у вас в офисе?

Найджел оказался перед выбором. «Офисом» являлась захламленная гостиная в его квартире на Шепардс-Баш.

— Меня сегодня весь день не будет в офисе, сержант, — солгал он.

— Жаль.

— Я сейчас в Центре истории семьи.

— Я знаю, где это.

«Ланкашир, — подумал Найджел. — У нее точно такой же говор, как у ланкаширцев».

Мозг Найджела наконец-то заработал. Эта забегаловка — неподходящее место для встречи. Вскоре наступит время чая. Здесь появятся толпы людей в кардиганах с термосами и домашними сандвичами с мясом. Наум приходило лишь одно.

— В Эксмос-Маркет есть кофейня. Я знаю ее владельца и уверен, что он разрешит мне воспользоваться подвалом на час или два.

На другом конце провода повисла пауза. Когда сержант заговорила снова, ее голос был лишен прежней учтивости.

— Хорошо, если вы гарантируете нам конфиденциальность. Вас устроит в четыре тридцать?

Найджел согласился, и сержант повесила трубку. Он собрал документы в сумку и вышел из кафе, молясь, чтобы Бени все-таки согласился закрыть половину своего кафе, иначе он будет выглядеть полным идиотом.

К Эксмос-Маркет Хизер и Фостер подъехали на автомобиле Фостера. В салоне все еще пахло кожей, будто автомобиль совсем новый. Фостеру нравился этот запах, это было одним из аргументов, благодаря которому он смог прокрутить небольшую аферу и убедить столичную полицию каждый год выдавать ему новую машину. В одном автомобильном журнале Фостер узнал, что все твердые поверхности автомобилей скрепляются с помощью клея и уплотнителя. Исследования показали, что пары, испускаемые этими веществами, могут вызывать привыкание, и, садясь за руль своей новой машины, он верил этому.

Пока Фостер и Дженкинс ехали по Лондону, они обсуждали генеалогию. Хизер сказала, что ей хотелось бы больше выяснить о своих предках, о том, как они жили, какие испытания выпали на их долю. Фостер лишь усмехнулся. Для него это было чем-то вроде коллекционирования марок или увлечения взрослых мужчин строительством на чердаках своих домов игрушечных железных дорог с холмами, где паслись овцы. Его совершенно не волновало, кем были его предки. Главное знать, что твой прапрапрадед не был импотентом.

Фостер увидел парковочный счетчик около Эксмос-Маркет и припарковался. Он сделал маневр, управляя машиной одной рукой — яростно крутя руль сначала в одну, а потом в другую сторону. Он чувствовал, что Хизер смотрит на него с осуждением. Сама она водила машину аккуратно, и Фостер часто говорил ей об этом.

Кафе «У Бени» они нашли почти сразу. Лаконично оформленное помещение, стены облицованы деревом. В обеденное время здесь собиралось много народу, но постепенно люди расходились.

— Можно чашку латте без кофеина? — спросила Хизер.

— О Господи, — пробормотал Фостер, но она его не расслышала. Или сделала вид, будто не расслышала.

Полный мужчина с толстыми волосатыми руками кивнул ей.

— А вы, сэр? — обратилась она к Фостеру.

— Черный кофе, пожалуйста. И погорячее.

— Мы ищем Найджела Барнса, — сообщила Хизер официанту.

— Он внизу, — ответил тот, указывая в сторону узкой лестницы в углу кафе. — Там зал для курящих. — Он внимательно оглядел их: — А вы, случайно, не из полиции?

— Помилуй Бог, — проворчал Фостер.

Найджел ждал, размышляя над тем, насколько подходящее место он выбрал для встречи. Когда Найджел разговаривал с сержантом Дженкинс по телефону, ему на ум пришел лишь один укромный уголок — немноголюдный зал в кафе «У Бени». Редкие посетители были курильщиками, и Бени разрешал предаваться своим привычкам так, чтобы другие клиенты не видели и не чувствовали их. Он приходил сюда каждое утро, чтобы отсканировать газету и выкурить сигарету, прежде чем отправиться в центр. Но теперь он представил, будто эта темница без окон, наполненная тяжелым запахом табачного дыма, не лучшее место для встречи с женщиной-детективом. Неожиданно зал показался ему убогим.

«Но ей приходилось бывать в местах и похуже», — решил Найджел. Он нервно ерзал на стуле, потягивал кофе и ждал прибытия сержанта Дженкинс. Найджел пытался вообразить, как она выглядит. Голос у нее молодой, вероятно, ей чуть больше тридцати, примерно его возраста. Но его воображение упорно рисовало образ угрюмой, крутой особы, чья женственность и нежность стерлись за долгие годы работы в грубом, безжалостном мужском мире преступников и детективов.

По лестнице спускались двое. Что-то в их манере держаться выдавало в них сотрудников полиции. Женщина была в обтягивающем черном брючном костюме. Черные кудрявые волосы собраны в хвост, а подведенные глаза излучали такой холод, что Найджелу невольно захотелось спрятаться от этого взгляда. Попав в прокуренное помещение, она наморщила свой носик с горбинкой. Но, заметив Найджела и поняв, что он — единственный посетитель и, очевидно, тот самый человек, которого она хотела видеть, женщина лучезарно улыбнулась. Улыбка была искренней, ненатянутой. Найджел поймал себя на том, что улыбается ей в ответ.

«Миссис Любезность», — подытожил он. А вот высокая, коренастая фигура, которая со скучающим видом маячила позади нее с напитками в руках, несомненно, принадлежала Мистеру Гадости. Сержант Дженкинс представила его как старшего инспектора Гранта Фостера. Когда он поставил кофе на стол, Найджел опустил голову и увидел, как огромная ладонь Фостера схватила его гораздо более хрупкую вспотевшую руку и крепко сжала ее. Рост детектива составлял примерно шесть футов, у него была бритая голова — видимо, как средство борьбы с облысением, а лицо выглядело так, словно его не раз хорошенько прикладывали. В отличие от коллеги улыбка этого человека была едва заметной и мимолетной.

Найджел сел, офицеры расположились напротив него.

— Здесь немного душно, — произнесла сержант Дженкинс и снова наморщила нос. — Это зал для курящих?

Найджел кивнул:

— Бени понимает, что среди нас есть несчастные, которые любят совмещать…

Найджел не договорил, сообразив, что переживает из-за того, что взял на себя смелость и выбрал это место. Бени продавал сандвичи, поэтому существование данного помещения незаконно.

— Не волнуйтесь, — успокоила она его. — Тайные места для курения беспокоят нас меньше всего. — Она обвела взглядом комнату, сняла с плеча сумку и поставила ее на пол у ног. — Мне тут даже нравится, — добавила она. — Так необычно. Я сама предпочла бы это место одной из тех бесцветных забегаловок.

— В семнадцатом веке тут продавали кофе, а это кафе работает уже не один десяток лет.

— Правда?

— Да. Не поймите меня превратно. Кофе здесь не самый лучший, но по крайней мере по вкусу напоминает кофе. И пусть тут не хватает комфорта, но я чувствую себя лучше, зная, что нахожусь в месте, у которого есть история, а не в очередной безликой корпоративной столовой в каком-нибудь бетонном здании.

Она снова улыбнулась:

— Да.

— Вы ведь генеалог? — поинтересовался детектив Фостер, нетерпеливо вмешиваясь, будто он не слышал предыдущих фраз.

— Скорее, семейный историк, — проговорил Найджел.

— А существует разница?

— Небольшая. Но вы не поверите, как обижаются люди, когда их неправильно понимают.

— На этом можно заработать больше денег?

Найджел пожал плечами:

— Прожить можно.

— А почему вы решили этим заняться?

— Так получилось. У меня диплом историка. Я учился в университете и во время летних каникул подрабатывал у человека, занимавшегося восстановлением семейных древ. Вскоре я стал работать у него на полную ставку. А потом он умер от сердечного приступа на конференции по истории финансов в раннем средневековье, и я занялся его делом.

«В прошлом году я пытался завязать, — подумал Найджел, — но это как мафия, все равно засасывает тебя».

— И много людей платят вам за то, что вы разыскиваете их предков?

— Да. Генеалогия — сейчас раскрученное занятие. Стоит на третьем месте по популярности в Интернете. После порнографии и частного финансирования.

На лице Фостера отразилось удивление.

— Телки и бабки, — добавил Найджел и покраснел, не зная, как офицеры полиции отреагируют на его непристойную шутку.

Сержант Дженкинс подавила смешок, а Фостер слабо улыбнулся.

Найджелу хотелось курить. Желание было слишком сильным, чтобы проигнорировать его. Он взял свою папиросную бумагу со стола.

— Не возражаете, если я…

Хизер покачала головой. Найджелу показалось, что она возражает. Он почувствовал досаду из-за того, что вызвал ее неодобрение. Но если бы он отказался сейчас от своего намерения, то выглядел бы жалким. Он посмотрел на Фостера, который не сводил глаз с пачки табака. Поскольку возражений не последовало, Найджел достал лист папиросной бумаги.

— А вы когда-нибудь изучали ваше фамильное древо? — спросил он, положив немного табака на листок, а затем привычными движениями начал его скручивать.

Фостер покачал головой.

— А моя мама сделала это, — произнесла сержант Дженкинс. — Она обращалась к вам за помощью.

Найджел поднял взгляд от сигареты, которую скручивал.

— Правда? Когда?

— Два или три года назад. Она дала мне ваш номер.

Забавно, ему даже не приходило в голову, почему полицейские выбрали именно его, а не кого-либо еще. Дженкинс… Найджел не мог вспомнить этой фамилии и даже подумал, не притвориться ли, что он ее не забыл, но сообразил, что Дженкинс достаточно прозорлива, чтобы сразу распознать его ложь.

— Все в порядке, я не жду от вас, что вы вспомните мое фамильное древо, — пришла ему на помощь Хизер. — Но я уверена, вы проследили свой род до времен Вильгельма Завоевателя, не так ли?

Он покачал головой:

— Я не могу восстановить линию своего отца.

— Вашего отца? — удивилась Хизер.

— Долгая история.

— А со стороны матери?

— Я же говорю, это очень долгая история.

— Неужели? — Она посмотрела на него с подозрением.

— История любит ставить препятствия у тебя на пути, — объяснил Найджел. — Это одна из причин, за что я любил свою работу.

Ни Дженкинс, ни Фостер, похоже, не заметили, что он использовал прошедшее время.

— Ты чувствуешь себя настоящим победителем, когда помогаешь людям преодолевать препятствия, находить родственников и предков, о которых они ничего не знали.

Дженкинс улыбнулась:

— Представляю!

— А еще меня интересуют фамилии: их значение, происхождение.

— А что значит фамилия Дженкинс?

— Семейство Джона. Или Джонса. Эта фамилия имеет фламандское происхождение, но на самом деле такие слова не указывают на определенную страну или место. Они слишком популярны. В Америке в 1939 году эта фамилия занимала сорок второе место по распространенности.

— А как насчет него? — спросила Хизер, указывая на Фостера. — Что означает его фамилия?

Лицо Найджела вытянулось.

— Трудно определить буквальное значение, так же как и происхождение слова. Изучение фамилий опирается на неточные факты.

— Честный ответ, — произнес Фостер, выпрямляясь. — Насчет того, почему мы здесь…

— Да ладно вам! — перебила его Хизер. — Ну что все-таки значит фамилия Фостер?

— Есть несколько предположений. Она может происходить от слова «форестер», то есть лесник. Или тот, кто живет рядом с лесом, работает в лесу.

Найджел решил, что разумнее предложить иное объяснение, поскольку очевидно, что один из предков Фостера был либо «приемным ребенком», либо «приемным родителем».

— Потрясающе, — усмехнулся Фостер, хотя было видно, что сказанное не произвело на него впечатления. — Теперь мы можем приступать к работе?

Он посмотрел на коллегу. Она развела руками, словно хотела сказать: «Это же твое шоу».

— Сегодня утром мы обнаружили труп. Мужчину убили. На месте преступления мы нашли послание, оставленное преступником. Мы полагаем, что это мог быть номер свидетельства о рождении, регистрации брака или смерти. И мы подумали, что вы сумели бы нам помочь.

Найджел прикурил свою самокрутку и глубоко затянулся.

— Я могу посмотреть на послание?

Фостер медленно покачал головой:

— Нет. Но я скажу вам, как оно звучало: 1А137.

— 1А137, — повторил Найджел. — Буква большая или строчная?

— Большая.

— Должна быть строчная. Это может быть индексом свидетельства о рождении, регистрации брака или смерти, которое выписали в центральной или западной части Лондона между 1852 и 1946 годами.

— А почему именно эти места? И такие даты?

— Для каждого района существует свой индекс. В период, о котором я упомянул, 1а относился к районам: Хэмпсдел, Вестминстер, Мэрилибон, Челси, Фулхэм и Кенсингтон.

— Тело обнаружили в Кенсингтоне, — произнесла Хизер, глядя на Фостера. — Думаете, это как-то связано?

Фостер потер подбородок.

— Мы не можем этим пренебречь. А вы определите, какое именно это было свидетельство: рождения, смерти или регистрации брака?

— Любое, — ответил Найджел.

— Значит, вы можете сейчас пойти и найти свидетельство по данному индексу?

— Да. Но мы получим тысячи результатов. Это лишь ссылка на определенный район и номер страницы. Чтобы у меня появилась возможность быстро отыскать свидетельство, я должен знать точный год, желательно имя. В Центре истории семьи хранятся индексы начиная с 1837 года.

Детективы откинулись на спинки стульев. Они были растеряны. Хизер отхлебнула кофе, Фостер посмотрел на Найджела. Затем старший инспектор подался вперед.

— Мы нашли мобильный телефон жертвы, — проговорил он. — Последний набранный на нем номер не был телефонным номером. Его набрали уже после его смерти. Мы подумали, что, вероятно, клавиши нажали случайно, когда труп передвигали. Но не исключено, что это сделали намеренно.

— А что это был за номер?

— 1879.

— 1879, — задумчиво повторил Найджел.

— Вам этого достаточно для работы? — спросил Фостер.

Найджел поморщился:

— Да, но скорый результат я не гарантирую. В центральном и западном Лондоне в 1879 году родились, умерли или вступили в брак очень много людей.

— Сколько времени на это уйдет?

— День. Но потом вам нужно будет заказать свидетельства и ждать, пока с них снимут копии и пришлют вам.

— А мы не можем просто обратиться в местные отделения загсов?

— Это был индекс свидетельства, находящегося в главном регистрационном офисе, а не в местном филиале. Там мы не найдем ничего полезного. Если это номер свидетельства о рождении, смерти или регистрации брака, тогда отыскать его можно только по центральному индексу.

— Кто этим занимается?

— Управление записи актов гражданского состояния в Саутпорте.

— Саутпорт?

— Но Лондон — это не центр Вселенной, сэр, — усмехнулась Хизер.

— Если только ты не работаешь в лондонской полиции.

Все замолчали. Фостер задумался. Найджел посмотрел на него с серьезным видом. Старший инспектор стучал пальцем по столу.

— Хизер, свяжитесь с отделением. Пусть они переговорят с полицией Мерсисайд, чтобы те, в свою очередь, послали двух офицеров в управление. — Он повернулся к Найджелу. — Что им нужно делать?

— Поручить двум сотрудникам управления найти все свидетельства, и когда отыщется то, что вам необходимо, передать информацию как можно быстрее.

— Вы поняли, Хизер? — уточнил Фостер.

Она поднялась наверх и позвонила. Мужчины проводили ее взглядом.

— Вы сейчас очень заняты? — поинтересовался Фостер.

— Нет.

— Значит, я могу нанять вас и ваших сотрудников, чтобы они нашли для меня индексы?

Найджел покраснел.

— Есть одна проблема с «моими сотрудниками»…

— Какая проблема?

— У меня их нет. Вообще нет. Я…

Фостер поднял руку, жестом заставляя его замолчать.

— Не волнуйтесь, мистер Барнс. Я предоставлю вам помощь. Они сделают все, что вам понадобится. В какое время начинает работать центр?

— В девять часов.

— Вас будут ждать у дверей перед открытием.

Найджела охватило давно забытое ощущение: приятное волнение. Впервые за несколько месяцев ему не терпелось приступить к работе.

Глава 6

В одиннадцатом часу вечера, когда Фостер подъехал к своему дому с террасой на тихой неприметной улочке в Актоне, было уже слишком поздно даже думать о том, чтобы пойти в паб. Он припарковался и заглушил двигатель, но оставил электропитание, чтобы слушать музыку. Фостер не знал этой песни — она звучала через стереосистему, к которой был подключен его музыкальный плейер — маленький металлический прибор не больше спичечного коробка. Там было записано свыше тысячи композиций, но Фостер знал лишь немногие. В наши дни уже не нужно собирать коллекцию записей, разве что в качестве хобби или если совсем не умеешь пользоваться Интернетом. Фостер не помнил, что случилось с коробкой виниловых дисков, собранных им в юности. Какой сингл появился у него первым? «Я нужен Индиане» Р. Дина Тейлора. Одно лишь то, что главный герой песни был в бегах, привело отца Фостера в бешенство. Вероятно, поэтому он так ценил эту пластинку. Где она теперь? Необходимо скачать эту песню.

В салоне автомобиля было тепло, приборная доска светилась в темноте. Хотелось уютно откинуться на сиденье и поспать несколько часов. Но когда песня закончилась, Фостер убрал звук, так что в наушниках слышалось лишь отдаленное бормотание, взял мобильный, позвонил Хану и поручил ему встретиться с Хизер у центра завтра утром. Судя по голосу Хана, он был не в восторге отданной перспективы, но Фостера это не волновало.

Он вышел из машины, прошагал по узкой вымощенной дорожке к двери, открыл ее и зажег в холле свет. Фостер испытал облегчение, увидев, что Анна — его уборщица-полька — побывала тут сегодня утром. Он просмотрел почту, не нашел ничего интересного и положил конверты на кипу таких же писем, повесил пальто, снял галстук и пиджак и направился в кухню. Фостер открыл уже наполовину початую бутылку и налил красное вино в большой стакан. «Шеваль бланк» 1962 года. Вчера вечером оно было гораздо приятнее на вкус, но и сейчас оставалось вполне пригодным для питья. Вкус не имел особого значения: Фостеру нужно было выпить по меньшей мере несколько стаканов, чтобы расслабиться морально и физически и спокойно уснуть.

Вино не входило в число его любимых напитков. Ни в каком виде. Его отец после того, как уволился со службы, стал искать новое увлечение и нашел в коллекционировании вин, особенно бордо. Он покупал бутылки из лучших виноградников, с гордостью собирал их, составлял список. Иногда по особым случаям спускался в погреб, смахивал пыль с бутылки, которую хотел выпить, открывал ее и предлагал гостям вместе с описаниями Виноградника, производителя, информацией о том, насколько благоприятным был год изготовления, а также характеристиками вина. Потом медленно потягивал и смаковал стакан в течение всей трапезы, а иногда и целого вечера. Одна из последних фраз, которую произнес отец перед тем, как принял коктейль, положивший конец его страданиям, была: «Следи за погребом, сынок».

— Прости, папа, — пробормотал Фостер, делая большой глоток и морщась от кислоты, образовавшейся после того, как бутылка простояла открытой двадцать четыре часа.

Фостер вышел из кухни и через холл проследовал в гостиную. В двери он почувствовал легкий аромат лаванды от маленьких горшочков с сухими лепестками, которые его мать любила расставлять по дому. Он выбросил их сразу, когда вернулся домой серым ноябрьским днем через несколько недель после смерти отца. И все равно запах оставался. На стенах все еще виднелись призрачные серо-белые следы от теперь уже никому не нужных фотографий и картин. Сервант был пустым, не считая нескольких замусоленных журналов, какой-то книжки и пары подсвечников. Единственной фотографией в комнате, да и во всем доме являлась фотография со свадьбы Фостера, где он был изображен улыбающимся в компании своего лучшего друга и свидетеля Чарли. Тогда они были не разлей вода.

Фостер обвел взглядом комнату. Он переехал сюда семь лет назад, а дом по-прежнему выглядел как съемное жилье. Он стал вспоминать события прошедшего дня, убийство, труп; затем подумал о Барнсе. Тот спросил Фостера, знает ли он историю своей семьи. Фостер не знал и признался в этом. И что? Однако вопрос Барнса напомнил ему об отце. О его последних днях. Это была самая важная для него часть семейной истории.

Фостер шагнул к бюро в дальнем углу комнаты, отец любил сидеть тут, изучая свои бумаги; очки сползали на кончик носа, а на краю пепельницы, дымясь, лежала сигарета. В первый раз за эти годы Фостер поднял крышку бюро, и прошлое точно вырвалось наружу. Здесь стоял стакан с авторучками отца, наполовину использованная пачка писчей бумаги, пресс для бумаги с эмблемой лондонской полиции и выгравированными годами службы в ней — 1954–1988, нож для бумаги в форме меча, фотография Фостера в коротких штанишках, с мамой на Камбер-Сэндс. Он смотрел на нее несколько секунд, а потом закрыл крышку бюро. Закрыл прошлое.

Упав на софу, Фостер включил телевизор, одновременно убирая звук. Он устал, но понимал, что не сумеет сейчас заснуть. Сначала нужно отключить мозг, избавиться от всех мыслей, крутящихся у него в голове.

У них ничего нет. Убийца не оставил на месте преступления никаких улик, следов, зацепок или оружия. Не нашлось свидетелей. Нет очевидного мотива. У них есть лишь послание, вырезанное на груди, номер, оставленный на мобильном телефоне, и пропавшие кисти рук. Все. Они просто топчутся на месте. Фостеру необходима какая-то важная деталь, информация, которая смогла бы пролить свет на это дело.

В доме было тихо, не считая странного скрипа расшатавшейся половицы и гудения старой отопительной батареи. Первые капли дождя зашлепали по эркеру. Фостер опять сделал большой глоток вина и вернулся в кухню, желая убедиться, что там осталась еще бутылка. Так и было: он увидел ярко-красную этикетку вина «Петрус», одна из бутылок, выпущенных в 80-е годы. На вкус оно немного простоватое по сравнению с богатым букетом вин прошлых лет, но именно поэтому оно являлось одним из самых любимых в коллекции отца. Кому захотелось бы пить вино, из года в год не меняющего своего вкуса? Только не ему, особенно когда в погребе находились вина предыдущих шести лет.

Вино помогало Фостеру сглаживать острые углы. Он посмотрел по сторонам, думая, чем бы заняться, чтобы вино подействовало быстрее, и его не тревожили мысли о прошедшем дне. Тогда он спокойно уснет, а утром без лишних эмоций приступит к работе. Фостер сел за кухонный стол и включил компьютер — блестящий серебристый ноутбук. Откупорил «Петрус» и налил в стакан, даже не подержав бутылку открытой. Он знал, что этот поступок мог бы довести настоящих ценителей вина до полуобморочного состояния. Вино было терпким на вкус. Фостер сознавал, что для подобных случаев надо покупать более дешевое и легкое вино, но постоянно забывал. Он посмотрел на часы на стене. Было около одиннадцати.

Компьютер загрузился и был готов к работе. Фостер подключился к Интернету и вошел в Сеть. Оставалось только решить, что делать дальше. Ни один из любимых способов Фостера развлечься не привлекал его. Сайты, посвященные гонкам «Формула-1», сайты дилеров и изготовителей дорогих автомобилей, юмористические порталы. Он проверил почту, но там был лишь спам с предложениями увеличить пенис. Пока он размышлял, что делать, события прошедшего дня снова стали проникать в его мысли, как выползающий из-под двери дым.

Особенно его беспокоил один момент — почему преступник не просто совершил убийство, но и отрезал руки, пока жертва была жива. Он намеревался причинить убитому как можно больше страданий? Видимо, человек действительно ненавидел Дарбишира.

Мобильный Фостера звонил, вибрировал и заливался трелью рядом с бутылкой вина на серванте. Он ответил.

— Сэр, — произнес Дринкуотер.

— Да, Энди, — ответил Фостер, восхищаясь стойкостью молодого коллеги. Утром он первым примчался на место преступления и до сих пор не сомкнул глаз.

— В Ноттинг-Хилл-Гейт нашли бездомную, которая жила в церковном дворе. Шину Кэрролл, известную как Женщина-Сидр. Ночью Шина пришла на церковный двор. Теперь она в полицейском участке.

— В каком она состоянии?

— Наверняка злая и пьяная. Я мог бы съездить туда и поговорить с ней. Если я ничего не выясню, мы попытаемся еще раз завтра утром.

Фостеру хотелось, чтобы Дринкуотер занимался данным делом сам. Если бы звонок прозвенел на десять минут позже, к тому времени Фостер уже спал бы. Тем не менее сейчас он по-прежнему был одет и бодрствовал. Он знал, что сумеет продержаться без сна еще час или два.

— Встретимся там через полчаса, — сказал он.

Фостер вошел в комнату для допросов полицейского участка и был буквально сражен вонью, исходившей от Женщины-Сидр: ужасная смесь алкоголя, грязи и мочи. Она сидела, ссутулившись за столом и опираясь о спинку стула. Определить ее возраст не представлялось возможным. Судя по опухшему розовому лицу, это была женщина от сорока пяти до шестидесяти пяти лет. Дряблая кожа выглядела так, словно хотела оторваться от надоевшего ей тела. Черные волосы спутаны, и лишь несколько зубов во рту сохранили белый цвет. Женщина посмотрела на вошедшего Фостера, нахмурилась и стала буравить его своими поросячьими глазками.

— Какого хрена тебе надо? — наконец выдавила она. Женщина говорила так, точно во рту у нее была каша.

Фостер улыбнулся: он сразу сообразил, что женщина пьяна в стельку, но не сумасшедшая, хотя трудно было определить, какое воздействие оказывала на ее психику двухлитровая бутылка дешевого сидра в день.

— И какого черта вы меня здесь держите? — спросила она прежде, чем Фостер успел ответить. Ее голос звучал так, будто глотка забита гравием.

— Вы можете помочь нам, Шина, — объяснил Фостер, садясь напротив нее. — С чего начнем?

— Это будет стоить вам сигарету, — ухмыльнулась она.

— Хорошо, в цене мы сошлись.

Фостер повернулся к Дринкуотеру и жестом велел ему раздобыть несколько сигарет у кого-нибудь из курящих полицейских.

— Чем могу помочь, офицер?

— Вы наверняка заметили, что проход в вашу «спальню» закрыт. А все потому, что сегодня рано утром мы нашли там мертвое тело. Как раз на том самом месте, где вы обычно ночевали. Человека убили.

— Я тут ни при чем!

— А разве я вас обвинил, Шина? Скажите, там еще кто-нибудь спал?

Женщина решительно покачала головой.

— Я бы им поспала! — бросила она. — Это мое место. Туда только приходили двое ребят. Курили по ночам травку. — Она скривила губы и обнажила желтые зубы с почерневшими корнями. — Эти маленькие выродки никогда со мной не делились.

Раздался скрипучий, клокочущий звук, который, казалось, исходил из недр земли. Это смеялась Женщина-Сидр. Смех перешел в кашель, закончившийся тем, что женщина яростно сплюнула себе в руку, как раз в тот момент, когда в комнату вошел Дринкуотер с парой сигарет «Джон плеере». Вытерев рот, Женщина-Сидр вырвала сигареты у него из рук и прикурила одну. Она шумно затянулась, как ныряльщик перед погружением под воду.

— Да, — произнес Фостер, больше играть в шарады не имело смысла. — Там обнаружили труп. Вопрос в том, Шина, где в этот момент находились вы? Как я полагаю, вы спали там каждую ночь. Почему вас не было там ночью во вторник? Или прошлой ночью?

За три большие затяжки женщина выкурила почти половину сигареты. Она выпускала дым вверх.

— Потому что мне так велели, — ответила она.

Фостер наклонился к ней:

— Кто?

— Человек.

— Какой человек?

— А откуда мне знать? Какой-то придурок вроде тебя.

— Что вы имеете в виду? Он был похож на меня?

Женщина пожала плечами:

— Не помню.

— А что он тебе сказал?

Она задумалась.

— Он сказал, что там будет проводиться уборка. Заявил, что с людьми, которые станут там спать, обойдутся как с мешком дерьма, поэтому мне лучше не появляться в том месте пару дней.

— И вы ему поверили?

— А почему бы нет? — с негодованием воскликнула она. — Он объяснил, что работает на «Шелтер»[63] или что-то в этом роде и не хочет, чтобы меня поколотили.

— Он показывал вам свою визитку?

Женщина покачала головой. Прежде чем затушить сигарету, она вытащила изо рта бычок и прикурила от него вторую.

— Когда это произошло.

— Я не была там две ночи, значит…

— Во вторник, — помог ей Фостер.

— Вам виднее.

— Послушайте, Шина, мы думаем, что тот парень, который с вами разговаривал, может быть замешан в убийстве. Вы можете вспомнить хоть что-нибудь о нем?

Она молча подула на сигарету.

— Это произошло в начале дня. По утрам мне бывает хреново. Он был не в костюме, иначе я бы решила, что он — легавый, и послала бы куда подальше. Только не обижайтесь.

Фостер жестом показал, что не принимает ее слова на свой счет.

— Он был одет обычно, — добавила Шина.

— Какие-нибудь отличительные черты?

Она снова задумалась.

— Он не курил. Кажется, я попросила у него сигаретку, а он сказал, что не курит.

«Это сужает круг подозреваемых», — подумал Фостер.

— Он еще деньжат мне подкинул.

— Правда? — воодушевился Фостер. — А они у вас остались?

— Вы вообще каким местом думаете? Я не могу копить деньги.

Фостер понял, что больше не сможет ничего вытянуть из этой беседы.

— Мой коллега составит вместе с вами его описание, — произнес он, стараясь не смотреть в глаза Дринкуотеру. — Постарайтесь вспомнить как можно больше.

Фостер встал и вышел. На улице он вдохнул ночной воздух. Черное небо было чистым, но не настолько, чтобы видеть звезды сквозь нависающий над Лондоном смог. Он вспомнил, как недоумевал утром по поводу того, почему некто решил спрятать труп на церковном дворе, и что это странно: ведь окна стольких домов выходят прямо на место преступления. Теперь он понимал, что убийца выбрал это место потому, что осознавал, какая трудная перед ним стоит задача.

И все же он с ней справился.

Глава 7

Найджел вспотел, пока добрался до Эксмос-Маркет, лениво оживающего в холодных лучах весеннего солнца. Он опаздывал. Центр уже открылся, и по его вине сотрудники полиции теряли время. «Буду во всем винить метро, — подумал он, — а не будильник, который нужно было завести прошлым вечером, а я забыл».

Когда он добрался до конца Эксмос-Маркет и оказался на пересечении с Миддлтон-стрит, он представил Дженкинс, как она стоит, положив руки на бедра у лестницы и пандуса, ведущих к зданию. Он пошел еще быстрее, сумка билась о ногу в такт ходьбе, и когда он наконец приблизился к Дженкинс, то почувствовал, что его рубашка стала мокрой и прилипла к спине. Найджел тяжело дышал.

— Извините, — хватая ртом воздух, проговорил он.

Хизер посмотрела на него с удивлением.

— Вы носите твид? — спросила она.

Она была права. Найджел был в серой куртке с рисунком «в елочку», надетой поверх полосатой темно-синей рубашки с открытым воротом. Он решил, что это самая подходящая одежда, чтобы попытать счастье. Несмотря на то что куртка была куплена в секонд-хэнде, она выглядела намного лучше, чем джинсы, шерстяное пальто и кроссовки.

— Все нормально? — поинтересовался он.

Она кивнула и улыбнулась:

— Вам идет. Придает вам вид ученого, немного не от мира сего.

Хизер была в короткой черной юбке, черных лосинах и черных сапогах до колена. Найджел испугался, что некоторых пожилых джентльменов, посещающих центр, это шокирует.

— Вы уже закончили обсуждать новости моды? — К ним шагнул молодой, уверенный в себе человек азиатской наружности. Волосы зачесаны назад и покрыты гелем.

— Найджел, это детектив Хан, — объяснила Хизер.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Несмотря на заверения Дженкинс, ее внешний вид и комментарии вызвали у него смущение. Найджел еще не успел остыть от быстрой ходьбы и беспокоился, по-прежнему у него красное лицо или нет.

— После вас, — сказал он, указывая на дверь.

На входе охранник проверил сумку Найджела, и они направились в главный зал. Там уже было полно народу.

— Никогда бы не подумал, что здесь будет так людно, — произнес Хан, обводя взглядом посетителей. — Прямо как на Пиккадилли-серкус.

Найджел кивнул:

— Вы бы посмотрели, что здесь творится в выходные. Тут за материалы чуть ли не дерутся.

— Они не похожи на людей, любящих потолкаться, — заметил Хан. — Скорее они наймут для этого вас.

Найджел улыбнулся, но почувствовал себя немного обиженным. Да, он сам часто подшучивал над людьми, с фанатизмом разыскивавших своих предков. Они чувствовали себя намного уютнее в безмолвном, спокойном мире мертвых и прятались от нескладного, высокомерного настоящего. Но современный мир буквально затоплен бесконечной информацией о богатых, знаменитых и безвкусных. И кто-то должен помочь вспомнить этих никому не известных простых мужчин и женщин, без которых не было бы жизни на Земле.

— Итак, что станем делать? — спросил Хан, потирая руки.

Они прошли в одну комнату, где на тяжелых деревянных полках в красных переплетенных томах хранились номера свидетельств о рождении, расположенные в хронологическом порядке.

— Я проверю свидетельства о рождении, вы — о заключении брака, а вы, Хизер, — о смерти.

— Уместный выбор, — мрачно пробормотал Хан.

— Принцип поиска один и тот же, — объяснил Найджел, которому не терпелось приступить к работе. Он знал, что сможет изучить номера свидетельств о рождении за несколько часов.

Он снял громоздкую папку с верхней полки, ее обложка была потертой и потрепанной, и положил на деревянный стол в форме перевернутой буквы V с выступом по краю, чтобы книги не падали на пол.

— Здесь номера свидетельств о рождении за 1879 год, первый квартал, с января по апрель, — произнес он, указывая на корешок папки.

Найджел открыл первую страницу. Хизер и Хан наклонились, чтобы лучше видеть. Страница была серой и засаленной — тысячи пальцев водили по ней, желая отыскать забытые имена, правый нижний край стал твердым и ломким, так как многие облизывали пальцы, чтобы удобнее было переворачивать страницы.

— К счастью, все записи 1879 года напечатаны, а не написаны от руки и поэтому уместились в одной книге.

— На этой странице много имен, — вздохнул Хан.

Найджел пожал плечами:

— Записи сделаны в алфавитном порядке: сначала фамилия, затем — имя, данное при крещении. Но нас интересуют лишь определенный район и номер страницы, в данном случае — 1А137. Как только вы увидите этот номер, выписывайте детали и делайте пометку, к какому кварталу запись относится. Вам понятно?

— Да, — ответила Хизер. — И это касается всех свидетельств?

— Более или менее. В номерах сертификатов смерти указывается дополнительная информация — возраст умершего. Выписывайте и его. Детектив Хан, ваши свидетельства о заключении браков будут точно такими же.

— Я надеюсь, что там будет больше имен, — проговорил Хан.

Через три часа Найджел спустился вниз, в кафе. Хизер и Хан уже ждали его. Оба выглядели оживленными.

— Как работа? — спросил Найджел, садясь.

— Хизер в шоке, — объявил Хан.

— Почему?

— Даже не верится, сколько детей умирало при рождении, — объяснила она, удивленно раскрывая глаза. — На каждой странице было хотя бы одно имя, где стоял ноль в графе «возраст». Невероятно. Нам приходится намного проще. Моя подруга Клэр родила шесть месяцев назад, роды длились свыше сорока часов. Сорок часов! Наконец ей сделали кесарево сечение. Если бы такое случилось лет сто назад, ребенок бы умер.

— А возможно, и мать.

Хизер кивнула и закусила губу:

— Это шокирует. И хотя я столкнулась с ужасной проблемой смертности в викторианской Англии, имя Саймон Шама было самым глупым, которое мне попалось.

Хан взял свой блокнот.

— Вы только послушайте: Смолплейс, Шафлботтом, Дафт… Дафт[64]! Если бы вас звали Дафтом, вы бы наверняка сменили имя? Но это самое лучшее: Факс. Правда, звучит?

Он начал смеяться. Найджел улыбнулся. Лицо Хизер оставалось напряженным.

— Знаешь, ты просто большой ребенок, — проговорила она, но на ее губах заиграла улыбка. Хизер снова обратилась к Найджелу: — Он работает детективом менее года. Подождите, через десять лет он станет таким же циничным, как Фостер.

— Но волос на моей голове будет больше.

— Вы закончили работу? — поинтересовался Найджел.

Хизер покачала головой:

— Я сейчас на данных сентября и то лишь потому, что папки с апреля по июнь отсутствуют.

— Их реставрируют?

— Да, я уточнила в справочном столе, и они проверили. Папки вернут в понедельник. Будем надеяться, что там нет нужной нам информации.

— Обычная практика, — заметил Найджел. — К ним каждый день прикасается столько грязных рук.

— Значит…

— Только не вздумай шутить, Маджид! — перебила коллегу Хизер, угрожающе поднимая палец.

Хан посмотрел на нее, придав своему лицу ангельское выражение.

— А разве я пытался?

Хизер не обратила на него внимания.

— Я почти закончил, — добавил он.

— Я тоже помогу вам, — сказал Найджел.

Хизер удивленно приподняла брови:

— Так быстро?

Он пожал плечами. Найджел не хотел говорить, что однажды он изучил каталоги свидетельств за 163 года в течение пяти часов. Или о том, как за один день проследил историю рода до 1837 года благодаря своей интуиции и скорости работы.

— Кто станет звонить в Саутпорт, когда мы закончим? — спросил он.

— Я пошлю отсюда факс, — объяснила Хизер. — Хочу собрать все сразу, поэтому придется подождать, пока мы закончим.

— Привет, Найджел! — раздался голос у него за спиной.

Найджел сразу узнал его.

— Привет, Дейв!

Конечно, это был Дейв Дакуорт. Толстый, вечно потный, со сросшимися бровями. Он работал вместе с Найджелом.

— Я слышал агентство «Брэнчс» восстало из мертвых, как Лазарь.

За три недели с той поры, как Найджел вернулся к делу, их пути не пересекались.

— Ты не ослышался, Дейв.

Дейв посмотрел на него с наигранным удивлением:

— Отсюда я сделал вывод, что мудрый мистер Барнс так и не смог покорить академический мир?

— Что-то в этом духе.

Дейв широко улыбнулся, кивнул Хану и Хизер:

— Но похоже, тебе стали хорошо платить, если ты нанял людей.

Найджел заметил, как Хизер прищурилась. По ее лицу можно было легко читать эмоции, которые она переживала. Это восхищало и пугало его одновременно. Прежде чем Найджел успел представить их, Дейв вклинился в беседу:

— Разумеется, я пошутил.

Хизер улыбнулась ему фальшиво. Найджел сознавал, что она считает его подонком. И он не мог обвинить ее в предубеждении.

— Я знаю, что вы офицеры полиции, — добавил Дейв.

Ему никто не ответил.

— Интересно, какими судьбами вас сюда занесло? Что раскапываете?

— Вам не кажется, что это закрытая информация, мистер… — промолвила Хизер.

— Дакуорт. Дейв Дакуорт, — произнес он, протягивая руку. — Если вам понадобится помощь эксперта, не стесняйтесь, звоните мне.

Он достал две визитные карточки из коричневого кожаного бумажника.

— Спасибо, мистер Дакуорт, — холодно ответила Хизер. — Мистер Барнс хорошо справляется с работой, но мы будем иметь вас в виду.

— Да уж, пожалуйста. Мы можем пообщаться наедине? — обратился он к Найджелу.

— Дейв, я занят.

— Десять секунд. Не более.

— Простите, — сказал Найджел детективам.

Он пошел вслед за Дакуортом к стене, раздумывая над тем, что тому нужно. «Наверное, это как-то связано с деньгами», — предположил Найджел. Это же Дейв Дакуорт. Его карьера и жизнь были посвящены только одному. Его страсть к работе определялась размером вознаграждения. Найджел не чувствовал в Дейве любви к прошлому, трепета от поиска информации, интереса к историям умерших, в нем было лишь желание нахватать как можно больше работы, а значит, и заработать много денег. Никто не знал, на что Дейв их тратил. Он одевался дешево, не вел активной общественной жизни и был очень бережлив. Найджел представил, как он сидит дома, в своей зловонной квартирке и пересчитывает монеты.

— Я занимаюсь очень важным делом, Дейв, — с усталым видом объявил Найджел.

— Знаю, ты занимаешься расследованием убийства.

На мгновение Найджел потерял дар речи.

— Откуда тебе известно?

Дейв яростно почесал нос.

— Мое дело знать, Найджел, твое и твоих друзей — разведывать. Но сейчас гораздо важнее, что мы будем делать дальше.

— Что ты имеешь в виду?

Дейв наклонился, вторгаясь в личное пространство собеседника. Найджел этого не любил, в его дыхании чувствовался запах прогоркшего кофе.

— А как насчет того, чтобы связаться с одним из моих знакомых в прессе и коротко рассказать о том, что здесь происходит, а потом получить вознаграждение за наши труды? — прошептал он.

— Что тебе известно, Дейв?

— Я знаю, что это как-то связано с убийством, произошедшим пару ночей назад в Ноттинг-Хилле.

— Но я не понимаю, как ты выяснил?

— Не важно. Главное, что делать дальше.

Найджел выпрямился и посмотрел на детективов. Хизер не сводила с них взгляда.

— А дальше я тебе скажу только одно: пошел ты куда подальше, Дейв! Мне нужно работать.

Он оставил Дакуорта и вернулся к столу. Хизер посмотрела на него с тревогой.

— Все в порядке? — спросила она.

Найджел глубоко вздохнул:

— Да, просто встретил старого коллегу.

— Непохоже, чтобы вы были добрыми друзьями.

Найджел пожал плечами:

— Мир профессиональных генеалогов очень тесен. Все борются за одни и те же заказы. Конкуренция высока.

Найджел не стал рассказывать ей, что в настоящее время Дакуорт зарабатывал в основном на национальных газетах. Как только появлялась горячая новость, ведущие газетных колонок просили его изучить фамильную историю ее участников, выяснить, не было ли там своих скелетов в шкафу, или разыскать родственников, с которыми они могли бы поговорить. Прежде чем пойти работать в университет, Найджел сотрудничал с прессой и теперь презирал себя за это. Но деньги помогали немного скомпенсировать чувство вины.

— Как он узнал, что мы из полиции?

— Понятия не имею. Вероятно, ему сообщил кто-нибудь из управления или сотрудников центра.

Она покачала головой:

— О послании не знает никто, кроме членов следственной группы. И вас.

Хизер быстро научилась ставить Найджела в затруднительное положение. Казалось, она поняла это, и ее лицо стало мягче, а на губах заиграла теплая улыбка.

— Не волнуйтесь, Найджел. Мы не думаем, что вы рассказали ему. Мы сообщили вам об этом восемнадцать часов назад, и все это время вы практически не выходили из поля нашего зрения. Может, вы используете ваш дар убеждения и выясните, откуда он получил данную информацию?

— Я уже попытался, — убедительно ответил Найджел. — Вряд ли он знает о послании, иначе бы рассказал мне. Он из тех людей, кому трудно скрыть что-либо, особенно если он считает, что таким образом может обойти тебя.

— Так чего же он хотел?

— Просто немного поболтать.

Хан вмешался в разговор:

— Мы должны рассказать обо всем Фостеру. Предупредить, что это может попасть в прессу.

— Что именно? — спросила Хизер. — Он знает только, что детективы были в Центре истории семьи. Но это ничего не значит. Мы могли изучать наши фамильные древа. Так сказать, генеалогию полицейских. Сослужим этому маленькому мерзавцу дурную службу.

Детектив Хан встал и направился в мужской туалет. Хизер посмотрела на Найджела:

— А что насчет академического мира?

Найджелу нравилось, что она проявляла к нему интерес, но сейчас она затронула тему, которую он старательно избегал. От Хизер не ускользнуло ничего из сказанного Дакуортом.

— Восемнадцать месяцев назад я бросил свою основную работу. Все складывалось не так, как я ожидал. Получил предложение работать в Университете Миддлсекса, вести курс по семейной истории. Но у меня не получилось, — объяснил он, стараясь не вдаваться в особые детали.

— Значит, вам надоело заниматься генеалогией?

— Надоел мой бизнес — восстанавливать генеалогию других людей.

— И все-таки вы опять занялись этим.

«Да, — подумал Найджел. — Только сейчас я работаю на полицию, помогаю в раскрытии убийства, и мне кажется, в этом мое спасение».

— Пойдемте, — произнес он. — Будем искать оставшиеся свидетельства.

Глава 8

К началу дня Хизер послала по факсу запрос на четыреста пятьдесят семь свидетельств о рождении, смерти и заключении брака. Найджел обычно заказывал за один день не более семнадцати. И ему приходилось ждать четыре дня, прежде чем он мог получить копии. Четыреста пятьдесят семь сертификатов были найдены, с них сделали копии и отправили в отдел по раскрытию убийств западного Лондона менее чем за два часа.

Найджелу сказали, что с ним встретятся в штабе убойного отдела в Кенсингтоне в четыре часа дня. Он пришел на десять минут раньше. Найджел сообщил о своем прибытии дежурившей женщине, и ему велели посидеть и подождать. Он не взял с собой ничего почитать, а на столе перед ним не было ни журналов, ни газет, но ведь он явился не на прием к дантисту.

Наконец из лифта появилась Хизер и провела Найджела через зарешеченную дверь. Они поднялись на несколько этажей и остановились около большого помещения. Там находились несколько человек, они говорили по телефону, смотрели в мониторы своих компьютеров. Найджел предполагал, что здесь будет шумно, многолюдно, он никак не ожидал столкнуться с вялой атмосферой, царящей в офисах провинциальных страховых компаний.

Единственным признаком того, что он все-таки попал в диспетчерскую убойного отдела, была большая белая доска. Она приковала к себе внимание Найджела задолго до того, как они повернули направо и по направлению к ней.

К доске было прикреплено несколько фотографий — по две штуки в два ряда, вокруг какие-то пометки, сделанные красной авторучкой. На самом крайнем снимке он разглядел человека, мертвеца. Дарбишира. Никогда прежде Найджел не видел трупов. Он инстинктивно остановился, и у него свело желудок. На первой фотографии слева вверху был изображен труп в полосатом костюме на месте преступления. Только бескровное, безжизненное лицо и бледные, посиневшие губы свидетельствовали о том, что человек умер давно. Следующий кадр еще страшнее. Его сделали со стороны ног жертвы, и Найджел ясно увидел две обрубленные культи и белые кости на том месте, где когда-то были кисти рук.

Его взгляд упал на фотографию — крупный план обнаженной груди с маленькими шрамами. «Раны от ножа», — решил он. На последнем снимке было запечатлено несколько порезов и царапин, сначала Найджел не мог разобраться в их последовательности, пока не сообразил, что там вырезан номер, над которым он трудился весь день.

Он повернулся и посмотрел на Дженкинс. Она взяла его за руку, слегка сжала ее и отвернулась.

— Пойдемте, — мягко проговорила она.

Найджел последовал за ней, бросив последний взгляд на доску.

Они повернули за угол налево, двинулись по короткому коридору к большой двери. В переговорной не было мебели, кроме большого деревянного стола посередине. В комнате сидел детектив Фостер, изучая сертификаты. Фостер кивком поприветствовал Найджела, в его взгляде мелькала тревога.

— Паршиво выглядите, — сказал он.

— Мы только что проходили мимо белой доски, — объяснила Хизер.

— Садитесь. — Фостер подвинул к нему стул. Когда Найджел сел, он встал, потянулся к подносу на середине стола и налил чай. — Сахар?

Найджел покачал головой, страшные образы все еще мелькали у него перед глазами.

— Я никогда раньше не видел мертвых.

Фостер поставил перед ним чашку.

— Со временем привыкаешь, — усмехнулась Хизер. — Но не ко всему.

— Лучше я буду заниматься свидетельствами о смерти. Не так грязно, — добавил Найджел, глядя на нее.

— Верно, не так грязно, — повторила она. И снова улыбка появилась на ее губах.

Теперь, помимо азарта и интереса к работе, у Найджела появилась еще причина, по которой он хотел участвовать в расследовании до тех пор, пока ему позволят. Он отхлебнул большой глоток чая, а Фостер указал на одного человека в комнате, которого Найджел поначалу не заметил. Высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати пяти довольно привлекательной наружности.

— Инспектор Энди Дринкуотер.

Они обменялись рукопожатиями.

«Инспектор полиции, — подумал Найджел. — По рангу он ниже Фостера на одну ступень и на ступень выше Хизер».

— Инспектор Дринкуотер и сержант Дженкинс помогут вам изучить свидетельства. Мне нужно провести пресс-конференцию с вдовой убитого перед толпой пресмыкающихся, желающих знать лишь одно: она его прикончила или нет. — Фостер взял пальто со спинки стула. — И прежде чем вы спросите, я отвечу, нет, это не она.

Найджел почувствовал, что потрясение от увиденного на доске постепенно проходит.

— Ваша фамилия — Дринкуотер? — обратился он к мужчине.

Детектив с подозрением посмотрел на него:

— Да.

— Никогда не встречал людей по фамилии Дринкуотер.

— Правда?

— Сейчас она не очень распространенная. Знаете, что она означает?

— Нет.

— Очень любопытная фамилия.

— Это единственное, что есть в Энди любопытного, — вмешался Фостер. Он задержался в дверях, чтобы узнать этимологию фамилии своего молодого коллеги.

Дринкуотер саркастически улыбнулся ему:

— Что же в ней такого интересного?

— Существуют две теории: либо ваши предки жили в такой бедности, что не могли позволить себе покупать пиво, поэтому пили только воду…

— Либо?

— Либо один из ваших предков был таким пьяницей, что получил прозвище Пьющий воду. Это ирония.

— Сейчас в этом уже нет Ничего смешного, — с усмешкой проговорил Фостер. — Энди не пьет, занимается спортом и работает словно вол, как и другие. — Он улыбнулся. — Я тоже так живу. — И он ушел на пресс-конференцию.

— Спасибо, мистер Барнс, — с насмешкой промолвил Дринкуотер и сел.

На столе лежали три стопки бумаг: свидетельства о рождении, заключении брака и смерти.

— Найджел, вы займетесь брачными свидетельствами.

— А мы ищем что-либо конкретное? — поинтересовался он.

Дринкуотер пожал плечами:

— Все, что имеет хоть какое-нибудь отношение к убийству. Фамилия Дарбишир, место — церковь Святого Иоанна: там могли кого-то венчать. Откладывайте их в сторону, чтобы мы еще раз просмотрели.

Он взял свидетельство, и в комнате воцарилась тишина. До Найджела доносились голоса, настойчивые телефонные звонки, но они втроем сидели и просматривали документы, не произнося ни слова, читая и перечитывая, проверяя каждое имя, каждый адрес, каждую деталь. За несколько часов работы у них появились зацепки: Дринкуотер нашел свидетельство о рождении девушки, жившей на Сент-Джон-кресент; Найджел — два свидетельства о заключении брака пар, венчавшихся в церкви Святого Иоанна. Эти документы были сложены в тонкую стопку для дальнейшего изучения. Дженкинс не обнаружила ничего подходящего, ее работа продвигалась очень медленно. О многих причинах смертей, перечисленных в свидетельствах, она никогда не слышала, или они были описаны словами, которые больше не употреблялись.

Найджелу это казалось необычайно увлекательным. Ему всегда нравился трепет, охватывавший его, когда он занимался поисками. А сейчас награда за работу была еще выше, а цель благороднее. Он изучал каждый документ. Его стопка сокращалась быстрее, чем у детективов. Найджел подумал, что работает слишком быстро, но сообразил, что он единственный из присутствующих может бегло читать написанные от руки каракули. Тем не менее он уделял внимание всему, что казалось хоть сколько-нибудь важным, и размышлял, не следует ли ему еще раз внимательно изучить отработанные документы.

— Есть! — крикнула Дженкинс, глядя на остальных.

— Что? — спросил Дринкуотер.

Она подняла палец, призывая к вниманию, и еще раз прочитала документ.

— Черт возьми, — сказала Дженкинс, растягивая ударную букву «е» между «ч» и «р», чтобы показать свое удивление. — Господи!

Она полезла в карман куртки, висевшей на спинке стула, и достала мобильный телефон. Быстро набрала номер.

— Что ты нашла, Хизер? — воскликнул Дринкуотер.

Она подвинула к нему свидетельство.

— Сэр, это Дженкинс, — произнесла она в трубку. — Сейчас десять тридцать. Возвращайтесь как можно скорее. Мы нашли!

Найджел смотрел, как Фостер, развалившись за столом и ослабив узел галстука, изучал свидетельство о смерти.

— Значит, это оно и есть? — наконец спросил Фостер, глядя на Хизер и Дринкуотера.

Сертификат принадлежал Альберту Беку, тридцатидвухлетнему дубильщику с Кларедон-роуд северного Кенсингтона. Его зарезали на территории церкви Святого Иоанна в Лэдброк-гроув 29 марта 1879 года. В то же самое число и месяц, когда обнаружили труп Дарбишира.

Фостер рассматривал сертификат, слегка выпятив нижнюю губу.

— Нужно выяснить, есть ли что-нибудь в архиве об этом преступлении, — проговорил он.

Дринкуотер сделал пометку у себя в блокноте. Найджел молчал с тех пор, как появился Фостер.

— Большая часть архива лондонской полиции была уничтожена. Думаю, записи, относящиеся ко второй половине девятнадцатого столетия, там отсутствуют.

Фостер кивнул:

— Спасибо. Но все равно проверьте, Энди. — Он обратился к Найджелу: — Убийца, похоже, видел свидетельство или знал о нем, поэтому и сослался на него, верно?

Найджел кивнул.

— И вы говорили, что это номер из центрального управления записи актов гражданского состояния. Значит ли это, что он или она могли заказать его в Центре истории семьи?

— Не обязательно, — ответил Найджел. — Есть несколько сайтов, где вы можете посмотреть номера в режиме онлайн, но за определенную плату; или заказать свидетельства по Интернету из управления.

— Где еще?

— Есть вероятность, что сертификат уже находился у них в руках.

— Объясните, пожалуйста.

— Он мог принадлежать их семье; не исключено, они имели какое-нибудь отношение к покойному; или просто документ каким-то образом мог попасть к ним.

— Ладно, данный вариант тоже не будем пока сбрасывать со счетов. Но самый верный способ получить бумагу — заказать и ждать, пока ее пришлют по почте?

— Если только он не заплатил за это в Центре истории семьи и не забрал копию свидетельства через несколько дней.

Фостер продолжил изучать документ, будто чем больше он на него смотрел, тем больше было вероятности, что раскроются новые секреты.

— Что ж, нам есть над чем поработать, — заявил он двум офицерам. — Необходимо послать кого-нибудь в центр, чтобы он изучил записи с камер скрытого наблюдения и выяснил, не заказывал ли кто-нибудь это свидетельство, и если заказывал, то кто именно. Понятно?

Дринкуотер вышел из комнаты.

— Вы можете еще кое в чем нам помочь. Это связано с вашим предположением о том, как убийца мог получить свидетельство. Вам по силам проследить, что случилось с родственниками этого человека? Не его предками, а его потомками?

Найджел кивнул:

— Это называется методом от обратного. Вы путешествуете во времени, прослеживая историю чьей-то семьи до наших дней.

— Значит, вы отыщете потомков Альберта Бека?

— Без проблем.

Найджел взял свою сумку и пальто прежде, чем Фостер закончил изучать свидетельство.

Последний поезд мчался в ночи. Он слышал громкий лязг и хрипение его дьявольского двигателя, пока стоял, выжидая, на темной безлюдной улице, глядя на Элгин. Мягкий оранжевый свет, исходивший от фонарей поезда, разливался во все стороны, освещая темные стены монастырской стены. Наконец дверь распахнулась, и сейчас до него должны были донестись пьяные голоса и смех. Он резко повернул голову направо, чувствуя, как что-то хрустнуло в шее. Он наблюдал, как люди выходят из поезда и входят в него, их было так много, но ни одного подходящего.

Ни одного заблудшего.

Неприятный запах серы подземного поезда защекотал его ноздри. Он вздрогнул. Однажды он ездил на этом поезде из любопытства. Оказалось хуже, чем он представлял, — настоящий ад на колесах. Это случилось прошлым летом. Погода была очень теплой, и ни малейшего ветерка, чтобы прогнать жару и дым. Он спустился вниз на Бейкер-стрит со страхом в сердце. Стук колес и рычание приближающегося поезда, клубы горячего пара — все это было совсем рядом с ним, пока он взбирался по деревянным ступеням. И все же он рискнул.

Под землей, в этом гробу на рельсах, он знал, что рядом с ним находился дьявол. Опустившиеся люди, безбожники, пьяницы и шлюхи — это их колесница. Вокруг мужчины курили трубки, дым наполнял душный вагон, смешиваясь с тяжелым запахом газовых ламп. Когда поезд двинулся на запад, они оказались в полосе яркого, слепящего света, а вскоре провалились в кромешную тьму. Он продержался две станции в этой зловонной атмосфере, прежде чем сообразил, что с ним может случиться приступ асфиксии. На Пэддингтоне он вышел, набрав полные легкие воздуха. «Я отправлюсь в ад, когда мне это скажет Господь, но ни минутой раньше», — решил он. С тех пор он и близко не подходил к этому месту. Он не был одинок в своих страхах. Большинство людей тоже ненавидели его.

Потом он увидел его. Того, кто был ему нужен. Он вышел из паба и неуверенной походкой направился вперед, затем свернул в сторону Лэдброк-гроув. Пьяный дурак едва мог поднять голову. Он задался вопросом, куда приведет его эта погоня: на северную станцию или на фермы и поля Ноттинг-Барн? Это был бы идеальный вариант: там располагались жилые кварталы, ряды домов для богатых людей, которых привозил сюда по рельсам поезд метро.

Но нет. Не доходя до станции, пьяница свернул. Он держался на расстоянии, мысленно благодаря погоду за еще одну ночь без тумана, но ускорил шаг, увидев, что они приближаются к плохо освещенному участку улицы. Мужчина повернул налево, и он почувствовал, что улыбается: это было так просто.

Человек, которого он преследовал, перешел через дорогу и направился к обочине, он находился как раз над подземной линией метро. Там темная влажная земля. Оказавшись вдали от освещенных улиц, он понял, что его трудно будет найти. Но его глаза привыкли к темноте, и теперь он видел, почему пьяница свернул с дороги: захотел помочиться. Он осмотрелся: вокруг ни души. Пьяница стоял у обочины фунтовой дороги, постепенно переходившей в шоссе. Его окружали лишь силуэты пустых домов, выступающие из черной как смоль ночи. Он услышал, как струя мочи полилась на мокрую почву.

Он вытащил нож из кармана и крепко сжал в руке. Его последние шаги были плавными и тихими, как у кошки. Он быстро преодолел расстояние между ними. Пьяница уже встряхивался, не подозревая об опасности, и поднял голову, вдыхая ночной воздух. В этот момент его преследователь схватил левой рукой мужчину за горло и потянул назад, вонзив нож глубоко в грудь. Мужчина не издал ни звука, только захрипел и сполз на землю.

Этой ночью его работа была закончена, и он скрылся в черном дегте улиц.

Глава 9

Когда Найджел покинул полицейский участок в пятницу вечером, Центр истории семьи был уже закрыт. В субботу утром двери центра открылись, а Найджел уже с нетерпением ждал на улице. Он предвкушал интересный рабочий день, ему было безумно любопытно, какие еще секреты и какая ложь всплывут на поверхность. Новый сотрудник — Найджел вспомнил, что его, кажется, звали Филом — стоял за столиком для приема заявок посетителей, насвистывая мелодию «Один день» Лены Мартелл. Найджел кивнул ему, проходя мимо.

— Вчера они навели шороха, — проговорил Фил.

— Кто? — невинно спросил Найджел, хотя прекрасно знал, кого имеет в виду Фил.

— Ваши друзья из полиции. Чем ты провинился?

— Ничем особенным. Просто помогаю им провести одно исследование.

Перебирая стопку документов, Фил по-прежнему не смотрел на Найджела.

— Хорошая работа, раз тебе ее доверили, не так ли? — сказал он и наконец взглянул на собеседника. У него было круглое, добродушное лицо.

— Наверное, — произнес Найджел, раздумывая над тем, был ли Дакуорт таким же скрытным, как он сам.

Фил продолжил разбирать документы. Пока он рассматривал номера свидетельств о рождении, Найджел услышал, как Фил стал насвистывать последние строчки «Труса из графства» Кении Роджерса.

Ему не терпелось приступить к поискам, он был заинтригован возможностью узнать что-то новое. Это приятное чувство ожидания, которое он особенно любил в своей работе. Семейная история в чем-то напоминала картофельное поле — самое интересное никогда не лежало на поверхности. Когда что-нибудь раскапываешь, то узнаешь заново истории людей, умерших давным-давно.

Однако он сразу же столкнулся с серьезной проблемой. Принимая во внимание возраст, указанный в свидетельстве о смерти — тридцать два года, — Найджел решил, что Бек родился либо в 1846-м, либо в 1847 году. Однако он не нашел ни одного Альберта Бека, появившегося на свет в эти годы. Ничего удивительного, до 1865 года не существовало обязательной регистрации рождений, браков или смертей, поэтому не все делали это. Но когда Найджел принялся изучать брачные свидетельства начиная с 1865 года, ему повезло больше. В сентябре 1873 года Бек женился. Звонок по горячей линии полиции в управление, и он выяснил имя его жены — Мэри Ярроу.

Найджел поднялся на верхний этаж центра. Перепись населения за 1881 год хранилась в электронной базе одного из терминалов в зале, посвященном переписи населения. Там хранились все данные с 1881 по 1904 год. Он знал, что Бек, поскольку он умер, не включен в нее, но надеялся, что вдова и дети, которые могли быть у этой пары, все еще жили по своему адресу на Кларедон-роуд. Тогда он узнал бы возраст детей, а потом по данным переписей проследил их судьбу и выяснил, кто из них женился и были ли у них дети.

— Где же вы, где же вы? — повторял он, нажимая кнопку поиска.

Он часто повторял эту фразу, приступая к работе. Найджел всегда надеялся, что совершит открытие, ему хотелось увидеть детали, имена, сведения, которые помогут ему объяснить прошлое.

Они оказались там, на Кларедон-роуд. Мэри числилась главой семьи. У нее имелось двое детей: дочь Эдит, которой на момент переписи 1881 года было пять лет, и сын Альберт (по крайней мере именно это имя было указано) трех лет. Интересно, что в качестве жильца указали Джона Арнольда Смита, тридцати четырех лет. Найджел подумал, что это был новый мужчина Мэри. Вдове с двумя детьми приходилось тяжело в викторианской Англии, трудно было прожить без поддержки церкви, а смутные очертания готических башен работного дома постоянно маячили на горизонте. Мужчина в доме необходим. Тем не менее никто не стал бы афишировать свою жизнь в грехе, поэтому они не открыли бы правду чиновнику, делающему перепись.

В глубине души Найджел надеялся, он ошибается, ведь если Мэри жила со своим «жильцом», а потом вышла за него замуж, она и ее дети взяли бы себе фамилию Смит. В таком случае становилось практически невозможно проследить ее потомков, поскольку миллионы и миллионы Смитов рождались, вступали в брак и умирали в следующие сто двадцать пять лет.

Спустившись вниз, Найджел стал просматривать номера брачных свидетельств начиная с 1881 года, разыскивая там Мэри Бек и Джона Смита. К сожалению, он нашел их, брак был заключен летом 1882 года. Пара проживала теперь по новому адресу в Кенсингтоне. Найджел снова поднялся наверх, чтобы посмотреть перепись 1891 года, и отыскал там Смитов. У них появилось еще двое детей, но один из детей Бека, похоже, исчез. Эдит была там, в возрасте пятнадцати лет, но он не обнаружил никаких упоминаний об Альберте-младшем. Найджел разгадал загадку, быстро проверив номера свидетельств о смерти. Маленький Альберт умер от туберкулеза в 1885 году, когда ему было шесть лет, в живых от первого брака Мэри осталась только Эдит. Жизнь жестоко обошлась с Мэри. Найджел вообразил эту женщину: обветрившееся, постаревшее раньше времени лицо, горе от потери первого мужа, а потом и единственного сына отпечаталось в ее чертах, искривило рот и лишило живости взгляд. Но она переносила все трагедии и несчастья своей жизни без жалости к себе. Таких, как она, было много в то время. Эти люди не выставляли напоказ свои переживания и не искали, кого бы обвинить в собственных бедах. Стойкость, самообладание, сдержанность — вот черты характера, которые чаще всего приходят на ум, когда сдуваешь пыль с забытых жизней, и как все это контрастирует с эмоциональной невоздержанностью, свойственной современному миру.

Эдит осталась единственным ребенком Альберта. По крайней мере это сужало поиски. В 1891 году ей было пятнадцать, и Найджел подсчитал: в 1901 году ей должно было быть двадцать пять, так что вполне вероятно, что к тому времени она уже вышла замуж. Прежде чем посмотреть брачные свидетельства — при мысли, что ему придется просматривать сотни тысяч Эдит Смит, чтобы найти одну, ту самую, сердце Найджела упало, — он все-таки рискнул и выяснил, что к 1901 году она не была замужем. Он ввел адрес в Кенсингтоне, и вот они все: Мэри Смит, Джон Арнольд Смит, Эдит Смит. Наверное, Эдит не являлась завидной невестой. Он представил бледную, старомодно одетую девушку, одинокую и нелюбимую. Найджел надеялся, что ошибается и что в конечном итоге она нашла себе супруга, и не только по той причине, что тогда он смог бы продолжить поиски.

Теперь оставалось одно — просмотреть номера брачных свидетельств за последующие двадцать лет вплоть до 1921 года, когда Эдит должно было исполниться сорок пять, и она была слишком стара, чтобы выносить ребенка. У него ушло на все два часа, и он составил список из девятнадцати Эдит Смит, которые выходили замуж между апрелями 1901 и 1921 годов. Найджел сбегал на улицу и позвонил в управление, упомянув, что ищет Эдит Смит, отцом которой в брачном свидетельстве числился либо Альберт Бек, либо Джон Смит, дорожный регулировщик. Ему сказали, что понадобится время для поиска девятнадцати сертификатов. Через сорок пять минут Найджелу перезвонили и сообщили, что ни одно из имен возможного отца в брачных свидетельствах не указано. Эдит Смит наверняка осталась старой девой — жалкое зрелище, которое рисовало Найджелу воображение, совершенно не обрадовало его.

Найджел спустился в буфет, желая выбросить из головы все даты и имена прежде, чем позвонить Фостеру. Он взял пластиковую чашку с обжигающей коричневой жидкостью и сел.

— Привет, Найджел! — воскликнул кто-то.

Он повернулся, чтобы поздороваться с человеком в коричневом костюме, с прилизанными черными волосами. Это был Гэри Кент, репортер из «Лондон ивнинг ньюс». Несколько раз Кент поручал Найджелу раскапывать прошлое каких-то людей. Найджел предполагал, что может столкнуться здесь с Дакуортом, хоть и не был в восторге от подобной перспективы, но надеялся, что с Кентом никогда больше не встретится.

— Привет, Гэри, — сдержанно произнес Найджел.

— Давно не виделись.

— Да.

— Я слышал, у тебя не сложилось с университетом?

— Ты говорил с Дейвом?

Кент театрально постучал себя по носу.

— Значит, ты снова в деле?

Найджел покачал головой:

— Нет, я хочу заниматься только генеалогией.

— А ты не кривишь душой? Ты же работаешь на полицию.

«Дакуорт», — подумал Найджел.

— Слушай, меня интересует данное дело, — продолжил Кент. — Почему полицейские наняли тебя для расследования убийства в Ноттинг-Хилл-Гейт?

— Я больше не совершаю необдуманных поступков, Гэри. Так что без комментариев.

Он понимал, что Кент так просто от него не отстанет.

— В этом замешана какая-то семейная история? Ты же знаешь, я все выясню. Полиция дает течь быстрее, чем подводная лодка. Ты тоже можешь немного подзаработать, пока есть такой шанс.

— Я ничего не скажу. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Я больше не буду твоей собачонкой.

Кент с сожалением покачал головой:

— Дакуорт берет на себя всю работу с прессой. Ты и правда желаешь, чтобы эта жирная жаба помыкала тобой при каждой встрече?

— Я за него только рад.

— Что произошло в том университете, коли ты вдруг стал таким святошей? Может, мне позвонить кое-куда и все выяснить? Там наверняка была какая-то история, очень интересная, особенно теперь, когда ты работаешь на силы закона и порядка?

Найджел подумал, что, вероятно, Кент уже позвонил куда надо и все выяснил.

— Делай что хочешь, Гэри.

Кент пожал плечами и с шумом втянул воздух.

— Жаль. Как я и говорил, игра в генеалогию стала очень популярной. Наша газета станет искать человека, который мог бы написать статейку-другую на данную тему. Что-то вроде горячей помощи читателям в поиске их предков. Мне грустно упоминать об этом, но ты вполне подойдешь, если им вдруг понадобится фотогеничный молодой эксперт: блестящие голубые глаза, хорошая линия скул, голова, полная волос, очки, придающие тебе умный вид.

— Ты ничего не добьешься своей лестью, Гэри.

Кент кивнул, словно все понял, и каждое сказанное Найджелом слово подтвердило его ожидания.

— Я вижу, ты стал очень лояльным по отношению к полиции, — усмехнулся он, бросая свою визитную карточку на стол перед Найджелом. — Да, чуть не забыл. Передай мои самые лучшие пожелания инспектору Фостеру. — Он двинулся прочь, бросив через плечо: — Скажи ему, что для разнообразия всегда хорошо иметь дело со смертью, не имеющей отношения к твоей семье.

Замечание Кента заинтриговало Найджела. Он вышел на улицу и, прежде чем звонить Фостеру, дождался, когда уедет такси. Детектив прорычал в трубку «да». У него был недовольный голос. Найджелу даже показалось, что он слегка навеселе.

— Все его потомки умерли, — лаконично объяснил Найджел.

— Все? Но как?

— Ничего подозрительного. У него было двое детей: один умер от туберкулеза в возрасте шести лет, другая так и не вышла замуж. Полагаю, есть вероятность, что дочь могла иметь ребенка вне брака, но это невозможно выяснить, поскольку ее фамилия Смит. Жена убитого снова вышла замуж и родила двух детей от другого мужчины. Я мог бы проверить и их… — Голос Найджела сорвался.

Несмотря на его горячее желание и дальше участвовать в расследовании, он молил Бога, чтобы Фостер не просил его об этом: ему понадобится два или даже три дня изнурительной работы для штудирования тысячи и тысячи Смитов, и он подозревал, что все окажется впустую.

— Нет, они не причастны. Бек даже не являлся их отцом. Не представляю, какое они могли бы иметь отношение к нынешнему убийству. Выбросьте все из головы.

— И еще одно.

— Да? — с нетерпением воскликнул Фостер.

— Я только что столкнулся с репортером из «Лондон ивнинг ньюс», Гэри Кентом.

Фостер вздохнул.

— Он просил передать вам наилучшие пожелания.

— Забудьте о нем. Мерзкий тип. Простите за грубость, но мне до него как до крысиной задницы. Он знает о послании?

— Нет, он не говорил об этом, и я ему ничего не сказал. Но ему известно, что я работаю на вас.

— Молодец. Если выползут еще какие-нибудь пресмыкающиеся, гоните их в три шеи. И не покупайтесь на деньги: газетчики всегда найдут способ не заплатить, и вы не увидите ни пенни.

Последовала пауза.

— Детектив, я тут подумал, что архив лондонской полиции был уничтожен, поэтому мы не сумеем выяснить детали того убийства.

Фостер пробормотал что-то в знак согласия.

— В Национальной библиотеке прессы есть копии местных и национальных газет, выходивших за два последних столетия. Существует большая вероятность, что о том преступлении писали в прессе в 1879 году. Я думаю, мы могли бы изучить те статьи.

— Хорошая мысль. Библиотека на Колиндейл-авеню? Она открыта по субботам?

— Да, до четырех часов.

Найджел посмотрел на часы. Было около часа дня.

— Вы успеете? — спросил Фостер.

— Наверное.

— Я поручу кое-кому позвонить туда и попросить, чтобы они поработали сегодня подольше. Вам это поможет?

— Разумеется.

— Значит, договорились. Позвоните мне, если что-нибудь обнаружите.

Глава 10

Северная линия метро работала из рук вон плохо, и когда Найджел вышел на станции в Колиндейле, на часах было уже два тридцать. Солнце светило, и даже эта заброшенная и угрюмая часть Лондона озарялась сиянием. Найджел повернул направо и пошел по пустынной Колиндейл-авеню, быстро преодолев сорок или пятьдесят ярдов, отделявших его от Национальной библиотеки прессы. Ее построили в 1903 году как хранилище газет, а с 1932 года открыли для публики. Здание из грязного красного кирпича по-прежнему несло на себе печать аскетизма той эпохи.

Однажды, сидя в читальном зале, Найджел ощутил знакомый, сильный, почти тошнотворный запах распадающейся, потертой бумаги. Собранные и переплетенные газеты, казалось, открывали ему дверь в прошлое. Здесь он мог приобщиться к истории людей, поисками которых занимался, почувствовать их время, события, которые формировали их характеры. Отчеты о следственной работе, судебные приговоры, некрологи, новостные заметки — все это являлось настоящим золотом для генеалога. В центре ему приходилось иметь дело с индексами вместо настоящих документов, он не мог прикоснуться к настоящей истории; в Колиндейле же достаточно было зайти в библиотеку и полностью погрузиться в историю.

Найджел отыскал для себя место. Сам архив был размером с несколько футбольных полей, в нем хранились почти все газеты, выходившие в Британии, — местные и национальные, с 1820 года, но выделенное для посетителей пространство было не больше штрафной площадки. Обстановка основного читального зала не менялась, наверное, с 1932 года: голые белые стены, деревянные часы, никогда не показывавшие правильное время, и самое главное — пятьдесят шесть столов для чтения. Найджел всегда восхищался ими. Ему нравились даже не сами столы, а прикрепленные к ним пюпитры. Их сделали из меди в стиле ар-деко, к ним крепились лампы, включавшиеся с приятным глухим щелчком, номера столов, и у каждого был деревянный каркас, потрескавшийся и потертый за десятилетия, на который ставили огромные подшивки с газетами. Если бы не совершенно лишний, почти всегда пустовавший компьютерный зал и безумное жужжание от катушек с микрофильмами, доносившееся из соседнего помещения, тут можно было потеряться во времени и решить, что ты вернулся в 1932 год.

Сначала Найджел подошел к справочному столу.

— Здравствуйте, — обратился он к застенчивой на вид женщине. — Я — Найджел Барнс. Вам наверняка звонили из лондонской полиции и сообщили, что я приду.

Он поморщился от того, насколько официально звучало его представление. Глаза женщины оживленно заблестели.

— Ах да! — воскликнула она. — Рон ждет вас за столом выдачи материалов. Он вам поможет.

Пару минут спустя толстый важный мужчина с огромными, как лопаты, руками уже приветствовал его. У него была щетина на подбородке и невероятных размеров живот, выпирающий из-под футболки.

— Простите, что заставляю вас задерживаться, — извинился Найджел.

— Не волнуйтесь, дружище, — ответил Рон. — Все равно меня ждал вечер с женой у телевизора, так что, если честно, — вы сделали мне большое одолжение. С чего начнете?

Найджел решил начать с национальных газет: в них печатались статьи об убийствах, и чем больше ужасающих подробностей там будет, тем лучше. Местные же газеты всегда непредсказуемы. Они быстро появлялись и исчезали, и часто там не было ничего, кроме расписания работы рынков и цен на яблоки. Найджел попросил принести из архива копии «Таймс» за март 1879 года. И хотя в «Дейли телеграф» — тогдашнем дешевом конкуренте «Таймс» — редко печатали сообщения об убийствах, он заказал и ее, и наконец «Новости мира», которая даже в 1879 году предлагала особенное меню из убийств и всевозможных извращений.

Рон исчез в недрах хранилища. Найджел занял место и стал ждать, стараясь не смотреть на часы. Одного рабочего стола ему будет более чем достаточно. Материалы, заказанные Найджелом, были на самом ужасном носителе — микрофильмах. Найджел ненавидел их. Изучать бесконечные пленки на плохо освещенном, покрытом толстым слоем пыли экране; растягивать связки, перематывая пленки вручную; продевать смятые, грязные куски пленки над роликами, а не под ними — это так же весело, как выдавливать глаза чайной ложкой.

Получив пленки на руки, он отнес коробки в комнату с аппаратами для чтения микрофильмов — огромными машинами с экранами размером с телевизор 50-х годов. Найджел начал с «Таймс». За неделю после убийства он не нашел ни одного упоминания. Уже в который раз Найджел поражался виртуозности викторианской прессы. В одном из выпусков публиковался отчет о дебатах в парламенте, где, наверное, было свыше пятнадцати тысяч слов: компактно расположенные газетные колонки без иллюстраций и рекламы. Он не понимал, как можно читать такое и не потерять волю к жизни.

Найджел с облегчением перешел к «Новостям мира». Газета, созданная в 1843 году, быстро зарекомендовала себя как основной источник всевозможных непристойностей, добывая в мировых судах информацию для историй об убийствах и адюльтерах. Если смерть Альберта Бека не освещалась на их страницах, то шансы, что о ней упоминалось где-нибудь еще, были ничтожно малы. На пленке содержались все выпуски за 1879 год. Найджел собирался быстро прокрутить январь, но как всегда не смог устоять, чтобы не погрузиться в прошлое. Пока он спокойно проматывал выпуски неделю за неделей, ему попадались на глаза чудесные, выразительные и вместе с тем абсолютно прозаичные заголовки: «Зверское преступление около Бристоля» или «Дерзкая выходка нигилистов». На первой полосе газеты располагалась рубрика «Шутки недели», собранные из разных изданий. Какими несмешными они казались теперь, словно их придумали на другой планете. Но по сути, так оно и было.

Найджел нашел первый выпуск газеты за апрель. Там содержался материал о войне зулусов и о похождении банды Келли в Австралии. Он прокрутил на следующую страницу и внизу увидел заголовок, от которого у него замерло сердце:

КЕНСИНГТОН: ТРЕТЬЕ УЖАСНОЕ УБИЙСТВО

Статья под ним гласила:

Тела трех мужчин лежали в лужах крови — демон убивал их каким-то острым оружием. Полиция северного Кенсингтона до сих пор не располагает никакими уликами, чтобы выяснить мотивы или личность душегуба, чьи деяния посеяли невыразимый ужас среди местных жителей. Первой жертвой стал Сэмуэль Роубак — рабочий из Ноттинг-Дейл, чей обезображенный труп был найден в поле рядом с его домом. В последний раз его видели живым 24 марта, когда он выпивал вечером, и полиция решила, что убийство произошло в результате пьяной драки. Но затем утром 29 марта зарезали Альберта Бека, дубильщика, его обнаружил прохожий неподалеку от Кларедон-роуд, в северном Кенсингтоне на территории церкви Святого Иоанна, вблизи от Лэдброк-гроув. Он оставил вдову с двумя маленькими детьми, которых теперь ожидает нищета. Третью жертву звали Леонард Чайлд, кузнец тридцати восьми лет с Харроу-роуд северного Кенсингтона. Он оставил вдову и четверых детей, старшему только что исполнилось четырнадцать. Его нашли рано утром 1 апреля около станции Ноттинг-Хилл. Представители полиции призывают к спокойствию и сообщают, что уже вышли на след чудовища, совершившего злодеяния. Всех, кто заметит, что их родственники или знакомые ведут себя странным образом, их одежда испачкана кровью или у них наблюдаются признаки лунатизма, просят обратиться в полицию северного Кенсингтона.

Найджел закончил читать статью, покинул помещение и спустился по небольшой лестнице, набирая на ходу номер Фостера. К тому моменту, когда он добрался до лестницы, в трубке зазвучали гудки. Фостер ответил сразу же.

— Я нашел упоминание об убийстве Альберта Бека.

— Что там сказано?

— Было три убийства. Тела нашли двадцать пятого, двадцать девятого и первого апреля. — Он сделал паузу. — Первое апреля завтра, — добавил Найджел и поправился: — Сегодня ночью.

Он услышал, как вздохнул Фостер.

— Я знаю, какое сегодня число, — медленно произнес детектив. — Но меня волнует не только это. Если следовать данной схеме, преступник должен был убить кого-то в прошлое воскресенье, но мы не нашли трупы. Где обнаружены первая и третья жертвы?

Найджел напряг память. За годы изучения документов она стала у него почти фотографической.

— Первая — в Брик-Филд, Ноттинг-Дейл. Третья — на станции Ноттинг-Хилл.

— Узнайте как можно больше о каждом убийстве, особенно о местах, где нашли тела. Позвоните мне, когда что-нибудь выясните.

Фостер взял куртку со спинки стула и надел ее. Он вошел в диспетчерскую и хлопнул в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Послушайте, я говорил по телефону с Найджелом Барнсом. Он отыскал заметку 1879 года о трех убийствах в северном Кенсингтоне. Они произошли в течение недели. Второй жертвой был Альберт Бек.

— Второй? — удивилась Хизер.

Фостер кивнул:

— И это не единственный сюрприз. Третья жертва была убита 31 марта 1879 года, труп обнаружили наследующий день.

В комнате повисло молчание.

— Наши действия следующие. Энди и Хизер, направьте команду в Ноттинг-Хилл-Гейт. Там, по словам Барнса, нашли тогда тело. Осмотрите там все, оденьтесь в штатское. Обыщите дороги. Будем надеяться, что ничего не случится, поскольку это лишь подозрение. Но пусть остаются там. Найдите по возможности хорошее место, чтобы можно было наблюдать за станцией. Я присоединюсь к вам позже.

— А что насчет первого убийства? — спросила Хизер. — Если следовать схеме…

— Я займусь теми, кто, вероятно, уже мертв. А вы постарайтесь, чтобы их ряды не пополнились.

Глава 11

Сотрудник морга, дежуривший тем вечером в одиночестве, пока не привезли неизбежные жертвы субботней ночи, выглядел немного смущенным, когда в помещение целеустремленной походкой вошел Фостер.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил сотрудник морга, яростно мигая за очками в проволочной оправе.

— Да. Я хочу увидеть трупы, которые вам привозили в прошлые выходные. Те, что у вас еще остались.

— А вы уже звонили и обо всем заранее договорились? — нервно спросил он.

— Послушайте, — начал Фостер, но осекся. — Как тебя зовут, сынок?

— Люк.

— Люк, я занимаюсь расследованием убийства. Для меня очень важно увидеть трупы и сделать это немедленно. Я просто пойду сейчас и посмотрю на них. И тебе лучше не останавливать меня. Договорились?

Люк медленно кивнул.

— Молодец.

Фостер оставил его за столом и направился через двойные двери по лестнице вниз, к холодильной камере. Спускаясь, Фостер ощущал, как постепенно понижается температура. Внизу была еще одна дверь. Она оказалась запертой.

— Люк! — крикнул он.

Фостер почувствовал, как откуда-то потянул сквознячок, и подумал, что здесь, наверное, есть черный ход, у которого катафалки и кареты «скорой помощи» выгружали и загружали мертвые тела.

Молодой человек поспешил вниз и набрал комбинацию чисел на кодовом замке сбоку от двери. Послышался щелчок, и Фостер толкнул дверь. Он вошел внутрь. Воздух был холодным, но не ледяным. Он выдохнул и заметил, что изо рта у него вылетает пар. Вдоль стен комнаты тянулись ряды кабинок, лишь центр помещения был свободен, там располагалось несколько столов. Один из них занят. Фостер увидел черный мешок для трупов. В нем что-то было.

— Этот ждет, когда его приготовят для отправки, — объяснил Люк, заметив блуждающий взгляд Фостера. — Алкоголик, — добавил он, словно пытаясь объяснить задержку.

В дальнем углу помещения располагался хромированный механизм, некое подобие грузового лифта, доставлявшего трупы в прозекторскую, наверх. Рядом с ним Фостер увидел большую белую доску. Там были указаны номера кабинок, написанные против фамилий умерших.

— У вас сохранились записи, когда эти люди умерли и где обнаружили тела?

— Все есть в регистрационной книге.

— Принесите ее.

Люк удалился, а Фостер приблизился к диспенсеру и взял латексные перчатки. Когда он их надел, Люк вернулся немного запыхавшийся, в руках он держал большую черную книгу.

— Какие даты вас интересуют?

— Для начала я желал бы взглянуть на всех мертвецов, которых вам привезли ночью в прошлую субботу или воскресенье, не важно, от чего они умерли.

Люк положил книгу на свободный металлический стол, провел пальцами по странице, перевернул ее. Фостер хотел забрать у него книгу и посмотреть сам. Он уже собирался сделать это, но Люк заговорил:

— Так, у нас есть Фейхи.

Фостер посмотрел на белую доску, но не увидел такой фамилии.

— Его отправили в похоронное бюро в четверг, — добавил Люк. — Автокатастрофа.

Фостер записал адрес похоронного агентства.

— Гордон.

На доске была его фамилия. Кабинка номер 13. Фостер подошел к ней, с силой нажал на ручку, и ящик выдвинулся. Он стал открывать «молнию» на мешке, пока не показался труп. «Проблемы с лишним весом, возраст — чуть старше пятидесяти», — подумал Фостер. Кожа трупа синевато-белая, челюсть отвисла. Фостер внимательно посмотрел на грудь и на торс, потом поднял обе руки. Ничего не найдя, подозвал Люка и попросил помочь приподнять тело. Фостеру стоило немалых трудов, чтобы обследовать его спину. На теле ни пятнышка.

— Сердечный приступ? — спросил он.

Люк кивнул:

— Дома, в субботу вечером.

— Может, он выиграл в лотерею приличную сумму? — произнес Фостер, застегивая «молнию» на мешке и убирая ящик на место.

Следующим в списке значился Ибрагим.

— Он находится в глубокой заморозке. Кабинка номер 30, — проговорил Люк.

«Отлично, — подумал Фостер, — то, что надо». В морге всегда имелась хотя бы одна кабинка с температурой ниже двадцати градусов. Там хранились трупы, которые требовали заморозки. Когда их нужно было извлечь, например, для повторной аутопсии, трупы размораживали с помощью горячей воды из бойлера.

— Это чтобы лучше сохранился? — поинтересовался Фостер.

Люк покачал головой:

— Нет, он уже начал разлагаться, когда его нашли.

— Чудесно, — проворчал Фостер.

Он потянул ручку двери и вытащил ящик. Мешок меньше обычного, явно короче тела. Фостер осторожно открыл его и глубоко вздохнул. Заморозка приглушала запах разложения, но от увиденного ему едва не стало плохо. Тело было расчленено. Руки отдельно, ноги отдельно, туловище разрезано пополам, головы не было; труп не бледно-голубой, а зеленый и, очевидно, некоторое время служил пищей для личинок. Фостер попытался вспомнить данный случай. Им занималась другая следственная группа; вероятно, кровная месть.

Фостер собрал покалеченные обрубки и осторожно осмотрел их. До него доносился запах разлагающейся плоти, поэтому он стал дышать ртом. Он брал в руки и рассматривал каждую часть тела, потом перевернул торс, как гамбургер, но там ничего не было. Фостер побыстрее сложил части тела в их упаковку и убрал.

Следующим в списке значился неизвестный. Люк сообщил, что его привезли в субботу утром. Возраст трудно определить, остановились на том, что ему около пятидесяти. Лицо покойного осунулось после смерти, черные волосы спутаны, а черная с проседью борода выглядела неряшливо. Фостер быстро окинул его взглядом. Тот самый бродяга, на самоубийство которого их вызывали в прошлое воскресенье и чья судьба так волновала Хизер.

Он уже собирался закрыть «молнию», но что-то заставило его продолжить осмотр. На груди и животе ничего не было. Он поднял левую руку — ничего, затем правую — тоже ничего, если не считать нескольких точек. Наверняка наркоман…

Наклонив голову, он опять взглянул на отметины на руке. Следы от уколов, будто от инъекций шприцом. Но вдруг ему показалось, что они соединяются вместе. Фостер посмотрел внимательнее. Точно: два наклонных красных пореза и маленький порез, соединяющий их. Буква А. Они были не такими четкими, как в предыдущем случае, и сделаны не так тщательно, но Фостеру удалось рассмотреть и иные отметины — цифры. То же самое сочетание, что он нашел на теле Дарбишира: 1А137. Придется ему извиниться перед Хизер.

Фостер опустил руку.

— Причина смерти? — крикнул он Люку, не отрывая глаз от трупа.

— Наиболее вероятная версия — смерть от удушья.

— Как-нибудь связано с отравлением?

— Нет. Но в крови обнаружены следы тяжелых наркотиков и алкоголя.

Фостер обошел тело по часовой стрелке. Он поднял одну из обмякших ног умершего за лодыжку. «Странно, — подумал Фостер. — У парня ноги в прекрасном состоянии. Похоже, он провел на улице немного времени». У большинства бродяг ноги были истощены, покрыты язвами, мозолями и волдырями, грязными и дурно пахнущими. Все это казалось невероятным. Если только этот парень не был женат на педикюрше. Руки тоже мягкие, гладкие, изнеженные. Они совсем не напоминали скрюченные руки бездомного, который спит на улице, курит найденные в канаве бычки и пьет денатурат.

Что-то тут не сходится.

Найджел попросил у Рона копии газет «Лондон ивнинг ньюс» и «Ивнинг стандард». Казалось, миновала вечность, прежде чем тот вернулся. Найджел сидел, проклиная Рона и его неповоротливость, в помещении было пусто и тихо, только где-то далеко чуть слышно шумел генератор. Темнело, и огромные лампы, подвешенные на цепочках к потолку, мрачно освещали читальный зал.

«Нужно чем-то заняться», — подумал Найджел. Он встал и отправился в другой, меньший по размеру зал. С одной стороны находилась комната для просмотра микрофильмов, мрачное помещение, лишенное естественного освещения, лишь мониторы горели в темноте. Найджел провел тут много часов, изучая сотни газет.

Слева, неподалеку от комнаты для просмотра микрофильмов, располагался компьютерный зал, на некоторых машинах можно было искать статьи из современных национальных газет по ключевому слову. Найджел сел за одну, нажал клавишу, экран ожил. В базе данных не содержалось ничего, что могло быть полезным в его расследовании, там хранились материалы только за последние десять лет. Тоже прошлое, только самое ближайшее. Найджел решил посвятить немного времени его изучению.

Ему хотелось узнать о репутации Фостера как полицейского. В графе поиска он набрал: «Детектив Грант Фостер» — и нажал «поиск». Машина недовольно зашумела, а затем выдала результат: девятнадцать записей.

Первая — заметка об убийстве, к расследованию которого он был причастен. Взгляд Найджела задержался на седьмой записи: «Честный полицейский освобожден от обвинения в убийстве отца».

Статья восьмилетней давности.

Найджел нажал на ссылку.

Детектив Скотланд-Ярда, временно отстраненный от работы в связи с подозрениями в убийстве отца, был оправдан и восстановлен в должности. Против него не выдвинули обвинений.

Инспектор Грант Фостер, 39 лет, был арестован два месяца назад после того, как его отца Роджера Фостера, детектива в отставке, нашли мертвым у себя дома в Актоне в прошлом июле. Его сын вызвал «скорую» и сообщил о смерти отца.

В прошлом месяце следствие по делу о смерти мистера Фостера-старшего вынесло вердикт. Следователь заявил: «Очевидно, что детектив Фостер помог отцу свести счеты с жизнью. В обязанности следствия не входит принимать решение, являлась ли помощь преступлением. Это дело полиции и службы уголовного преследования».

Новость, что детектив Фостер не будет осужден и вернется к службе, породила критику со стороны организаций, выступающих против легализации эвтаназии.

Прошлым вечером Эйдриен Льюис, член консервативной партии от Тюлисса, сказал: «Я не уверен, что общественность правильно воспримет данное событие. Мы не вправе решать, кто умрет, а кто останется жить, это Божий промысел. Надеюсь, это не тот случай, когда ко всем членам нашего общества станет применяться одно правило, а к сотрудникам лондонской полиции — другое».

Найджел откинулся на спинку стула и попытался осознать то, что сейчас прочитал. Не важно, был осужден Фостер или нет, по сути дела, статья утверждала, что он помог отцу уйти из жизни. Как же ему удалось сохранить работу? Найджел посмотрел на часы. Он мог бы почитать и другие статьи, но прошло уже полчаса с тех пор, как Рон спустился в недра здания и до сих пор не появился.

В читальном зале по-прежнему отсутствовали признаки жизни. Найджел решил сам пойти и отыскать Рона, поторопить его, а заодно выяснить, сколько времени у него уйдет на все. Он двинулся через читальный зал к двойным дверям, через которые уходили сотрудники библиотеки, когда брали заказы. Найджелу всегда было интересно, что находилось за этими дверями. Воображение рисовало просторный, похожий на пещеру зал с нависающими друг над другом пыльными полками с подшивками желтеющих газет. Он открыл дверь и шагнул на ярко освещенную лестничную площадку. Перед ним был лифт.

Он нажал кнопку, и дверь лифта открылась. Найджел надеялся, что оттуда выйдет Рон с микрофильмами или подшивкой в руках. Но кабина была пустой. Найджел зашел внутрь и посмотрел на панель. Там была только одна кнопка, помеченная буквой Б. Он нажал ее, дверь закрылась, и, слегка подрагивая, лифт начал медленно спускаться.

Лифт опять затрясся, и двери раскрылись с лязгом. Найджел оказался в помещении, где было три выхода: вперед, налево и направо. Куда идти дальше? Стекла в каждой двери запотели, и он не мог видеть, что находилось за ними. За дверями по бокам от него было темно, а из-под двери впереди пробивался свет. «Наверное, Рон там», — подумал Найджел.

Он открыл дверь и оказался в длинном коридоре, в его конце была еще двойная дверь. Найджел замешкался. А если Рона там нет? Наверное, он уже наверху и теперь недоумевает, куда запропастился Найджел. Рон должен был вернуться. Но Найджел почему-то был уверен, что Рон все еще находился внизу, и потом ему очень нужны эти газеты. Найджел двинулся вперед, его шаги гулко разносились по коридору.

Он приблизился к двери, темно-зеленой и легко поворачивавшейся на петлях. Найджел медленно надавил на нее, и в тот же момент уловил сладковатый запах старой бумаги и пыли. «Забавно, — подумал он. — Если Рон тут, почему свет выключен?» Коридор позади него был единственным источником света. Найджел пожал плечами и ступил в темноту. Левой рукой нащупал стену. Коснулся чего-то холодного и твердого. Найджел решил, что это сталь. Он пошарил ладонью по стене рядом с петлями и наконец отыскал выключатель. Щелкнул им.

Прошло некоторое время, прежде чем Найджел оценил размеры находящейся перед ним комнаты. Он увидел длинный низкий туннель и поднял голову. Его рост был чуть менее шести футов, но потолок нависал всего в двух футах над ним. От пола до потолка по обе стороны тянулись металлические полки с переплетенными подшивками различных газет. Он вспомнил о Роне и улыбнулся. Как он здесь протискивается? Рон весит больше ста килограммов. Вероятно, поэтому и возится так долго.

Найджел достаточно хорошо знал Национальную библиотеку прессы и понимал, что помещение, в котором находился, является одним из четырех отделений хранилища. Его длина двести шестьдесят футов. Найджел не мог разглядеть двери в дальнем конце. Он видел лишь бесчисленные ряды газетных подшивок. Вот что становится со вчерашними новостями… Нет, их не превращают в оберточную бумагу, а переплетают в тяжелые тома и складывают в этой могиле.

Послышался звук закрываемой двери. «Это Рон», — решил Найджел. Он позвал его, но изо рта вылетел хриплый шепот, который заставил его закашляться, задыхаясь от пыли, скопившейся на бесконечных рядах полок. Наступила тишина.

— Рон? — громче повторил Найджел.

Никакого ответа. Откуда раздался стук двери: спереди или сзади? Трудно определить. Он посмотрел в конец длинного коридора, ожидая, что перед ним появится тучная фигура Рона.

Еще одна дверь закрылась. Найджел шагнул вперед и снова позвал Рона. Дверь позади него бесшумно закрылась, и он почувствовал, как в воздухе закружилась пыль. Найджел обернулся.

— Черт! — вскрикнул он.

Рон выронил коробки с микрофильмами, которые нес, прижимая к груди.

— Боже, — пробормотал он, прижав руку к сердцу.

Найджел машинально поднял руки. Несколько секунд оба не могли вымолвить ни слова. Рон первым прервал молчание.

— Что вы здесь делаете? — Выражение его лица сменилось с удивления на гнев.

— Искал вас, — ответил Найджел. — Я подумал… если честно, даже не знаю, о чем я думал.

— Вы меня до смерти напугали!

Рон наклонился и стал собирать коробки с микрофильмами. Найджел помог ему. Когда все коробки были найдены, мужчины наконец посмотрели друг на друга.

— Извините, — произнес Найджел. — Я очень нетерпелив.

Рон пожал плечами:

— Ладно, только пообещайте, что позволите все-таки мне подбирать материалы?

Найджел кивнул. Рон передал ему пленки. — Можете сами поднять их наверх, — сказал он. — После такой встряски мне нужно покурить.

Найджел вернулся с микрофильмами в читальный зал. Сначала он поставил «Лондон ивнинг ньюс» и стал искать сообщения о каждом убийстве. Теперь, когда связь между ними установили, важно было узнать детали. Но в статье о третьем убийстве и о том, в какой ужас и шок повергло оно жителей Кенсингтона — газета назвала это «страхом и оцепенением», — не содержалось подробностей относительно места обнаружения трупа. Лишь упоминание, что его нашли около станции Ноттинг-Хилл. Найджел проверил газету за следующий день, надеясь отыскать там какие-нибудь материалы. Он нашел большую статью, в ней рассказывалось о страхе местных жителей, но опять ни слова о том, где нашли тело.

Найджел загрузил «Ивнинг стандард». Создавалось впечатление, что в обе газеты писал один и тот же журналист, размер сообщений и все указанные там детали были совершенно одинаковыми. Найджел просматривал все материалы, внимательно вчитывался в каждое слово, но не обнаружил ничего нового, о чем можно было бы сообщить Фостеру. Он сел и потер глаза. Посмотрел на часы: время пролетело мгновенно, пока он сидел, прилипнув к мерцающему экрану в темной будке. Найджел уловил знакомые симптомы приближающейся мигрени — боль в глазах и решил, что нужно выйти на улицу, подышать свежим воздухом и проветриться.

Он сказал об этом Рону, который вскоре вернулся.

— Я с вами! — весело воскликнул тот. Очевидно, Рон уже забыл о его недавнем вторжении. — Хочу еще покурить.

Найджел надел пальто. Рон вышел водной футболке. У входа он прикурил сигарету, пока Найджел наблюдал за проезжающими мимо машинами, доставал телефон и включал его.

Новых сообщений не было. Конечно, Найджел не ожидал, что ему первому расскажут, что преступник пойман. На экране загорелся индикатор разряженного аккумулятора. Он отругал себя за то, что забыл зарядить его сегодня утром, и выключил телефон, чтобы сохранить немного энергии.

— Как дела? — спросил Рон, выдыхая дым.

Найджел смущенно посмотрел на него.

— Я понимаю, вы не можете сообщить мне все подробности, но скажите, у вас хотя бы получается?

— Все… хорошо. Просто устали глаза от микрофильмов.

Рон с сочувствием кивнул:

— Знаете, как они делают газетные листы плоскими, чтобы их можно было снимать на пленку?

— Нет.

— С помощью утюга. У них, наверное, целая артель женщин, которые выравнивают их утюгами.

— Правда?

— Точно, — произнес Рон и сделал еще одну глубокую затяжку.

Найджел сообразил, что ему необходимо провести более детальный поиск.

— Мне нужна «Челси Таймс», — проговорил он.

— Я спущусь и принесу вам ее, как только докурю, — предложил Рон. — Это не вопрос жизни и смерти, не так ли?

Найджел улыбнулся:

— Нет.

Фостер сидел в машине, воскрешая в памяти события прошлого воскресенья в парке Эвондейл на Ноттинг-Дейл, когда его вызвали расследовать смерть бродяги. Прибыв в первый раз на место преступления, он не нашел там ничего примечательного. Дождь беспрерывно лил с ночного неба, и Фостер помнил, как прогибались деревья под потоками дождевой воды. Бродягу нашли висящим на перекладине детских качелей, но к тому моменту, когда Фостер появился, труп уже снял дежурный офицер. Он надеялся, что сумеет вернуть несчастного к жизни. Поэтому Фостер не видел тела в его первоначальном положении.

Он съездил в участок и взял фотографии с изображениями веревки, качелей, трупа бродяги и окружающей место преступления территории. На снимках не было ничего необычного. Веревку отправили для экспертизы криминалистам, вызвали Карлайла для произведения повторного вскрытия. Фостер позвонил смотрителю парка, обнаружившему тело на рассвете. Как и неделю назад, он клятвенно заверил его, что не видел ни одной живой души и не заметил ничего странного или необычного ночью, предшествующей обнаружению мертвеца. Парк закрылся в пять часов вечера, это означало, что убийца придумал способ, как протащить или провезти туда тело. Фостер обошел парк по периметру и не нашел ни одной лазейки.

Его тревожил вопрос: почему на трупе нет ножевых ран? Барнс сказал, что все три жертвы 1879 года были заколоты. Почему же сейчас первого повесили?

Необходимо установить личность погибшего. Фостер распорядился подготовить запись зубной формулы и сравнить ее с теми, что были указаны в базе данных на всех пропавших без вести. Но на это уйдет время. Итак, Фостер сидел в автомобиле, который полз по Лэдброк-гроув, и держал перед собой пачку фотографий мертвого мужчины. Он начал свой объезд двора церкви Святого Иоанна. Части оградительной ленты, прикрепленные к изгороди, до сих пор развевались на ветру. Но сам церковный двор был пуст. Фостер двинулся вдоль Портабелло-роуд, хозяева рыночных лотков уже давно собрали свои палатки, но мусор, оставшийся после шумного субботнего дня, еще валялся на Дороге. Добравшись до железнодорожного моста в северном темном конце улицы, Фостер припарковал там машину. Всякая пьянь любила собираться здесь, а также на соседних улочках, в домах и темных закоулках, в этом маленьком мирке.

Фостер проверил Эклам-роуд, пешеходную улицу, тянувшуюся параллельно шоссе наверху. Там не было никого, даже бродяг. Он пересек парк по Портабелло-роуд и прошел мимо Уэстуэя в сторону Лэдброк-гроув. Там раскинулся маленький парк, он назывался Портабелло-Грин. Настоящий рай для местных рабочих, днем они ели там ленч; и для шумных бестолковых бродяг, распивающих тут по ночам крепленое вино. Фостер толкнул ворота парка и услышал, как они заскрипели. Из глубины парка доносились голоса, люди смеялись и кричали. Когда он приблизился и увидел группу бездомных, собравшихся вокруг скамейки, они замолчали и с настороженностью уставились на Фостера.

Особа, которую искал Фостер, сидела посередине, остальные окружали ее со всех сторон и, как дети, слушали ее историю.

— Добрый вечер, Шина, — произнес Фостер, нарушая повисшую тишину.

Женщина-Сидр была в том же тряпье, что и во время их прошлой встречи. В сгущавшихся сумерках, вдали от ярко освещенного полицейского участка она уже не выглядела такой чумазой. Ее глаза — желтые и узкие — долго и пристально смотрели на Фостера, прежде чем до нее дошло, кто перед ней стоит.

— Что надо? — спросила она, наконец-то вспомнив Фостера. Она покосилась на сидевшего рядом скрюченного старика, лысого, с косматой седой и грязной бородой, который с такой жадностью затягивался сигаретой, словно от этого зависела его жизнь, и качался при этом взад-вперед. — Вот этот коп, — пробурчала Шина. — Это он расспрашивал меня про убийство в церкви.

— Простите, что помешал вашей чудесной вечеринке, — сказал Фостер. — Но боюсь, мне опять нужна твоя помощь, Шина. Остальные тоже могут мне помочь. — Он вытащил из внутреннего кармана куртки ксерокопию с фотографией мертвого бродяги. — Кто-нибудь из вас знает этого парня?

Женщина-Сидр выхватила у него из рук снимок и поднесла вплотную к лицу. Она прищурилась, чтобы лучше рассмотреть его. Фостер достал из кармана маленький фонарик и включил его. Он отдал фонарик Женщине-Сидр. Она взяла его дрожащей рукой и посветила на фотографию.

— Этот засранец мертв, — наконец проговорила она.

— Да. Ты его узнала?

Шина опять посмотрела на фотографию. Остальные собрались позади нее, заглядывая ей через плечо. Она передала своим приятелям снимок и фонарик.

— Никогда его не видела, — промолвила Шина.

Фотография пошла по кругу, никто не узнал мужчину.

— Он повесился в этой части города. Может, перестанете врать и скажете, что вы его знали?

Она улыбнулась своей щербатой улыбкой.

— Врать не стану, если бы он тут бывал, я бы его точно убила! — воскликнула Шина и рассмеялась.

Остальные присоединились к ней.

«Такое зрелище трудно будет забыть», — подумал Фостер.

Найджел загружал на компьютере электронный каталог, когда вернулся запыхавшийся Рон с парой газетных подшивок в руках. «И никаких микрофильмов», — с облегчением вздохнул Найджел. Он взял подшивки у Рона и положил одну на подставку. Поправив на носу очки, Найджел раскрыл ее. Страницы сухие, как наждачная бумага, и твердые на ощупь. Это было потрясающе: будто он прикоснулся к давнему прошлому. Найджел быстро листал страницы, пока не добрался до выпуска газеты за второе апреля.

Он ошибся, там не содержалось ни единого слова об убийстве. Газета состояла из двух страниц, заполненных рекламой, информацией о ценах на бакалейные товары, рубриками обмена и другими мелочами викторианской жизни. В иное время Найджел с интересом изучил бы все это. Но не сейчас. Ему необходимы новости.

Рон побрел к своему столу, но Найджел окликнул его:

— Вы можете принести «Кенсингтон ньюс и Уэст-Лондон Таймс» за 1979 год?

— Никогда не слышал таких названий, — мрачно ответил Рон.

— Это одна газета, — объяснил Найджел. — Еженедельная.

Рон медленно двинулся в сторону хранилища.

Через полчаса Рон вернулся еще с одной подшивкой. Найджел нашел выпуск за третье апреля. Первая полоса посвящалась поднявшейся из-за убийства шумихе. Основное внимание уделялось реакции жителей Ноттинг-Хилла. Многие утверждали, что убийца был чудовищем, вроде Голема. Один свидетель говорил, будто видел на месте первого преступления человека ростом более семи футов, а его лицо закрывали волосы.

Найджел внимательно читал статью. Сначала не было ничего нового, но потом он наткнулся на заявление репортера, что тот отыскал субъекта, заявлявшего, будто он знал человека, нашедшего труп. Этот человек, чье имя так и осталось неизвестным, рано утром проходил мимо железной дороги Хаммерсмит и Сити и наткнулся на лежащее у станции тело.

Найджел поднялся, решив, что следует позвонить Фостеру. Задумался. Станция Ноттинг-Хилл была подземной. Если человек не жил в туннеле, что он делал, гуляя вдоль путей?

Найджел снова сел. Железная дорога Хаммерсмит и Сити. Что дальше? Линия Хаммерсмит и Сити до сих пор работала, но она не тянулась к Ноттинг-Хилл-Гейт. Эта станция находилась на центральной линии, через нее могли проходить кольцевая и радиальные линии метро. Нужно проверить по справочнику. Он посмотрел на полках в зале, но не нашел ничего полезного. Тогда Найджел сел за компьютер и нажал на «иконку» интернет-браузера. Ввел в поисковике фразу «лондонское метро». Минуту спустя он получил 369 000 результатов поиска. Первым в списке оказался сайт с виртуальным путешествием по метро, вторым — официальный сайт общественного транспорта в Лондоне. Найджел нажал на эту ссылку. Она загружалась очень долго. Когда Найджел уже был готов повторить попытку, появилась страница. Он нажал на ссылку «метро». Быстро просмотрел страницу в поисках ссылок на историю метро, но не нашел ничего по истории. На окошке браузера он нажал «назад» и вернулся к списку поиска.

Следующая ссылка оказалась намного интереснее. Это была «История метро: вышедшие из эксплуатации станции лондонского метро». Основное внимание уделялось так называемым станциям-призракам: платформе, которую можно увидеть между Тоттенхэм-Корт-роуд и Хелборн на центральной линии, она находилась прямо перед Британским музеем и была закрыта в 1932 году; или платформе Даун-стрит на линии Пиккадилли-серкус между Грин-парк и Гайд-парк-корнер.

Найджел снова вернулся назад. Набрал в поисковике фразу «станция Ноттинг-Хилл» и дождался результатов. Первым в списке был сайт Википедии — бесплатной энциклопедии, поисковик сортировал сайты по популярности. Он нажал на ссылку и прочитал короткую бесцветную статью:

Подземная станция Ноттинг-Хилл-Гейт — станция лондонского метро, расположена в Ноттинг-Хилл. Она находится на центральной линии между Холланд-парк и Куинсви, а также на радиальной и кольцевой линиях между Хай-стрит и Бейсуотер. Станция присутствует в первой и во второй зонах. Данная станция открыта 30 июля 1900 года. Наибольшую известность приобрела благодаря своей близости к Портабелло-роуд, где расположен кинотеатр «Ноттинг-Хилл», регулярно проводится карнавал Ноттинг-Хилл-Гейт и находится рынок Портабелло.

30 июля 1900 года? Найджел читал снова и снова. Но дата не менялась. Была ли это опечатка? Или правда? Если так, то где раньше находилась станция? Она определенно существовала, он читал о ней в нескольких газетах. Но где же она располагалась? Он подумал о Фостере и его людях, ожидавших нового удара убийцы в Ноттинг-Хилл-Гейт. Посмотрел на часы. Было около десяти вечера. «Мне нужно еще десять минут», — подумал Найджел.

Он открыл страницу «Гугл» и ввел в поисковике фразу «История лондонского метро». Первой оказалась ссылка на сайт, посвященный истории метро по десятилетиям начиная с 1860–1869 годов. Там рассказывалось, как в 1863 году была открыта железная дорога Метрополитен между Паддингтон и Фаррингтон-стрит, с остановками на Эдгвер-роуд, Бейкер-стрит, Портланд-роуд (теперь Грейт-Портланд-роуд), Гувер-стрит и Кинге-Кросс. Никакого упоминания о Ноттинг-Хилл-Гейт.

На следующей странице сообщалось об открытии отдельной железнодорожной ветки Хаммерсмит и Сити между Паддингтон и Хаммерсмит в 1864 году, которая стала новым ответвлением в подземной системе. Локомотивы сначала ехали по земле, а затем спускались в туннель.

Промежуточными станциями являлись Ноттинг-Хилл-Гейт (теперь Лэдброк-гроув) и Шепердс-Баш.

Прежде чем Найджел дочитал предложение до конца, он уже запустил руку в карман, достал мобильный телефон, набрал номер и поднес к уху. Телефон прозвонил два раза и замолчал. Найджел посмотрел на экран — он не светился. Порылся в карманах и нашел монетку в пятьдесят пенсов. Звонок с городского телефона на мобильный стоил дорого. Он спустился к телефонному автомату, снял трубку и набрал номер Фостера. В трубке раздавались долгие гудки.

— Да отвечай же скорее, — прошипел он в трубку.

— Говорит инспектор Фостер. Я не могу ответить по телефону…

— Это Найджел, — произнес он после гудка, не желая терять ни мгновения. — Вы оказались не в том месте. Вам нужно на станцию Лэдброк-гроув. Раньше она называлась Ноттинг-Хилл-Гейт. Мой телефон отключился. Отправляйтесь на Лэдброк-гроув. Я поеду туда…

В этот момент закончились деньги.

Экстренные звонки были бесплатными. Он набрал номер.

— Пожарная, «скорая» или полиция?

— Полиция.

Его соединили.

— Мне надо поговорить со старшим инспектором Фостером, — сказал Найджел оператору, когда его спросили, зачем он звонит. — Это очень срочно. Вы даже представить не можете, насколько срочно.

Фостер стоял у окна на седьмом этаже обшарпанного серого офисного здания, возвышавшегося над окрестностями станции метро Ноттинг-Хилл-Гейт, и смотрел в бинокль. Дринкуотер добился, чтобы им выделили целый этаж — это позволяло хорошо просматривать Кенсингтон, Черч-стрит, Ноттинг-Хилл-Гейт и прилегавшую к ним территорию. На этаже ничего не было, не считая нескольких столов, стульев и телефонных проводов; стоял душный запах опостылевшего рабочего места.

Был субботний вечер, и по улице внизу ходили толпы туристов и праздно шатающихся, направлявшиеся в дорогие бары и рестораны. Группа Фостера заняла позицию, они были готовы к действию. Вооруженный отряд быстрого реагирования затаился в дальнем углу офиса. Двое полицейских, переодетые бродягами, дежурили у обоих выходов из метро. Машина без номеров припаркована на Юксбридж-стрит, идущей параллельно Ноттинг-Хилл-Гейт, позади кинотеатров «Коронет» и «Гейт». Еще один автомобиль расположился с противоположной стороны от Ноттинг-Хилл-Гейт на Пембридж-Гарденс.

Рация Фостера затрещала. Он заметил какую-то суматоху на другом конце улицы. Около банка кричала женщина, вокруг нее стали собираться люди.

— Пошли! — крикнул Фостер и выбежал из комнаты. Он спустился по лестнице, за ним следовали Дженкинс и Дринкуотер. Они выскочили и побежали в сторону Ноттинг-Хилл-Гейт.

— Что здесь случилось? — крикнул Фостер в приемник.

Никакого ответа. Трое детективов перешли дорогу. Офицеры приблизились к собравшейся у банка толпе.

Несколько зевак смотрели на чернокожую женщину, которая истерично вопила:

— Они забрали мою сумку! Они украли мою сумку!

Друзья женщины пытались успокоить ее. Ни на кого из них, равно как и на собравшихся поглазеть на происшествие людей, не произвел впечатления тот факт, что простая кража сумки привлекла внимание половины полицейских западного Лондона. Офицер двигался в их сторону, держа одной рукой подростка, а другой — сумку женщины.

— Дайте мне его! — закричала женщина. — Я оторву этому засранцу голову!

Даже с расстояния в десять футов Фостер разглядел длинные ногти женщины. Без сомнения, ее угроза звучала убедительно. Паренек казался испуганным. Фостер оценил длину улицы. Ничего подозрительного.

— Все тихо? — спросил он по рации.

Ответ прозвучал утвердительно.

Фостер убрал рацию.

— Возвращаемся, — сказал он. Фостер тяжело дышал и был все еще на взводе.

Он даже не услышал, как звонил его телефон.

Найджел оставил попытки пообщаться с Фостером напрямую. Диспетчер, ответившая на его звонок, разговаривала с ним как с сумасшедшим. Он попытался убедить ее хотя бы оставить сообщение, но она продолжала выяснять, какой у него номер телефона и где он находится. Она почему-то решила, что он был свидетелем убийства, а не пытался предотвратить его. Когда разговор закончился, Найджел понял, что не может просто ждать того, что может случиться, и переживать, дойдет его сообщение до адресата или нет. Он должен быть там, на месте предполагаемого преступления.

Он выбежал из библиотеки в надежде поймать такси. На улице было тихо и темно, и шансы найти такси были невелики. Тогда Найджел направился к метро. Через пять минут прибыл поезд. Он поехал на юг, к Кингс-Кросс. Когда Найджел вышел, его первым порывом было поймать такси, но в субботний вечер ему бы долго пришлось ждать такси на север, он гораздо быстрее доберется до Лэдброк-гроув по линии Хаммерсмит и Сити.

В половине двенадцатого ночи Найджел оказался на Лэдброк-гроув. Пьяницы, гуляки, алкаши и психи толпились у входа в метро. В воздухе пахло жиром, перегаром и мочой. Люди отправлялись в клубы или выходили из метро и шагали к своим домам. На ближайшей автобусной остановке скопился народ. Стереосистема в автомобиле гремела глухими басами, молодые парочки смеялись и спорили. Обычно Найджел старался избегать подобных мест в такое время. Но теперь его это не волновало: он постоял несколько секунд, раздумывая, в какую сторону идти. Не считая патрульной машины, припаркованной на улице в ста ярдах от него, он не заметил никаких признаков полиции.

Он двинулся к роще, под железнодорожным мостом. Наверху на станцию пришел поезд. Найджел остановился и огляделся. Ничего подозрительного. Он снова зашагал, сам не зная куда.

А потом он услышал крик.

Пронзительный, отчаянный вопль в ночи. Сначала Найджел решил, что произошла пьяная драка, но крик повторился. Никто вокруг не обратил на это внимание, очевидно, в подобных местах это было в порядке вещей. Найджел почувствовал, как у него заколотилось сердце.

Крики доносились справа, позади станции. Там, за баром, тянулась небольшая улочка. Он поспешил туда. Улица стала постепенно расширяться. Над ним нависал ужасающий бетонный Уэстуэй; шум машин создавал непрерывный звуковой фон. Найджел ускорил шаг и перешел на легкий бег. В пятидесяти ярдах от себя он заметил молодую женщину. Она кричала, широко расставив руки и наклоняясь вперед, чтобы голос звучал сильнее. Перед ней на дороге по диагонали стояла припаркованная машина, водительская дверца была открыта, фары горели. Судя по облаку выхлопных газов, двигатель работал. Найджел бросился к женщине.

Она, казалось, не заметила его и продолжала кричать. Когда он приблизился к ней, она замолчала. Найджел поднял руки, показывая, что все в порядке, чтобы женщина не паниковала. Он огляделся, но не понял, почему она кричала. С воплей женщина перешла на шепот. Левой рукой она зажимала рот, а правой указывала на приоткрытую дверь гаража. Дверь была освещена, но дверной проем зиял чернотой. Найджел шагнул туда. Он заметил лишь белую надпись граффити на двери: «Челски — придурок…»

На улице было пустынно. Найджел облизнул обветрившиеся губы и нагнулся, чтобы посмотреть, что находилось за дверью. Там было очень темно. Женщина перестала кричать и начала голосить.

Найджел приблизился к двери. Он достал из кармана платок и через него взялся за ручку. Он стал аккуратно открывать дверь — дюйм за дюймом, так, чтобы фары автомобиля и огни с Уэстуэя могли осветить внутреннюю часть гаража. На него пахнуло едкой смесью бензина и скипидара. Когда света стало больше, он различил очертания тела. Это была молодая женщина. Найджел отпустил дверь и подождал, убеждаясь, что она не сорвется с петель. Потом он зашел внутрь.

При ближайшем рассмотрении он увидел, что женщина блондинка, в джинсах и цветастой рубашке, которая была разорвана, обнажая окровавленные изуродованные груди. Кровь уже застыла и стала студенистой. Она лежала на спине с раскинутыми в стороны руками. Найджел посмотрел на ее лицо. Чистое, нетронутое. Но на месте глаз зияли две черные дыры с запекшейся вокруг них кровью, обрамлявшей пустые впалые глазницы, зловещие, темные и, казалось, все еще способные видеть.

Найджел знал, что эта картина останется с ним до конца дней, она будет появляться перед ним, как ужасная заставка, всякий раз, едва он закроет глаза. Он отступил и медленно прислонился к двери гаража, будто пытаясь защитить то, что осталось от достоинства молодой женщины.

Два или три человека появились на дороге. Один пытался успокоить женщину. Другой звонил по мобильному телефону.

— С тобой все нормально? — крикнул Найджелу чернокожий парень.

Через несколько секунд вокруг собралась толпа.

Найджел кивнул. Он медленно сел на землю перед дверью в гараж, преграждая путь к нему.

Вдали он услышал вой полицейской сирены.

Глава 12

Монотонное стрекотание полицейского вертолета эхом разносилось в ночной тишине, свет от его прожектора скользил и метался по прилегающим улицам. Они опоздали, и Фостер это прекрасно понимал. Убийца скрылся, бросил свою страшную ношу и растворился в большом безликом городе. Все это время Фостер и его отряд ждали у другой станции метро. Это волновало его больше всего, преступник по-прежнему оставался на свободе. Фостер знал, что независимо от того, мог он предотвратить убийство или нет, его начальству новость не понравится. Особенно, если в дело вмешаются стервятники-журналисты. Следствие по делу о гибели его отца подорвало репутацию Фостера, которую он так старательно создавал за долгие годы работы детективом; у него осталось мало союзников. Если вообще остались.

Фостер стоял посередине Мелтон-роуд. Он уже сбился со счета, сколько ночей приходилось ему проводить на этих богом забытых улицах в короткие предрассветные часы, в ярком свете прожектора над трупом какого-нибудь несчастного неудачника. Когда наблюдаешь, как твой отец сводит счеты с жизнью, чтобы спастись от грядущей агонии, смерть незнакомцев уже не причиняет тебе таких страданий. И все же гибель женщины стала для Фостера шоком. Они знали о предстоящем убийстве за несколько часов до того, как преступник собирался нанести удар, и все-таки опоздали.

Фостер посмотрел на женщину. Глаза вырезаны, а грудь растерзана. Карлайл обследовал тело. Заметив детектива, он поднял голову, и они поприветствовали друг друга. Их напряженные лица передавали всю мрачность ситуации. Никто не сказал ни слова. Фостер осмотрел гараж, пока Карлайл заканчивал работу. Ничего необычного он не нашел.

— Я думаю, ей было около тридцати или тридцать с небольшим. Время смерти примерно пять или шесть часов вечера, — произнес патологоанатом.

Фостер кивнул. Это было ответом на один из главных для него вопросов.

— Причины?

— Еще пока рано говорить. Предположительно, причиной стала одна из ран на груди, но я должен осмотреть ее более тщательно.

— А глаза?

— Их могли удалить и до смерти. Но я надеюсь, это случилось после убийства. Глаза вырезали аккуратно, с большой осторожностью, а не просто вырвали, а это значит, что она была без сознания. Зрительный нерв уцелел, но поврежден.

«Око за око», — вздохнул Фостер. Дарбишир лишился рук. Вероятно, эти надругательства над трупами являлись символичными, а не ритуальными. Например, женщина что-нибудь видела или руки Дарбишира сделали нечто такое, их и отрезали? А почему тогда тело бродяги осталось нетронутым?

— А как насчет ран на груди?

— Похоже, преступник пытался вскрыть грудную клетку. У женщины были силиконовые имплантаты. Они взорвались, отсюда такое месиво. Когда мы произведем вскрытие, я достану все, что осталось. Посмотрим, может, мы сумеем узнать серийный номер. Иных способов установить ее личность у нас нет. Если не считать необычной татуировки на лопатке.

Фостер нагнулся. Карлайл осторожно перевернул женщину, чтобы он мог видеть ее правое плечо. Там был изображен какой-то символ, что-то восточное. Фостер сделал набросок в своем блокноте.

— Знаешь, что это обозначает? — спросил Карлайл.

— Нет. Но я почти уверен, это что-то японское. Я был в Японии несколько лет назад. Удивительное место. Это единственная отметина, которую вы нашли?

— Да. Не считая ран на груди, разумеется.

Фостер посмотрел на кровавое месиво, бывшее когда-то грудью женщины. Разобрать послание было невозможно. Придется дождаться, пока ее очистят. И все же состояние груди и тяжесть нанесенных ран свидетельствовали о чем угодно, только не об аккуратности преступника. Они были нанесены с яростью.

В отличие от вырезанных глаз.

Фостер начал понимать, как действовал убийца. Сначала он каким-то способом обездвиживал жертвы. Потом, как в случае с Дарбиширом и женщиной, удалял у них части тела, прежде чем вырезать послание. Неизвестно, находились ли жертвы в этот момент под влиянием успокоительного средства, но что-то еще сковывало их движения. Затем он убивал их ударом в сердце. В данном случае ему что-то помешало или расстроило, отсюда и весь этот кровавый ужас.

— Наверное, он начал вырезать послание, но был потрясен, когда взорвался имплантат, — проговорил Фостер. — Вскоре он разозлился. — Он сделал паузу. — Что поделаешь, мы все предпочитаем натуральные груди, — мрачно добавил Фостер.

По лицу Карлайла скользнула усмешка. Они вышли из гаража, Карлайл снял перчатки.

— Вам удалось взглянуть на безымянного бездомного в морге? — спросил Фостер.

— Нет пока. Но именно этим я сейчас и собираюсь заняться. Меня ждет веселое воскресенье.

— Нас всех.

Было почти три часа ночи. Около оградительной ленты, натянутой вдоль дороги, Фостер заметил нескольких зевак. Энди Дринкуотер стоял неподалеку и беседовал с полицейским. Фостер сообщил Дринкуотеру результаты предварительного обследования, проведенного Карлайлом.

— Значит, если она умерла во время вечернего чая, он привез сюда труп вечером. Вчера вечером, — проговорил Дринкуотер, глядя на часы.

— Похоже на то.

— И если бы мы оказались на нужной станции, тогда мы поймали бы его.

— Он рассчитывал на то, что мы ошибемся. И оказался прав. Как там Барнс?

— Он в Ноттинг-Хилл-Гейт с Дженкинс. Она понимает, что он пережил. Для него это стало потрясением.

— Есть еще свидетели?

— Женщина, нашедшая труп. Она вернулась с вечеринки в половине двенадцатого ночи. Мы проверили, все подтвердилось. Дверь в гараж была открыта. Женщина подумала, что забыла запереть ее. Открыла и… она лежала там.

— Замок взломали, не так ли?

— Да. Но он был совсем старым. Так что взломать его не составило особого труда.

— Гараж принадлежит ей или она его арендует?

— Арендует. У какого-то парня из Актона. Мы этим занимаемся, уже выяснили его фамилию.

— Чего не скажешь о нашей жертве. Найдите мне кого-нибудь, кто говорит, а еще лучше читает по-японски. Мне плевать, даже если это будет повар из суши-бара. Главное, привезите его побыстрее.

Не прошло и часа, как переводчица — молодая сотрудница полиции, все еще моргая спросонья, стояла рядом с Дринкуотером около оградительной ленты и ждала Фостера. Японка с нежным голосом, и она говорила на безупречном английском.

— Спасибо, что приехали так быстро, — произнес Фостер с натянутой улыбкой.

Ее рукопожатие было мягким и слабым. Дама тоже попыталась улыбнуться, но не смогла, поскольку была напугана. Она привыкла присутствовать на допросах, объяснять обвиняемым правила полицейского делопроизводства. Здесь же переводчица оказалась на месте преступления.

— Как вас зовут?

— Акико, — прошептала она.

Фостер объяснил, что им нужно:

— Я хочу, чтобы вы посмотрели на ее плечо. Вероятно, вам удастся расшифровать татуировку. Должен вас предупредить, тело в плохом состоянии. И я очень сожалею, что заставляю вас делать это, Акико.

Он подвел ее к гаражу. Фостер встал позади Акико, когда она приблизилась к телу, вытянул руку у нее за спиной на случай, если дама упадет в обморок. Фостер распорядился, чтобы жертву перевернули на бок и накрыли одеялом.

— Присядьте, — проговорил Фостер.

Несмотря на ее волнение, Фостер чувствовал, что Акико была гораздо решительнее, чем он предполагал, глядя на ее хрупкую фигурку. Они оба присели, и Фостер откинул край одеяла, обнажив плечо и несколько прядей светлых волос. Указал на татуировку.

— Это означает «свет и сияние», — тихо промолвила переводчица.

— Вы уверены?

Она кивнула.

— В этом заключен какой-то особый смысл?

Она задумалась, а потом покачала головой. Фостер опустил одеяло и встал.

— Спасибо за помощь. Простите, что мы подвергли вас такому испытанию.

— Все в порядке, — сказала она, собираясь идти, но вдруг повернулась к Фостеру: — Сейчас очень модны татуировки в виде японских иероглифов, которые переводят значение вашего имени. Знаменитости делают подобные.

Даже после долгих лет службы в полиции западного Лондона, где родители давали своим детям имена вроде Алфалфы или Меззанины, Фостер никогда не встречал людей, которых звали «Свет и сияние».

Глава 13

Утреннее солнце едва светило, и лишь слабые лучи проникали в окна гостиной Найджела в его квартире на Шепердс-Баш. Но даже ослепительное солнце едва ли смогло бы осветить эту комнату, заставленную мебелью и заваленную книгами, лежавшими повсюду. Кисловатый запах старых книг наполнял воздух; у Найджела почти не было книг, которые не прошли бы через руки многочисленных владельцев и не пожелтели, чьи обложки и корешки не порвались и потерлись. Книги были сложены в высокие, готовые в любой момент обрушиться кипы на полу; ими был завален компьютерный стол и забиты два высоких книжных шкафа, поднимавшихся до самого потолка. Названия многих книг просто невозможно было прочитать, поскольку их корешки закрывали бесчисленные сувениры, безделушки и фотографии. Найджел никогда не расставлял книги в определенном порядке, поэтому теперь ползал на коленях, пытаясь найти справочник имен.

— Во всяком случае, вы не из тех, кто расставляет книги или диски по алфавиту.

Найджел услышал замечание Хизер, но не ответил, поскольку был очень увлечен поиском нужной ему книги. Он искал «Свет и сияние». Найджелу казалось, что это Элеонора, имя греческого происхождения с похожим значением. Он сказал об этом Фостеру. Но когда сержант Дженкинс отвезла его домой с пожеланиями Фостера хорошенько отдохнуть, Найджел все-таки решил проверить свою догадку.

— Это ваши предки? — поинтересовалась Хизер. Она держала в руках фотографию с каминной полки.

Это был семейный портрет. Суровый отец стоял сзади, гордо ощетинив бороду. Его левая рука лежала на локте сидевшей перед ним жены. Волосы женщины собраны на затылке, а глаза такие светлые, что она напоминала призрака. Перед ней стоял серьезный мальчик в застегнутом на все пуговицы сюртуке, с обручем в руке. Две девочки сидели, старшая — точная копия своей матери — держала в руках цветы, младшая с грустью смотрела в камеру, ее пестрая, в оборках блузка контрастировала с торжественной атмосферой черно-белой фотографии. Все, кроме отца, выглядели так, словно только что услышали какую-то плохую новость. Найджел очень любил эту фотографию.

— Нет, — ответил он.

— Тогда кто же это?

— Семья Ривз.

— Кто они?

— Неизвестно.

— Откуда же вы знаете их фамилию?

— Она написана карандашом на обороте. Снимок сделан в 1885 году.

— А как она у вас оказалась?

— Она мне понравилась. Эти люди серьезно относились к своим семейным портретам.

— Да, тогда они не говорили «сыр».

— Большинство пытались показать, какие они серьезные, надежные и честные. А это невозможно сделать, если улыбаешься. — Найджел забрал у нее фотографию. — Мне интересно, что с ними со всеми стало. Особенно с младшей девочкой, у нее грустное лицо. Ей три или четыре года, а выглядит так, будто уже боится жизни. Да… иной мир.

— Вы, наверное, мало о них знаете, если не можете проследить их историю?

— Неизвестно, где они жили, иначе я бы попробовал. Без этих сведений бессмысленно начинать поиски.

Найджел поставил снимок на место, заметив толстый слой пыли, лежавший повсюду в его квартире.

— А как она к вам попала? — спросила Дженкинс.

— Выпала из книги, которую я купил. Я вставил ее в рамку.

— А это? — Хизер взяла фотографию футбольной команды. Все мужчины носили усы; их полосатые футболки шерстяные и тяжелые, а шорты доходили до колен. Вратарь, стоявший в первом ряду, был невероятно полным и так крепко держал мяч, точно тот только что вылетел из пушки.

— Это «Шеффилд юнайтед» в 1905 году, — сказал Найджел.

— Вы за них болеете?

— Нет, ненавижу футбол. Мне просто понравилось, что вратарь толстый. Его звали Толстяк Фаулкс. Вы можете представить, чтобы в современном футболе был такой вратарь?

— Ему бы пришлось потрудиться, чтобы протиснуться в раздевалку.

Хизер продолжала рассматривать его квартиру, пока он искал книгу.

Найджел радовался, что ему есть чем заняться. Это помогало отвлечься от психологической травмы, полученной прошлой ночью. Он понимал, что со временем усталость возьмет свое, но в тот момент адреналин и шок обострили его чувства.

— Я заварю чай, — произнесла Хизер. Она махнула рукой в сторону кухни, примыкавшей к гостиной.

— Извините за беспорядок, — проговорил Найджел, пытаясь вспомнить, когда в последний раз там убирался.

— Я — детектив по расследованию убийств, — улыбнулась Хизер, выглядывая за дверь. — Я привыкла бывать на местах побоища. — Она подмигнула ему и скрылась из виду.

Найджел улыбнулся:

— Чайник на полке. Только, боюсь, он не электрический. Чай в металлической банке рядом с плитой. Заварной чайник тоже где-то. И я не помню, куда положил ситечко.

Хизер высунула голову из-за двери:

— А где чехол для чайника?

— У меня его нет.

— Я пошутила.

— А…

— Я плохо завариваю листовой чай, — призналась она.

— Я думал, вы с севера.

— Может, это странно звучит, но на севере тоже есть чайные пакетики. И электричество.

Найджел улыбнулся, сообразив, что его опять дразнят. Ему это даже понравилось. Хизер вернулась в кухню.

— Коробка с чаем где-то в буфете! — крикнул он.

— Добро пожаловать в двадцать первый век!

Найджел вернулся к своим поискам. Наконец он нашел нужную книгу. Она затаилась в нише под трехтомником об административном делении земель. Найджел давно хотел почитать ее, но всякий раз, едва он брал эту книгу в руки, она теряла для него привлекательность.

Это была одна из самых новых книг в его библиотеке, справочник имен. Он нашел имя Элеонора и осознал, что его подозрения подтвердились. Найджел выписал все сокращения от этого имени — Элли, Нелл, Нелла, Нелли, а также варианты произношения, чтобы передать их Фостеру.

Хизер появилась с двумя чашками чаю.

— А вы не хотите нарисовать генеалогическое древо содержимого вашей мойки? — весело воскликнула она. — В ней хранятся такие древности!

Она прекратила поиски свободного места, куда можно было бы поставить чашки. Найджел смахнул на пол стопку книг и журналов со стола, стоявшего посередине комнаты. Хизер села на диван и отхлебнула обжигающий чай.

— Я выписал варианты имени Элеонора, — произнес Найджел. — Я был прав, оно означает «Свет и сияние».

Хизер взяла у него листок бумаги, посмотрела на него и убрала в карман куртки.

— Я позвоню ему, — сказала она, вздыхая. — Ох, я так устала. А вы?

Найджел молчал. Он был взбудоражен, издерган, у него возникло ощущение, что необходимо чем-нибудь занять себя, выполнить какое-нибудь задание. Найджел встал, держа в руках чашку, словно не мог больше сидеть.

— Я нормально.

— Точно? У нас есть специалисты, вы можете поговорить с ними о том, что случилось. Хорошие люди. Я сама пользовалась их услугами.

— Переживу! — бросил он и сразу пожалел, что выбрал именно это слово.

Хизер кивнула и сделала еще глоток чая. Подробности прошлой ночи мелькали как в тумане, точно прошли годы, а не часы с тех пор, но один эпизод постоянно крутился у Найджела в голове. Он решил рассказать о нем.

— В библиотеке, пока я ждал заказа, я поискал в Интернете детектива Фостера.

— Зачем?

Он пожал плечами. Найджел часто собирал информацию в Сети или в архивах на людей, с которыми встречался.

— Нужно было чем-то заняться. И я не знаю другого человека, чья фамилия могла бы фигурировать в национальных газетах за последние десять лет.

— Вы нашли про его отца?

— Вам известно об этом?

— Да. Я тогда еще не работала с ним, но слышала о трагедии. Его не осудили, и он вернулся к работе.

Найджела ее слова не убедили, но он не видел смысла проявлять любопытство.

— Фостер не делает из этого секрета: он знал, что отец собирался покончить с собой, и не пытался остановить его. Отец хотел умереть. Фостер позволил ему. Некоторые считают, что именно так и должен поступить любящий сын, для других это равносильно помощи в самоубийстве. Кое-кто наверху разделял первую точку зрения. Я думаю, они правы.

Хизер глотнула чаю и посмотрела на Найджела, нахмурив брови.

— А если я попробую порыться в вашем прошлом, что я обнаружу там, Найджел? — промолвила она, откинувшись на спинку дивана.

— Ничего особенного, — пробормотал он.

— Что ж, у вас была работа в университете, а потом ни с того ни с сего вы вдруг возвращаетесь к прежнему занятию генеалогией. Любопытно.

Ему не хотелось распространяться на данную тему. Однако он чувствовал, что после того как Хизер рассказала ему о Фостере, он уже не сможет ее обойти молчанием. Но насколько он может быть откровенным?

— Я встретил кое-кого. У нас не получилось.

— Так сильно «не получилось», что вы оставили работу?

— Просто в какой-то момент прошлое показалось мне более привлекательным, чем настоящее.

Хизер посмотрела на забитые книгами полки, на старые сундуки и ящики на полу, на пожелтевшие фотографии и старинные часы, не показывающие точное время.

— Похоже, так было всегда, — заключила она.

Глава 14

Фостер вернулся в морг. «Скоро мне придется ставить здесь для себя кровать», — подумал он. Визит в туалет и быстрый взгляд в зеркало доказали, что его внешний вид прекрасно подходил к данному месту: кожа стала серой, как пепел, под глазами залегли черные круги.

Когда он приехал, Карлайл заканчивал вскрытие бродяги.

— Какие-нибудь новости? — спросил он.

— Он точно умер не от повешения, — заявил Карлайл, указывая на шею трупа. — Позвоночник не сломан. Когда пьяный бездомный совершает самоубийство, мало шансов, что его трупом станет заниматься эксперт. На шее нет отметин от веревки, отсюда можно сделать вывод, что петлю ему накинули после смерти, также отсутствуют синяки. Никаких признаков поражения капилляров в сердце, легких, глазах или иных органах, что характерно при удушье. Единственные видимые повреждения на теле — пролежни на ягодицах и лопатках. Это свидетельствует о том, что он провел долгое время на спине.

— Пролежни от болезни?

— Да.

Фостер знал, что если люди, которые привыкли спать на земле, заболевают и становятся малоподвижными, у них часто появляются пролежни. Асфальт, картонные коробки могут повредить тело. Хотя этот мужчина не был похож на того, кто задержался на пороге смерти.

— Что же его убило?

— Он умер от остановки сердца.

— Ты уверен?

— Почти. А вот что ее вызвало, пока трудно определить. Все внутренние органы в хорошем состоянии, включая сердце. Создается впечатление, что оно внезапно остановилось. Мы послали несколько образцов токсикологам. Надеюсь, они сумеют нам помочь.

Фостер посмотрел на труп, на ухоженные руки и ноги, на чистую кожу.

— Тебе не кажется странным, что бездомный в такой прекрасной форме? Сердце не увеличено, цирроза печени нет, да и кровь не густая, как овсянка. Что он пил на улице? Отвар из проростков пшеницы?

Лицо Карлайла вытянулось.

— Я могу делать вывод лишь на основании того, что знаю: его тело в хорошем состоянии, такое может быть только у здорового мужчины в возрасте около сорока пяти лет. Следов наркотиков не обнаружено, однако на руке есть отметины. Конечно, он мог быть диабетиком… — Он приблизился к трупу и взял его за руку. — Послание нацарапано меньшим по размеру инструментом, чем тот, что использовался в случае с Дарбиширом.

— Вроде складного ножа?

— Да.

— Значит, на трупе есть послание, но нет ран, нанесенных ножом, и он не обезображен.

Карлайл покачал головой:

— Я тщательно осмотрел тело. Все на месте: каждый ноготь, каждая ресница, каждый зуб.

«Но зачем нужно было имитировать самоубийство? — удивился Фостер. — Нет смысла скрывать труп, когда ты вырезаешь на нем послание. Что-то здесь не так…»

Карлайл снял перчатки с коротким шлепком.

— Я хочу выпить чашку кофе, — заявил он. — Мне надо осмотреть еще одно тело. Не желаешь присоединиться?

— Если выпить кофе, то с удовольствием, а к осмотру трупа — спасибо, нет. По крайней мере пока ты не закончишь.

Мужчины повернулись и вышли из комнаты. Фостер остановился.

— Ты закончил с этим парнем?

— Не думаю, что смогу многое выяснить. По крайней мере пока мы не получим результаты токсикологической экспертизы.

— Хорошо. Если не возражаешь, я распоряжусь, чтобы его немного почистили.

Карлайл возмутился.

— Но мы его хорошо помыли! — обиженно воскликнул он.

Фостер покачал головой:

— Нет, я имел в виду иное.

Бальзамировшица работала очень аккуратно и осторожно. Это была женщина с круглым веселым лицом, которое, казалось, совсем не подходило ее профессии.

— Иногда мне нравится разговаривать с ними за работой, — предупредила она Фостера.

— Пожалуйста, — ответил он. — Не уверен, что у вас получится увлекательная беседа.

Она дотронулась до спутанных грязных волос мужчины.

— Не возражаешь, если я немного приведу тебя в порядок? — певуче произнесла женщина.

Она принесла шланг для мытья операционных столов. Закрыв лицо мертвеца рукой, аккуратно намочила его волосы, осторожно поливая их водой. Затем нанесла шампунь, втерла его в кожу круговыми движениями пальцев и стала смывать водой из шланга. Женщина достала из сумки расческу и привела в порядок волосы, распутав их уверенными движениями. Парикмахерскими ножницами подровняла их.

— Мне редко приходится просто стричь и брить кого-нибудь, — сказала бальзамировщица, не глядя на Фостера. — Обычно я делаю это в последнюю очередь, когда заканчиваю основную работу. Конечно, если в этом есть необходимость.

— Извините, — проговорил он.

— Ничего. Раньше я часто выполняла подобную работу, когда хоронили в открытых гробах или в гробах с окошечком и умершие должны были выглядеть как можно лучше. Теперь так делают все реже и реже. Люди не хотят видеть своих покойных родных или друзей. Они стараются отгородиться от смерти.

Фостер вдруг вспомнил, как он стоял над телом отца. По долгу службы он видел много мертвых тел, сотни, но даже это не приготовило его к зрелищу безжизненного человека, которого он любил и кем восхищался.

— Кто он? — спросила бальзамировщица, отходя в сторону, чтобы полюбоваться промежуточным этапом своей работы.

— Неизвестно, — вздохнул Фостер, возвращаясь к действительности. — Поэтому я и попросил вас прийти и привести его в порядок. Мы надеемся, это поможет.

Через пять минут волосы были аккуратно подстрижены. Женщина достала мыло для бритья и кисточку. Полила бороду горячей водой и намылила. Несколькими легкими движениями бритвы начала сбривать бороду.

— Почему вы не используете электрическую бритву? — поинтересовался Фостер, поражаясь, как нежно женщина держала подбородок мужчины, пока брила его. В ее поведении не было ни капли цинизма, с каким обычно обращаются с мертвыми.

— Я привыкла брить чисто. Теперь он ваш.

Фостер остановился у ног мужчины. Он посмотрел на его лицо. Твердый подбородок, рельефные скулы, щеки не ввалились. Он видел перед собой лицо темноволосого мужчины сорока лет. Состояние, в котором находились его руки, ноги, зубы — пожелтевшие, но хорошо сохранившиеся, — форма лица, свидетельствовало о том, что человек заботился о себе, прежде чем его постигла нужда. Фостер предположил, что он был из числа «белых воротничков» и до недавних пор жил обеспеченно.

В диспетчерской Фостер прикрепил две фотографии бродяги: одну с небритым лицом, другую — сделанную после того, как его привели в порядок, и один снимок неопознанной женщины. В комнате было тихо. Следственная группа все еще прочесывала улицы, прилегавшие к месту преступления. Утро не принесло ничего нового: никаких свидетелей, хотя Дринкуотер отыскал владельца гаража, и Фостер ждал результатов его допроса.

Налив себе кофе, Фостер шагнул к своему столу и сел за компьютер. Он вошел в базу данных пропавших без вести. Около его клавиатуры лежала свежая фотография побритого мертвеца. Фостер прищурился, пытаясь понять, что он может сказать об убитом: мужчина, возраст — между сорока и пятьюдесятью, черные волосы с проседью, рост — пять футов десять дюймов, карие глаза, среднее телосложение. Среди особых приметой указал родимое пятно на спине, эта деталь очень помогла, потому что в противном случае компьютер выдал бы тысячи результатов поиска.

Но он получил только пятнадцать совпадений.

Фостер запросил их. Все анкеты, кроме одной, сопровождались фотографиями. Фостер загружал каждое изображение, увеличивал, прикладывал к нему фото бродяги и внимательно сравнивал. Большинство людей были не похожи на него, но двое нуждались в более тщательном осмотре.

А потом он увидел его. Грэма Эллиса. Фотография с паспорта. Сходство между двумя мужчинами поражало. Тот же овал лица, те же тонкие губы…

В дверь постучали, это была сержант Дженкинс. Она молча кивнула.

— Как там Барнс? — спросил Фостер.

Она пожала плечами.

— Притворяется, будто у него все в порядке. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. Я предложила ему проконсультироваться… — Она запнулась, заметив, что Фостер не слушает ее.

— Посмотрите, — произнес он, поворачивая к ней монитор.

Хизер приблизилась и склонилась над столом.

— А теперь посмотрите на это. — Фостер показал ей фотографию неопознанного трупа.

Хизер взглянула сначала на одну, а потом на другую фотографию и выпрямилась.

— Они совершенно одинаковые. Кто этот человек?

— Мертвец — тот самый бродяга, которого мы обнаружили повешенным на детской площадке в парке Эвондейл.

— Он хорошо побрился.

— Он не был бомжем. А если и был, то недолгое время.

Хизер снова взглянула на монитор.

— Если это тот самый человек, то два месяца назад он работал в адвокатской конторе в Алтринчеме.

Фостер продолжал смотреть на экран.

— Я только не могу понять, почему его повесили. Вскрытие показало, что он был мертв уже пятнадцать часов, прежде чем его нашли, значит, его убили за несколько часов до того, как вздернули. Но зачем?

— Чтобы смерть выглядела как самоубийство.

— Но как это соотносится с тем, что мы знаем о преступнике? Он вырезает послания на телах жертв, чтобы мы могли прочитать их. Почему же он пытается скрыть убийство?

— Это была его первая жертва. Вероятно, он хотел сбить нас со следа, и ему это удалось.

Хизер точно обрисовала ситуацию, даже не стараясь оправдывать себя и своих товарищей, хотя Фостер не стал бы ее винить, если бы она попыталась сделать это. И все же он с ней не согласился:

— Нет, он ничего не пытался скрыть. Напротив, в повешении тоже скрывался особый смысл.

— А от чего он умер?

— Сердечный приступ. Причина неизвестна. Возможно, отравление.

Фостер напомнил себе, что необходимо получить наконец данные токсикологической экспертизы по Дарбиширу. У них было достаточно времени, пора устроить им разнос и заставить работать.

— Нам удалось установить личность вчерашней убитой? — спросила Хизер.

Фостер покачал головой:

— Карлайл сейчас проводит вскрытие. Здесь очень много заявлений о пропавших людях. Начните с самых последних. Позвоните Хану, пусть возвращается и поможет вам.

Вскоре после того как Хизер ушла, зазвонил телефон. Это был Дринкуотер, он звонил из Актона. Как они и предполагали, от владельца гаража оказалось мало толка. И у него твердое алиби.

— Составьте список всех, кто брал гараж в аренду, — велел Фостер.

Они все еще пытались найти какую-то зацепку. Что-то должно выплыть, поэтому они не опускали рук.

Фостер опять обратился к информации о пропавшем юристе.

«Мы обеспокоены исчезновением Грэма Эллиса. Последний раз его видели 25 января, он сидел в пабе, неподалеку от своего дома в Алтринчеме, Чешир».

Фирма, где Грэм Эллис работал, называлась «Никлин Эллис и компания». Фостер позвонил в справочную, и его соединили с офисом. Был воскресный день, но он решил, что все равно стоит попробовать.

Сработал автоответчик. Как Фостер и предполагал, офис был закрыт. Впрочем, он надеялся, что у них имелся номер для экстренных звонков. Фостер набрал его.

— Тони Пенберти, — раздался энергичный молодой голос.

— Алло, извините, что беспокою вас в воскресенье.

— Не волнуйтесь, — ответил Пенберти с легким австралийским акцентом. — Чем могу помочь?

— Я бы хотел переговорить со своим поверенным Грэмом Эллисом.

— Его сейчас нет на работе, сэр. Но я уверен, что смогу вам помочь. В чем ваша проблема, мистер…

— Фостер. Дело деликатное. Боюсь вас обидеть, но мне необходимо побеседовать лично с Грэмом. Может, мне перезвонить завтра?

На другом конце провода повисла пауза.

— Послушайте, мистер Фостер, есть одна проблема. Видите ли, Грэм Эллис пропал без вести.

— Господи! Когда? — Фостер поморщился, у него были плохие актерские способности.

— Чуть больше двух месяцев назад. Для нас это стало настоящим шоком.

— Я вас понимаю. Он просто исчез?

— Грэм Эллис выпивал в пабе, через дорогу от нашей работы с кем-то из сотрудников. Потом он ушел домой. И больше мы его не видели.

— В прошлом мы были друзьями. Но затем потеряли связь. Никто ничего не слышал?

— Ничего.

— Надеюсь, все будет хорошо, — добавил Фостер, вспомнив, что должен изображать обеспокоенного приятеля, а не детектива.

— Да, — произнес австралиец.

— У вас не слишком уверенный голос.

Его собеседник замолчал. Фостер раздумывал над тем, сколько времени ему ждать. Австралиец показался ему разговорчивым человеком, и, насколько он знал юристов, у них не возникало аллергии на собственный голос.

— Понимаете, ходят слухи, будто он свел счеты с жизнью.

— Он не производил впечатления человека, способного на самоубийство, — заметил Фостер, пытаясь вообразить себе, как вообще должен выглядеть «человек, способный на самоубийство». Впрочем, не важно. Беседа продолжилась. Это гораздо лучше, чем ждать, пока какой-нибудь полицейский принесет ему рапорт, чтобы потом убрать его в нижний ящик стола.

— Да.

Фостер уловил напряжение в голосе юриста и решил сменить тактику:

— Я хотел бы послать открытку его жене со словами поддержки. У вас есть ее адрес?

— Он развелся.

— Неужели?

— В прошлом году. Очень неприятная история.

Фостер сделал пометку в блокноте.

— Бедняга, — пробормотал он.

— Грэм Эллис переживал не лучшие времена, — заметил австралиец.

— Да, он всегда любил выпить.

— И по-прежнему налегал на спиртное. Особенно в последний год. Мы думаем, после того как он ушел от нас, он отправился в какой-нибудь местный бар, догнался там, а потом решил, что с него хватит, и двинулся к метро.

Фостер знал, что если человек, который сейчас лежит внизу, был Грэмом Эллисом, то какие бы проблемы он ни нашел на дне бутылки тем вечером, уйдя из паба, он собирался все-таки вернуться домой, в свою постель. Но так и не добрался туда. Важно как можно скорее установить личность убитого.

Он закончил разговор и решил позвонить в полицию Уэст-Мидленда. Но едва он начал набирать номер, как телефон зазвонил. Это был дежурный сержант из полицейского участка Ноттинг-Хилл. К ним пришел человек и заявил, что знает кое-что об убийстве. Он хотел поговорить с самым главным из них. «Этот парень принес с собой какой-то сверток, сэр», — тихо сказал сержант.

Когда Фостер и сержант Дженкинс прибыли в Ноттинг-Хилл, мужчина сидел в комнате для допросов, обхватив ладонями чашку с чаем. Он был в простой, но стильной одежде: темно-синем джемпере, надетом поверх рубашки с расстегнутым воротом; густые черные волосы небрежно спадали на лоб прядями. Лицо грубое, но кожа на удивление чистая, и это затрудняло определение возраста. Светло-голубые глаза мужчины показались Фостеру знакомыми.

На столе стояла коробка из-под обуви.

— Простите, что задерживаю вас, — произнес Фостер.

Мужчина кивнул и слегка улыбнулся. У него был отсутствующий взгляд и бледное лицо. Похоже, он не в себе.

— Саймон Перри, — медленно проговорил он.

Имя тоже показалось Фостеру смутно знакомым, но он не сводил глаз с коробки на столе.

— Что там, сэр? — спросил Фостер.

Понадобилось время, прежде чем сказанные им слова преодолели стену шока и недоумения, которая, видимо, окружала Саймона Перри. Наконец он бесстрастно ответил:

— Глаза моей сестры.

— Вы — единственный, кто держал их в руках?

— Насколько мне известно, да.

— Нам нужны отпечатки ваших пальцев. Чтобы определить, которые из них принадлежат вам.

— Конечно.

Фостер надел латексные перчатки и поднял крышку.

Дно коробки было выложено ватой. Там лежали два глаза. Фостер удивился, какими они оказались большими: белки размером с мячик для гольфа, из-под них торчали обрывки глазного нерва. Он сообразил, какая значительная часть глаза остается скрытой. Глаза выглядели совершенно нетронутыми, значит, их вынимали осторожно. Они были почти лишены цвета — лишь светло-голубой оттенок радужной оболочки. Вероятно, пигмент исчез после извлечения.

Фостер закрыл коробку.

— С чего вы взяли, что это глаза вашей сестры?

— Из-за цвета.

— Если честно, то мне они показались бесцветными…

— Она была альбиносом.

— Она — альбинос?

Перри сидел, уставившись в одну точку, словно не слышал его вопроса.

В разговор вмешалась Хизер:

— В чем это проявлялось?

— Светлая кожа, светлые волосы, но, главное, ее глаза. Они были очень светлыми. Она была первым альбиносом в нашем роду. Рецессивный ген Демми являлся показателем вырождения.

— Демми?

— Сокращенно от Демсон[65].

— Это ее имя?

— Нет. Ее звали Неллой. Демсон — прозвище, ее старшую сестру звали Плам[66], а ее настоящее имя — Виктория. Семейная шутка.

«Тонкий английский юмор высшего света», — решил Фостер. Нелла — одно из имен, которые перечислил ему Барнс.

— Вам было известно о каких-нибудь татуировках у сестры? — спросил он.

И снова последовала пауза, пока Перри понял суть обращенного к нему вопроса.

— Не помню. У меня не было возможности изучить ее так близко. Но я не удивлюсь, если она делала себе татуировки.

— Простите, что задаю вам столь нескромный вопрос, мистер Перри, но у вашей сестры были грудные имплантаты?

Перри уставился на него, и Фостер догадался, что он просто пытается подобрать слова.

— Да. Ее необычная внешность обращала на себя внимание. Впрочем, она никогда не была обделена вниманием. И ей это нравилось. Да что там имплантаты! Она вела колонку в газете, афишировала свои романы с мужчинами.

«Отлично, — подумал Фостер. — Если тело в морге — действительно она, то через час весь Лондон начнет кипеть. Серийный убийца, жертва — светский персонаж и журналистка, полиция упустила возможность поймать преступника». Он уже представил заголовки статей в газетах.

— Вы тоже журналист? — поинтересовался Фостер.

— Нет. Я член парламента.

Будто и без этого мало материалов для сенсации! Любопытно, каким образом удалось семейству Перри подняться на верх социальной и карьерной лестницы: благодаря упорному труду или выгодным связям с бывшими одноклассниками и друзьями семьи? Скорее всего последнее — так делаются легкие деньги.

— Когда вы в последний раз общались с Неллой?

Саймон Перри не сразу отреагировал на настоящее имя сестры.

— В пятницу днем. Она и ее новый парень, художник, должны были прибыть на обед вчера вечером. Она позвонила и сказала, что придет одна, потому что они поссорились. Но так и не приехала. Я решил, что они помирились. Звонил ей на мобильный, но он был отключен. Я думал, что позднее она обязательно извинится. Сестра умела это делать, могла заставить тебя простить ей что угодно.

Фостер поднял голову и увидел, что по щекам мужчины покатились слезы.

— Извините, — пробормотал Саймон Перри, доставая платок из кармана брюк.

— Не нужно извинений. Можете не стесняться нас.

Дженкинс вышла из комнаты и вернулась со стаканом воды. Она поставила его на стол, и Перри с благодарностью посмотрел на нее.

— Вы знаете что-нибудь о ее молодом человеке?

— Полагаете, он может иметь к этому отношение?

— Трудно сказать, — пожал плечами Фостер.

— Я мало знаю о нем. Он был немного позером, но не производил впечатления человека жестокого.

— Когда вы нашли коробку?

— После ленча. Она лежала на ступенях. Я пошел выносить мусор и увидел ее.

— Мы должны забрать коробку и глаза для экспертизы. Кроме того, нам придется осмотреть ваш сад, поговорить с вашими соседями, вероятно, они видели кого-нибудь или что-нибудь подозрительное прошлой ночью либо сегодня утром.

Оставался еще вопрос, который Фостер собирался задать.

— Нам необходимо, чтобы вы опознали тело молодой женщины, которую убили прошлой ночью. Вы в состоянии сделать это?

Перри медленно кивнул, словно находился в трансе, и оттянул кожу на подбородке.

— Разумеется, — твердо заявил он. — Только мне нужно позвонить. Вы можете оставить меня на несколько минут?

Фостер и Хизер вышли из комнаты.

— Убийца становится более изощренным, — прошептал Фостер. — Уверенным в себе. Однако преступники всегда ошибаются, когда начинают играть в несколько игр одновременно.

Хизер кивнула.

— Демми Перри… — произнесла она. — Мы не были знакомы лично, но я читала ее колонку в «Телеграф».

— Неужели? — удивился Фостер. Все новости он узнавал из Интернета. Фостер ненавидел газеты за сплетни, ложь и намеренный обман. — Не знал, что вы любительница прессы.

Хизер посмотрела на него с ехидной улыбкой:

— Она вела ежедневную колонку. Новости о жизни поп-звезд и спортсменов, сплетни и слухи о богатых семействах и особенно о выходках их отпрысков.

— Да, ценные сведения.

Они слышали, как в комнате Перри о чем-то говорил по телефону.

— Вряд ли он состоит в социалистической рабочей партии, — усмехнулся Фостер.

Хизер проигнорировала его замечание.

— Кажется, это она. Если так, то он придумал новое послание — отправлять части тела жертвы кому-нибудь из членов ее семьи.

Фостер вздохнул:

— Он постоянно меняет почерк. Похоже, первую жертву он похитил за два месяца до того, как убил; вторую — максимум за два часа до убийства. У второй и третьей жертвы удалил части тела, первую не тронул. Руки второй жертвы до сих пор не нашли, глаза третьей обнаружили на следующее утро после убийства. Единственное, что объединяет три преступления, — это одинаковое послание и то, что они совершались в тех же местах и в то же время, что и убийства 1879 года.

Ручка двери повернулась. На пороге появился Перри.

— Я готов, — объявил он.

Глава 15

Найджел изо всех сил старался занять себя чем-нибудь в течение дня. Но что бы он ни делал: открывал книгу или пытался погрузиться в прошлое, как он обычно поступал, пытаясь сбежать от реальности, — перед глазами у него стояло лицо мертвой женщины, смотревшей на него своими пустыми глазницами, похожими на две черные луны на белоснежной коже.

Ближе к вечеру, когда Найджел лежал в кровати, безуспешно пытаясь заснуть, он услышал звонок телефона. Решив, что это Фостер или Дженкинс, он вскочил и отыскал трубку. Голос на другом конце провода был знакомым, но не тем, который ему хотелось бы услышать.

— Привет, Найджел!

Гэри Кент.

— Что тебе нужно? — резко бросил Найджел. Он догадывался, что тому нужно.

— Демми Перри.

— Что?

— Молодая женщина, на труп которой ты наткнулся, если я правильно выражаюсь, сегодня утром. Я тут подумал, может, ты мне еще что-нибудь сообщишь?

— Ничего! — отрезал он, намереваясь поставить трубку на базу.

— Что, кувыркаешься с очередной студенткой?

Найджел замер. Он не знал, что говорить.

— За два часа в студенческом кампусе можно многому научиться. Конечно, это не самая любопытная информация, но я даже для нее найду применение.

— Пытаешься шантажировать меня?

Кент проигнорировал его вопрос.

— А как насчет сведений о том, что копы устроили засаду не на той станции метро?

Как он это узнал?

— До свидания, Гэри.

Найджел положил трубку и отключил телефон. Руки дрожали. Кент довел его. Он сказал, что ее имя было Демми Перри. По крайней мере теперь Найджел знал, как ее звали. Но он не представлял, как реагировать на заявление Кента о том, что ему все известно о происшествии в институте. Рассказать Фостеру и Дженкинс? Нет.

Найджел оделся. Необходимо выйти на улицу, погулять и набраться сил. Он уже решил, куда пойдет, но не хотел признаваться себе зачем. Что-то притягивало его к этому месту.

Вечерний воздух был свежим; еще не стемнело, и на улицах было много народу. Найджел прошел мимо Грина и направился в сторону Холланд-парк под кольцевой развязкой, на которой даже в выходные дни всегда возникала пробка. Затем он направился к Холланд-парк-авеню, свернул налево на Прунедейл-роуд и зашагал мимо тихих зеленых кварталов, где возвышались огромные, покрытые штукатуркой дома. Вскоре он оказался на извилистых улочках Ноттинг-Дейл. Здесь словно воздух был иным, не таким чистым. Он миновал старую печь для обжига кирпича на Уолмер-роуд — единственное, что осталось от тех времен, когда Дейл был известен благодаря жестокой нищете, свиньям и производству кирпича. Когда однажды сюда явились полицейские, чтобы успокоить волнения, местные жители поднялись против них. Они лепили кирпичи из засохшего свиного помета, покрывавшего улицы, и бросали их в полицейских. Диккенс упоминал данный район, описывая его как один из самых обездоленных и удивляясь, как подобное убожество может существовать посреди утонченности.

Печь для обжига кирпичей теперь переоборудовали в квартиру. Она стоила полмиллиона фунтов.

В начале Уолмер-роуд Найджел прошел через застроенный муниципальными домами квартал и попал на Ланкастер-роуд. Он почувствовал, как у него постепенно сжимается горло, по мере того как он приближался к этому месту. Найджел не знал, что увидит там, добравшись до цели. Он двинулся к Лэдброк-гроув мимо станции метро, следуя тем же путем, что и прошлой ночью. Тут было меньше народу, но по-прежнему бурлила жизнь; ему это показалось странным, точно Найджел ожидал, что район переполнят потрясение и скорбь.

В начале переулка на посту стоял одинокий полицейский. Найджел заметил, что позади него развевалась лента, место по-прежнему было огорожено. Попасть туда невозможно. Он пошел вверх по Лэдброк-гроув, а затем сразу свернул налево, на Кэмбридж-Гарденс, к Сент-Марк-роуд. Дорогу перегораживала полицейская машина, а на ветру трепетала лента. В глубине души Найджел почувствовал облегчение; он не знал, как бы отреагировал, если бы попал на это место.

Найджел осмотрелся: безликая часть города, расположившаяся на участке под шоссе и наземным метро. Огни под Уэстуэем горели неярко, освещая три мусорные корзины, вокруг которых было разбросано битое стекло. Найджел решил вернуться домой и, может, заглянуть куда-нибудь по дороге и выпить пинту пива для восстановления сил.

Он прошел под Уэстуэем и линией метро. Наверху простучали колеса поезда, мост задрожал. Найджел двинулся дальше, оставив позади только что отстроенный комплекс домов, и остановился. Прочитал название улицы: Бартл-роуд. Она мало напоминала улицу; с одной стороны располагались одноэтажные домики из бежевого кирпича, на другой — частные парковки, огороженные стеной из старого камня, рядом с железной дорогой, там же находился автосервис. Сердце Найджела забилось быстрее. Так вот где это было…

Он пошел по улице, считая дома. Все они одинаковые. Миновав девятый дом, остановился. Между ним и следующим домом было значительное пространство. Через забор Найджел увидел спутанные ветви кустарника. Номер следующего дома был одиннадцать. «Верно, — подумал он. — Тут нет дома номер десять». Когда в семидесятых годах Риллингтон-плейс сровняли с землей бульдозерами, это место перестроили и назвали Бартл-роуд. Но вероятно, застройщики решили оставить участок, на котором должен был располагаться дом номер десять, свободным.

Найджелу нравились жуткие истории из прошлого Лондона, темные тайны, скрывавшиеся за тюлевым занавесом города. В доме номер десять по Риллингтон-плейс жил Джон Кристи — серийный убийца послевоенного времени, он душил шнурком молодых женщин, которых заманивал в свой обветшалый, покрытый сажей маленький дом с террасой в викторианском стиле. Кристи занимался сексом с их безжизненными телами, прежде чем либо закопать в саду, как он поступил с трупом своей жены, либо бросить в чулан. Его повесили за эти преступления, но прежде Тимоти Эванса, полуграмотного соседа Кристи, ошибочно обвинили и казнили за убийство своей жены и ребенка. Настоящий преступник, Кристи, выступал главным обвинителем на суде по делу Эванса.

Найджел разглядывал брешь между домами. Он пришел посмотреть на одно место убийства. А оказался на другом. Менее чем в ста ярдах отсюда другой серийный убийца вписал свое имя в историю Лондона. Интересно, когда его наконец осудят, сровняют ли с землей дома, рядом с которыми жил убийца? Найджел знал, что это бесполезно. Прошлое не так просто уничтожить. Можно разрушить дома, изменить название улицы; делать что угодно, чтобы стереть события из истории. Но прошлое просачивается через почву, как кровь через песок, как дымка в воздухе. Так было всегда.

Найджел достал из кармана свой громоздкий мобильный телефон и стал набирать номер Фостера.

Вид изуродованного трупа сестры надломил Саймона Перри. Он едва успел кивнуть, показывая, что узнал ее, как у него подкосились ноги. Фостер отвел его в соседнюю комнату и позвал врача. Перри дали успокоительное и отвезли домой. Убедившись, что с ним все в порядке, Фостер вернулся к трупу. Очищенные от крови багрово-синие раны на груди складывались в послание. При ближайшем изучении обнаружилось также несколько отметин на ее руках, которые могли являться следами употребления наркотиков. Внутренние органы не повреждены из-за частого употребления наркотиков.

Вместе с Дженкинс Фостер вернулся в диспетчерскую в Кенсингтоне. Там их ожидал друг Неллы Перри, Джед Гарви — человек из породы дураков и иждивенцев, к каким Фостер не испытывал ничего, кроме презрения. Фостер предполагал, что этим людям не нужно заботиться о том, как заработать на жизнь в перерывах между свиданиями и походами в игорные дома и на вечеринки. Поэтому они часто меняют работу, хватаясь за любое дело, которое поможет им скоротать время и добавит престижа, пока оно не потеряет для них финансовую целесообразность, и тогда они либо все бросают, либо переключаются на что-нибудь иное.

Джед Гарви был художником. По крайней мере он так заявил. Фостер подумал, что Пикассо и Поллок пока могут не переживать за свое место в истории. Это был высокий тощий человек шести футов роста с вытянутым лицом, покрытым недельной щетиной. Прическа выглядела так, словно он свалился с дерева и приземлился на голову. В потертом пиджаке, надетом поверх свитера с V-образным вырезом, полинявших джинсах и бейсбольных кедах. Изможденные черты его лица искажены печальной вестью о смерти подруги.

Хизер заварила ему кофе и ждала, пока он настроится на беседу.

— Милый паренек, — заметила она.

— Неужели вы находите этого долговязого доходягу привлекательным? — удивился Фостер.

— В нем что-то есть.

— Да, папины денежки.

— Цинизм или ревность… трудно определить, что именно.

— Ревность? К нему? К этому маменькиному сыночку?

— Ходят слухи, будто он встречался с самыми красивыми моделями, актрисами и светскими львицами Лондона.

— Рад за них. Вы тратите так много времени на чтение всех этих сплетен?

— Иногда хочется немного развлечься. Странно. Демми Перри часто упоминала о нем в своей колонке.

— Кто бы сомневался. Так всегда и происходит. Наверняка есть тысяча художников, которые намного лучше его, но они не водят шашни с модными журналистками, — со вздохом промолвил Фостер. — Возьмите его на себя. А то я боюсь, что к концу допроса у нас может появиться еще один изуродованный труп.

Они вошли в комнату. Гарви сидел, сложив руки на груди, и смотрел на стоявший перед ним стол. Дженкинс поставила кофе и улыбнулась, стараясь утешить его.

— Я понимаю, для вас это стало шоком, — произнесла она.

Гарви молча кивнул, его глаза были пустыми.

— Нам придется расспросить вас кое о чем. Это обычная практика. Но так мы сможем поймать того, кто это совершил.

Он вздохнул.

— Последнее, что я ей сказал, было: «Пошла ты!», — пробормотал он, качая головой. — Вы знаете, какое это ужасное чувство? Знать, что ты сказал такое человеку, которого любишь?

Дженкинс молчала. Неожиданно Фостер ощутил сочувствие к Джеду. Последние слова, которые Фостер сказал отцу, были о любви и уважении к нему.

— Представляю, — мягко проговорила Дженкинс. — Расскажите о вашей последней встрече.

— Она произошла в пятницу, в обед. У Демми было прекрасное настроение, потому что ее агент приготовил для нее контракт на книгу, которую она хотела написать. Мы пошли в «Электрик» на Портабелло-роуд, чтобы отпраздновать. С нами были наши друзья; мы ели, пили шампанское, потом они ушли. А затем… вы знаете, как это случается: сначала у вас хорошее настроение, вы пьете и вдруг заявляете не то, что нужно.

— Что вы сказали?

— Она подумала, будто я ей завидую. В последнее время я был в стесненных обстоятельствах — не выставлялся и мало продавал картин. Меня это убивало. После пары бокалов вина я стал немного злиться из-за того, что Демми подписала контракт, когда у нее возникла всего лишь идея, нацарапанная на обороте сигаретной пачки, а у меня целая студия завалена картинами, никому не нужными. Я сказал что-то про удачу и улыбнулся ей, а она вдруг накинулась на меня. Назвала меня транжирой, неудачником, лентяем, ждущим, что все само приплывет мне в руки. Поэтому я и послал ее подальше. Демми взяла сумку, встала и ушла. Даже не посмотрела на меня.

— Вы не пытались догнать ее? — спросила Хизер.

Для Фостера этот вопрос смахивал на осуждение, однако Гарви понял все по-своему.

— Нет. Мы и раньше ссорились, но вскоре обязательно мирились. Она вспыльчивая… то есть была вспыльчивой. В подобной ситуации лучше всего было выждать день, а потом позвонить ей.

Теперь у Гарви не представится такой возможности.

— Вы знаете, куда она потом отправилась?

— Я решил, что домой. Мы только начали жить вместе. Когда я вернулся и не застал Демми, то подумал, что она осталась у кого-нибудь из друзей. Так случалось и раньше. Демми давала мне остыть день или два.

— Но разумеется, в субботу, когда она не появилась, вы забеспокоились?

— Если честно, то я так напился в пятницу вечером, что не заметил, как наступила суббота. Я миллион раз пытался дозвониться до Демми, но телефон был выключен. В субботу вечером мы собирались навестить ее брата, но она не вернулась. Я ушел из дома и снова напился.

— Так, давайте расставим все по порядку, — вмешался Фостер. — Вы поссорились, Демми ушла, и вы не видели ее два дня, но при этом не предприняли ничего для поисков, а лишь послали ей несколько сообщений? Не пытались обратиться к ее друзьям, брату, еще к кому-либо?

Гарви перевел взгляд с Хизер на Фостера.

— При всем моем уважении к вам, вы просто не знали Демми, она была очень независимой. Ей не понравилось бы, если я стал бы следить за ней.

«Тем не менее кто-то следил за ней, раз ее похитили, а затем убили», — подумал Фостер.

— Простите, что мне приходится задавать вам такие неприятные вопросы, — произнесла Хизер, беря инициативу в свои руки. — Когда вы раньше ссорились, Демми всегда уходила? У нее был другой мужчина?

— Нет. Раньше у Демми было много любовников, но она была честна со мной. Однажды заявила, что отрежет мне яйца, если узнает, что я ей изменяю. Я знаю, куда она уходила. В «Принц Уэльский», это ее любимый паб. Она всех там знала: официантов, завсегдатаев. Поэтому я и не ходил туда, не хотел вторгаться на вражескую территорию во время конфликта. — Джед слабо улыбнулся, но улыбка мгновенно исчезла с его лица. — Разумеется, теперь я жалею, что не сделал этого. — Он опустил голову и уставился в пол.

«И всегда будешь жалеть», — подумал Фостер.

Он еще помнил паб «Принц Уэльский» на Принсдейл-роуд с грязными коврами и ослепительно ярким светом, где собирались местные старые забулдыги. Теперь там бар, с обшитыми деревянными панелями стенами, с бельгийским пивом и свечами на каждом столе. В этом районе почти не осталось старых добрых пабов. Фостеру было интересно, что случилось с завсегдатаями облагороженных заведений. Неужели владельцы пивных заводов сгоняли их в одно место, а потом расстреливали?

Необходимо проследить за перемещениями Демми Перри. Гарви был последним среди друзей и родных, который видел ее; проверка ее кредитной карты и банковского счета не выявили никакой активности начиная с утра пятницы.

Вечер только начинался, а в пабе уже было много народу, веселые компании молодых людей из Холланд-парка и Ноттинг-Хилл-Гейт похмелялись тут после выходных. Хизер попросила позвать менеджера — толстого, приятной наружности человека по имени Джорди. Он не работал в пятницу, но в баре был один сотрудник, Карл, у которого была смена в тот день. Худой темноглазый мужчина лет тридцати с узким лицом.

Фостер спросил, нет ли здесь тихого места, где можно поговорить, и Карл отвел их во внутренний двор, где было пусто, не считая двух курильщиков, стоявших под навесом. Знакомый запах защекотал ноздри Фостера, напоминая о том, как сильно он соскучился по сигаретам.

Фостер спросил Карла, не знал ли он Демми Перри. Он ответил, что знаком с ней.

— Она была тут в пятницу днем?

— Кажется, приходила в три или в четыре часа.

— Одна?

— Не припомню, чтобы с ней кто-то был. Здесь выпивали ее знакомые, и она к ним присоединилась. Они ушли через полчаса. И Демми тоже задержалась ненадолго.

— Она ушла одна?

— С мужчиной.

— Когда он появился?

— Неизвестно. Думаю, он заглянул, чтобы выпить, уже после нее. Только помню, когда я забирал грязные стаканы, то увидел, как они сидят за столом и курят. Я запомнил это потому, что она не курила, когда у нее все было в порядке. С ней все хорошо?

Дженкинс быстро записывала за ним.

— Прошлой ночью мы обнаружили ее труп. Демми убили. Мы считаем, что в последний раз живой ее видели в пятницу.

— Боже! — воскликнул Карл. — Убили? Но кому понадобилось убивать такую очаровательную женщину?

— Именно это мы и пытаемся выяснить, — проговорил Фостер. — Вы знали мужчину, с которым она сидела за столиком?

— Никогда не видел его раньше.

— Когда они ушли?

— Я вернулся через час, чтобы опять забрать стаканы, примерно в пять, а их уже не было.

— Кто-нибудь еще видел их?

— У Сони было дежурство, но она в основном работает за барной стойкой. — Он рассеянно почесал затылок. — До сих пор не верится, что ее убили. Ужасно.

— Мужчина вам чем-нибудь запомнился?

— Ничего не приходит в голову. Кажется, он был в темных очках, у него круглое лицо и черные короткие волосы. Довольно полный, но поскольку он сидел, я не могу утверждать это. Он пил «Девственную Мэри», это я точно знаю. Но заказ я не принимал.

— А сейчас в пабе есть тот, кто принимал тогда заказы?

— Нет. По воскресеньям тут работает другая смена.

— Нам надо, чтобы вы как можно скорее приехали к нам и помогли составить фоторобот.

— Хорошо, если только хозяин меня отпустит. — И Карл ушел.

— Дарбишир исчез после того, как вышел из паба покурить, — обратился Фостер к Хизер. — Эллиса и Перри последний раз видели в пабе. Кажется, теперь становится ясно, как он выбирает свои жертвы.

— Слишком людное место для подобных дел.

— Можно посмотреть на ситуацию и с другой стороны: тут легко подмешать что-нибудь в спиртное.

— Рогипнол?

— Наверное. Дальше все просто.

— Они выходят из паба, рядом припаркована машина. Жертву сажают в нее. Нет ничего подозрительного в том, что кто-то захотел помочь человеку, которому стало плохо в пабе, — добавила Дженкинс.

Бармен вернулся.

— Я готов ехать с вами, — произнес он.

— Нам также нужны контакты всех сотрудников, обслуживавших клиентов тем вечером. Например, Сони.

— Хозяин обещал позвонить ей.

— А вы не помните, что пила Демми?

— То же, что и всегда. Водку с лаймом и газированной водой.

Рогипнол придется исключить. Производители добавляли в него синий краситель в качестве защиты от загустения. Демми точно заметила бы его. Хотя это могло быть и контрафактное средство. К тому же существовал ряд препаратов для «изнасилования на свидании». Токсикологи смогут сказать об этом больше.

Через несколько часов стемнело. Фостеру не терпелось вернуться домой, выпить красного вина и забыться во сне. Тело ломило и скрипело от усталости, воспаленные глаза болели.

Теперь у них имелся фоторобот подозреваемого. Завтра они покажут его всем, кто знал убитых при жизни, а также тем, кто мог видеть их в последние часы перед исчезновением. Кроме того, у них были отпечатки пальцев с коробки, в которой лежали глаза Неллы Перри. Они сверили их по базе данных, но не нашли соответствий. Вместе со свидетельскими показаниями это уже неплохое начало.

Следует подождать, пока старший детектив Харрис завтра ознакомится с делом, прежде чем обнародовать фоторобот перед прессой. Харриса отозвали из отпуска, который он проводил в Испании, поэтому Фостер знал, что он приедет не в лучшем расположении духа. Они передали краткую информацию в пресс-агентство, когда весть о кончине Неллы Перри достигла Флит-стрит и на управление обрушился шквал звонков. На следующий день в восемь утра должен состояться брифинг для членов следственной группы. Прекрасная возможность отсеять все лишнее и посмотреть, что останется на поверхности.

Потом позвонил Найджел Барнс по поводу Риллингтон-плейс. Фостера озадачил его звонок. Неужели все это имело какое-то значение?

Фостер заметил, что Хизер собиралась уходить.

— Вы когда-нибудь слышали о психогеографии? — спросил Фостер.

Она состроила гримасу.

— Теперь такое изучают в университете?

— Не надо подкалывать меня. Нет, просто звонил Барнс. По какой-то причине он оказался в северном Кенсингтоне, неподалеку от места преступления. Рядом с десятым домом на Риллингтон-плейс.

— Убийства Кристи и Эванса! — воскликнула Хизер.

— Я помню приятеля моего старика, сварливого детектива, еще старой школы. Именно такому человеку ты захочешь поручить расследование, если кто-то убьет твою дочь. Он рассказывал нам о том случае. Он знал одного из полицейских, которые доставали тела из подпола. Кто-то спросил его несколько лет спустя, получал ли он после этого психологическую помощь. На что он ответил: «Окружной инспектор купил мне пинту пива». — Несмотря на усталость, Фостер рассмеялся.

— Так чего же хотел Найджел? — поинтересовалась Хизер.

— Просто сообщил мне, что Риллингтон-плейс находится рядом, на случай если это вдруг окажется важным.

— А вы полагаете, это важно?

— Вероятно. Сейчас дело напоминает разлитое молоко — оно может оказаться где угодно. Я сказал ему, что завтра он нам понадобится. Меня не покидает ощущение, что если мы хотим разгадать секреты настоящего, то должны знать все о прошлом. Только тогда это будет иметь какой-то смысл.

— А что такое психогеография?

— Если верить Барнсу, то некоторые места хранят на себе отпечаток прошлого, они могут воздействовать на переживания, образ поведения и поступки людей.

— Любопытно…

— Похоже, он совсем свихнулся, — заметил Фостер. — А вас действительно интересуют эти ничтожные глупые теории? Он вам нравится?

— Он хорошо выполняет свою работу.

— Я не об этом, я имею в виду, нравится в другом смысле?

— Вы хотите знать, нравится ли он мне как мужчина?

Фостер улыбнулся. Хизер часто поступала так — говорила все напрямую, не ходила вокруг да около. Она утверждала, что это результат ее северного воспитания. Люди привыкли называть вещи своими именами. По ее мнению, южане предпочитают все сглаживать и действовать окольными путями. Фостеру это нравилось, и он знал, что Хизер уважала его за аналогичные качества. В отличие от других младших офицеров она никогда не смущалась в присутствии Фостера, и ее не пугали его манеры.

— Он ничего, — произнесла Хизер. — Довольно симпатичный.

— Неужели? — отозвался Фостер; ему Барнс казался чудаковатым.

— Это все потому, что три последних парня, с которыми я встречалась, были полицейскими. А Найджел очень далек от нашего мира. К тому же он очень умный. Да, он немного робкий и сдержанный, но энергичный. Умеет слушать. Редкое качество у большинства современных мужчин. Найджел относится к своей работе со страстью и энтузиазмом, без равнодушия и цинизма.

Фостер усмехнулся. Теми же качествами обладал и он сам. Хотя без определенной доли цинизма и равнодушия служить в полиции не просто.

— И потом, у него красивые голубые глаза, в них так и хочется утонуть, — добавила Хизер с мечтательной улыбкой. — Но вы же сами меня спросили.

— Попробуйте сбить его с пути истинного, когда дело будет закрыто, — посоветовал Фостер, надевая куртку.

Глава 16

Когда на следующее утро Фостер прибыл в управление, в его кресле сидел суперинтендант Харрис. Он ждал, облокотившись о стол, загорелое лицо хмурое. Голова у Фостера была тяжелой, как свинец; три пинты в пабе, затем полбутылки красного вина, и все без толку. Но алкогольное забытье лучше бессонной ночи.

Харрис ничего не сказал, даже не поприветствовал Фостера. Он лишь бросил перед ним на стол утреннюю газету. Фостер взял ее.

На первой полосе фотография Демми Перри. Длинное вечернее платье, светлые волосы, широкая улыбка и большие глаза, уставившиеся со страницы газеты. Она выглядела как существо из другого мира. Над снимком жирными буквами напечатан заголовок: «Могли ли ее спасти?»

«Нет», — подумал Фостер. Он открыл третью страницу, чтобы прочитать статью.

— Всего на шесть страниц, — произнес Харрис.

— Боже!

— А вот и комментарии к статье. Там написано, что мы должны провести расследование по поводу того, почему полицейские оказались не на той станции метро и не поймали убийцу.

Фостер слушал его вполуха, продолжая листать газету. Заголовки представляли собой череду нескончаемых вопросов: «Когда монстр нанесет новый удар?», «Что делает полиция? Спросите у брата убитой Демми». Там была фотография Саймона Перри, преисполненного скорби и чувства собственного достоинства одновременно.

— Оберточная бумага! — бросил Фостер, положив газету на стол.

На губах суперинтенданта появилась ухмылка.

— Для тебя, Грант, возможно. Но нам не нужно ничего подобного. Ты сознаешь, насколько паршиво это все выглядит?

Фостер был не в настроении спорить по поводу роли прессы.

— Я понимаю, как отвратительны подобные репортажи. Но дело в том, что мы узнали о готовящемся убийстве за несколько часов до того, как оно было совершено. Генеалог определил, что это должно случиться около станции Ноттинг-Хилл. У нас не было времени изучать историю лондонского метро. Это была чистой воды ошибка. Но в любом случае женщина оказалась мертва до того, как преступник привез ее труп на место.

— Брат Демми доставит нам много хлопот.

— Ее брат — просто великосветский болван.

— Который заседает в комитете по внутренним делам.

Фостер промолчал, он был готов к тому, что Харрис испугается огласки.

— А что насчет первой жертвы? Почему никто не знал о том, что смерть была насильственной, и тело пролежало в морге неделю после его обнаружения?

Фостер рассказал историю бродяги, который таковым не являлся. Харрис по-прежнему хмурился. В юности он служил в армии. Фостер считал, что с его армейской выправкой, черными с проседью волосами и преувеличенной важностью он напоминал отставника-вояку.

— Нам необходимо увеличить личный состав, — проговорил Харрис, когда Фостер закончил.

— Согласен.

— Я приглашу команду Уильямса с юга.

Это было совсем не то, о чем думал Фостер. Им нужны солдаты, а не генералы. Он пытался возражать. Комната, озаренная лишь слабым солнечным светом, погрузилась во мрак, когда две большие серые тучи за окном встретились и соединились.

— Я беру руководство на себя, — добавил Харрис. — И тебе не понравится мое решение.

Фостер чувствовал, как напрягаются мускулы его рук.

— Группа старшего детектива Уильямса и твои люди должны снова выйти на улицы и заняться поиском свидетелей. Пусть выяснят как можно больше о жертвах, о том, как они жили, об их врагах. Они должны показать фоторобот, какой вы составили, каждому, кто знал убитых. Я передам его в средства массовой информации. Мы перетрясем всех бывших заключенных, которые хоть раз в жизни брали в руки нож. Уильяме будет руководить расследованием и обо всем сообщать мне. Ты сосредоточишься на прошлом. Проверь, что случилось в 1879 году.

— Сэр…

— Грант, на свободе человек, убивающий всех, кого вздумает! — воскликнул Харрис, указывая в сторону окна. — Журналисты это разнюхали. Они утверждают, что это самый жестокий маньяк со времен Йоркширского Потрошителя.

— Значит, вы намерены поддержать эту легенду?

— Да, если это поможет поймать убийцу! — огрызнулся он.

— Нам не везло с самого начала расследования. И пусть у нас пока нет хорошей зацепки, но по крайней мере кое-что нам удалось раскопать. И вы предлагаете мне отступить?

— Не отступить, Грант. Я предлагаю заняться иной стороной расследования.

«Значит, сидеть, запершись в темной комнате с кипой документов, книг и карт», — подумал Фостер.

— Мы должны понять, что же на самом деле случилось тогда. Как говорится: «Прошлое — это другая страна».

— Это как Франция. Совсем не хочется возвращаться туда.

Харрис покачал головой:

— Я все решил.

С одной стороны, Фостер сознавал, что Харрис прав — чтобы разобраться в настоящем, они должны разгадать тайны прошлого. Но с другой стороны, преступник живет в настоящем, именно его поимкой он и хотел заняться. А теперь он будет торчать в архиве с Барнсом, пока кто-то схватит этого урода.

— Бывшая жена Грэма Эллиса придет сегодня на опознание. Я этим займусь.

— Не волнуйся, — произнес Харрис, вставая с кресла Фостера. Он забрал со стола бумаги и вышел, не оглядываясь.

Фостер схватил со стола авторучку и швырнул в стену.

Найджел стоял около Национальной библиотеки прессы и попыхивал самокруткой, когда машина Фостера с визгом пронеслась мимо, потом дала задний ход и остановилась. Из нее вышли Фостер и Дженкинс. Хизер держалась в трех ярдах позади Фостера. Когда он приблизился к дверям, то не взглянул на Найджела, не поприветствовал его, а просто прошагал мимо и скрылся в вестибюле.

— Не спрашивайте, — тихо промолвила Дженкинс Найджелу, который затушил сигарету указательным и большим пальцами и двинулся за ней.

Охрана в приемной уже ждала их, чтобы отвести в специально подготовленную комнату. Они прошли через двойные двери в маленькое, похожее на кафе помещение, где не было ничего, кроме стульев, столов и раздаточных автоматов. Опять миновали двойные двери и оказались в помещении, которое, как было известно Найджелу, предназначалось только для персонала. Вскоре они вошли в комнату, где пахло так, словно ее давно не открывали. На стенах остались следы от висевших здесь когда-то картин и календарей. В помещении не было окон, и когда Найджел рассеянно провел пальцем по столу, то заметил, что он покрыт толстым слоем пыли. В распоряжении у них было два вращающихся кресла и старый деревянный стул.

Фостер закрыл за ними двери.

— Мы будем работать тут, — буркнул он.

Найджел не понимал почему, но решил, что задавать вопросы неразумно.

— Если мы станем работать наверху или где-нибудь в основной части библиотеки, то нет гарантий, что кто-нибудь из газетчиков не попытается выяснить, что мы делаем, — объяснил Фостер. — Ваш приятель Гэри Кент или еще какой-нибудь пронырливый журналист сунет несколько купюр одному из библиотекарей в обмен на возможность посмотреть документы, которые мы изучаем. Здесь мы можем быть уверены, что нас никто не побеспокоит.

— Но это не решает проблему в случае, если кто-либо из персонала куплен, — вмешалась Хизер.

— Нет. Я заказал копии всех национальных газет, выпущенных в семидесятых годах девятнадцатого века.

— Всех? — недоверчиво спросил Найджел.

— Да. Поэтому им придется сильно попотеть, прежде чем они доберутся до 1879 года. Но я сомневаюсь, что им это удастся. Они очень ленивы.

В дверь постучали. Фостер открыл ее, произнес несколько слов и закрыл. Найджел обратил внимание, что в правой руке он держал подшивку «Кенсингтон ньюс и Уэст-Лондон Таймс» за 1879 год, из которой в субботу вечером он узнал детали третьего убийства.

— Я попросил дежурного лично принести мне газету за 1879 год и предупредил, что если хоть что-нибудь станет известно прессе, я пойму, откуда произошла утечка. — Он бросил подшивку на стол. Она упала с глухим стуком, и скопившаяся между страницами пыль вылетела наружу. — Мы посмотрим эту газету первой, — продолжил Фостер. — Когда принесут остальное, мы все внимательно изучим. Надо выяснить как можно больше о тех преступлениях.

— Большинство национальных газет в микрофильмах, — сказал Найджел. — Нам необходимо…

— Устройство для чтения микрофильмов скоро принесут, мистер Барнс!

Найджел уже заметил, что Фостер имел привычку ко всему подходить основательно.

Фостер листал газетную подшивку. Он переворачивал страницы, пока не добрался до выпуска за одиннадцатое апреля.

— Вот оно! — воскликнул он.

Хизер встала и заглянула ему через плечо. Найджел остался на месте, рассматривая устройство для чтения микрофильмов, которое только что принесли.

КЕНСИНГТОНСКИЙ УЖАС: ОЧЕРЕДНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

В прошлую субботу в Ноттинг-Дейл случилось очередное трагическое и ужасающее преступление, к которым за последние две недели уже привыкли жители этих мест.

Чтобы описать происшествие более четко и лаконично, нужно было указать место последнего преступления. Сондерс-роуд — находящийся в стадии реконструкции жилой район — располагался к западу от железнодорожной линии западного Лондона, где до некоторых пор были пустыри и пастбища для скота.

Вечером в прошлую пятницу жители Сондерс-роуд еще не ведали о подстерегавшем их ужасе, притаившемся в нескольких ярдах от излюбленного места их отдыха, рядом с замком Норланда, где монахи и проповедники наставляли на истинный путь страждущие сердца бедняков. Пока жители тихой улицы спали, изуродованный труп бедного Джона Олмана, тридцативосьмилетнего разъездного торговца, ирландца по происхождению, отца троих детей, жившего неподалеку на Стеббинг-стрит, был спрятан на маленьком пустыре в западной части улицы. На следующий день около полудня один из местных жителей, совершавших свой дневной моцион, был потрясен жутким зрелищем — под насыпью лежало тело мистера Олмана.

Как стало известно позднее, Олман имел хорошую репутацию среди соседей, но страдал любовью к выпивке. Тем вечером он возвращался домой из таверны «Куинс армс», находившейся на пересечении Куинс и Норланд-роуд, когда на него напал убийца. Как и в случае с тремя предыдущими жертвами, смерть наступила в результате ножевого ранения в сердце.

Несмотря на нежелание полиции подтвердить факт данного злодейства, новость о том, что кенсингтонский убийца вернулся к своей ужасающей деятельности, быстро распространилась по округе. Через час полиция оцепила окрестности Сондерс-роуд. Начались беспорядки. С наступлением ночи разбушевавшаяся толпа с факелами прорвала оцепление и проникла на пустырь Шепердс-Баш. Вдалеке они заметили попрошайку, испачканного в крови. Решив, что это преступник, люди бросились на его поиски, попутно распугав местную чернь, влачившую жалкое существование на куске земли, известном как Грин. Наткнувшись на цыгана, одержимая жаждой крови толпа жестоко избила его. Несчастный, невиновный в злодеяниях человек скончался от полученных побоев.

— Ну вот опять, — произнес Фостер с грустью. Он услышал, как Хизер шепотом выразила свое недоверие у него за спиной.

Увы, это печальное происшествие лишь разожгло народный гнев. И когда мы сообщили, что кенсингтонский убийца нанес новый удар, округой овладели ужас и массовая истерия. Не прошло и семидесяти двух часов с обнаружения трупа бедного Олмана, как нашли безжизненное тело Уильяма Келби, торговца тканями, сорока лет. Прохожий увидел его лежащим на Пауис-сквер в тот момент, когда колокола церкви Всех Святых прозвонили первый раз после полуночи. Горло бедняги было перерезано. Проклятый, безумный монстр еще раз сотворил свое темное дело, прежде чем скрыться в тени. Полиция не в силах помешать деяниям преступника, который действует безнаказанно. На данный момент уже пять несчастных были убиты ударом в сердце. Живущие в других районах люди начинают относиться к северному Кенсингтону, Ноттинг-Хилл и Дейлу как к рассадникам глубочайшего позора. Мы все до единого носим на себе печать Каина. Кто может сомневаться в том, что тень легла на эти места по причине того, что именно здесь были совершены безнаказанные преступления? А полиция, у которой уже пять жертв и есть достаточно улик для поимки чудовища, не справилась со своими обязанностями.

Мы хотим, чтобы преступника схватили. Нет, мы от лица наших напуганных читателей требуем этого.

«Три жертвы за восемь дней, — подумал Фостер. — Пять за две недели». Теперь он был убежден: у преступника имелись личные мотивы. Если бы он просто собирался копировать какого-нибудь убийцу прошлого, то выбрал бы человека, действовавшего не так лихорадочно.

Последнюю жертву зарезали в саду около Портабелло-роуд, труп обнаружил прохожий, когда «колокола церкви Всех Святых прозвонили первый раз после полуночи», значит, в час ночи. И все же репортер решил, что его статья должна быть не о самих убийствах, а об ужасе, овладевшем сердцами местных жителей.

В статье сообщалось, что после того как была найдена пятая жертва, полиция арестовала тридцатилетнего мелкого фермера Ика Фаэрбена — Барнс объяснил, что его фамилия имела значение «красивый ребенок». Согласно скупым описаниям в газете, Фаэрбен был «гигантом» с «устрашающей внешностью». На станции в Ноттинг-Дейл собралась толпа, сотни людей требовали смерти подозреваемого. Соорудили самодельную виселицу.

Полиция сознательно подняла шумиху в прессе об аресте. Соседи подозреваемого признавались в том, что всегда считали его дурным человеком, он казался им скользким типом. Он не был женат, а отец и мать, с которыми он жил, вынуждены были бежать, то ли от позора, то ли из страха перед нападением разъяренной толпы. Подозреваемому предъявили обвинения. Газетчики, прежде сомневавшиеся в компетенции полиции, теперь изменили позицию: полицию и детективов, ведущих дело, хвалили, хотя и с оговоркой: «Мы верим, что после приговора суда сможем заснуть спокойно», — двусмысленно гласил один из газетных заголовков.

Мобильный телефон Фостера зазвонил, заставляя его вернуться в двадцать первый век. Это был Дринкуотер.

— Энди? — произнес Фостер.

— Как идут дела, сэр?

— Он совершил пять убийств.

Дринкуотер присвистнул.

— Значит, впереди еще два.

— Зачем вы звоните?

— Сообщить вам, что первую жертву официально опознали. Это Грэм Эллис.

— Его бывшая жена не рассказала ничего интересного?

— Нет. Она не общалась с ним в последний год его жизни. Непохоже, что они расстались полюбовно.

— Надеюсь, кто-нибудь из вас изучил документы его фирмы, чтобы выяснить, не связывало ли Эллиса что-нибудь с Дарбиширом и Перри?

— Отряд уже выехал в Чешир. Но есть еще кое-что. Мы наконец-то получили данные токсикологической экспертизы по Дарбиширу. В его крови были обнаружены следы гамма-гидроксибутирата (GHB) и фенциклидина.

Фостер знал о «жидком экстази», или «ужасающем разрушителе тела», как его называли на улицах. Первоначально препарат использовали как анестетик при хирургических операциях, но потом поползли слухи, будто он помогает избавиться от лишнего веса. Теперь им увлекались посетители клубов, пресытившиеся экстази и ищущие новых высот. Его широкое распространение привело к тому, что препарат стали использовать и в криминальных целях — как наркотик, обездвиживающий жертву и приводящий ее в состояние, похожее на кому. Такие вещества еще называют «наркотиком для изнасилования на свидании». Теперь его легко можно достать, поэтому подобное известие нельзя считать прорывом. Но по крайней мере это проливало свет на почерк убийцы.

— Этого было достаточно для убийства? — спросил Фостер.

— Нет. Но достаточно, чтобы на несколько часов отключить сознание. Уильяме и его отряд сейчас в пабе, они хотят отыскать всех жителей Лондона, употребляющих GHB.

Им придется попотеть. GHB уважали не только те, кто считал себя слишком некрасивым, робким или извращенным для того, чтобы привлечь внимание противоположного пола, предварительно обездвижив свою жертву, а лишь потом дать выход своей страсти. Многие посетители клубов употребляли его для дополнительного раскрепощения.

— Разумное решение, — одобрил Фостер. — А что по поводу остальных?

— Завтра они пришлют полный отчет по Эллису, послезавтра — по Перри. Но Харрис делает все возможное, чтобы поторопить их.

— Итак, завтра утром. Позвони мне, если еще что-нибудь выяснится. — Фостер захлопнул крышку мобильного.

— Что случилось? — произнесла Хизер.

— Бывшая жена Эллиса опознала его в бродяге. Если свидетельские показания верны, то убийца продержал его в плену два месяца. В крови Дарбишира обнаружили GHB. Это объясняет, как преступнику удалось продержать Эллиса так долго. Хотя в таком случае у него должна быть целая цистерна GHB.

Это также объясняло появление пролежней. Он постоянно лежал на спине.

— Преступник пичкал его наркотиками и успокоительными? Но он продержал Перри чуть больше дня, а Дарбишира — только пару часов!

Фостер пожал плечами:

— Вероятно, у него был лишь один свободный день, когда он мог добраться до Чешира, именно тогда он поймал Эллиса. Наверное, работа или еще что-то требовали его присутствия в Лондоне.

Фостер чувствовал, что близок к разгадке.

— Или он приехал на один день в Чешир по делам и решил, что нельзя упускать такой шанс.

Найджел молча смотрел на огромный экран устройства для чтения микрофильмов словно загипнотизированный.

— Что вам удалось найти? — обратился к нему Фостер.

Найджел, не отрываясь от экрана, поморщился в ответ.

Фостер ощутил приступ ярости. Найджел говорил ему, что «Таймс» была лучшим и самым достоверным источником ежедневной информации об убийствах и расследованиях.

— Кое-что есть. «Таймс», которая обычно старалась не ввязываться в конфликты, поместила три передовицы, осуждающие полицию, в том числе и в день ареста Фаэрбена. Эти убийства стали настоящей сенсацией. Даже в палате общин обсуждалось полицейское расследование. В статьях арестованного называли Лунатиком.

Фостер не видел в этом ничего особенного. Тот парень за пару недель зарезал пять человек. Подобное поведение едва ли можно назвать нормальным.

— В то время психические заболевания имели несколько иную классификацию, — продолжил Найджел. — Начиная с 1871 года в переписи указывалось, если кто-то был лунатиком, дебилом или идиотом. Последнее значило, что человек от рождения сумасшедший. Дебилами называли людей, которые сначала были вменяемыми, но потом сошли с ума. Лунатиками — тех, кто потерял рассудок, но временами у них случались моменты просветления. Такое могло произойти по многим причинам. Например, у молодых матерей. Раньше даже послеродовой синдром считали признаком лунатизма.

— Исходя из ваших слов, Найджел, человек мог быть психически неуравновешенным, но это вовсе не значит, что он был психопатом или шизофреником? — уточнила Хизер.

— Нет, он просто мог быть немного странным. Эксцентричным.

— А в те времена лунатиков привлекали к суду? — поинтересовался Фостер.

— Да. Нужно было совсем спятить, чтобы тебя признали невменяемым и отказались судить. Жители викторианской Англии за редким исключением верили в наказание за преступление.

— Выясните, судили ли его. И если судили, что с ним случилось. Я попытаюсь найти, где находится Сондерс-роуд. Если, конечно, это место еще существует.

— Я посмотрела карту улиц Лондона в Интернете. Там нет Сондерс-роуд в квадратах W10 и W11, — проговорила Хизер.

— Черт! — воскликнул Фостер.

— Это можно узнать в местной библиотеке, — предложил Найджел.

— В газете упоминалось о строительстве дороги, — добавил Фостер. — Также там сказано, что это было в Ноттинг-Дейл, рядом с линией метро. Значит, это место находится в районе Кенсингтона, Челси, Хаммерсмит и Фулхэма. Вы знаете, какая там сейчас дорога?

Хизер и Найджел не знали ответа на его вопрос.

— Шоссе. И вы полагаете, что он выбросит труп из машины на самом оживленном шоссе Лондона?

— Там есть подземный переход, — предположила Дженкинс.

Темный подземный переход. «Но это слишком очевидно, — подумал Фостер. — А наш убийца не любит очевидных вещей».

Нужно заниматься расследованием, а не сидеть в комнате и листать старые газеты.

— Мы с Хизер поедем в библиотеку, а потом выясним, где точно проходила та дорога. Найджел, вы останетесь тут и разузнаете, судили Ика Фаэрбена или нет, — сказал Фостер.

Глава 17

Найджелу нравилось работать в одиночестве. Фостер и Дженкинс почти не разговаривали последние пару часов, но вид скучающего детектива отвлекал его, даже страницы он переворачивал с шумом. Теперь комната опустела и погрузилась в тишину, лишь лампочка гудела у него над головой. Найджел почувствовал, что наконец-то может вернуться в прошлое и полностью восстановить картину событий, последовавших за «Кенсингтонскими ужасами». Он попросил принести микрофильм с «Новостями мира», чтобы изучить каждый нюанс и каждую деталь, и чем омерзительнее они были, тем лучше, это позволяло полностью погрузиться в атмосферу давних событий.

Вскоре картина прояснилась. Обвиняемый был настоящим гигантом, ростом почти в семь футов. Найджел знал, что в те времена этого было достаточно, чтобы его считали необычным, поскольку средний рост людей тогда был примерно на фут меньше, чем сейчас. Мужчина много ездил по стране в поисках работы — так поступали многие представители его класса, они часто путешествовали по постоянно разраставшейся железной дороге. Впоследствии пресса использовала это распространенное явление, чтобы доказать, насколько он был хитер, словно за многочисленными поездками Фаэрбена стоял злой умысел. В интервью с ливерпульцами — жителями города, где Фаэрбен около года работал на пристани, говорилось, что его изгнали с работы коллеги. «Он был плохим человеком» — так звучал осуждающий вердикт.

Недостатка в соседях, которые подтвердили это мнение, не наблюдалось. Фаэрбен был замкнутым, ни с кем не дружил, мало разговаривал, всех его причуд было достаточно, чтобы постепенно создался образ странного, сумасшедшего одиночки. Еще больше осуждений вызвал факт, что он был известен как завсегдатай местных пабов — маленькая деталь, которую «Новости мира» считали настолько важной, что упоминали в каждом сообщении о продвижении в расследовании.

Третьего мая Фаэрбен, теперь повсеместно известный под прозвищем Гигант, предстал перед уголовным судом Лондона. Он вошел в зал, подпрыгивая, и занял место на скамье подсудимых. В течение всего процесса он не отрывал глаз от пола. «Ни разу он не поднял свой устрашающий взгляд, — заметил репортер «Таймс». — Даже когда произнесли имя, даже когда сделали заявление об отрицании вины».

Две недели спустя, семнадцатого мая — в девятнадцатом веке колесо правосудия проворачивалось не так медленно, как теперь, — начался процесс. Зал суда был переполнен, лучшие места купили представители высшего класса, ищущие низменных развлечений. Фаэрбена привели в зал, и пронзительные крики разорвали напряженную тишину. Почти все они принадлежали богатым женщинам, сидевшим в первых рядах. Так начался судебный аналог театральной премьеры, дамы были изысканно одеты, в шляпках; кто-то из репортеров упомянул, что по залу разнесся шепот, призывавший людей успокоиться. «В здании суда возникла такая давка, что трудно было вздохнуть». Тот же репортер заметил полные отвращения и восхищения взгляды, которые были направлены в сторону подсудимого и сопровождались гневными возгласами.

Люди, расположившиеся на дешевых местах, вели себя менее сдержанно. Отовсюду слышались крики «Повесить ублюдка!» и «Вздернуть его!», как минимум четырех крикунов вывели из зала. Все это было описано репортером из «Таймс» как «жалкая потасовка». Фаэрбен ни разу не оторвал взгляда от пола. Вместо огромного человека, о котором упоминалось в обвинительной речи, после допросов Фаэрбен предстал совершенно другим человеком. Он ссутулился, потерял в весе, морщился при каждом движении, а одна рука казалась неподвижной. «Никогда еще такому жалкому, убогому существу не предъявляли такого ужасного обвинения», — высказалась «Таймс».

Найджел с интересом отметил, что Фаэрбена обвиняли только в двух убийствах, вероятно, за отсутствием улик относительно трех остальных. Он сделал пометку в блокноте, зная, что это пригодится для дальнейшего расследования. Его судили за первое и третье преступление, совершенные с интервалом в неделю.

Сторону обвинения представлял мистер Джон Джей Дарт — королевский адвокат, судя по описаниям в одной из газет, готовый сделать все, чтобы представление прошло успешно. Найджел не нашел описания внешности защитника, но представлял осанистого, важного политикана с багровым лицом под белым париком; воображал, как он величественно идет по переполненному людьми залу суда. Дарт начал речь с обращения к суду присяжных и попросил их забыть обо всем, что было написано по поводу данного дела, и опираться лишь на известные факты.

Затем Дарт повернулся и медленно указал пальцем в сторону обвиняемого. «Таймс» написала, что взгляды всех, кто находился в зале суда, проследили за его движением.

По мнению государственного обвинения, человек, стоявший там, Ик Фаэрбен, жестоко и хладнокровно совершил убийство Сэмуэля Роубака и Леонарда Чайлда.

Дарт замер и подождал, пока присутствующие осознают значение его жеста и слов. И снова с галерки послышались выкрики «Вздернуть его!», после чего слушание дела было ненадолго прервано, пока судья призывал всех к порядку. Процесс возобновился, и Дарт зачитал версию обвинения.

Вечером двадцать четвертого марта мистер Роубак, как обычно, отдыхал в пабе на Кларедон-роуд. Согласно свидетельским показаниям, мистер Роубак выпил тем вечером много портера. Он был рабочим, и его трудовая неделя завершалась. Не нам осуждать его поведение. Нет, мистер Роубак уже встретился с нашим Творцом и Создателем, который вынес свой высший приговор. Говорят, что к концу вечера он был пьяным, но не беспомощным. По неизвестной причине Роубак поссорился с обвиняемым. Ссора закончилась тем, что обоих мужчин выгнали из заведения, чтобы они могли выяснить отношения вдали от женских глаз. Мужчины разошлись…

«Таймс» отметила, как Дарт прошелся перед судьями и не произнес ни слова, пока не вернулся на свое прежнее место, после чего воскликнул: «С тех пор Роубака больше не видели живым!»

И опять он сделал паузу, чтобы все присутствующие осознали сказанное им. Затем он осветил детали обвинения по второму убийству — кузнеца Леонарда Чайлда, тридцати восьми лет. За ночь до того как Чайлда нашли заколотым, он посещал местный бар. Фаэрбен пил в том же самом баре, и снова нашлись свидетели, утверждавшие, будто он поссорился с жертвой. Обоих выгнали из паба. Дарт сообщил, что полиция обнаружила нож в доме обвиняемого, и эксперт заявил, что это нож, которым были нанесены смертельные раны.

«Новости мира» сообщила, что под конец обвинительной речи Дарт понизил голос до хриплого шепота.

По версии обвинения, подсудимый был человеком, злоупотреблявшим спиртным. Вместо того чтобы разрешить спор кулаками или просто подставить другую щеку, он достал нож и жестоко заколол несчастных. Праведные христиане знают: зло таится на дне стакана. Мы считаем, что еще большее зло затаилось в сердце подсудимого. Вместе они создали ядовитую гремучую смесь, толкнувшую его на совершение грязных, богопротивных деяний.

Глава 18

— Если карта составлена правильно, то это должно быть где-то здесь, — сказала Хизер, поворачивая ксерокопию карты то в одну сторону, то в другую, словно надеялась, что это поможет ей все прояснить.

Сзади пронзительно засигналил автомобиль, и Хизер с Фостером подскочили на месте.

— Кретин! — крикнул Фостер, посмотрев в зеркальце заднего вида и заметив мужчину-водителя в белом фургоне, который рассеянно хлопал по рулю, пока они тащились со скоростью пешеходов.

— Сэр, не надо, — предупредила Фостера Дженкинс.

Фостер прикусил губу. Ему хотелось остановиться, выйти из машины, и когда сидящий в белом фургоне неандерталец рассвирепеет окончательно, предъявить удостоверение, объявить, что улица перегорожена, и предупредить водителя, чтобы тот был внимательным. Дороги Лондона, где взрослые мужчины и женщины становились еще более нетерпеливыми, чем дети, задыхаясь на душных улицах и мирясь с ролью мелких сошек в мясорубке большого города, давно уже возмущали Фостера. Негодование, возникшее после утренней встречи с Харрисом, унижение из-за того, что его отодвинули на второй план, все еще не покидало Фостера. Если бы он мог выплеснуть гнев на тупого водителя фургона, это помогло бы ему успокоиться.

Вместо этого, заметив краем глаза встревоженное лицо Хизер, Фостер продолжал молча сидеть в салоне и искать утешение в осознании того, что водитель-идиот закипает все сильнее. Вскоре его постигло очередное разочарование: Дженкинс сообщила, что они должны свернуть на Куинсдейл-роуд.

Улица была пустынна. Они припарковались около молитвенного дома сикхов в конце дороги и вышли из автомобиля.

— Вот здесь находилась миссия Армии спасения, — произнесла Дженкинс, снова внимательно изучая карту. Они отправились в научный зал библиотеки в Кенсингтон-Холл. Едва они запросили карту, как сразу получили экземпляр, датированный несколькими годами позднее убийств 1879 года. Там была Сондерс-роуд, она примыкала к Куинс-роуд, известной теперь как Куинсдейл. Сделали фотокопию с карты и поехали искать это место.

Фостер стоял и смотрел на карту вместе с Дженкинс. Он увидел угол Сондерс-роуд на карте, затем взглянул туда, где эта улица могла бы находиться в наши дни.

— Боже, — прошептал он.

Дженкинс быстро вычислила, где располагается дорога. Теперь там стояли две башни — уродливые бежево-коричневые памятники функционализма шестидесятых, взмывающие в стальное серое небо. Слева — красивые дома в викторианском стиле, каждый стоит более миллиона фунтов. «Фольксвагены» и «БМВ» терпеливо ждали своих владельцев снаружи. А через дорогу был иной мир — высотки с адскими соседями и постоянной угрозой клаустрофобии. Всю жизнь Фостер провел в столице, но у него по-прежнему захватывало дух при мысли, как эти два стиля жизни сосуществовали в Лондоне, соприкасаясь, подобно шелку и наждачной бумаге.

По карте они выяснили, что Сондерс-роуд находится на месте ближайшей башни.

— Этот человек смеется над нами, — произнес Фостер.

Они подошли к входу в грязное здание. Из подъезда выходила молодая чернокожая женщина с сопливым ребенком. Она посмотрела на них с подозрением, угадав в них полицейских. Фостер подумал, что местная полиция обычно появляется тут по ночам. Запах мочи, мусора и белил в фойе был сильным, но не тошнотворным.

— Двадцать четыре часа, — сказала Хизер, глядя на лифт.

Она не стала нажимать кнопку и вызывать лифт, и Фостер был благодарен ей за это. Не хотелось видеть то зло, которое могло там притаиться.

Тем не менее дверь лифта раскрылась сама. Из него выскочил прыщавый подросток в белом спортивном костюме с хитрым крысиным лицом.

— Сколько квартир в здании? — спросила Хизер.

Он остановился, посмотрел на них с беспокойством. Фостер учуял характерный сладковатый запах марихуаны.

— Не знаю, — проговорил парень. — Сто или около того.

— Спасибо. — Фостер пропустил его, смерив пристальным взглядом, чем еще больше нагнал страха на паренька.

— Итак, сто с лишним квартир, и в любой из них убийца может оставить свою следующую жертву. Не исключено, он уже здесь.

Хизер кивнула:

— Придется ходить от двери к двери и присматриваться к каждому уроду, который входит в здание и выходит из него.

Фостер засунул руки в карманы пальто.

— Нет смысла проверять, кто из находящихся тут не привлекался к ответственности. Разве что уборщица и лифтер. — Он мрачно улыбнулся своей коллеге. — Пойдемте. Нужно кое-куда позвонить, прежде чем мы начнем.

Они вернулись в машину, где Фостер включил обогреватель и радио. Вместе они создали шумовой фон.

Телефон Энди Дринкуотера звонил невероятно долго. Наконец Энди ответил, тяжело дыша.

— Это Фостер!

— Сэр! — воскликнул Дринкуотер. — Вы слышали новость?

— Какую?

— У нас появился подозреваемый. Примерно двадцать минут назад.

— Кто? — Фостер испытывал противоречивые чувства — радость от того, что убийцу могут схватить, прежде чем он нанесет новый удар, и раздражение, что задержание произвел кто-то другой.

— Все еще не совсем ясно. Его зовут Терри Кейбл. Его опознали по фотороботу. Он уже отбывал срок за убийство, употреблял GHB, в том числе один раз для изнасилования, но тогда обвинение сняли.

Значит, преступник пойман…

— А какие новости у вас? — поинтересовался Дринкуотер.

— Мы нашли место, где должно состояться следующее убийство. Или по крайней мере где обнаружат следующий труп. Высотная башня над Уэстуэем. Я надеялся, что мне пришлют подкрепление.

Дринкуотер сделал паузу.

— Все силы сосредоточены тут, сэр.

— Не волнуйся, Энди. Я понимаю. Держите меня в курсе.

— Обязательно.

Связь прервалась.

— Что? — спросила Хизер.

— Они поймали кого-то. Звучит обнадеживающе.

— Ура! — воскликнула она и хлопнула в ладоши.

Фостер не разделял ее триумфа.

— Вы в чем-то не уверены?

Фостер пожал плечами.

— По крайней мере у нас наконец-то появился подозреваемый.

«Нет, — подумал он. — Я не уверен».

— Пойдемте, — предложил он, выключая мотор. — Выпьем кофе. Нам необходимо взбодриться, если мы собираемся обследовать все квартиры башни.

Глава 19

Время пролетело незаметно. Сотрудник библиотеки выглянул из-за двери и вежливо спросил Найджела, не нужно ли ему что-нибудь, виновато пробормотав, что через полчаса библиотека закрывается. Найджел покачал головой, постепенно возвращаясь в настоящее, и посмотрел на часы, желая убедиться, что библиотекарь не пошутил. Половина пятого.

— Разве детектив не распорядился, чтобы я мог остаться тут после закрытия? — осведомился он.

— Неужели вы полагаете, что я стал бы обращаться к вам, если бы поступили подобные распоряжения?

Найджел нашел телефон и позвонил Фостеру. Сообщил, что библиотека закрывается через тридцать минут.

— Сколько вам еще надо времени? — проговорил Фостер.

— Я читаю о последнем дне суда, думаю, скоро будет вынесен вердикт.

— Мы это уладим. Но не копайте слишком глубоко. У нас уже есть подозреваемый.

Как и Фостер, Найджел одновременно почувствовал радость и разочарование.

— Но мы все равно должны выяснить как можно больше, — продолжил Фостер. — Скажите им, что я попросил вас задержаться ненадолго. Вам не будут приносить новых материалов, поэтому придется обходиться тем, что есть. Пошлите мне ксерокс с самыми значительными статьями о суде, какие найдете. Но только не засиживайтесь до ночи. Есть вероятность, что завтра вы понадобитесь нам.

Найджелу это понравилось. Ему хотелось дочитать материалы до конца. Мучила мысль, что придется уйти прямо сейчас, в самом начале вечера.

Суд продолжался три дня: два выделили, чтобы сторона обвинения могла представить свою версию, полдня — для стороны защиты, ей запретили давать показания в личных интересах, и еще полдня выделялось на то, чтобы судья мог подвести итоги. Первые два дня подробно освещались в двух газетах, на которые полагался Найджел, но третьему дню уделили меньше внимания. Линия защиты состояла из робкого заявления об отрицании вины, сделанного адвокатом, и свидетельских показаний бывшего начальника обвиняемого, заявившего, что подсудимый отличался простым и добрым нравом. Этому материалу было уделено лишь несколько параграфов. И это все, что было противопоставлено свидетельским показаниям со стороны обвинения, в которых арестованный представал пьяницей и жестоким человеком. Если верить газетам, то суд мог вынести только один приговор.

Вечером третьего дня судья удалился, чтобы через двадцать минут зачитать приговор. Судья, без сомнения понимавший, что тем вечером информация в газеты уже не попадет, отложил решение до следующего утра. Найджел с трудом представлял, какую ночь провел несчастный обвиняемый и как он мучился.

На следующее утро зал суда был до отказа набит народом. Из двух журналистов, освещавших процесс, репортер «Новостей мира», чей стиль отличался легкостью и увлекательностью, лучше всего передал напряженность дальнейших событий.

Все взгляды устремились на скамью подсудимых. Ожидание длилось вечность, пока наконец внизу не послышался шум открываемой двери и шарканье ног на деревянной лестнице, свидетельствующих о том, что Фаэрбен шел навстречу своей судьбе. Громкий вздох пронесся по залу суда, когда зрители увидели подсудимого. Впервые за весь процесс не было слышно ни криков, ни громких заявлений. Наступила тишина. Фаэрбен, как всегда, смотрел в пол и лишь однажды поднял голову и взглянул на джентльмена из прессы, сидящего в заднем ряду. Казалось, он хотел заговорить с нами, собирался прервать свое молчание и сообщить, в каком смятении находилось его большое холодное сердце. И все же он бросил лишь этот злобный взгляд, а затем опять уставился на свои ботинки.

Появился секретарь суда, и все внимание сосредоточилось на скамье, которую должен был занять судья Макдугалл для исполнения финального действия. В зале по-прежнему царила тишина, никто не смел и вздохнуть. Было так тихо, что можно было услышать стук падающей булавки. И вдруг присутствующие словно по команде издали громкий крик. Причиной, вызвавшей коллективный возглас удивления, явился поступок секретаря. Он положил черную шляпу перед скамьей, где должен был сидеть судья. Я устремил свой взгляд к обвиняемому, чтобы проверить его реакцию на этот ужасный предмет одежды, предсказывающий ему скорый конец. Он по-прежнему смотрел вниз, наверное, изучал глубины бездны, куда скоро должно было погрузиться его бренное тело.

Судья занял свое место и спросил старшину присяжных, готовы ли они вынести вердикт. Старшина ответил утвердительно, а когда его спросили, какой именно вердикт вынесен, сообщил: «Мы сошлись во мнении, что обвиняемый виновен».

Секретарь задал обычный вопрос, не желает ли подсудимый сказать что-нибудь, прежде чем ему вынесут смертный приговор. Тот поднял взгляд и явил всему залу свое огромное лицо. И снова отовсюду послышались громкие крики. Фаэрбен впервые заговорил низким, печальным и едва слышным голосом. «Я ничего не сделал» — это было все, что смогло произнести жалкое создание.

Как обычно в подобных случаях, казнь назначили ровно через три недели после того, как вынесли приговор. Но интерес к истории не стихал. На следующий день на первой полосе «Таймс» появилась статья, где выражалась удовлетворенность приговором, а также было поздравление стороне обвинения за участие в сложном деле.

Найджел заметил еще статью об ужасном убийстве в северном Кенсингтоне. Подзаголовком «Мужчина расправился со своей семьей» находилась заметка о человеке по имени Сегар Келлог, который перерезал горло жене, заколол сына и задушил двух дочерей, прежде чем зарезаться самому. Сын, как указывалось в статье, выжил, но пребывал в тяжелом состоянии. Фамилия понравилась Найджелу — он редко встречал ее. Подобные фамилии часто давали палачам в Эссексе. Джон-киллд-хог[67]. Чтобы отличать их от других Джонов, которым давали прозвище Джон Киллхог. Столетия спустя он стал Келлогом. «Как интересно, — усмехнулся Найджел, — человек с такой фамилией вырезал семью».

Дальнейшие статьи в «Новостях мира» сосредоточили свое внимание на буднях осужденного. Статьи с недоверием относились к тому, что Фаэрбен отказался признать вину. Найджел знал, что в то время газеты и периодические издания часто делали специальные выпуски, посвященные громким раскаяниям осужденных мужчин и женщин. Высказывалось мнение, что Фаэрбен хранил тайну настолько мрачную, что не мог облегчить душу. В других статьях писали, будто он продолжал настаивать на своей невиновности и говорил об этом всем, кто приходил к нему в камеру. Его состояние описывалось как «тихое», но вместе с тем «мрачное и болезненное». В воскресенье перед казнью «Новости мира» были особенно встревожены отсутствием признания и уделили этому целый параграф. Кроме того, в статье упоминалось, что Королевский колледж хирургов подал прошение предоставить им тело Фаэрбена для вскрытия и изучения. Заявление направили в министерство внутренних дел.

Фаэрбен отправился на виселицу. Поднимаясь на эшафот, он лишь однажды споткнулся. Палач Норвуд и осужденный обменялись рукопожатиями. Фаэрбена спросили, не желает ли он произнести прощальное слово. Он повернулся к собравшимся репортерам и сказал: «Я ничего не делал». Фаэрбен умер мгновенно, тем не менее по традиции его тело оставалось на виселице еще в течение часа, после чего было снято и отправлено в Королевский колледж хирургов.

Отправив по факсу в управление все, что ему удалось найти, Найджел вышел на улицу, где сгущались сумерки, и устремился в метро. Он снова и снова прокручивал в голове подробности судебного разбирательства. В какой-то степени он испытывал сочувствие к туповатому, похожему на ребенка молчуну, понесшему высшую меру наказания. Найджелу не терпелось узнать больше, выяснить важные детали. Он посмотрел на часы и сообразил, что архивы уже закрылись. Вечером ему придется отдать себя на милость Интернета. Разумеется, информация о таких громких убийствах, процессе и обо всем, что было после него, должна сохраниться даже через столько лет.

Пока Найджел добирался до своей квартиры на Шепердс-Баш, эта жажда познаний только усилилась. Найджела удивляло молчание Фостера, но он решил, что детектив занят другими делами. Вероятно, они уже поймали убийцу. Найджелу было все равно; события 1879 года подстегивали его интерес. Хотелось узнать как можно больше, чтобы удовлетворить любопытство. Он включил компьютер раньше, чем снял куртку или положил на пол сумку. Компьютер загрузился, и его монитор стал единственным источником света в квартире, не считая последних солнечных лучей, слабо освещавших окно. Найджел сел, установил соединение с Интернетом, набрал в поисковике имя «Ик Фаэрбен» и нажал кнопку поиска.

Две страницы. Двадцать семь результатов. «И это все?» — удивился Найджел. Он ожидал, что ссылок будет больше. Будто все, что он прочитал и узнал за день, выветрилось из истории.

Найджел проверил результаты поиска. Почти все ссылки сделаны на Музей Хантера, находившийся в Королевском колледже хирургов. Зайдя по первой ссылке, он выяснил, что в коллекцию музея входила анатомическая выставка, состоящая из скелетов нескольких преступников, тела которых подверглись вскрытию после смерти. Среди них «убийца Ик Фаэрбен». Значит, труп Фаэрбена выставили на всеобщее обозрение? Другая ссылка подтвердила его предположение. Найджел посмотрел время работы музея — он открывался в девять часов утра. Найджел заложил руки за голову. Завтра он отправится на встречу с кенсингтонским убийцей.

Фостер бросил куртку на кухонный стол. Они с Хизер потратили целый вечер на то, чтобы обойти пять первых этажей башни: двадцать квартир, где жили угрюмые люди, относившиеся к полицейским с неприязнью и подозрением. За последние дни они не замечали ничего необычного, в доме не появлялись новые жильцы. А даже если и появлялись, то Фостер чувствовал, что он был бы последним, кто узнал об этом. Завтра ему следует взять себе в помощники детектива Хана, но это значило, что понадобится еще сорок восемь часов для обхода квартир. Именно столько времени у него имелось до того, как убийца подбросит им четвертую жертву.

В 1879 году полиции понадобилось пять трупов для предъявления правосудию убийцы. На сей раз Фостер намеревался остановиться на трех.

Он засунул руку в карман куртки и достал свернутый конверт. В нем были ксерокопии, присланные по факсу Барнсом, — газетные статьи о суде 1879 года. Фостер сел за стол и начал читать. Скоро усталость дала о себе знать. Было трудно отфильтровывать информацию о суде, пробираясь через витиеватый стиль викторианских писак. Ему хотелось изучить первоисточник, самому узнать обо всех уликах. Он позвонил Барнсу и оставил сообщение. Фостер поинтересовался, не сохранились ли оригиналы судебного дела, и попросил позвонить ему с утра. Там наверняка должен быть ключ к разгадке.

Фостер встал, потянулся и шагнул к кушетке, размышляя над тем, что ему делать дальше. Дом давно уже перестал быть домом в прямом смысле слова; он больше походил на место, где Фостер отдыхал и заправлялся горючим. Так было с тех пор, как умер отец. Восемь лет, как он запер на замок все в своей жизни, кроме того, что касалось работы.

Интересно, как бы отец вел расследование? Когда Фостер только начинал служить детективом, вскоре после того как ушел в отставку его отец, он часто обсуждал с ним текущие расследования, спрашивал мнение, выслушивал советы, идеи о том, где следует искать дальше. Отец приводил примеры самых сложных дел, какие он раскрывал, но всегда предупреждал не делать необоснованных предположений. «Почти все ошибки, о которых я знаю, совершаются тогда, когда люди видят то, что желают видеть, а не то, что есть на самом деле». Эти беседы всегда помогали Фостеру составить дальнейший план действий.

В первый год после смерти отца он часто слышал его голос. Мысленно воскрешал их разговоры, формулировал стоящую перед ним проблему, стараясь не отклоняться от главного, голос отца отвечал ему в своей обычной сдержанной манере. Но постепенно он становился тише, исчезал. Фостер мог вспомнить, как выглядел отец, и иногда даже, как звучал его голос, однако когда он садился и пытался сознательно представить его, у него ничего не получалось. Голос отца тонул в других голосах: коллег, друзей. Прошлое ускользало.

Но если ему нужны были мудрые слова отца, они всегда приходили на ум. Сумеет ли он все вернуть? Восстановить память об отце? Можно ли опять услышать голос из небытия?

Он приблизился к бюро, открыл его и откинул крышку. Там все было как и прежде. Фостер проделывал это множество раз, брал пресс-папье, смотрел на фотографии и закрывал бюро. На сей раз он решил пойти дальше. Он посмотрел на фотографию, где еще мальчиком был изображен с мамой на Камбер-Сэндс. Снимок не пробудил в нем никаких воспоминаний, тогда ему было два года. Люди казались незнакомцами. Родители не интересовались фотографией, и сохранилось всего несколько снимков, где Фостер был запечатлен с сестрой. «Ивонна», — подумал он, пробуждая воспоминания. Неприятные воспоминания. Она жила на другом конце света, с семьей; он не общался с ней с похорон. Ивонна винила брата не только за то, что он сделал, но и за то, что сделал это без нее, не посоветовался с ней. Фостер помнил последние слова, которые она бросила ему перед тем, как выйти из церкви на мокрую от дождя улицу: «Однажды я прощу тебя. Но сейчас мне кажется, что до этого дня очень, очень далеко». Фостер знал, что в его силах восстановить контакт с сестрой и приблизить день, но чем дольше он это откладывал, тем сложнее становилась задача. Он поморщился, постарался избавиться от воспоминаний об Ивонне, о ее голосе, полном гнева, и опять посмотрел на свое детское фото на берегу моря. И снова оно не пробудило в нем воспоминаний.

Но было одно воспоминание, от которого Фостер не мог избавиться. Его отец, худой, бледный и невероятно изможденный, лежащий на кровати. Картина полностью вытеснила образ молодого отца. Высокого, поджарого мужчины, без единой унции жира, чего нельзя сказать о Фостере, чья склонность к излишествам и отсутствие дисциплины привели к появлению живота. Отец был воздержан во всем: в выпивке, еде, сне. И в своих эмоциях — они всегда были скупыми и полностью контролировались.

Фостер положил фотографию на место и стал перебирать бумаги. Несколько оплаченных счетов, приглашение на обед в лондонскую полицию… Но ни в одном из писем он не чувствовал душу отца.

Телефон Фостера внезапно зазвонил, прерывая его размышления.

— Это Дринкуотер.

— Как дела?

Дринкуотер помолчал.

— Идут потихоньку. Вы где?

Фостер уловил нерешительность в голосе коллеги.

— Дома. Как интервью с Терри Кейблом, удалось блеснуть?

— Я выступал в роли зрителя.

— Что думаете по поводу происходящего?

— Он подходит под описание. Его раньше судили за насилие, в том числе и сексуальное, это можно связать с убийством Демми Перри.

— Но там не было никакого сексуального насилия.

— Он отрезал ей груди, сэр!

— У него не имелось сексуальных мотивов, — возразил Фостер. — Что еще?

— Главное, что подозреваемый принимал GHB. Они нашли его следы в крови Эллиса. Много. Похоже, вы правы: убийца постоянно накачивал его наркотиком, чтобы он оставался неподвижным. В конце концов сердце не выдержало.

«Раньше, чем его успели убить», — подумал Фостер.

— Парень — наркоман и давал препарат другим. В основном женщинам. Его машину видели на Лэдброк-гроув в ночь, когда обнаружили Дарбишира.

— Похоже, они идут по правильному следу, — произнес Фостер. Он был заинтригован; если этот парень дал всем трем жертвам GHB, то надо бы отвести его в один из тех пабов, где убитых видели в последний раз. Любопытно, Уильяме и его люди уже представляли его посетителям и показывали фото сотрудникам бара?

— Но… — пробормотал Дринкуотер.

— Что? Послушайте, Энди. Я же чувствую, вас что-то гложет.

Дринкуотер глубоко вздохнул:

— Да, он подходит под описание, он употреблял GHB, и у нас есть свидетель, который видел его рядом с местом убийства. Но все ведут себя так, будто дело уже раскрыто. Они поливают этого ублюдка дерьмом. Стараются раскопать все самое плохое, что на него есть — а такого много, поверьте мне, — и делают это с особым усердием. Ему не дают спать, его слова никто не хочет слушать, парень просто в оцепенении. Не знаю, что на него нашло. Вы же знаете, они не отстанут от него, пока он не сознается.

— Так в чем же проблема? Если он совершил три убийства, они могут делать с ним что угодно, разве что не рвать ему ногти щипцами.

— Вы видели места преступлений, сэр. Видели, как мало там осталось. Вы же сами говорили, что убийца был спокойным и расчетливым человеком. Разве наркоман, который употреблял экстази и едва смог назвать полиции свое имя, похож на такого убийцу?

Это так. И Фостер доверял мнению Дринкуотера.

— Еще у кого-нибудь возникли сомнения?

— Ни у кого, — решительно заявил Дринкуотер. — Они уже готовы откупоривать шампанское. Обыскали сегодня его квартиру и уверены, что даже если у них пока ничего нет, он все равно скоро расколется. Один из них сказал, что они уже достаточно поработали, осталось чуть-чуть и можно передавать дело в суд.

Фостер знал, что ему не с чем идти к Харрису; к тому же он мог скомпрометировать Дринкуотера. И подозреваемого пока только допрашивали. У Фостера нет повода вмешиваться.

Не считая того, что преступник должен нанести новый удар через сорок восемь часов.

Глава 20

Найджел никогда не видел ничего подобного. Бесконечные ряды органов и другие… образцы — самое подходящее слово, которое приходило Найджелу на ум, — хранящихся в формальдегиде. Он вытаращил глаза от удивления и от отвращения, увидев сосуд, где плавала крошечная, идеально сохранившаяся человеческая нога. Левая стопа ребенка, умершего от оспы, чей труп вскрывал хирург, чтобы изучить это ужасное заболевание. «Интересно, знали родители ребенка, что его маленькое тело расчленят ради того, чтобы мир больше узнал о вирусе, его поразившем?» — мрачно подумал Найджел.

Рядом располагались сосуды, где зародыши и детеныши всех известных человеку млекопитающих хранились в формальдегидных ваннах. В образцах было нечто потустороннее и пугающе красивое. Они стояли на освещенных полках, точно в какой-то жуткой аптеке. Теперь Найджел понял, где знаменитые художники — шарлатаны и позеры, с точки зрения завистников, — черпали вдохновение. Вскрытие и консервирование не являлось изобретением современности.

Найджелу нравилось совершать открытия вроде этого, узнавать места в Лондоне, где легко прикоснуться к прошлому. Здесь это можно было сделать в прямом смысле слова. И опять время поворачивалось вспять, и атмосфера прошлого возникала из мрака. Мир болезней, примитивной хирургии, экспериментов, открытий. Мир на пороге перемен.

Его вдохновляло, что подобное место существует. Коллекция анатомических и хирургических экспонатов, которой насчитывалась не одна сотня лет, наглядным образом демонстрировала историю современной хирургии. «Только в Лондоне, — вздохнул он. — Только в этом, погруженном во мрак городе могла быть такая комната, где законсервированные фрагменты тел детей и новорожденных выставлены на всеобщее обозрение!» Оглядываясь по сторонам, он подумал, что большинство посетителей были студенты-медики, хотя среди них он заметил и нескольких студентов художественных вузов. С сосредоточенным видом они делали наброски.

Найджел провел в зале, где были выставлены старинные хирургические инструменты, поражающие своим жутковатым внешним видом, больше времени, чем планировал. Его воображение рисовало ужасные картины мучений пациентов, их оперировали без анестезии. С каким ужасом они ждали каждого надреза и прикосновения хирурга! Найджел рассчитывал увидеть ржавые скальпели и искусственный скелет. Вместо этого он попал в музей из тихих, обитых бархатом комнат, представлявших собой нечто среднее между жуткой художественной инсталляцией и декорациями к фильмам Кроненберга.

Интересно, кто были эти люди, чьи законсервированные органы выставлялись тут? Чьи печенки, сердца, почки увековечены? Вероятно, их приносили Джону Хантеру — пионеру хирургии в восемнадцатом веке, ведь это его коллекция, — расхитители могил. Найджел знал, что они зарабатывали себе на жизнь продажей трупов в медицинские школы для препарирования и изучения. И чем свежее трупы, тем лучше.

Он посмотрел в буклет, который взял по дороге. Тело Фаэрбена находилось в мезонине.

Наверху было выставлено еще несколько экспонатов, но там было меньше народу. Здесь история современной хирургии рассказывалась более детально. Найджел огляделся по сторонам и заметил скелет в стеклянной витрине. Когда он приблизился, то увидел грязный пожелтевший скелет высокого человека. Похоже, он был такого же роста, как Фостер, или на несколько дюймов выше. Вместо глаз у скелета черные впадины, грудная клетка самая широкая его часть, не считая плеч. Сомкнутые челюсти зловеще ухмыляются.

Найджел поискал описание. Он опустил голову и увидел маленькую табличку у ног скелета.

Ик Фаэрбен, убийца, — прочитал он. — Практика препарирования казненных преступников была отменена в 1832 году. Однако в исключительных случаях министерство внутренних дел и семья осужденного преступника давали разрешение предоставить тело колледжу для дальнейшего изучения. Этот скелет стоит с тех самых пор здесь.

Найджел внимательно осматривал кости скелета. Шея сломана в том месте, где накидывали петлю. Не будучи медицинским экспертом, он заметил, что и другие части скелета сломаны или повреждены: правая берцовая кость и ключица, а огромный череп, казалось, деформирован. Но в этом нет ничего удивительного. Ведь скелет свыше ста лет простоял за стеклянной витриной. Вероятно, его несколько раз доставали, а потом опять ставили на место. Или просто со временем он стал разрушаться. Найджел вспомнил, как читал вчера упоминание о тяжелой походке Фаэрбена. Подсудимый неуклюже вставал, и создавалось впечатление, будто его рука повреждена. Не исключено, что он страдал распространенной в викторианской Англии болезнью — рахитом, вызывающим деформацию костей.

Найджел взглянул на часы и тихо выругался. Половина одиннадцатого, а он до сих пор не позвонил Фостеру.

К десяти тридцати Фостер и Хизер обошли еще два этажа, очередные квартиры с угрюмыми и необщительными жильцами. Одна женщина пожаловалась, что сосед слушал музыку в четыре часа утра и разбудил ее маленького ребенка. Сосед, обозвав женщину истеричкой и психопаткой, объяснил это тем, что работал всю ночь и просто хотел немного расслабиться. Детективы кивали и улыбались, не желая встревать в мелкие дрязги. Жильцы квартир, куда они приходили, проверялись по списку избирателей. Квартиры, в которых никто не открывал дверей, нужно было проверить позднее, на случай если проживавшие в них люди находились на работе. Фостер надеялся, что их присутствие спугнет убийцу, заставит его сделать что-нибудь такое, что привлечет к нему внимание.

Когда Фостер раздумывал над тем, сможет ли он когда-либо избавиться от настойчивого запаха мочи, пропитавшего общественные коридоры, зазвонил его мобильный телефон. Это был Найджел.

— Где вы были? — спросил он, даже не поздоровавшись.

Он понял, что его слова застали Найджела врасплох, тот запнулся, а потом заикаясь начал объяснять.

— Я попросил вас сразу позвонить мне! — воскликнул Фостер. — Сейчас уже половина одиннадцатого.

— Простите, — с трудом пробормотал генеалог. — Я находился в музее, — добавил он.

— Для чего вы туда ходили?

— Я нашел убийцу. Убийцу 1879 года.

— Вы пьяны?

— Понимаете, в музее выставлен скелет Ика Фаэрбена в стеклянной витрине.

— Зачем?

— После казни его тело отдали для медицинского исследования. На витрине табличка. Там написано лишь то, что он убийца — ничего нового, о чем бы мы не знали.

— Кто-нибудь это видел?

Фостер подумал, что если преступник копирует почерк Фаэрбена, он мог отдать дань вежливости своему предшественнику. Вероятно, он делал это неоднократно. Нужно позвонить в музей и выяснить, не замечали ли они кого-нибудь подозрительного, а лучше узнать, нет ли у них записей с камер скрытого наблюдения.

— Найджел, я читал статьи, которые вы отправили мне по факсу. Очень интересно. Но я желал бы видеть оригинальные судебные документы: описание процесса, список улик, судебное заключение. Я могу где-нибудь найти подобную информацию?

— В Национальном архиве. Нам известно, что его судили в Центральном уголовном суде Лондона. На всех заседаниях делались более или менее подробные стенограммы происходящего. Но мне кажется, газеты дали исчерпывающее описание…

— Я хочу сам посмотреть, как это было, как разворачивалось действие безо всяких интерпретаций.

Они договорились встретиться через несколько часов у Национального архива. Барнс сказал, что прежде он собирался заглянуть в Британскую библиотеку.

— Ладно, — устало вздохнул Фостер. — Только не опаздывайте.

Через три часа Фостер подъехал к Национальному архиву в Кью, который представлял собой нечто среднее между современным стеклянным зданием и жутковатым, покрытым галькой карбункулом. Он напомнил Фостеру современный студенческий кампус, однако, войдя внутрь, он увидел там более взрослых посетителей. Царила атмосфера целеустремленной работы, люди приходили сюда осознанно для проведения серьезных исследований. Они собирались маленькими группами и шепотом рассказывали о своих находках, описывали трудности, делились проблемами и предлагали их решения.

Найджел встретил Фостера у регистрационного стола. Они пошли в кафе, почти все столики были заняты. Барнс сообщил, что заказал дела Центрального уголовного суда, включая те заседания, во время которых слушалось дело Фаэрбена, но им придется подождать около часа, пока все принесут.

Найджел достал из кейса листы с ксерокопиями. «Газетные статьи», — подумал Фостер. Но когда Найджел передал ему бумаги, они оказались ксерокопиями из книги.

— Что это?

— Мемуары, написанные Норвудом, палачом Фаэрбена. Они все писали нечто подобное, люди нуждались в острых ощущениях. Оказывается, Фаэрбен был его первым осужденным. Он посвятил этой истории много места, здесь лишь отрывок. Вероятно, он будет вам полезен.

Фостер начали читать:

Когда я прибыл в тюрьму, меня встретил надзиратель. Он спросил, как мое имя, и дернул за длинный шнурок, который приводил в действие звонок в кабинете начальника тюрьмы. Вскоре меня принял сам начальник — очень приятный джентльмен с военной выправкой, хорошо одетый. Мы обменялись любезностями. Он сказал, что мне надо будет выпить вечером крепкого чая, чтобы подготовиться к завтрашнему дню.

Начальник тюрьмы проводил меня к старшему надзирателю, тот любезно показал мне мое временное жилище — уютную комнату в задней части тюрьмы. Мы вместе покурили, и я понял, что этот джентльмен взволнован происходящим. Он объяснил, что переживает за судьбу Фаэрбена и надеется, что его оправдают. Я спросил почему. «Потому, сэр, что я чувствую: он не виновен в преступлениях, за которые его должны повесить». В мои полномочия не входило задавать вопросы служителям правосудия, я лишь должен был выполнить свои обязанности. Теперь я понимаю, что поскольку это была моя первая казнь, я начал испытывать неприятные предчувствия в связи с предстоящей работой.

На следующий день я проснулся в пять утра и даже не мог заставить себя думать о завтраке. Отправился к эшафоту, желая убедиться, что там все было готово. Потом в семь сорок пять я вернулся с сопровождавшими меня людьми, чтобы сыграть последнюю сцену в драме. Мы прошли в кабинет врача, куда привели заключенного. Он не проронил ни слова. Его отвели в соседнюю комнату, где вместе со священником он совершил обряд молитвы. Вскоре они вернулись, и мне велели приступать к своим обязанностям. Я приблизился к Фаэрбену. Его печальные карие глаза смотрели на меня. Эта картина будет преследовать меня до конца дней. До сих пор не знаю почему, но я похлопал его по огромному плечу. «Держись», — услышал я сказанные мной слова, которые скорее обращались ко мне самому.

Фаэрбен без посторонней помощи взобрался на эшафот. В своих последних словах он заявил лишь о своей невиновности. Речь звучала медленно и звонко. Я накинул петлю ему на шею, и в этот момент мои руки задрожали. Я затянул петлю и удостоверился, что он находится над люком, в который упадет. Все было готово, и через мгновение преступник полетел вниз.

Когда его признали мертвым и оставили висеть еще один положенный час, я вышел подышать воздухом. Старший надзиратель курил.

— Все кончено? — мягко спросил он.

Я кивнул.

— Да смилуется над ним Господь, — пробормотал он, его глаза наполнились слезами. — Да смилуется над ним Господь.

Фостер закончил читать и посмотрел на Найджела. Теперь ему особенно сильно захотелось изучить подробности судебного дела. Что так растрогало старшего надзирателя? Ведь другие официальные лица не выказывали никаких сомнений поданному поводу.

Найджел заглянул в компьютерный терминал, находившийся рядом с кафе. Материалы уже доставили в читальный зал. Фостер поднялся вслед за Найджелом по лестнице и прошел через зал, погруженный в тишину, к столу выдачи. Они взяли большую картонную коробку с документами и нашли свободный стол. Найджел открыл коробку, и Фостер увидел громадную книгу в переплете, в ней было, наверное, свыше тысячи страниц. Найджел вытащил ее и аккуратно положил на стол. Надпись на титуле гласила: «Дела Центрального уголовного суда Лондона».

Найджел пролистал страницы.

— Я должен предупредить вас об одном, — произнес он, поворачиваясь к Фостеру. — Страницы сухие, но постарайтесь не облизывать пальцы, чтобы листать их быстрее, если не хотите, чтобы охрана библиотеки оскорбила вас на глазах у всех.

Найджел продолжил листать страницы. Наконец он остановился.

— Вот оно, — сказал он и подвинул книгу к Фостеру.

Наверху страницы стоял номер судебного заседания и дата. Внизу написано:

Ик Фаэрбен обвинялся в умышленном убийстве Сэмуэля Роубака и Леонарда Чайлда. В суде председательствовал Макдугалл, мистер Джон Джей Дарт — королевский адвокат и член парламента — представлял сторону обвинения.

«Какая характерная и точная формулировка», — подумал Фостер, читая это напыщенное вступление. Приятно было видеть, как адвокаты умели преподнести себя и дела, которые они вели, в наилучшем свете. Но ему нужна вовсе не интерпретация событий, данная Дартом.

Первой свидетельницей выступала Мэри Хескет, работавшая за стойкой бара в «Кларендон армс». Она подтвердила, что обвиняемый был пьян и поссорился с Роубаком перед тем, как тот покинул паб.

Следующий свидетель — местный делец и чиновник с хорошей репутацией. Его звали Стэффорд Перси. Ночью двадцать четвертого марта он совершал позднюю прогулку. Проходя мимо бара «Кларендон армс», он увидел, как оттуда вышел человек в одежде рабочего, закурил и направился в сторону Холланд-парк. Мгновение спустя следом за ним выскочил человек, известный теперь как Ик Фаэрбен. Он бросил гневный взгляд вслед уходящему. Несмотря на выступление стороны зашиты во время перекрестного допроса, свидетель утверждал, что хоть время и было позднее и на улице было темно, он абсолютно уверен, что человек, которого он видел в тени, являлся Фаэрбеном. Более того, утверждал, будто наблюдал, как Фаэрбен стал преследовать человека, только что вышедшего из паба. Защитник расспросил свидетеля о его отношениях с сотрудниками полиции, в том числе и офицером-дознавателем — детективом Генри Пфайцером, но обвинение предъявило возражение, и судья принял его.

Обвинение по второму убийству строилось по сходному образцу. Сотрудники паба и посетители подтвердили, что Фаэрбен, выпивавший в одиночестве весь день и вечер, поругался с погибшим. На сей раз не нашлось никого, кто бы видел, как Фаэрбен преследует жертву. Дело обстояло еще хуже — следующим свидетелем выступил уже упоминавшийся детектив Генри Пфайцер, подтвердивший, что представленный суду нож был тем самым ножом, который нашли в жилище обвиняемого.

Вопросы защиты заинтриговали Фостера.

«Детектив Пфайцер, это правда, что убийства привлекли внимание всех газет, как местных, так и национальных?»

Детектив ответил утвердительно.

«И не все статьи, то есть ни одна из них не была лестной. Было бы справедливо сказать, что значительная часть критики в адрес полиции являлась весьма едкой?»

Сторона обвинения возразила, но возражение отклонили. Судья велел защите продолжать допрос.

«Моя точка зрения следующая, господа. Вдень, когда нашли нож, причем, какое совпадение, это случилось на следующий день после пятого убийства, лишь одна газета сообщила о том, что полиция раскрыла это дело».

Сторона обвинения опять возразила, и на сей раз возражение было принято. Следующий комментарий адвоката изъяли из дела, и присяжные удалились, а судья выступил перед собравшимися в зале. Не было указано причин и не дано объяснений случившемуся.

Стороне обвинения больше нечего было добавить. Линия защиты оказалась слабой. От нее выступил только один свидетель. Он упомянул о добром нраве Фаэрбена. Не было никаких попыток поддержать предыдущее заявление адвоката о том, что его клиента обвинили ложно.

Судья Макдугалл подвел итог:

Когда вы будете выносить окончательный вердикт, я хочу, чтобы вы забыли обвинения, выдвинутые защитой по поводу проведения полицейского расследования, особенно злобный выпад против человека по имени Стаффорд Перси — известного своим высоким положением и прекрасной репутацией в обществе. Если вы верите его показаниям, это станет главным доводом в пользу правоты обвинения.

Более того, я желал бы, чтобы вы не принимали во внимание заявление защитника о том, что полиция подбросила нож в жилище мистера Фаэрбена. Мы слышали, как ответственный за это дело детектив заявил, что нож обнаружили среди вещей обвиняемого в шкафу, и я не вижу оснований обвинять детектива Пфайцера в том, что он сфабриковал дело. Я знаю его по различным процессам в течение десяти лет и не припомню ни одного случая, чтобы можно было усомниться в его честности и преданности делу, которое отличает этого служителя закона.

После такой речи вердикт был простой формальностью. Когда приговор вынесли, адвокат обратился с короткой речью, прося о снисхождении. Он заявил, что его клиент имел ум десятилетнего ребенка, поэтому не мог полностью отдавать отчет в своих действиях или их последствиях, и его нельзя отправлять на виселицу. Судья сразу отклонил прошение.

Фостер закончил читать. Он был так увлечен чтением, что не заметил, как Найджел вышел и вернулся со стопкой документов. Когда он оторвал взгляд от книги, Найджел положил перед ним лист затвердевшей бумаги — данные о вскрытии Ика Фаэрбена.

Наверху документа были указаны имя и возраст. Аутопсия проводилась в тюрьме Ньюгейт. Внешнее исследование показало, что умерший являлся упитанным человеком ростом шесть футов девять дюймов, весом — сто девяносто семь фунтов. Он умер только час назад, и вокруг шеи остались глубокие отпечатки от веревки и следы спазма на окружающих участках. На губах обнаружена пена и кровь, язык вывалился. Губы, уши и ногти посинели. Фостер видел это на жертвах удушения. Он проверил данные по внутреннему исследованию — позвоночник не был сломан.

— В 1879 году хорошо вешали людей? — спросил он Найджела.

— Как попало, — усмехнулся тот. — Тогда еще только вводился метод долгого падения. Иногда шея ломалась, порой нет. Человек по имени Джон Ли по прозвищу Баббакомбе пережил в 1885 году три повешения.

Фостер посмотрел вниз страницы. Причина смерти — удушье. Он потер лицо руками. Усталость обволакивала его как туман. Скорее всего повесили невиновного. Несчастный даже умер не сразу. Позвоночник не был сломан, его задушили веревка и вес собственного тела. Фостер знал, что на это уходят минуты, а не секунды. Вероятно, так раньше работало правосудие. Мало кого заботили страдания Фаэрбена.

Дальнейшее возмутило Фостера еще больше. Патологоанатом отметил несколько переломов, всего их было шесть: правой большой и малой берцовых костей, правого запястья, ключицы, правой лодыжки, ребра и челюсти. Подобные повреждения нельзя получить, падая с лестницы в суде. Повреждения были нанесены за семь или восемь недель до смерти, в то время когда Фаэрбен ожидал суда. Фостер сообразил, что из него пытались выбить показания. Судя по количеству повреждений, несчастного использовали вместо батута. Как вообще Фаэрбен сумел дойти до скамьи обвиняемого? Он, вероятно, был силен, как медведь, если не упал от страшной боли. И они заставили этого сломленного человека пережить процесс.

История оживала: Фостер представил высокого молчуна с мозгом ребенка, неуклюжего и терпеливого, его методично избивают полицейские, чтобы он сознался в убийствах, которых не совершал. А потом, когда тот же человек умирал, его оставили болтаться в петле и задыхаться, беспомощно болтая ногами в воздухе в поисках земли. Кулаки Фостера гневно сжались, он испытал профессиональный стыд.

Фостер знал, что у них были свои мотивы.

— Я и раньше видел такое, — произнес Найджел.

Прошло время, прежде чем Фостер смог вернуться в настоящее и понять, что ему сказали.

— Вы о чем?

— Не об этом деле и не о реставрации тех событий.

— Тогда о чем же?

Найджел смотрел на него немигающим взглядом. Он начал говорить с большим энтузиазмом, отчаянно жестикулируя:

— Прошлое живо, оно присутствует в настоящем. Большинство из нас игнорируют его, но оно существует. От него нельзя отмахнуться или о нем забыть. Посмотрите на данное дело. Для меня, да и для вас тоже, насколько я вижу, очевидно, что в 1879 году осудили невиновного человека. Мир забыл об этом или постарался забыть. Все притворились, будто правосудие свершилось. Но я готов спорить, что у каждого, кто пытается забыть прошлое, есть свои скелеты в шкафу.

Образ отца, некогда сильного человека, но сломленного и изможденного за несколько недель до смерти, снова возник перед мысленным взором Фостера. Найджел продолжил:

— Прошлое нельзя похоронить, вычеркнуть из истории. Когда кто-нибудь тонет в море, иногда проходят годы, прежде чем его тело выбрасывает на берег. Никто не знает, когда и где это случится. Но в одном можно быть уверенным: рано или поздно море отдает своих мертвецов.

Понадобилось больше ста двадцати пяти лет, прежде чем события 1879 года всплыли на поверхность.

Найджел смотрел вслед уходящему Фостеру, тот собирался вернуться к работе в башне. Судя по всему, его встревожили слова Найджела о прошлом, которое всегда остается с нами. Он замолчал, опустил голову, а потом стукнул ладонью по столу и встал. Прежде чем уйти, Фостер спросил Найджела, может ли он найти потомков Ика Фаэрбена. Человека, которого избили, осудили на основании скудных улик и повесили. Вдруг кто-то пытается отомстить за подобное обращение с его предком?

Найджел вышел из читального зала. Вдалеке он заметил Дейва Дакуорта. Каждый раз, когда он смотрел на него, Дакуорт отворачивался, но было ясно, что он следил за Найджелом.

Найджел приблизился к компьютерам, где содержались базы данных по переписям населения. Когда он сел, кто-то легко похлопал его по плечу.

— А кто твой друг?

Найджел повернулся. Перед ним стоял Дакуорт.

— Дейв, у меня много работы.

— Частный заказ?

— Что-то вроде того.

— Просто он очень похож на полицейского.

Найджел оглянулся, но промолчал.

— Ты теперь состоишь под защитой полиции? Кто-нибудь решил свести с тобой счеты? — Его сальные губы расплылись в улыбке. — Например, семья хорошенькой студентки исторического факультета?

Найджел отодвинул стул и встал.

— Ты говорил с Гарри Кентом, не так ли?

Дакуорт театрально отступил, посмотрел направо и налево и поднял руки.

— Успокойся. Кент сообщил, что у тебя имелись проблемы в университете из-за женщины. Не ожидал, что ты способен на подобное.

— На что способен, Дейв? Она была взрослой студенткой. Двадцать девять лет, на год меньше, чем мне. Совершеннолетняя. И не нужно делать из меня хищника, который охотится за молоденькими девушками. А теперь оставь меня. И передай Кенту, пусть катится ко всем чертям!

Он был потрясен, сколько яда звучало в его голосе. Сидящие поблизости посетители библиотеки оторвались от своих экранов и уставились на Найджела. Позади него появился охранник.

— Сэр, вы могли бы говорить тише и следить за своей речью? — произнес он. — Иначе я попрошу вас уйти.

Найджел, не сводя глаз с Дакуорта, утвердительно кивнул охраннику, потом разжал кулаки и сел. Дакуорт уселся рядом.

— Дейв, меня еще ни разу не выгоняли из архива. Но сейчас я бы согласился на это, лишь бы иметь возможность съездить тебе по роже, — прошипел он. Никогда в своей жизни Найджел никого не бил, но его угроза прозвучала вполне правдоподобно.

— Прости, — промолвил Дакуорт. — Я вел себя бестактно. Ты знаешь, я не силен в этом деле. Просто я подумал, что у нас с тобой есть возможность заработать несколько фунтов на прессе. Кент заявил, что они кого-то задержали. Я помогаю ему разузнать все о прошлом Терри Кейбла и найти его родственников. Он уже пишет статью о его трудной жизни, сделавшей из него убийцу. Из надежного источника он узнал, что Кейбл виновен и будет осужден.

— Я тоже слышал об этом, — солгал Найджел.

— Дело в том, что Кента еще интересует исторический аспект. Почему полиция подключила к расследованию тебя? Какое к этому имеет отношение семейная история? Это будет эксклюзивный материал, и, скажем так, вознаграждение светит весьма солидное.

Найджел медленно покачал головой.

— Если не желаешь работать с Кентом, в конце концов, на нем свет клином не сошелся. Я знаю еще несколько репортеров, они родную мать готовы продать за подобный материал.

Найджелу хотелось поскорее заняться поисками. Если он опять начнет угрожать Дакуорту, его выставят. Он всегда мог обратиться в Центр истории семьи, но к тому моменту, когда он доберется на противоположный конец Лондона на метро, у него почти не останется времени на работу.

— Я дал тебе ясно понять, что меня это не интересует, Дейв. А теперь, пожалуйста, оставь меня одного. Уверен, тебе надо еще много грязи раскопать о предках какой-нибудь второсортной знаменитости.

Дакуорт развел руками, словно сожалел, что у Найджела напрочь отсутствует коммерческая жилка.

— На самом деле, — произнес он, — помимо истории Кейбла, у меня еще есть прибыльный клиент. Я делаю для него кое-какую работенку уже несколько месяцев. Сейчас изучаю архивные данные лондонской полиции. Без особого успеха.

— Рад за тебя, — пробормотал Найджел, глядя в экран.

— Знаешь, Найджел, — сказал Дейв, вставая, — нет смысла возвращаться к этой работе, если ты не намерен идти в ногу со временем. Частные клиенты хороши, когда они много платят, но на связях с прессой и средствами массовой информации можно сделать целое состояние. Сейчас у меня три заказа от телеканалов, я нанимаю людей, чтобы они мне помогали. Могу предложить тебе много работы, если тебя это интересует.

Найджел промолчал.

— Поступай как знаешь! — бросил Дейв и ушел.

Больше всего Найджела мучило то, что Дейв прав. На одних частных клиентах долго не протянешь, а хорошо оплачиваемая работа, включая серьезные исследования, попадалась редко. Лучше всего платила пресса. Нужно либо искать предков знаменитостей и публичных людей, либо потомков и родственников тех, кто оказался в центре внимания общественности. Или выполнять заказы телеканалов, находящихся в поиске новых форматов. Работа на полицию казалась ему захватывающей и волнующей, но скоро она завершится, если только не подвернется что-нибудь подобное. Клиентов у Найджела мало, поэтому не за горами то время, когда ему придется связаться с Дакуортом.

Но это потом. Сейчас у него есть дело, которое еще необходимо закончить. Будущее подождет.

Найджел ввел имя и фамилию Ика Фаэрбена в поиск по переписи за 1871 год, напечатал в графе «город» Лондон и нажал на поиск. Получилось два результата. Один оказался искомым. Тогда ему было шестнадцать, он жил на Тредголд-стрит в северном Кенсингтоне вместе с отцом Эрнестом и матерью Мэри Джейн. Других детей в то время у них не было. Найджел проверил данные за 1861 год. Семья жила по тому же адресу. Ику шесть, еще девочка Ханна девяти лет и мальчик Огаст четырех лет. Что случилось с Огастом в последующие десять лет? Наверное, он умер, и это объясняет, почему у Фаэрбенов больше не было детей. С Ханной все обстояло иначе, к 1871 году ей было девятнадцать, и она могла выйти замуж. Найджел сделал в блокноте пометку — поискать свидетельство о смерти на Огаста и брачное свидетельство на Ханну.

Фаэрбены покинули Ноттинг-Дейл, вероятно, сбежали от позора и бесчестия после того, как Ика осудили. Но куда они направились? Найджел проверил Лондон, затем расширил поиск до всей страны, но не отыскал следов Эрнеста и Мэри Джейн Фаэрбен подходящего возраста, живущих вместе или порознь. Он проверил представленные в электронном доступе сертификаты смерти и обнаружил ответ: Эрнест умер в возрасте сорока шести лет в 1881 году; Мэри Джейн ушла из жизни два года спустя, ей было сорок пять. Там же он нашел подтверждение смерти их сына Огаста.

Национальный архив закрывался. Делать здесь уже было нечего. Найджел выяснил, что Ханна оказалась единственной, кто уцелел из семьи Фаэрбен. Удалось ли ей продолжить их род?

Было уже поздно. Когда Фостер вернулся домой, его костюм пропитался едким запахом аммиака, витавшим в башне. Не снимая куртки, он включил тонкий серебристый ноутбук, стоявший на кухонном столе. В других случаях Фостер не пользовался этим предметом мебели. Он привык есть на бегу утром или поздно ночью.

Фостер наполнил бокал вином и сел перед ворчащим и гудящим компьютером. Голову словно зажало в тисках, в висках пульсировала кровь. Каждый раз, когда он поднимал глаза и пытался напрячь зрение, то чувствовал тупую боль.

Убийца разгуливает на свободе, и интуиция подсказывала Фостеру, что он нанесет еще удар. Следующей ночью они убедятся, виновен Терри Кейбл или нет. Если труп не обнаружат, значит, Харрис поймал преступника. В противном случае у них появится четвертый труп. Фостер готов был сделать все, что угодно, лишь бы этого не случилось.

К девяти вечера они вместе с Хизер и Ханом обошли все квартиры в башне. Составили список тех, кто там находился, записали номера квартир, которые пустовали, выяснили фамилии новых жильцов и сверили по компьютеру. Они ничего не могли сделать с пустыми квартирами или квартирами, где им никто не открыл. Разве что ждать, когда пробьет решающий час. Фостер договорился встретиться с Дженкинс в шесть утра на следующее утро и еще раз проверить.

Ему нужна помощь, необходимо установить наблюдение за кварталом, по возможности прислать вертолет. Он поговорил с Дринкуотером. Подозреваемому по-прежнему не предъявили обвинений, и завтра утром они подадут прошение в суд продлить срок его задержания на сорок восемь часов. Они были убеждены в виновности Кейбла, он не имел алиби на те ночи, когда убитые исчезали или находили их трупы. Пока не удалось найти ни одной весомой улики против него, а Кейбл так и не признался. Фостер позвонил Харрису и попросил о помощи в наблюдении за башней, ему отказали. Все силы брошены на поиски улик, доказывавших вину Кейбла. «Он тот, кто нам нужен», — повторял Харрис. Фостер сдался. Он попросил о возможности провести допрос Кейбла, посмотреть ему в глаза, побеседовать с ним. Харрис был непреклонен и говорил, что придется подождать несколько дней. «Ты устал, Грант», — заявил он. Фостер знал, что Харрис просто не хотел, чтобы его сомнения и тягостное присутствие подорвали уверенность людей.

Фостер посмотрел на часы. Если он ляжет в постель, то сможет поспать семь часов, голова перестанет болеть. Но слова, произнесенные Найджелом в Национальном архиве, крутились у него в голове: «У каждого, кто пытается забыть прошлое, есть свои скелеты в шкафу». Они вызвали мрачный резонанс в душе Фостера. Он делал все, чтобы забыть прошлое с его ужасными событиями, полностью посвящал себя работе, окружал техническими новинками и блестящими предметами, накачивал организм алкоголем и закрывал свою жизнь. И все же это расследование вновь вернуло воспоминания об отце и его последних часах, воскресило в памяти его облик.

Фостер заставил себя думать о расследовании — что они с Хизер могли упустить в работе? Но слова Найджела по-прежнему преследовали его. Наверное, Харрис был прав. Арест Кейбла мог положить конец событиям, начавшимся в 1879 году. Время покажет. Но Фостер знал, что меньше чем через двадцать четыре часа они выяснят, преподнесет им прошлое еще труп или нет.

Он опускался все ниже. Погружался с головой в свое подземное царство Аида. Его состояние души соответствовало нищете, грязи и упадку, царившим в зловонном Дейле, где он теперь выполнял работу Бога. Джемайла и малыши старались не попадаться ему на глаза. Он редко видел их, а когда маленький Исав столкнулся с ним в то утро, после его очищения, мальчик хныкал, кричал и искал защиты за маминой юбкой. Ее взгляд был полон ужаса и удивления, она не узнавала его в том существе, каким он стал. Но он выполнял Божью работу, не мог противиться ей, не мог не отвечать на его призыв. Бог для него — непререкаемый авторитет. Он помнил Сола и знал, что не сойдет с избранного пути. Зачем противиться своему предназначению? Кто-то должен доказать этим жалким созданиям, что они выбрали ложный путь, показать им последствия алкогольного рабства. Гуляя по улицам ночного Дейла, по лондонским бульварам, ведущим к воротам ада, он знал, что его действия будут оправданы. Заблудшие души сновали мимо него в пьяном угаре, женщины, потерявшие добродетель, позволяли этим дуракам трогать себя, терзать свою запятнанную плоть.

Они все будут наказаны.

Он не без удовлетворения отметил запустение в Дейле. Нащупал рукоятку ножа в кармане и провел пальцами по холодной стали. На мгновение он отвлекся, вдохнул воздух и опять почувствовал запах серы и разложения. Недалеко отсюда находилось зловонное болото, местные жители называли его Океаном. Несколько отстойников на заброшенном кирпичном заводе, большие ямы со стоячей водой, свиным пометом, человеческими экскрементами и отходами, которые собрали в одно большое озеро, источавшее ужасное зловоние, преследовавшее человека долгое время. Он быстро достал из кармана шерстяного пальто платок, смоченный духами, и закрыл им рот. Тошнота прошла. Он остановился. Это кара Божья. Пока его дело не выполнено и ветер доносил до него миазмы Океана, он мог вдыхать воздух только через рот.

Он двинулся по новой Уолмер-роуд мимо улиц позора. Нигде в Лондоне не было такого запустения и упадка, как в этом нечестивом месте. Вздрогнул, подумав, какая жизнь протекает в окрестностях Уильямс-стрит и об отвратительных повадках заблудших людей, ее населявших. Да, эти люди бедны, но они проматывали даже то немногое, что у них имелось. Распутные полураздетые девицы курили в своих клоповниках и предлагали себя бесконечному потоку нищих и бандитов.

Они должны понять, какие ошибки совершили на своем пути. Он снова нащупал рукоятку ножа и ощутил, как нарастает его отвращение.

Он прошел мимо презренного болота, и его не стошнило. Затем свернул к Сент-Джеймс-сквер, воздух стал чище. Ему намного легче стало дышать теперь, когда он находился среди представителей уважаемого класса, чьи дома окружали величественную церковь. Сердце возрадовалось, когда он увидел строгий силуэт храма на фоне безмятежного ночного неба. Около церкви он почувствовал, как растет его и без того сильная решимость.

Он шагал по дороге, затем повернул налево к Ройал-кресент, на окраину Дейла. Вскоре он оказался на Куинс-роуд. Здесь находилось больше людей, но теперь ему уже не было так страшно. Он все изменит…

Он остановился около часовни на Куинс-роуд, прячась в тени и оглядываясь по сторонам. Паб «Куинс армс». Ветер донес до него запах эля, он был невероятно сильным, почти невыносимым, как запах из отстойника, мимо которого он недавно проходил. И опять он стал дышать ртом. Вытянул шею, услышал, как она щелкнула, и почувствовал облегчение. Он спокоен, вооружен и готов ко всему.

Дверь в паб распахнулась, на улицу вышли двое. Они явно собирались подраться. Но в этот момент появился еще один человек. Он оттолкнул одного из присутствующих и заставил его уйти. Это был гигант. Он позволил ему пройти мимо, не желая связываться с таким могучим противником. Вскоре второй мужчина в выражениях, которые нельзя услышать в приличных домах, изрыгнул непристойную брань и проклятия, они были обращены ко всем и ни к кому в частности. «Вполне в духе этих людишек», — усмехнулся он.

Коротышка отхаркнул мокроту и громко закашлял на всю улицу. Потом он поправил шапку на голове и двинулся прочь, причем его слегка заносило вправо. Он снова харкнул, откашлялся, потряс головой, точно пытался избавиться от духоты, и ускорил шаг.

— Ублюдок, — прошептал он.

Стоя в тени, он наблюдал, в какую сторону двинется жертва. Хвала Господу, человек шагал прямо навстречу ему. Мужчина пересек дорогу и откашлялся. Он нащупал нож в кармане, вышел из тени и отправился за ним. Мужчина инстинктивно обернулся, увидел его и остановился.

— Эй, в чем дело? — пробормотал он, на его лице изобразилось удивление, взгляд был затуманен.

Не замедляя шага, он приблизился к нему, вытащил из кармана нож и нанес удар, поморщившись, когда нож вонзился в тело по рукоятку.

Глаза жертвы остекленели, закатились к небесам — там он никогда не найдет последнего прибежища, — изо рта вырвалось сдавленное шипение и предсмертный хрип. Когда он вытащил нож, мужчина упал на землю. Он подобрал свою жертву и оттащил ее на десять ярдов, к жилому дому. Затем бросил как куклу, даже не пытаясь спрятать плод своих трудов. Лишь потом огляделся и никого не увидел. Его деяния благословенны свыше. Он убрал нож в карман и поспешил прочь, на сегодня его работа завершена.

Глава 21

На рассвете Найджел добрался до Центра истории семьи после очередной лихорадочной ночи, полной темных, смутных сновидений. Фостер договорился, чтобы центр открыли по требованию Найджела. Фил стоял за столом приема заявок и ждал его. Было еще только шесть утра, но он уже что-то насвистывал. Какую-то мелодию, которую Найджел не мог разобрать. Когда он вернулся из гардероба, куда сдал свою сумку и пальто, то сообразил, что это песня «Куда ты идешь, моя любимая» Питера Старстедта.

— Вы свистите, потому что я пришел, Фил? — спросил Найджел.

Тот смутился:

— Я даже не заметил, что делаю это.

Найджел ушел. По дороге к алфавитному каталогу он услышал, как Фил опять засвистел.

Он начал с каталога брачных свидетельств и нашел номер свидетельства о браке между Ханной Фаэрбен и плотником Морисом Харди. «Слава Богу, его звали не Джон Смит», — подумал Найджел. В компьютерной комнате наверху он проверил данные переписи. В 1881 году они жили в Бермондси с тремя детьми: девятилетней девочкой и двумя мальчиками семи и трех лет.

Дальше он столкнулся с уже знакомой проблемой. Они исчезли из данных переписи. По свидетельствам о смерти он узнал, что Морис и Ханна умерли в 1889 году. Позвонив в управление записи актов гражданского состояния, Найджел выяснил, что оба скончались во время эпидемии гриппа. Они обнищали и оказались на самом дне викторианского общества — в работном доме Бермондси. Два дня спустя их младший сын Дэвид стал жертвой болезни в том же самом ужасном месте.

В живых осталось двое детей: Клара, которой теперь было почти семнадцать, и Майкл, младше сестры на два года. Записи об их смерти отсутствовали, и Найджел решил, что они выжили. Но дальнейшее изучение данных переписи не принесло результатов. Ни один из детей не вступил в брак до начала нового века.

Найджел покинул центр, прошел по Миддлтон-стрит через Эксмос-Маркет, свернул налево на Росоман-стрит и, наконец, добрался до архива лондонской полиции на Нортемтон-роуд. Там хранилась информация начиная с 1607 года о столице, ее жителях и их жизни — всего семьдесят два километра записей. И что важнее, там содержались сведения о городских союзах попечения бедных, следивших за деятельностью работных домов. В данном случае его интересовал союз попечения бедных Святого Олафа.

Он заказал пропуск и просмотрел записи в журнале. В 1886 году там были записаны имена всех пяти членов семьи Харди. Они пришли добровольно. Два мальчика были истощены, Майклу поставлен диагноз «слабоумие». Найджел понял, что с ними случилось. Подобно большинству бедняков, они выбрали рабский труд в работном доме как средство выживания. Морис и Ханна должны были спать в разных комнатах, дети тоже находились отдельно от родителей. Их контакты сводились к минимуму. Они носили форму, вставали в шесть утра, целый день выполняли тяжелую работу и ложились в восемь вечера. Лишь отсутствие решеток и замков отличало это место от тюрьмы. Люди могли покинуть его в любой момент, но куда им было идти? Голодать и замерзать на улице? Они являлись узниками обстоятельств.

Найджелу стало интересно, какие события заставили Мориса оставить надежду обеспечить семью и искать милости у государства. Увечье? Мальчики были еще маленькими и не могли поддерживать семью, а для молодых женщин вроде Клары не имелось подходящей работы. В 1888 году она покинула работный дом, надеясь устроить жизнь за стенами данного заведения. Наверное, она верила, что заработает достаточно денег и вернет семье благополучие. И все же через год ее родители и старший брат умерли. Их, вероятно, похоронили в самых дешевых гробах, в общей могиле. На следующий день после смерти Дэвида Клара пришла забрать уцелевшего брата. Это произошло 7 сентября 1889 года.

Куда они отправились? Найджел потратил два часа на проверку информации по всем лечебницам для умалишенных в Лондоне. Майкла там не оказалось. Видимо, он жил с Кларой. Но эти двое словно растворились во времени.

Выйдя на улицу, он заморгал, глядя на заходящее солнце. Часы летели незаметно, когда он погружался в прошлое.

Неожиданно Найджел кое-что понял. У него появилась идея. Он не знал, как это получилось, но за время работы генеалогом научился доверять интуиции. Он вернулся в центр и сразу перешел к переписи 1891 года. Он напечатал имя Клары Фаэрбен и дату ее рождения.

Он нашел ее, возраст совпадал. Она взяла себе девичью фамилию матери. Но почему? Этому могло быть лишь одно объяснение — чтобы избавиться от клейма нищеты. Найджел нажал на ссылку, желая посмотреть имена других жильцов. Майкл Фаэрбен. Он жил вместе с ней в доме на Боу-стрит, в восточном Лондоне. Остальными жильцами дома являлись молодые женщины в возрасте от тринадцати до восемнадцати лет. Клара — самая старшая. Найджел предположил, что это пансион. В графе «род деятельности» стояло «рабочий на спичечной фабрике». Ее профессия и место проживания все объясняли: она трудилась на фабрике «Брайант и Мэй». Ей удалось найти работу, но это было одно из самых трудных и опасных занятий: ей приходилось вкалывать четырнадцать часов в сутки, разговаривать запрещалось, рабочих наказывали, если они роняли материалы, кроме того, они подвергались риску быть искалеченными или заболеть раком от соприкосновения с желтым фосфором, из которого изготавливали спички.

В переписи 1901 года Клара, двадцати девяти лет, была указана как прислуга в частном доме по адресу на Холланд-парк. Майкл по данному адресу не проживал. Он работал конюхом в конюшнях Холланд-парк-мьюз. Год спустя умер от сердечного приступа. Еще через год Клара вышла замуж за клерка Сидни Честертона, через три года у нее родился первый ребенок. Найджел был уверен, что эти события взаимосвязаны. Лишь теперь, когда брат умер, Клара могла заняться устройством личной жизни.

У них с Сидни было четверо детей: два мальчика и две девочки. Первенца, мальчика, назвали Майклом. Они осели в Хаммерсмите — в те времена это был поселок в пригороде Лондона. На каждом новом свидетельстве о рождении детей должность Сидни повышалась, и к рождению четвертого ребенка он служил управляющим. Где именно он работал, не известно, но семья Честертон относилась к среднему классу. Клара прошла долгий путь с тех пор, как покинула работный дом. Она умерла в 1951 году. Ей было семьдесят девять лет, что казалось удивительным, учитывая лишения, которые она пережила в молодости. Найджел покачал головой, поражаясь упорству женщины. Интересно, знали ли ее потомки, на какие жертвы она шла; понимали ли они, как женщина, известная им лишь по пожелтевшим фотографиям, лежавшим на дне ящика или коробки, изменила жизнь их семьи, вытащила со дна и не дала прерваться их роду.

Центр опустел, последние сотрудники смотрели то на Найджела, то на часы, показывавшие семь вечера. Найджел не успел бы завершить работу сегодня, к тому же у него болели глаза. Он позвонил Фостеру и сообщил, что ему удалось обнаружить. Детектив очень устал, отсутствие времени и неизбежная перспектива четвертого убийства выводили его из себя.

Фостер посмотрел на башню, как альпинист, созерцающий неприступную высоту. В сумерках она выглядела не уродливой, но по-прежнему казалась загадочной. Целый день люди входили в здание и выходили из него. Вместе с Дженкинс они следили за ними: проверяли каждую посылку, каждый рабочий был допрошен, каждый жилец, который приходил или уходил, сверялся по имеющемуся у них списку. Но им так и не удалось заметить что-нибудь необычное или подозрительное.

Иногда Фостер ходил и проверял мусорные контейнеры, переулки и землю вокруг башни. И всякий раз ничего не находил. И хотя он не знал, что именно ищет, ничто не ускользало от его внимания. Он все еще ждал, что, открыв крышку или заглянув за угол, увидит то, чего больше всего боялся увидеть.

Когда наступила ночь, им с Дженкинс пришлось сидеть в машине и ждать. В окнах квартир зажигался свет, и поток входящих и выходящих людей постепенно иссякал. Молодежь собиралась компаниями на углу улицы, пьяницы шли в пабы, а запоздавшие пешеходы возвращались домой с работы. Крики, музыка и вопли голодных младенцев разносились в воздухе, порой к ним присоединялся доносившийся с Уэстуэя вой сирен. Фостер один раз вышел из автомобиля и прогнал дворняжку, собиравшуюся пометить заднее колесо автомобиля.

Никогда еще Фостер не чувствовал себя таким беспомощным. Он ощущал, как течет время. Десять вечера, одиннадцать, полночь. Годовщина четвертого убийства 1879 года наступила. Первые три трупа нашли в интервале между полуночью и рассветом. Он не видел причин, почему на сей раз что-то должно быть иначе.

Шум города стихал, улицы пустели, но сирены не замолкали. Гасли огни в окнах дома, лишь немногие оставались освещенными — кто-то выходил в туалет, страдающие бессонницей люди бессмысленно пялились в экраны телевизоров. Они с Хизер почти не разговаривали. Сидели и ждали, что произойдет дальше.

Близился рассвет. Фостер разрешил Хизер подремать. Сам он настолько устал, что в любой момент готов был отключиться, им овладело изнуряющее беспокойство, он даже не мог унять дрожь в ноге. Его мать называла это пляской Святого Витта. Словно сквозь туман он слышал ее слова. У него уже давно не случалось чего-либо подобного.

Взошло солнце, и башня пробудилась ото сна. Сначала ушли рабочие, потом вернулись прожигатели жизни. Хизер проснулась и нацедила из термоса две чашки настоявшегося кофе.

— Что будем делать? — спросила она.

— Ждать, — ответил Фостер. — Иного выхода нет.

Его мобильный зазвонил. Это был Дринкуотер.

— Вы рано встали, — заметил Фостер.

— Я и не ложился. Мы здорово продвинулись с прошлого вечера. Примерно в три часа ночи они нашли нож, похожий на тот, которым убили двух из трех жертв. Его обнаружили в саду Терри Кейбла, под розовым кустом. Теперь его отдали на экспертизу.

На мгновение Фостер потерял дар речи.

— Проклятие! — воскликнул он.

— Вы о чем? Я сообщаю вам лишь то, что знаю.

— Да, Энди. Но ножом, который они нашли, не убивали ни Джеймса Дарбишира, ни Демми Перри. А если даже и убивали, то подбросили в сад, чтобы подставить Кейбла.

— Все считают, что это большой прорыв, — пробормотал Дринкуотер. — А у вас что-нибудь случилось?

— Нет, — пробурчал Фостер. Он знал, что пока четвертую жертву не обнаружили, Харрис и его дружки с каждой минутой все больше укрепляются в уверенности, что они поймали преступника.

Он закончил разговор с Дринкуотером и покачал головой.

— Что с вами? — произнесла Хизер.

— Прошлое повторяется.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете, что в 1879 году в Кенсингтоне была совершена серия убийств. Газеты сходили с ума, люди были напуганы, а полиция — в панике. Она арестовала одного человека, чтобы их больше не поливали дерьмом. Вскоре полиция решила, что надо возбудить дело против человека, которого заподозрили. И вдруг — о чудо! — в его доме находят нож.

— Вы уже говорили мне об этом.

— Да, но я вам еще не сказал, что нож чудесным образом обнаружили в саду Терри Кейбла в тот момент, когда пресса стала обвинять нас в отсутствии активных действий.

Хизер не поверила Фостеру. Она была готова играть роль адвоката дьявола.

— А вы не считаете, что он мог совершить данные преступления?

— Хизер, вы не хуже меня понимаете, что происходит. Они стараются убедить себя, будто он виновен. И не важно, что он — их единственный подозреваемый. Они убеждены, что он виновен. А при этом нет улик, доказывающих его вину.

— А как же GHB?

— Совпадение. Деталь, а не мотив. Зачем ему убивать тех людей? Зачем уродовать? Почему он оставлял их трупы в тех же местах, в те же даты? Они не могут получить ответа на вопросы. Мы знаем: убийца следует схеме. И делает это из-за того, что случилось после суда 1879 года. Вероятно, нам даже известен мотив.

— Значит, у них есть подозреваемый и нет мотива? А у нас есть мотив и нет подозреваемого?

— Даже не ясно, что лучше, — пробормотал Фостер.

— Надеетесь, что мы найдем труп? Чтобы доказать вашу правоту?

— Нет, — возразил он. — Мы обнаружим тело, но я не хочу этого. И мы могли бы найти убийцу. У нас было бы больше шансов выследить его, если бы нам выслали подкрепление, если бы они не тратили время на то, чтобы подставить какого-нибудь убогого дебила и спастись от нападок прессы.

Фостер опять посмотрел на башню. Огни в окнах начали зажигаться.

К полудню Фостер оставался на месте дежурства, хотя и очень устал после бессонной ночи. Он уже сомневался: стоило ли все это делать? Кейбла скорее всего обвинят. Четвертый труп так и не нашли. Неужели он ошибся? Наверное, Хизер права, и Кейбл — убийца. Фостер покачал головой, собираясь с мыслями. Он с трудом соображал — однако отказывался верить в виновность Кейбла. Конечно, если Барнс позвонит ему и скажет, что Терри Кейбл является потомком Ика Фаэрбена, это все изменит. По крайней мере у него появится мотив.

Он отправил Хизер домой, чтобы та поспала пару часов. Она попыталась отказаться, но Фостеру нужен был энергичный помощник, когда Барнс составит список имен. Он сидел в машине с открытым окном. Прохладный ветерок не давал ему заснуть, принося в салон шум с улицы. Последние полчаса из окна наверху доносилась громкая музыка. Непрерывный шум, прибиваемый низкими глухими частотами и похожими на аплодисменты звуками. «Что-то знакомое», — подумал Фостер, но с расстояния в сто футов он не мог уловить мелодию или ритм. Кто бы ни жил в этой квартире, ему, очевидно, очень нравилась эта песня. Едва она заканчивалась, как начинала звучать снова.

Фостер высунул руку и стал рассеянно стучать по дверце в такт музыке. После нескольких повторов он уловил ритм и узнал мелодию. Фостер стал насвистывать ее. Песня в стиле диско. Не самый его любимый жанр — ему больше нравилась гитара и хриплые, ироничные мужские голоса. А здесь играла музыка в стиле диско, но она ему нравилась. Музыка манила его, ему хотелось выйти из машины, сесть в лифт и спросить, кто там крутит эту песню до посинения.

Каждый раз, когда ритм музыки изменялся и звучал припев, Фостер принимался насвистывать его. Пела женская группа, хотя ему смутно казалось, что, возможно, среди них был и парень. Что-то рифмующееся со словом «дням» — единственное слово из куплета, которое он вспомнил. Вскоре его озарило. «Возвращаясь к корням», группа «Одиссея».

И вдруг Фостер замер, резко выпрямился, будто ему за воротник сунули кусок льда.

Он выскочил из автомобиля и побежал к подъезду, ворвался внутрь и нажал кнопку лифта. Кабина застучала и стала спускаться, но Фостер не мог ждать. Он начал подниматься по лестнице, перепрыгивая через две ступени, волнение пересилило усталость. Когда он добрался до десятого этажа, его сердце колотилось так сильно, что отдавало в ушах. Открыв дверь, он оказался в темном коридоре, единственными источниками света в котором были грязные окна. Ему не нужно было смотреть на номера дверей, он следовал на звук музыки. Пока Фостер шагал по коридору, музыка звучала громче и громче, превращаясь в какофонию. В коридор вышла светловолосая женщина в вылинявшем красном халате поверх джинсов и рубашки, с потемневшим от курения лицом. Увидев Фостера, она оценивающе осмотрела его костюм.

— Вы пришли за этими, которые тут гремят?

— Кто живет в той квартире?

Она пожала плечами:

— Берт умер шесть недель назад. Я думала, квартира пустая. Вероятно, совет дал ее каким-нибудь долбаным ребятишкам, и они решили свести меня с ума.

— Возвращайтесь к себе, — произнес Фостер. — Я сам разберусь.

— Хорошо, — проговорила женщина и исчезла, но Фостер заметил, что она оставила дверь своей квартиры приоткрытой.

Он остановился у квартиры под номером шестьдесят пять, от грохота музыки дверь сотрясалась на петлях, как от сильных ударов. Он громко постучал. Никто не ответил. Он попробовал еще раз. Никакого ответа.

Он отошел назад, поднял ногу и ударил по двери. Она не поддалась, но Фостер понял, что еще один такой удар может выбить замок. Не получилось, но с третьей попытки он услышал, как дверь треснула, а после четвертого удара раскрылась.

Фостер шагнул внутрь, перед ним было еще три двери. Шум доносился из-за одной. Он открыл ее и едва не свалился — настолько сильным был грохот. Посередине комнаты на полу стоял маленький круглый серебристый CD-проигрыватель с часами. На цифровом дисплее высвечивалось 3:30. Кроме часов, в комнате ничего не было. Грязные тюлевые шторы закрывали окно, но сквозь них виднелись очертания Лондона. Он взял проигрыватель, закрывая ладонь рукавом рубашки, и выключил его. Наступила тишина.

Теперь, когда к нему вернулась способность слышать, Фостер огляделся. Паршивое местечко. На драных белых обоях серые пятна и следы когда-то стоявшей тут мебели. С одной стороны располагалась кухня. Там не было ничего, кроме сломанной старой мебели.

Он вернулся в маленькую прихожую. Открыл дверь, и сразу на него пахнуло сыростью. Ванная комната. Ничего, лишь подтекающий ржавый кран. Закрыв дверь, он вошел в другую комнату.

И тут же почувствовал запах. Хорошо знакомый запах. Он исходил от одного из находящихся здесь предметов. От трупа женщины. По запаху Фостер сообразил, что она пролежала тут более суток. В джинсах и коричневом свитере. Мухи кружились над ее лицом. Он достал из кармана платок и закрыл им нос, потом склонился над трупом, чтобы рассмотреть его. Все дело было в волосах. Точнее, в их отсутствии. От бровей до макушки виднелись только окровавленная плоть и белый купол черепа.

С женщины сняли скальп.

Глава 22

Эдвард Карлайл покачал головой.

— Это напоминает Дикий Запад, — заявил он, глядя на ободранную голову. — Он просто поднял волосы — судя по тому, что осталось на затылке, они были длиной примерно по плечи. Затем преступник закрутил волосы и кончиком ножа прорезал круг и оторвал кожу. Ему, наверное, пришлось потрудиться. Но я скажу тебе одно. — Он мрачно посмотрел наверх. — Судя по всему, она была еще жива, когда с нее снимали скальп.

Фостер не представлял, что она чувствовала. И не хотел представлять.

— Как давно она умерла?

— Примерно шестьдесят часов назад.

«В понедельник», — подумал Фостер.

— Спина посинела, следовательно, женщина почти все время пролежала на спине, — продолжил Карлайл. — Опять-таки умерла она не здесь, ее привезли сюда после смерти. Как и в прошлых случаях, ей нанесли удар ножом в сердце. Похоже, это ее и убило. Скальпирование можно пережить, особенно при надлежащем уходе.

Преступник знал, что его ищут, подумал Фостер. Поэтому привез ее сюда раньше, чем они стали следить за башней. И снова он оказался на шаг впереди.

Старший детектив Харрис вошел в комнату, его длинное лицо казалось бесцветным и неподвижным от тревоги.

— Каково предварительное заключение? — спросил он, подперев руками бока.

— Женщину закололи и оскальпировали, — произнес Фостер.

— Оскальпировали? Господи Иисусе!

— Она лежит тут с ночи понедельника. Вероятно, тогда ее и убили.

Харрис уставился на пол.

— Вы уверены насчет времени? — обратился он к Карлайлу.

— Вполне.

— Кейбл невиновен, — сказал Фостер. — Вы арестовали его в понедельник днем. Он не мог это сделать.

Харрис медленно кивнул. Фостер понимал, что начальник должен решить, как сообщить об этом прессе и высшему руководству Скотланд-Ярда.

— Конечно, у вас есть нож, — добавил Фостер.

Харрис яростно потер подбородок.

— Нож не имеет отношения к убийствам. Сегодня это подтвердили криминалисты. — Он тяжело вздохнул. — Ладно, он еще на свободе. Согласен. Я должен был предоставить тебе подкрепление.

Фостер поднял руки.

— Мы все равно могли бы опоздать. Он опередил нас. В таком случае мы бы просто нашли труп раньше, и все. Факт остается фактом — у нас один шанс поймать его. Пятая жертва должна быть найдена до часу ночи в воскресенье. — Фостер подумал, что этот человек, возможно, уже мертв. — Труп обнаружат на Пауис-сквер. У нас два дня.

— Что ты собираешься делать, Грант?

Судьба снова благоволила к Фостеру. Он опять мог действовать.

— Жду телефонный звонок, который поможет мне решить это.

В разговор вмешался Карлайл:

— На ней нет ничего, что помогло бы нам установить личность погибшей, но преступник кое-что недоглядел. Это лежало в ее заднем кармане.

Он держал плотно свернутый бумажный шарик. Фостер взял его и аккуратно развернул. Чек.

— Супермаркет. Понедельник утром. Она расплачивалась по кредитной карте.

Харрис отозвал детектива и поручил ему установить личность погибшей. В спальню вошла Хизер. Через открытую дверь Фостер видел, что криминалисты работали с радиочасами. Хизер посмотрела сначала на жертву, потом на Фостера.

— Найджел звонил. Прямо с утра пораньше. Он уже нашел некоторых потомков семьи Фаэрбена и надеется, что к концу дня завершит работу.

— Вы не хотите посвятить меня в ваши дела? — нетерпеливо спросил Харрис.

— В 1879 году полиция арестовала человека по подозрению в убийствах в Ноттинг-Дейл и северном Кенсингтоне. Его обвинили по двум из них, судили, признали виновным и повесили.

— Понятно.

— За исключением одного: он почти наверняка этого не делал. Его обвиняли на основании показаний одного свидетеля, утверждавшего, что видел, как он преследовал жертву.

Он не знал, как Харрис отреагирует на следующую деталь истории.

— А еще полиция очень удачно обнаружила нож в его доме, хотя неделей раньше они уже проводили обыск и ничего не нашли.

Харрис поморщился:

— Мы не подбрасывали нож в сад Кейбла, Грант.

— Разумеется. Но сходство налицо. Думаю, это сделал убийца. Вероятно, он придал этому особый смысл.

— Какой?

— Фаэрбена избивали как боксерскую грушу. Следователи измочалили его, сломали кости, лишь бы выбить признания. У него был разум ребенка. Он едва мог закончить предложение, и все равно его повесили. За преступление, которого он не совершал. А потом он долго болтался, задыхаясь, на конце веревки, пока не умер. Преступник жаждет возмездия. Желает, чтобы во всем обвинили невинного человека, чтобы доказать: полиция не изменилась. Наш семейный историк сейчас разыскивает потомков Ика Фаэрбена. Его ошибочно осудили. Мы проверим их фамилии по компьютерной базе данных, посмотрим, не было ли каких-нибудь тревожных сигналов. А затем мы должны отыскать их всех за двадцать четыре часа и выяснить, что каждый из них делал последние несколько недель.

Выражение лица Харриса изменилось: интерес уступил место скептицизму.

— Ты полагаешь, что потомок этого человека старательно копирует почерк убийств, которые не совершал его предок, чтобы доказать его невиновность?

Фостер кивнул:

— Да. Кто бы это ни делал, он хорошо разбирается в семейной истории. Наверное, решил восстановить свою генеалогию и нашел там секрет. Для человека, который уже находится на грани, это могло стать последней каплей. Я только не понимаю, по какому принципу он выбирает жертвы. Наугад? Человеку просто нужно оказаться не в то время не в том месте.

Харриса его слова, кажется, не убедили.

— Где фамилии, которые нашел Найджел? — спросил Фостер у Хизер.

— Он отправляет их в офис по факсу. Как и следовало ожидать, люди разбросаны по всей стране. Мы можем разослать наших сотрудников с фотороботом человека, пившего в пабе «Принц Уэльский» с Неллой Перри, к каждому из них и посмотреть, кто попадет под описание.

— Я вернусь в управление и сделаю несколько звонков, — произнес Харрис.

О Кейбле никто не упоминал. Фостер знал, что его отпустят. Возможно, обвинят в употреблении наркотиков. Прессе сообщат, что пока никому не предъявили обвинений. Вскоре выяснится, что появилась четвертая жертва, они сообразят, что женщину убили, пока Кейбл находился в изоляторе. И тогда недавние нападки прессы покажутся им просто гламурными сплетнями.

Фостер сказал, что скоро присоединится к Харрису. Тот распорядился, чтобы основные силы были брошены на допрос подозреваемых, проживавших за пределами Лондона. Работу необходимо проводить очень осторожно. Найти, где живут эти люди, сообщить им, что некто изучил историю их семьи и выяснил, что их предка казнили по ложному обвинению, и теперь они подозреваются в преступлениях. В таком случае к каждому требовался индивидуальный подход.

Фостер радовался снова оказаться в центре событий, но ему хотелось окончательно разобраться в прошлом. Оно еще о многом могло рассказать.

Вместе с Хизер они вышли из комнаты. Увидели детектива, которому Харрис поручил выяснить личность жертвы по чеку из супермаркета. Он уже сделал несколько звонков и узнал фамилию владелицы карты. Ей был сорок один год, ее звали Патрисия Макдугалл. Разведенная, одинокая. Они выяснили адрес.

Записывая фамилию, Фостер вдруг испытал шок, сравнимый с ударом в живот.

Найджел яростно сворачивал самокрутку, стоя рядом с Центром истории семьи. Хизер рассказала ему о четвертой жертве. «Фостер прав, — подумал он. — Задержанный был невиновен». Хизер не посвятила его в подробности, просто упомянула, что убитая была женщиной. Труп Неллы Перри опять возник у него перед глазами. Найджел выдохнул дым. Стой ночи он полностью посвятил себя расследованию. После того как он отправит в полицию полный список потомков Фаэрбена, его работа на полицию завершится. Он останется один, будет предоставлен самому себе и снова начнет переживать события прошлых дней.

В кармане запищал телефон. Звонил Фостер. Его голос был взволнованным, срывающимся.

— Как была фамилия судьи? — спросил он.

— На процессе 1879 года? — Найджел напряг память. — Макдугалл.

Фостер выругался.

— Он носил черную шляпу, не так ли?

— Они всегда ее надевали, прежде чем вынести смертный приговор. А что?

— Я не уверен, но, кажется, четвертую жертву зовут Патрисия Макдугалл.

«Это может быть совпадением», — подумал Найджел.

— С нее сняли скальп. Кожу содрали с передней части головы. С того самого места, где судья носил шляпу. Вы понимаете, о чем я говорю?

Найджел все понял.

— Она родилась 15 мая 1965 года. Не знаю где. Вы можете проследить ее генеалогию и узнать, нет ли там совпадений?

— А что насчет списка Фаэрбенов? — поинтересовался Найджел. — Работа идет быстро. Мне осталось найти несколько человек.

— Забудьте о нем. Занимайтесь тем, о чем я вас прошу!

Найджел стал изучать свидетельства о рождении и нашел трех женщин с таким же именем, родившихся в один квартал. Он позвонил Фостеру. У него появилась новая информация. Вторым именем женщины было Джейн Уэбстер. Патрисия Джейн Уэбстер Макдугалл.

Он отыскал, кого искал. В свидетельстве значились имена ее родителей, это позволило Найджелу найти брачное свидетельство, а через него — бабушек и дедушек Патрисии. Он работал быстро, за считанные минуты отыскивая по три поколения, находил новые номера свидетельств скорее, чем в управлении успевали подготовить копии сертификатов. Наконец вся информация, которую можно получить благодаря современной системе регистрирования, была собрана, и Найджел выяснил имя прапрапрадеда мертвой женщины. Монтгомери Макдугалл.

Найджел почувствовал, как его сердце заколотилось. Это был тот самый человек. Он умер в 1894 году в возрасте 84 лет, в графе род занятий было указано «Верховный судья». Найджел удивился, узнав, что он вел заседания до самой смерти, даже когда стал совсем дряхлым. Интересно, сколько еще невинных людей отправили на виселицу из-за его некомпетентности?

Он позвонил Фостеру, тот уже ехал в центр вместе с Хизер. Через две минуты они были на месте и отыскали свободный угол в главном зале.

— Она — прямой потомок, — заявил Найджел.

Во взгляде Фостера появилась уверенность.

— Все сходится! Патрисию Макдугалл убили из-за ее предка. Преступник снял с женщины скальп с определенным намерением.

— Забудьте пока о списке Фаэрбенов, — произнес Фостер. — Я пришлю вам помощника, чтобы вы могли закончить. Давайте посмотрим на остальные жертвы. Эллис не был изуродован, но его нашли с петлей на шее. Думаю, если мы проверим его потомков, то выйдем к нашему старому знакомому — палачу.

Найджел сделал пометку в блокноте.

— Мне нужны дата и место рождения Эллиса.

— Они будут у вас. У Дарбишира отрезали руки. Кому могли понадобиться руки в том деле?

— Тому, кто передал улики, — предположила Хизер.

Фостер поморщился:

— Вряд ли. Я сообщу вам дату и место рождения, и вы проверите, имел ли он отношение к событиям 1879 года. То же самое касается Неллы Перри. У нее не было глаз. Ее предок что-то видел. Выясните, не связано ли это со Стэффордом Перси, главным свидетелем обвинения. Если мы докажем, что все четверо имели к этому отношение, тогда надо вернуться к судебному делу и посмотреть, кто остался, чей потомок еще не был убит. Затем выясним, кто это может быть.

Вечером Фостер, совершенно разбитый от усталости и постоянного напряжения, припарковался около дома Джона Фаэрбена. Он значился вторым в списке подозреваемых, его Хан закончил с помощью Найджела. Список оказался короче, чем предполагал Фостер. Всего тридцать два человека. Первой было восемьдесят три года, она жила в доме престарелых и питалась через трубочку.

На месте убийства Патрисии Макдугалл обнаружили новые улики. Отпечатки пальцев на CD-диске, который был в проигрывателе. Они совпадали с отпечатками, которые оказались на коробке с глазами Неллы Перри. Фостер решил взять отпечатки у всех потомков Фаэрбена, чтобы найти того, кто им нужен.

Вместе с Дринкуотером они постучали в дверь. Им открыл мужчина лет сорока, шатен. В руках он держал чашку чаю. Фостер заметил, что он в тапочках. Мужчина посмотрел на Фостера и Дринкуотера.

— Я вас слушаю, — осторожно сказал он.

Фостер показал свое удостоверение.

— Мистер Фаэрбен?

Человек кивнул и прищурился.

— Простите за беспокойство, не могли бы вы уделить нам немного времени?

— Что случилось? — спросил он.

— Мы можем поговорить? — произнес Фостер, жестом показывая внутрь дома.

Фаэрбен пригласил полицейских зайти в дом. Там было тепло, с кухни доносился приятный запах выпечки. Оттуда появилась женщина, вытиравшая руки полотенцем. Фостер поздоровался с ней.

— Какой приятный запах!

Она улыбнулась ему, но сразу тревожно посмотрела на мужа:

— Детективы хотят поговорить с нами?

— Вообще-то мы хотели бы поговорить с мистером Фаэрбеном, — уточнил Фостер. — Но мы будем рады, если вы присоединитесь к нам. Это не допрос.

Они вошли в гостиную. Там работал телевизор. Фаэрбен выключил его.

— Чай или кофе? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответил Фостер. — Я целый день жил на кофе.

Дринкуотер попросил фруктового сока. Миссис Фаэрбен ушла и вернулась с полным кувшином, в котором потрескивали кубики льда.

— Так что вас привело сюда? — поинтересовался Фаэрбен.

Фостер глубоко вздохнул:

— Кто-нибудь из вас интересуется семейной историей?

Фаэрбен посмотрел на него так, словно Фостер только что сделал непристойное предложение его жене.

— Вы серьезно?

— Да.

Супруги обменялись недоуменными взглядами.

— Ну я интересуюсь. Это мое хобби уже несколько лет.

— Значит, вам известна история вашей семьи?

— Да. Но только с 1740 года. Я не могу читать по латыни, и это затрудняет дальнейшие поиски. А к чему вы клоните?

— К Ику Фаэрбену.

Мистер Фаэрбен уставился на Фостера и несколько секунд молча смотрел на него.

— Как вы вообще узнали про Ика? — воскликнул он.

— Долгая история. Сначала вы ответите на наши вопросы, а потом я все объясню. Вам известно, что он сделал?

— Он был преступником. Убил двух человек, его казнили в тюрьме Ньюгейт в 1879 году.

— Когда вы узнали о нем?

Он взглянул на жену.

— Лет пять назад? — спросил он ее.

Она кивнула.

— И что вы почувствовали, выяснив, что в вашей семье был убийца?

Фаэрбен пожал плечами:

— Если честно, я очень удивился. Я не поклоняюсь своим предкам.

— Не поклоняетесь предкам?

— Да, я постоянно сталкиваюсь с этим, когда встречаюсь с поклонниками семейной истории, к которым и сам отношусь. Люди выбирают себе одну личность, как правило, самую успешную или бесстрашную и поклоняются ей, а об остальных забывают. Паршивых овец принято игнорировать. Некоторые нормально относятся к ошибкам и неудачникам в их роду; другие притворяются, будто этого никогда не было, и все отрицают.

— Вы изучали процесс над вашим предком?

— Читал несколько газетных статей! — бросил Фаэрбен. — Простите, но я должен вас спросить: почему все это так вас интересует? Разве дело возобновили?

— В какой-то степени, — ответил Фостер, решив сразу перейти к делу. — За прошедшие недели в западном Лондоне была совершена серия убийств. Преступник копировал убийства 1879 года, за которые повесили вашего предка. Мы считаем, что Ик Фаэрбен был невиновен, полиция ложно обвинила его, чтобы успокоить людей и спастись от нападок прессы.

Фаэрбен лишился дара речи. Он открыл и закрыл рот, не произнеся ни звука.

— Также мы полагаем, что человек, совершивший все эти преступления, знает о судебной ошибке и мстит за нее. Для начала нам необходимо опросить всех потомков Фаэрбена.

Фаэрбен посмотрел на Фостера с недоверием:

— Так я — подозреваемый?

— В некотором роде да.

— Я никого не убивал! — крикнул он.

— Охотно вам верю. Но мы должны исключить вас из списка подозреваемых. А для этого нам необходимы ваши отпечатки пальцев.

Фаэрбен согласился. Дринкуотер снял отпечатки, а затем спросил, где он находился в то время, когда обнаруживали трупы. Фаэрбен объяснил, что был дома, жена подтвердила. Фостер поверил им, но решил, что надо проследить за его перемещениями в ближайшие двадцать четыре часа. Когда Дринкуотер закончил свою работу, Фостер задал еще несколько вопросов:

— Вы рассказывали историю о Фаэрбене кому-нибудь из родственников или друзей?

— Мои ближайшие родственники знают о ней. Сын, который учится в университете, и дочь, она сейчас у подруги. Мой брат и его жена. Они живут в Оксфорде. И конечно же, члены общества любителей истории семьи.

— Все?

— Да, мы обсуждали это.

— Когда?

— Год назад. Они были потрясены. Как я и говорил, большинство людей, интересующихся семейной историей, принимают всех своих предков, а не только тех, кто заработал больше денег или произвел на свет много детей.

— Вы не заметили, что кто-нибудь уделил вашим словам особое внимание, задавал уточняющие вопросы?

Фаэрбен снисходительно улыбнулся:

— Детектив, мне сорок девять лет. По сравнению с остальными членами общества любителей истории семьи я там почти мальчишка. Ни один из них физически не способен на убийство. Завтра вечером у нас ежемесячная встреча. Приходите и посмотрите, нет ли там потенциального убийцы.

Фостер усмехнулся и записал название общества и фамилию его секретаря. «Круг тех, кто может знать о судебной ошибке, расширяется», — с сожалением подумал он.

Фостер встал и собрался уходить.

— Почему вы решили, что он не был виновен? — спросил Фаэрбен.

— Я сразу чувствую, когда дело нечисто. — Фостер не рассказал, что предка Фаэрбена избили перед тем, как повесить. Он понимал, что теперь Джон Фаэрбен сам об этом узнает.

— Забавно, — проговорил Фаэрбен, провожая Фостера и Дринкуотера до двери. — Недавно я беседовал со своим братом. Когда я только начал поиски, моя мама, умершая четыре года назад, очень переживала. Она повторяла, что я не должен в это ввязываться, потому что в нашей семье был убийца. Тогда я впервые услышал об этом. Она умерла, но так и не захотела узнать подробности. Для нее это было позором. Многие годы эта история была мрачным секретом нашей семьи. А теперь выходит, нам было нечего стыдиться и он был невиновен.

Они попрощались. Фостер удивился. Семья стыдилась Ика? Это означало, что Клара не верила в невиновность брата. Возможно, она стыдилась его вины.

— Оказывается, он изучал историю своей семьи. Правда, интересно? — произнес Дринкуотер. — Наверняка солгал, заявив, что не знал о судебной ошибке.

Фостер покачал головой:

— Сомневаюсь.

Он вспомнил, что Фаэрбен сказал о матери и об ее отношении к их предку, и его это огорчило. Ика Фаэрбена не только осудили на смерть. Больше века его фамилия являлась причиной стыда для тех, кто ее носил.

Найджел позвонил в десять часов вечера, от бесконечных свидетельств у него рябило в глазах и болела голова. Хотелось добраться до дома, поспать немного и с новыми силами вернуться в центр. Он собирался провести там следующий день и, вероятно, вечер.

Зайдя в квартиру, он упал на диван. «Остаться бы тут и никуда не уходить», — думал он и тер лицо руками. Имена, даты и номера свидетельств продолжали крутиться у него в голове. Найджел включил канал Би-би-си «Радио четыре», который всегда служил ему шумовым фоном. Он не выключал его, даже когда спал, и радио тихо бормотало в ночи. Своим гостям он в шутку говорил, будто желает узнавать что-то новое, даже когда отдыхает, но на самом деле радио просто помогало ему успокоиться. Мужчина высоким шепелявым голосом читал отрывок из книги о путешественниках. Найджел устроился на диване поудобнее и закрыл глаза.

Он вздрогнул, когда в дверь позвонили. Кто, черт возьми, пришел в такое время? Найджел приблизился к домофону.

— Да! — воскликнул он раздраженно, ожидая услышать какого-нибудь пьяного дурака, набравшего не тот номер.

— Это Хизер.

— Ой!

— Простите, я вас разбудила?

— Нет, что вы! Я только пришел. Просто слушал радио и…

— Я могу войти? В Шепердс-Баш очень мило, но я не хочу стоять здесь всю ночь.

— Конечно! Простите. Я немного растерялся.

Найджел нажал кнопку и пропустил Хизер. Он слышал, как хлопнула входная дверь, потом донеслись ее шаги по ступеням. Он открыл дверь квартиры. Когда Дженкинс поднялась на лестничную площадку, Найджел увидел, что она держит в руке какой-то предмет, похожий на бутылку вина.

Он пропустил ее, и Хизер направилась в гостиную, оставляя за собой аромат своих духов. Она сняла куртку и перекинула ее через ручку дивана.

— Не будете так любезны открыть это? — попросила она, отдавая Найджелу бутылку вина, обернутую в белую бумагу. — Я за всю неделю не выпила ни бокала… да что это была за неделя! Я только что была в доме одного из Фаэрбенов из вашего списка. Ничего интересного. Он живет в конце улицы, и я подумала, не заскочить ли к вам и посмотреть, как у вас дела.

Найджел улыбнулся. Несмотря на усталость и намерение выспаться перед тем, как вернуться к работе, он обрадовался. Утром после убийства Неллы Перри визит Хизер выглядел формальностью — скорее это было профессиональное беспокойство. Сейчас все обстояло иначе. По крайней мере так ему казалось. На мгновение он пожалел, что обстоятельства складывались таким образом, что через несколько часов им придется вернуться к работе. Найджел мечтал, чтобы сейчас был обычный вечер пятницы, и они могли бы проводить время, как им хочется. Он пошел в кухню, порылся в ящике со столовыми приборами и нашел штопор.

— Как идет работа? — спросила Хизер, появляясь в дверях кухни.

— Хорошо, — ответил Найджел и мысленно обругал штопор, раскрошивший пробку. Он дернул его и осторожно вытащил пробку, стараясь, чтобы крошки не попали в вино. Найджел достал из буфета два бокала из самого лучшего набора.

— Выпьем за то, чтобы в следующие двадцать четыре часа убийцу поймали, — провозгласила Хизер, когда они чокнулись.

Найджелу понравилось оживленное выражение ее лица. Она отхлебнула вино и отбросила волосы со лба.

— А как дела у вас?

Найджел сел на диван.

— Семейную историю Эллиса трудно проследить. Очень распространенная фамилия. Поэтому я пока отложил его. Начал с Дарбишира. Немногосложно, учитывая различные варианты произношения имени — можно и с «а» и с «е». Но мне удалось найти его предков в 1879 году. Его прапрадедом был Айвор Дарбишир, газетный репортер.

— Какой газеты?

— Пока не знаю. Его нет в старых справочниках «Кто есть кто», поэтому вряд ли газета являлась национальной. Он жил в Кенсингтоне. Полагаю, мог печататься в «Кенсингтон ньюс», эта газета оказывала давление на полицию.

Хизер кивнула.

— У Дарбишира отрезали руки. Журналисты пишут или печатают руками. В этом есть смысл. С предками Неллы Перри мне повезло гораздо больше.

Дженкинс достала из сумки блокнот.

— Ее прямым предком был Стэффорд Перси, главный свидетель обвинения на суде против Фаэрбена.

— Есть!

— Это было нелегко. Нет никаких упоминаний о том, что Перси имел отношение к их семье. Но я выяснил, что в 1892 году Симус Перри был рожден вне брака. Его мать — ирландка, ее фамилия стояла в свидетельстве о рождении, графа отца пустовала. Я нашел ее в переписи за 1891 год. Ниам Перри. Она была домработницей Стэффорда Перси.

— Он был женат.

Найджел кивнул.

— Грязный старикашка!

— По крайней мере не оставил ее без денег, — заметил Найджел. — Похоже, он оплатил переезд Симуса в Харроу.

— И в результате в Ноттинг-Хилл появилось семейство Перри. Интересно, они знают, что существуют лишь благодаря тому, что их предок перепихнулся с кем-то под лестницей?

— Мне кажется, я понял, почему Стэффорд Перси давал показания против Ика, — добавил Найджел. — В 1893 году он умер. В тюрьме. Обвинялся в растрате. Видимо, занимался этим не один год, но либо откупался от полиции, либо делал им одолжения, как в истории с Фаэрбеном.

Хизер с грустью покачала головой. Они сидели молча, радио тихо бормотало. Обычно Найджел старался как-то разрядить обстановку, чтобы не испытывать неловкость. Но только не сейчас.

— Нам известен мотив, — произнесла Хизер. — Если хочешь отомстить за то, что случилось сто двадцать пять лет назад, и у тебя нет машины времени, самое лучшее — мучить и убивать тех, кто унаследовал вину в своих генах.

— Заставить их платить за грехи своих прародителей, — согласился Найджел. — Я уже говорил об этом Фостеру. Прошлое всегда остается с нами, спрятанное и погребенное, но обязательно выходит наружу. Им нельзя пренебрегать.

Бокал Хизер опустел. Найджел отнес его в кухню и налил вина. Усталость как рукой сняло, вино бодрило его. Как и присутствие Хизер. Когда он вернулся, Хизер неожиданно спросила:

— А вы не думаете о том, когда ваше прошлое всплывет на поверхность?

— О чем вы? — удивился Найджел.

— О прошлом вашей семьи. Когда мы с Фостером впервые встретили вас в кафе, вы упомянули о том, что вас усыновили. И вы не знаете истории своей семьи.

— Да, когда-нибудь я все выясню.

Он не сказал правды. Тайна прошлого постоянно мучила Найджела. Работая над заказами, он помог многим людям восстановить историю их семей. Однако Найджел ничего не знал о себе. Но был уверен, что когда-нибудь все изменится.

— Если вас усыновили, то должны остаться какие-то записи. И вы могли бы найти по ним своих родителей, — произнесла Хизер.

— Да, мог бы.

— Но не сделали?

— Нет.

— А почему? Извините, я, наверное, назойлива.

Найджел улыбнулся:

— Все в порядке. Я мало что узнал. Мне дали адрес женщины, она умерла. Никаких упоминаний об отце и о ком-либо еще, с кем я мог бы поговорить. Я бросил это занятие. Даже если ты не знаешь прошлого, это не мешает тебе жить своей жизнью. Иногда, наоборот, помогает, не на кого равняться, нет ошибок, которых желаешь избежать. Ты свободен. Правда, остается пустота, ощущение, что тебе чего-то не хватает. Лишь пустота и множество вопросов без ответов.

Найджел отхлебнул вина. Хизер смотрела на него, наматывая прядь волос на палец. Он чувствовал, что она хочет спросить его еще о чем-то. И не возражал против этого. Ему было приятно ее внимание.

— У вас есть какая-нибудь музыка? — вдруг спросила она.

— Был где-то проигрыватель, — ответил Найджел, обводя взглядом комнату, заваленную книгами и журналами. — Где-то здесь.

— Какой проигрыватель? Для виниловых дисков? Найджел, вы ходячий анахронизм!

— Просто мне нравятся старые вещи. Сейчас все быстро устаревает, выходит из моды, появляются новые модели, и тебе говорят, что ты обязательно должен приобрести их. Массовый ширпотреб, от него только развивается чувство неудовлетворенности. Мне нравятся вещи, сделанные добротно. Когда берешь их в руки, то представляешь людей, которые их сделали, и восхищение, с каким они смотрели на свою работу.

Найджел встал со стула, приблизился к книжной полке и отодвинул кипу старых журналов. За ними оказался покрытый пылью проигрыватель. Он поднял крышку, звукосниматель отлетел в сторону.

— Он сломался, — вздохнул Найджел.

— Странно, что у вас нет CD-проигрывателя.

Хизер подошла к радиоприемнику и стала медленно переключать каналы. Наконец она нашла радиостанцию, где звучала старая песня, которую Найджел не знал. Его музыкальные интересы ограничивались Бобом Диланом, Нилом Янгом, Леонардом Коэном и другими старыми исполнителями семидесятых. Его коллекция пластинок заканчивалась на 1974 годе, именно тогда он родился. Когда запел хор в сопровождении саксофона, Хизер улыбнулась. Она села на стул и допила остатки вина. Найджел хотел налить ей еще, но она накрыла бокал ладонью:

— Я за рулем.

Он налил себе вина, они сидели и слушали музыку. Хизер закрыла глаза. Найджел подумал, что она заснула. Когда песня закончилась, Хизер открыла глаза и глубоко вздохнула.

— Как хорошо, что иногда можно расслабиться, — проговорила она. — У Фостера не получается, он не умеет отключаться. А мне кажется, это жизненно необходимо.

Найджел посочувствовал Фостеру. С тех пор как в воскресенье ночью обнаружили труп Неллы Перри, он не мог думать ни о чем, кроме как о поимке преступника. Спал урывками, только поиски преступника с помощью прошлого помогали успокоиться.

— Я знаю, что вы чувствуете, — произнесла Хизер. — Это становится наваждением. — Она развела руками. — Добро пожаловать в мой мир.

— Почему вы решили стать детективом?

— Я защитила диплом по криминалистике в университете. Потом стала размышлять, что делать дальше. Видела для себя два пути. Продолжить обучение, жить в мире теории и придавать значение всякой ерунде или поступить на службу в полицию. Выбрала самый непопулярный вариант.

— А почему в Лондоне?

— Я обычно говорю, что здесь сосредоточена жизнь, а следовательно, больше интересных и захватывающих мест, где я могла бы работать. Но если честно, я приехала сюда вслед за своим парнем. Но у нас ничего не получилось. Зато с Лондоном у меня все вышло замечательно.

Наступила тишина. Песня закончилась.

— А кто разбил ваше сердце в университете? — спросила Хизер.

Найджел с удивлением посмотрел на нее, но вино придало ему храбрости.

— Кто вам сказал, что мое сердце разбито? — с улыбкой воскликнул он.

— Вы сами. Когда я была тут в воскресенье утром. Вы не сказали об этом прямо. Но по вашему взгляду я догадалась, что вам это причинило боль. Вы тогда выглядели уязвленным.

Найджел молчал.

— Ваши глаза, очки в прямоугольной оправе и робкая улыбка… Бьюсь об заклад, вы умели произвести впечатление на студенток. Она была студенткой?

Он кивнул, почувствовав, что наступило время рассказать всю историю до конца. Если они с Хизер пили вино не в последний раз, а Найджел надеялся, что не в последний, то имело смысл рассказать ей всю правду.

— Ей было двадцать девять лет. Она готовилась защищать диссертацию. Я не являлся ее руководителем. Меня пригласили, чтобы я организовал курс по семейной истории, но пока я планировал работу, попросили провести несколько семинаров по истории. Лили хотела устроиться на работу в университете. Поскольку она готовила диссертацию и у нее было немного времени, ей поручили помогать мне разрабатывать курс семейной истории. Мы сблизились и в итоге…

— Сблизились окончательно?

— Можно сказать, да.

— А что же было не так?

— Она была замужем. Когда мы стали встречаться, они жили раздельно. Я не знал, что у нее муж. Но однажды Лили мне про него рассказала. Объяснила, что они решили снова жить вместе, хотят попробовать еще раз.

— Она заявила вам об этом в тот же день, когда сообщила о существовании мужа? — с презрением проговорила Хизер.

— Да. Просто она выбрала не меня. Ей предложили место в университете, и, откровенно, мысль, что придется работать с Лили после того, что случилось, казалась мне невыносимой. К тому же возникли проблемы с финансированием, и курс семейной истории отложили на неопределенный срок. Я ушел.

— Вы поступили правильно.

Найджел пожал плечами:

— Я даже был рад, что все закончилось.

Хизер подняла брови и посмотрела на него:

— Зачем вы мне это говорите?

Найджел смутился и покраснел. Хизер улыбнулась, а затем стала искать свою сумочку.

— Найджел, у вас усталый вид, — произнесла она. — Мне лучше уйти. Вы же не хотите завтра уснуть, изучая свидетельства о рождении?

Она встала, Найджел тоже.

— Вы — первая, кому я рассказал об этом, — промолвил он.

— Все, что вы сообщили, может быть записано и использовано против вас, — усмехнулась Хизер.

Он устал, но не хотел, чтобы она уходила. Ее присутствие было для него как бальзам. Он знал, что когда закроет дверь и ляжет в кровать, образ Неллы Перри снова начнет преследовать его, и опять он будет лежать в темноте без сна, слушая, как кровь стучит в висках.

— Спасибо, что зашли, — улыбнулся Найджел.

Хизер остановилась у двери и задержалась на несколько секунд. Найджелу хотелось что-нибудь сказать или сделать.

— Вот и отлично. — Хизер приблизилась к нему, положила руки ему на плечи и поцеловала в щеку. Ее мягкие губы легко коснулись его кожи. Потом она вернулась к двери.

— Может, повторим встречу? Когда дело будет закрыто?

— С удовольствием, — ответила Хизер, вешая сумочку на плечо. — Но в следующий раз постарайтесь вытащить пробку из бутылки целиком.

Глава 23

Найджел выделил себе четыре часа на сон и вернулся в Центр истории семьи к пяти часам, проехав на такси по улицам утреннего Лондона, пока дороги были свободны. В центре никого не было, и он взял на себя смелость выкурить самокрутку в столовой, это придало ему энергии, которую не мог дать обжигающий кофе из автомата.

Изучив свои конспекты о следствии и суде, Найджел нашел еще три ключевые фигуры, чьи потомки пока не были убиты: обвинителя-позера Джона Джея Дарта; Джозефа Гарретта, возглавлявшего защиту Фаэрбена, и детектива Генри Пфайцера из Скотланд-Ярда.

Начинать нужно с Дарта. Найджел мрачно подумал, что один из его потомков, вероятно, скоро потеряет язык и жизнь в отместку за словоблудие Дарта. Он нашел его в переписи 1881 года, в возрасте сорока семи лет, жил в Бексли-Хит, в своем избирательном округе.

В центр приехала Хизер. Она тепло улыбнулась Найджелу. Он вздохнул с облегчением. Найджел не был уверен, что прошлый вечер многое для них значил, но мысль, что он увидит ее снова, заставляла его сердце биться быстрее. Она будет вести себя так, словно ничего не произошло? Улыбка Хизер доказала обратное, но напряженное выражение ее лица свидетельствовало о том, что их время на исходе и они должны работать как можно быстрее. Найджел мысленно вернулся к поставленной перед ним задаче.

Известность Дарта помогла проследить судьбы его потомков. Все члены клана жили в основном в загородных домах или в центральной части Лондона. На это ушло целое утро, но вскоре Найджел составил полный список потомков, Хизер отправила его по факсу в диспетчерскую, чтобы проверить фамилии и выяснить местонахождение этих людей.

Хизер вышла позвонить. Найджел сделал перерыв. В кафе он столкнулся с Дейвом Дакуортом.

— Итак, мистер Кейбл оказался невиновным, — произнес Дейв, засунув руки в карманы и раскачиваясь на каблуках.

— Похоже на то.

Дакуорт уставился на него.

— Обидно — за исследование, которым я занимался, могли хорошо заплатить. — Он вздохнул и продолжил: — Вижу, твоя секретарша сегодня опять с тобой.

Найджел отхлебнул кофе.

— С такой наблюдательностью тебе бы детективом работать.

— Правда, увлекательное занятие?

— Просто подвернулось небольшое дельце.

— Ну да, как и у меня. Чтобы не протянуть ноги, — усмехнулся Дакуорт.

— Это не то, что лезть из кожи вон ради бульварных газетенок.

— На поисках скелетов в шкафах у богатых и знаменитых можно неплохо заработать. Приятное занятие. И на удивление прибыльное. Но если честно, то я надеялся получить больше. Вряд ли мой клиент, забавный парень по фамилии Келлог, знает об этом.

Найджел рассеянно кивнул, он не слушал Дакуорта. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое и дали завершить дело. Он поднял голову и увидел Хизер, пробиравшуюся через толпу, заполнившую кафе. Дакуорт тоже заметил ее и поспешил убраться. Хизер посмотрела ему вслед, скривив губы.

— Что нужно этому уроду? — поинтересовалась она.

— Сует нос в чужие дела. Мы должны вернуться к работе.

— Скользкий тип! У следственной группы есть список семьи Дарт. Они будут отрабатывать их постепенно.

— А что насчет списка Фаэрбенов?

— Пока ничего. Я не добилась ничего путного от Фостера. Он очень устал. Сказал, что уснул ночью за столом, впервые за несколько дней. Я посоветовала ему поехать домой и отдохнуть, но он разозлился. В его состоянии это может быть губительным.

Вернувшись к каталогам, Найджел сосредоточил внимание на детективе Генри Пфайцере. Вскоре он нашел объяснение его необычной фамилии. Он родился в Берлине, который являлся тогда частью Пруссии. Покинул родину молодым человеком, спасаясь от волнений и переворотов, охвативших Европу в 1848 году. Англию эта буря миновала. В Лондоне Генри познакомился с девушкой Мэри и женился на ней, у них родился сын Стэнли. Все это было указано в переписи 1881 года. Он посмотрел перепись за 1891 год, но не обнаружил упоминаний об этой семье. В свидетельствах о смерти он также не нашел объяснений.

Найджел вытащил из сумки потрепанную телефонную книгу, там значился номер немецкого генеалога, к которому он уже обращался за помощью, когда искал потомков тех, кто иммигрировал на территорию современной Германии. Найджел позвонил и попросил его проверить информацию начиная с 1881 года о Генри или Генрихе Пфайцере, его жене-англичанке и ребенке, сообщив, что за работу хорошо заплатят.

Он оказался в тупике и очень расстроился. Однако Найджелу нравилось преодолевать подобные сложности. Надо думать, доверять интуиции. Он вернется к Пфайцеру позже, сначала займется Джозефом Гарреттом. С ним все было ясно. Его род сохранился до наших дней. Две мировые войны нанесли серьезный урон мужской половине Гарреттов, и фамилия почти исчезла к шестидесятым годам. Найджелу удалось найти только пять живых потомков.

Он выписывал их имена, когда ему позвонили из Германии и сообщили результаты предварительного поиска по данным переписи. Никаких сведений о Пфайцере подходящего возраста или его жене-англичанке в данных переписи не содержалось. Он не вернулся на родину.

Фостер валился с ног от усталости. Он ходил взад-вперед по диспетчерской, потирая голову. Кофе больше не бодрил его. Напротив, от него разболелась голова и глаза. Фостер ощутил давно забытую тягу к никотину. В такие моменты, когда ему не удавалось нормально выспаться, курение помогало справиться с утомлением. Но теперь, казалось, ему уже ничего не поможет. Харрис посоветовал Фостеру отдохнуть, но сначала он должен был кое-что сделать.

Патрисию Макдугалл — четвертую жертву — в последний раз видели в воскресенье днем. Она, как всегда, гуляла с собакой в Холланд-парке. Хотя обычно это происходило по вечерам. В середине дня она пила кофе и курила в кафе. Потом заплатила и ушла. С тех пор ее никто не видел. Полицейские начали обследовать парк еще вчера, показывали посетителям фотографию Патрисии и фоторобот мужчины, который выпивал с Неллой Перри в пабе. Но никто не знал, как она уходила, и не опознал подозреваемого. Собака также исчезла. Фостер не исключал, что в любой момент ее могут найти мертвой на пороге чьего-либо дома.

Найджел Барнс начал отправлять первые данные о потомках. С помощью Энди Дринкуотера Фостеру удалось набросать семейное древо Фаэрбенов, Дартов и Гарреттов на белой доске. Наверху он написал их имена, а от них провел стрелки и выписал имена живущих ныне потомков. Фаэрбены, с которыми удалось поговорить, были отмечены в списке, остальных следовало обработать в ближайшие двадцать четыре часа, связаться еще с семью людьми. Ни один из полученных отпечатков не совпадал с тем, что обнаружили на месте преступления.

Что касается потомков Джона Джея Дарта и Джозефа Гарретта, то Фостер решил поставить машину около дома или места работы каждой из предполагаемых жертв и проследить за ними, чтобы они об этом не узнали. Если сообщать о том, что они могут стать жертвой серийного убийцы, это вызовет панику и непонимание. К операции подключились офицеры из других отделов и управлений, но старший детектив Харрис, до смерти напуганный насмешками в утренней прессе, готов был оказать Фостеру любую поддержку.

Когда Фостер вычеркивал из списка Фаэрбенов очередного представителя, к нему подошел Дринкуотер.

— Опять ничего, — устало проговорил Фостер. В списке осталось всего шесть Фаэрбенов. Был ли среди них убийца, или Фостер двигался в тупик? — Что вы хотели, Энди?

— Сэр, криминалисты обнаружили постороннюю ДНК у последней жертвы. На одежде. Похоже, пока убийца тащил ее по лестнице в квартиру, он вспотел. На ее рубашке — капли пота.

Фостер оживился. Спешка делала свое дело — преступник стал неряшливым. Раньше он не совершал ошибок, но постепенно его честолюбие росло.

У них появилась зацепка. Надо связаться с криминалистами и попросить кого-нибудь позвонить в Музей Хантера, чтобы получить образец ДНК скелета Ика Фаэрбена. Если она совпадет с ДНК убийцы, значит, преступление совершил один из его потомков.

Зазвонил телефон. Хизер Дженкинс рассказала о том, что им удалось выяснить сегодня утром в центре:

— Имя Пфайцера исчезло из списков. Никаких упоминаний о нем, его жене и ребенке.

Фостер мысленно обругал их за неудачу. Из всех фигурантов по делу 1879 года ему казалось, что Пфайцер заслуживал наибольшего осуждения. Очевидно, убийца думал так же. В глубине души Фостер надеялся, что подонка замучила совесть, он оставил одежду на пляже, шагнул в море и сгинул навсегда. Но это не объясняло исчезновение его семьи.

— Пусть Найджел продолжает работать, — сказал он Хизер. — В какой бы архив он ни захотел обратиться, все двери будут для него открыты.

Когда Фостер и Дринкуотер вошли в насквозь продуваемый актовый зал в Хоунслоу, уже сгущались сумерки. Фостер так устал, что с трудом передвигал ноги. Он дал себе слово, что после посещения общества любителей истории семьи восточного Лондона обязательно немного поспит. За подозреваемыми и потенциальными жертвами будут следить всю ночь. Каждый дюйм Пауис-сквер осмотрели и поставили под наблюдение. Похоже, в первый раз они шли на шаг впереди, а не позади убийцы, хотя это вызывало у Фостера тревогу. Неужели ему и теперь удастся выкрутиться?

Воздух в зале был холодным, даже морозным. И все же помещение было заполнено людьми. Море седых голов. Да, прав Джон Фаэрбен — лишь немногие из его товарищей еще не достигли пенсионного возраста. Фаэрбен, сидевший в середине зала, заметил их и помахал рукой. Фостер кивнул. Перед аудиторией выступал высокий пожилой джентльмен в кардигане. Он постоянно ссылался на диаграммы, которые высвечивались через проектор на экране у него над головой. Фостер и Дринкуотер стояли сзади и ждали, пока мужчина закончит, чтобы приступить к коллективному изъятию отпечатков.

Голос мужчины звучал невыразительно, монотонно. У Фостера загудело в голове. Сначала слова раздавались словно в тумане. Но затем он сосредоточился и стал слушать, о чем говорил выступавший.

— Кто ничего не знает об истории, не ведает о жертвах, принесенных во имя своей страны и семьи, тот не имеет ни малейшего представления о невзгодах и потерях, которые сопровождают процесс созидания всего крепкого и надежного. История учит нас чувству меры, возможности видеть перспективы. В глубине души мы эгоцентричны. Мир крутится вокруг нас и наших потребностей. Если мы не будем ничего делать, не станем изучать то, что находится за пределами нашего мирка, в таком случае мы будем все меньше верить в то, что есть, и иные значимые вещи. И тем быстрее мы начнем отдаляться от истины.

«Он говорит о таких людях, как я, — раздраженно подумал Фостер. — Я ничего не изучаю, ни о ком не забочусь, кроме себя. Все, что имеет для меня значение, — это работа. Здесь и сейчас. Я не чувствую ни прошлого, ни будущего. Не знаю, откуда я родом и кем были мои предки. Не знаю, кто я».

Вибрация телефона в кармане заставила его прервать процесс самоанализа. Он вытащил мобильный. Звонил бармен из «Принца Уэльского» по таксофону. У него появилась новая информация о человеке, который выпивал с Неллой Перри в прошлое воскресенье. Он не работал в тот вечер, но находился в пабе. Фостер решил сразу поехать на место. Сказал Дринкуотеру, что у него появились срочные дела, и оставил его одного разбираться с обществом любителей истории семьи.

Уходя, он посмотрел на часы. Шесть вечера. Он вспомнил газетную статью о пятом убийстве, где было написано, что тело жертвы обнаружили, когда «колокол в церкви Всех Святых прозвонил первый раз после полуночи…». В час ночи. У них оставался еще тридцать один час, прежде чем преступник завершит свое дело и смешается с толпой.

Найджел сидел в такси, продиравшемся через пробки центрального Лондона, душившие город в пятницу вечером. Люди ползли по перегруженным дорогам и наблюдали, как утекают драгоценные секунды их выходных дней.

Найджелу нужно было попасть в Национальный архив. У моста Кью дорога образовывала подобие бутылочного горлышка, и терпение Найджела лопнуло. Он выскочил из машины и последние полмили прошагал пешком. Начал моросить легкий дождь.

Свет из окон архива падал на темное озеро. Когда Найджел приблизился к дверям, охранник открыл их, проверил его сумку и пропустил внутрь. Найджел поднялся по лестнице в главный читальный зал. Молодой сотрудник — тощий бледный аспирант, выглядевший так, словно видел дневной свет лишь от случая к случаю, — ожидал его, чтобы подобрать материалы. Когда Найджел сделал запрос, аспирант положил на читательский стол несколько книг и документов. Учетные записи лондонской полиции.

Найджел сообразил, в чем заключалась проблема. В 1881 году Пфайцеру было сорок три года. В записях новобранцев пропущена информация между 1857 и 1878 годами, как раз тем самым периодом, когда Пфайцер поступил на службу. Поэтому Найджел обратился к списку увольнений начиная с 1889 года. К тому времени Пфайцеру было уже за пятьдесят, и он должен был уйти в отставку. Найджел пролистал сухие страницы нескольких томов в поисках его фамилии, пока не дошел до нового столетия, к этому времени он уже точно должен был уволиться. Никаких следов Г. Пфайцера. Если нет сведений о его увольнении, то не будет и сведений о выходе на пенсию и другой информации. Найджел проверил данные о смертях офицеров полиции до 1889 года. Но и там Пфайцер отсутствовал. Учетные записи так и не помогли ему раскрыть тайну.

Фостер подъехал к пабу и занял единственное свободное место на парковке. Через большие окна он видел, что, как всегда по вечерам в пятницу, здесь было полно народу. Люди выпивали чуть ли не стоя. Он с трудом пробрался к бару. За стойкой бармена не было. Фостер не узнал никого из персонала.

Через пелену усталости Фостер попытался вспомнить имя бармена. Он называл его по телефону. Карл. Он спросил официантку — высокую блондинку с волосами, собранными в пучок. Она кивком показала на дверь.

— Сегодня он не работает. Но он был здесь.

— Он ушел за деньгами, — добавила другая официантка, проходившая мимо с полным подносом.

Фостер подумал, что ему придется подождать. Парочка освободила два барных стула рядом с ним. После того как он выслушает Карла, если только тот не сообщит чего-то очень важного, что потребует немедленных действий, Фостер намеревался поехать домой, поэтому заказал себе пинту пива. В баре было шумно, но Фостеру хотелось побыть в окружении людей, музыки, разговоров, чтобы вокруг кипела жизнь.

Принесли кружку пива. Он сделал большой глоток, почувствовав, как исчезает напряжение. Кто-то коснулся его плеча. Это был Карл, в джинсах и куртке.

— Извините, — произнес он, — денежный кризис.

Фостер заверил, что все в порядке. Карл заказал бутылку легкого пива, название которого Фостер никогда не слышал, и сел рядом с ним.

Фостеру стало жарко, будто кровь ударила в голову. Усталость, решил он. Организм словно плавился, тело с трудом могло регулировать собственную температуру. Он зевнул, не в силах и не желая сдерживать себя.

— Трудная выдалась неделя? — спросил Карл.

— Можно сказать и так, — пробормотал Фостер.

Карл посмотрел через плечо на заполненный посетителями паб.

— Сегодня тут много народу, — промолвил он.

Фостер заметил, что правая нога Карла дергалась, пока он говорил. Он сделал еще один глоток, настроения болтать не было совсем.

— Самое забавное, что тут полно золотой молодежи, — продолжил Карл. — В пятидесятые и шестидесятые годы Принсдейл-роуд являлась центром столкновения культур и политического протеста.

— Правда? — удивился Фостер.

— Да. На этой улице в доме пятьдесят два располагалась редакция журнала «Оз». Ну, вы знаете, тот, который призывал: «Включайтесь, настраивайтесь и отпадайте!» Его закрыли, издателей отправили в тюрьму Вормвуд-Скрабс по обвинению в непристойном поведении. В доме номер семьдесят четыре находилась другая скандальная организация — «Лига защиты белых», выступавшая против чернокожих эмигрантов. А в доме номер семьдесят работало «Освобождение» — первый фонд помощи наркоманам. Теперь же здесь нет ничего, кроме парочки закусочных.

— Вы хорошо осведомлены.

— Изучение местной истории — мое хобби. В прошлом этих мест таится много интересного.

«Да», — подумал Фостер.

— Так что вы собирались сказать мне? Что-то о Демми Перри?

Карл достал из заднего кармана джинсов пачку сигарет, прикурил, сделал глубокую затяжку, а потом с силой выдохнул дым. Фостер почувствовал знакомую мучительную тягу к никотину.

— Хотите?

«К черту, — решил Фостер. — Бывших курильщиков не бывает». Он кивнул. Карл вытащил из пачки сигарету и протянул ему. Фостер взял ее, с удовольствием покатал в пальцах. Эти ощущения, по которым он скучал не меньше, чем по никотину: пачка сигарет в кармане, то, как он доставал оттуда сигарету, клал между губами, смотрел, как дым клубится в воздухе.

Он наклонился вперед, Карл чиркнул зажигалкой и зажег ему сигарету.

— Да, меня вдруг осенило сегодня утром. Не знаю, почему я не сообщил вам об этом раньше.

Фостер глубоко затянулся, позволил дыму проникнуть в легкие, задержал дыхание, наполняя дымом пространство.

— Не знаю, насколько это важно…

Фостер выдохнул. Мир перед его глазами стал расплываться. Кто-то крепко сжал его плечо. Наверное, Карл. Фостер хотел спросить, что он делает, но ему вдруг стало жарко, еще жарче, чем прежде, а затем появилось такое чувство, точно его погрузили в воду. Подбородок упал на грудь, тело обмякло, он стал заваливаться вперед. Фостер упал бы со стула, если бы Карл не поддержал его.

— Осторожнее, — услышал он чьи-то голоса.

Звуки сливались в один гул, вокруг все плыло.

— Что случилось? — раздался женский возглас.

— Все в порядке. Я его друг. Он немного перебрал. Не волнуйтесь. Я отведу его домой, — прошелестел откуда-то издалека голос.

Потом мир заволокла белая пелена.

Глава 24

Найджел нашел на сайте тысячи фамилий пассажиров, покидавших Британию морем в восьмидесятые годы девятнадцатого века. Не исключено, что Пфайцер отправился в Новый Свет или в одну из британских колоний. Опытный детектив из Скотланд-Ярда без проблем нашел бы работу и за океаном. Но и там не было Пфайцера.

Найджел перешел в зал картографии. На низких полках в дальнем углу комнаты хранились записи обо всех измененных фамилиях. Большие тома, начиная с пятидесятых годов девятнадцатого века. Найджел решил начать с 1882 года, с буквы «П». Он не отыскал ничего ни за этот, ни за следующий год.

В 1884 году ему повезло больше.

Там он был. Генри Пфайцер. Февраль. Внизу значились имена Мэри Пфайцер и Стэнли Пфайцера.

Ничего необычного. Многие иммигранты меняли имена. Бруны становились Браунами, а Шмидты — Смитами. Люди стремились избежать огласки и подозрений со стороны соседей или, если они получали британское гражданство, хотели засвидетельствовать верность своей стране и придавали фамилиям английское звучание.

Немногие делали это официально, как Пфайцер. Это не являлось обязательным и стоило определенных денег. И все же Найджел чувствовал, что если кто-то и решился бы пройти через бюрократическую волокиту и следовать во всем букве закона, так это полицейский.

Тем не менее одна проблема оставалась. До 1903 года в каталогах не было указано новой фамилии этого человека, а без нее Найджел не мог проследить историю его семьи. Потом он вдруг понял. Пфайцер мог изменить фамилию в документах, но никто этого не узнал, пока он сам не сообщил. Самый лучший способ — посмотреть упоминания в прессе. К сожалению, тут не было архивных газет.

Найджел обратился к каталогу измененных фамилий Филлимора и Фрая 1760–1901 годов, одному из тех невероятно кропотливых трудов, которые всегда привлекают настоящих генеалогов. Два автора посвятили жизнь расшифровке, сбору и классификации разнообразной информации для будущих генеалогов. В издании они собрали данные о фамилиях, измененных в соответствии с указом парламента или по королевской лицензии. В своей работе они опирались на сведения, напечатанные в правительственных бюллетенях Лондона и Дублина, а также заметках в «Таймс». Все сведения были представлены в виде каталога.

Найджел нашел его в зале карт. Положив каталог на стол, отыскал букву «П». Все фамилии указаны в алфавитном порядке. Он листал страницы, пока не обнаружил то, что нужно.

Пфайцер сменил фамилию на Фостер.

Найджел несколько секунд неподвижно смотрел в книгу. «Нет, конечно», — подумал он. Он нашел в каталоге фамилию Фостер. Их было несколько, но там был и Фостер Г., Пфайцер Г., Норфолк-плейс, Пэддингтон, Лондон. Данные записаны по материалам «Таймс» за 25 февраля 1884 года.

Он посмотрел данные переписи за 1891 год. Генри Фостер, детектив полиции, живущий в Норфолк-плейс, Пэддингтон, вместе с женой Мэри. Стэнли, очевидно, к тому времени покинул родительский дом. В 1901 году Генри умер, поскольку Мэри жила одна.

Наверняка совпадение. Найджел позвонил Фостеру на мобильный. Он был отключен. Он позвонил Хизер. Она ехала к нему навстречу.

— Я нашел Пфайцера.

— Хорошо.

— Он изменил фамилию. На Фостера.

Она молчала.

— Вы же не думаете…

— Не знаю! — воскликнул Найджел. — Но нам снова нужно в Центр истории семьи, чтобы все проверить.

И опять такси повезло Найджела в Центр истории семьи. Хизер ждала его там.

— Фостер отправился домой спать, поэтому и отключил телефон. Надо послать к нему кого-нибудь, пусть убедится, что с ним все в порядке, — объяснила Хизер таким тоном, словно им не о чем беспокоиться, хотя ее вид свидетельствовал о том, как она взволнованна.

Найджел проверил свидетельства о смерти Пфайцера/ Фостера. Он умер в 1892 году от рака в возрасте пятидесяти четырех лет. Его единственный сын женился и пошел по стопам отца — служить в лондонской полиции. Начал с констебля, затем стал детективом. У него, было четверо детей и только один мальчик. Стэнли-младший. У него, в свою очередь, родился ребенок, мальчик, Мартин Фостер, а вскоре его отец погиб в Пасхендале в 1917 году. Мартин продолжил семейную традицию, стал полицейским, родил четверых детей, включая двух сыновей: Роджера и Джеймса.

Роджер женился в 1959 году. Найджел решил проверить свидетельства о рождении. В первом квартале в 1960 году у пары родился ребенок.

Грант Роджер Фостер.

Он проверил информацию по девичьей фамилии матери. Тот самый ребенок.

Найджел сел, обхватив руками голову. Фостер — прямой потомок Генри Пфайцера.

Он не заметил, как к нему подошла Хизер.

— Это он? — спросила она.

Найджел кивнул.

— Фостера нет дома, — произнесла она, ее голос дрогнул. — Он был на собрании общества любителей истории семьи с Дринкуотером сегодня вечером. Энди сказал, что ему позвонили, это было как-то связано с расследованием, но Фостер ничего не объяснил. Сел в машину и уехал, не сообщил куда. Телефон отключен. Мы проверили места, где он обычно бывал. И все больницы. Пока ничего. — Хизер глубоко вздохнула. — Он будто под землю провалился.

Он испытал огромное облегчение, вырвав нож из трепещущего сердца несчастной жертвы. Он радовался, что Божий промысел свершился, еще одним пьяным глупцом, порочащим Его творение, стало меньше; и теперь он мог обратиться к следующей цели. «Будь яростным, но не греши, — сказал Господь. — Не позволяй гневу затмить твой разум».

Его праведный гнев пронизывал бренное тело. Голова стала тяжелой. Но близился час, когда солнце сядет, и он примет щедрые дары в райских кущах.

Пьяница умирал, хрипя что-то, бессвязно бормоча и цепляясь за свою жалкую жизнь. В ночи он слышал отдаленный рев поездов, прибывающих на вокзал Пэддингтон. Эти вопли да свист холодного ветра были единственными звуками, доносившимися до него. Он стоял и ждал, пока пьяница перестанет наконец сопротивляться смерти. Когда жертва оставила тщетные попытки поднять израненную грудь и затихла, он ушел. Он достал из кармана часы и проверил время. Пора приступать к исполнению последнего акта пьесы.

Он свернул с Пауис-сквер на Талбот-роуд. Двинулся налево мимо храма Всех Святых, чей шпиль величаво выступал из тумана. Один раз печально прозвенел колокол. Позади него послышались какие-то голоса, короткий свист. Но туман надежно скрывал его.

Дорога вывела к Портабелло-роуд, к ней он не испытывал ничего, кроме отвращения; здесь на извилистом пути лавчонки соседствовали с рынками и магазинами. Мимо прошагали полицейские с встревоженными лицами. Он прибавил шаг, держа руку в кармане и сжимая рукоятку ножа, прошел под железнодорожным мостом, повернул налево и направился вниз по Пэмбер-роуд.

Вокруг было тихо. Дома — темные и молчаливые — возвышались над магазинами. Все спали. Он думал об их жителях, как они спят в теплых кроватях, не зная о трусливой злобе мира, которую носят в себе от рождения. Этот мир — неподходящее место для невинных и чистых душ.

Он медленно открыл дверь. В доме еще пахло вареным мясом. Он всегда требовал тишины во время вечерней трапезы, но тем вечером смягчился и позволил Ребекке рассказать, как она провела день. Абигайл вставила несколько слов. И все же, несмотря на его попытки разговорить детей, Джемайла и Исав не стали с ним общаться. Похоже, их больше интересовал окорок, в нем они находили утешение.

Он скинул ботинки.

Мир — неподходящее место для невинных и чистых. Он поставил ногу на первую ступеньку лестницы, она заскрипела под его тяжестью. Он остановился. Все было тихо. Двинулся дальше, стараясь переносить вес тела на пятки. Поднявшись, услышал тихое дыхание его спящих детей.

Джемайла появилась у лестницы как призрак.

— Сегар? — прошептала она.

Он посмотрел на нее и почувствовал жалость, но не более. Она выносила и родила ему трех детей, но в глубине души эта женщина была безбожной. Она молилась лишь потому, что знала: он рассердится, если она не станет этого делать. Притворщица.

— Это я, — сказал он.

— Ты голоден? Хочешь поесть?

Он покачал головой и поднялся наверх. Он чувствовал исходящий от нее запах мыла. На мгновение он перенесся в другое время, в далекую страну, в которой они гуляли рука об руку в Гайд-парке. Солнце согревало им спины, ее улыбка светилась радостью, а его — гордостью.

Совсем другое время. И он был другим человеком. Тогда он еще не услышал призыва.

— Нет.

Он прошел мимо нее и шагнул в детскую комнату. Они спали в одной кровати. У двери своих малюток он прислушался. Ни звука.

Комната не была освещена, и он ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Потом он разглядел спящую Абигайл, она лежала с левой стороны кровати, свесив руку. Ребекка лежала на спине, с подушкой под головой. Обе крепко спали.

Абигайл повернулась и что-то пробормотала. Когда придет время, он убережет их от ножа и найдет иной способ отправить в рай. Мысль, что он причинит вред своим милым близняшкам — единственным существам на планете, которые были ему не безразличны, — выбивала у него почву из-под ног и казалась омерзительной. Обе девочки были бойкими, с удовольствием читали Библию. С Исавом все обстояло иначе. Робкий мальчик постоянно прятался за мамину юбку. В последнее время боялся смотреть отцу в глаза, с ужасом думая о том, что он там может увидеть.

Но где же Исав сейчас? Он посмотрел с другой стороны кровати. Его не было и на полу, где он иногда спал, спасаясь от ног и рук младших сестер. В комнате родителей Исава тоже не было, Джемайла поклялась своей жизнью, что он отправился спать и с тех пор она его не видела.

Неужели мальчик что-нибудь заподозрил? Вдруг он выходил из дома и следил за ним? Мальчик умный, очень умный. Он зевнул. Ладно, Исав вернется.

Утром правда выяснится. И тогда он пустит в ход ремень.

Глава 25

Фостеру казалось, словно он пробуждается от глубочайшего сна, которого никогда прежде не переживал. Он находился в каком-то полузабытьи, и миновало несколько секунд прежде, чем он заставил себя открыть глаза. Он лежал на спине, не в силах пошевелиться. Однако он не потерял способности мыслить.

Что случилось? Фостер помнил паб. Потом — ничего. Это как-то связано? Наверное, он потерял сознание, и его отвезли домой. Но судя по запаху, это не его комната. Тут пахло картоном и чем-то кислым, как в одном из тех архивов, куда его водил Найджел Барнс. Он открыл глаза. Первое, что он увидел, была лампочка, свисавшая с потолка на грязно-белом проводе. И больше никаких источников света, естественных или искусственных. Безукоризненно чистый бетонный потолок и стены в каких-то отметинах. Когда зрение полностью восстановилось, Фостер разглядел, что вдоль стен лежат коробки от яиц, вероятно, для звукоизоляции.

Тело начало покалывать. Чувствительность возвращалась. Фостер попытался поднять левую руку, но она не двигалась. Что-то удерживало ее, возможно, веревка. Так же дело обстояло с правой рукой, с ногами и грудью. Одежда исчезла за исключением трусов. Он с силой потянул правую руку, но путы не ослабли. Похлопал по поверхности, на которой лежал. Что-то вроде кровати. Желудок свело от приступа паники.

Слева до самого потолка высились горы коробок. Справа тоже стояли коробки, какая-то мебель, комод и сервант. Посередине комнаты — кровать. Тем не менее, как Фостер ни пытался поднять голову, он не мог разглядеть, что лежало впереди и позади него, но чувствовал: там есть что-то еще. Будто сюда свалили все имевшиеся в доме вещи.

В углу раздалось шарканье, Фостер не видел, кто это. Но слышал дыхание и ощущал чье-то присутствие.

— Тут есть кто-нибудь? — с трудом проговорил он.

Молчание.

— Тут есть кто-нибудь? — повторил Фостер.

Справа от него появилась какая-то фигура. Фостер попытался рассмотреть лицо человека. Он заметил темные волосы, в руках незнакомец что-то держал.

— Кто это? — простонал Фостер.

Никакого ответа. Фостер повторил вопрос. Тишина.

— Что это, черт возьми, значит? — крикнул он громче, пытаясь пошевелить руками.

Человек по-прежнему стоял рядом. Неожиданно он произнес:

— Это возмездие. — И залепил рот Фостера скотчем.

Внутри у Фостера все сжалось от ужаса. Он попытался выплюнуть ленту, отодрать ее. Человек проигнорировал его приглушенные крики. Фостер почувствовал, что ослабляет путы на правой лодыжке. Когда его нога оказалась свободной, он ударил ею, но у него не было сил, и он не мог обороняться. Мужчина прижал его ногу одной рукой; послышалось шуршание. Он тащил что-то по полу, похоже, столик. Он поднял ногу Фостера так, чтобы пятка и лодыжка оказались на этой новой платформе, а участок ноги между коленом и лодыжкой свободно висел в воздухе. Мужчина закрепил его ногу в новом положении.

Теперь Фостер видел все намного лучше. Он мог разобрать, что это мужчина. Карл. Инструмент, который он держал в руке, был кувалдой. Карл высоко поднял ее. Фостер начал бороться с веревками, дергаться и извиваться, но был очень крепко связан.

— Нет! — заорал Фостер, но лента заглушила его крик.

Он знал, что произойдет дальше, но не мог ничего сделать, кроме как ждать удара. Послышался треск, когда молоток с силой ударился о его большую и малую берцовые кости. Боль в голени обожгла, как огонь.

Фостер завыл от боли и впал в беспамятство.

Найджел сидел в кафе Центра истории семьи, глядя в окно, за которым было серое утро, и мысленно упрекал себя. Если бы он раньше выяснил все о смене фамилии, у них появился бы шанс предупредить Фостера. Хизер сказала, чтобы он забыл об этом. Они получили информацию о звонках, поступавших на телефон Фостера. Выяснилось, что звонок, после которого он покинул собрание общества любителей истории семьи, был сделан после семи вечера из телефона-автомата на Лэдброк-гроув еще до того, как Найджел узнал о предке Фостера. И все равно Найджел винил себя. Он постарался вспомнить все, что ему удалось узнать за неделю: статьи в газетах, описание процесса, бесконечные свидетельства и данные переписей населения, как он пытался найти хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы вывести его к Фостеру и к убийце. К концу дня Фостера убьют…

Хизер ушла с бледным и изможденным лицом. Она собиралась присоединиться к поискам. Всех полицейских Лондона подключили к работе, даже тех, кто находился в отпуске. Но это ни к чему не привело. Ночью поступило сообщение, что ДНК убийцы и Ика Фаэрбена не совпадают. Надежды, что среди потомков Ика Фаэрбена найдется похититель Фостера и маньяк, исчезли.

Найджел сознавал, что все бесполезно и он ничем больше не поможет. Последнюю жертву 1879 года обнаружили в маленьком сквере неподалеку от Портабелло-роуд. За этим местом наблюдали. Ему оставалось лишь ждать, сможет ли полиция тщательно обыскать это место и найти своего коллегу. Чтобы довести дело до конца, Найджел проследил всех потомков Пфайцера. Фостер являлся последним из них и единственной целью убийцы.

Центр открылся, и к дверям потянулись посетители, они спешили сдать свои вещи. Найджел смотрел, как они входили и выходили. Непрерывный поток. Они были моложе, чем в другие дни, среди них находилось даже несколько детей. Вскоре длинное помещение заполнили люди, они приходили сюда выпить кофе, пообщаться, посмотреть документы, которые получили сегодня утром, и определиться с дальнейшими планами надень.

Фил — сотрудник центра, любивший свистеть, — шел, оглядываясь по сторонам. Заметив Найджела, он приблизился к нему.

— Привет! — воскликнул Фил в своей обычной непринужденной манере. — У вас все хорошо?

Найджел кивнул, надеясь, что он подошел не для того, чтобы просто поболтать.

— Вы не видели Дейва Дакуорта?

Найджел развел руками.

— Странно, — удивился Фил. — Там, за первым столиком, группа американских туристов. Дейв должен был помогать им в их поисках. Он опаздывает уже на полчаса.

«Наверное, застрял в пробке», — подумал Найджел.

— На него не похоже, тем более что это очень состоятельные люди, — добавил Фил.

— Я не видел его со вчерашнего дня, — произнес Найджел, вспоминая разговор с Дейвом о его новом клиенте с редкой фамилией Келлог.

Догадка поразила Найджела так внезапно, что он подскочил на месте. Возможно, это совпадение? Он должен добраться до библиотеки прессы и все выяснить.

Фостер очнулся, мокрый от пота. Пошевелившись, он почувствовал резкую боль в поврежденной голени. Рот не заклеен. Он повернул голову, и его вывернуло наизнанку. Неужели ему опять придется терпеть боль, или его снова накачают наркотиками?

Карл — убийца. Фостер знал, что должен стать пятой жертвой.

— Зачем ты все это делаешь? — спросил он, хватая ртом воздух.

— Это отмщение. — Голос Карла звучал спокойно. В нем не было угрозы.

Приступ боли лишил Фостера дара речи. Вероятно, он снова потерял сознание на несколько минут. Пот стекал у него по лбу. Он пришел в себя, последние слова его врага всплыли у него в памяти.

— Отмщение? — с трудом повторил Фостер. — Но за что?

— Если бы ты лучше знал историю своей семьи, то не спрашивал бы.

Фостер пытался сосредоточиться на словах Карла, чтобы не думать о боли. Это давалось нелегко.

— А что такого в истории моей семьи?

— Ты еще не догадался?

— Я не в настроении разгадывать твои дерьмовые загадки, — прошипел он, но сразу пожалел об этом. Боль пронзила тело, и его опять вывернуло.

— Лежи спокойно, тогда тебе не будет так больно. И наказание окажется не столь болезненным, если не станешь дергаться. Не кричи, иначе придется заткнуть тебе рот.

Фостер, чувствуя, что сейчас снова может потерять сознание, замолчал. Звуконепроницаемые стены… Однако если закричать, кто-нибудь услышит. В какой-то момент он подумал, что должен собрать все свои силы и крикнуть так громко, насколько хватит голоса. А вдруг это шанс на спасение?

— Если бы ты знал историю своей семьи, то тебе было бы известно, что твоим прапрапрадедом был детектив Генри Пфайцер. Подлый немецкий ублюдок, он подставил Ика Фаэрбена, чтобы спастись от нападок прессы.

Слова с трудом доходили до затуманенного болью сознания Фостера. Наконец он все понял. Его предок?

Основателем его семьи являлся человек, фактически убивший Фаэрбена?

Сознание покидало Фостера. Он ничего не слышал в этой могиле. Тишину нарушали лишь голос убийцы и его собственные стоны. Он пытался справиться с обморочным состоянием. В следующий раз он просто не очнется. Чтобы сосредоточиться, Фостер стал думать о своей сломанной ноге и даже слегка пошевелил ею, надеясь, что сильная, обжигающая боль не позволит ему провалиться в небытие.

— Пфайцер был твоим предком, — произнес Карл. — Ты понесешь наказание за то, что совершил он. Как были наказаны потомки Норвуда, Дарбишира, Перси и Макдугалла. Но прежде чем Фаэрбена повесили, полиция поймала его и выбивала из него показания. Это могло случиться только с одобрения твоего предка. Шесть сломанных костей.

«Шесть, — подумал Фостер. — Впереди еще пять». Он изо всех сил напряг тело. Нужно найти способ выбраться, задержать убийцу.

— Почему ты выбрал меня? — спросил он. — Наверняка есть и другие потомки Пфайцера.

— Нет. Ты — последний. Род заканчивается на тебе. И еще мне очень повезло, что ты тоже оказался полицейским. Я выбирал самых успешных. Дарбишир, Перри были самыми богатыми. Можешь назвать это классовой ненавистью.

Карл появился в поле зрения Фостера, он стоял слева, от него пахло табаком. Фостер вспомнил сигарету, которую тот ему одолжил. Теперь он знал, как убийца похищал свои жертвы. Все они были курильщиками. Карл находил повод заговорить с ними, предлагал сигарету и… все, свет гас. Затянувшись сигаретой с дозой GHB, человек через секунду становился беспомощным, наркотик действовал быстрее, чем если бы он был растворен в напитке.

— Теперь ты готов? — произнес Карл.

Мысли путались в голове у Фостера. Он вспомнил отца. Его последние минуты до того, как он принял коктейль. Он оставался твердым и уверенным в себе. Взгляд человека, который смотрит в бездну, и бездна отступает перед ним. Смерть являлась для него избавлением. Сможет ли он встретить конец своей жизни с таким же достоинством?

Ему снова заклеили рот. Фостер ощутил вкус пластика. Его левая рука была отвязана и отведена в сторону, раскрытая ладонь лежала на другом столике. Фостер уставился прямо в глаза убийце. Карл не смотрел на него. Он просто поднял ботинок и с силой обрушил Фостеру на запястье.

На сей раз перелом был «чистым». По сравнению с жуткой болью в ноге, рука просто онемела. Фостер даже не поморщился и не отвел взгляда от убийцы. Он старался не сводить с него глаз все время, что он находился рядом с ним.

Он ждал, пока Карл уберет ленту, чтобы дать волю гневу или закричать от боли.

Ничего. Лента осталась на месте. Фостер опять потерял сознание. Когда он пришел в себя, ленту уже убрали, он открыл рот, но издал лишь слабый стон. Фостер облизнул пересохшие губы. В голове был туман, он решил использовать другую тактику.

— Это можно было сделать по-другому, — прошептал Фостер. — Я знаю про Ика Фаэрбена. Знаю о несправедливости. — Он замолчал, поморщился, вздохнул. — О том, как его избили, о показаниях Стэффорда Перси, о подброшенном ноже, о решении судьи. Это было пародией. Но существует помилование. Дело можно открыть заново. Имя твоего предка будет очищено.

Карл снова возник перед ним.

— Ик Фаэрбен не был моим предком, — проговорил он.

Найджел менее чем за час добрался до Национальной библиотеки прессы. Там он заказал все выпуски «Кенсингтон ньюс» за 1879 год. Об истории, которая его заинтересовала, он впервые прочитал в «Таймс» за понедельник, это случилось сразу после осуждения Фаэрбена. Но там было всего несколько абзацев. Ему надо знать больше деталей. Когда принесли подшивку, Найджел пролистал ее, пока не добрался до выпусков за третью неделю мая, как раз после суда. На первой полосе материалы о событиях в суде чередовались с информацией об интересующем его происшествии.

Заголовок гласил: «Мужчина зарезал жену и дочерей».

Вчера утром после семи часов инспектор Додд из кенсингтонского отдела полиции получил сообщение, что из-под двери дома по Пэмбер-стрит льется кровь. Обеспокоенные соседи обратились в полицию. Дом принадлежал Сегару Келлогу — владельцу бакалейной лавки.

Инспектор Додд приехал на Пэмбер-стрит, но местные жители, которые по-прежнему были в испуге от похождений так называемого кенсингтонского убийцы, вели себя достаточно спокойно. Он приблизился к двери и действительно увидел на лестнице кровь.

Додд постучал, но никто не ответил. Тогда он дернул дверь, и она открылась. К своему ужасу, Додд заметил за ней мальчика. Без сознания, но живого.

Все его тело было перепачкано кровью. Позади тянулся кровавый след, ведущий в подвал, откуда раненый, искалеченный ребенок выбрался на холодный деревянный пол, после чего потерял сознание. Детектив пошел по кровавым следам вниз и оказался на месте жуткой резни.

Женщина умирала, у нее было перерезано горло. Рядом с ней инспектор Додд нашел холодные и окоченевшие трупы двух ее детей. Неподалеку на полу лежал труп мужчины, из его груди торчал нож.

Вскрытие подтвердило предположение полиции. Скорее всего мистер Келлог убил жену, ранил сына в шею, а потом задушил двух дочерей, после чего обратил свое оружие убийства против себя. Никаких подозреваемых не обнаружили.

Соседи утверждают, что мистер Келлог являлся истинным христианином и трезвенником. Следователи не исключают предположения, что он находился во власти религиозного фанатизма.

Найджелу нужно было найти Дакуорта.

— Тогда почему? — спросил Фостер, напрягая голос, чтобы его услышали. — Если ты не имеешь ничего общего с Иком Фаэрбеном, почему ты делаешь все это?

Он услышал глубокий вздох.

— Полиция арестовала невинного человека за преступления, которые он не совершал. И все ради того, чтобы избежать критики в свой адрес. В тот день, когда Фаэрбена осудили, настоящий убийца по имени Сегар Келлог убил жену и двоих детей. Он перерезал жене горло, ранил сына в шею и задушил двух семилетних дочерей. Если бы он попал на скамью подсудимых, если бы полиция и твой предок справились со своей работой, его семья была бы жива. А злодея повесили бы.

Сын выжил. Его голосовые связки были повреждены. Он больше не мог говорить. Он так и не оправился после случившегося. Какое-то время он вел некое подобие жизни. Взял новую фамилию — Хогг, с тех пор мы все носили эту фамилию, женился, у него родились двое детей. Но он так и не пришел в себя. Наконец он решил, что не может жить после того, что случилось, после ужасов, которые не мог забыть. Перед смертью он написал обо всем. Как следил по ночам за отцом и видел, что он убил двух человек. Как страх перед отцом не позволил ему рассказать обо всем. Как сожалел, что он поддался страху. Как ненавидел силы закона и порядка, осудившие невиновного.

— Вы слышали о прощении? — спросил Фостер.

Хогг проигнорировал вопрос.

— Ты не понимаешь, что значит жить с таким клеймом. Помнить, какая кровь течет в твоих жилах. Она отравлена. Это пятно всегда на нас. Я знаю об этом с тех пор, как нашел письмо Исава Хогга. Все закончится на мне. У меня не будет потомков.

— А что насчет твоей семьи? Вероятно, они прожили достойную жизнь, если ты сейчас разговариваешь со мной. Мы — не только набор генов, не они определяют нашу судьбу.

— Весьма громкое заявление, учитывая, что это говорит последний представитель полицейской династии. Ты никогда не думал, что в этом могут быть замешаны гены?

Фостер стиснул зубы от боли. Если не будет двигаться, то сумеет терпеть ее благодаря наркотику, который все еще находился в его крови.

— Мой предок, может, и подставил Фаэрбена. Но это не значит, что мы все продажные копы. Существует такое понятие, как свободная воля. Она не написана на роду.

— Ты слышал о психогеографии?

Фостер смутно помнил, что Найджел Барнс говорил об этом. Какая-то чушь о том, как места влияют на поведение людей.

— Существует теория, что окружающий тебя мир действует на твои эмоции и поведение. Я ходил по тем же улицам, где мой предок выслеживал жертвы. Я родился недалеко от того места, где он уничтожил свою семью. Узнал, что он сделал и как избежал правосудия. Как моя семья была навсегда запятнана.

— Это больше похоже на оправдание, чем на объяснение.

Хогг ехидно фыркнул:

— Признаться, что-то подобное я и ожидал от полицейского. Забавно, что люди, которые, казалось, должны интересоваться теориями, способными объяснить поведение человека, относятся к ним с презрением.

Фостер собрался с силами.

— Меня не интересуют теории. — Он глубоко вздохнул и почувствовал, что перед глазами все начинает расплываться, но не дал себе расслабиться. — Есть люди, живущие достойной жизнью, есть преступники… а есть слабоумные садисты вроде тебя.

Хогг снисходительно рассмеялся:

— Довольно болтовни!

Фостер услышал, как он отматывает от катушки ленту. Он попытался отвернуться, но его рот все равно оказался заклеенным. Фостер ощутил руку Хогга у себя на груди. Он видел, как убийца заносит над ним кулак и опускает на его бок. Воздух с шумом вырвался из грудной клетки, сильная боль пронзила ребра. Тело инстинктивно старалось защититься от удара, оно изогнулось, усиливая боль от предыдущих переломов. Еще один удар был нанесен по тому же месту. Фостеру показалось, что в его ребра вонзили раскаленный нож. Кожу будто обожгло.

«Покончи с этим», — мысленно произнес Фостер, обращаясь с мольбой к Богу, в которого никогда не верил.

Найджел выяснил, что Исав Келлог сменил фамилию на Хогг. Он женился и попытался начать новую жизнь в пользовавшихся дурной славой трущобах на окраине Кенсингтона. У пары родились двое детей, но через пару лет после рождения второго ребенка Исав свел счеты с жизнью. Он повесился.

Найджел проследил историю его семьи. Их род был немногочисленным, но дожил до наших дней. Сейчас в живых оставались двое потомков: мужчина тридцати лет по имени Карл Хогг и женщина семидесяти шести лет, Лиз. Найджел не нашел адрес Карла, у него был только адрес родителей в период его рождения. Последний адрес Лиз был сорокалетней давности. Необходима помощь Хизер, чтобы отыскать их обоих.

Найджел позвонил ей и сообщил все, что смог выяснить. Она направлялась к Дакуорту, жившему на границе Ислингтона и Хекни, чтобы проверить, нет ли его дома, и расспросить о клиенте по фамилии Келлог. Хизер сказала Найджелу, что они должны встретиться.

Когда Найджел приехал, Дженкинс и Дринкуотер с напряженными лицами обыскивали маленький офис Дакуорта. Его нигде не было. Дженкинс держала в руках большую коробку для документов оливкового цвета. Она бросила ее на стол, чтобы Найджел мог посмотреть, что там находится. На белом ярлыке отпечатана фамилия Келлог. Найджел открыл набитую документами коробку. Там было несколько папок из коричневой бумаги. Самая первая подписана черным фломастером: «Дарбишир». Внутри копии свидетельства о рождении, браке и смерти начиная с 1870-х годов — свидетельства о браке Айвора Дарбишира, редактора газеты, и заканчивая нашими днями. Найджел пролистал документы. Судя по всему, в живых оставалось около двадцати потомков, среди них он нашел свидетельство о рождении Джеймса Дарбишира.

— Здесь и четверо других, включая Фостера, — произнесла Дженкинс.

— Он знал.

— Он это выяснил. Почитайте.

Она взяла компьютерную мышку, подергала ее, и компьютер вышел из режима ожидания. Экран загорелся, и Найджел увидел список документов. Курсор наведен на документ, названный «Письмо Келлогу». Он был создан в среду. Хизер дважды щелкнула на него.

Уважаемый мистер Келлог!

Прошло немало времени с тех пор, как мы в последний раз общались с вами. Я хотел бы обратить ваше внимание на счет за мое последнее исследование, который я выслал вам, и он до сих пор не был оплачен. Надеюсь, вы удовлетворены моей работой.

Что касается предмета исследования, то, полагаю, нам обоим известна причина, по какой вы заказали его. Я читал газеты и заметил странное совпадение между людьми, которых вы мне поручили найти, и жертвами серийного убийцы в Ноттинг-Хилл-Гейт. Не мне осуждать людей и то, как они используют информацию, мной добытую. Но в данном случае, мне кажется, моя тревога небезосновательна. В связи с этим я думаю пересмотреть условия оплаты в сторону ее значительного увеличения. У меня есть контакты в полиции и в национальных газетах. Их наверняка заинтересует информация, которой я вас снабжал. Конфиденциальность является священным условием моего бизнеса и его принципом. Но в данном случае обстоятельства настолько необычны, что мне придется отступиться от него. Решайте сами.

С уважением,

Дакуорт.

Найджел покачал головой, отказываясь верить тому, что Дакуорт шантажировал убийцу, прежде чем обратиться в полицию. Но это в его духе. Вероятно, убийца тоже понял это и предпочитал сотрудничать под чужим именем.

— Мы нашли адрес абонентского ящика, куда он посылал документы. Он зарегистрирован на мистера Келлога, проживающего по адресу Лейнстер-Гарденс, 24. Мы уже выслали туда людей.

— Повторите мне адрес, — попросил Найджел.

Дринкуотер выполнил просьбу.

— Скажите им, пусть возвращаются. Адрес фальшивый.

— Как вы догадались? — резко спросил Дринкуотер.

— Потому что такого дома нет.

— Нет?

— Когда построили кольцевую линию метро, пришлось снести стоявшие над ней дома, поскольку поезда проходили близко от поверхности. Людям выплатили компенсацию и переселили их, после чего дома снесли. Жители Лейнстер-Гарденс были богаче соседей и имели кое-какое влияние. Они нашли подтверждение тому, что железнодорожные пути могут разрушить внешний вид улицы. И руководство метрополитена согласилось построить фальшивый фасад дома, чтобы закрыть большую брешь, образовавшуюся на месте, где раньше находились дома номер 23 и 24.

— Черт! — воскликнула Хизер. — Вам удалось найти потомков Хогга?

— Осталось двое родственников.

— Давайте выясним, кто они. И побыстрее. Пока это все, что у нас есть, а времени почти не остается.

Согласно спискам избирателей, последним адресом Карла Хогга являлась арендованная квартира в восточном конце Оксфорд-Гарденс — фешенебельной улицы с пятиэтажными особняками в викторианском стиле, большинство были перестроены. И теперь в них квартиры сдавались внаем молодым специалистам.

Найджел и Хизер поднялись на третий этаж дома из красного кирпича, в котором сохранялась величественная атмосфера, царившая на этой улице. Они постучали в дверь Хогга. Ответа не последовало. Из соседней квартиры на лестничную площадку вышла пожилая женщина. Она подтвердила, что Карл живет здесь, только она знала его под именем Карл Кин. Два месяца назад он погрузил мебель в фургон и уехал, но потом еще пару раз возвращался. Когда она спросила, не перебрался ли он в другое место, Карл ответил, что ему нужно уехать, но через несколько месяцев он вернется.

— Он не сообщил, куда отвез мебель? — спросила Хизер.

Женщина покачала головой.

— Он где-нибудь работал?

— Насколько я знаю, он в основном находился дома. Выпускал журнал и писал книги. Карл помогал обществу любителей истории семьи. Он работает при методистской церкви на Ланкастер-роуд. Он там выступал и что-то печатал для них.

Вскоре они уже были в церкви. Помещение общества любителей истории семьи находилось позади здания на втором этаже. Крупная женщина в огромных очках в коричневой оправе сидела за столом в маленькой комнате, где повсюду были аккуратно разложены книги и документы. Когда они вошли, она им дружелюбно улыбнулась:

— Чем могу помочь?

— Мы ищем Карла Хогга, — произнесла Дженкинс, показывая свое удостоверение.

Женщина даже не попыталась скрыть удивления.

— Боже! — воскликнула она. — Карла? К сожалению, мы давно не видели его.

— Как давно?

Она глубоко вздохнула и посмотрела в окно:

— Несколько месяцев. Если честно, я думаю, что мы ему наскучили. Он разочаровался в нас.

— Почему?

— У нас небольшое общество. Большинство его членов интересует только то, в каких условиях жили их родственники, некоторые хотят проследить влияние эмигрантов с Карибских островов, узнать об истории карнавала Ноттинг-Хилл-Гейт… У Карла были более обширные интересы, можно сказать, очень специфические.

Найджел приблизился к стенду-вертушке, где размещались публикации общества. Он повернул его и заметил толстый переплетенный буклет с заголовком «Звуки Уэстуэя». Автор — Карл Хогг. Развернув его, он увидел, что это самиздат. Дизайну и оформлению буклета уделялось немного внимания, страницы представляли собой сплошной текст без единой иллюстрации. Бескорыстный труд. Он просмотрел содержание. Книга являла собой подробное исследование темных моментов истории Ноттинг-Хилл и Дейла. Сведения об убийствах, совершенных Джоном Кристи на Риллингтон-плейс, о смерти Джимми Хендрикса в отеле около Лэдброк-гроув, о скандале с землевладельцем Рэчмана, о расовых беспорядках, вспыхнувших в пятидесятые и шестидесятые годы двадцатого века; о роли этих мест в скандале с Джоном Профумо, о декларации независимости, выдвинутой жителями и переселенцами на Фрестон-роуд; о «Фрестонии» — духе анархии, независимости и инакомыслия, которые провозглашала музыка группы «Клэш».

И никакого упоминания о кенсингтонском убийце 1879 года.

Сидевшая за столом женщина продолжала объяснения, почему Карл ушел из их общества:

— Он стал одержим наукой, которую называл психогеографией. И знаете, заразил своей идеей других членов общества. Нет, Карл не искал мистических линий, находящихся под мостовой улиц, но был близок к этому. Его полностью захватила мысль, что данные места несут в себе проклятие или благословение прошлого.

Найджел уже встречал нечто подобное. Мужчины (как правило, именно мужчины) бродили по улицам в поисках таинственной души Лондона и были уверены, что город несет в себе отпечатки событий и личностей людей, когда-то здесь живших. Найджелу в чем-то нравилась эта теория: как еще можно объяснить то, что в отдельных местах Лондона вроде Кларкенуилла постоянно вспыхивают волнения и протесты? Он вспомнил, что неделю назад стоял на Риллингтон-плейс на том самом месте, где был дом номер десять, и наблюдал, как садилось солнце и наступает ночь, а всего в нескольких ярдах от этой улицы обнаружили труп Неллы Перри. Он испытал тогда хорошо знакомое чувство уничижения. Оказавшись перед лицом истории, на месте печальных событий, он хорошо представлял, что тут случилось и как все это находило отражение спустя годы. Тогда у него возникло ощущение, что убийца знал историю и дурную славу района и даже получал от этого удовольствие.

— А где он теперь? Вы не знаете? — услышал он вопрос Хизер.

— Его никто не видел. Мы даже обсуждали это. В последние два-три года он стал таким замкнутым. Раньше мы встречали его в пабах, на улице, гуляли, беседовали обо всем: он говорил, что любит слушать музыку улиц. Но вскоре Карл начал замыкаться в себе, как-то странно себя вести. У него были великие планы и мечты, но они ни к чему не привели.

— А какие места он обычно посещал? Например, местные пабы?

— «Кенсингтонский парк», на углу Ланкастер-роуд и Лэдброк-гроув. Ужасный, грязный паб. Но ему он нравился. Там пил Джон Кристи, он всегда напоминал нам об этом. К тому же его тетя Лиз жила в доме в начале улицы. Он часто навещал ее.

— Спасибо, — сказала Хизер и собралась уходить.

— Я слышала, он устроился работать барменом.

— Где?

— В пабе «Принц Уэльский».

Фостер очнулся. Наркотик больше не действовал, и боль обрушилась на него с новой силой. Он смотрел, как убийца делает ему инъекцию. Неужели это та самая доза, которая покончит с его жизнью? Но он оставался в сознании. Фостер попытался шевельнуть плечом, но сразу почувствовал резкий приступ боли в правом запястье, когда потянул руку. Он хотел кричать, но лента закрывала его рот.

— Я сломал тебе правое запястье и правую лодыжку, пока ты был без чувств, — сказал тонкий голос Хогга. — Ты должен благодарить меня за то, что я избавил тебя от этого испытания. Лежи тихо. Осталось два перелома, и все закончится.

Фостер силился вспомнить, были ли такие повреждения нанесены Ику Фаэрбену, но его мозг с трудом мог соображать от боли и наркотика и отказывался сосредотачиваться на чем-либо более нескольких секунд.

Фостеру показалось, что он снова отключился. Когда он пришел в себя, ленту с его рта убрали. Фостер, не понимая, что происходит, бессвязно пробормотал что-то. Каждое слово давалось ему с трудом. Хогг не слушал его.

Из-за ящиков послышался приглушенный шум.

— Все потихоньку просыпаются, — произнес Хогг.

Фостер услышал, как он открывает пузырек с какой-то этикеткой. Краем глаза заметил, как Карл ушел за ящики. Послышался чей-то стон, тихий и сбивчивый голос. Убийца издал тихий шипящий звук, затем вернулся со шприцем в руках.

— Кто там? — спросил Фостер. — В 1879 году было только пять жертв. Или была еще и шестая?

— Там тот, кто помогал мне последние недели. Сам того не ведая. Однако он что-то заподозрил. Но я правильно выбрал его: вместо того чтобы бежать в полицию, он потребовал денег за молчание. — Карл усмехнулся. — Я расплачусь с ним позже.

Фостер с трудом сохранял сознание. Он подумал, что перелом ноги очень серьезный и осколки кости могут проткнуть ногу. Без надлежащего ухода скоро начнется гангрена. Даже если ему удастся выбраться, он вряд ли выживет. Он откинул голову. Связанный и обездвиженный, с избитым, изломанным телом Фостер не видел путей к спасению.

— Ты их всех сюда приносил? — спросил он. Он хотел знать как можно больше. Даже если теперь это было не важно.

— Всех, кроме Эллиса, — со вздохом ответил Хогг. — Я оставил его на съемной квартире. Мне пришлось изрядно потратиться на успокоительные, но дело того стоило. Хотя я немного не рассчитал дозу. Убил его прежде, чем планировал. Но на ошибках учатся. Для остальных это место подошло идеально. Сюда можно подъехать на фургоне, оно безопасно, нет любопытных соседей, и я провел звукоизоляцию так, что никто не услышит твоего крика.

— Значит, все они были живы, когда ты…

— Да. Они лежали на этой же кровати. Я накачивал их наркотиками, но они все чувствовали.

Гнев придал Фостеру силы. Он не собирался лежать тут, терпеть пытки и ждать смерти.

— Ты убиваешь не ради мести! — бросил Фостер. — Эти люди были невинны. Ты делаешь это, потому что тебе приятно, ты — ублюдок-садист. Лишь потому, что ты решил, будто у тебя есть на то повод или какая-то идиотская псевдоинтеллектуальная теория о том, что на тебя действует атмосфера. Все это не делает тебя лучше твоего предка. На самом деле ты еще хуже!

Он был вынужден замолчать — речь далась ему с большим трудом. Когда Фостер восстановил дыхание и собрал в кулак волю, желая продолжить обличать преступника, он почувствовал, что тот стоит рядом.

— Ты знаешь, перелом какой кости самый болезненный? — усмехнулся Хогг.

— Пошел ты!

Убийца с красным от ярости лицом опять заклеил ему рот. Потом он поднял молоток и опустил его на ключицу Фостера. Тот мгновенно ощутил последствия перелома: ему словно огнем обожгло шею и плечо, а затем боль растеклась по правой руке.

Фостер заорал изо всех сил.

Пока он корчился от боли, преступник скрылся из поля зрения, а затем вернулся со шприцем и уколол Фостера в руку.

Когда Хизер и Найджел добрались до паба «Принц Уэльский», начали спускаться сумерки. Сотрудники бара рассказали обо всем, что происходило в последние минуты перед исчезновением Фостера. О том, как он пришел и спросил Карла Хогга, выпил с ним, потерял сознание, вероятно, от алкоголя. Официанты заметили, что он был немного навеселе, когда приехал, однако Хизер объяснила, что он просто устал. Когда они уходили из бара, Хогг заявил, что Фостер перебрал и он отвезет его домой. Хогг погрузил Фостера в машину, в красный фургон, и они уехали. Автомобиль Фостера по-прежнему стоял на месте, припаркованный неподалеку от паба.

Хогг расплатился наличными, он работал здесь в пятницу и субботу в обеденное время, они связывались с ним только по мобильному, который был отключен. На него не было зарегистрировано никакого транспортного средства, и, судя по всему, он не пользовался кредитной картой.

— Последний представитель богемы, — с сарказмом проговорила Хизер.

Самое время было навестить Лиз Хогг. Найджел и Хизер отправились к ней. Найджел не отрываясь смотрел на электронные часы на приборной доске. Когда они приблизились к дверям квартиры Лиз Хогг, было уже десять вечера. Она жила на восточной стороне Лэдброк-гроув, в башне, возвышавшейся над западной железной дорогой, ведущей к вокзалу Пэддингтон. Хизер постучала. Никто не ответил. Хизер выругалась и опять постучала. Тишина. Найджел посмотрел через окно около двери и заглянул в слабо освещенную кухню. Там была только пара желтых резиновых перчаток, свисавших с крана.

Они уже собрались постучать к соседям, когда в квартире зажегся свет. Послышался лязг цепочки, и дверь приоткрылась. Изможденное, сморщенное лицо пожилой женщины появилось в проеме.

— Да? — устало промолвила она.

— Миссис Хогг?

Женщина кивнула.

Хизер показала свое удостоверение.

— Простите, если мы вас разбудили. Нам надо поговорить. Пожалуйста, не волнуйтесь.

Лиз Хогг пригласила их войти и щелкнула выключателем, зажигая свет. Она была в халате и тапочках. Они прошли за ней в гостиную, где на диване спали три кошки. Лиз прогнала их.

Найджел и Хизер расположились на маленьком потертом диване с вылинявшим цветочным рисунком. Найджел молчал, он чувствовал себя неуютно, но Хизер настояла на его присутствии.

— На самом деле нас интересует, где сейчас ваши родственники.

— У меня только один родственник, — медленно сказала она, словно пробуждаясь ото сна. — Вы имеете в виду Карла?

— Вы видели его в последнее время?

Лиз покачала головой:

— Теперь он меня редко навешает.

— А раньше?

— Раньше жил у меня. После того, что случилось.

— А что случилось?

Теперь Лиз выглядела бодрее. Она глубоко вздохнула.

— С чего бы начать? У этого бедняги была непростая жизнь.

Хизер и Найджел переглянулись.

— Продолжайте, — попросила Хизер.

— Отец растил его и брата один. Но однажды, когда он возвращался домой с работы, в его машину врезался пьяный водитель. Он умер. Карл очень тяжело пережил. Они с отцом были близки. И с братом. Он пришел жить ко мне, его брат поступил в университет. Они оба странные. У его брата, Дэвида, было много проблем. Он свел счеты с жизнью, когда учился в университете. Повесился.

Найджел становился свидетелем многих трагедий, пока восстанавливал родословные в Центре истории семьи. Но теперь, когда печальные слова исходили от пожилой женщины, он почувствовал, как это тяжело. Словно ему отравили кровь.

— Карл приехал сюда и выглядел совершенно убитым. Он просто сидел и смотрел в стену. Он ничего не хотел делать. Единственное, что его интересовало, — это история его семьи. Видите ли, у нас было довольно пестрое прошлое.

— Карл рассказывал вам о нем?

Лиз кивнула:

— Мы все знали.

— Карла это очень интересовало?

— Да. Он только этим и занимался. Посещал места убийств. Ходил туда и днем, и ночью. Это было в восьмидесятые, тогда там бурлила жизнь. Наконец он пришел в себя, начал писать об этом месте, его историю. Он был просто одержим своей работой. Но по крайней мере перестал читать и перечитывать письмо.

Лиз встала и, шаркая, приблизилась к бюро. Открыла его и чем-то зашелестела. Время, казалось, остановилось. «Скорее!» — думал Найджел, бросая беспокойные взгляды на деревянные часы на каминной полке. Наконец пожилая женщина вернулась, держа в руках аккуратно сложенный лист пожелтевшей бумаги.

— Я показывала ему письмо. — Она отдала бумагу Хизер. — Это предсмертная записка сына Сегара — Исава. Карл читал его почти каждую ночь.

Дженкинс осторожно развернула лист. Бумага хрупкая, на линии сгиба истерлась почти до дыр. Найджел наклонился к Хизер, чтобы тоже прочитать. Почерк небрежный, но разборчивый. Там не было ни вступления, ни подписи, но Найджелу показалось, что письмо подлинное.

Я знал, что он убивал. Я не понимал, что именно заставило меня сделать подобный вывод. Взгляд глаз, ночные отлучки или ужасное предчувствие беды. Когда полиция находила каждую жертву, я догадывался, что в этом виноват мой отец. Я не мог предоставить никаких подтверждений, кроме его ночных прогулок и холодного блеска глаз. Он давно уже перестал общаться со мной. Было очевидно, что я разочаровал его. И все, что я мог сделать, — это не стоять у него на пути.

Однажды ночью я услышал, как он уходит. Я вылез в окно на улицу. Был густой туман, он обволакивал город, заглушал звуки. Я прислушивался и шел на звук его тихих шагов. Я тенью следовал за ним, пока он не напал на какого-то несчастного, возвращавшегося домой после ночной попойки. Я слышал слабый крик и видел, как он упал. Мой отец обернулся, я пригнулся, и он пошел назад.

Я не успел вернуться раньше его. На следующее утро он спросил меня, где я был. Я придумал историю, будто встретил друга, хотя знал, что меня все равно выпорют. Он остановился только тогда, когда моя мать взмолилась. Я лежал на животе на кровати и всхлипывал, пока мать обрабатывала мои раны на спине от ремня. Я тогда молился всем богам, чтобы явилась полиция и забрала его. Но она так и не явилась.

С того дня он впал в совершенное безумие. Заставлял нас молиться по четыре раза в день. Постоянно бил меня. Потом он пришел ночью. Приказал нам спуститься в подвал. С тех пор я каждую ночь вспоминаю запах сырости, холодный пол, а потом шум… моя мать хрипела, шипела, захлебывалась собственной кровью. Он схватил меня и воткнул мне в шею нож. Его глаза стали большими как блюдца и наполнились безумием. Больше я ничего не помню.

С тех пор я стал немым и навсегда должен был хранить эту тайну в своем сердце. До сегодняшнего дня, когда я решил прервать мою жалкую жизнь. В моих жилах течет его кровь. На мне все закончится. Это мое страстное предсмертное желание. Пусть души тех, кто останется после меня, уже не будут запятнаны.

Хизер свернула лист.

— Значит, в последнее время он приходил нечасто?

Лиз покачала головой:

— Один или два раза в год. Не знаю, что он задумал. Карл уже давно не писал книг — обычно он приносил мне один экземпляр, но за последний год у него ничего не было. Когда он писал, все выглядело нормальным. Мне кажется, он думал, что мир станет его слушать, но этого не произошло. А в последний раз когда я его видела, Карл заявил, что работает над другим проектом.

— Вы знаете, что он делает, куда ходит, есть ли у него друзья?

— Теперь уже нет. Он проводил много времени около того дома.

— Какого дома?

— На Пэмбер-стрит. Дома Сегара Келлога.

Когда Фостер очнулся, он уже не мог говорить. Рот был распахнут до предела, будто застыл во время зевка. Он попытался закрыть рот, но челюсть не могла сдвинуться с места. Краем глаза он заметил металлическую пластину на верхней губе. Фостер несколько раз судорожно вдохнул открытым ртом, жадно глотая воздух, в горле пересохло. В какой-то момент его охватила паника, он испугался, что горло сожмет спазм и он не сможет дышать.

Он стал дышать носом и постепенно восстановил дыхание. «Только не зубы», — подумал он. Языком он провел по верхнему ряду, но дотянулся лишь до крайних зубов. Они были словно покрыты резиной. Какое-то устройство не позволяло ему закрыть рот.

— К сожалению, мне надоели вопросы снизу, — послышался голос убийцы. — Пора заткнуться.

Фостер стал вырываться, пытаясь освободиться от пут, как загнанный раненый зверь, инстинкт самосохранения проснулся в нем, с каждым движением он проклинал боль, которую испытывал при малейшем движении.

Не так он хотел закончить свою жизнь. Не так. Например, во сне от сердечного приступа. Или от пули преступника, который подкараулит его за углом. Именно такой конец Фостер представлял, когда лежал ночью в кровати или размышлял, потягивая красное вино. Но не от пыток маньяка. Если бы у него было оружие и здоровые руки, он мгновенно вышиб бы ему мозги.

— Устройство, которое я вам вставил, называется довольно грубо — роторасширитель. Его используют садомазохисты для унижения беспомощного партнера и полного контроля. Я немного усовершенствовал его. Все-таки славная вещь Интернет.

Он склонился над ним, Фостер чувствовал его дыхание на лице.

— Ты этого не видишь, но там есть два винта.

Устройство дернулось. Винты находились по обе стороны ото рта.

— Если повернуть их по часовой стрелке, они соединят две металлические пластины над твоими верхними и нижними зубами.

Фостер ощутил, что напряжение ослабло и челюсти заболели.

— Но если я поверну их против часовой стрелки…

Фостер чувствовал, что Хогг снова стал крутить болты.

— Если я продолжу крутить в этом направлении, то в конце концов твоя челюсть сломается. Очень медленно.

Он крутил болты, поворот за поворотом. Фостер чувствовал, как растет напряжение в челюсти, пока она не вернулась в то самое положение, когда он очнулся. Кожа в уголках губ лопнула. Дыхание снова стало затрудненным. Фостер чувствовал, что теряет сознание, он не мог вдохнуть воздух. Его широко распахнутая челюсть давила на шею и мешала поступлению кислорода.

Он больше не сопротивлялся и начал впадать в забытье…

Барбитураты продавали на улице. Наркодилер, который иногда поставлял им информацию, заявил, что раздобудет их за хорошую цену. Три дня спустя они встретились на парковке, и он передал пузырек.

— Ты уверен, это именно то, что тебе нужно? — спросил дилер.

— Мой приятель говорит, что это серьезное дерьмо, — заверил его Фостер. Он не стал говорить, что покупал их для своего отца.

Отец решил сделать это той же ночью. Все дела привел в порядок, не осталось ничего незавершенного. Когда стемнело, они сидели в кухне за столом и пили «Шато монтроз» 1964 года. В тот год дождь уничтожил урожай винограда, но виноград собрали до того, как начались ливни, что было настоящей редкостью. Отец бережно хранил эту бутылку.

Он задумчиво пил вино. Прежде чем сделать первый глоток, долго и внимательно рассматривал его красивый красный оттенок, потом поднес бокал к носу и глубоко вдохнул запах. Удовлетворенность была написана на его лице. Затем он сделал глоток, так же поступил и Фостер. Вино походило на бархат, не кислое, выдержанное, с мягким привкусом танина. Самое мягкое вино, которое он пил. Отец наслаждался каждой каплей, словно это был нектар из великолепных фруктов.

Отец допил стакан и встал. Даже в последние минуты жизни он не разрешил себе выпить более одного стакана.

— Не делай этого, папа, — произнес Фостер, и его голос дрогнул.

— Мне нет смысла держаться за жизнь. Рак убьет меня в течение года. Он будет пожирать меня день заднем. Лучше я сам выберу момент, когда мне уйти, пока могу контролировать себя.

— А что изменилось, папа? Ты еще полон сил.

Отец поднял руку и жестом велел ему помолчать.

— Не доводи меня до крайней степени, — медленно проговорил он. — Эвтаназия означает «легкая смерть», и я хочу, чтобы так оно и было. Уважай мое решение. Есть битвы, которые можно выиграть, а есть те, какие выиграть нельзя. Теперь ты можешь уйти, если желаешь. Я пойму. Я и так впутал тебя в эту историю. — Он встал и посмотрел на Фостера. — Когда-нибудь ты поймешь.

Отец поднялся по лестнице. Фостер двинулся за ним, с трудом веря в происходящее.

В своей комнате отец положил на кровать несколько подушек и лег. Рядом на столике стоял пузырек. Фостер сел, слезы катились у него по щекам. Беспомощность. Он ничего не мог сделать. Страх. Этот человек всегда был с ним.

Они молчали. Потом обнялись. Отец сказал, что любит его и гордится им. Фостер промолчал.

Отец откинулся назад и улегся на подушки. Открыл пузырек, перевернул его и высыпал на ладонь семь белых пилюль. Он посмотрел на сына, улыбнулся, его глаза увлажнились. Отец положил пилюли в рот и запил большим глотком воды…

— Теперь будет больно, — раздался голос убийцы, выводя Фостера из забытья.

Он начал закручивать винты.

Машина Хизер на полной скорости ворвалась на Брэмли-роуд. Пока они мчались по узким, тускло освещенным лабиринтам Ноттинг-Дейл, Хизер связалась с оперативной группой и попросила помочь им. Она повернулась к Найджелу.

— Фостер постарается продержаться как можно дольше, — пробормотала она, сжимая зубы. Казалось, ее вера в него непоколебима.

Найджел очень хотел ей верить. Было всего полдвенадцатого. Они выскочили из автомобиля. Найджел держал в руках карту военно-геодезического управления Великобритании за 1893 год и маленький фонарь. Они шли, сверяя свое местонахождение по карте и пытаясь сообразить, где находилась Пэмбер-стрит. Перед ними был Уэстуэй, изрезавший район подобно цементной реке, он пульсировал огнями вечерних пробок. Они выбрали самую короткую дорогу, она привела их к подземной парковке. Хизер шла за Найджелом.

Вскоре Найджел догадался, что Пэмбер-стрит больше не существует. Это была одна из тех улиц, которую разрушили при строительстве шоссе наверху. Судя по карте, Пэмбер-стрит тянулась к северу от Уэстуэя. Он проследил пальцем направление улицы, поднял голову и посмотрел на один безликий многоквартирный дом из кирпича. Найджел направился к нему. Он услышал, как неподалеку резко затормозил грузовик. Найджел обернулся и увидел, как из него стали выпрыгивать вооруженные полицейские. Еще одна машина была в пути.

— Пойдемте! — позвала Хизер. — Нужно найти ту квартиру.

Найджел зашагал к дому, стоявшему на том же участке земли, где когда-то находилась Пэмбер-стрит. В некоторых окнах горел свет. Послышался топот, и вооруженный отряд нагнал их. Найджел и Хизер вошли в дом и остановились у лестницы.

— Куда дальше? — задыхаясь, спросила Хизер.

— Номер двенадцать, — произнес Найджел, поднимаясь по ступенькам.

Номер магазина Сегара Келлога. Интуиция подсказывала Найджелу, что потомок Келлога выберет квартиру именно с этим номером. Они поднялись на второй этаж и двинулись по коридору между квартир. Вооруженные полицейские держались рядом с ними. Найджел остановился около квартиры номер двенадцать. Посмотрел направо, где были видны огни и машины, двигавшиеся в разных направлениях. Потом встретился взглядом с Хизер. Ее темные глаза расширились от страха и ожидания. Он почувствовал, как сердце в его груди заколотилось сильнее, словно хотело вырваться наружу.

Группа из четырех человек заняла позицию, надев приборы ночного видения. В квартире было тихо и темно. Посчитав до трех, офицер вышиб дверь, она с грохотом упала. Остальные бросились через образовавшийся проем. Хизер последовала за ними, и Найджел, ведомый любопытством, отправился за ней.

Мужчины рассредоточились по квартире, выкрикивая предупреждения. Глаза Найджела еще не привыкли к темноте, он решил ориентироваться по выстрелам. Но ничего не произошло. Маленькая гостиная была пуста. Единственная спальня тоже. Они ворвались в кухню — ничего. Воздух тяжелый и сладковатый. Он услышал голос Хизер:

— Вы уверены, что это квартира номер двенадцать?

— Да, — хрипло прошептал он.

Найджел был уверен. Он чувствовал, как в буквальном смысле слова съеживается. Еще одна группа полицейских показалась в дверях. Один из них зажег свет в комнате, и это заставило Найджела прищуриться.

Посреди маленькой полупустой гостиной стоял белый холодильник — единственный предмет мебели, не считая деревянного стула. Найджел и Хизер переглянулись. Один полицейский распахнул дверь холодильника. Там не было ничего, кроме пакета молока. Он открыл первый отсек морозильника. Ничего. Затем второй. И тут же отпрянул. Хизер подошла поближе, Найджел заглядывал ей через плечо. Он увидел иней бледно-красного цвета. На нем лежали пара рук и нечто, напоминавшее парик, из-под которого торчала синевато-черная кожа, выдающая его истинное происхождение. Руки Дарбишира. Скальп Макдугалл. Они выбрали правильный адрес.

— Слишком поздно, — цепенея, пробормотала Хизер.

Звон в ушах не прекращался ни на мгновение. В нем тонуло все: голос преступника, частое биение сердца, даже собственное слабое прерывистое дыхание. Фостеру было очень тяжело говорить. Боль в теле от многочисленных ран исчезла. Он не чувствовал его. Единственным ощущением был звон. И вдруг он прекратился. Фостеру стало легко, будто он собрался лететь. Ощущение умиротворения и удовлетворенности разливалось по телу.

Потом он снова почувствовал под собой кровать, словно душа вернулась в тело, и сразу вернулась боль, особенно в сломанной ноге и раздробленной ключице. Фостер открыл глаза и застонал, боль в сломанной челюсти пронзила его, и он не смог выдавить из себя ничего, кроме возмущенного стона.

В этот момент ему захотелось покоя и мира, он желал покинуть свое слабое, изломанное, разбитое тело, избавиться от навязчивого запаха картона.

— На месте Грэма Эллиса ты бы пустил себе пулю в лоб, — услышал он голос Хогга. Он был рядом. Что он сейчас делал? Кажется, стоял слева от него. — Теперь недолго осталось, — добавил Хогг. — Скоро все закончится.

Фостер больше не мог сражаться. Он закрыл глаза, надеясь найти успокоение в беспамятстве. Возникла колющая боль в костяшке большого пальца правой руки. Тонкий нож разрезал кожу. Он знал, что это значило.

Единица.

Найджел вырвался из квартиры. Ему нужно было на воздух, картина отрезанных частей тела мелькала у него перед глазами. Полицейские прошли мимо него и стали спускаться по лестнице, смешиваясь с удивленными жильцами, которые неохотно покидали свои квартиры в полночный час, многие были в пижамах. Найджел не знал, что ему делать. Фостер наверняка уже мертв, преступник победил.

Он повернулся и посмотрел на кирпичное здание, не обращая внимания на царивший вокруг хаос. Два столетия назад, примерно под таким же тяжелым ночным небом, в то же время Исав Хогг преследовал своего отца и смотрел, как он убивает невинного человека. Несколько дней спустя в пятидесяти ярдах от места, где стоял теперь Найджел, отец Исава отвел семью в подвал своего магазина и расправился с ними.

«Подвал», — подумал он. Взгляд Найджела привлекла надпись на одной из стен дома, огромные черные буквы на белом фоне гласили: «Площади в аренду». Дорога, огибавшая микрорайон, заканчивалась у черной двери гаража. Там были частные складские помещения. Включив фонарь, он достал из кармана пальто свернутую и измятую карту. Потом опять посмотрел на жилой дом. Шоссе на карте 1893 года проходило под другим углом относительно остальных улиц, ответвлявшихся от него. Проследив пальцем Пэмбер-стрит, Найджел сообразил, что она совпадает с дорогой, ведущей к подземному складу. Он побежал туда. У входа его встретил охранник.

— Там есть кто-нибудь? — спросил он, указывая на дверь.

— Нет, — ответил охранник. — Я один дежурю. А что тут происходит? — Он кивнул на толпу возле дома.

— Это дело полиции.

Охранник удивленно приподнял брови:

— Вы — полицейский?

Найджел решил солгать.

— Да, мне нужно войти, — проговорил он и добавил: — Это очень важно.

Охранник призадумался.

— После того как вы меня пропустите, вы должны найти сержанта Хизер Дженкинс и сообщить ей, чтобы она встретилась со мной там, — продолжил Найджел.

Блеск в глазах Найджела и его отчаяние, казалось, подействовали на охранника. Он повернулся и отпер дверь, пропуская Найджела внутрь.

— Где отсек номер 12?

— На первом этаже внизу. Спуститесь на лифте. — Охранник ненадолго отлучился в офис, а затем вернулся с кусачками. — Ключи есть только у наших клиентов. Вам придется воспользоваться вот этим.

Охранник ушел. Найджел направился в хранилище. Пройдя мимо ярко освещенной парковки и миновав большие двойные двери, он двинулся к лифту.

— Найджел! — прошептал кто-то позади него. Это была Хизер, она задыхалась от волнения. — Куда вы собрались?

Он рассказал ей о том, что семью убили в подвале, и он еще раз изучил карту.

— Я говорила с охранником, — удивленно произнесла она. — Он уверен, что во всем комплексе никого нет.

Найджел пожал плечами:

— Там может находиться нечто, что поможет нам.

Хизер посмотрела на кусачки, и ее губы тронула улыбка.

— Где вы их взяли?

— Да вот решил поиграть в полицейского-взломщика. В буквальном смысле.

Хизер сняла с пояса рацию, сообщила по ней о своем местонахождении и попросила выслать подкрепление.

— Пошли! — сказала она.

Они побежали к лифту, спустились на нижний этаж и оказались в ярко освещенном коридоре не менее ста ярдов в длину. По обе стороны от него были белые металлические стены, в них виднелись желтые двери. Было тихо, лишь из вентиляционной шахты доносился гул. Найджел двинулся по коридору, теперь двери располагались уже не так близко друг от друга — здесь разместились складские помещения большего размера. Он обернулся и показал на последнюю дверь слева. На ней не было номера. Они остановились и переглянулись. И снова тишина, только гул вентилятора.

— Она не заперта, — прошептала Хизер.

На всех остальных висели замки.

Найджел посмотрел на дверь. Теперь в кусачках не было необходимости, но его рука крепче сжимала их рукоятку. Хизер схватилась за ручку двери. Медленно, бесшумно она толкнула ее и открыла.

— Черт возьми! — воскликнула Хизер.

Издалека послышался шум, что-то упало. Затем Найджелу показалось, будто он уловил чей-то стон.

— Он там, — промолвила Хизер. Она обернулась, взглянула в коридор позади себя — никаких признаков подкрепления.

Найджел посмотрел на ряды ящиков, преграждавших ему путь. Не теряя времени, он отошел на несколько шагов, а потом бросился на дверь и навалился на нее всем телом. Дверь ударилась о груду ящиков, и конструкция сдвинулась. Боль обожгла плечо. Он повалился на эту временную преграду, верхние ящики попадали вниз.

— Стойте! Полиция! — крикнула сзади Хизер.

Найджел лежал на боку. Подняв голову, он увидел темноволосого мужчину с ножом, который двигался через заваленную ящиками комнату им навстречу. Позади него на платформе навзничь лежал почти полностью обнаженный человек. Найджел оттолкнул ящики и поднялся, загораживая собой дверь и Хизер. Он размахнулся кусачками как бейсбольной битой и ударил нападавшего. Удар пришелся мужчине в грудь, он отшатнулся и выронил нож. Его глаза загорелись от гнева. Он вскочил и кинулся на Найджела. У Найджела теперь уже не было возможности замахнуться, поэтому он лишь отразил удар нападавшего. Его лицо было искажено, на лбу выступил пот. Найджел делал все возможное, чтобы оттолкнуть преступника, но при падении на ящики повредил плечо, и теперь его хватка начала слабеть.

Мужчина вырвал кусачки у Найджела и занес их над его головой. Тот поднял руки, чтобы защититься от удара. Раздался оглушающий треск, эхом разнесшийся по подвалу. Найджел опустил руки и увидел, что мужчина сполз на пол, прислонившись к ящикам. Он был в черных джинсах и белой рубашке. Во лбу появилась дырка, из которой вытекала кровь. Глаза широко раскрылись, не оставалось сомнений, что он мертв.

Ноги Найджела ослабели, он опустился на пол, глядя перед собой, в ушах звенело после выстрела, он чувствовал запах пороха. Наступила тишина, которая, казалось, длилась вечность, а потом в помещение ворвались полицейские с оружием наготове. Найджел машинально поднял руки, показывая, что безоружен. Он видел, как они стали лихорадочно осматривать комнату и расслабились, убедившись, что преступник мертв. Один из них жестом велел Найджелу следовать за ними.

Найджел осторожно двинулся к ним, но в этот момент Хизер, игнорируя все предупреждения, пробежала мимо него и завернула за угол. Он обернулся и увидел бледную, безжизненную фигуру Фостера, лежавшего на самодельном помосте. Найджел приблизился к Хизер. Нога Фостера была выгнута под неестественным углом, очевидно, сломана. Тело в синяках и ранах. Он лежал совершенно неподвижно.

— Грант! — закричала Хизер, склонившись над ним. — О Боже! Грант!

Глава 26

Покрывало из моросящего дождя окутывало кладбище Кенсал-Грин. «Подходящая погода для похорон», — вздохнул Найджел, глядя на заросшее зеленью кладбище. Удивлялся, куда все подевались. Его компаньонами были священник, который с нетерпением смотрел то на часы, то на Найджела, надеясь выяснить, когда прибудут остальные, а также двое рабочих. Они должны были нести гроб, а пока стояли и курили.

Перед могилой на помосте лежал большой гроб. «Вполне соответствует размерам тела», — решил Найджел. Рядом возвышался земляной холм, покрытый темной тканью, могилу выкопали прошлой ночью. Найджел подумал, что нужно позвонить Хизер на мобильный — она вместе с остальными давно должна была приехать.

— Простите, но я обязан закончить к одиннадцати часам, — виновато пробормотал священник.

— Все в порядке, — ответил Найджел, глядя на главную дорогу, тянувшуюся посреди кладбища. — Там кто-то идет.

Это были Хизер и Энди Дринкуотер, во всем черном. Они скрылись за деревьями, а когда опять появились, Найджел помахал им рукой, но замер, увидев, кто с ними.

Грант Фостер.

Он сидел в инвалидном кресле, которое толкал перед собой Дринкуотер. Найджел считал, что он все еще в больнице. В последнюю неделю он спрашивал у Хизер о его состоянии, и она сообщила, что Фостер идет на поправку. Но наблюдавшие его врачи заявили, что ему надо время для полного восстановления. За последние три недели Фостер потерял в весе. Неудивительно, ведь его кормили через трубочку. Когда они приблизились, Найджел услышал, как Фостер бормочет что-то, словно чревовещатель, через сломанную челюсть. Он бранил Дринкуотера, что тот плохой водитель.

— Энди, даже не мечтай, я не пущу тебя за руль своей машины.

Найджел впервые встретил Фостера после похищения. Удивился, увидев его в удовлетворительном состоянии. Все переломы оказались «чистыми», за исключением голени. Раздробленные кости соединили болтами и металлическими пластинами. Операция прошла успешно, хотя Фостеру сказали, что он еще долго не сможет бегать стометровку, а в левой ноге всегда будет ощущать тяжесть и боль. Перелом челюсти оказался самым серьезным, но остальные кости заживали. В основном всех волновало его психическое состояние — как он оправится после пыток?

— Найджел Барнс, — произнес сквозь сжатые зубы Фостер, когда приблизился к могиле.

Найджел протянул ему руку для приветствия. Фостер взял ее и крепко стиснул, демонстрируя, что у него есть силы.

— Не ожидал вас здесь увидеть, — улыбнулся Найджел.

— Да, но я должен был приехать, учитывая, какую роль сыграл мой родственник в кончине этого несчастного. — Он глубоко вздохнул. — Спасибо за все, что вы сделали. Если бы не вы, меня могло не быть с вами, — добавил он, глядя на Гроб. — Но я не уверен, что это лучше, чем выяснить, что твои предки были немцами. — Фостер усмехнулся. — Пообещайте мне кое-что. Не прыгайте на груду ящиков, если не знаете, что находится по другую сторону от них.

Найджел робко посмотрел на Хизер, которая театрально кивнула. После того как врачи отвезли Фостера в больницу, а на место преступления прибыли криминалисты, Хизер подошла к нему. Найджел сидел, прислонившись к стене, в коридоре складского помещения, словно после контузии. Найджел думал, что она хотела проверить, всели с ним в порядке, возможно, предложить ему одеяло.

— Ты — глупый кретин! — воскликнула Хизер. — Никогда, никогда больше не пытайся изображать героя. У него мог быть пистолет, и тогда он пристрелил бы нас обоих. — Она присела на корточки так, что ее лицо оказалось на одном уровне с его лицом, и положила руку Найджелу на плечо. — Это все, что я хотела сказать. А вообще мы хорошо поработали. Карл Хогг уже вырезал послание на кисти правой руки Фостера. Он держал нож, готовясь зарезать его. Если бы мы ждали подкрепления, то могли бы опоздать. — Она сделала паузу. — С тобой все хорошо? — Хизер дотронулась до его щеки. Она была теплой.

— Дженкинс! — крикнул кто-то. На место прибыл суперинтендант Харрис. Хизер улыбнулась Найджелу и встала.

— Да, сэр? А вот и Фаэрбены, — произнесла она, указывая на людей в черном. Они стояли, держась за руки, на противоположном конце кладбища. Министерство внутренних дел официально оправдало Ика Фаэрбена и принесло его родственникам извинения, а Королевский колледж хирургов согласился выдать его тело для погребения.

— Когда состоялись похороны Карла Хогга? — спросил Найджел.

— Неделю назад. Его кремировали. На похоронах присутствовала лишь Лиз.

— Туда ему и дорога! — бросил Фостер.

Фостер был без сознания, когда его нашли. Еще двадцать минут, и он мог бы скончаться от ран. Найджел выяснил у Хизер, насколько хорошо Фостер помнил о пытках. Никто не знал. Он отказывался рассказывать.

Криминалисты осмотрели содержимое ящиков и контейнеров на складе. Нож, каким Карл Хогг замахнулся на Найджела, оказался тем самым, которым были убиты четыре жертвы. Он собирался нанести им удар в сердце Фостера. В холодильнике его квартиры криминалисты обнаружили ящичек. Там лежало столько экстази, что его хватило бы месяц обеспечивать всех посетителей ночных клубов Лондона. Они просмотрели записи, сделанные камерой скрытого наблюдения в складском помещении. Хогг наведывался туда по ночам на своем фургоне, разгружал и загружал ящики. Иногда ему даже помогали переносить особенно тяжелые вещи, давали погрузчик с водителем, не зная, какой дьявольский груз он перевозит. Персонал настолько привык к его частым визитам, что перестал замечать, когда он уезжал или приезжал.

В углу складского помещения за стеной коробок нашли Дейва Дакуорта, накачанного наркотиками до такой степени, что глаза лезли из орбит. Он провел несколько дней в больнице, а затем его арестовали по обвинению в соучастии в преступлениях и пособничестве убийце.

— Его признают виновным, — произнесла Хизер. — Дадут, наверное, лет пять. Если будет хорошо себя вести, то года через три могут отпустить.

Найджел поморщился при мысли, как толстый Дейв перенесет тюремный режим и общение с сокамерниками. Вероятно, он исправится.

Джон Фаэрбен и его жена приблизились к могиле и заговорили со священником. Через несколько секунд священник вышел вперед и начал заупокойную молитву:

— Я есть воскресение и жизнь, сказал Господь…

Когда гроб опустили и короткая служба закончилась, они попрощались с Фаэрбенами. Жизнь Ика Фаэрбена была суровой и короткой, но его затянувшаяся смерть стала настоящим надругательством. И все же он наконец упокоился с миром. Прошлое было закрыто.

Дринкуотер толкал инвалидное кресло с Фостером к воротам кладбища. Найджел шел за Хизер, внутри у него все сжималось.

— Ты на дежурстве?

— Почему тебя это интересует, Найджел?

— В последнее время мне снятся сны. Плохие сны. Хотелось бы поговорить об этом.

— Я дам тебе номер телефона.

Это было совсем не то, на что он рассчитывал.

— Что-нибудь еще?

Найджел глубоко вздохнул:

— Может, посидим где-нибудь и выпьем? Теперь ведь все закончено?

Хизер посмотрела на часы:

— Ладно, давай прямо сейчас. Я только скажу Энди. Думаю, он и один сможет отвезти начальника.

Хизер догнала коллег. Фаэрбены и священник покидали кладбище. Найджел повернулся и в последний раз посмотрел на могилу Ика Фаэрбена. Дождь перестал моросить, и солнце выглянуло из-за длинной гряды весенних облаков.

Вдали он услышал карканье ворон.

Дэн Уоделл

КРИСТАЛЬ

(роман)

В небольшой отель на окраине Осло со всей Европы съезжаются команды юных мажореток — девочек из групп поддержки спортсменов. Одну из них сопровождает Анджела, молодая женщина-фотограф, которая почему-то патологически боится холода.

Очаровательные нимфетки старательно готовятся к соревнованиям и мечтают о победе. Но однажды утром тело одной из девочек найдено в сауне отеля.

Лицо юной красотки старательно изуродовано. И это только первое из череды загадочных и страшных убийств…

Пролог

По-настоящему страшные преступления совершаются редко, один-два раза в год. В основном преступления заурядны, топорны, порой омерзительны — когда являются сгнившим плодом распутной страсти.

Существует множество разновидностей убийств. Но любое убийство нарушает природное равновесие. Одно существо обретает власть над другим. Несмотря на все отвлеченные соображения по поводу насильственной смерти, суть ее неизменна.

Для жителей Осло известие о жестоком убийстве девочки-подростка стало шоком. Девочка была красива, ее девственное тело только начинало превращаться в женское, — об этом невольно подумали все полицейские, стоявшие возле трупа мажоретки.[68] Молчаливый обмен взглядами, затем телефонные звонки, короткие распоряжения — и мгновенно распространилась версия о маньяке-педофиле. Уже заранее обрисовалась степень трудности расследования, а также приблизительный список тех, кому предстояло отличиться.

Со старшим комиссаром Крагсетом связаться не удалось — на время школьных каникул он уехал к себе на дачу.[69] Его заместитель сломал обе ноги, неудачно прыгнув с лыжного трамплина в горах. Поэтому власти решили вытащить Бьорна из его берлоги.

После того как его официально уволили, Бьорн вел растительный образ жизни в старом доме, некогда приобретенном его женой и стоящем на возвышенности вблизи Осло. Когда за Бьорном приехали молодые полицейские, они обнаружили его в глубине сада, в маленьком домике, который был точной копией основного жилища, но в миниатюре: когда-то бывшие владельцы, видимо, построили его для детей. Двадцать лет назад Бьорн обнаружил в этом домике мертвое тело своей собственной дочери — до ее десятого дня рождения оставалось несколько дней.

Это трагическое событие сломало жизнь полицейского. Расследование было проведено тщательно, в полном соответствии с законом. Молодой комиссар перетряхнул весь город, отыскал насильника и лично его застрелил. Все знали, что Бьорн выстрелил без всяких предупреждений, в упор.

Жена Бьорна была потрясена этим его поступком еще больше, чем гибелью дочери. Пять лет спустя — в то невероятно жаркое лето, когда все жители Осло жаловались на гигантских комаров, оккупировавших острова, — ее унесла смертельная болезнь. С тех пор Бьорн запил. Он жил, руководствуясь правилом «С утра выпил — весь день свободен». Состояние опьянения стало для него настолько привычным, что ему понадобилось целых пятнадцать лет, чтобы осознать, что он превратился в заурядного пьяницу, одинокого, блуждающего в своих воспоминаниях. Но он продолжал напиваться, как будто назло судьбе: стаканы, литры, целые цистерны алкоголя не могли ничего поделать с его могучим телом. Он лишь чуть-чуть погрузнел. Старея, Бьорн чувствовал, что высыхает, как еловый пень, утопающий в прибрежном песке.

И вот к нему направили двух начинающих полицейских с известием о том, что его отставка временно отменяется.

Позвонив в дверь высокого деревянного дома, молодые полицейские энергично затопали ногами на пороге, чтобы отряхнуть с ботинок снег и заодно произвести дополнительный шум. Они немного робели, и им не хотелось заходить внутрь, ведь местная легенда гласила, что в доме обитают призраки «двух женщин Бьорна». То ли бывший комиссар был рад призракам, то ли просто не желал никаких перемен. Он гордился тем, что все в доме осталось как раньше. Ему по душе было жить в мавзолее. Он предпочел заморозить воспоминания, чтобы лишить их прежней боли. Все оставалось на своем месте: одежда в шкафах, школьные принадлежности на небольшом письменном столе, детская кровать, ни разу не перестеленная, большая двуспальная кровать, на которой лежала широкая шаль, впитавшая запах лекарств… Бьорн иногда набрасывал ее на себя поверх одежды, проводил бахромой по лицу. Порой, в полусне, бывшего комиссара охватывало внезапно пробудившееся желание, и на шаль проливалось его семя. В бесконечных зимних сумерках, устремив в темноту глаза с расширенными, словно у кота, зрачками, он в конце концов не выдерживал и, нагруженный бутылками, шатающейся походкой брел через сад к маленькому домику, распахивал дверь и скрывался внутри.

Один полицейский хлопнул напарника по плечу и указал на неровную цепочку следов, огибавшую дом.

Утопая в снегу, они добрались до маленького домика и несколько раз позвали:

— Шеф Бьорн! Шеф Бьорн!

Безрезультатно. Когда они уже собрались идти обратно, внутри послышался шорох. Вслед за этим в небольшом дверном окошке, крест-накрест пересеченном деревянными прутьями, показалось отекшее лицо гиганта. Оно заполнило все окошко целиком.

Полицейские быстро объяснили бывшему комиссару, зачем он понадобился. Мертвое тело девочки-подростка найдено сегодня на рассвете в сауне отеля «Европа». Мажоретка. Сами они ее не видели, но им сообщили, что ее голова была размозжена камнем. Задержали двух подозреваемых, француженок. Одна из них серьезно поссорилась с жертвой накануне вечером. Отметки на магнитных карточках-пропусках свидетельствуют о том, что каждая француженка ночью выходила из своего номера. Халат одной из них найден на месте преступления. Полиция их арестовала, но, поскольку Крагсет и его заместитель не имеют возможности допросить подозреваемых, вся надежда только на Бьорна.

— Давно? — спросил громадный полицейский, который, судя по всему, с трудом мог повернуться среди мебели в миниатюрном помещении.

— Примерно полчаса назад, — ответил один полицейский. — Столько у нас ушло на дорогу…

— Нет! — резко произнес Бьорн. — Давно она умерла?

— Пока неизвестно… судмедэксперт…

Молодой человек запнулся на слове, увидев, что дверь отворилась и в проеме показалась огромная лапища. Вдвоем с напарником он попытался вытащить Бьорна из его норы. Не в силах устоять на ногах, тот повалился вперед и застрял: высунувшаяся из кармана фляга зацепилась за дверной косяк. Между тем как полицейские изо всех сил тянули его за руки, Бьорн сделал энергичный рывок, благодаря чему избавился от фляги и наконец оказался снаружи. Ворча, он жестом отверг дальнейшую помощь, на коленях подполз к ближайшему сугробу и принялся растирать лоб и щеки снегом.

Затем обратил раскрасневшееся лицо к полицейскому, с которым недавно разговаривал, и спросил:

— Сколько ей было лет?

— Мы не знаем, шеф, — ответил тот, — нас послали сюда, чтобы…

— Ладно, сынок, поехали.

Бьорн с удивительной легкостью встал на ноги. Он оказался на голову выше обоих полицейских. Они направились к своему внедорожнику, ожидая, что Бьорн последует за ними, но тот отрицательно качнул головой:

— Езжайте, я вас догоню. Лучше уж на своей тачке.

Они не решились возражать. Несмотря на скверную репутацию, Бьорн официально вновь становился их начальником. Внедорожник тронулся с места почти бесшумно — если не считать скрипа снега под колесами.

Бьорн вернулся к дому, потянул за ручку на двери гаража, но занесенная снегом дверь не поддавалась. Схватив лопату, он принялся яростно раскидывать снег.

«Всего-то пару раз махнуть лопатой, — про себя говорил он, — и вот уже проход расчищен, сугробы по обе стороны… И дом со стороны выглядит как обычный жилой дом…»

Дверь гаража распахнулась. Бьорн открыл капот машины, надел наконечники проводов на клеммы аккумулятора и надежно затянул крепежные винты привычными движениями умелых пальцев. Затем опустил крышку капота и уселся на шероховатое кожаное сиденье своего старого двухсотого «мерседеса». Это была громадная конструкция из трех частей, без единого плавного изгиба. Капот, широкий и плоский, был той же длины, что и багажник, а салон — просторным, как в былые времена. Из-за этого громоздкого, как танк, автомобиля, не слишком приспособленного для езды по снегу, над Бьорном потешалась вся полиция Осло. Он же не разрешал никому из коллег садиться к себе в машину, если только того не требовали форс-мажорные обстоятельства.

Судя по всему, дело предстояло не из легких. Бьорн пытался убедить себя в том, что ему на это наплевать, говорил: «Сдалось мне это неожиданное возвращение в строй!» У него не было никакого желания вылезать из своей досрочной отставки. Но на самом деле одного лишь слова «девочка» оказалось достаточно, чтобы он стряхнул многолетнее оцепенение. Словно какая-то мощная пружина в одно мгновение вытолкнула его из маленького домика размером с персональный склеп.

«Мерседес» завелся с пол-оборота. Шеф Бьорн плавно надавил на газ, и машина тронулась с места. Мощные зимние шины почти не скользили, когда желтый танк съезжал вниз по «серпантину» в сторону Осло. Бьорн собирался попросить коллег, чтобы они поехали по самой длинной дороге — той, что шла над бесчисленным множеством заснеженных крыш, спускавшихся вниз по склону, словно ступени гигантской лестницы. Между ними пролегали ярко освещенные улочки: цепочки огней тянулись до самого порта. Темная морская гладь сверху казалась застывшей словно каток, и лишь иногда Бьорн слышал слабый шорох волн, размернно-неторопливо набегавших на берег.

Бьорн рассеянно улыбнулся двум молодым полицейским, которые наблюдали за ним в зеркало заднего вида.

Как случалось и раньше, он испытал мгновенное желание утопить педаль газа и направить машину прямо, не сворачивая, между небом и землей. И все было бы кончено разом. Но он этого не сделал.

Часть I. Явь

Глава 1

Снежинки таяли на руках, тонкие сверкающие струйки стекали между застывшими пальцами. Дрожащие отблески скользили по сомкнутым векам. Анжела шмыгнула носом и поморгала, чтобы разлепились смерзшиеся ресницы. Потом попыталась слегка разжать руку, вцепившуюся в объектив. Кожа треснула. Две капельки застыли между складками плоти и пустотой.

Оцепеневшая от холода, девочка глубоко вдохнула колючий воздух. Снег продолжал падать густыми крупными хлопьями, и под ногами у нее уже намело небольшой плотный сугроб.

Анжела подышала на замерзшие руки, не отрывая глаз от перекрестка. Уличные фонари слегка раскачивались в ореолах бледно-желтого света. Сколько времени она тут караулит?.. Сквозь прорези крышки водосточного люка посреди мостовой просачивались легкие струйки пара. Крышка была отчетливо видна — заржавевшая, чуть поблескивающая.

Кипучая смрадная жизнедеятельность подземного городского чрева растапливала снег. Там, в этой клоаке, в густой отвратительной массе слюны и секреций жили существа, напоминавшие огромных пузатых личинок. Среди них особенно выделялись полупрозрачные, с блестящими глазками, день ото дня становившимися все заметнее.

Внезапно крышка приподнялась — совсем чуть-чуть, на полсантиметра. Никто бы и не заметил этого медленного, осторожного движения — если только не наблюдал за крышкой специально. Анжела затаила дыхание, ее сердце забилось в груди, словно колокол. Ей вдруг стало очень жарко. Город спал в надежных объятиях зимы, но девочка бодрствовала и ждала — и вот-вот должна была получить награду за терпение. Больше никто не сумел бы…

А она готова?

Узкий шлейф пара медленно выполз из образовавшейся щели и заскользил вдоль влажной мостовой, пока не достиг бордюра. Вдруг крышка резко сдвинулась в сторону. Клубы пахучего пара вырвались наружу и стали медленно растекаться по улице, скользя вдоль стен и запертых ставень.

Что-то выбралось оттуда!

Анжелу охватила паника. Из люка шел тошнотворный запах, усиливаясь с каждой минутой. Она осторожно попятилась и спряталась за мусорным ящиком.

Первое, что она увидела, были глаза: огромные, удлиненные до самых висков. Грациозное существо светилось каким-то удивительным, золотистым светом. Его тело двигалось неровными рывками — словно бы каждая часть действовала самостоятельно, отдельно от других. У существа было три руки: две похожи на человеческие, а третья, поменьше, торчала из тела на уровне ребер. Существо двигалось почти комичным образом — выпятив грудь, запрокинув голову, — и снег проваливался под его шагами.

Анжела сказала себе, что она по натуре такая же, как и ее отец, — охотница. Она не отрываясь следила за существом в видоискатель камеры. Зум увеличил невероятное зрелище. Анжела привстала на цыпочки, стараясь поймать в кадр лицо существа. Как только лицо появилось, палец Анжелы нажал на кнопку.

Кажется, существо услышало щелчок затвора фотоаппарата — теперь его глаза смотрели прямо в объектив.

Затем оно начало приближаться. Благодаря увеличению, в видоискателе оно казалось громадным.

Анжела попыталась сдвинуться с места, но зимний холод намертво сковал ее. Таинственная фея из городской клоаки открыла темный провал рта и завизжала. Этот резкий, пронзительный визг заполнил все пространство уличного перекрестка, и Анжела почувствовала себя так, словно в ее тело вонзались длинные тонкие иглы. Каждый нерв вибрировал, растягивался и вот-вот готов был порваться.

Существо склонилось над Анжелой. Его полупрозрачные пальцы вцепились в фотоаппарат и, выхватив из рук Анжелы, направили на нее объектив.

Страх исчез. Последовала яркая вспышка, похожая на какой-то магический фейерверк. Тело Анжелы разлетелось на мириады крошечных ледяных кристаллов. Ослепительный свет этого мгновенного жертвоприношения полностью рассеял ночную тьму, четко высветив эти трагические осколки вокруг огненного шара, похожего на упавшее солнце.

Затем черное покрывало ночи снова нависло над городом.

Тень упала на перекресток.

На нее.

Тень упала.

Тень…

Видение с нежными глазами исчезло. Холод превратился в липкий пот, пропитавший одежду.

Судорожно вцепившись в плед, Анжела медленно выплывала из омута завораживающего и страшного сновидения.

Она повернула голову и взглянула на соседей. Никто, кажется, не заметил ее состояния. Пассажиры выглядели невозмутимо спокойными… Или они были такими же призрачными, как персонажи ее кошмара?..

«Призраки, — подумала она. — Во сне мы все — призраки».

С того момента, как самолет взлетел, ее не оставляли дурные предчувствия. Как только шасси оторвались от земли и бесконечный горизонт распахнулся во все стороны, являя всю необъятность планеты, Анжела почувствовала себя пойманной в ловушку. Обреченной. Она терпеть не могла это ощущение — быть отданной на чей-то произвол. Пусть даже на произвол пустоты. Она понимала, что возмущаться глупо, тем более сейчас, когда с высоты открылась взору величественная картина природы, преобразованной человеком: огромные разноцветные квадраты полей. Анжела уже представила, как наводит объектив на это гигантское лоскутное одеяло — чтобы вдохнуть хоть немного жизни в галерею своих мрачных снимков.

Но вдруг все краски исчезли, сменившись чем-то мутным и бесформенным. Затем в иллюминаторе замелькали отдельные туманные клочья с размытыми очертаниями — словно длинная череда привидений. Их вновь сменила сплошная мутная пелена с едва заметными прожилками. Наконец самолет вырвался из облаков, оседлав их призрачную громаду. Он крепко держался за гриву облачной лошади, и теперь из-за ее блестящей на солнце шерсти внизу нельзя было ничего разглядеть.

Анжела подумала: «Я вполне могла бы не существовать. Самое большее — оставаться чьим-то воспоминанием…»

Они летели на север.

Все тело Анжелы, от закутанной толстым полярным шарфом головы до обутых в «лунные ботинки» ног, было в поту: она чувствовала себя губкой, пропитанной мускусом, пленницей закрытого герметически салона самолета, заполненного кондиционированным воздухом. Анжела слегка сдвинула плед. Она все предусмотрела. На ней была теплая одежда для холодной страны. Ее багаж представлял собой настоящий арсенал полярника, готовящегося к очередной экспедиции на Северный полюс. Меховой шапкой-ушанкой и варежками из дубленой овчины ее снабдила лучшая подруга, мать юной Жозетты. Варежки пришлись очень кстати. Анжела с гордостью ощущала себя здравомыслящей, пусть даже и смешной.

Скосив глаза, она разглядела белокурую головку своей крестницы. Компания девушек в настоящее время пребывала в состоянии «стэнд-бай». После предотъездного возбуждения, суматошного гвалта в поезде, который вез их в столицу, неумолчной болтовни под бетонными сводами Руасси и сосредоточенно-восторженного состояния во время проезда по Елисейским Полям — ни одного резкого жеста, ни одного громкого возгласа.

Разумеется, Анжела не собиралась изображать заботливую мамашу-наседку — она не за этим летела. Девчонок было двенадцать. Ее бесило, что она — тринадцатая.

Машинально она взялась левой рукой за камеру в футляре, лежавшую на коленях, правой рукой раскрыла футляр, сверилась с инструкцией и установила диафрагму на максимум. С такого расстояния, даже при достаточной выдержке, с учетом вибраций самолета и слабого освещения, она не сфотографировала ничего примечательного — за исключением, как она надеялась, сияющего ореола волос Жозетты.

Маленький электромеханический моторчик трижды негромко промурлыкал, и трижды в пальцах Анжелы отдалась вибрация затвора.

Анжела всегда делала по три снимка — этот фоторепортерский принцип «троичности» она унаследовала от отца. Один — чтобы присмотреться. Второй — собственно нужный снимок. Третий — на всякий случай.

Будучи заурядным фотографом, она не раз благословляла эти третьи снимки. Вторые обеспечивали ей хлеб насущный, а первые с течением лет стали разновидностью условных рефлексов — автоматической, едва ли не физической потребностью, как говорила она сама себе, улыбаясь. В сущности, только третьи снимки по-настоящему ее удовлетворяли. Вот как сейчас.

Соседи украдкой разглядывали Анжелу и ее фотоаппарат. Должно быть, он придавал ей значительный, особый вид. Вежливо улыбнувшись, Анжела вновь убрала фотоаппарат в футляр. Соседи — муж и жена с одинаковыми квадратными челюстями — продолжали подозрительно на нее поглядывать. По спине Анжелы пробежали мурашки. Надо же, самолет еще в воздухе, а жители той страны, куда она летит, уже заставляют ее ощущать озноб. Они что, все такие — словно изготовленные по одному образцу? Несокрушимые существа с горящими глазами, густыми шевелюрами — настоящий вызов для всех безволосых южан! — и огромными руками, одинаково подходящими для того, чтобы ломать кости или забивать насмешки шутников обратно им в глотки…

«К викингам?! — с испугом вскричала Анжела, рассмешив редактора. — Это же варвары! Рядом с ними даже Аттила выглядит как мелкий проказник!..»

В придачу к пожеланию счастливого пути отдел спорта преподнес ей иронический подарок — мини-драккар, запорошенный искусственным снегом, в прозрачном пластиковом шаре. Шутники хреновы! Провинциальные карьеристы, способные рассказать только про деревенские соревнования по метанию навозных шаров!..

«…Эти искусные мореходы заплывали дальше, чем кто бы то ни было, в поисках чужого добра. Кстати, они устраивали бесплатный шопинг и на наших берегах. И да, это были здоровенные громилы, рядом с ними даже бретонцы — сопляки».

Произнеся эту тираду, она замолчала. Босс насмешливо взглянул на нее, затем протянул ей билет на самолет.

«Анжела, дорогая. Если бы твой папаша не был для нашей газеты тем, чем он был, я бы давно перестал исполнять его просьбы. Но в данном случае… предупреждаю по-хорошему: этот репортаж — твой последний шанс. Такой мелкой газете, как наша, нужен фотограф, точнее, тот, кто достоин называться фотографом. Да, конечно, ты умеешь фотографировать. Но умоляю тебя, в этот раз ограничься тем, чтобы просто нажимать на кнопку! Не раздумывай долго! Нам не нужно высокое искусство — нам нужны факты, спортивные достижения, лица победителей. Спорт — самая дурацкая, но и самая прекрасная штука на свете, поэтому наш читатель хочет видеть на фото самые глупые и самые восторженные физиономии… Ты все поняла? Кстати, не понимаю — чем ты недовольна? Отличное путешествие, королевские командировочные…»

«Да, но холод!..»

«Что холод?»

«Я… это невыносимая для меня вещь».

«Ну, оденься потеплей».

Никто не мог даже представить себе, что зимние холода были для Анжелы синонимом близящегося конца света. Зимой в ее теле как будто замирала жизнь. Она в эту пору не различала красок вокруг — все становилось белым. Это был однотонный мир, без теней, но и без всякого блеска… Словно неумело обработанный, испорченный негатив — в глубине уютной фотолаборатории, где теплилась крохотная лампадка воспоминания. Неактиничная.[70] Кроваво-красная.

«У всех свои фобии. Кто-то боится высоты, кто-то — мышей, кто-то — пауков… Моя фобия — холод».

«Ты справишься. Ко всему можно привыкнуть».

«Нет!.. Это для меня немыслимо…»

На глаза Анжелы выступили слезы немого отчаяния.

Но шеф был неумолим. Опасаясь, что она сейчас расплачется (как обожают делать все женщины, когда не могут добиться своего), он сделал страшные глаза, давая понять, что разговор окончен.

«А еще эти мажоретки…»

«Ну и что, что мажоретки? Ровесницы твоей покойной сестры?.. Но ты-то уже выросла, ведь так? Все давно позади… И потом… черт, ну кого мне посылать, если не тебя? Эти сексуально озабоченные наснимают девчачьих прелестей крупным планом, так что и опубликовать ничего нельзя будет! А твои фотографии, хоть и размытые и плохо скадрированные, по крайней мере, благопристойные!»

Благопристойные!.. Анжела невольно скривила губы в горькой усмешке. За пятнадцать с лишним лет, в течение которых она шла по стопам отца, она усвоила, что вовсе не обязательно делать скандальные снимки, чтобы быть обвиненной в нарушении профессиональной этики. Но она всегда хотела быть фотографом, и сейчас продолжала им оставаться. В семидесятые годы в провинции царила атмосфера полной бессмысленности — что, в общем-то, ее устраивало. Большие города еще не оправились на тот момент от шока шестьдесят восьмого. Повсюду пытались маскировать язвы общества яркими красками и фальшивыми свободами. С заносчивой гордостью тридцатипятилетней Анжела предпочла жить в провинциальной дыре. Там имелись солнце, тишина и благодать. Всепобеждающее трио. Еще одна «троица».

Ознакомительной поездки в Париж, случившейся благодаря отцу, ей хватило, чтобы ощутить всю тщету и самодовольство столичной суеты. Недолго продолжавшаяся карьера была оплачена неизбежной в подобных случаях потерей невинности в сумраке фотолаборатории. Затем, отягощенная несчастной любовью, она попыталась взлететь на собственных крыльях — и наконец вернулась в родные пенаты и приняла священную эстафету фотоискусства из рук отца.

Ее отец… Этот кругленький человечек на протяжении сорока лет был жрецом и главным мастером фотодела регионального масштаба. Десятки тысяч снимков (черно-белых, разумеется), отсортированных и классифицированных по датам, жанрам и географическим пунктам, заполняли огромный рабочий кабинет — главную комнату в доме. Это помещение, наполненное до последнего предела фотографиями, они в шутку называли великой пустотой.[71]

До самой смерти Кристаль обе сестры-близнецы были сильно привязаны к отцу. Он и они с юмористическим цинизмом вспоминали о матери, по собственной воле сложившей с себя семейные обязанности. Нерадивая родительница исчезла во время одной из их командировок в очередную «горячую точку» — так они любили называть короткие поездки в соседние регионы, когда там проходила очередная демонстрация недовольных фермеров или протестный марш экологов. Самое высокое мастерство, считал отец, — снимать вот такую мелочовку. Дочери служили ему чем-то вроде универсальных отмычек. Ни одна дверь, ни один запрет на съемку не могли перед ними устоять. Анжела и Кристаль всюду ходили за ним по пятам, восхищаясь тем, как умело он жонглирует камерами и объективами и с какой скоростью делает снимки, и ожидая момент, когда он на время доверит им коробку с пленками или футляр для объектива. Это забавное трио одновременно умиляло и восхищало своим профессионализмом, мелькая тут и там: среди нагромождений мешков с зерном, на незаконных сидячих забастовках, на ступенях префектур, где подстерегало быко- и свиноподобных местных чиновников…

Такая жизнь могла бы быть вечным раем безвредных удовольствий, если бы однажды, по возвращении из очередной поездки, они не обнаружили на покрытом клеенкой кухонном столе записку с одним-единственным словом: «Простите».

Отец бесконечно долго стоял неподвижно, с самым жалким видом, глядя на этот клочок бумаги.

Анжела, прислонившаяся спиной к ледяной двери холодильника, не осмеливалась ни произнести хоть слово, ни даже дотронуться до мясистой руки отца, неподвижно свисавшей вдоль тела. Именно тогда это тело, согнувшееся под тяжестью футляров с камерами и опутанное ремнями, словно тело пленника, впервые показалось ей невероятно хрупким… Она уже хотела было помочь отцу освободиться от этих гигантских черных пиявок, как вдруг он вынул из футляра пятидесятимиллиметровую камеру, методично настроил ее и сфотографировал трагическое извещение.

Трижды.

— Все в порядке, мадемуазель Анжела? Вы хорошо себя чувствуете?

Ткань. Крошечные дырочки в огнестойкой материи. Карман с клапаном, в нем — тонкая пластиковая папка с инструкцией, как действовать в случае катастрофы. И мелкий мудак, склонившийся над спинкой впереди стоящего кресла, с притворной заботливостью человека, который, глядя женщине в глаза, думает о том, какая у нее задница.

— Что вы сказали, Альбер?

Альбер… Некоторым родителям явно не хватает воображения.

— Я спросил, как вы себя чувствуете.

— Ну, на данный момент, когда мы летим над Северным морем в сторону незнакомой территории и, выбираясь из одной воздушной ямы, сразу проваливаемся в другую, а минуты затишья можно сосчитать с помощью пальцев одной руки… о да, со мной все в порядке, Альбер!

Он смотрел на нее с таким видом, словно бы эти слова достигли его слуха, но не интеллекта. Некогда Альбер мечтал стать великим спортсменом, но, к несчастью, не вышел ростом, из-за чего стал тренером. Он был даже ниже некоторых девушек из своей команды. Было невероятно уморительно видеть его жидкие усики где-то на уровне их плеч.

Нет, кажется, он ничего не понял и даже не попытается понять. До самого конца этой навязанной ей поездки он будет воспринимать ее как еще одну тренершу, подобную себе, которую прикрепили к команде ради усиления спортивной дисциплины (которая может показаться военной только тем, кто слабо знаком с военным делом). Альбер, патентованный наставник мажореток, видит ли он в ней легкую возможность реализовать право первой ночи, так и не реализованное до сих пор?..

— Альбер…

Мелкий мудак резко обернулся и весь напружинился, словно готовясь к прыжку. Рот плотоядно приоткрылся. Щелк-щелк. Без всяких дублей. Три снимка — для него слишком жирно, хватит и одного. Глупость порой бывает восхитительна… Короткая экспозиция — и кадр готов.

— Да, Анжела?

— Послушай, Альбер…

— А мы уже на «ты»? Как норвежцы?

— Да, давай на «ты», если хочешь. Но есть одна вещь, которую ты должен хорошо усвоить: нам предстоит провести вместе долгую неделю в не слишком дружелюбной стране, жителям которой неведом наш прекрасный язык Задига…

— Кого?..

— Вот именно к этому я и веду… Я не твоя коллега, не твоя подружка, даже не официальное лицо, сопровождающее команду. Это моя газета мне поручила освещать грядущие соревнования — о, безусловно, крайне важное событие в мире спорта. Мажоретки очаровательны по определению — хотя, по правде говоря, я предпочла бы снимать сбитых машинами собак. Впрочем, я от всей души надеюсь, что девочки не посрамят французского флага и переплюнут всех конкуренток с большим отрывом. Но! Я буду всего лишь фотографировать твоих соплячек в униформе, а что касается твоих персональных развлечений, это твоя проблема. Сам с ней и трахайся. Тебе все ясно?

«Однако, — подумала она, — почему я хамлю с самого утра? Высота? Тревога? Да, наверняка… Холод? Что, уже?.. Мать твою!..» Нервы сплелись в вибрирующий узел… Дзынь-дринь! От грубости один шаг до вульгарности. От вульгарности один шаг до жестокости. Да, такое с ней случалось, представляя контраст с ее невинной наружностью. Эти редкие всплески дурного настроения заставляли ее страдать. До тех пор, пока не предоставлялась возможность загладить вину.

— Но… я думал… мне казалось…

Альбер догадывался, что лучше прекратить разговор, но тем не менее продолжал:

— Это из-за той фотографии?..

— Да хрен бы с ней, с той фотографией!.. Хватит уже! — раздраженно ответила она.

Недавно газета-конкурент с чего-то вдруг решила опубликовать ту несчастную фотографию столетней давности…

— Прошу прощения, мадемуазель Анжела, не буду больше об этом говорить… Ах, черт, у меня нет конверта для вас… Это потому, что вы не входите в число участниц…

— Что за конверт?

— С рекламными буклетами отеля… Их приготовили для всех девушек. Очень любезно со стороны организаторов, не так ли? Отель «Европа»… название как раз подходит для европейского чемпионата, да? Хотите посмотреть? Там же программа пребывания, расписание тренировок и прочее… Вот, взгляните…

Его глаза горели таким вожделением, что Анжела устремила взор на фотографию.

— Красивый, да? Это кубок чемпионата. Его специально заказали местному мастеру…

Соседние ряды слегка оживились. Девочки пытались разглядеть вожделенный кубок.

— Одну минуту, я сейчас всем все раздам! — объявил Альбер.

И с видом правителя, милостиво расточающего щедроты своим подданным, раздал конверты с буклетами, после чего с пафосом произнес:

— Юные особы! Итак, долгожданный момент близится! В конце этого захватывающего путешествия нас ждут сильные соперницы! В этом году чемпионат приобрел исключительный масштаб: в соревнованиях будет участвовать даже японская команда!

При этих словах шум усилился. Тренер поднял руку.

— Мы неустанно трудились целый год. Теперь мы готовы. Наши выступления отработаны до мелочей, мы близки к совершенству. Там, девочки, придется забыть о холоде, не обращать внимания на провокации, оставаться сконцентрированными — скон-цен-три-ро-ван-ны-ми! Быть лучше всех. Я знаю, что вы это можете! Но я жду от вас дерзновения! Дерзайте! Пользуйтесь любой возможностью, чтобы оказаться впереди с криком «Банзай»!

Альбер окинул своих подопечных взглядом пламенного трибуна. Девушки сидели, склонившись над буклетами. Некоторые пассажиры, явно позабавленные, смотрели на Альбера, ожидая продолжения.

— На данный момент это все, что я хотел вам сказать, — добавил он.

После чего повернулся и снова наклонился к Анжеле:

— Нам предстоит напряженная неделя!

Анжела медленно подняла глаза:

— Альбер…

— Да?

— Заткнитесь.

Он заткнулся.

Когда тренер, покачивая головой, вернулся на свое место, Анжела заметила устремленные на нее любопытные взгляды. Из дюжины участниц победоносной команды, направляющейся на Европейский чемпионат мажореток 1975 года, лишь одна ее крестница Жозетта смотрела на нее сочувственно. Незадолго до того Анжела дала обещание своей лучшей подруге, матери Жозетты, присматривать за ее дочерью, и теперь спрашивала себя, поможет ли ей это обещание преодолеть свою криофобию.

Затем Жозетта вслед за остальными принялась изучать содержимое конверта. Стараясь не показать удивления, она в третий раз взглянула на фотографию кубка. Осеняющие его крылья богини Победы были на фотографии подрисованы фломастером, отчего выглядели гигантскими. К тому же они были позолочены с помощью специальных блесток. Жозетта провела по ним кончиком пальца. Кажется, они были приклеены. Она незаметно выяснила, что только на ее конверте были написаны имя и фамилия: он именно для нее предназначался. Под фигурой Победы золотыми буквами было написано одно-единственное слово: «ТЫ».

Из громкоговорителей послышался треск. Жозетта, словно застигнутая врасплох воровка, быстро спрятала конверт. Пилот объявил, что самолет готовится совершить посадку и что температура воздуха в Осло «всего-то» двенадцать градусов ниже нуля.

Поправляя сбившийся плед, Анжела чувствовала, как ее охватывает паника: двенадцать градусов мороза были для нее равносильны вечной мерзлоте. Ей казалось, что, едва лишь сойдя с трапа, она хрустнет и раскрошится, как тонкий ломтик зажаренного в масле картофеля. Кто, в самом деле, способен выживать при такой температуре?

Паника усиливалась с каждой минутой. За иллюминатором была сплошная чернильная тьма. Если раньше крыло самолета четко вырисовывалось на фоне неба, то теперь оно полностью погрузилось в темноту, и лишь крошечный слабый огонек дрожал в полярной ночи — как некое предостережение свыше. Анжела в тревоге взглянула на часы. Еще только полдень… Сосед объяснил ей, что в это время года приходится довольствоваться лишь несколькими часами скудного солнечного света в день. Она мысленно проклинала своего босса, свою работу, свою жизнь. Она вцепилась в плед, словно утопающий во время кораблекрушения — в обломок корабля. Самолет кружил в воздухе, ожидая получения разрешения на посадку. Город внизу казался гигантским праздничным тортом с тысячью свечей. Постепенно Анжела смирилась с мыслью о том, что придется какое-то время в Осло прожить. Дурные предчувствия развеялись, и какая-то часть ее существа даже получала удовольствие от этого воздушного аттракциона.

Перед выходом на трап Анжеле представилось, что ей предстоит спуститься в огромный ледяной погреб. Аэропорт сиял множеством огней, здесь и там виднелись яркие автомобильчики техперсонала, стюард дружелюбно кивнул ей на прощание, ее «арктическая» одежда вполне защищала от холода. Но едва лишь в лицо ей ударил порыв ветра и она непроизвольно сделала глоток ледяного воздуха, Анжела плотно сжала губы и, словно для большей надежности, прикусила их зубами. Задыхаясь, она чувствовала, как ноги у нее подкашиваются. Она непроизвольно ухватилась за руку старшего пилота, который при виде ее лица решил, что ей плохо. Полагая, что оказывает ей услугу, он подхватил ее под локоть и буквально вытолкнул наружу — чтобы дать ей возможность быстрее прийти в себя на свежем воздухе. Оказавшись на верхней ступеньке трапа, Анжела застыла на месте: при виде обледенелых ступенек, спускавшихся к заметенной снегом посадочной полосе, ее начала бить дрожь. Внезапно снег закружился вихрем. Здание аэропорта скрылось за белой слепящей завесой, а снежинки впились в лицо, словно множество мелких иголочек.

«Осторожнее с лестницами, не то шею свернешь…»

Не сдержавшись, Анжела громко вскрикнула. В окнах автобуса, который ждал внизу, чтобы отвезти их к зданию аэропорта, появились встревоженные лица пассажиров. Старший пилот и стюардесса склонились над Анжелой, которая, поскользнувшись, упала и теперь неловко пыталась подняться. Ее ноги в тяжелых ботинках разъезжались в стороны.

— Мадемуазель Анжела! — вскричал Альбер.

Его возглас заставил ее вздрогнуть. Услышав торопливые шаги по ступенькам трапа, она поняла, что рыцарь Альбер Доблестный бросился ей на помощь.

Ее мускулы и все остальные составные части опорно-двигательного аппарата были буквально парализованы холодом. Над ней в колючей пелене снега склонился трехголовый монстр, произносивший что-то нечленораздельное. Одна из голов была альберовская. Жидкие усики тренера заиндевели, к его бровям приклеились крупные снежинки с идеально четкими узорами.

«Осторожнее с лестницами!..»

У Анжелы появилась твердая уверенность, что она больше ни минуты не сможет оставаться на открытом воздухе. Если только ее тело не приноровится к окружающей среде самостоятельно… Сознание, со своей стороны, пыталось убедить ее, что человеческое тело, поскольку оно состоит вовсе не из стекла, не должно рассыпаться на осколки при минус двенадцати. Но, пытаясь рассуждать здраво, Анжела в то же время видела, как ее сестра Кристаль улыбается ей из снежного вихря и машет бледной призрачной рукой, шепча предостережения.

Охваченная внезапным приступом гнева, изумившим тех, кто хотел ей помочь, Анжела оттолкнула их и, не вставая, стала двигаться назад к двери самолета. Старший пилот и стюардесса ошеломленно смотрели на нее, не пытаясь помешать. Из распахнутой двери с легким шипением вырвался поток теплого воздуха.

Командир экипажа гневно закричал что-то сотрудникам службы безопасности. Альбер, совершенно растерянный, успел лишь заметить лицо Анжелы, промелькнувшее в иллюминаторе. В следующий миг оно исчезло.

Под сводами огромного здания аэропорта царила упорядоченная суета, словно в муравейнике. Прибывающие и отбывающие пассажиры двигались в разных направлениях, не сталкиваясь и не пересекаясь. Небольшая суматоха была заметна лишь у входа номер «32».

Навстречу французской делегации поспешили встречающие сразу с нескольких сторон, слегка нарушив четко организованное общее движение. Подошедший первым полицейский сразу же принялся вежливо, но настойчиво расспрашивать несчастного Альбера. По углам рта жалко свисли влажные слипшиеся усики тренера, и он как заведенный повторял одну и ту же фразу:

— I don't speak English, I don't speak English…

Очевидно, с точки зрения Альбера, все иностранцы должны были дублировать свою речь на французском языке. В конце концов норвежский офицер понял, что на данный момент не добьется никакого толку от собеседника. Отряд полицейских в оранжевой униформе, каждый из которых был почти вдвое выше тренера, окружил крохотный островок французской делегации. Юные чемпионки по задиранию ног, раскрасневшиеся от смущения и в то же время возбужденные близким присутствием немалого количества мужчин, перешептываясь и хихикая, теснились за спиной Альбера.

Наконец появился последний встречающий. Один. Но не заметить его было невозможно. Муравьи-пассажиры, пораженные, застывали на месте, глядя на неторопливо шагающего гиганта, его мерно раскачивающиеся мощные руки и густые светлые волосы, собранные в конский, без преувеличения, хвост. При виде него полицейские, окружавшие французскую делегацию, непроизвольно перестроились, образуя кордон в виде черепахи или, скорее, щита. Гигант в длинной светлой куртке из дубленой овчины остановился перед ними и широко улыбнулся.

— Приветствую! — сказал он по-французски с ужасным акцентом. — Меня зовут Имир. Я ваш переводчик.

Полицейские тут же заговорили на повышенных тонах, толкая Альбера перед собой. Они указывали на недавно прибывший самолет, который с трудом можно было различить сквозь снег, кружившийся вихрем по ту сторону стеклянных дверей. Сотрудники техслужбы суетились возле трапа, напоминавшего гигантского червя, присосавшегося к боку самолета.

Не переставая демонстрировать превосходные зубы в широкой улыбке, Имир быстро оглядел стоящую перед ним группу. С трогательным синхронизмом все двенадцать мажореток, не сговариваясь, выпрямились и расправили плечи, отчего грудь каждой из них обозначилась под синим нейлоном одинаковых курток. Огромный, на голову выше всех остальных мужчин, северянин, по контрасту с ледяным холодом своей страны, излучал теплоту и доброжелательность. Он сделал широкий жест рукой, обводя всех прибывших — словно наседка, берущая свой выводок под крыло, — и прогрохотал, что они могут идти получать багаж. Сам он вслед за офицером направился к выходу (ему пришлось пригнуться, чтобы пройти через рамку металлоискателя).

Экипаж самолета встретил их на другом конце гофрированного каучукового туннеля.

— Мы вскрыли дверь, но никто не решается подойти к этой сумасшедшей.

— У нее нервный приступ, — пояснила стюардесса.

— Истерика, — раздраженно уточнил старший бортпроводник.

— То есть придется применить насилие? — спросил полицейский, машинально кладя руку на рукоять пистолета, выглядывающую из кобуры.

Имир в один шаг миновал членов экипажа, сделал им знак подождать, а сам вошел в кабину пилотов и начал осторожно продвигаться по узкому проходу, чуть согнувшись и опираясь на спинки кресел, которые рядом с ним казались игрушечными. Когда Имир оказался в глубине кабины, он не смог скрыть удивления от неожиданного зрелища. Затем черты его лица смягчились. Повернувшись к двери, он крикнул:

— Да ее всю трясет! Включите обогрев!

Стюард, что-то недовольно бормоча, исполнил приказание.

Жалкое и трогательное существо, скорчившееся в углу, действительно тряслось всем телом и стучало зубами, не разжимая сухих потрескавшихся губ. Оно подняло красные от слез глаза на выросшего перед ней гиганта, от одного присутствия которого, казалось, уже стало теплее.

Он мягко заговорил с Анжелой. В его глазах был отблеск какой-то странной тайны. Его ладони, каждая из которых была размером с голову Анжелы, словно две птицы, медленно опустились к ней. Их осторожные прикосновения успокоили ее онемевшие от напряжения, скованные страхом нервы.

Губы викинга произносили какие-то успокаивающие слова, смысл которых она не понимала, но улавливала по интонации. Он приподнял меховые уши ее шапки, словно для того, чтобы она лучше его расслышала, и повторил:

— …переводчик… пришел за тобой… все в порядке… можешь на меня положиться…

— Я ни за что не выйду, там снаружи минус пятьдесят, там полярная ночь, мне холодно, я боюсь холода, я боюсь темноты, я не выйду, я умру, если выйду!

— Все будет хорошо… Я — Имир. Ты — Анжела. Я знаю, что ты фотограф. Прилетела вместе с командой мажореток.

— Мои камеры!

Проследив за ее взглядом, он одним движением пальца отодвинул задвижку на двери багажного отделения. Футляры с камерами в его руках казались игрушечными. Анжела схватила их, как неожиданный подарок:

— Спасибо.

— Самолет должен лететь, Анжела. Еще дальше. Туда, где еще холоднее…

У этого человека была странная улыбка: губы изгибались как будто сами по себе. Анжела, как загипнотизированная, смотрела в его светло-голубые ледяные глаза. Абсолютно естественным движением он снял с себя дубленку и, держа ее перед собой, сказал:

— Надевай.

Перед этой стеной из потертого пожелтевшего меха Анжела не смогла устоять, и в следующее мгновение ее окутал надежный теплый футляр, пахнущий варварской северной дикостью и в то же время — чем-то нежным и теплым, почти материнским.

— Ах! Вот она! — с притворным энтузиазмом воскликнул Альбер.

Сквозь стеклянные двери было видно, как гигант неторопливо приближается, ведя за руку семенящую Анжелу, совсем крошечную рядом с ним. Надев на себя огромную дубленку, она казалась несчастной красавицей, укутанной в шкуру чудовища. Остановившись перед группой мажореток, смотревших на нее округлившимися от удивления глазами, она заговорила первой, чтобы с ходу пресечь все комментарии:

— Прошу прощения, Альбер, я…

— Сфотографируйте нас, мадам! — громко сказала одна из девчонок.

Анжела даже не взглянула в ее сторону и сухо произнесла:

— Я предупреждала, что не выношу холода. Теперь вы знаете, с кем имеете дело.

— Все в порядке?.. — пробормотал Альбер.

— Ну да.

— Вы уверены?

— Ga! — пробасил викинг. — Все за мной в автобус!

Имир поднял руку — на запястье у него висели все футляры с камерами Анжелы — и указал на выход. Побледнев, Анжела стиснула зубы, чтобы удержаться от очередного приступа. Снаружи стоял огромный двухэтажный автобус, зажатый огромными сугробами, словно в омерзительной пытке.

— Ga! Пошли!

Не дожидаясь возражений, Имир потянул Анжелу за собой. Следом поспешила вся группа.

— Может, все-таки стоило надеть на колеса цепи?.. — в который раз безрадостно проговорила Анжела.

Этот риторический вопрос был заглушён возбужденным гвалтом девушек, тревожными завываниями мотора автобуса и комментариями Имира, чей голос грохотал как из бочки. Вращая мощный кожаный руль буквально одним пальцем, он время от времени указывал за окно, где почти ничего нельзя было разглядеть за снежной завесой, и давал короткие пояснения:

— …Nasjonalgalleriet!.. Munch-museet!.. Karl-Johans gate!

Такое уже было в детстве, когда они с отцом однажды возвращались из очередной поездки в «горячую точку». Застигнутый метелью, их «додж» начал чихать и трястись, тычась мордочкой в непроницаемую снежную пелену. Только тогда отец, видимо осознав, что они вот-вот свалятся в кювет, соблаговолил надеть цепи на колеса.

— Может, стоило надеть цепи?.. — машинально повторила Анжела.

— О, такому автобусу ничего не страшно! — воскликнул Альбер. — Машина-зверь! Я знаю его конструкцию наизусть — у меня есть макет. Правда, это макет прошлогодней модели… Так забавно быть внутри! Значит, сначала мотор был впереди, а потом они сделали его сзади. Или нет, вру. На самом деле…

— Не волнуйся, крестная, наш шофер, судя по всему, умеет ездить по льду.

«По льду? Жозетта сказала по льду?» — мысленно ужаснулась Анжела. Она взглянула на юную крестницу, стоящую перед ней в проходе между креслами. Такое бесстрашие повергло Анжелу в изумление.

— Он здесь полностью в своей стихии. Примерно как я, когда вскидываю свой жезл…

— Так высоко в небе…

— Так высоко в небе?.. Мне всегда нравилось, как мама произносит эту фразу. Она мне сказала, что услышала ее от тебя, когда вы обе были мажоретками…

— Когда-нибудь я тебе об этом расскажу.

— Обещаешь?

О господи, до чего въедливая девчонка! Вся в мамашу…

Внезапно Жозетта склонилась к ее уху и прошептала:

— Вот увидишь, мы победим! Это точно!

— Поживем — увидим, дорогуша.

Она заметила, что щеки крестницы порозовели. Ну и ладно. По крайней мере, сейчас Анжела обращала уже меньше внимания на дорогу. Она почти не замечала ледяные арабески на стеклах и то, как заносит автобус. Даже слабый, но неотвязный запах рыбы, ощущавшийся внутри салона, ее больше не раздражал.

Испытывая блаженство, Анжела подумала: «Он меня везет. Он возит маленьких детей в своем автобусе, он спасает их из снежных бурь и увозит в безопасное место. И я для него тоже как ребенок. Он меня согрел. В его глазах была такая надежность… Я чувствую себя рядом с ним необыкновенно уютно. Этот старый автобус — как огромный ватный кокон, и мне совсем не хочется из него выходить. Все хорошо, что хорошо кончается. Никаких больше фотографий, никаких тяжеленных камер, которые таскаешь на себе как вериги… Безымянная шерпа,[72] я карабкаюсь по мгновениям чужих жизней… А ведь единственная фотография, которая имеет ценность, — моя… А я?.. Что на меня нашло?.. Я сижу, такая прямая, так торжественно застывшая, на заднем сиденье, утопив руки между кресел… Надо же, я больше не дрожу…»

Ветровое стекло автобуса казалось непроницаемым из-за вихрившегося снаружи снега. Среди этой белизны внимание Анжелы привлекло что-то вроде небольшого просвета; это оказалось зеркало заднего вида, под которым болтался на шнуре улыбающийся игрушечный лось. Время от времени, когда Имир полностью сосредоточивался на дороге, Анжелу не оставляло ощущение, что он украдкой наблюдает за ней в это зеркало.

После неизвестно скольких километров пути Анжела подышала на запотевшее стекло и посмотрела наружу. Снег перестал. Они ехали по улицам Осло. Город с его скоплениями разноцветных кукольных домиков показался ей каким-то искусственным. Из-за долгой поездки она погрузилась в сонное оцепенение. Анжела немного отодвинулась от окна, но продолжала смотреть в круглую лунку. Она увидела какое-то длинное здание, ярко освещенное и сияющее в ненастоящей ночи. Через минуту она поняла, что именно здесь им и предстоит жить: это был тот самый отель «Европа» с одноименным рестораном — типовой, безликий и холодно-равнодушный. Такие отели есть везде, неважно, какая у них вывеска и флаг. Внутри обязательно будут огромный холл, отличающийся показной роскошью, с ярким безвкусным ковром на полу; псевдоантичные статуи, выставляющие напоказ свою гипсовую наготу; перегородки из экзотического дерева между столиками в кафетерии… Анжела уже представила свой номер — безупречную комнату для крепкого скандинавского сна. Слишком маленькая ванна с пластиковой занавеской. Каждый день, словно по волшебству, новые аккуратные кусочки мыла, крошечные тюбики зубной пасты и шампуня, еще какие-то приятные мелочи…

Войдя в холл несколько минут спустя, Анжела, не удержавшись, воскликнула:

— Таити!

И этот возглас разнесся под высокими сводами холла.

Ее соотечественницы с тревогой переглянулись, опасаясь, что с фотографом случится новый приступ.

Стоя перед сверкающей стойкой администратора, Анжела словно бы уменьшалась в росте на сантиметр каждый раз, как повторяла все тише и тише:

— Таити…

Директор отеля, высокий скелетообразный тип, гостеприимный, как тюремные ворота, с неискренней дежурной улыбкой произнес что-то заискивающее, обращаясь к ней.

— Он приносит извинения за оплошность сотрудников аэропорта, — перевел Имир, — и обещает, что твой багаж будет здесь через два дня. Не позже!

Группа мажореток теснилась у стойки, получая магнитные пропуска от номеров. Объявление о том, что девушки могут отправиться в сауну, если пожелают, вызвало всеобщий энтузиазм. Анжела в мрачном расположении духа отошла от них и направилась к теплой райской искусственной реке, протекавшей среди настоящих тропических растений. На белом песке под кокосовой пальмой сиротливо стояла ее сумка.

— Анжела!

Ну что еще? Она повернулась, пытаясь держать себя в руках.

Ей нужны силы. Сила.

Ее близкие друзья знали, что она может «взбрыкнуть» в самый неподходящий момент. Но здесь ее никто не знал. Даже ее крестница удивлялась, глядя на нее.

Гигант-полиглот, почти комически согнувшись, протягивал Анжеле драгоценные футляры с камерами.

— Анжела?..

— Спасибо, вы очень любезны, — сухо сказала она, забирая у него футляры.

И, чувствуя спиной его взгляд, торопливыми шагами направилась по ковру с ярким психоделическим узором прямо к лифту. Двери лифта сомкнулись за ней — и перед ним.

Глава 2

Адриана, капитан итальянской команды, заперлась в ванной комнате.

— Ты зачем закрылась? Чтобы пописать? Какая там отделка? Я тоже хочу взглянуть! — быстро говорила Грациэлла, ее соседка, в восхищении рассматривая убранство номера.

Здесь было даже красивее, чем на фотографиях в проспекте. В маленьком провинциальном городке, откуда приехали итальянские мажоретки, был один-единственный отель с покосившимися, расшатанными ставнями, недалеко от вокзала. Грациэлла снова нетерпеливо постучала в дверь.

— Сейчас…

Тон Адрианы встревожил ее подругу. Всего лишь несколько минут назад Адриана ворвалась в номер с видом завоевательницы, а сейчас говорила тихим, даже каким-то испуганным голосом.

Поднявшись с «трона», она застыла, неотрывно глядя на зеркало и даже забыв натянуть трусики. На зеркале были нарисованы золотой краской два неровных треугольника, соединенных между собой так, что казались крыльями бабочки. Адриана провела пальцем вдоль контура рисунка. Краска уже высохла. Точно такой же краской, словно состоящей из мелких золотых блесток, было написано послание, которое она нашла в своем конверте с рекламными буклетами.

Она быстро стерла рисунок комком туалетной бумаги. Странная бабочка исчезла. Потом Адриана провела кончиками пальцев по слову «ТЫ», убеждая себя, что это обещание адресовано ей. Да, это не может быть никто иной, кроме нее.

Директор, удовлетворенно подсчитывая выручку от размещения столь многочисленных постоялиц, бесшумно проходил по коридорам, тенью скользя вдоль стен и иногда останавливаясь у какой-нибудь двери, из-за которой доносились возбужденные голоса.

Участницы соревнований, прибывшие из южных стран, были расселены на нижних этажах; те, что приехали из северных краев, — на верхних этажах. Лишь японки вызвали у директора некоторые затруднения. Будучи натурой картезианской, он вместе с тем был обуреваем противоречиями. Служащим отеля «Европа», на головы которых он неожиданно свалился непонятно откуда, было нелегко к нему приноровиться. Неспособный быстро принимать решения, он подолгу раздумывал перед растущей грудой вопросов, а потом выбирал тот или иной вариант действий наудачу и требовал неукоснительного воплощения его в жизнь. Наконец он решил поселить жительниц Страны восходящего солнца в номерах, выходящих окнами на восток, хотя увидеть восходящее солнце нельзя было вот уже месяц. Довольный, он направился по лестнице вниз.

Щелк. Щелк. Щелк.

Слишком широкая кровать и светильники над изголовьем в тон абажуру под потолком.

Анжела сняла верхнюю одежду и, пока ванна наполнялась горячей водой, быстро осмотрела номер. Потом встала на стул, чтобы сделать снимок в другом ракурсе, и — щелк-щелк — увековечила для истории пустые шкафы. Теперь ванная комната: сушилка для волос крупным планом и прозрачная пластиковая занавеска. Вернувшись в комнату, Анжела сдвинула жалюзи и сняла вид из окна, — темноту полярной ночи почти не рассеивали яркие неоновые вспышки.

Тук-тук.

— Крестная? Я тебе принесла кое-какие вещи, чтоб было во что переодеться… мы ведь почти одного роста… Анжела?..

Расслабившаяся в горячей ванне Анжела не отвечала. Жозетта, немного подождав, постучала снова:

— Ты идешь с нами?..

Потом, должно быть, она заметила табличку, повешенную на ручку двери, и больше не задавала вопросов.

Блаженствуя в горячей воде после всех треволнений сегодняшнего дня, Анжела даже слегка задремала. Разбудил ее голос Альбера.

— Мадемуазель Анжела, все в сборе, не хватает только вас!.. Вы меня слышите, мадемуазель Анжела?.. Это Альбер! Только вообразите, здесь не подают спиртного! Можете себе представить? К счастью, итальянцы об этом знали — они привезли с собой несколько бутылок! Интересные дела, а?..

Одна мысль о том, чтобы слушать болтовню мажореток, разгоряченных каким-нибудь «розовым игристым», заставила Анжелу содрогнуться. Она хотела было ответить резкостью, но сдержалась.

— Мадемуазель Анжела?..

Наконец он все-таки убрался.

По прошествии еще нескольких минут ручка входной двери медленно повернулась.

Анжела замерла. Альберт что, решил вернуться? Паршивый мелкий мозгляк, не дождавшись приглашения, пытается самостоятельно проникнуть в номер. Надежно ли заперта дверь? Так или иначе, она была не слишком прочной. Анжеле показалась, что она слышит потрескивание дерева… Затем — тишина. Альбер (или кто-то другой) ушел.

Ощутив легкий озноб от этой абсурдной ситуации, она открыла кран с горячей водой и почувствовала, как блаженное тепло разливается вдоль ее ног. Даже если кто-то еще станет барабанить в дверь, услышав плеск воды, Анжела решила не реагировать. Разве что это будет прекрасный викинг… а почему бы и нет, в конце концов? Конечно, она ничуть не похожа на высокую белокурую северянку, но ведь и у субтильных брюнеток есть свой шарм… Нет? Нет. Никто больше не пришел. Анжела снова погрузилась в воду, сжавшись в слишком тесной ванне. Ее голова постепенно, миллиметр за миллиметром, соскальзывала все ниже, пока бортик ванной не оказался вровень с ямочкой у основания затылка. Равновесие на границе полярного круга.

Она подумала: «Вода. Столько воды со вчерашнего дня… Холодной или обжигающей. Снежинки, лед, пар. Почему вокруг меня столько воды? Я ни о чем таком не просила. Я просто хотела оставаться в нашем доме и, может быть, когда-нибудь решилась бы навести порядок в папином кабинете…»

Она посмотрела на пальцы своих ног, торчащие из воды у противоположного края ванны. Машинально отметила, что следовало бы накрасить ногти.

Глава 3

Настоящий международный девичник собрался на диванах цвета семги. Участницы потягивали вино с видом кинозвезд. Из общей массы девиц выделялся мощный торс Имира. Его глаза горели, мускулы были напряжены — он напоминал большого хищного зверя, неожиданно оказавшегося в раю непуганых домашних птиц.

«Хомячки, — подумал он. — Пухлые щечки, пустые глазки… Или течные морские свинки».

Он развлекался, представляя себе ревущего монстра, неожиданно появляющегося в центре салона. Или, еще лучше, белых медведей, набрасывающихся сразу с нескольких сторон на стаю перепуганных пингвинов. Потом заметил обращенную к себе прилизанную головку тюленя с тонкими жидкими усиками и стеклянными глазками-пуговками. Альбер за ним наблюдал. Увидев, что Имир это заметил, французский тренер приблизился к нему с двумя бокалами в руках:

— Шампанского?

— Я не чувствую вкуса.

— Вам не нравятся пузырьки?

— Нет, я потерял вкус и обоняние, еще в юности.

— Но ведь это ужасно!

— Не знаю.

— Нет-нет, это и вправду ужасно! У моей жены есть родственник, такой же, как вы. Совсем как вы! То есть, конечно, не такого крепкого сложения… Но он, как и вы, потерял вкус и обоняние. Да-да, я вспомнил, по-научному это называется «эносмия» и «агезия». Это редкие заболевания. Но вы знаете, старина, не стоит отчаиваться! Гораздо хуже приступ мигрени — как будто в голову вкручивают сверло! А потом, когда все проходит, ты как будто заново рождаешься! Понимаете, о чем я?

— Да, это счастье…

— Вы даже не представляете какое! Правда, тот родственник, о котором я говорил, двадцать лет прожил в Барбе. В один прекрасный день он, видимо, просто перестал выносить запах тамошних жареных сосисок…

Альбер хохотнул, но собеседник его не поддержал. Просто отвернулся и начал рассматривать салон.

— Вам повезло, у вас остались глаза, чтобы плакать. Не так ли?

— Да.

Директор отеля поприветствовал обоих мужчин вежливым кивком. Уголки губ Альбера взметнулись вверх.

— Господин директор, правда ли, что сауна бесплатна? Девушки хотели бы воспользоваться…

— Сауна?

Кажется, это было единственным словом, которое директор понял. Он кивнул. Альбер тут же сообщил радостную новость подопечным. Раздался очередной взрыв восторженных возгласов. Ах, какая замечательная страна Норвегия, какой роскошный отель, какая полезная вещь сауна, особенно для спортсменок! О да, они будут ходить туда утром и вечером! При этом каждая из команд втайне была уверена, что благотворный очистительный пар поможет именно ей одержать победу.

— Надо устроить badstua. Настоящую сауну по-норвежски! — пророкотал Имир.

Девушки восторженно запрыгали, словно юные форели над ручьем. Имир невольно сел и даже немного смутился при виде столь восторженной реакции.

Альбер продолжал задавать вопросы со своей раздражающей назойливостью.

— Но что настоящая сауна по-норвежски? Это так ужасно? А сауна в отеле, она чисто норвежская? Или смешанная?

— У меня дома, на севере, такая, — сказал Имир. — Очень просто: как раскалишься добела, выскакиваешь наружу, пробиваешь лед во фьорде и прыгаешь прямо в прорубь! Вот это настоящая сауна по-норвежски!

Но вместо радостных возгласов его ответ заставил мажореток недоверчиво переглянуться. Видимо, все они пришли к молчаливому соглашению, что их гид пошутил. Расхохотавшись, он показал им на плане отеля, где находится сауна, и быстро направился к выходу, не обращая внимания на Альбера, который пытался выяснить еще какие-то технические детали.

Пытаясь скрыть неловкость, французский тренер отошел от двери и вклинился в группу мажореток — ими-то, по крайней мере, он мог помыкать, как хотел. (Правда, для этого нужно было держать себя в руках — не слишком увлекаться разглядыванием юных прелестей, сосредоточившись на мускулатуре, и больше внимания уделять выправке, а не соблазнительным изгибам.).

Затем он присоединился к своим коллегам-иностранцам, собравшимся в небольшом отдельном кабинете, примыкавшем к главному залу ресторана. Они разглядывали что-то, стоя возле витрины. Заметив Альбера, некоторые из них ему кивнули.

В витрине стояла ярко освещенная позолоченная статуэтка. Альбер глубоко вздохнул, предвкушая, как его команда получит этот приз.

— Похожа на бабочку, да? A butterfly…

Коллеги с ним согласились.

«Какое великолепие, — думал Альбер. — Настоящее сокровище! И я буду держать его в руках! Я спою гимн мажореток, потрясая этим трофеем, как парадным жезлом! И мадемуазель Анжела сфотографирует эту сцену. Какая изящная фигурка, такая тонкая и стройная!.. Одна нога согнута в колене, жезл вертикально воздет к небу! Лишь стремление к победе могло помочь в создании такого совершенства! Я тоже своего рода скульптор… И я добьюсь победы! Это так же несомненно, как…»

У него буквально захватило дыхание. Коллега-итальянец насмешливо взглянул на него и произнес:

— Синьор Альбер… Cui va piano, va sano!..[73]

Глава 4

Французская команда объявила общий сбор, и все претендентки на чемпионский титул устремились в сауну. Стайки мажореток собрались в предбаннике, стены которого были обшиты деревянными панелями.

Юная плоть, влажная и разгоряченная, теснилась на небольшом пространстве. Плечи, круглые, словно детские, щеки терлись одни о другие; торсы и ноги едва могли двигаться в этой давке. Полотенец оказалось недостаточно. Вскоре самые смелые, к тому же подбодренные алкоголем, скрылись в волнах горячего пара, постепенно все сильнее сгущавшегося, по мере того, как к нему примешивались испарения тел. Постепенно лихорадочные смешки стихли. Лица, выступающие из мутной серой пелены, казались ангельскими. Во взглядах, устремленных на соседок, сквозило любопытство. Теснота на время умерила дух соперничества. Некоторые девушки были хрупкими, почти бесплотными. Их детские фигурки тонули в атмосфере всеобщей расслабленности. Другие, более развитые, сравнивали, чьи ягодицы более соблазнительны, у кого самая красивая грудь. Девушки, выглядевшие уже почти как женщины, лениво толкались, их тела становились напряженными, взгляды — жесткими, в их глазах вспыхивал гнев. Вот-вот могла разгореться ссора.

На скамейках в предбаннике сидели другие девушки, широкобедрые, яркоглазые, расслабленные, прислонившись к влажным деревянным панелям. Самые юные, сгрудившиеся в углах, стыдливо обмотались полотенцами.

Но вскоре большинство полотенец соскользнули на пол, образовав мягкие, пружинящие под ногами дорожки, по которым приятно было ступать.

Жозетта, сидевшая недалеко от печи, в самом средоточии всей этой расслабленной и одновременно возбужденной юной наготы, время от времени выливала ковш воды на раскаленные камни. И каждый раз густое облако пара, похожее на шипящего кота, обволакивало ее жарким пульсирующим коконом. Привлеченная шумом, она передала ковш соседке и вышла из парной, красная с головы до пят.

Все мажоретки постепенно перебрались в центральный зал, образовав многонациональное сборище, похожее на единое тело, бесформенное, но могущественное, с сотней рук, ног, грудей, голов, ртов, колышущееся в каком-то глубоком трансе, — болото, насыщенное густыми испарениями секреций. Воплощенный дух женскости.

Тем временем за пределами сауны накаленная обстановка все никак не стабилизировалась. Альбер и его коллеги, по контрасту с невозмутимым директором отеля, были красны и возбуждены.

Коренастый тренер-шотландец с копной рыжих всклокоченных волос угрожающе выпячивал скошенную нижнюю челюсть. Из-за того, что его кривоватые ноги были обнажены, он казался выше, чем на самом деле. Его килт слегка топорщился на уровне промежности. Чтобы скрыть эту неловкость, он отступил за спины коллег. Австриец и немец обменялись заговорщицкими, даже слегка игривыми взглядами. Итальянец не смог сдержать легкой отрыжки, назревавшей у него внутри уже некоторое время.

Альбер протянул вперед руку и, попытавшись изобразить, что этот жест спонтанный, уперся растопыренными, словно приемная антенна, пальцами в нагретую с обратной стороны деревянную перегородку предбанника.

Жестяной ковш звякнул и опрокинулся. Отдельные струйки пара начали просачиваться в пустой предбанник. Пол в сауне дрожал от ударов об пол множества ног, маршировавших на месте.

Собравшиеся в центре возбужденные мажоретки пытались изобразить парадный марш, выполняя разные трюки военной хореографии. Дух соперничества наконец завладел ими. Они наперебой демонстрировали «мулине» и высоко вскидывали ноги с оттянутым мыском. Каждая словно пыталась оттеснить соперниц с воображаемой парадной дорожки, размахивая невидимым жезлом, перебрасывая его из одной руки в другую или усаживаясь на него верхом. Распаренная, раскрасневшаяся плоть каждой из них словно стремилась одержать чувственную победу над плотью соперниц.

Казалось, что Жозетта, над чьей головой то и дело вспыхивал золотистый ореол влажных растрепанных волос, вот-вот станет победительницей — все ее движения были безупречны. Но тут Адриана, капитан итальянской команды, не в силах смириться с поражением, в ярости набросилась на соперницу. Почти сразу же завязалась всеобщая потасовка, и в одно мгновение разрушилась гармония, царившая в сауне еще несколько минут назад.

На ощупь погружая руки в печь, мажоретки набирали полные горсти уже остывающих камешков и, сжимая в кулаках это оружие, бросались в бой, облаченные вместо доспехов лишь в собственную ярость — но даже в таком виде подобные юным валькириям, вершащим судьбы воинов на полях сражений.

Встревоженные истерическими воплями, тренеры беззастенчиво устремились вглубь сауны. Облеченные двойной властью — взрослых и мужчин, — они быстро восстановили спокойствие. Но, сознавая, что все-таки проникли на запретную территорию, они принялись быстро хватать полотенца и набрасывать их на плечи подопечных. Главные зачинщицы быстро стушевались и, поспешно одевшись, выскользнули в коридор.

Наибольшего труда стоило растащить Жозетту и Адриану, которые, как кошки с выпущенными когтями, царапали и даже кусали друг друга: в зубах у каждой осталось по несколько волосков соперницы. Затем Альбер и остальные тренеры подобрали рассыпанные камни и положили их обратно в остывающее жерло печи.

Глава 5

Остывшая в ванне вода разбудила Анжелу. Во рту у нее пересохло, кожа покрылась пупырышками. Однако Анжела не сразу поняла, где находится. Потом вспомнила: «Ах да, ванная в моем номере в отеле, в Осло. Так далеко от всего, к чему я привыкла. Так далеко от собственных вещей, которые сейчас где-то над океаном… Моя зубная щетка, а не я, отправилась в экзотическое путешествие. Моей собственной зубной щетке повезло больше, чем мне. Моя жизнь несправедлива. Как можно верить в какую-то предначертанную судьбу — в этом хаосе жизни? А как поступают другие? Я не говорю об удачливых людях, о баловнях судьбы или о тех, кто доволен своим маленьким счастьем… Они притворяются, что ничего не ждут, занимаются рутинными делами, заботятся о потомстве, ведут счет достижениям и потерям… Если бы у меня хоть было больше воображения!.. Что за удовольствие постоянно возиться с фотографиями? Чем я занимаюсь? Папа, я вообще реальна? Иногда я в этом сомневаюсь. Мне не везет в жизни. Почему мне ни разу не удалось всерьез влюбить в себя мужчину или — чем черт не шутит — женщину? Может быть, мне нужно сбросить старую кожу, как змее? Я даже не страдаю по-настоящему. Просто живу. Бреду куда глаза глядят. Последний шаг был длиннее, чем обычно… Мое тело ждет, что я его согрею. Куда подевалось солнце? Я имею на него право, как и все остальные! Я бы хотела, чтобы меня забыли в самолете, как мой багаж! Тогда бы я увидела белый раскаленный песок, синее море!.. Господи, какая же я бледная! Как будто выцвела…»

Поднявшись в ванне во весь рост, Анжела разглядывала себя в мозаике зеркальных плиток. Она слабо улыбнулась, глядя на свое изломанное отражение. Это действительно была она, Анжела, в этом не было никаких сомнений. Зеркала отражали ее истинный возраст. Внешне она выглядела молодой женщиной неопределенного возраста, однако цифры были определенными: 35. Будучи написанными, цифры обретают гораздо более четкий смысл, чем буквы.

Взгляд Анжелы заскользил по стыкам зеркал, преломлявших ее отражение, дробивших его на мелкие кусочки, словно гигантский пазл. Если разбить зеркала, ее тело разлетится на тысячу осколков… Кто их соберет? Нельзя воссоздать образ человека, если не знаешь его тела во всех подробностях, от кончиков волос до кончиков ногтей… Существо, которое знаешь наизусть… Она или ее несчастная сестра была там, в зеркалах?.. Но, в конце концов, это одно и то же. Спустя двадцать лет после ухода Кристаль ее сердце продолжало биться в груди Анжелы. Двойняшка в зеркале словно говорила: «Когда ты посмотрела в зеркало в тот день, ты ощутила тоску, словно тяжелый груз на плечах, и подумала о самоубийстве…» Анжела коснулась своего отражения. Пальцы с легким скрипом скользнули по зеркальной поверхности. С некоторым зрительным усилием она восприняла себя в зеркале как единое целое. Потом она подумала о ежегодном общем снимке в день рождения, который она и сестра никогда не забывали сделать. Кроме себя, обнаженных, стоявших перед зеркальным шкафом в дальней комнате, они увековечивали и год. Это отец их фотографировал. После смерти Кристаль она одна продолжала эту семейную традицию. В один прекрасный день она собрала все эти снимки и прикрепила на большую доску вроде мольберта, создав наглядную иллюстрацию всех предыдущих лет своей жизни. Не отчет о пережитых событиях, нет — только себя, каждый год на мгновение останавливающую разрушительное время. Развлекательный стенд, который можно подолгу разглядывать в одинокие вечера…

Ее лицо, окаймленное влажными черными прядями, застыло. Она превратилась в свое отражение и теперь созерцала собственную неподвижность. Анжела пристально разглядывала себя. Только глаза двигались на ее лице — слишком темные, по ее мнению.

Она была скорее высокой, выше среднего роста, крепко сложенной, но при этом казалась хрупкой.

«Будь осторожна, Анжела, — повторял ей школьный врач, — у тебя хорошо развиты мышцы и связки, лучше, чем у твоей сестры, но зато у тебя хрупкие кости. Осторожнее с лестницами — ты можешь разбиться как стекло…»

Голубоватые жилки проступали под кожей у основания шеи, затем невидимыми спускались к груди и снова появлялись чуть ниже живота, изгибаясь вокруг неглубокой ямочки в паху. Нерасшифрованная карта… Тонкие, едва заметные разветвления вен выглядели на ней реками. Анжела любила свою кожу, которую лишенные воображения люди называли бесцветной. Ей больше нравились эпитеты «прозрачная», «просвечивающая». Некоторые мужчины говорили, что она обладает особой притягательной аурой. Они признавались в своем внезапно вспыхивающем влечении, одновременно завладевающем разумом и чувствами. Сама Анжела немного опасалась того впечатления излишней уязвимости, женскости, которое она производила из-за собственной кожи. С первого взгляда было сложно разглядеть ее истинную натуру за этой неумышленной, природной соблазнительностью. Невозможно было отрешиться от белизны ее кожи, от ее тонких рук с узкими запястьями, ее резких и точных жестов, обезоруживающей улыбки чуть припухлых губ и от вида великолепных зубов, которые она чистила дважды в день по три минуты, отсчитывая секунды в уме. Она часто переминалась с ноги на ногу, сцепив руки над головой, и собственные ступни казались ей двумя птенцами у подножия кипариса. Словно она с Кристаль в детстве, стремящиеся вылететь из гнезда, но не справившиеся с порывами ветра…

Опьяненная меланхолией, Анжела по-прежнему стояла в тесной ванне, изучая свое тело, не воспринимая его просто как тело красивой женщины. Она пыталась определить, что же с ним не так, где та деталька, которая разладилась и, может быть, никогда больше не заработает. Ее руки скользнули от полных грудей к животу. «Зародится ли когда-нибудь жизнь в этом животе? Но каким чудом?» Она изо всех сил выпятила живот и сделала вид, что пытается вытолкнуть оттуда крошечное существо, сопровождая эту имитацию регулярными частыми вздохами.

«Может, я просто ненормальная?» — спросила она себя. Ее пальцы скользнули к лобку. Складки вагины были важными. Одна рука осталась исследовать их, другая поднялась вверх, к губам. Поглаживающие движения обеих рук были абсолютно одинаковыми. Глаза, рот, влагалище были прорезями в конверте плоти. Два легких движения резцом — и сквозь прорези глаз хлынул свет; прорезь рта была сделана более широкой; и, наконец, разрез вагины — апофема, вечная, незаживающая рана, порой столь сладостная…

Анжела плотнее сдвинула ноги, одновременно напрягая ягодицы, и стиснула руку между бедер так плотно, что едва не вскрикнула. Почему бы не присоединиться к остальным в сауне, в конце концов?..

Глава 6

В коридоре было пусто и тихо. Анжела подобрала соскочившую с дверной ручки табличку, сунула ее в карман халата и направилась в сауну, ступая босыми ногами по узорчатой ковровой дорожке.

Оказавшись в холле, тоже совершенно пустом, она пересекла его, попутно сверившись с висевшим на стене планом отеля. Который час, интересно? Впрочем, какая разница? Однако она не слишком удивилась, обнаружив, что дверь в сауну закрыта. «Черт! — выругалась про себя Анжела. — Неужели я так долго спала?..» На всякий случай она нажала на массивную дверную ручку. Послышался легкий щелчок, и дверь приоткрылась. Изнутри просочилась тонкая змеящаяся струйка пара. Анжела, обрадованная, быстро проскользнула внутрь.

— Есть кто-нибудь?.. — проговорила она.

Но почти сразу же поняла, что сауна пуста.

С другой стороны узкого предбанника, на полу которого были в беспорядке разбросаны полотенца, располагался вход в круглый зал с красивой старинной печью в центре, от которой шел пар. Печь слегка шипела — из-за этого Анжеле еще у входа показалось, что внутри кто-то есть. Перед стеной густого пара Анжела невольно замерла. Затем открыла рот, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в легкие вошел горячий пар. «Я ничего не чувствую. Это ненормально, — быстро подумала она. — По идее, меня должно было бы ошпарить!» Не в силах ничего разглядеть, она пошла вдоль стены, на всякий случай вытянув руку перед собой. Рука ничего не ощущала — то ли стала призрачной и проходила сквозь предметы, то ли они сами отстранялись при ее приближении. «Я даже не могу понять, жарко мне или холодно».

Дверь за ее спиной скрипнула. Анжела застыла на месте, не решаясь подать голос. «Тебе померещилось, тут никого нет». Потом она ощутила резкую струю воздуха и на сей раз уже отчетливо расслышала щелчок от поворота ручки на наружной двери. Анжела быстро отступила от стены и уже хотела повернуться к двери, но тут сразу обе ее ноги угодили в водосточный желоб, она поскользнулась и упала на плиточный пол. Она тихо вскрикнула и, путаясь в полах халата, стала приподниматься, одновременно пытаясь нащупать стену, чтобы на нее опереться. Но, едва лишь ей это удалось, ее ноги вновь разъехались на скользком полу, и она снова упала, ударившись в этот раз гораздо ощутимее.

— Черт! — с раздражением произнесла Анжела и с трудом узнала собственный голос: создавалось впечатление, что он доносится из-под ватного одеяла.

— Ну, Бог любит троицу, — пробормотала она, поднявшись.

И, словно в подтверждение этих слов, при первом же шаге наступила на развязавшийся пояс халата, отчего потеряла равновесие и, взмахнув руками, упала в третий раз — на бок, так что вся тяжесть тела пришлась на одну ногу. Анжела казалась себе самой неудачливой из мажореток, демонстрирующей неуклюжие «мулине», размахивая руками, словно мельница, и беспомощно суча ногами в воздухе.

Ее голова ударилась о плитки пола, и этот удар буквально оглушил ее, отдавшись во всем теле. Тем временем горячий пар сауны понемногу рассеялся. Анжела судорожно поморгала, борясь с головокружением: больше всего она сейчас боялась потерять сознание. Ее веки смыкались и размыкались — так быстро, что когда она наконец смогла удержать глаза открытыми, то уже точно не знала, теряла ли на самом деле сознание, и если да — то на какое время.

Завеса пара была уже не такой густой. И сквозь нее Анжела увидела Кристаль. Та стояла в центре сауны, возле печи, и медленно, словно священнодействуя, лила воду из ковша на камни. Слабые струйки пара, извиваясь, поднимались к ее лицу.

«Это невозможно. Кристаль давно умерла. Это все из-за того, что я ударилась головой…»

— Анжела?..

Вместо ответа Анжела сделала невероятную глупость: она кивнула и, с трудом изобразив на лице улыбку, приблизилась к печи и взглянула на влажные камни. Они казались ожившими и даже как будто слегка шевелились; такое ощущение создавалось из-за того, что вода, попадая на них, мгновенно испарялась. Анжела проследила глазами за тонкими струйками воды, и ей показалось, что один из камней раскален в буквальном смысле докрасна.

— Хочешь сама попробовать? — спросила Кристаль, протягивая ей ковш.

Разумеется, это не могла быть ее сестра — здесь, в сауне норвежского отеля… это не Кристаль стоит перед ней, разговаривает с ней и улыбается, как ни в чем не бывало…

— Хочешь?.. — повторила та.

Анжела схватила ковш и погрузила его в крошечный бассейн прямо у них под ногами. Затем вылила воду на камни. Эта процедура, которую она повторила несколько раз, была простой и в то же время успокаивающей. Вечный круговорот, заключающий в себе незыблемую уверенность постоянного возобновления…

«Но это невозможно!»

Кристаль стояла перед ней, улыбающаяся, ясноглазая, чуть более хрупкая, чем она сама. Как бывало и раньше, Анжела ощутила легкий укол зависти. Она восхищалась нежным овалом лица Кристаль, чьи глаза и рот не казались прорезями — скорее это были изящные рельефные украшения. Красиво очерченные губы формой напоминали полумесяц. Анжела почувствовала, как ее сердце забилось сильнее. Словно бы легкий ветерок пронесся сквозь жар сауны. Образ ее чудесным образом воскресшей сестры смутно отражался на влажных темно-розовых камнях, дрожал на поверхности бассейна, казавшегося фьордом в миниатюре.

«Все это время она ждала меня здесь. Мне нужно было оказаться в этом месте, чтобы моя вторая половина ко мне вернулась!»

Анжела сбросила халат, села рядом с сестрой на скамью и, подняв ноги, подтянула колени к подбородку. Они ощущали себя такими близкими, такими влажными, такими беззащитными… Одна и другая немного запрокинули голову, прижав затылок к деревянной стене, и теперь они украдкой наблюдали друг за другом.

В сауне было уже не так душно. Пар концентрировался только вокруг печи. Анжела представляла себе, как он полностью рассеивается, открывая влажные камни, сверкающие как драгоценности. Ей казалось, что ее присутствие в этом странном, призрачном месте — поворотный момент в ее жизни, что вот-вот произойдет какая-то важная перемена, после чего она изменится, перестанет быть такой уязвимой. Раскаленные драгоценные камни одним своим видом внушали ей уверенность.

Скорее бы рассеялась эта пелена, похожая на саван!.. В голове Анжелы промелькнуло мимолетное воспоминание о белом облачении для мертвой Кристаль, которое одна из старух, пришедших обряжать ее, по старинке называла саваном.

Пальцы Кристаль скользнули вдоль руки Анжелы сверху вниз, сжали запястье. Затем другая рука осторожно погладила ее предплечье. Наконец обе ладони Кристаль соединились, словно заключив в мягкий кокон ладонь сестры. Глядя в прозрачные, словно вода горного озера, глаза Кристаль, Анжела чувствовала, что если это волшебство продлится еще какое-то время, то она может больше никогда не очнуться.

— Нет! Ты мертва!..

Ей вдруг стало холодно. Она отдернула руку, поднялась и попятилась к печи.

— Что с тобой, Анжела? Тебе холодно? Это здесь-то?.. Думаешь, ты до сих пор в том проклятом холодильнике?..

Анжела скрестила руки на груди. Озноб прошелся по ее телу, и она непроизвольно застучала зубами. Затем она взглянула на кисти рук: пальцы дрожали, и она ничего не могла с этим поделать. Кристаль в свою очередь встала, подобрала с пола большое полотенце, расправила его и, держа перед собой на вытянутых руках, направилась к Анжеле, собираясь укутать ее, чтобы согреть. Чувствуя, как кружится голова, Анжела невольно прислонилась к печи. Послышалось легкое шипение, когда кожа бедра соприкоснулась с раскаленной поверхностью, но боли от ожога Анжела не почувствовала. Взгляд ее снова упал на влажные блестящие камни, она протянула руку и схватила один из них — самый крупный, овальной формы. Крепко сжав его, она уже собиралась угрожающе замахнуться, но тут заметила, что камень в чем-то испачкан. В чем-то, похожем на красную краску… Она разжала руку. На пальцах остались следы свежей крови.

Глава 7

В семь утра в дверь Анжелы постучали. У порога она обнаружила поднос с завтраком, которым могли бы насытиться, наверное, десять человек. Ей принесли кофе, яйца, бекон, картофельный салат, лосося, миску креветок и блюдце местных северных ягод mulker, горьковатых на вкус. Это привело ее в хорошее расположение духа. Стало быть, если и не сам гость, то, по крайней мере, его желудок — в этой стране святое.

Усевшись по-турецки на разобранную постель и поставив перед собой поднос, Анжела быстро разделалась с обильной едой (удивительно, но она в одиночку съела все до крошки!), после чего ей пришла в голову мысль немного позаниматься гимнастикой. Она переставила несколько предметов комнатной обстановки, освобождая пространство, и сделала несколько упражнений для брюшного пресса — опять же, к собственному удивлению, довольно легко. «А я все еще в хорошей форме!» — с улыбкой сказала Анжела своему отражению в зеркале. Но почти сразу же подумала, что это, возможно, лишь последний всплеск энергии молодости перед наступающей зрелостью, которая, в свою очередь, предшествует старости. Теперь в течение какого-то периода все силы ее тела и духа будут доведены до предельного напряжения. Но когда-нибудь этому придет конец… Анжела не стала принимать душ, надела те же вещи, в которых была накануне, и направилась к двери, намереваясь спуститься вниз, чтобы выяснить, не прибыл ли наконец ее багаж. В этот момент она вспомнила о вчерашней встрече с Кристаль и пожалела, что у нее не оказалось под рукой фотоаппарата.

«Идиотка! Можно подумать, тебе удалось бы сфотографировать собственный кошмар!»

Уже у самой двери Анжела в нерешительности остановилась. По-прежнему стоявший перед глазами образ Кристаль мешал ей выйти. Анжела стояла не шелохнувшись, затаив дыхание, чтобы как можно лучше насладиться недавним видением.

«Я бы хотела, чтобы это было правдой… Если бы мысль была материальной, воображаемое могло бы стать истинным…»

Она взялась за дверную ручку, и в тот же момент кто-то постучал снаружи. Она открыла. Это был Имир, гигант с роскошной шевелюрой. Его длинные белокурые волосы, густотой не уступавшие кронам деревьев, отнюдь не делали его женоподобным — напротив, лишь усиливали исходившее от него ощущение мужественности и жизненной силы.

— Здравствуй, Анжела.

— Привет, Имир.

Ей вдруг показалось, что он знает все об ее сегодняшнем утре и прошедшей ночи.

— Ты хорошо спала?

— Да, спасибо.

Она по-прежнему стояла на пороге. Викинг не пытался войти или, наоборот, сделать шаг в сторону, чтобы дать ей возможность выйти. Громада его тела, казалось, заполняет собой весь коридор.

«Чего он хочет? — думала Анжела. — Не исключено, что меня. Такое ощущение, что он был здесь все это время, наблюдал за всем, что я делаю. Слышал, как я дышала во сне».

Имир, судя по выражению лица, был в некотором замешательстве.

— Анжела! Ты должна меня простить!

— Да за что же?

— Они меня попросили побыть переводчиком и в этом случае… Я отказывался, но они настояли. Сказали, что иначе я потеряю работу. Понимаешь?

— Да, конечно, понимаю. Ну что, идем?

На самом деле Анжела совсем не поняла, что он имеет в виду, но так или иначе нужно было выйти из номера. Имир вежливо посторонился, пропуская ее.

В коридоре стояли какие-то люди в униформе. Четверо блондинов с бледно-голубыми глазами; мужчины по-инквизиторски подозрительно на нее воззрились. На груди у каждого был вышит герб, что придавало им сходство с участниками военного оркестра. Однако инструментов у них не было. Один из них быстро повернулся, чтобы взять какой-то маленький кожаный мешочек, и Анжела увидела на спине мужчины надпись крупными буквами: POLITI.

Полицейские всех стран похожи, сказала себе Анжела. Кажется, они явились по ее душу.

— Nar la du deg?

— В котором часу ты заснула? — перевел Имир.

— Я вам уже ответила: не помню. Я редко смотрю на часы перед тем, как заснуть.

«Я все еще сплю, — думала Анжела, — мне нужно проснуться. Да, это точно. Проснуться у себя дома, во Франции. Я никогда оттуда не уезжала. Я никогда не была в норвежском отеле. Я не могу сидеть в этом номере и отвечать на вопросы, которые переводит для меня фальшивый викинг. К тому же эти люди совсем не похожи на копов. Где это видано — копы без оружия?»

— Nar kom du tilbake?

— В котором часу ты вернулась?

— Я уже говорила вам, что никуда не выходила из отеля.

— Меп to personer banket pa doren din og du var ikke der…

— Два человека стучались к тебе в номер, но тебя не было…

— Да нет же, я была!

— Jo, jeg var inne!

— Hvorfor apnet du ikke?

— Почему тогда не открыла?

Анжела почти физически ощущала, как на нее давит чужая подозрительность.

— Я не слышала стук.

— Jeg horte det ikke.

— Два свидетеля говорят…

— Men det var jo to stykker…

— Я повесила табличку «Не беспокоить!».

— Jeg hadde et «ikke forstyrr» skilt pa doren!

Один из полицейских указал коллегам на пустую дверную ручку.

— Да нет же, я…

Вспомнив, что накануне положила табличку в карман халата, Анжела наклонилась, надеясь увидеть его где-то рядом с кроватью. Полицейские тоже посмотрели на пол: там ничего не было, кроме ковра. Вдруг Анжела с удивлением увидела свой халат в руках полицейского, стоящего у двери. Тот обыскал карманы и извлек из одного из них табличку с предупредительной надписью. Где они нашли халат? В сауне? Эти полицейские тоже были частью сна?.. Внезапно Анжела поняла, что ничего не помнит о своем возвращении в номер. Быстро окинув его глазами, она заметила полотенце из сауны, лежавшее на кровати рядом со сбившейся простыней. Волна жара, всколыхнувшаяся где-то в животе Анжелы, разлилась по всему телу, и она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Все присутствующие вслед за ней посмотрели туда же, и один из полицейских взял полотенце.

Анжела подумала о том, что надо все им объяснить, но, судя по всему, любые объяснения были бесполезны. От Имира тоже не приходилось ждать поддержки: он сидел молча, и было заметно, что он взволнован. На вид он был сильнее любого из полицейских. Почему бы ему не раскидать их всех одной левой?

— Это серьезно? — с жалобной нотой в голосе спросила у него Анжела.

— Hva sa bun? — немедленно рявкнул старший полицейский чин.

— Hun spurte от dette er en spok, — вежливо ответил Имир.

— Что вы ему сказали? — спросила Анжела вполголоса.

— Он спросил то же самое…

— И что вы ему сказали?

— То, что ты сказала…

— Что? Что именно я сказала?

В воздухе сгущалось напряжение.

— Slutt a snake! — произнес полицейский приказным тоном, после чего добавил по-английски с ужасным акцентом, очевидно повторив то же самое: — Shut the fuck up!

В наступившей тишине было отчетливо слышно, как один из четырех копов орудует в ванной комнате.

— Sor du alene? — донеслось оттуда.

Имир со слегка смущенным видом перевел:

— Ты спала одна сегодня ночью?

Все мужчины почти одновременно взглянули на широкую незастеленную кровать.

— Ну уж это вас не касается!

На сей раз Анжела поняла, что этого диалога глухих с нее хватит.

— Даже если мне вздумалось пригласить целую ораву мажореток в свою постель, это касается только меня! — добавила она.

Имир с некоторым затруднением перевел:

— Hun sa: hvis jeg la med hele korbussen er det i sa fall min private greie…

Анжела про себя порадовалась этой маленькой победе, глядя на нахмурившихся полицейских.

— Hvor er bagasjen din? Наг du ingen bagasje?

— Den er pa Tahiti! — ответил Имир вместо Анжелы.

— В котором часу ты заснула? — снова спросил Имир.

— Ну, опять двадцать пять…

Эти люди, явно гордящиеся своей организацией и своей эффективной работой, были, оказывается, довольно ограниченными. Анжела взглянула на часы: около восьми утра. Потом посмотрела в окно: сплошная чернота, ни малейшего признака близящегося рассвета.

— Hvorfor ser du pa klokken?

— Почему ты смотришь на часы?

— Слушайте, ребята…

Она сделала паузу, дожидаясь, что это обращение будет переведено именно так, как надо.

— Hor na, gutter…

— …чтоб уж вам все было ясно…

— For a gjore det helt klart…

— Я прибыла в вашу страну по работе…

— Jeg kom hele denne veien for a jobbe…

— Против собственной воли!

— Jeg hadde egentlig ikke lyst!

— Мне не в чем себя упрекнуть. Я принимала ванну. Потом ненадолго сходила в сауну. Вернулась и легла спать. Всё.

— Jeg har ikke noe a ha darlig samvittighet for. Jeg tok meg et bad. Etterpa tok jeg badstue. Sa gikk jeg og la meg.

— Да, и я не помню, что мне снилось, если вдруг вам это интересно.

Эту фразу Имир не перевел. Полицейские застыли. Напряжение еще больше возросло. Анжела почувствовала, как ломит затылок. Черт, она только что призналась в том, что ходила в сауну!.. Имир смотрел на нее с явной растерянностью.

Анжела резко поднялась — без всякой определенной цели, просто чтобы продемонстрировать, что это ее территория. Ей также хотелось изобразить суровую решительность. Но тут же самый высокий из полицейских с гневным окриком бросился к ней, схватил ее за запястье и умелым движением вывернул руку — так что Анжела не могла даже пошевелиться. Полицейский продолжал выкрикивать какие-то приказы, Имир переводил, но она ничего не понимала, охваченная паникой и вплотную прижатая к оконному стеклу. Полицейский дважды пнул ее по лодыжкам, заставляя расставить ноги, потом провел руками по всему ее телу, с головы до ног. Личный обыск по всем правилам.

В оконном стекле перед собой она видела силуэт Имира. Гигант отступил вглубь комнаты, сел в кресло, сразу показавшееся невероятно хрупким, и положил огромные ладони на колени. Вид у него был несколько рассеянный, словно все происходящее его не касалось.

Глаза Анжелы привыкли к темноте за окном. Уже не обращая внимания на ворчливые голоса полицейских у себя за спиной, она разглядывала гладь застывшего фьорда по другую сторону шоссе. Вскоре она уже ничего не видела, кроме этой безграничной белизны. У самого горизонта угадывалась цепочка островов с едва заметными светящимися точками — окнами домов. Посреди белого пространства она различила движущуюся черную точку. Пристально вглядываясь в нее, Анжела наконец поняла, что это человеческая фигура. Человек не шел, а бежал, точнее, скользил — на лыжах. На спине у него висел рюкзак, и двигался человек очень быстро, ловко выбрасывая перед собой лыжные палки, а затем ими отталкиваясь. На плечи его были наброшены длинные ремни, с помощью которых он тянул за собой небольшие сани, в которых сидели укрытые одеялом хохочущие дети.

— Страна сумасшедших, — пробормотала Анжела, уже без всякого сопротивления позволяя полицейским отвести себя от окна.

Фабио, тренер итальянской команды, разговаривал руками. Когда он умолкал, то застывал в странной позе, напоминая глиняную рождественскую фигурку: правая рука воздета к небесам, глаза выпучены, словно под напором теснящихся внутри эмоций. Но говорил Фабио или молчал, он все равно следил за каждым вдохом собеседника, чтобы возобновить свою речь в тот же самый момент, когда тот остановится. Он никогда не терял нить разговора. Словно включенный на полную мощность автомат, он вибрировал с головы до ног, а его руки беспорядочно метались в воздухе, отгоняя невидимых мух.

Щеки его побагровели, шея была мокрой от слез. Протянутые ему салфетки «Клинекс» мгновенно превращались в скомканные влажные шарики, которые он бросал на пол. Стоявшие вокруг полицейские невольно морщились, наблюдая за этим несчастным человечком, корчившимся на своем табурете, как уж на сковороде.

Комиссар Бьорн еще не прибыл, и они тем временем решили записать предварительный допрос на магнитофон. В те редкие мгновения, когда итальянец замолкал, слышался легкий шорох магнитофонной ленты. В комнате без окон, где клиенты хранили багаж, было душно, как в исповедальне.

В ходе драки, произошедшей вчера вечером, Фабио пришлось ударить разъяренную француженку, напавшую на его чемпионку. Жозетта и Адриана избили друг друга до крови. По мнению Фабио, ненависть француженки, несмотря на его извинения, не угасла. Рано утром, когда все обитатели отеля еще мирно спали, откуда-то раздался громкий крик, заставивший многих из них, в том числе итальянского тренера, пробудиться. Сочтя крик чем-то обычным для жителей этой проклятой бессолнечной страны, Фабио решил, раз уж проснулся, прогуляться в сторону кухни. Однако он заблудился в коридорах отеля, которые все были похожи один на другой, — Ma que miseria![74] — но в конце концов оказался у входа в сауну, где столкнулся с горничной, бледной, как привидение, которая выбежала оттуда, не удосужившись сказать ему ни слова. Дверь осталась приоткрытой, и он не смог противостоять собственному любопытству.

Сауна выглядела совершенно не так, как вчера: это было пустое холодное помещение. Войдя в зал, Фабио увидел опрокинутую печь и рассыпанные камни, а рядом — ведро с веревочной шваброй уборщицы. У низа стены он заметил широкий кровавый след, тянущийся к скамье, на которой лежала… — Miseria! — его Адриана!

Она лежала на спине, в совершенно непристойном виде — обнаженная, с широко раскинутыми ногами, одна из которых съехала на пол. Ступня была как-то неестественно вывернута, пальцы упирались в край водосточного желоба. Руки были вытянуты и соединены над головой, словно у балерины, исполняющей какой-то жуткий «данс-макабр».[75] На застывшем лице не было никакого особенного выражения, лишь губы были плотно сжаты. Длинные черные волосы, залитые кровью, слиплись в плотную жесткую массу, свисавшую с края скамейки. Вокруг головы виднелось множество мелких серых капелек: это были кусочки мозга вперемешку с осколками кости.

Едва лишь двери лифта разъехались в стороны, до Анжелы донеслись причитания Фабио. По тому, как он плакал, она сразу поняла, что дело серьезное. Словно стая потревоженных ос, мажоретки, все еще в пижамах, тревожно переговаривались, столпившись в холле. В этом любопытстве Анжела сразу уловила долю агрессивности и невольно шагнула назад, обратно в лифт. Однако полицейские вытолкнули ее в холл. Имир спустился по лестнице. Мрачный, он двигался огромными тяжелыми шагами, опустив голову. Увидев Анжелу, он выпрямился. Потом перед глазами Анжелы возникла уж и вовсе неправдоподобная сцена: ее крестница, Жозетта, сотрясалась от рыданий, а слева и справа от нее стояли два полицейских.

Перейдя дорогу, отделявшую отель от фьорда, Анжела и ее крестница погрузились в длинный серый глиссер с надписью POLITI на борту. Из-за стеклянных дверей отеля за ними наблюдало множество девушек. Анжела пристально вглядывалась в их лица: нет ли среди них Кристаль?..

Глиссер быстро заскользил по гладкому белому пространству. Вскоре Анжела уже почти не различала оставшийся позади отель — видела лишь бесформенную громаду, усеянную светящимися точками, и крошечные коробочки отдельных домов выше по склону. Казалось, что скоро все это будет полностью отдано во власть тусклой зимней белизны, что отсутствие дня повлечет за собой исчезновение ночи. Те, кто живут здесь, постоянно наблюдают вечное противостояние холода и жары, смену бесконечных ночей и озаренных незаходящим бледным солнцем дней. Каждая частичка света становится предвестницей грядущей победы дня, перед которым постепенно отступают сумерки.

Где-то в невозможной, запредельной дали Анжела разглядела крошечную фигуру Имира, одетого в длинную дубленку. Затем глиссер развернулся, и его фары осветили на секунду неподвижный, стиснутый льдом понтон. После этого пропеллер глухо взревел за решеткой своей клетки, позади глиссера взметнулось облако снежной пыли, и он понесся по заснеженной ледяной глади фьорда с таким завыванием, что все невольно вздрогнули.

Вскоре глиссер набрал скорость моторного катера. Теперь он уже не трясся и шел ровно. Однако обе француженки, сидевшие в тесной кабине в окружении полицейских, по-прежнему дрожали, стуча зубами. Им протянули широкое одеяло, от которого шел тошнотворный запах, но, несмотря на это, они тут же укрылись им, прижимаясь друг к другу. На лице каждого полицейского, обращенном к ним, застыло суровое выражение. Наконец, согревшись, они посмотрели друг на друга, и Анжела заметила на лице Жозетты синяки.

— Что с тобой случилось? — громко спросила она, стараясь перекричать шум двигателя.

— Я подралась!

— Что они от нас хотят? Мне ничего не объяснили!

Жозетта снова заплакала:

— Адриана… эта итальянка… я подралась с ней вчера. А сегодня утром ее нашли мертвой в сауне! Кто-то ее убил!

«Кто-то ее убил…»

Странно, но Анжела не ощутила ни любопытства, ни каких-либо других эмоций. Слова Жозетты описывали какую-то абстрактную ситуацию. Сама Анжела даже не помнила, как выглядит эта итальянка. Какая она? Какие у нее глаза, какой голос? Внезапно Анжела сообразила, что это одна из мажореток.

Жозетта продолжала смотреть на нее сквозь слезы, ожидая какой-то реакции. Анжела попыталась изобразить на лице ужас и прижала крестницу к себе. Изо рта у обеих шел пар. Дыхание было не слишком свежим, как обычно по утрам.

— Но я не могла этого сделать! Хоть ты-то веришь, что это не я? Ну скажи! Ты моя крестная, ты должна мне верить!

Анжела кивнула и попыталась улыбнуться. Жозетта понемногу успокоилась, уткнувшись лицом ей в грудь. Анжела тихо укачивала девочку. Окончательно перестав плакать, та вдруг подняла голову и с едва заметной улыбкой взглянула на крестную.

— Что такое? — спросила Анжела. — Почему ты на меня так смотришь?

Жозетта прошептала что-то неразборчивое.

— Что?

— А я знаю! Все знаю!

— Что ты знаешь?

— Наш шофер… он мне сказал на лестнице…

— Ты о чем?

— Ну не строй из себя святую невинность, крестная!

— Но я не…

— Он сказал, что вы… э-э-э… были вместе! Но я знаю, что это секрет! Не беспокойся, я никому не скажу!

Полностью сбитая с толку, Анжела лишь растерянно моргала, устремив взор в непроглядную черноту за окнами. У полицейских был такой же усталый вид, как и у обеих француженок. Но, как ни странно, невероятное сообщение Жозетты немного ободрило Анжелу.

— Я за тебя рада, крестная, — добавила та. — Но все-таки… в первый же день!..

И склонила голову ей на плечо. Анжела рассеянно смотрела на отсветы фар на снегу. Глиссер по-прежнему несся вперед, поглощая пространство застывшего фьорда. Это напомнило Анжеле, что у их поездки есть конечная цель. Да, кажется, все это происходит на самом деле…

Глава 8

С того момента, как в комнату вошел комиссар Бьорн, она словно бы сузилась. Жозетта невольно подумала, что этот толстый прямоходящий медведь, явно недовольный тем, что его пробудили от спячки, смотрит на нее с таким видом, словно никак не может решить, под каким соусом ее лучше всего съесть. Впрочем, «толстый» было не совсем правильное слово: человек, сидящий на табурете, придвинутом к письменному столу, казался мощным и внушительным — настолько все в нем было непропорционально. Череп его имел коническую форму: широкий сверху, поросший короткими темными волосами, напоминающими щетину, он резко сужался книзу — косые линии скул образовывали острый угол, смыкаясь на подбородке. Широкий лоб, лицо с правильными, но слегка обрюзгшими чертами, острый подбородок, словно грубо стесанный топором, грубая выдубленная кожа — и, по контрасту, светлые серо-голубые глаза, казавшиеся совершенно круглыми под густыми нависшими бровями. Невозможно было перехватить их взгляд: они смотрели прямо на собеседника и в то же время как будто сквозь него.

Торс Бьорна, обтянутый пиджаком из грубой шерсти, припорошенным пылью, казался величественным, словно у статуи национального героя, стоящей на городской площади. Перед тем как он сел, Жозетта успела обратить внимание на то, что его грудная клетка почти квадратная. Его одежда отчасти скрывала очертания мускулов, но природная мощь все равно ощущалась. Темные вельветовые брюки были усеяны давнишними и свежими жирными пятнами. Все части тела Бьорна казались скроенными по одной и той же — треугольной — модели. Угловатые плечи, выпирающие бицепсы, острые локти. Общее впечатление слегка нарушали толстые круглые ладони, похожие на медвежьи лапы: они казались дружелюбно-уютными, но это было единственное в облике человека-медведя, что не казалось угрожающим.

Жозетта чихнула и быстро подправила потекшую тушь. Комиссар, не вставая, подвинул ближе к ней электрический обогреватель. Сидевшая напротив него девушка — волосы ее слиплись от растаявшего снега, плечи поникли, а потекшая тушь образовала темные дорожки на ее щеках — выглядела совершенно жалкой — в ней не сохранилось ни капли юного задора капитана команды.

Бьорн, громоздящийся на табурете, совершенно исчезнувшем под ним, попытался выбросить из головы невольную ассоциацию с нескладным Гаврошем женского пола, у которого были глаза Пьеро. Игрушечный Пьеро до сих пор висел на двери его спальни. Когда-то он с женой привез его дочери из Франции. Кажется, эта поездка была сто лет назад…

Он глубоко вздохнул и объявил об официальном начале допроса. Мажоретка дисциплинированно поднялась, выпрямилась и вытянула руки по швам. Если бы не казенная обстановка полицейского кабинета, ничто не говорило бы о том, что эта девушка — подозреваемая в убийстве, стоящая перед комиссаром полиции. Можно было подумать, что снисходительный дядюшка собирается отчитать племянницу, совершившую какую-то неслыханную глупость.

— Я ничего не сделала! Ничего не сделала! Просто мы вчера слегка подрались! При чем здесь это? При чем здесь Анжела? При чем здесь я? Вы все — монстры! К тому же вы не понимаете ни слова из того, что я говорю! Это несправедливо!

Последние слова Жозетта проговорила со всхлипом. Неожиданно для нее комиссар произнес по-французски:

— Действия моих коллег законны. Успокойся, мадемуазель. Я все понимаю. Смерть твоей подруги…

— Она мне не подруга!

— Не была, — поправил Бьорн.

— Да, простите. Не была моей подругой…

— Так, погоди. Не будем перескакивать с пятого на десятое — так у вас говорят?

Бьорн порылся в кармане пиджака и извлек оттуда сложенный листок. Развернув его перед глазами Жозетты, комиссар подождал некоторое время, чтобы она догадалась, о чем идет речь.

— Я тебе объясню, что это, — наконец сказал он. — Это распечатка данных с магнитных пропусков отеля. По последнему слову техники…

В глазах Жозетты отражались лишь удивление и страх.

— У меня с техникой некоторые проблемы, но… Короче говоря, когда кто-то входит в свой номер в отеле «Европа» или выходит из него, машина считывает информацию с пропуска. Например, вчера ты вышла из своего номера в два пятьдесят пять ночи, а вернулась в три часа десять минут… Почему, Жозетта?

— Это не я! Я не…

— Разумеется, это ты! Вот, взгляни…

И он продемонстрировал магнитный пропуск.

— Твой пропуск был при тебе, не ближе чем сегодня…

— Не далее чем…

— Что?

— Надо говорить не далее чем сегодня.

— Ну конечно. Вам, французам, всегда надо настоять на своем. Я и забыл.

Он почти физически ощущал страх, который испытывала допрашиваемая девушка. Но это был страх не преступника, а жертвы.

— Из-за этого ты и подралась вчера с Адрианой? Вы повздорили, и тебе хотелось настоять на своем?..

— Она всем уши прожужжала, что уверена в своей победе! Ха! Да если бы она знала!.. Это мы должны были победить — наша команда! Это могли быть только мы, и никто другой! Ей бы помолчать!.. Хотя, конечно, то, что случилось после, — это ужасно…

Бьорн пристально смотрел на эту странную девушку: ее руки покрылись мелкими пупырышками от нервного возбуждения, но вместе с тем она так уверенно говорила о своей победе — и, казалось, была совершенно равнодушна к недавней драме…

— Меня интересует, что ты делала, когда отсутствовала в номере, в течение пятнадцати минут.

— Это не я! Не я — вы что, не слышите? Я спала! Я спала всю ночь! Что вы себе вообразили?

Лицо Жозетты стало пунцовым. Ложь. Ложь невиновной, подумал Бьорн, сосредоточенно перекатывая во рту жевательную резинку, которая служила ему для того, чтобы немного ослабить жажду.

Что ж, когда дичь нервничает, надо опустить ружье, это испытанный способ.

— Твоя крестная часто ездит с тобой на соревнования?

— Моя крестная тут вообще ни при чем! Спрашивайте уж с меня!.. Зачем вы вообще ее сюда привезли?

Бьорн вновь сунул ей под нос распечатку. Три строчки были подчеркнуты.

— Слушай, красотка… Мне хочется верить в твою невиновность — в данный момент, по крайней мере, — но обрати внимание, что ты, твоя крестная и несчастная итальянская девушка отсутствовали в своих номерах в одно и то же время.

— Я не знаю… мы не виделись…

Жозетта приоткрыла рот, о чем-то размышляя. Да, на сей раз это была истина, высказанная устами младенца.

— Крестная вообще не хотела сопровождать нас, ее заставили.

— В сауну вчера вечером?

— Нет, я имею в виду в Норвегию.

— Заставили? Кто?

— Ее газета. Сказали, что иначе уволят… Анжела не выносит холода. Понимаете, это такая фобия. И к тому же она терпеть не может мажореток — после несчастного случая с ее сестрой. Она не знает, что я знаю, но моя мама мне рассказала.

— Несчастного случая?

— Ну, мама так сказала. Но все равно, Анжела — моя крестная, я не хочу, чтобы ее в это впутывали. Бедняжка! Девчонки и так уже говорят, что она принесла нам несчастье…

— Вот как? То есть вы теперь не выиграете, я так понял?

— Ну вот еще! Я — лучше всех! Кубок победительницы обещан мне!

«Нас привезли в Осло; там внизу, насколько я понимаю, порт, если вообще можно что-то разобрать в этой вечной ночи… Я не на корабле, не на воде. Моя одиссея достигла верха несуразности…»

Постепенно Анжела начала различать внизу все больше огоньков. Как только глиссер пристал к берегу, Анжелу разлучили с ее крестницей, и сейчас она одна сидела в кабинете, напротив этого грузного человека, который смотрел на нее с явной подозрительностью. Позднее она узнала, что «Бьорн» означает «медведь», и это ее ничуть не удивило. Удивило другое: на комиссаре была поношенная и не слишком чистая одежда, однако обут он был в отличные новые зимние ботинки на меху — фасоном они напомнили ей грубые солдатские ботинки, которые отец носил зимой и летом.

Сквозь оконное стекло, в которое ветер регулярно швырял пригоршни колючего снега, Анжела наблюдала за растущим оживлением в порту. У причала стояло несколько глиссеров. Фигурка в униформе двигалась вдоль них из стороны в сторону, расчищая снег широкой лопатой. За ней тянулся темный след — обнажившийся из-под снега деревянный настил причала, почти сразу же вновь заметаемый снегом, который ветер наносил со стороны фьорда. Но полицейский продолжал неутомимо орудовать лопатой, расчищая подступы к глиссерам — на всякий случай. Ну и страна! Каким же упорством надо обладать ее жителям, чтобы шесть месяцев в году не расставаться со снеговыми лопатами! И не получать ни малейшей награды за свой сизифов труд!

Еще одной деталью, которая удивила Анжелу, была девственная чистота и пустота кабинета. Разумеется, на стеллажах громоздились коробки с папками архивных дел, хранящих в себе уже никому не интересные тайны. Но поверхность стола пустовала, полностью свободная от атрибутов какой-либо служебной деятельности. Интересно, здесь хоть кто-то работает?

Руки комиссара лежали на столе ладонями вниз, подлокотники кресла упирались в столешницу. «Без всякого сомнения, — подумала Анжела, глядя на пятна чернил и кофе, покрывавшие истертую поверхность стола, — это не единственные виды жидкости, которая здесь проливалась. Наверняка этому столу знакома и кровь». Длинные царапины, прорезывавшие поверхность стола, наводили на мрачные мысли о подозреваемых, в отчаянии или нетерпении скребущих ногтями по дереву.

Совсем окоченевшая от холода, Анжела уже смирилась с мыслью, что никогда больше не согреется. Это бесило ее даже больше, чем незаконный арест. Она боялась, как бы холод вновь не привел ее к нервному срыву, но нужно было держать себя в руках: здесь, как и раньше, по дороге сюда, нельзя было демонстрировать ни малейшего признака тревоги. Холод снаружи, холодность внутри. Глядишь, и получится вышибить клин клином…

«Куда все это меня приведет? — думала она. — В тюрьму? В камеру, где еще холоднее, чем здесь? Бедная Жозетта, в чем они тебя обвиняют?.. Будут ли нас бить, выколачивая признание?.. Или просто отправят домой? Господи боже, дом! Мой милый дом, в котором я умирала от тоски, — зачем меня заставили тебя покинуть? Теперь меня сфотографируют — добро пожаловать в ряды политых поливальщиков! — анфас и в профиль, как в кино: бандитская физиономия, в руках — табличка с номером… А потом? Обваляют в смоле и перьях?.. Черт, ну почему этот сквозной ветер раз за разом пролетает через всю комнату, ударяется о несгораемый шкаф и потом рикошетом попадает мне в шею? А если я подтяну покрывало выше, тогда холодно будет ногам. Да и голову я полностью не закрою в любом случае. И без того затылок уже, кажется, обледенел — скоро и мозг застынет, превратится в густой мармелад…»

Холодильник. Мармелад. Мармелад мозга. Она снова взглянула на три фотографии, которые молча разложил перед ней коп. После этого он больше не шелохнулся — сидел неподвижно, наблюдая за ней.

«Все молчит… Это что, такой прием? Гребаная нордическая стратегия? Старина, ты не знаешь, с кем имеешь дело! Если ты будешь молчать, то и я рта не открою. Хватит этих диалогов глухих! Как только мой прекрасный переводчик появится снова, я потребую адвоката и французского консула. Тогда и посмотрим, сколько у тебя останется звездочек на погонах…»

Кипящий внутри гнев, к сожалению, ничуть ее не согревал. Даже кресло, в котором она сидела, казалось ледяным. Анжела слегка приподнялась, чтобы удобнее устроиться. Сидящий напротив нее колосс едва заметно пошевелился. Взгляд его холодных глаз перемещался с лица француженки на фотографии, затем на папку, которую он пока не раскрывал, затем снова на Анжелу. Как ни странно, Анжела смутно чувствовала, что настроен мужчина благожелательно. Невольно сжимаясь под его испытующим взглядом, она все же различала среди этого колючего холода слабую искорку некоего сообщничества. Неожиданно она подумала, что они были созданы для того, чтобы встретиться. Так или иначе, они должны были встретиться.

Комиссар чихнул, верхняя часть его тела заколыхалась. Из груди донесся сипящий звук — как будто со свистом раздулись кузнечные меха. Можно подумать, этот человек готовится испустить последний вздох… Анжела тактично отвернулась.

— Kaffe? — хрипло спросил он.

Не раздумывая, Анжела кивнула. Этой неожиданной любезности оказалось достаточно, чтобы она тут же забыла о своем возмущении. Бьорн протянул руку к двери, распахнул ее движением указательного пальца и крикнул в коридор, чтобы принесли кофе, сию же секунду. Два кофе.

В ожидании бодрящего горячего напитка Анжела снова взглянула на три лежащие перед ней на столе фотографии и вздрогнула от отвращения. Таких снимков ей делать не доводилось. Ничего не скажешь, они были сделаны профессионально в плане освещения и контрастности, но отображали под разными углами одну и ту же жуткую действительность: проломленный череп итальянской чемпионки, лежащей на скамье в сауне.

Странно, но эти глянцевые черно-белые снимки вызвали у нее ощущение дежавю. Она отогнала эту мысль и уже хотела протянуть руку, чтобы перевернуть фотографии, но ей это не удалось.

С некоторым недоумением она смотрела на свою застывшую руку, лежащую на подлокотнике кресла. Только сейчас Анжела заметила, что снова дрожит, постукивая зубами. Ну конечно. Чтобы хоть как-то размять руку, она с трудом достала носовой платок и шумно высморкалась.

Принесли кофе в высоких картонных стаканчиках с пластиковыми крышками. Напиток оказался некрепким, но горячим; у него был легкий привкус картона. Анжела медленно пила, глядя на Бьорна так пристально, словно хотела взглядом пригвоздить его к стене.

Когда она почувствовала в его дыхании слабый запах алкоголя, все то невольное уважение, которое он внушал ей до сих пор, тут же испарилось. «Не ищите со мной ссор», — словно говорили ее глаза.

Бьорн едва пригубил кофе. Он лишь осторожно поворачивал свой стаканчик в ладонях. Через некоторое время он, медленно двигая пальцами, перевернул фотографии; некий этап бессловесного диалога был пройден, и уже не было необходимости к нему возвращаться.

Обычно фотографии таят в себе ответы, которые становятся очевидными после спокойного размышления, — вначале же преобладает потрясение от вида преступления. Бьорн придавал большое значение фотографиям жертв, обстановке, мелким деталям. Он пропитывался всем этим, словно мысленно расхаживая по своей частной галерее. Обнаружив очередной шедевр, он принимался тщательно изучать его, при необходимости счищать пыль и паутину, чтобы изображение предстало перед ним в изначальном виде.

Что касается нынешнего расследования, то фотограф-стажер сделал довольно убогие снимки. Но, к счастью, у Бьорна по-прежнему сохранялось чутье медведя, и сейчас он вынюхивал детали обстановки, призвав на помощь интуицию, долгие годы бесполезно пылившуюся в книжном шкафу рядом с детективами в мягких обложках. «Эркюль Пуаро». Да, они правы: он и правда все похерил… Хотя нет — иначе он не открыл бы коробку со своими любимыми архивными делами, стоявшую на стеллаже с краю. Если как следует разглядеть клапан на крышке коробки, видно, что ее открывали множество раз. И другие безнадежно забытые коробки были доставлены к нему в кабинет. Кроме того, достаточно было протянуть руку, чтобы нашарить в ящике стола фляжку с водкой. Но сейчас ему совсем не хотелось спиртного. Его язык и нёбо не требовали «законного глоточка».

Бьорн думал: «Проклятые жизни, которые мы все должны проживать… они ведут нас куда придется — и в результате заводят в никуда… проклятые жизни, которые сами находят себе смысл, когда мы его им не находим. Проклятая моя жизнь, забравшая счастье, которое сама же и принесла. Проклятая жизнь, сделавшая из меня Гулливера в том мире, где я чувствовал себя таким маленьким, которая приучила меня к унизительной зависимости… И вот вдруг у меня пропала эта зависимость, эта жажда. Во имя чего ты в один миг сделала меня самым трезвым из людей? Зачем требуешь от меня — я это чувствую, — чтобы я спас эту несчастную душу, которая каким-то образом проникла в приоткрытую дверь моих воспоминаний?»

Он небрежно оттолкнул картонную папку, лежавшую перед ним на столе, как если бы внутри не было ничего для него интересного. В папке лежал один лишь паспорт Анжелы.

— Небогатое досье, — не удержавшись, съязвила она.

— Вообще-то, мадемуазель, я приношу тебе извинения за… излишнее рвение моих коллег. Такая спешка совершенно неуместна, тут я с тобой согласен.

Ошеломленная французским языком комиссара, Анжела не могла понять, куда он клонит. Обычно ее спасало чувство юмора, и сейчас она подыскивала какой-то вариант высказывания, менее обидный, чем ее предыдущая фраза; но юмор, подобно любви и порывам страстей, разбивается о стену невозмутимости.

— Вы хорошо говорите по-французски, sjef.

Это произнесенное по-норвежски слово «шеф» не содержало в себе иронии — скорее было данью вежливости собеседнику, который дал понять, что пока находится на ее стороне.

— Ты убила эту девушку?

— Нет…

При мысли о том, что ее хотят связать с этой ужасной смертью, Анжела вновь почувствовала, что ее как будто парализовало. Холод и огромное расстояние, отделявшие ее от дома, лишили ее той привычной бесстрастности (по сути, сформировавшейся лишь от нехватки страстей), которую надежно защищали стены старого родительского дома, где по-прежнему ощущалось присутствие родителей. Она потеряла все ориентиры — в одну эту фразу полностью уложилось бы ее описание ее нынешнего состояния.

— Ты должна говорить правду. Ты убила эту девушку?

«Возьми себя в руки. Он, кажется, злится, несмотря на эту его нордическую улыбочку. Ты заставляешь его повторять дважды, а это не очень-то разумно». Этот монументальный коп то нравился ей, то не нравился.

Пытаясь успокоиться, Анжела лихорадочно размышляла: «Да, я паникую, это нормально… Эти проклятые фотки — вроде тех катастроф, которые каждый день видишь по ящику… ничего общего со смертью красотки Адрианы. При чем здесь это убийство? Какое оно имеет отношение ко мне? Меня просто послали в командировку, фотографировать… Фотографии — я — убийство… Не нравится мне такая цепочка. И фотографии они сделали никудышные. Я бы добавила красных оттенков в печать — вышло бы куда эффектнее!»

За спиной Бьорна задребезжал телефон — трясся он даже сильнее, чем звонил. Бьорн подался назад и снял трубку.

Последовал короткий обмен фразами с кем-то из соотечественников.

Внимание комиссара вновь сосредоточилось на Анжеле. Он что-то переспросил собеседника и осторожно положил трубку на рычаг. Все время разговора он сидел на самом краю стула. Внезапно он одним рывком поднялся:

— Это ваш переводчик, он же водитель автобуса. Имир.

Лицо Бьорна было абсолютно непроницаемым. Так, теперь ее ход… Имир… Значит, он «признался» Жозетте, что провел с ней ночь? Что ж, этот розыгрыш как нельзя кстати. С необыкновенной легкостью с языка Анжелы полилась ложь:

— Я сделала глупость, комиссар. Конечно, я предпочла бы, чтобы он об этом умолчал… Это получилось так спонтанно… Что теперь об этом подумают?.. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю.

Его глаза требовали более подробных объяснений.

— В самом деле, комиссар, после моего недолгого похода в сауну…

— С двух тридцати пяти до трех ночи. Ровно двадцать пять минут.

Анжела почувствовала, что краснеет.

— Я просто прошлась туда-обратно — только зря потеряла время. Сауна, очевидно, не работает по ночам. Так вот, после этого я вернулась к своему любовнику, и мы вместе провели остаток ночи. Вы знаете, что говорят о французских женщинах?..

— Моя жена была француженка…

Лицо комиссара стал еще более замкнутым. Словно какая-то маленькая неприметная дверца сама собой захлопнулась от сквозняка, вызванного одним-единственным, произнесенным на выдохе словом: глаголом в прошедшем времени. «Была».

— Sann!.. Как говорят у вас, вуаля!

Анжела не знала, как реагировать на этот неожиданный шутливый тон. Бьорн раскрыл перед собой ее паспорт и, делая громкие глотки, допил свой кофе.

Анжела не отрываясь смотрела, как ритмично движется кадык комиссара. Затем кадык замер. Послышался булькающий звук. Бьорн поднял паспорт на уровень глаз и всмотрелся в него с каким-то странным выражением лица.

— Анжела, я отлично знаю город, откуда ты родом.

Паспорт легко спланировал на стол. Бьорн сейчас напоминал медведя, который вдруг оказался перед мировыми запасами меда. Комиссар схватил Анжелу за руку и притянул к себе, вынудив ее встать. Затем сделал несколько шагов, таща ее за собой, и остановился у стены, сказав:

— Смотри.

Пытаясь изобразить на лице интерес, чтобы не разозлить своего нового знакомого, Анжела некоторое время смотрела на прикрепленную к стене фотографию.

Это был портрет, черно-белый, с нечеткими контурами. Улыбающаяся пара. В мужчине легко можно было узнать Бьорна, хотя с того момента, когда была сделана фотография, прошло, вероятно, лет двадцать. Он был таким же высоким, как сейчас, хотя не настолько грузным. На пожелтевшем снимке Бьорн выглядел таким же радостным, как жаворонок в весеннем небе. Одной рукой он обнимал молодую женщину, бережно, словно букет хрупких цветов, прижимая ее к себе.

Бьорн молчал. Анжела не пыталась привлечь к себе его внимание. Она прекрасно знала, что любая фотография, даже самая заурядная, хранит в себе некую истину.

Бьорн и его спутница, одетые в униформу, молодые и худощавые, стояли возле решетки, за которой виднелась церковь. Эта церковь была знакома Анжеле с детства. Да, именно там ее крестили. И вот перед оградой этой самой церкви стояла просто до неприличия счастливая пара. На фотографии не было надписи с указанием места и даты — она представляла собой обычный любительский снимок послевоенной поры. Ее отец делал такие снимки сотнями.

— Вот это новость, комиссар… — прошептала Анжела без всякой иронии.

«Папа, это твои шуточки? Ты мне подмигиваешь? Хочешь сказать, что ты здесь? Что ты все время со мной? Или это простое совпадение? Что делать с совпадениями?..»

Затем Бьорн слегка приоткрыл дверь, и на мгновение Анжела увидела длинный серый коридор.

— Йохансен!

Бьорн выкрикнул эту фамилию дважды, и после второго раза в коридоре показался его коллега. Йохансен был из тех заурядных людей, само упоминание фамилии которых вслух, да еще громко, кажется чем-то необычным.

Инспектор казался высоким и в то же время маленьким — такое впечатление создалось у Анжелы при первом взгляде на него. Вроде бы все с его фигурой было в порядке — нечто неправильное замечалось лишь в пропорциях. Ничего уродливого или нелепого, никаких конкретных недостатков. Хотя телосложение инспектора было, пожалуй, более хрупким, чем даже у Анжелы. Рядом с Бьорном он вообще выглядел, выражаясь математическим термином, исчезающе малой величиной. Лицо у него было по-детски розовым, белесые ресницы были редкими и короткими. Казалось, сама судьба избрала его на роль вечного доктора Ватсона. Светлые усы — без сомнения, объект постоянной бережной заботы — нависали над верхней губой, которую Йохансен часто прикусывал в минуты раздумья. На щеках заметна была россыпь веснушек, словно у девочки-подростка. Хрупкие руки свисали вдоль тела, чуть согнутые в локтях, словно он стеснялся их длины.

«Удивительно, как много сразу можно понять о человеке, если хоть ненадолго задержать взгляд на его физиономии», — подумала Анжела, между тем как оба полицейских о чем-то беседовали. Йохансену слабо удавалось скрывать свое изумление: казалось, он не уверен, в здравом ли уме его шеф, отдающий ему приказы.

Но, кажется, все уладилось. Бьорн, больше не обращая внимания на подозреваемую в убийстве Анжелу, распорядился отпустить ее — так же как и Жозетту, спавшую в соседнем кабинете. Вновь увидев крестную, девушка бросилась к ней и крепко обняла ее, не произнося ни слова, не радуясь и не плача. Бьорн велел дать им чистые пледы и снова вызвал глиссер.

— Не беспокойся, Анжела, — прокричал он с набережной ей вслед. — Я…

Продолжения она не услышала — глиссер быстро устремился в непроглядную темноту ее первого «дня» в этой стране вечного холода. Бьорн продолжал выкрикивать какие-то слова — судя по интонации, он хотел ее подбодрить. Затем его силуэт скрылся в облаке взметнувшегося снега и пропал из виду.

Анжела и Жозетта переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись почти беззвучным смехом, не слышным остальным за ревом мотора. Что на самом деле произошло? Ведь ничего? Какой-то мрачный фарс, вот и все. Нелепый, дурной сон…

Часть II. Сон

Глава 9

«Что делать со своими снами?» — спрашивал себя Имир, неподвижно сидевший за рулем в кабине автобуса.

Впереди, на узкой тропинке, стояла девочка-подросток с охапкой цветов в руках.

Каждый раз он видел ее на фоне густого леса.

«За домом был сад, а за ним почти сразу начинался лес. Можно было пройти по лесу хоть две сотни километров и все равно не увидеть никого и ничего, кроме елей, иногда — лося или, если повезет, медведя, которого ветер с юга погнал на поиски приключений…»

Перед глазами ребенка, которым он снова становился во сне, не было ни дома, ни сада. Тропинка, ведущая в лес, как будто выходила из ниоткуда. Девочка вроде бы ждала его, но цветы предназначались не ему. Огромная охапка цветов, едва умещавшаяся в кольце ее белых рук, пестрела разноцветными красками: вверху — фиолетовые, розовые и белые гроздья люпинов; дикие маргаритки вперемешку с колосьями пшеницы, трепетавшими при малейшем дуновении ветра; огромная желтая кувшинка в самом центре букета; а внизу — целый сноп твердых зеленых стеблей.

За спиной девочки начинался лес.

Имир думал о деревьях — о прочной древесной сердцевине в центре ствола, о складках коры, об аромате сока после первых ударов топора…

Мир, полный обещаний для того, кто решается в одиночестве его исследовать. От своего деда Имир слышал сотни рассказов о тайнах леса. Они хранились где-то в глубинах памяти, оживая во сне, каждый раз полном загадок. И каждый раз во сне появлялось это нежное создание, стоящее на опушке леса. Куда вела тропинка, заросшая дикими цветами? Лес, границу которого ты однажды преступал, притягивал снова и снова…

Он думал: «Истории, которые случаются со мной во сне, — ненастоящие. Когда я просыпаюсь, я живу своей жизнью. А что, если сон — просто другая жизнь? Когда я умру, будут ли мне сниться сны? А если я умру и увижу сон, то мне приснится, что я сплю?..»

Незадолго до того он спал в своем третьем доме, прямо на полу, в проходе между кресел, не сняв дубленки. Дед, семейный патриарх, приучил его к суровой жизни. Между тем как снег постепенно заносил железную крышу автобуса, девочка с букетом вернулась снова. Он блуждал среди цветочных ароматов, но внезапный шквальный порыв ветра пробудил его. Он с трудом поднялся, взял термос и выпил его содержимое до последней капли. Потом подумал, что нужно будет завезти женщине-фотографу ее вещи — наверняка она будет ему признательна. Кажется, он слишком много думает об этой француженке, забывшей в самолете багаж… и о застывшем трупе итальянской мажоретки.

Имир включил обогрев салона на полную мощность, чтобы пассажирки не жаловались на холод; впрочем, сегодня они наверняка будут более молчаливыми, чем обычно. Затем обхватил руками полукруглый руль и склонился над ним, придавив всей своей тяжестью — так сильно, что в груди что-то хрустнуло. Пора ехать.

Он надеялся, что организаторы чемпионата не отменили тренировок. У копов он предпочел об этом не спрашивать, потому что эти типы слишком уж въедливые, лучше с ними не связываться. Сейчас неподходящий момент, чтобы лишний раз привлекать к себе внимание. Малейшее подозрение, пусть даже ради перестраховки, — и ему придется сдать свой верный автобус с новыми протекторами на шинах в металлолом… Не будет ни автобуса, ни работы, а значит, не будет и денег, которые по-прежнему нужны для выплаты долгов родителей, разорившихся на торговле фарфором…

Вдалеке появились огоньки глиссера, при резких поворотах взметающего вокруг себя снежные спирали. Имир улыбнулся. Придуманное им алиби «ночи любви» сработало. Он выиграл по всем статьям.

Фабио стоял не шевелясь. Он пристально смотрел на массивные квадратные позолоченные часы, лежавшие перед ним на стойке администратора. Остальные тренеры переглядывались, не решаясь сказать, что минута молчания слишком уж затянулась. Лишние секунды шли одна за другой, но Фабио по-прежнему не поднимал головы.

Наконец советский тренер чуть раздраженно кашлянул. Фабио с достоинством выпрямился, поблагодарил коллег вежливым кивком и надел прибор для определения времени обратно себе на запястье. Застежка браслета звонко щелкнула. Слово взял шотландец, который решительно заявил: свершившаяся драма никоим образом не должна омрачить спортивный настрой команд. И мажоретки, и тренеры должны сохранять присутствие духа.

Коллеги торжественно закивали. Каждый думал о проломленном затылке Адрианы, мертвое тело которой увезли в слишком большом для него пластиковом мешке. После ареста двух француженок возмущенный Альбер предложил коллегам объединиться против произвола местной полиции. Потребовать от нее вычислить настоящего убийцу, захватить его и утопить во фьорде.

Фабио заверил всех, что ему достаточно сделать один звонок «на родину», чтобы заручиться поддержкой «сами понимаете кого». Греческий коллега дал понять, что воспользуется той же тактикой, если хоть один волос упадет с головы кого-то из его подопечных. Холодное оружие. Нет ничего лучше, чем мастерски нанесенный удар. Немец и русский возражали, приводя аргументы в пользу грамотно всаженной пули. Все распалились, послышались самые невероятные обещания. Мажоретки в испуге наблюдали за тренерами из противоположного конца холла. Наконец Имир предложил тренерам продолжить свой разговор позже, за закрытыми дверями.

В завершение военного совета шотландец предложил устроить голосование по поводу тренировок. Было единогласно решено от них не отказываться.

К тому времени, когда аэроглиссер оказался у берега, мажоретки, одетые в разноцветные куртки, высыпали из отеля и небольшими группами начали молча заходить в автобус. Потом Имир закрыл дверь, чтобы не выстудить салон, и попросил не занимать первые ряды кресел.

Тренеры стояли у автобуса, постукивая ногами от холода и согласовывая дальнейшие боевые действия.

— Сколько времени ехать до спорткомплекса? — спросил русский у Имира на ломаном норвежском языке.

— Минут сорок максимум.

Потом Имир спросил, не хотят ли они тоже зайти в автобус, но тренеры, наоборот, отошли от него и выстроились шеренгой, словно почетный караул, встречающий обеих француженок.

У Анжелы и Жозетты был усталый вид. На лице Анжелы не проявилось никаких эмоций под устремленными на нее сочувственными взглядами тренеров. Имир невозмутимо ждал, сидя в кабине и глядя в окно. Когда Анжела, войдя в автобус, проходила мимо него, ей показалось, что все мажоретки впились в них глазами.

Альбер даже не пытался скрыть свое угнетенное состояние, ощущая над головой невидимый дамоклов меч (он всегда считал Дамокла знаменитым фабрикантом холодного оружия).

Снег перестал. Автобус медленно двигался по шоссе Е-6 по направлению к северу. За окнами сменялись почти неотличимые одно от другого предместья. Каждый из тех, кто сидел в автобусе, думал об Адриане. Вчера она была, а сегодня ее нет. Усталость после вчерашнего перелета, ужасный утренний шок, нервное напряжение перед грядущими соревнованиями и особенно эта постоянная темнота делали поездку нескончаемой и мрачной. Взгляды мажореток рассеянно скользили по соседкам, терялись в заснеженном пространстве, иногда на мгновение цеплялись за освещенные окна какого-нибудь дома. Деревья, сплошные деревья и деревянные дома, стоящие отдельно или небольшими группами. Почти перед каждым из них был разбит небольшой сад, в центре которого высилась мачта, украшенная задубевшим на морозе государственным флагом.

Заснеженные долины сменялись другими такими же долинами, дома — такими же домами; время от времени мелькал ярко освещенный торговый центр. Шоссе было идеально ровным, но, к величайшему изумлению Альбера, все водители исправно соблюдали ограничение скорости — пятьдесят километров в час, о котором регулярно напоминали дорожные знаки. Всю дорогу ограничительные радары развлекались, замеряя скорость автобуса при его приближении, что каждый раз вызывало дружные стоны тренеров.

— Как поездка? — не оборачиваясь, прокричал Имир.

Множество пар полусонных глаз посмотрели ему в спину.

— С музыкой будет повеселей!

Из динамиков под потолком раздалась какая-то народная норвежская песня, сопровождаемая гулким топотом ног. Альбер, подмигнув коллегам, протянул Имиру свою кассету. Вскоре послышалась другая мелодия — нечто среднее между военным маршем и эстрадной песенкой: международный гимн мажореток.

— Вот увидите, мадемуазель Анжела, все уладится.

— Спасибо, Альбер, вы очень любезны.

Эта ободряющая реплика, впрочем, не избавила Альбера от обычного для него чуть жалкого вида, еще усугубленного тем, что французский тренер пытался сохранить равновесие, стоя в проходе между кресел, причем одна его рука была с деланой небрежностью засунута в карман.

— Да, кстати, ваша сумка…

— Что, простите?..

— Ваш потерянный багаж… Я пытался получить его вместо вас…

— И что же?

— Безуспешно. На данный момент. Но, поверьте мне, голова каждого виновного полетит с плеч, если…

— Я не уверена, что вы выбрали подходящее выражение, Альбер… учитывая обстоятельства.

— Да, вы правы.

— Женщины всегда правы.

— Вы правы…

— Вот видите.

Альбер порывисто вынул из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протянул ей.

— Что это? — с испугом произнесла Анжела, подумав, что Альбер намеревается вручить ей любовную записку.

— Извините, я совсем забыл. Когда я пытался выяснить вопрос с вашим багажом, директор отеля передал мне этот телекс для вас.

— О, спасибо.

— Я не мог удержаться и прочел… я вообще сначала подумал, что это для меня. Думаю, сообщение поднимет ваш боевой дух. Что скажете?

— Мм…

— «Освещайте криминальную ситуацию наряду со спортивной».

— Спасибо, Альбер, я умею читать.

Итак, редактор приказывал ей сместить главную ось репортажа. Он заверил, что в случае необходимости ей будет оказана помощь со стороны французских журналистов. Сообщил, что газета, со своей стороны, уже связалась с местными властями, чтобы те обеспечили ей полную свободу передвижения.

— Хорошие новости взбадривают, как удар хлыста.

— Если вы от меня не отвяжетесь, сами получите от меня удар хлыста.

В восторге от того, что она поддержала его шутку, Альбер вернулся к своим коллегам, теснившимся на задних сиденьях, как сардины в банке. Машинально взглянув на свою сумку с камерами, стоявшую под водительским сиденьем, Анжела внезапно ощутила прилив сил.

— Я заберу? — спросила она для проформы, вытаскивая сумку.

Потом, склонившись к уху Имира, прошептала заговорщицким тоном: «Спасибо». Имир остался невозмутимым, лишь понимающе кивнул:

— Да, тебе ведь надо работать. Заодно сделаешь снимки на память. Korpsdrille обычно уезжают довольные, с красивыми снимками.

Присев на ступеньку, Анжела заменила пленку, которая была в фотоаппарате, пленкой с большим числом светочувствительности. Потом, обращаясь к Имиру, вполголоса произнесла фразу, которая заставила его повернуть голову:

— Нам нужно поговорить наедине…

Ей хотелось, чтобы это прозвучало угрожающе, но ее голос дрогнул. Имир взглянул на нее успокаивающе. Анжела отвернулась. Все девицы искоса на них поглядывали. Только Альбер смотрел прямо, с явным неодобрением. Но ведь Жозетта не могла выдать их тайну?.. Разве что их обоюдное влечение слишком уж заметно…

Она сосредоточилась на своей новой миссии. Ее глаз через видоискатель высматривал, подстерегал что-то неожиданное. Ведомая инстинктом, Анжела медленно шла по проходу между креслами, периодически щелкая кнопкой спуска. Рифленые подошвы ботинок обеспечивали надежное сцепление с полом, придавая ее походке уверенность. Дойдя до конца салона, она поменяла кассету с пленкой и обернулась. Проделанный путь принес ей то, чего она даже не ожидала: первый настоящий кадр.

Пошире открыть глаза и смотреть не отрываясь. Время не терпит, время поджимает. Снимок не рождается из идеи — идея возникает из снимка. Разок моргнуть… и вот глаз полностью сосредоточен на созерцании красоты.

Анжела знала, что снимок будет совершенным: в этом ее убеждали и разум и инстинкт. По крайней мере, предчувствовала.

Длинный узкий проход, с двух сторон от него — ряды кресел, над спинками которых виднеются освещенные угловым светом потолочных ламп головы, словно парящие в невесомости. На другом конце прохода свет более мягкий, но более яркий, исходящий из какого-то неведомого источника. Ветровое стекло было единственным содержательным элементом всего кадра. Из-за этого большого светлого пятна создавалось впечатление, что призрачные головы движутся к гибельной бездне.

Автобус начал замедлять ход, рывками сбрасывая скорость, как бы для того, чтобы взбодрить пассажирок. Анжела взглянула на Имира, неподвижно сидевшего за рулем, и вздрогнула — ей показалось, что он ждал этого взгляда.

«Из чего мы сделаны? — думала Анжела. — Как выжить под напором противоречивых эмоций? Разум всегда терпит поражение… Совсем недавно произошло жестокое убийство, буквально в двух шагах от меня. И вот теперь я вздрагиваю, встретившись взглядом с мужчиной… Если быть полностью честной с самой собой, этот жар поднимается откуда-то из глубины живота…»

На пути к выходу она едва не выронила фотоаппарат, но вовремя подхватила. Больше не беспокоясь о холоде, Анжела выпрыгнула из автобуса с решительностью спецназовца, покидающего вертолет, и снова принялась щелкать спусковой кнопкой затвора. Она снимала ступеньки автобуса, спортивные сумки, мажореток, плотными группками направляющихся к окрашенному в голубой цвет широкому приземистому деревянному строению, одиноко стоявшему посреди заснеженной пустыни, — это и был спорткомплекс с гимнастическим залом для тренировок.

Глава 10

Низкий голос Бьорна разносился по сауне, отражаясь от стен:

— …Два часа двадцать пять минут: итальянка выходит из своего номера. Мы знаем, куда она направляется… Через десять минут…

— В два тридцать пять, — уточнил Йохансен.

— Через десять минут из своего номера выходит фотограф. Она говорит, что ее поход в сауну закончился безуспешно. На дорогу туда и обратно нужно меньше восьми минут, если воспользоваться лифтом, и чуть больше, если спускаться и подниматься по лестнице. Если заблудишься по пути — то еще больше… Анжела возвращается в номер через двадцать пять минут.

— В три часа ночи, шеф.

— Ничто не говорит о том, что она отправилась в сауну ради…

— Ради?..

— Ну, ради…

— А, понимаю. Я об этом не подумал. Это он сказал?

— Да, он болтлив, как всякий выходец с Севера…[76]

— А капитан французской команды? Она говорит, что с двух пятидесяти пяти до трех десяти…

— Эта малышка лжет. То ли она напугана, то ли просто хочет защитить свою крестную. Но, так или иначе, время у нее было только на то, чтобы прогуляться до сауны и обратно. На данный момент нет никаких доказательств, что она была в сауне. А ты что думаешь, Йохансен?

— Ты уже все сказал. Я пока ничего не думаю, шеф.

— Ну конечно, ты ничего не думаешь. Ты ждешь меня. Ждешь, когда придет здоровяк Бьорн и обо всем подумает, да?

— Нет-нет, я ничего не жду, шеф.

— В том-то и проблема, Йохансен. Вот уже давно никто ничего ни от кого не ждет. В том числе и ты. Но я жду. Тебя это не смущает?

— Что именно?

— Что мы всегда оказываемся в одиночестве перед лицом противника…

— Такова жизнь, шеф… Но, с твоего позволения, одна деталь. Магнитные карточки нужны только для входа в номера. В сам отель мог войти кто угодно. И выйти, не оставив следов.

— Вот. Ведь можешь же, когда хочешь.

Бьорн попытался встать со скамьи, но это удалось ему только со второго раза. Он пересек сауну и сел на скамью напротив, заскрипевшую под его тяжестью. Йохансен, подойдя, в третий раз протянул ему отчет о результатах вскрытия.

— Взгляни хотя бы.

— Попозже.

— Ты даже не зашел в лабораторию к судмедэкспертам…

— Вскрытие юных девственниц — не самое приятное зрелище.

— Кстати, она уже не была девственницей.

Бьорн приподнял одну бровь:

— Это как-то связано с убийством?

— Нет-нет… просто…

— Просто что? — с раздражением сказал комиссар. — Почему ты сказал «уже не была девственницей»?

Медвежьи брови сдвинулись к переносице.

— У тебя есть дети, Йохансен?

— Э-э… нет… я…

— В каком возрасте ты сам потерял невинность?

— Но… какое отношение…

— Ты ведь почему-то отметил эту деталь.

Белобрысый полицейский, смущенный и сбитый с толку, попытался вновь вернуть Бьорна к обсуждению сути дела:

— Когда судмедэксперт узнал, что расследование поручено тебе, он сказал, что для нас все сделает в первую очередь.

— Можно подумать, у него большая очередь! — Бьорн хмыкнул. — Сам, скорее всего, обрадовался, сразу примчался на запах свежей крови!

— Скорее уж мяса на пару, учитывая место преступления…

Бьорн с изумлением посмотрел на помощника.

— Прости, шеф, — проговорил тот, потупившись, — это была дурацкая шутка…

— Но ведь сауна к тому времени уже остыла. Однако наша итальянка… как там ее?..

— Адриана, — подсказал Йохансен.

— Наша Адриана разгуливала по ней голышом. Одна, в холодной сауне посреди ночи… если только ее не пригласил туда убийца.

— Не пригласил или не пригласила, — выделяя последний слог, сказал Йохансен.

Бьорн испытующе взглянул на помощника, но теперь тот не отвел глаз и добавил:

— Ее могли раздеть уже после убийства, а одежду унести.

— Ну что ж… действительно могли… — согласился комиссар и, подняв медвежью лапу, требовательно произнес: — Ну, давай сюда свой отчет!

Йохансен почтительно протянул ему папку. Бьорн медленно пролистал страницы отчета вперед и назад и поднял глаза:

— Не бог весть что.

— Не знаю… Надо еще раз перечитать на свежую голову.

— Размозжены лоб и затылок. Любого из двух ударов было достаточно, чтобы убить. Второй был лишним.

Бьорн с гримасой недовольства указал на размытую фотографию тела Адрианы, наполовину соскользнувшего со скамейки.

— Кто фотографировал?

— Маленький Хенрик.

— Передай ему от меня, что он бездарь.

— Просто он не дурак выпить. А поскольку вчера была пятница…

— Подумаешь! Я тоже алкоголик, и что?

Йохансен с обескураженным видом опустился на скамью рядом с шефом. Дерево, разбухшее от пара, казалось сырым. Скамья напротив них была запятнана кровью. Кровавый след протянулся по стене до самого пола. Бьорн посмотрел на ведро и веревочную швабру, оставленные уборщицей, и передал папку помощнику. Йохансен, раскрыв ее у себя на коленях, принялся повторно изучать каждую страницу отчета.

Тишину нарушил чей-то кашель. Оба полицейских одновременно повернулись к двери. На пороге стояла уборщица, со страхом оглядывая помещение. Йохансен слегка наклонился к своему патрону и тихо произнес:

— Это она обнаружила тело…

Бьорн поднялся и подошел прямо к женщине:

— Спасибо, что вернулась, мадемуазель.[77]

Огромная фигура Бьорна сейчас закрывала от женщины забрызганную кровью скамейку. Уборщица испуганно смотрела на него — видно было, что потрясение, вызванное увиденным утром, еще не прошло. Боясь, как бы уборщице внезапно не стало дурно, Бьорн подхватил ее под руку, прежде чем подвести к месту преступления.

— Тебе придется рассказать обо всем, что ты видела, — сказал он. — Очень важно, чтобы ты во всех подробностях вспомнила тот момент, когда вошла. Инспектор Йохансен запишет твои показания. Так ведь, Йохансен?

Помощник вскочил со скамьи и слегка щелкнул каблуками.

— Запишешь все показания этой достойной, сознательной особы, — добавил Бьорн и, снова повернувшись к уборщице, продолжал: — Да, прости, я ведь говорю прежде всего с женщиной, а не со служащей отеля… Как тебя зовут?

— Эли, комиссар.

— Красивое имя.

— Спасибо.

Несмотря на обстоятельства, она слегка покраснела, услышав комплимент. Бьорн отметил этот факт, мысленно усмехнувшись с иронией. Он крепче сжал пухлую руку уборщицы и, глядя на нее так пристально, словно хотел загипнотизировать, спросил:

— Итак, Эли, когда ты утром пришла сюда делать уборку… как всегда по утрам, да?.. что ты увидела?

— Нет, комиссар, не всегда… не каждое утро. Я прихожу два раза в неделю. Вчера должен была убираться Сари, новичок, из Шри-Ланки. Но поскольку у него жена должна вот-вот родить… между нами говоря, что-то они увлеклись, это у них уже пятый ребенок!.. Так вот, я его заменила. А если бы все было как всегда, мне не пришлось бы увидеть эту бедную малышку…

— Да, я понимаю. Продолжай.

Уборщица молчала. Нет, так не годится, подумал Бьорн, сохраняя на лице сочувственную улыбку. Он подвел Эли к входу в парную, потом сделал Йохансену знак, чтобы тот подошел, и, положив обе руки на плечи женщины, спросил:

— В какое время ты пришла?

— В полседьмого утра.

— Так, хорошо. В половине седьмого утра ты входишь в сауну. У тебя с собой ведро и швабра — вон они стоят. Это ведь твое ведро и твоя швабра, да?

— Да. Я так испугалась, что бросила их здесь. Но…

— Понимаю. Ты бросила их, потому что испугалась того, что здесь увидела. Вот это меня и интересует больше всего. Я хочу узнать детали.

— Да, комиссар. Обычно я начинаю уборку с коридора и служебных помещений, а под конец прихожу сюда. Сегодня утром я не убиралась, потому что вы были здесь, и…

— Да, конечно.

Бьорн по-прежнему держал ее за плечи, пристально глядя ей в лицо.

— Я так понимаю, когда ты вошла, то не сразу ее увидела. Тебе пришлось повернуться в ту сторону…

Он отпустил ее. Эли невольно повернулась.

— Боже всемогущий… — со стоном произнесла она.

— Продолжай…

— Первое, что я заметила, это что здесь было грязнее, чем обычно. Потом я увидела большой камень… и кровь! Раньше я никогда не видела кровь, то есть так много… и так близко…

— Что ты почувствовала?

— Я не понимаю твоего вопроса, комиссар, — жалобно сказала Эли.

— Ну, например, как ты думаешь, ты была одна в сауне?

Эли вздрогнула и машинально посмотрела по сторонам.

— О, ну конечно, я была одна! То есть… не считая этой бедняжки… Господи, боже мой!..

— Что ты подумала?

Эли снова застонала, но, увидев нетерпеливую гримасу на лице Бьорна, взяла себя в руки.

— Я подумала, что она в темноте наткнулась на печку, потому что та была опрокинута.

— А свет был погашен?

— Нет, горел. То есть это я его включила, когда вошла. Выключатель у двери. Как только я вхожу, сразу включаю свет.

— И все-таки. Ты уверена, что именно ты зажгла свет вчера утром?

— Господи помилуй! А ведь ты прав, комиссар! Я по привычке потянулась к выключателю, щелкнула клавишей… Но свет и правда уже горел! Так что мне пришлось нажать второй раз…

— То есть сауна была освещена. Тебя это не встревожило?

— Нет. Бывает иногда, что некоторые клиенты приходят в сауну ночью… если ты понимаешь, о чем я… а когда уходят, забывают гасить свет. Приходится потом за ними убирать. Иногда я нахожу здесь эти штуки…

Йохансен бросил на шефа заговорщицкий взгляд.

— А сейчас тебе по-прежнему кажется, что она могла наткнуться на печку, опрокинуть ее, а сама упасть и разбить голову о скамейку? — спросил Бьорн.

— Нет… ведь сауна была освещена…

— Давай пока забудем про свет.

— Это настоящая старинная печка — видите, чугунная, с фарфоровыми изразцами… И к тому же в ней камни… Я однажды попыталась сдвинуть ее с места, но женщине в одиночку этого не сделать.

— Эта итальянка была спортсменкой, — напомнил Бьорн.

— Все равно это невозможно.

Эли окинула взглядом фигуру Бьорна, потом бросила взгляд на Йохансена и добавила:

— Даже ты, комиссар, вряд ли смог бы.

— Ну, хорошо. В какой момент ты поняла, что это не был несчастный случай?

— Почти сразу же. Из-за камня, заляпанного кровью, который лежал на полу у скамьи. Да и вообще, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что тут произошло настоящее сражение…

— Мм… Продолжай.

— Сам видишь, комиссар, камни рассыпаны по полу. Но они не раскатились по всей сауне, а лежат рядом друг с другом, и при этом как бы в форме веера. И ножки печки находятся рядом с теми ямками в полу, которые они же и оставили. То есть если печку повалили, то не случайно, а нарочно. И осторожно. А если бы ее просто опрокинули в драке, то камни валялись бы повсюду. Но они все вместе лежат, и посмотри — на некоторых капли крови. Нет, я готова спорить, что убийца все рассчитал и загодя выбрал оружие. Ты видел этот булыжник? Какая же должна быть ручища у этого человека?..

— Но он мог схватить булыжник двумя руками, — заметил Бьорн.

— Да, и впрямь…

Несколько мгновений Эли стояла в растерянности, приоткрыв рот и искоса глядя на комиссара одним глазом, словно курица, размышляющая, зернышко перед ней или просто соринка. В конце концов она произнесла:

— Ну, вам лучше знать, это ведь ваша работа… Боже всемогущий, бедный ребенок! Ты видел, с какой силой ей размозжили голову? Надо было просто взбеситься, чтобы так ударить!

— Ну хорошо, Эли, пока все. Спасибо за твою наблюдательность — все твои замечания могут быть очень полезны. Правда, Йохансен?

Йохансен, который записывал каждое слово уборщицы с самого начала ее рассказа, кивнул, держа ручку наготове.

— Но перед тем как ты вернешься к работе, — продолжал Бьорн, обращаясь к Эли, — попытайся вспомнить, может, было еще что-нибудь? Какая-нибудь деталь, пусть даже незначительная? Даже дурацкая?..

— Не знаю…

— Я спрашиваю не о том, что ты знаешь, а о том, что ты ощутила в самой глубине души?

— Ну… можно сказать, что…

— Да?..

— Я подумала… сразу же, как ее увидела…

— Что?

— Я подумала: Боже всемогущий, она совсем голая… и наверняка мертвая. И еще — что она красивая.

В сауне воцарилась тишина. Все трое посмотрели на засохшую лужицу крови под скамьей, как будто только что осознали до конца всю дьявольскую природу этой загадки.

Потом Эли поняла, что больше вопросов не будет, и молча вышла в коридор. Йохансен колебался, не решаясь задать шефу вопрос, который беспокоил его с самого начала допроса уборщицы. Бьорн, казалось, полностью был поглощен созерцанием лежавшей на боку печки. Наконец комиссар произнес:

— Да, Йохансен. Причиной смерти наверняка стал удар камнем по затылку. И лишь потом убийца раздробил девушке лоб, чтобы изуродовать ее красивое лицо. Это преступление гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

Йохансен облегченно вздохнул — теперь он убедился, что был прав в своих подозрениях. Потом, указав на ведро уборщицы, сказал:

— Бедная женщина, она опять его забыла…

— For helvet! Верни-ка ее.

— Что? — растерянно спросил Йохансен.

— Приведи ее сюда. Быстро!

— О, черт!.. Ну ладно, — проворчал Йохансен, не имея понятия, чем вызвано такое распоряжение.

Когда он привел растерянную Эли, Бьорн стоял посреди сауны, рядом с ведром, из которого торчала ручка швабра. Он пытался казаться спокойным, но видно было, что он невероятно возбужден какой-то внезапной догадкой.

— Эли! — Бьорн посмотрел на уборщицу. — Подумай хорошенько, прежде чем ответить еще на один вопрос.

— Да, комиссар, — испуганно произнесла та.

— Это не игра, Эли! Речь идет об убийстве ни в чем не повинной девушки. Боюсь, будут и другие жертвы…

Йохансен вздрогнул, шокированный таким неожиданным откровением.

— У меня есть одно соображение, и я хочу услышать, что ты думаешь по этому поводу. Как ты думаешь, кто-то мог использовать твой рабочий инвентарь, пока он здесь оставался?

— Н-нет, комиссар, вряд ли. Как я уже сказала, я бросила здесь ведро и швабру, потому что испугалась. На следующий день была моя смена. Сари так и не появился. Поэтому ведро как стояло, так и стоит на том же месте. Похоже, его никто не трогал. И воды в нем столько же, сколько было.

— Прекрасно! — воскликнул Бьорн и сделал знак отойти Йохансену и уборщице.

После чего вынул из ведра швабру, отжал ее на решетке и отставил в сторону. Потом взял ведро и выплеснул всю воду на пол. Под ногами у него растеклась огромная лужа в форме бабочки. Не обращая внимания на изумленные лица Эли и своего помощника, Бьорн принялся тщательно исследовать стенки ведра и веревки в плетении швабры.

— Здесь все обыскали, но в коридоре тоже могли остаться какие-нибудь следы. А Эли сначала мыла коридор, а потом пришла сюда. Может быть, удастся отыскать какую-то улику, пусть самую крошечную… Помогите-ка мне!

Эли и Йохансен, согнувшись, принялись осматривать залитый водой пол — медленно и тщательно, как куры в поисках червяка. Дойдя до противоположной стены, они выпрямились и уже хотели возвращаться, как вдруг Йохансен снова наклонился — так низко, что едва не уткнулся носом в пол.

— Что там? — спросил Бьорн.

— Не пойму…

Бьорн и Эли наклонились рядом с ним. На полу сверкала крошечная золотая искорка.

— Что это? — прошептала Эли.

Бьорн подобрал эту блестящую пылинку с помощью большого пальца и поднес ближе к свету. Потом произнес таким тоном, словно речь шла о самой обычной вещи:

— Золотая блестка.

Глава 11

Куда бы Анжела ни бросила взгляд, она повсюду видела гладкие поверхности и прямые линии. Даже когда команды отдыхали, они не собирались в кружок, а образовывали ровное каре — видимо, так сильно действовала обстановка.

Имир флегматично наблюдал за этой суетой со зрительской трибуны. Разочарованная тем, что он избегает встречаться с ней взглядом, даже когда для этого предоставляется благоприятная возможность, Анжела сфотографировала его так, чтобы он оказался в самом углу снимка.

После этого она убрала фотоаппарат. Если снимать так часто, скоро останешься без пленки. Такая лихорадочная деятельность не была естественной для Анжелы, просто ей хотелось отвлечься от мрачных мыслей. Чем дольше она нацеливала фотоаппарат, глядя в видоискатель, тем меньше на нее давила реальность. В то же время она демонстрировала, что отрабатывает свой хлеб как профессиональный фотограф в самой гуще событий. Щелчок кнопки, урчание мотора, снова щелчок — все это подтверждало легитимность ее присутствия в спортивном зале.

Часть зала была отгорожена огромным черным брезентовым полотнищем, свисавшим с потолка. Посередине был разрез в три метра высотой, сквозь который можно было пройти из основной части зала в импровизированные раздевалки. В качестве перегородок между ними использовались пластмассовые стеллажи для бутылок, на время привезенные из соседней пивной; они были похожи на детали гигантского конструктора «Лего». Над входом в каждый из этих узких отсеков был прикреплен бумажный флаг той или иной страны. От бесконечной беготни мажореток в шортах и футболках туда и обратно брезент постоянно колыхался.

Посреди основной части зала тянулась широкая тренировочная дорожка, над которой на тонких проводах висели громкоговорители — казалось, что они парят в пустоте. Слева и справа от дорожки стояли ограждения с укрепленными на них пестрыми рекламными щитами. С одной стороны ограждения амфитеатром высились длинные ряды скамеек, на которых расположились зрители и журналисты. Из громкоговорителей непрерывно звучал гимн мажореток — как только он заканчивался, сразу начинался снова. Сами мажоретки разминались под присмотром тренеров, выкрикивающих команды на разных языках; тренеры напоминали овчарок, ревностно оберегающих вверенное им стадо и иногда рычащих на какую-нибудь нерадивую овцу, чьи ошибки нарушали общую гармонию. Спортсменки снова и снова повторяли отдельные элементы и целые комплексы движений, добиваясь абсолютной синхронности, которая должна была принести им победу. Обязательная программа. Произвольная программа. Каждая деталь сложного многорукого и многоногого механизма двигалась в общем ритме.

Однако с верхнего ряда зрительских скамеек, где сидел Имир, зрелище внизу казалось сумбурным и жалким. Улыбаясь уголками губ, он наблюдал за взмахами позолоченных капитанских жезлов. Поскольку мажоретки были не в парадных костюмах, а в обычных тренировочных, происходящее выглядело обычной спортивной разминкой. Из-за отсутствия роскоши и блеска ощущения праздника не возникало.

Имир не сразу осознал, что отбивает такт ногой. Заметив это, он поднялся и спустился вниз, к Анжеле, сидевшей на корточках возле своей сумки.

Не вставая, она подняла голову и взглянула на него, как восхищенный турист, зачарованный видом огромной горы, вершина которой теряется в облаках. Она даже не заметила, как он подошел. Несмотря на свою массивность, Имир обладал удивительным свойством — полностью сливался с обстановкой.

— Ты больше не фотографируешь?

— Надо сохранить пленку для продолжения.

— Думаешь, будет продолжение?

— Кто знает.

Она мысленно выругала себя за такой шаблонный ответ, одновременно следя за реакцией своего лжелюбовника. Имир смотрел на нее с той непринужденной доброжелательностью, которая покорила ее с самого начала. Словно вся ее прежняя жизнь была сплошным непрекращающимся испытанием, а этот человек самой судьбой был предназначен для того, чтобы стать для нее тихой пристанью после всех бурь.

— Ты говорила, что хочешь мне что-то сказать…

— Да… Спасибо за твое свидетельство. Но я могла бы выпутаться и сама, поскольку я абсолютно невиновна.

— Я знаю. Но я беспокоился за тебя. В общем-то, я даже не понимаю, зачем сказал… это. Такая идея возникла как будто сама собой во время допроса.

— Это?

Наконец-то ей удалось заставить его улыбнуться по-настоящему. Это воодушевило Анжелу, и она решила продвигаться в глубь новооткрытой территории.

— Ну что ж, не такая уж плохая идея. Во всяком случае, благодаря ней я на свободе.

— Анжела…

— Да?

— Можешь на меня рассчитывать.

— Имир… Вчера вечером ты пытался войти ко мне в номер?

— В самолете у тебя был такой испуганный вид. Мне захотелось придать тебе уверенности. Взять тебя под свою опеку.

«Вот именно так мужчинам и удается вызывать сверхъестественные катастрофы в сердцах женщин!»

Одна из распорядительниц недовольно на них шикнула. Имир покраснел. Анжела попыталась удержать его взглядом, но безуспешно: он повернулся и направился к выходу, пробормотав какое-то невнятное извинение, минуя распорядительницу.

Анжела поднялась, с нарочитой небрежностью прислонилась к стене и подумала: «Какие у него огромные ботинки, я никогда таких не видела. Должно быть, они исходили всю страну… А почему ты думаешь о ботинках? На самом-то деле, дорогая, ты думаешь совсем о другом… Ну-ну, ты сама знаешь, что ничуть не хуже местных красоток, закутанных с головы до ног. Так что хоть раз в жизни будь откровенна сама с собой. Ты думаешь совсем о другом, сексуально озабоченная лицемерка!»

Она окинула взглядом пространство зала с другой стороны разминочной дорожки. Там стояли столы, за которыми распорядители готовили для девушек легкую закуску. На пять секунд динамики умолкли, потом — наверное, в сто двадцатый раз — снова зазвучал гимн мажореток. Хрупкие когорты дрогнули, упражнения возобновились.

Взглянув на черный брезентовый занавес, Анжела заметила легкое колыхание, как будто с той стороны кто-то шел из крайней раздевалки к выходу. Несколько мгновений спустя из разреза в брезентовом полотнище выскользнула мажоретка и направилась к разминочной дорожке. Анжела не сразу узнала ее, а когда узнала, то сначала не поверила глазам.

Девочка двигалась с непринужденной грацией. Похоже было, что она уходила освежиться: на лице и руках блестели капельки воды. Волосы были собраны в тугой узел и покрыты тонкой серебристой сеточкой.

Кристаль.

Зачарованная видением, Анжела вынула из сумки фотоаппарат, присоединила к нему телеобъектив и приблизила изображение, чтобы убедиться, что не ошибается.

Кристаль — единственная из всех мажореток — была одета в парадный костюм из легкой, просвечивающей ткани. Широкие оборки розовой юбки, расшитой серебром, то и дело взлетали вокруг бедер; стройность талии подчеркивал широкий пояс. Каждым своим движением она создавала вокруг себя мини-каскад — шелестящий, сверкающий, почти невесомый.

Да, это действительно была сестра — или ее призрак. Их недавняя ночная встреча произошла в какой-то непонятной реальности между сном и явью, и Анжела не осмеливалась предположить, что это было на самом деле. Сейчас Кристаль полностью завладела ее вниманием. Больше не пытаясь разобраться, видение это или реальность, Анжела смотрела в объектив, пытаясь не упустить сестру из виду ни на секунду. Ей удалось взять себя в руки. Кристаль склонилась над каким-то длинным футляром и, раскрыв его, вынула свой жезл. Тот самый, который был у нее когда-то: тонкий стальной прут, обмотанный клейкой лентой, чтобы не скользил в руках, с позолоченными металлическими шарами на обоих концах.

«У тебя галлюцинация, детка. Вспомни: несколько месяцев после ухода матери отцу казалось, что она по-прежнему в доме!»

Опустившись на корточки, Анжела гусиным шагом передвигалась вдоль стены, старясь держать колени на одной и той же высоте, поскольку на них опирался фотоаппарат. Однако ей никак не удавалось справиться с дрожью в руках. Глядя в объектив, она старалась не упустить ни малейшего из движений рук и ног Кристаль, ни малейшего поворота ее жезла с позолоченными шарами на концах. Словно загипнотизированная, Анжела щелкала спусковой кнопкой затвора, делая снимки крупным планом. От быстрых движений танцующей мажоретки рябило в глазах. Она казалась жар-птицей, подхваченной вихрем.

На столах были расставлены блюда с сэндвичами с креветками и лососем. Тренеры пытались чуть ли не на пальцах объяснить рослым жизнерадостным женщинам из обслуживающего персонала, что предпочли бы еду не такую жирную, но более калорийную. Однако те в ответ так настойчиво и доброжелательно протягивали им плошки с майонезом, что в конце концов наставники мажореток решили больше не спорить и принялись уплетать розовую нежную мякоть. А уж когда специально для тренеров из-под стола был извлечен ящик местного пива, они смирились окончательно. И впрямь нужно было немного снять напряжение. Вскоре они расслабились до такой степени, что почувствовали себя как дома. Фабио торжественно предложил, чтобы по возвращении в отель они отослали костюм погибшей Адрианы ее родителям, приложив к посылке письмо с выражением соболезнований, подписанное всеми мажоретками.

Сами девушки расположились у столов или на трибуне. Быстро распространилась новость об автобусной экскурсии по столице Норвегии после тренировок. От еды всех разморило. Никто не вспомнил про фотографа, чья раскрытая сумка одиноко стояла на пустой скамейке.

Тем временем Анжела, углубившись в лабиринт пустующих раздевалок, возобновила работу. После гигантского сэндвича с креветками и авокадо она, оглушенная стрекотней мажореток, незаметно прошла вдоль стены и скользнула в небольшой просвет между стеной и краем брезентового занавеса. Она следовала не столько за Кристаль, сколько за голосом своей интуиции. Однако пока она меняла кассету с пленкой, интуиция умолкла. Решив не слишком расстраиваться по этому поводу, Анжела предпочла прийти к выводу, что все-таки у нее была галлюцинация. Пытаясь всесторонне обдумать этот факт, она стала мысленно перебирать доводы, подтверждающие и опровергающие собственное душевное здоровье. Да, она по-прежнему видит рядом свою умершую сестру — но, может быть, оттого, что не может смириться с ее смертью? Или, может быть, она просто заснула на ходу и увидела сон? Но как узнать наверняка?

Она рассеянно прислушивалась к шуму голосов, доносившихся с той стороны занавеса, смотрела на одежду, разбросанную по стеллажам для бутылок. Из соседнего отсека просачивался слабый электрический свет. То и дело щелкая кнопкой спуска, Анжела фиксировала на пленку заброшенность и неуют этих времянок. Общий план, мелкие детали. Пластмассовые конструкции. Донышко бутылки, невынутой по недосмотру. Если приглядеться, можно было увидеть в нем собственное размытое отражение.

Вдруг ей показалось, что за одним из стеллажей мелькнула чья-то тень. Анжела вздрогнула и застыла на месте. Тот, кто стоял по другую сторону стеллажа (если там вообще кто-то был), кажется, тоже испугался и остановился.

— Кто там?

Словно в дурацком сериале, она некоторое время ждала ответа, но его не было. Анжела неотрывно смотрела в ту сторону, где заметила движение. Но тот, кто там был (если ей не померещилось), скорее всего, уже исчез. Она подумала, не стоит ли позвать кого-нибудь из зала. Но наконец сама решила туда вернуться.

Один из стеллажей чуть дрогнул.

«Нет, он не мог сдвинуться с места сам по себе. Но, может быть, в том месте неровный пол и стеллаж перекосился?.. Да и к тому же от этой разминки весь зал дрожит… Хорошо бы сейчас под рукой оказался сейсмограф, но его нет… А может быть, мне просто показалось. У меня слишком живое воображение. Надо об этом помнить».

Но вместо того чтобы вернуться в зал, Анжела немного постояла у черного занавеса, глядя на ряды стеллажей, потом на пару секунд закрыла глаза, снова открыла и осторожно, на цыпочках, направилась в соседнюю раздевалку.

На этот раз она никого не увидела, зато услышала. Где-то за стеллажами. Она прошла к середине брезентового полотнища, где был разрез, и остановилась, глядя на узкие отсеки раздевалок по обе стороны от себя. В них было полутемно, в глубине у самой стены вообще ничего нельзя было разглядеть. Границы, образованные стеллажами, казались нечеткими, колеблющимися. Но ведь на самом деле абсолютной темноты не существует. Анжела не привыкла всматриваться в то, что находится в поле ее зрения, просто так — если только не надо было сделать очередной снимок. Однако ей показалось, что она разглядела за сквозной перегородкой чей-то силуэт. Но вместо того чтобы убежать, она приблизилась к стеллажу и, слегка пригнувшись, оперлась на одну из полок.

Анжела не смогла удержаться от крика, увидев в нескольких сантиметрах от себя чужое лицо.

Крик Анжелы почти сразу же был заглушён грохотом упавшего стеллажа. Деревянный пол задрожал, огромное брезентовое полотнище заколыхалось сверху донизу, и на спортзал обрушилась настоящая пыльная буря. Все присутствующие закрыли лицо руками, ожидая, пока пыль уляжется.

Это продолжалось недолго — примерно столько же времени занял бы небольшой камнепад в горах. Затем в наступившей тишине послышался жалобный стон и почти сразу же — торопливый шум шагов, внезапно стихший после громкого раскатистого окрика. Наконец брезентовый занавес резко распахнулся от резкого движения руки комиссара Бьорна.

Пригнувшись и на всякий случай закрыв голову руками, Бьорн переступил через рухнувший стеллаж и оглянулся в поисках пострадавших.

Анжела лежала на полу, засыпанная пластмассовыми обломками, скорчившись и прижимая к животу фотоаппарат. Оглушенная и растерянная, с рассеченным лбом, она без малейшего сопротивления позволила Альберу и одной из норвежских распорядительниц оказать ей первую помощь. Мажоретки, явно перепуганные, наперебой спрашивали ее о самочувствии.

Все еще не в силах произнести ни слова от сильного шока, она поняла, что ее собираются отвести в автобус, но слегка напряглась, услышав, что комиссар Бьорн вызвался отвезти Анжелу в отель, заявив, что ей нужно «немного отдохнуть».

Отворилась спасительная входная дверь. Ледяной воздух окончательно привел Анжелу в себя. Мельком взглянув на Имира, возящегося под капотом автобуса, Бьорн распахнул перед Анжелой дверцу своего «мерседеса».

Когда они отъехали, Имир вернулся в спортзал. Мажоретки собирали свои вещи со стеллажей. Услышав его вопрос, они стали отвечать, перебивая и ревниво отталкивая друг друга. На всех языках ему объяснили, что бедняжка фотограф совсем расклеилась, что неудивительно после всего с ней случившегося.

— Вы имеете в виду арест? — спросил Имир.

— О, нет, — ответила Жозетта. — Мама мне говорила: ей будет очень тяжело оказаться среди десятков мажореток. После несчастного случая с ее сестрой Анжела стала… странная.

— С сестрой? — переспросил Имир.

— Да. У нее была сестра… близняшка.

Несколько французских девушек расслышали слова Жозетты и подвинулись ближе. В руках Жозетты появилась старая газетная вырезка, сложенная вчетверо.

Бьорн с некоторым беспокойством взглянул на свою пассажирку, сидевшую на соседнем сиденье и пристегнутую ремнем безопасности. Одной рукой Анжела вцепилась в подлокотник, другой прижимала компресс к кровоточащей ранке на лбу.

— Извини, если я тебя напугал…

— Напугать меня сильнее уже невозможно.

— Тебе не холодно? Включить обогрев?

— И так сойдет…

— У тебя зуб на зуб не попадает.

Так оно и было. Бьорн протянул руку к приборной панели и передвинул рычажок обогревателя к красной отметке. В салоне машины стало теплее. Через некоторое время Анжела почувствовала себя лучше.

— Видишь, ты понемногу привыкаешь к холоду.

— Вы очень любезны, комиссар, но я никогда не привыкну к холоду. Впрочем, не думаю, что я надолго задержусь в вашей стране…

Не поворачивая головы, Бьорн спокойно проговорил:

— Но, к несчастью, в связи с тем, что недавно произошло, твоя газета требует, чтобы ты задержалась.

— Что?.. То есть… Вы уже знаете, что мне поручено?..

— Знаю. Нет проблем. Я не возражаю, чтобы ты делала свою работу.

— А другие?

— Скоро прибудет мой начальник, Крагсет, и отдаст все распоряжения начет расследования…

— Кстати, как оно?

— Движется, движется…

Глядя на заснеженные пространства по обе стороны дороги, Анжела машинально пробормотала:

— В темноте, в темноте…

— Что?

— Нет, ничего…

Ее взгляд упал на приборную доску. Надо же, Три часа дня, а температура — минус восемь! Анжела стиснула зубы: их постукивание в паузах между репликами звучало почти комично.

— Этот водитель автобуса, он же переводчик… вы его знаете? — нерешительно спросила Анжела.

Бьорн искоса на нее взглянул:

— Меньше, чем ты.

— Я вам еще пригожусь, комиссар. Я не глупее Йохансена. К тому же так получилось, что я в самой гуще событий.

Анжела с трудом узнавала дорогу к отелю. Все встречные автомобили ехали так же медленно, как «мерседес» Бьорна. Сорок пять километров в час. Бьорн перехватил ее взгляд, устремленный на спидометр.

— Мы более осторожны, чем вы, французы. У нас в городах разрешенная скорость тридцать — пятьдесят километров, за городом — семьдесят — восемьдесят. Туристов это раздражает. У нас мощные машины, но мы ползаем, как улитки.

— Я ничего не сказала…

— У нас большая страна, но мало жителей. Всего пять миллионов. Хотя это и к лучшему. Меньше различий, проще регулировать проблемы. Наше общественное и политическое сознание более развито. Мы не такие эгоисты, как вы, мы уважаем людей и природу. Вот если бы все остальные жители планеты научились, как мы, соблюдать ограничения скорости, беречь озоновый слой…

«Какой пустой, бессвязный разговор, — подумала Анжела. — Как будто мы сто лет знакомы… К чему он все это говорит? Как это связано с бедной девочкой, которой размозжили голову камнем?..»

— Имир уже известен полицейским службам.

— Вот как?

— Да, но это было давно.

— Давно? Когда?

Кажется, из категории подозреваемой номер один она неожиданно переходит в категорию доверенного лица комиссара… Но не успела Анжела порадоваться этому обстоятельству, как Бьорн ее буквально огорошил, сказав:

— С твоей сестрой, насколько я знаю, произошел несчастный случай. Давно?

Застигнутая врасплох, Анжела почувствовала, что ей внезапно стало жарко. Продолжая смотреть прямо перед собой, она произнесла:

— Да, я вижу, ваше расследование и впрямь движется.

— Не расследование, а мое размышление. Я узнал, что с тобой произошло большое несчастье. Я хочу знать, что именно, вот и все.

— Это было давно. Я все делаю, чтобы забыть…

Бьорн несколько секунд смотрел на Анжелу так пристально, что она ощутила себя пойманной в ловушку.

— Смотрите на дорогу…

Бьорн взглянул в зеркало заднего вида, когда задние колеса машины пробуксовали, угодив в небольшую колею возле разветвления главной дороги. Он резко прибавил скорость, и «мерседес» продолжал путь вдоль берега фьорда.

— В детстве я вместе с сестрой, двойняшкой, была мажореткой. Мы решили ими стать, чтобы доставить отцу удовольствие. Однажды, как раз в день соревнований, с сестрой произошел несчастный случай. Мне больше нечего добавить. Кроме того, что я ненавижу мажореток. И едва выношу свое пребывание здесь.

— У тебя была сестра-двойняшка?.. Надо же, между тобой и Имиром есть кое-что общее…

— Что именно?

— У него тоже был брат-близнец. Они с родителями переехали в Осло двадцать лет назад.

— У Имира был брат-близнец?!

— Да, Бальдр… До чего ж дурацкие имена дали им родители!.. Поначалу я даже думал, что это прозвища, но потом убедился, что они и в документах значатся. Вторые имена.

— А почему дурацкие?

— Это имена полубогов в скандинавской мифологии. Ну вот если бы тебя назвали Венерой, тебе бы понравилось?

— Да, но я ведь настоящая богиня, это разные вещи.

Бьорн пропустил эту шутку мимо ушей и продолжал:

— Имир и Бальдр никогда не расставались. Тебе-то это понять проще, чем кому другому… Их родители были богатые торговцы. Судя по рассказам тех, кто знал эту семью, дети общались только друг с другом. Они жили в собственном доме, первый этаж которого занимал магазин. Там продавались дорогие безделушки, из тех, что дарят на свадьбы и прочие торжества… А потом случилось несчастье. Пожар. На зимнее солнцестояние.

— Солнцестояние?..

— Ну, иначе говоря, под Рождество. Брат Имира погиб.

«Погиб». Одно из тех слов, что особенно впечатляют, будучи произнесенным полицейским.

— Вместе с родителями, — добавил Бьорн, по-актерски выдержав паузу.

«Мерседес» подъехал к отелю. Анжела поняла, что откровения закончились вместе с поездкой. Бьорн остановил машину в начале стоянки и выключил мотор. Потом всем своим массивным корпусом с трудом повернулся к Анжеле. Скрипнула кожа сиденья. Когда Бьорн с грехом пополам переместил при повороте полусогнутую правую ногу, он почувствовал, как руль уперся ему в левый бок. Но комиссару во что бы то ни стало нужно было оказаться прямо напротив Анжелы, прежде чем заговорить снова. Медленно тянулись секунды. Анжела терпеливо ждала продолжения… или начала всего.

Могла ли эта молодая женщина, сидевшая напротив него, напряженная как струна, в порыве гнева размозжить затылок Адрианы? И, не успокоившись на этом, нанести еще несколько ударов, пока не раздробились кости и не обнажился мозг? Могла ли Анжела схватить огромный булыжник обеими руками?

Анжела заметила, что он смотрит на ее руки, лежащие на коленях.

— Комиссар?..

— Да-да, Анжела. Я размышляю, вот и все. Как у вас говорят?.. Взвешиваю слова.

— Вы говорили о пожаре…

— Огонь — это очень большая опасность в нашей стране. Все его боятся. Дело в том, что почти все наши дома деревянные. Целые города выгорали и отстраивались заново по много раз.

— Имир был единственным, кто спасся?

— Его родители тратили огромные суммы на противопожарную сигнализацию, но это не помогло. У Имира были сильные ожоги на ногах. Его обвинили в том, что это он устроил пожар, но суд его оправдал. С тех пор он так и живет в развалинах своего родового гнезда, недалеко от порта.

— На что он живет? Возит туристов?

— Все его знают, называют Здоровяк… Он мастер на все руки. В туристический сезон он работает на все гостиницы одновременно. В остальное время живет затворником где-то на Севере.

Анжела обернулась и взглянула на ярко освещенный отель. Она вдруг ясно представила себе лицо Имира, вопящего от боли перед стеной пламени, пожирающего его брата.

Вот отчего это мгновенно возникшее притяжение.

Роковое притяжение огня и льда.

Так же как она с Кристаль, Имир и Бальдр пережили этот страшный разрыв.

— Это вы расследовали то дело о пожаре, комиссар?

— Я?.. Нет… Я в то время был, как у вас говорят, в свободном плавании.

Он невольно улыбнулся.

— То есть?

— Нет, ничего, — прошептал Бьорн и снова замолчал на несколько секунд, как незадолго до того, когда прикидывал, могла ли Анжела быть убийцей. — А он тебе не рассказывал эту историю?

— У нас было не слишком много времени на разговоры…

— И при виде ожогов у него на ногах ты даже не полюбопытствовала…

— Меня интересовали не ожоги, — сухо перебила комиссара Анжела.

Бьорн вздохнул и произнес с нотой неподдельной печали в голосе:

— Чем тяжелее тело, тем больше нагрузка на сердце…

Слегка смутившись, Анжела снова взглянула на отель. На ступеньках стоял какой-то человек и явно смотрел на их машину.

— Йохансен, — снова вздохнув, сказал Бьорн.

Он застегнул под горло «молнию» своей парки и поднял воротник:

— Ты знаешь, мою дочь тоже звали Анжела… Ну ладно, пошли.

Кода Анжела взялась за ручку, намереваясь открыть тяжелую дверь «мерседеса», она почувствовала, что Бьорн собирается еще что-то добавить. Она посмотрела на комиссара.

— Сдается мне, — сказал он, — что именно твой отец сфотографировал меня с женой в тот день у церкви. Анжела, наша встреча — невероятное совпадение.

Глава 12

Со спины двое полицейских, сидящих в баре отеля, напоминали классическую парочку своих коллег из комиксов: огромный Бьорн, с трудом умещающийся на слишком маленьком для него сиденье, и щуплый Йохансен, обвивший ногами ножки своего табурета.

— Извини, шеф, но я не одобряю твоих действий.

— Я так и предполагал.

— Это правда, что мы задержали их слишком поспешно, но выпускать!.. А теперь еще посвящать одну из подозреваемых в детали расследования…

— А почему бы тебе не оказать мне доверие?

— Доверие?

— Ну да, я уверен, тебе знакомо это слово.

— Но с чего вдруг? При всем моем уважении…

— Ну вот видишь…

— Комиссар, меня всегда восхищала твоя манера вести дела, но…

— Ты говоришь о тех временах, когда ты был стажером. О тех временах, когда мне одному приходилось справляться со всеми здешними ужасами…

— Погоди… ты меня сбил. О чем я говорил?..

— О всякой ерунде, Йохансен. О всякой ненужной ерунде. То, что произошло с этой несчастной девушкой, гораздо серьезнее. Это дело не имеет ничего общего с теми, которые нам приходилось расследовать до сих пор. Оно готовит нам такие сюрпризы, которых ты даже представить себе не можешь!

— Я не верю свидетельству Здоровяка.

— Это почему же?

— Готов спорить на свой жетон, что они не переспали. В первый же вечер? Два незнакомых человека? Да и потом, тайные любовники так себя не ведут…

— Черт возьми, Йохансен! Да что ты знаешь о том, как ведут себя тайные любовники?!

— Не заводись, шеф. Я просто высказал свое мнение. Тебе решать.

— Само собой!

Бьорн с силой ударил ладонью по оцинкованной стойке, заставив Йохансена подскочить. Сожалея о таком резком жесте, комиссар заговорщицки ткнул своего коллегу локтем в бок, отчего тот едва не свалился с табурета.

— Ну, еще что нового?

— Отчет судмедэксперта подтверждает: смерть наступила в результате удара камнем по затылку. Кроме этого, ничего нового.

— А золотая блестка?

— Как ты и предполагал, шеф, она с костюма мажоретки.

— Можно ли узнать, с чьего именно костюма?

— Все костюмы похожи. Есть вариации, но незначительные. Я уже выяснил: каждая девушка шила свой костюм сама, но стандарт во всех странах один и тот же: платье с короткой юбкой, кивер, у капитана — жезл. Что касается деталей, то здесь уже можно фантазировать индивидуально.

— Что еще?

— Пока все.

— А где они сейчас, эти костюмы? На тренировку девушки их не надевали.

— Ребята занимаются обыском. С самого утра.

— Надеюсь, они обыскивают все номера отеля?

— Да, шеф.

В этот момент оба мужчины почти одновременно заметили Анжелу, стоявшую у другого конца барной стойки.

— Тебе уже лучше? — осведомился у нее Бьорн непринужденным тоном.

— Да, спасибо. Я немного вздремнула. К счастью, с глазами все в порядке. Это мой основной рабочий инструмент.

— Выпьешь с нами что-нибудь, пока девушки не вернулись?

Йохансен недовольно наморщил нос над своей чашкой кофе с молоком.

— То же, что и мы? — спросил Бьорн.

— Нет, лучше уж пива.

— Хороший выбор. Здешнее пиво — напиток богов. Валькирии наливают его храбрецам в Валгалле.

Йохансен изумленно взглянул на своего начальника. Анжела улыбнулась белобрысому полицейскому любезной светской улыбкой.

Еще в спортзале, когда обрабатывали ее ранку на лбу, Анжела неожиданно подумала: а к чему сопротивляться? Какая-то ее часть продолжала отвергать север, холод, прошлое. Но, если уж быть честной с самой собой, север ей все больше нравился. Особенно благодаря гиганту викингу. Что касается холода, она не могла не признать, что всего за два дня ее криофобия превратилась в обычную зябкость — пожалуй, чрезмерную, но все же переносимую. Что касается убийства, Анжела невольно ощущала, что в ней просыпается репортерский интерес, присущий человеку, который с детства привык к разъездам по следам тех или иных событий.

— Придвиньтесь друг к другу ближе, я вас сфотографирую, — предложила она.

Полицейские в нерешительности переглянулись, потом Йохансен все же придвинулся ближе к шефу.

— Улыбочку…

На первом снимке Йохансен получился чуть размытым, поскольку еще не завершил движения, зато на втором все вышло как надо: оба полицейских смотрели в объектив и непринужденно улыбались. Но третий снимок вполне заслуживал почетного места в домашнем фотоархиве. На нем был запечатлен один Бьорн с очень характерным взглядом, одновременно сообщническим и вызывающим. Он смотрел прямо в объектив и, казалось, говорил: «Ну что, шутки в сторону? Переходим к серьезным вещам? Больше не играем в кошки-мышки?»

Переходим к чему? Не играем во что? К чему это все? Но у Анжелы не было времени на то, чтобы прояснять эти вопросы, так как в бар вошла небольшая группа полицейских, несших в руках расшитые блестками костюмы мажореток.

Йохансен спрыгнул с табурета и жестом военачальника, отдающего приказы в ходе сражения, велел разложить костюмы на столах. Анжела села на его место рядом с Бьорном и, потягивая пиво, принялась наблюдать за действиями полицейских.

Вынув из нагрудного кармана маленький пакетик с лежавшей в нем драгоценной уликой — найденной в сауне блесткой. — Йохансен принялся тщательно сличать ее с теми, что были на всех костюмах. Бьорн, казалось, был совершенно равнодушен к происходящему. Анжела перехватила его взгляд: комиссар пристально смотрел на ее бокал с пивом. На его лбу и висках выступили капельки пота.

— Во имя Одина, налей и мне полпинты! — внезапно крикнул он бармену с нотой агрессивности в голосе.

Йохансен продолжал проверку, переходя от стола к столу. Он склонялся над разложенными костюмами и замирал, почти уткнувшись носом в ткань, потом со вздохом выпрямлялся и качал головой. Бьорн стер пивную пену с губ и, обращаясь к Анжеле, заговорил:

— Я помню твой французский городок. Я был тогда совсем юнцом… военнопленным. Там я и женился. Твои земляки не любили высоких блондинов… что поделаешь. Вернулся домой вместе с ней. Правильно ли я сделал? Мы жили абсолютно счастливо… до того дня, когда наша дочь была найдена убитой.

Удивленная такой откровенностью, Анжела неожиданно для себя самой произнесла:

— Вчера я вам этого не говорила, но ко мне в номер пытался войти еще кто-то третий.

— Да?

— Я даже не знаю… Во всяком случае, он не стучал, а именно пытался войти…

Бьорн посмотрел ей прямо в глаза:

— Ну что ж, мы сдвинулись с мертвой точки.

В это время вернулся Йохансен, сжимавший пакетик с блесткой большим и указательным пальцами. По лицу его было заметно, что он вернулся несолоно хлебавши.

— Ничего, — прокомментировал Бьорн. — Ни к одному костюму не подходит.

— Но…

— Я так и предполагал.

Йохансен покосился на пустой стакан из-под пива, стоящий перед Бьорном, потом взял свою чашку с недопитым кофе и, запрокинув голову, одним глотком осушил ее до дна. Бьорн, казалось, лихорадочно размышлял, глядя на разложенные костюмы.

— Йохансен?

— Да?

— Вы их сосчитали?

— Э-э… нет.

— Так сосчитайте.

Вскоре последовал ответ:

— Шестьдесят два, комиссар.

— А в списке шестьдесят три участницы, — сказал Бьорн.

Анжела почувствовала, что в этот раз ей можно вмешаться.

— Если вы обыскали мой номер, то, конечно, вы должны были обыскать и номер жертвы. Если шестьдесят третий костюм не нашелся, значит, он исчез. А если он исчез, значит… может быть, Адриана надела его, когда пошла в сауну? Когда ее нашли, она была раздета?

— Именно так, — кивнул Бьорн.

Лицо Йохансена прояснилось.

— Значит… это, скорее всего, блестка с костюма Адрианы!

Глядя на Анжелу, один из полицейских удивленно шепнул своему коллеге:

— Это ведь она подозреваемая, да?..

— Какого черта мажоретка в парадном костюме делает в сауне посреди ночи? — прогремел Бьорн.

Этот вопрос разнесся по всему бару, и каждый из полицейских получил возможность несколько раз прокрутить его в голове.

— Верните костюмы на место, — приказал комиссар.

— Все? — спросил Йохансен.

— Да, и сделайте это до того, как девушки вернутся.

Йохансен щелкнул пальцами, и подчиненные удалились.

Какое-то время в баре царило молчание. Анжела крупным планом сфотографировала улику, лежащую на стойке бара. Внезапно она заметила, что лицо Бьорна побагровело. Пытаясь обнаружить причину его волнения, она опустила фотоаппарат. Взгляд Бьорна был устремлен на экран выключенного телевизора, закрепленного над стойкой. Внезапно он вскочил с табурета, осыпая помощника бранью, — это было понятно и без перевода.

— Что на него нашло? — спросила Анжела у Йохансена, когда Бьорн быстрыми шагами вышел из бара.

— Он прав, это моя вина, я об этом не подумал, — почти простонал инспектор, указывая на видеокамеру наблюдения под потолком, наполовину скрытую листьями какого-то вьющегося растения.

Бьорн хмыкнул, разглядывая через стеклянную стену совсем недавно отремонтированный и обставленный новой мебелью кабинет, в котором располагалась служба безопасности отеля.

— Ну и что он тебе сказал?

— Я уже говорил, шеф: он не может найти ключи. Кабинет открывают только раз в неделю, чтобы сменить видеокассету.

— Что-то долго он ищет…

— Сейчас подойдет.

Бьорн на шаг отступил от помощника и критически окинул его взглядом с головы до ног:

— Хороши работнички…

— Извини, шеф. Конечно, надо было сразу догадаться — отель современный, все по последнему слову техники… но…

— Ладно.

Появился директор — он чинно шел по коридору, не ускоряя шага. Полицейские посторонились, пропуская его к двери. Повернув в замке ключ, он обернулся и посмотрел на них с недовольным и одновременно беспокойным видом:

— Вы не трогали дверь?

— Нет, мы ждали вас.

— Но она открыта. Не понимаю…

Бьорн хлопнул его по плечу и легонько отстранил:

— Спасибо. Нам нужен ваш специалист, который занимается аппаратурой.

— Этим занимаюсь я. Оборудование совсем новое и стоило громадных денег. Но наш отель — первоклассное заведение.

— Ну и как, оно хорошо работает? — спросил Бьорн, оглядывая кабинет.

— Я еще не до конца во всем разобрался. Вообще-то я не слишком люблю технику…

— Какое совпадение — я тоже. Ну что ж, объясняйте.

Директор объяснил: в отеле несколько видеокамер. Каждые несколько секунд изображения передаются сюда, на этот монитор, и фиксируются записывающим устройством. Эта машина, «Бетамакс», в отеле единственная — в целях экономии места и расходных средств.

— Внутри вот этого ящика все и записывается?

— Да. Тот же принцип, что у обычного магнитофона, в который вы вставляете кассеты с музыкой.

— Я предпочитаю пластинки — мне нравится, как они потрескивают.

Бьорн одну за другой осмотрел кассеты, стопкой лежавшие на столе, и спросил:

— А вчерашняя кассета внутри?

Директор кивнул. Бьорн уже протянул палец к кнопке «Play» на передней панели машины, но директор его опередил:

— Позвольте, я сам.

Послышался слабый гул, затем шорох пленки. На экране монитора появилось изображение.

Бьорн и директор сели к столу.

— Когда-нибудь так можно будет записывать и фильмы, — потрясенно вздохнув, прошептал Йохансен.

— Мог бы сказать и вслух — не такая уж дурацкая идея, — заметил комиссар.

В благоговейной тишине все трое смотрели на экран, завороженные гипнотизирующим зрелищем пустых коридоров, просторных холлов, бара, кухонь, даже крыши. В углу экрана мелькали цифры — дата, время и номер камеры. Но качество изображения оставляло желать лучшего.

— Думаю, телевидение может не бояться конкуренции, — подал голос Бьорн.

— Да, но долго ли?

Вопрос директора остался без ответа. Если бы не меняющиеся цифры таймера, отсчитывающего минуты и секунды, кадры ничем не отличались бы друг от друга.

— Два часа двадцать пять минут… Жертва только что вышла из своего номера.

— Должно быть, едет в лифте или спускается по лестнице, раз ее не видно.

Йохансен придвинул к себе стул и сел рядом с комиссаром. Внезапно на экране появился яркий блик и мгновенно исчез. Все обернулись. На пороге стояла Анжела с фотоаппаратом в руках.

— Простите…

Прошло еще десять минут, в течение которых никто не шелохнулся, а тишину нарушали лишь слабый шорох пленки и свистящее дыхание Бьорна. На экране по-прежнему виднелись пустые коридоры.

— Можно включить ускоренную перемотку, — предложил директор.

— Нет, — сказал комиссар.

— Очень странно, что мы ее ни разу не увидели, шеф.

— Слишком мало камер. Это все равно что охотиться на лося в тумане.

Медленно протянулись еще десять минут. Мужчины по-прежнему сидели без движения. Анжела убрала фотоаппарат и, не решаясь сесть, отошла к стене, чтобы лучше рассмотреть директора. Этот импозантный, невозмутимый человек произвел на нее впечатление.

— Смотрите! — неожиданно воскликнул Йохансен. — Вот она!

В самом деле, несмотря на слишком темное изображение, они различили белую фигуру, пересекавшую холл. Затем эта же фигура миновала несколько пустых коридоров. При каждой смене камер, когда фигура пропадала из виду, Бьорн вполголоса ругался сквозь зубы.

— Снова появилась! — вскричал Йохансен.

Белая фигура, похожая на призрак, возникла в конце очередного коридора. Полицейские неотрывно следили за ней, в то время как директор комментировал приблизительный маршрут. Через некоторое время он объявил, что «она» вошла в коридор, ведущий в сауну.

— Зажгла свет, — прошептал Йохансен.

Показался коридор, освещенный лампами, автоматически выключившимися через пару минут. Молодая женщина в халате стояла перед закрытой дверью сауны. Казалось, она не решается войти. Она уже повернулась, собираясь уходить, но тут дверь приоткрылась. Женщина вошла.

Анжела, зачарованная, как и все остальные, едва осмелилась прошептать:

— Это я.

Директор и Йохансен медленно повернулись к ней, как будто плохо расслышали. Только Бьорн по-прежнему не отрывал глаз от экрана.

— Два часа сорок пять минут, — сказал он.

— Может, перемотаем обратно, шеф?

— Но вроде бы эта лента только началась?

Вопрос Бьорна был адресован директору, который ответил утвердительно. Бьорн продолжал смотреть на экран.

Каждый думал о жертве, которая, очевидно, вошла в сауну до Анжелы. Но из-за смены камер они этого не увидели.

На экране замелькали пляшущие точки.

— Что такое? — с недовольством произнес Бьорн.

— Эта пленка такая чувствительная, иногда бывает что-то подобное, — ответил директор, которого, судя по всему, уже начал утомлять этот киносеанс.

Йохансен указал на клавишу перемотки. Бьорн кивнул. Помощник отмотал пленку в одну сторону, потом в другую. Нажал на кнопку «Play». Все зрители были явно удивлены, когда на экране появился прибывший утром отряд полицейских.

— Что это? — спросил Бьорн.

— Следующее утро… — проговорил Йохансен.

— Это я вижу. Где продолжение того, что происходило ночью?

— Инспектор, наверное, отмотал пленку слишком далеко, — предположил директор.

Йохансен снова потянулся к клавише перемотки.

— Там есть еще одна клавиша — медленной перемотки, когда вы видите смену кадров на экране, — сказал директор.

Бьорн резко нажал на указанную клавишу.

— Осторожнее, пожалуйста, оборудование совсем новое…

— Давайте я, шеф.

На экране появились полицейские, медленно шествующие по коридорам задом наперед.

Йохансен хихикнул.

— Тут тебе не цирк! — осадил Бьорн помощника.

Внезапно изображение исчезло, и из магнитофона донесся какой-то слабый свист.

— Выключите его, там какая-то неисправность! — Директор привстал. — Выключите!

Не дожидаясь, пока Йохансен исполнит его просьбу, директор сам нажал на кнопку «Stop», затем вынул кассету.

— Ну вот, я так и знал… Вы хоть представляете, сколько стоит такая кассета?..

Бьорн бросил на директора испепеляющий взгляд и забрал кассету. Магнитофон больше не издавал никаких звуков, и тишина была угнетающей. Бьорн коротко взглянул на Анжелу. В этом взгляде можно было прочесть: «Ты ведь не вышла из сауны сразу же — по крайней мере, мы этого не видели. Что там произошло, Анжела?» Она отвернулась. Бьорн тоже отвел глаза и устремил взгляд в пол. Внезапно, увидев стоявшую под столом корзину для бумаг, он склонился над ней и вытащил смятый ком магнитофонной ленты.

— Йохансен, давай-ка почини нам эту пленку.

— Но как?..

— По старинке, скотчем. А перематывать придется пальцем.

Йохансен с грехом пополам распутал скомканный клубок пленки, отрезал кусок, безнадежно смятый в гармошку, остальное склеил скотчем с той пленкой, что была в кассете, и с помощью указательного пальца замотал ее обратно.

— Ну что ж, теперь, может быть, что-то и увидим. Я вставляю кассету?

— Само собой, и поживее!

На экране вновь появился коридор перед входом в сауну. Через тридцать секунд показалась черноволосая девушка в расшитом блестками костюме мажоретки. Мужчины и Анжела были настолько поражены, что никто из них не произнес ни слова.

Мажоретка проскользнула в приоткрытую дверь. По экрану пошли красноватые полосы — только благодаря ним можно было догадаться о смене кадров.

— Адриана вошла в сауну в три часа ночи, — прошептал Бьорн.

Йохансен с изумлением взглянул на комиссара:

— Но ведь она вышла из своего номера в два двадцать пять, шеф! Что же она делала все это время?

— Об этом ты спросишь убийцу…

Анжела внезапно ощутила слабость. Ее как будто вновь окутало влажное тепло остывающей сауны. Пытаясь сохранять на лице невозмутимое выражение, она продолжала смотреть на закрытую дверь. Судя по тем кадрам, которые появлялись на экране после вклейки вырезанной пленки, Адриана вошла в сауну уже после нее.

Склонившись к экрану, Бьорн пытался разобрать показания таймера, но это было невозможно. Он закрыл блокнот. Полосы замелькали чаще. Судя по всему, вклеенная часть пленки подходила к концу. Изображение дергалось, то и дело менялась контрастность.

— Стоп! — громко сказал Бьорн.

Йохансен вскочил и нажал на кнопку «Pause». Несмотря на полосы, пересекавшие экран, можно было различить уже другую фигуру в костюме мажоретки, в другой обстановке.

— Это ресторан, — сказал директор.

Охваченный волнением и любопытством, он тоже подался к экрану. Бьорн откинулся на спинку кресла:

— Нам везет… Здесь тоже можно разобрать время… Три часа ночи.

— Три часа пять минут, шеф, — поправил Йохансен. — Может быть, это Жозетта… Она вышла из своего номера как раз десять минут назад. Если она забрела в ресторан, то, возможно, потому, что заблудилась…

— Faen! — прорычал Бьорн.

Пленка снова оборвалась. Бьорн повернулся так резко, что кресло под ним затрещало.

— Так, ладно. Йохансен, забирай магнитофон.

— Но что мне с ним делать?

— Делай с ним что хочешь, просмотри запись хоть сто раз подряд, кадр за кадром, но выясни, кто эта вторая мажоретка. Составь отчет по минутам: маршруты, номера камер, время — там, где можно его разглядеть… Когда у нас будет четкая картина всех перемещений этой ночью, тогда, возможно, что-то и выяснится…

— Хорошо.

Бьорн поднялся и взглянул на часы.

— Ты не хочешь снова допросить Жозетту, шеф? — спросил Йохансен.

— Завтра. Пусть еще помаринуется.

Комиссар вышел. Анжела последовала за ним и в коридоре спросила:

— Я могу идти к себе?

Бьорн, обернувшись наполовину, ответил:

— Нет, Анжела, немного позже.

Глава 13

Возвышавшаяся над неподвижными льдами фьорда старинная крепость, издавна защищавшая Осло, полнилась непривычными звуками — взрывами девичьего смеха.

По крепостным стенам прогуливались группки мажореток в сопровождении продрогших тренеров. У тех и у других лица были закрыты шарфом или поднятым меховым воротником. Экскурсия подходила к концу. Напоследок все остановились на смотровой площадке, откуда открывался панорамный вид на набережную и гавани. Однако в сумерках можно было разглядеть лишь темную полосу воды, оставшуюся после прохода ледокола, и огоньки снующих по ней катеров.

Вдоль узких улиц тянулись цепочки фонарей. Туристов в это время года было мало. Здесь, в крепости, единственным живым существом кроме них был вооруженный гвардеец в униформе, регулярно обходивший дозором центральную аллею и вымощенный брусчаткой двор.

Столпившись у ворот, десятка два мажореток хихикали, глядя на его маневры. Повинуясь какому-то внутреннему распорядку, часовой регулярно вскидывал оружие вверх, и в стенах крепости эхом повторялись резкий скрип кожи и бряцание металла; затем, шесть раз ударив прикладом в землю, он строевым шагом обходил двор, безупречно оттягивая мысок. Оказавшись перед подъемной решеткой, зубья которой нависали над узким проходом, он делал полуоборот и тем же шагом углублялся в заснеженную аллею.

— Кто-нибудь из вас так может? — спросила одна из мажореток.

Остальные закивали, одновременно представляя себе строевой шаг гвардейца.

— Ничего сложного, — заявила хрупкая непоседливая брюнетка.

Слегка склонив голову набок, она смотрела на подруг, словно ожидая команды.

— Это пара пустяков.

— Ну попробуй, раз ты первая сказала…

Азиатские девушки хлопали ладонями себя по груди, демонстрируя готовность повторить проход гвардейца.

— Жозетта, попробуй и ты!

Предводительница французской команды рассеянно смотрела на горизонт, как будто ее все это не касалось. Затем она перевела взгляд на часового, стоически продолжавшего свои маневры.

— Почему все время я?

— Ну тебе же это нравится…

— Ты никогда не боялась…

Подошла другая группка девушек. Несколько минут все возбужденно переговаривались сразу на многих языках. Наконец каждая команда выбрала свою представительницу, и импровизированное соревнование «часовых» началось.

Одна за другой мажоретки доходили строевым шагом до деревянной будки часового и, остановившись перед бравым норвежцем, приветственно улыбались. Но тот, по примеру своих лондонских собратьев, оставался совершенно бесстрастным, словно был высечен из мрамора. Жозетта даже дважды повторила упражнение. Все новые и новые мажоретки, охваченные духом соревнования, следовали примеру своих «первопроходцев». Русские девушки, вдохновившись военной хореографией, даже пели на ходу какую-то мелодию. Испанки звонко щелкали пальцами в такт шагам. Итальянки, оставшиеся без капитана, маршировали, скорбно склонив головы, словно под звуки похоронного марша. Азиатки, напротив, широко улыбались, соблазнительно поводя плечами и пожирая глазами молодого норвежца.

Уставшие и раздраженные тренеры с трудом передвигали ноги в глубоком снегу, доходившем по середины икр. Наконец они увидели следы своих подопечных — сначала беспорядочные, потом все более четкие и ровные. Что бы ни было тому причиной, тренеры видели перед собой наглядную картину рождения порядка из хаоса. По следам они вышли к воротам, ведущим во внутренний двор крепости. Ворота немного возвышались над пространством двора.

Во дворе целая армия мажореток маршировала ровными рядами друг за другом, со всех сторон окружая часового, словно почетный эскорт на военном параде. Некоторые напевали вполголоса какую-то ритмичную мелодию, чтобы не сбиться с ноги. Со стороны эта мозаика из человеческих фигур казалась каким-то заведенным гигантским механизмом — такое ощущение усиливалось от негромкого гула поющих голосов. Двигавшийся в центре часовой был невозмутим. Кажется, еще никогда шаг его не был настолько близок к совершенству — все в нем было устремлено вперед и вверх.

Ритмичный топот усилился. В стенах крепости как будто стало жарче от этого массового упорядоченного движения. Поневоле завороженные этим зрелищем, тренеры наблюдали за ним, позабыв о холоде, еще усилившемся с наступлением темноты.

Имир, спрятавшийся за выступом стены, видел все с самого начала. Через какое-то время это необычное дефиле захватило его настолько, что он вышел из укрытия, даже не отдавая себе в этом отчета.

Словно лис, пробравшийся в курятник, он крался вдоль стены, приглушенно смеясь сквозь зубы, несмотря на мелкий снег, иголками коловший лицо и засыпавший голову и плечи. Затем, разбежавшись и размахивая руками, проехал несколько метров по скользкой брусчатке. При виде Имира мажоретки с восторгом закричали и, бросившись к нему, окружили его со всех сторон: их стайки образовали четыре больших неровных лепестка вокруг сердцевины, в которую превратился белокурый викинг. Лишь четыре тени продолжали маршировать возле часового, который, кажется, все-таки был слегка выведен из равновесия всеми этими событиями. Тренеры, в свою очередь, беспорядочной толпой устремились к подопечным, тогда как Имир продолжал смеяться, уже в полный голос, гордясь своей удачной шуткой. Наконец в сгустившемся сумраке вся огромная компания, усталая и довольная, направилась к автобусу.

Часовой некоторое время стоял неподвижно, глядя на истоптанный снег, затем снова вытянул ногу вперед и, отважно вскинув голову навстречу ледяному ветру, продолжил свой бесполезный дозор.

Тяготясь вынужденным бездельем, Анжела решила выйти подышать воздухом. Дойдя до автомобильной стоянки, она почувствовала себя одинокой и заброшенной, вернулась и села на ступеньки у входа в отель. Покрывавший их снег, утоптанный ногами постояльцев, казалось, был спаян с камнем в единое целое. Анжела думала, что через пару минут закоченеет, но ничего подобного не случилось. «Невероятно: прошло всего два дня — и я уже не чувствую холода!» Она собрала в ладонь немного снега. В сущности, ее уже почти ничего не удивляло в этом неожиданном путешествии. Поскольку здесь все не так, как в привычном для нее мире, то вполне естественно, что она и чувствует себя по-другому. Но исцеление это или ухудшение?.. Предпочла бы она страдать от холода, как раньше, или наслаждаться, как сейчас, его укусами?.. Так ли уж несовместимы жар и холод? Горячий пар, заполнявший сауну, был так похож на морозный пар холодильника…

Ладонь обжигало холодом — это было болезненное и одновременно приятное ощущение. Наконец Анжела разжала пальцы и стряхнула полурастаявший снег, стараясь больше ни о чем не думать. Потом наскребла еще снега, слепила плотный снежок и бросила его в темноту.

Ей вспомнились зимние баталии времен ее детства. Игра в снежки, штурм снежной крепости… Хохочущие лица и постоянные насмешки над ней… Что на самом деле чувствует несчастный снеговик, невозмутимо стоящий под шквалом снежков и смешков, перерастающих в крики?..

Анжела отряхнула руки, рассыпая крошечные поблескивающие кристаллики снега. Может быть, в них заключалась душа Кристаль?..

«Снег — это просто иллюзия. Невидимое покрывало, наброшенное мне на плечи ветром странствий. Дурной сон. Недолгое забытье. Я — мое собственное видение. Надо очнуться. Если я сейчас открою глаза, то увижу салон самолета, безмятежных пассажиров? Из динамиков зазвучит успокаивающий голос пилота? И получу ли я свой багаж сразу после приземления?..»

— Анжела!.. Анжела!

Бьорн звал ее, распахнув дверцу своего «мерседеса».

— Иду, комиссар!

Два мокрых отпечатка на ее джинсах повторяли форму ягодиц. Анжела ощутила некоторую неловкость и, спускаясь по ступенькам, машинально похлопала себя ниже спины, чтобы стряхнуть остатки снега. Но когда она спустилась, Бьорн жестом ее остановил:

— Завтра… Завтра поговорим!

С этими словами он захлопнул дверцу и так резко тронулся с места, что Анжела почувствовала себя не столько обиженной, сколько растерянной. Скорее даже — полной идиоткой.

Потом она снова села на ступеньки и подумала о недавно открывшихся удивительных совпадениях — о фотографии Бьорна, стоявшего перед церковью в ее родном городке, о брате-близнеце Имира и о своей собственной сестре-близняшке…

«Как относиться к совпадениям? Может быть, это плоды, выросшие из крошечных, почти невидимых зерен? Или грандиозные землетрясения и обвалы, первопричиной которых стали почти незаметные сдвиги почвы?.. Двадцать последних лет моя жизнь течет широкой рекой, которую ничто не может остановить — даже встречные течения, даже водовороты, заставляющие вспомнить о подводных обитателях мезозойской эры… Берега размываются, и река выедает себе пространство у земли… А вдоль берегов то и дело попадаются заурядные случайности, небольшие совпадения… Они тянутся вдоль всей нашей жизни, словно ряды кариатид, — до тех пор, пока не начинают рушиться под тяжестью собственного веса. И тогда река жизни бездумно увлекает их с собой. Они поглощаются, рассыпаются, дробятся; обломки сглаживаются, полируются, превращаются в мелкую гальку — и в один прекрасный день река снова выносит их на поверхность. Они появляются над водой, словно глаза крокодила, они предательски манят… Как их распознать, различить, определить, как понять, почему они оказались в воде и какая сила потом вытолкнула их именно в этот момент? Пытаются ли они доплыть до устья реки? Умеют ли они плавать? Сколько будет длиться их путешествие — до бесконечности?.. Признаки моей эрозии… Знаки или просто совпадения? Эта река неотделима от меня. Я — ее русло и ее вода. Огромные кувшинки моих снов убаюкивают меня иллюзиями. Я не вольна ничего сделать. Я лишь стремлюсь к той огромной дельте, где соединяются все жизни, сколько их есть на свете, и там я наконец успокоюсь и застыну в неподвижности…»

Часть III. Кошмар

Глава 14

Никто не знает, что произошло.

Все вдруг содрогнулось: земля, ночь, деревья, скованные зимним сном. Их раскрывшиеся глаза были узкими, холодными, осуждающими…

Некоторые подумали о крыльях Золотой бабочки — легком, едва ощутимом дуновении, предвещающем ужас и великие потрясения. Огромная бабочка расправила крылья и окунула их в кровь — словно в красную пыльцу…

Затем она взмыла вверх — бабочка-охотница, высматривающая добычу в трещинах коры. Ее огромные крылья рассекали воздух над кронами деревьев. Это была великолепная бабочка, сверкающая золотой броней, становящейся все прочнее по мере того, как она забирала одну душу за другой. Ласкающие прикосновения ее острых крыльев разрезали хрупкую плоть. Лучше всего было оказаться в их тени… Смеженные белые веки фьордов распахивались, глаза вглядывались в ночь, и в них вспыхивал ужас при виде огромной бабочки со смертоносными крыльями… Что же произошло? Неотвратимая тень добиралась до чистых душ, забирая у них золото и свет. Жар сменялся холодом. Последний всплеск недоверия. Охваченная сомнением, бабочка повернула обратно на север, в глубину таинственного леса. Сейчас крыльям было легче, хотя они и отяжелели под грузом золота. Их цвет изменился: на них было меньше белого, больше красного.

Цинь выскользнула из своей узкой кровати.

От ее шагов по ковру было не больше шума, чем от листка, упавшего на мох. Она была миниатюрной, как и все девушки, прибывшие из Страны восходящего солнца, но не самой хорошенькой из них. Цинь ненавидела свое круглое лицо и пухлые щеки, в которых почти утопали узкие щелочки глаз.

Она бросила осторожный взгляд на соседку по комнате. Та спала глубоким сном. Маленький будильник в оправе из ракушек показывал половину третьего ночи. Несмотря на опущенные шторы, в безликий номер отеля проник тусклый металлический свет северной ночи. Цинь, бесшумно раскрыв свою спортивную сумку, какое-то время перебирала вещи, потом скрылась за дверью ванной.

Затем все так же неслышно, опасаясь разбудить соседку, отворила входную дверь и, перед тем как закрыть ее за собой, на всякий случай еще раз заглянула в номер. Бледное круглое лицо, на котором одновременно отражались тревога и возбуждение, мелькнуло в узком просвете и через миг исчезло.

Виктория не нравилась себе. По десять раз на дню она проклинала свое имя, уверенная в том, что именно из-за него вся ее жизнь — сплошной вызов. Убеждение было настолько прочным, что она буквально видела воочию это имя, сияющее над горизонтом повседневности. Особенно когда оставалась наедине с собой — размышляла и занималась привычными делами в одиночестве.

Участие в парадных маршах по солнечным улицам своего городка стало для нее просто очередным испытанием. Разумеется, ей пришлось стать лучшей. Каждый раз, вскидывая свой жезл к небесам, она слышала, как толпа выкрикивает ее имя. Но Виктория не испытывала от этого никакой радости. Она к этому привыкла.

Давно выработавшийся рефлекс — всегда быть первой — и на этот раз заставил ее прибыть на место раньше остальных. Стоя здесь в своей расшитой золотом парадной форме и машинально крутя в руках жезл, Виктория даже не думала о том, зачем, собственно, она сюда пришла.

Стефани чувствовала себя по-настоящему свободной только во время парадов.

В ее маленьком городке Браункирхе кожаные штаны до колен уже вызывали у многих улыбки, но баварские традиции по-прежнему сохранялись. Городок не особо жаждал перемен. В результате для большого количества берлинских и мюнхенских пенсионеров он стал излюбленным местом отдыха. Даже в самые мрачные послевоенные годы в каждое второе воскресенье месяца мажоретки проходили парадом по главной городской улице. В нынешнем году Стефани была избрана капитаном. Она вела свой полк, стуча в барабан, от старой гимназии до цветочного рынка, делая небольшую остановку возле старинной церкви из побуревшего камня. В завершение мажоретки демонстрировали «мулине» и другие трюки, после чего возвращались в гимназию уже по другой улице, более неровной и змеящейся между домами, понастроенными как придется.

Вот уже несколько месяцев Стефани чувствовала, что у нее как будто вырастают крылья. Она могла маршировать часами, даже целыми днями, неважно, на виду у публики или без нее, под фанфары или обычный магнитофон. Ей не было дела до зрителей, достаточно было, чтобы ею гордились ее близкие. С тех пор как ее выбрали для соревнований за кубок Европы, она спала и видела, как возвращается с победой и торжественно шествует по украшенным в ее честь улицам Браункирхе.

Она надела высокий кивер из синего бархата с золотым шитьем, надвинув на крутой упрямый лоб, поправила золотые эполеты на мощных квадратных плечах и посмотрела на свое отражение в оконном стекле. В вентиляционной трубе завывал ветер. Совсем как дома, где в зимние вечера иногда бывает так холодно, что приходится целый вечер сидеть перед стареньким телевизором, слушая, как ветер воет над остроконечными крышами соседних домов.

Дурацкая норвежская команда ее не слишком беспокоила. Все эти изысканные кривлянья ничего не стоят по сравнению с силой и отточенностью ее движений.

— Ты не пойдешь? Точно?

Эльза, свернувшаяся клубочком под одеялом, отрицательно покачала белокурой кудрявой головой.

— Это все глупости какие-то, — пробормотала она, подавляя зевок.

Стефани снова развернула маленькую тайную записку. Опять та же самая фраза, так что словарь уже не понадобился:

DENN LILLE LARVEN HADDE ET PROBLEM[78]

Еще одно загадочное пророчество, смысл которого был не более ясен, чем одно-единственное слово «ТЫ» в записке, полученной сразу после прибытия. Однако уверенная в победе Стефани отбросила все сомнения, и ей захотелось сжечь записку в пепельнице.

— Где ты взяла зажигалку? — удивленно спросила Эльза.

— Стащила у французского тренера. Кажется, он полный придурок.

— Мы лучше француженок, тут и говорить нечего.

— Мы просто лучшие, вот и все.

— Тогда зачем ты идешь? Это опасно.

Стефани не удостоила Эльзу ответом. Только у самого порога, уже взявшись за дверную ручку, она наконец сказала:

— Я иду за победой. И не забывай, Эльза, это наша тайна.

Сидя по-турецки на кровати, одна в номере, Грациэлла неотрывно смотрела на листок бумаги у себя в руках и чувствовала, что не в силах пошевелиться от ужаса. На листке была изображена бабочка: два позолоченных треугольника, соединенных в одной точке. Грациэлла перевернула листок (это был обрывок какого-то счета на бланке отеля) и еще раз взглянула на дополнительное указание: три часа ночи.

Грациэлла была девушка красивая и простая — даже слишком простая, терявшаяся при столкновении со всем, что было недоступно ее пониманию. Обычно она старалась этого не замечать. В первый вечер после прибытия она предпочла ничего не знать. Потом — ничего не говорить. И вот теперь — новая записка у нее на подушке…

Ее глаза, обычно меланхоличные, были прикованы к рисунку и загадочной фразе:

DEN LILLE LARVEN HADDE BLITT TIL EN NYDELIG

GYLLEN SOMMERFUGL

В дверь тихо постучали.

— Mamma mia! — со стоном произнесла Грациэлла и, не выдержав, разрыдалась.

Позвонить дежурному администратору? Постучать в стену, чтобы услышали в соседнем номере? Позвать на помощь? Грацэлла чувствовала, как кровь застывает в жилах. Но, может быть, на этот раз страх оказался сильнее любопытства (хотя обычно оно пересиливало все остальные чувства) и это привело к тому, что у нее просто разыгралось воображение? Может, никто и не стучал?..

Она вспоминала первый вечер в отеле — во всех подробностях, как наяву. Тогда она сделала вид, что ничего не замечает, но на самом деле от ее внимания не укрылись ни странный вид Адрианы, когда та вышла из ванной, ни быстрый жест, когда она украдкой сунула что-то под подушку. Грациэлла вспомнила и легкий шорох сминаемой бумаги. А ночью, приоткрыв глаза, она молча наблюдала за тем, как Адриана надевает парадный костюм мажоретки, а затем бесшумно выскальзывает в коридор.

Сегодня вечером все иначе. Она — не Адриана, не капитан команды. Победа ей никак не светит. С чего бы кому-то желать ей зла? Она продолжала разглядывать Золотую бабочку, слабо светившуюся в полусумраке. Что же делать? Одеться в парадный костюм? И куда потом идти? В сауну?

Она посмотрела на дверь, и взгляд ее застыл при виде замочной скважины. Грациэлла судорожно глотнула воздух, словно собираясь задуть свечу. Узкое отверстие сейчас было темным — свет из коридора в него не проникал. Кто-то стоял там, за дверью. Неподвижно.

Нежные очертания губ Грациэллы исказились. Сердце подпрыгнуло в груди, обнаженной, лишь слегка прикрытой волосами.

Грациэлла лихорадочно соображала. Номер Фабио, их тренера, находится через пару номеров от того помещения, в котором она сейчас находится. Но прежде чем поднимать тревогу, нужно убедиться, что перед ее дверью действительно кто-то стоит. Девушка аккуратно сложила записку, твердо решив рассказать обо всем, что знала. Пусть даже это совсем немного…

Она встала с кровати и на цыпочках подошла к двери. Проходя мимо зеркала, висевшего на стене, она невольно вздрогнула, но в то же время отдала себе отчет, что из одежды на ней лишь трусики в сиреневых цветочках. Она машинально подтянула их и открыла шкаф. Там, рядом с новой зимней курткой, висел ее парадный костюм. Грациэлла осторожно погладила ткань, расшитую серебряными узорами. Ощущение было приятным и волнующим.

Соня всегда была кокетлива. Уже с трех лет она могла часами расчесывать волосы, глядя в окно на свинцовую гладь необъятного Рыбинского водохранилища.

Вернувшись к себе в номер этим вечером, она не легла спать. Усевшись за стол, она долго разглядывала свое отражение в небольшом овальном зеркальце при свете настольной лампы.

Открытое простодушное личико улыбалось ей, обрамленное эмалевым ободком с разноцветными узорами. Глядя в зеркало, Соня причесывалась: руки словно сами по себе совершали привычный ежевечерний ритуал, разделяя волосы на пряди, придерживая их, расчесывая и заплетая в две тугие, словно плети, косы платинового цвета. Наконец, когда ее соседка по комнате уже посапывала, Соня завершила сооружение своей любимой прически: высокий плотный шиньон, образованный из уложенных на затылке кос, напоминающий огромный экзотический фрукт.

Ее жезл лежал поперек кровати, словно ждал хозяйку.

Соня надела парадный костюм, который до нее носила ее мать на военных парадах, — из темно-зеленой ткани, расшитой золотом и серебром. Белая оторочка на рукавах и по подолу юбки немного смягчала впечатление официальности, возникавшее при виде золоченых эполет и высокой каскетки с государственным гербом.

Осмотрев себя в последний раз и решив, что теперь она полностью готова, Соня слегка поправила витые золоченые шнуры на груди, чтобы лучше подчеркнуть ее очертания, проверила, хорошо ли натянуты гольфы и симметричны ли помпоны на них, — и наконец, подхватив жезл, вышла из комнаты навстречу своему триумфу.

Взявшись за дверную ручку, Грациэлла обратила внимание, что узкая полоска света под дверью исчезла. Девушка облегченно вздохнула: так значит, во всем коридоре не было света. А она так перепугалась! Но тут же возразила сама себе: значит, перед этим кто-то его включил. Итак, сейчас ей придется выйти в абсолютно темный коридор.

Грациэлла была единственной дочерью в семье. Но, несмотря на воспитание — с детства ее готовили к роли будущей жены, и важной составляющей этой роли была кулинария, — у нее сложился характер мальчика, которым, как ей казалось, она должна была родиться. «Эти прекрасные глаза никогда не взглянут равнодушно!» — говорили фанфароны. Она обожала третьеразрядный сериал «Реванш амазонок», который постоянно смотрела по вечерам по своему персональному мини-телевизору, закрывшись у себя в комнате. Эти низкопробные фальшивые амазонки были такими мускулистыми, что с ними не мог сравниться ни один мужчина во всем ее городке. Они жили в пещерах из папье-маше, скакали верхом в кожаных штанах и могли отделать любого самца, ставшего им поперек дороги, так чтобы тот запомнил урок на всю жизнь.

Грациэлла потянула дверную ручку вниз. Дверь со слабым щелчком приоткрылась. Чувствуя, что все мускулы в теле напряжены, Грациэлла осторожно открыла дверь полностью, так что та коснулась стены. Коридор был темным, лишь вдалеке мерцал зеленый огонек над запасным выходом. Даже противоположной стены не было видно. Помня, что кнопка, включающая свет (который через несколько минут выключался сам), где-то рядом, Грациэлла переступила порог и, держась одной рукой за дверной косяк, другой провела по стене. Рука нащупала настенный гобелен; в следующий момент Грациэлла слегка покачнулась, пытаясь удержать равновесие, и вдруг ее бедро уперлось во что-то мягкое и неподвижное.

Она едва не вскрикнула от ужаса, но сила воли, приучившая ее не сдаваться перед любыми испытаниями, и врожденное любопытство приказали ей довершить начатое. Нужно было просто ненадолго вернуться в комнату, чтобы обрести немного уверенности. Грациэлла отступила назад еще до того, как успела додумать эту мысль до конца. Свет из комнаты упал на тележку с грязным бельем, видимо оставленную горничной. Это было кубической формы сооружение из алюминиевых трубок, с подставкой на колесиках. К нему сверху крепился большой полотняный мешок с грязным бельем, сейчас наполовину пустой. Грациэлла, даже немного разочарованная, не могла устоять перед искушением заглянуть в мешок. Она слегка нагнулась, машинально подумав: «Вот как только я наклонюсь пониже, меня толкнут в спину…»

Однако случилось иначе. На голову ей натянули нечто вроде плотного капюшона. Потом ударили по затылку с такой силой, что по телу ее как будто прошел электрический разряд. А потом ее действительно затолкали в мешок с грязным бельем.

Цинь не позволяла себе чересчур отвлекаться на свое отражение в зеркале, хотя сейчас, собираясь на некий тайный смотр посреди ночи, она была красива, как никогда. Зайдя в ванную, она бесшумно оделась, совершая ловкие и точные движения, всегда ей свойственные. Она словно натягивала вторую кожу, лелея про себя самую заветную фантазию. Это было очень давнее воспоминание. Потрепанная книга, которую ее дед купил у букиниста в Киото и часто пролистывал, чтобы убить скуку. Приятели деда, старые господа со сморщенными, словно печеное яблоко, лицами, насмешливо фыркали, когда она показывала им свою любимую картинку на центральном развороте: прекрасный воин в сверкающей золотом одежде сражается с черным рогатым чудовищем, и кончики рогов почти касаются красного плаща. Цинь была уверена, что этот воин — самурай, настолько грозным и одновременно изящным, словно танцор, он выглядел. Дед объяснил ей, что некоторым мужчинам нравится сражаться с быками без всяких на то причин. Подарить ей книгу он отказался. Из этого давнего неудовлетворенного желания, возможно, выросла страсть Цинь к расшитым золотом одеждам. Идя во время парада впереди кортежа, она пылала гордостью, и вся энергия, пробуждавшаяся в ней, трансформировалась в идеальную, каллиграфическую точность движений.

Словно в забытьи, Цинь вышла из комнаты. Не зажигая свет, она шла по коридору, ориентируясь по золотым отблескам, падавшим на стены от ее костюма: словно блуждающие огоньки, они увлекали ее за собой в глубины отеля.

«Никто меня никогда не полюбит» — эта мысль промелькнула в охваченном паникой сознании Грациэллы.

Ее руки были связаны за спиной. Капюшон, который надели ей на голову, на самом деле оказался небольшой выпотрошенной подушкой, замотанной на шее стальной проволокой, больно врезавшейся в горло. Перья кололи лицо, попадали в уши, в нос. Каждый раз, когда Грациэлла приоткрывала рот, чтобы вздохнуть, туда набивался пух, залепляя язык и нёбо.

Она очнулась довольно быстро, но мысли у нее путались. Она висела в мешке вниз головой, ноги запутались в ворохе грязного белья, связанные руки онемели. Кажется, она — точнее, тележка — была неподвижна. Большой полотняный мешок лишь вяло покачивался. Затем до ее ушей донесся какой-то механический рокот. Кричать или даже стонать бесполезно — пух и перья еще сильнее набьются в горло…

Потом ее слегка встряхнуло, и почти сразу раздался металлический лязг: открылись двери лифта. Тележка быстро покатилась по не слишком ровной поверхности, по пути один раз обо что-то ударилась. Наконец послышалось несколько металлических щелчков, мешок сняли с креплений и перевернули. Грациэлла почувствовала, что проваливается в пустоту, но почти сразу же ударилась об пол и заскользила по нему.

Ее тащили волоком, как тюк грязного белья, среди мерного гула и шорохов, наполнявших служебные подвальные помещения.

Итак, вслед за Адрианой она поддалась искушению Золотой бабочки. И теперь это дьявольское существо накажет ее за гордыню, бросив в пламя печи. Что-то подобное она несколько раз видела в фильмах с обилием крови, которые обычно не слишком рекламируют.

Грациэлла напрасно извивалась и пыталась выплюнуть перья, которые уже начали проникать ей в горло: чувство беспомощности было абсолютным. Однако она не ощущала поблизости ничего похожего на тепло раскаленной печи. Вдруг она почувствовала, как ее поднимают и заталкивают вверх ногами в какое-то металлическое изогнутое пространство с множеством маленьких круглых отверстий. После этого тишина стала абсолютно непроницаемой.

Здесь, внутри, пахло мокрой псиной. Грациэлла попыталась повернуться к слабому свету, одновременно ощупывая пальцами связанных рук маленькие круглые отверстия в стальном цилиндре, которым, судя по всему, было место ее заключения; но, стараясь распрямить ноги, она ничего не добилась, а ее согнутые ступни оказались прямо у нее над головой. Внезапно она почувствовала, что ягодицы у нее мокрые. «Здесь вода! И она поднимается!.. Porca miseria, я в стиральной машине!»

Вода действительно быстро поднималась, Грациэлла слышала ее шум и бульканье. Мокрое белье теперь не так сильно спутывало ноги, давая возможность слегка пошевелиться. С жалким писком Грациэлла уперлась в одно из оснований цилиндра, с трудом перевернулась, и ее лицо оказалось прижатым к круглому стеклянному люку.

Охваченная ужасом, она разглядела сквозь ткань лицо Золотой бабочки, неподвижно за ней наблюдавшей.

Заурчал мотор. Барабан начал быстро вращаться. Вода резко хлынула в рот девушки. Намокшие, слипшиеся в комья перья и пух мгновенно заполнили дыхательное горло и трахею, дойдя до самых легких. Воздуха больше не было. Лишь несколько пузырьков поднялось вверх перед расширенными глазами Грациэллы, почти сразу же залепленными густой массой мокрых перьев.

Виктории становилось все жарче. Уже в течение некоторого времени она сидела неподвижно в темном углу, ожидая знака Золотой бабочки. Застывшая в этом странном месте — каком-то подвальном помещении, — испанка терзалась сомнениями: «Я недостаточно красива. Мне недостает смелости, не хватает изящества. Эта проклятая левая нога всегда была моим слабым местом. Она короче правой и искажает фигуру. Я не симметрична. Как это прекрасно — быть симметричной! Тренер постоянно говорит, что я должна работать над равновесием. Слишком поздно. Моя фигура уже сформировалась, а потом начнет деформироваться… Скоро месячные — начнутся как раз в день соревнований… Я буду вся разбухшая от крови… Не везет мне. А отец говорит, что все эти разговоры о везении — ерунда. Не может быть и речи о том, чтобы вернуться без кубка… Отец хочет, чтобы я привезла этот чертов кубок…»

В ее воображении непроизвольно возник образ, удививший ее саму: кубок победительницы, наполненный менструальной кровью, которая сочится из нее, присевшей на корточки над своим трофеем. Виктория решила вообще ни о чем больше не думать. Она смотрела в расстилавшийся перед ней сумрак: он был неподвижен, никакого движения не было заметно в его глубине, никакая бабочка не выпархивала оттуда, неся надежду на золотых крыльях…

На противоположной стене над круглой раковиной из нержавеющей стали поблескивали уцелевшие осколки разбитого зеркала. Чувствуя какое-то странное неодолимое притяжение, Виктория подошла к раковине и склонилась над ней. В раковине лежали остальные осколки.

Ей вдруг сильно захотелось пить.

Она отвернула ржавый кран, но он лишь пронзительно заскрипел. Воды не было.

Подняв глаза, Виктория заметила, что два самых больших осколка на стене — соединенные между собой треугольники, похожие на крылья бабочки.

В следующее мгновение эти крылья стали красными.

Золотая бабочка была у нее за спиной.

Виктория резко обернулась и увидела красную, расшитую золотом ткань, которая тут же окутала ее с ног до головы и плотно спеленала. Затем ее вытолкнули куда-то в темноту, швырнули на пол и поволокли, словно тюк с тряпьем.

Стефани наконец-то отыскала прачечную. От долгого хождения по подземному чреву отеля (вначале она заблудилась и пошла в другое крыло) она устала и запыхалась. «Ну теперь все в порядке», — мысленно произнесла Стефани, пытаясь убедить себя, что ее хладнокровие берет верх над возбуждением. Однако она по-прежнему тяжело дышала.

«Уже, наверно, минут пятнадцать четвертого как минимум», — подумала она, машинально разглядывая светящиеся цифры на панелях огромных стиральных машин. Цифры не совпадали — видимо, они показывали время начала стирки в каждой из них. Стефани оставалось только ждать. Что-то обязательно произойдет — всегда что-то происходит, если не сидеть сложа руки.

«Под лежачий камень вода не течет», — часто повторял ее дед, потом отец, а потом и она сама говорила, поскольку брата у нее не было. Ничегонеделание противоестественно. Невозможно жить, не дыша. А время от времени надо вдыхать поглубже — чтобы преодолеть еще несколько делений на шкале времени, отпущенного на жизнь.

Ночью, в тишине, Стефани маршировала нагишом по своей комнате под звуки воображаемых фанфар, пересекая свободное пространство длиной в несколько метров — от письменного стола до кровати, на которой по-прежнему лежали плюшевые игрушки; то, что она хранит реликвии своего детства, означало, что она стала по-настоящему взрослой, считала Стефани.

Мерное гудение стиральных машин заполняло подвал. Стефани слегка расслабилась, давая отдых напряженным мышцам. Она пыталась отогнать сомнения. Зачем, в самом деле, от нее потребовалось надеть парадный костюм? Ведь на нее никто не смотрит. Если только… это не было частью испытания. Да, она должна показать себя во всей красе. Может быть, ей только кажется, что здесь никого нет. Может быть, какое-то таинственное жюри, искусно спрятавшись, следит за каждым ее движением. Выругав себя за минутную слабость, она принялась выполнять свои коронные упражнения со всем прилежанием, на какое была способна.

Она мельком подумала об этой идиотке Эльзе, которая отказалась идти вместе с ней. Ладно, лишь бы та держала язык за зубами в день триумфа…

Барабаны в стиральных машинах вращались с разной скоростью, в зависимости от того, стирку, полоскание или отжим выполняли, и установленного режима. Когда очередной процесс заканчивался, слышался легкий щелчок таймера и следом за ним — шум сливаемой воды. Иногда эти звуки доносились из двух-трех машин одновременно.

Сосредоточившись на этом своеобразном ритме и больше ни о чем не думая, Стефани выполняла упражнения, и теперь в ее движениях сочетались сила и изящная небрежность. Она двигалась бесшумно, лишь иногда ее жезл негромко ударял в бетонный пол. Со стороны могло показаться, что она не сходит с места, но на самом деле она почти незаметно продвигалась в сторону машин. Их круглые стеклянные глаза, за которыми вращалась неопределенная светлая масса, завораживали Стефани. Вдруг ей показалось, что белок одного глаза наливается кровью. Она отогнала невольную мысль, что это и есть глаза Золотой бабочки, которые сейчас смотрят прямо на нее.

Не прекращая двигаться, она слегка наклонилась к стеклянному люку-иллюминатору, пытаясь понять, что за ним происходит. Внезапно оцепенев, охваченная ужасом баварская мажоретка попыталась закричать, но тут у нее за спиной что-то затарахтело. Обернувшись, она увидела, как в противоположной стене открылся люк над конвейером для транспортировки грязного белья. Кто-то, находившийся по другую сторону стены, включил конвейер.

В последнюю секунду перед тем, как упасть в обморок, Стефани узнала лица девушек, чьи обнаженные мертвые тела лежали на конвейерной ленте среди ворохов грязного белья.

Глава 15

— Мне плевать, что Крагсет прервал свой отпуск! По мне, лучше бы он и дальше прохлаждался! Не надо было будить меня от спячки, но раз уж разбудили — именно я доведу это дело до конца!

— Комиссар Бьорн, — послышался из трубки негромкий, спокойный голос министра, — если бы не это, без всякого преувеличения, чудовищное дело, никому бы и в голову не пришло дать вам второй шанс. Но, разумеется, никто не требует от вас искупать свою вину. Если вам не удалось победить своих демонов за время отсутствия старшего комиссара Крагсета, вы можете сражаться с ними и дальше.

Бьорн с трудом удержался от очередной резкости. Затекшие ноги в тяжелых ботинках нервно постукивали по полу, язык нервно терся о сухое нёбо. С самого отъезда из дому он не выпил ни капли спиртного.

Министр, очевидно пребывавший в холодном бешенстве после прочтения свежих газет (в них так и мелькали заголовки вроде «Кровавая бойня в отеле «Европа»»), продолжал:

— Бьорн… Алло, Бьорн, вы меня слышите?

— Да, хорошо слышу, господин министр.

— Крагсет прибудет завтра. Вы подготовите для него всю нужную информацию. Держите прессу на расстоянии. Black-out.[79] Понятно? Wait-and-see![80] В отеле все должны оставаться в своих номерах. Никого не впускать, никого не выпускать. Если вам не хватает людей, я пришлю военных. И самое главное, ради бога — никакой самодеятельности! Не играйте с подозреваемыми в кошки-мышки. У вас ведь, как я понимаю, уже несколько подозреваемых?

— Да, можно сказать, что так.

— Сколько именно?

— Чуть меньше сотни, господин министр.

— Не устраивайте балаган! Шесть убийств за три дня, у вас под носом!.. Рекордсмены, вашу мать!..

— Семь, господин министр.

— У вас есть другие подозреваемые, кроме этих несчастных девчонок? Все послы столпились сейчас у меня в приемной и требуют объяснений. Вы понимаете, что это значит?

Бьорну ничего не оставалось, как опустить трубку на рычаг. Щелчок в абсолютной тишине, царившей в ресторане отеля, прозвучал очень громко, и все, кто там находился, одновременно повернулись к комиссару, в том числе Йохансен, стоявший за стойкой бара. Глаза инспектора помутнели от усталости, сухие губы были плотно сжаты.

В ресторане собрался почти весь персонал отеля, за исключением нескольких горничных, относивших подносы с завтраком тем постояльцам, которые после страшного известия не решались спуститься вниз, однако все же не утратили аппетита.

У Анжелы, сидевшей за крайним столом с чашкой кофе в руках, глаза были красными от слез, как и у большинства мажореток.

Незадолго до того Эли, отказавшаяся идти убираться в сауну и охотно согласившаяся вместо этого на работу в прачечной, разбудила своим криком весь отель. Страшная весть быстро разлетелась по этажам. Из каждой стиральной машины полицейские извлекли по одному искалеченному, разбухшему от горячей воды телу. Это кошмарное зрелище теперь словно незримо присутствовало перед глазами всех постояльцев отеля.

Бьорн в упор взглянул в мутные, безжизненные глаза своего помощника:

— Йохансен!

— Да, шеф?

— Бурбон. Безо льда.

Йохансен, несколько последних часов не отрывавший глаз от экрана монитора, даже бровью не шевельнул, как будто в таком распоряжении не было ничего необычного.

— А ты сам, кстати, не хочешь? Для бодрости?

— Нет, шеф, я от этого сразу усну. Я всю ночь смотрел видеозаписи.

— И что там?

— Есть одна кассета, — произнес Йохансен с многозначительной интонацией. — Я распорядился, чтобы сделали фотоснимки с нескольких кадров. Но они будут готовы только завтра. А кассету можешь посмотреть, когда захочешь.

— Сначала немного взбодрюсь.

— Ты уверен?

— Уверен.

Йохансен не двинулся с места. Вместо этого он почтительно спросил:

— Это правда, что Крагсет завтра вернется?

Огромное тело Бьорна приподнялось на цыпочках, живот уперся в край оцинкованной стойки. Но его пальцам не удалось дотянуться до бутылки. Йохансен втянул голову в плечи. Бьорн тяжело опустился на пятки:

— Йохансен, давай лучше выйдем на минутку.

Все, кто был в ресторане, провожали их взглядом, пока они не скрылись в кухне. Вскоре оттуда донесся звон разбитой посуды.

Стоя в луже дымящегося кофе, Бьорн держал за воротник помощника, одновременно прижимая его к плите. Голос комиссара грохотал, словно тот говорил из бочки:

— Крагсет когда вернется, тогда и вернется! А пока ты работаешь со мной, напарничек! Если ты не со мной, можешь отправляться на боковую прямо сейчас!

— Нет, все в порядке, шеф, я пока могу обойтись без сна.

— Вот и хорошо. Тогда к делу.

Бьорн отступил на шаг и выпустил воротник инспектора.

— Давай рассказывай, про что кино.

Йохансен выпрямился и заговорил, словно читая сценарий:

— Все спокойно в отеле «Европа»… Но вот какое-то движение в северном крыле… Два часа двадцать восемь минут ночи, жертва выходит из своего номера…

Он замолчал, увидев, что Бьорн его не слушает, а смотрит куда-то вглубь кухни, предостерегающим жестом подняв руку. Йохансен, мгновенно насторожившись, протянул руку к кобуре и шагнул к двери, одновременно повернув голову к начальнику.

— Нет, ничего… мне показалось.

— Тем лучше. На чем я остановился?.. Ах да. Все спокойно в отеле «Европа», и вот…

— Это все я знаю. Я говорю о прошлой ночи, а не о позапрошлой.

— Но я не мог посмотреть вчерашнюю кассету. Ты же сам мне сказал забрать магнитофон в участок…

Бьорн чертыхнулся.

Он направился к двери, две створки которой открывались в обе стороны, потом сделал шаг назад, застегнул куртку и бросил на помощника испепеляющий взгляд со словами:

— Мы здесь на осадном положении, Йохансен. Никого не впускать, никого не выпускать. Министр обещал прислать нам подкрепление. На ночь расставь людей повсюду, хоть у каждого номера! Я не шучу. Еще одно убийство — и ты досрочно отправишься на пенсию. За компанию со мной. — Комиссар с такой силой стукнул кулаком по столу, что ряды бокалов на полках задребезжали. — For Helvete! И чтоб никто не смел тронуть даже волосок на голове Анжелы!

— Успокойся, шеф, — в замешательстве пробормотал инспектор. — Я принесу тебе бурбона…

— Лучше сразу целую бутылку.

— Э-э…

— Организуй мне где-нибудь в зале место для допроса, и каждые пятнадцать минут вызывай нового свидетеля. Сначала девчонок, потом — обслугу.

— Всех в один день?!

— Да.

— Но все вас ждут… там, в холле. И… что я скажу судмедэксперту?

— Ты справишься.

Йохансен невольно приосанился:

— Хорошо, шеф.

— Да, и еще. Мне нужен Здоровяк, чтобы переводил, если я вдруг забуду какое слово.

— Он с утра не появлялся.

— Черт!.. Найди его!

Бьорн уже протянул вперед руки, чтобы распахнуть створки двери, но Йохансен поспешно подошел и прошептал:

— Заодно принесу тебе мятные пастилки…

— Это зачем?

— Чтобы отбить запах спиртного… тебе ведь придется говорить со столькими людьми…

Бьорн поднес ко рту ладони и дохнул. На лице его появилась гримаса отвращения. В благодарность за хорошую идею он слегка хлопнул Йохансена по плечу, отчего тот вылетел через створки обратно в ресторанный зал.

Благодаря этому внезапному явлению инспектора немного ослабло общее напряжение. Йохансен передал подчиненным все распоряжения Бьорна, которые те должны были выполнять, а сам, как и было ему поручено, нашел место для допроса — угол зала, отгороженный искусственными пальмами и дешевым пианино, судя по всему, выполнявшим в основном декоративную функцию. Бьорн решил начинать, не дожидаясь переводчика. Медленно потягивая карамельного цвета алкогольный напиток, он терпеливо выслушивал мажореток, повторяющих примерно одно и то же. Итак, его завтрашний отчет старшему комиссару Крагсету будет предельно краток: все до смерти напутаны, никто ничего не видел, ничего не слышал.

Анжела попыталась приблизиться к Бьорну, но Йохансен вежливо ее отстранил.

— Позвольте мне сказать комиссару нечто важное, инспектор… Мне действительно есть что сказать.

— Я надеюсь…

— Я знаю, кто на той видеокассете…

— И мы тоже знаем — ваша крестница.

— Нет, не в ресторане… я знаю, кто вошел в сауну после меня, точнее, уже после того, как я вышла…

— Нам не известно точно, когда вы вышли. Камера не…

— Вы меня не слушаете. Это не Адриана. Нас всех обманул костюм мажоретки. Это не могла быть она.

Йохансен с трудом удержался от изумленного восклицания, но на всякий случай встал против света, чтобы Анжела не смогла разглядеть его лица. Из всех возможных методов допроса он решил избрать наиболее простой: четкие вопросы для получения столь же четких ответов. Стараясь говорить твердым тоном, исключающим дискуссию, он спросил:

— Итак? Кто же тогда эта другая девушка?

Анжела покачала головой, одновременно пытаясь обойти инспектора:

— Нет, я… позвольте мне поговорить с Бьорном.

Она опустила глаза. Йохансен по-своему истолковал ее смущение и отвернулся.

— Нам нужно поговорить, — нерешительно произнесла Жозетта, остановившись в нескольких шагах от крестной.

Та ответила коротким кивком и, обращаясь к Йохансену, добавила:

— Жозетта — моя крестница… Она очень напутана всем этим… да и кто бы не испугался на ее месте!..

— Спасибо. Кажется, вы ответили на мой вопрос.

Жозетта вышла из зала вместе с остальными мажоретками в сопровождении полицейских, которым было поручено их охранять. Йохансен направился к двери, ведущей в подвал. Решив, что поговорит с Бьорном позже, Анжела, взяв фотоаппарат, последовала за инспектором.

Из-за отсутствия многих работников отеля на своих местах работа медицинских служб оказалась парализована. Снегоочиститель стоял в отсеке гаража, запасных ключей от которого никак не могли найти, поэтому невозможно было убрать огромные сугробы, скрывшие под собой наклонный подъем к гаражам. С проклятиями в адрес местных служащих работники «Скорой» сами вооружились лопатами и принялись раскидывать снег, с трудом удерживая равновесие на наклонной плоскости.

В подвале отеля царил настоящий хаос. Полицейские, закончив первичный осмотр, бесцельно бродили по служебным помещениям, переговариваясь по рации. Никто не решался снова зайти в прачечную, которую между собой уже окрестили «пыточной».

Йохансен, только что спустившийся, направился прямо туда, распорядившись, чтобы никто его не сопровождал. Анжела благоразумно осталась у порога, наблюдая за остальными полицейскими. Затем она сделала несколько снимков: никаких лиц крупным планом, только фигуры в форменной одежде. Затем, убедившись, что никто не обращает на нее внимания, сделала глубокий вдох и проскользнула в прачечную.

У нее сразу же возникло ощущение, что она попала в склеп. Суматоха и беспорядок, какие она наблюдала в соседних помещениях, остались позади; в прачечной царило застывшее безмолвие. Шесть белых полотняных мешков, запятнанных кровью, слишком длинных для своего содержимого, лежали в ряд перед шестью стиральными машинами. Стеклянные иллюминаторы машин были распахнуты, на внешних ободках круглых отверстий также виднелись следы крови.

Анжела пристально изучала эту картину, не в силах отвести взгляд. Затем слегка расслабила пальцы, крепко сжимавшие фотоаппарат, и склонилась над ним — в конце концов, ее присутствие здесь было оправдано только ее работой. Щелчок затвора нарушил жуткую тишину. Анжела невольно всхлипнула, глядя на длинные белые мешки в кровавых пятнах. Потом вспомнила, что Йохансен тоже здесь. Она не сразу его заметила: инспектор сидел на корточках возле сваленного в кучу грязного белья в конце длинного ряда стиральных машин. Невозможно было понять, на что он смотрит, но, судя по его лицу, это было что-то ужасное. Приблизившись, Анжела тоже это увидела: зацепившийся за стальной крючок иллюминатора лоскут человеческой кожи.

Услышав новый щелчок фотоаппарата, Йохансен обернулся, и в его прищуренных глазах мелькнула ярость. Затем инспектор резко выпрямился и направился к двери. У порога он обернулся, судя по всему, удивленный тем, что Анжела не следует за ним.

— Могу я побыть здесь некоторое время? — спросила она.

— Бьорну не стоило бы освобождать вас из-под ареста, — вместо ответа сказал Йохансен. — К счастью, скоро все изменится, уж поверьте мне. Я не знаю, что вы там задумали с вашей крестницей, но я не спущу с вас глаз…

После чего вышел и закрыл за собой дверь.

Чувствуя во рту привкус пыли, Анжела прислонилась спиной к двери. Холодно. Все здесь ужасно холодное, начиная с этой металлической двери, к которой можно примерзнуть… Анжела сделала шаг вперед и глубоко вдохнула влажный воздух прачечной.

Дверь за ее спиной — это железная дверь холодильника.

Она выдохнула воздух, ожидая увидеть облачко пара. Но нет, в окружающей влажной теплоте именно она была самым холодным предметом. Таким же холодным, как содержимое длинных белых мешков…

Анжела думала: «Я пробыла с отцом всего лишь несколько минут. Мне слишком поздно сказали о случившемся. Я приехала так быстро, как только смогла. Ему уже показали, что в холодильнике. Еще один застывший скелет в семейном шкафу… У меня было несколько минут, чтобы подумать вслух обо всем том, о чем я никогда не говорила… Этот холод, этот стылый запах мертвых… Мертвые все похожи, они выглядят так благопристойно, как будто стараются облегчить скорбь своих живых близких… И все одинаково пахнут. Словно лягушки на уроках естествознания… Этот запах отвратительно нейтральный, как будто исходящий из пустоты… И я тоже когда-нибудь умру. И от меня будет исходить этот смрад небытия. Кто будет его вдыхать?.. Несколько минут наедине с холодом, идущим из холодильного шкафа… Наедине с отцом, который больше не отец… И — эта странная кукла из застывшей плоти… Галлюцинация, кратковременное искажение реальности… Драгоценные минуты, чтобы высказать тебе всю свою любовь. Небытие в невесомости. Твое застывшее личико. Замороженный стейк на холодном плиточном полу… Твоя легкая усмешка, словно говорившая мне: «Ты забыла фотоаппарат, сестренка, — ну как же так? Уж сделай последний семейный снимок, хотя бы мысленно. Тогда ты не забудешь меня, когда меня уже не будет рядом. Тебе даже не понадобится делать три дубля. Моргнешь глазом — и готово. Пленка — это ты. Длинная выдержка не потребуется. Твоя чувствительность — твоя свобода. Никакой проявитель не зафиксирует это воспоминание. Отныне тебе придется решать все проблемы самостоятельно. Как взрослой».

Папа! А ты думаешь о Кристаль? Своей второй дочери? Помнишь, какая она была, застывшая от холода?.. В тот день и меня навсегда окружил ледяной кокон…»

Анжела понимала, откуда шел этот холод. С чего началась эта фобия, всю жизнь преследующая ее. Холод и смерть.

Но она не должна страдать от холода, которого больше нет. Она еще жива. Ей нужно многое сделать. Она должна делать то, чему отец ее научил…

Она положила фотоаппарат на пол и, подойдя к белым мешкам, расстегнула на них «молнии», одну за другой. Ее глазам предстали шесть трупов — с серой, сморщенной и дряблой кожей, словно изжеванные, одни без глаз, другие без лиц. Это было самое невыносимое из всего, что ей доводилось видеть в жизни. Она еле справилась с приступом тошноты. Запах мертвых тел не был отталкивающим — лишь немного неприятным, как запах выстиранного в щелоке белья, которое не слишком хорошо прополоскали.

Затем Анжела подняла фотоаппарат. С трудом сдерживая дрожь в руках, но не в силах сдержать стонов (она прекратила стонать, лишь выйдя из прачечной), она трижды щелкнула кнопкой спуска, даже не глядя в видоискатель. Фотоаппарат она держала в вытянутых руках, как можно дальше от себя, словно он внушал ей отвращение. Она ненавидела себя. Настоящая стервятница…

Ей вдруг захотелось посмотреть на детей. На обычных детей, неважно чьих. Почему она никогда не фотографировала детей?..

Дрожа всем телом, она снова застегнула мешки. Темное небытие таилось где-то здесь, словно в засаде, — она это чувствовала…

Анжела вышла из прачечной и захлопнула за собой дверь. Кажется, полицейских ничуть не удивило ее появление. Те, кто по-прежнему подозревал ее в убийстве мажореток, отвернулись. Остальные вообще не обратили на нее особого внимания. Общая атмосфера в отеле была как в доме с привидениями. Но Анжела знала, что ей предстоит многое сделать и о многом подумать — несмотря на снег, холод и бесконечную ночь.

— Йохансен!

Голос Бьорна разнесся по всем коридорам, и инспектор пошел на зов настолько быстро, насколько позволяло гладкое ковровое покрытие. Комиссар стоял перед одним из широких, во всю стену, ресторанных окон и смотрел на улицу.

Губы Бьорна были влажны от виски, глаза помутнели, но, судя по всему, он действительно взбодрился. Он наблюдал за выгрузкой военных, присланных по распоряжению министра, как тот и обещал. Директор отеля, мертвенно-бледный, в огромной меховой шапке, разговаривал с офицером, жестами показывая, чтобы военные грузовики объехали здание и припарковались на заднем дворе. В это же время наконец подъехали и машины «скорой помощи».

— Цирк!.. — раздраженно проговорил Бьорн.

Потом обернулся в сторону коридора, чтобы снова позвать помощника, но увидел, что тот уже стоит в трех шагах от него и тоже смотрит в окно — видимо, впечатленный количеством людей.

— А, ты уже здесь…

Комиссар замолчал, заметив Анжелу, притаившуюся в зарослях юкки с фотоаппаратом в руках. Бьорн знал, что с такого расстояния она видит в объектив его лицо во всех подробностях. Он попытался напустить на себя небрежно-уверенный вид, одновременно думая: «Никто не знает, рождается ли выражение глаз в самой их глубине или создается мельчайшими, почти незаметными сдвигами лицевых мускулов. Скулы, приподнятые на полмиллиметра, губы, напрягшиеся на четверть секунды, легкая морщинка на лбу, на мгновение появившаяся или, наоборот, разгладившаяся — и вот уже лицо кажется совсем другим… А на самом деле оно все то же…»

— Ну что, Здоровяк приехал? — спросил Бьорн.

— Он еще в пути, — ответил Йохансен.

— В пути? Откуда ж он едет?

— Он вчера вечером повез немецких туристов во Фредрикстад.

— Ты проверил?

— Само собой. Поэтому его и не было сегодня утром. Триста километров туда-обратно, да ночью, да по снегу…

— Я закончил с француженками, немками и нашими. Для допроса остальных мне нужен переводчик.

— Имира вы тоже будете допрашивать?

Оба полицейских повернулись к подошедшей Анжеле.

— Прежде всего он мне нужен как переводчик, чтобы допросить остальных девушек.

— Не забудь про капитана французской команды…

Йохансен, очевидно, произнес эти слова без всякой задней мысли, но для Анжелы они прозвучали как издевка. От Бьорна не укрылось, что его помощник и Анжела переглянулись, и во взгляде одного и другой он заметил вызов.

— Если хочешь, шеф, я сам этим займусь…

Йохансен нервно потер руки, но, заметив неодобрительное выражение лица начальника, сунул их в карманы, — этот жест абсолютно не вязался с его обычной почтительной манерой. Бьорн еще раз взглянул в окно — грузовики в это время объезжали здание — и спросил помощника:

— Кто-нибудь сейчас есть внизу? Надо забрать тела…

— Да, приехал судмедэксперт. Он сказал, что не сможет осмотреть все тела сразу и что ему нужна помощь кого-то из коллег. Воистину, для такого зрелища нужны стальные нервы…

Бьорн поочередно посмотрел на Йохансена и Анжелу. Сам он всячески оттягивал посещение подвала. Все в нем протестовало против новой встречи со смертью. Как уберечь всех этих детей? Как взглянуть на еще одного мертвого ребенка?..

— Присядем на минутку.

Оба его собеседника с готовностью сели; холл в это время постепенно заполнялся людьми в военной форме.

— Итак, вот что нам известно, — официальным тоном начал Бьорн.

Анжела держала фотоаппарат на коленях, одновременно прижимая его снизу к столешнице небольшого круглого столика. Слушая Бьорна, она смотрела на него и видела, как изменилось его лицо. Он уже не был похож на того грозного полицейского, который допрашивал ее за чашкой — точнее, картонным стаканчиком — кофе. Щетина на его щеках и подбородке сейчас была гораздо заметнее, под глазами появились темные круги, взгляд был тревожным. Из-за чего комиссар встревожен? Из-за кого?

— Убийца, — продолжал Бьорн, — каким-то образом выманил девушек из комнат среди ночи, расправился с ними способом, который выдает некую склонность к театральщине, если можно так выразиться, и унес с собой их костюмы. Возможно, мы имеем дело с группой убийц.

Голос Бьорна звучал глухо, как из пещеры. Он откашлялся и посмотрел на собеседников, ожидая их реакции.

— Убить вот так, ради костюмов с блестками… Это полный псих. Сами жертвы не представляли для него никакого интереса. Главными трофеями были костюмы. Какая-то игра? Сколько же вешалок в его гардеробе?..

Анжела сама удивилась, произнеся эти бессвязные фразы. Двое полицейских пристально на нее смотрели.

— Я просто говорю то, что думаю…

— Анжела, твои догадки могут нам помочь. Когда-то ты тоже была мажореткой, и даже капитаном команды, ведь так?

— Что?!

Йохансен устремил на нее изумленный взгляд. Бьорн положил руки на столешницу из фальшивого мрамора и сцепил пальцы. Когда он снова заговорил, его голос был твердым и резким, как раньше.

— Жозетта мне об этом рассказала.

— Это было так давно… — проговорила Анжела. — Я вам уже говорила, все это забыто…

— Девятнадцать лет назад, — уточнил Бьорн.

— В общем-то, это не тайна… Об этом было написано в той газете…

— Анжела, тебе нет необходимости оправдываться. Как я выяснил, ты и твой отец были известными персонами в вашем городке…

— Оставьте моего отца в покое.

Эта фраза щелкнула, как дверь в темную комнату, куда запрещен доступ любым визитерам. Анжела напряглась и побледнела, ее руки сильнее стиснули фотоаппарат. Девятнадцать лет… Она думала, что этот пожар уже давно угас… Йохансен по-прежнему не спускал с нее инквизиторского взгляда. Бьорн протянул руку через стол и положил ей на плечо. Анжела вздрогнула и отстранилась. Глядя на нее с выражением, чем-то напоминавшим родительскую нежность, Бьорн мягко произнес:

— Анжела, нам понадобится твой опыт.

— Ах, вот как, — только и смогла произнести она.

— Ты лучше нас понимаешь, чем живут эти девушки. Тебе нужно будет с ними поговорить. Особенно с Жозеттой. Думаю, она рассказала мне не все. Но тебе она доверяет. И пожалуйста, поделись с нами впечатлениями.

Йохансен, кажется, хотел что-то сказать, но не решался — скорее всего, решил дождаться, пока Бьорн не выложит все карты на стол.

Комиссар так и сделал. Но, против всех ожиданий, последней картой оказалась уже знакомая им фотография убитой итальянки.

— Анжела, я показываю тебе эту фотографию в последний раз. Если ты…

— О, боже мой!.. Он забил ее насмерть… ее собственным жезлом!

Бьорн, удовлетворенный, убрал снимок. Он понял, о чем говорила Анжела.

— На обоих концах жезла закреплены стальные шары, для поддержания равновесия, — добавила она. — Можете мне поверить, комиссар, ими действительно можно серьезно покалечить человека…

Оба полицейских некоторое время размышляли над ее словами.

— Стало быть, орудие убийства принесла сама жертва, — задумчиво сказал Бьорн. — Что и облегчило убийце задачу…

— Этим объясняется и то, почему вмятина на черепе по диаметру не совпадает с камнем, — добавил Йохансен, явно взволнованный.

Анжела поочередно взглянула на обоих мужчин:

— Я поговорю с Жозеттой, если хотите. Но прежде всего вы должны знать, что девушка у двери сауны — та, которую сняла видеокамера, — это она… это не Адриана. Я догадалась по костюму. Я в этом уверена, потому что сама помогла его шить… Это Жозетта. Она солгала мне — не знаю почему, — но я уверена, что она заходила в сауну. Чего я не понимаю, так это того, как я ее не заметила, я ведь была в это время там… Причем вошла незадолго до нее… Поняла, что сауна уже не топится, и почти сразу вышла. Но Жозетту я не видела. Я не понимаю, как могло так получиться, но я говорю вам правду, комиссар.

— Хорошо, хорошо, — успокаивающим тоном произнес Бьорн. — Вот поэтому и нужно, чтобы ты с ней поговорила. Была она в сауне или нет — важный вопрос, но еще важнее узнать, что она собиралась там делать.

Снаружи мелькали синие и красные отблески маячков «скорой помощи». Санитары выносили на носилках последний, шестой белый мешок. Бьорн поднялся:

— Пойду взгляну, что там в подвале.

Оставшись одна, Анжела заменила в фотоаппарате кассету. Она чувствовала себя неуютно, поскольку все же солгала. Солгала сама себе. Она так и не понимала, что произошло тогда в сауне. Не понимала, что творилось с ней самой. Она видела свою умершую сестру, Кристаль… и не видела свою живую крестницу. А Жозетта ее видела? И промолчала, чтобы ее защитить?

Крышка фотоаппарата снова захлопнулась. Последняя пленка. Остальные были в том злополучном чемодане, который улетел на другой конец света. Журналисты советовали ей обязательно взять с собой запас алкоголя, сигарет и пленки, потому что все это в Норвегии безумно дорогое. Если события будут развиваться в том же ключе, то она, пожалуй, и закурит, а то и запьет на пару с Бьорном.

Взглянув в окно, она заметила собственную тень, длинную и плоскую, вытянувшуюся на снегу. По тени из стороны в сторону ходили люди, и Анжеле казалось, что они топчут ее саму, ее заурядную, никому не нужную жизнь. Анжела чувствовала, что готова на все, лишь бы кошмар прекратился. Оказалось, для такого самопожертвования достаточно было, чтобы кто-то вежливо попросил ее о помощи.

Глава 16

Гигантские сугробы тянулись вдоль заснеженной дороги. Деревья, подобно людям, сопротивлялись великой зиме, возвещавшей близкое крушение мира. Снег и вечные льды были его спутниками, он вез их с севера, где, кроме них, не было ничего. Солнце исчезло навсегда. Когда настанут сумерки богов, войны и бедствия потрясут мир. Брат пойдет на брата. Огромные волки побегут по земле, разинув хищную пасть от земли до неба; их глаза и ноздри будут извергать пламя. Один из них проглотит солнце, другой похитит луну. Звезды исчезнут. Земля содрогнется, с корнем выворачивая из себя деревья, обрушивая горы. Корабли, сделанные из ногтей всех умерших, поплывут по водам. Океан поглотит все.

Имир потянулся, так что послышался хруст. За его двухэтажным автобусом осторожно двигалась вереница автомобилей, стараясь ехать по оставленному им следу. Привыкший к невысокой скорости движения, он не испытывал ни малейшего нетерпения. Единственная используемая зимой дорога тянулась вдоль побережья на сотни километров и заканчивалась у фьорда. На берегу, изрезанном многочисленными бухточками, тут и там попадались отдельно стоящие дома, при каждом из которых был собственный мини-порт, сейчас скованный льдом, иногда — деревянный лодочный ангар, окрашенный в красный цвет, а рядом — подъемный или мостовой кран для спуска лодки на воду.

Увидев наконец дорожную стоянку, Имир свернул туда, остановился и вышел из автобуса, чтобы размять ноги.

Когда мимо проследовала длинная цепочка машин, чьи владельцы ехали на работу в Осло, стало тихо — только ветер глухо завывал в кронах гигантских елей и пощелкивал охлаждающийся мотор.

Несмотря на трехдневную щетину, Имир чувствовал, как ветер резко обдувает щеки. Они хорошо знали друг друга, он и этот ветер — то особое движение воздуха, которое предшествует настоящим зимним холодам. Ветер касался щеки, как холодная сталь. Земля, камни, люди и животные — вся природа, живая и неживая, оплакивала этот переход от тепла к морозу. Привычный к холодам от тридцати до сорока градусов ниже нуля — обычное дело на севере, — Имир впивал этот ветер, смаковал его на губах, как поцелуи, чувствуя себя возлюбленным Великой Зимы. Восхищаясь необъятным заснеженным пространством, он слегка сожалел, что не сидит спокойно в тепле маленького деревянного дома, затерянного в снегах… Не то чтобы он устал от этих повторяющихся разъездов, но его угнетала теснота.

Он подумал о старом добром Одине, сражающемся со злыми силами, скачущем впереди всех в своем золотом шлеме, потрясая копьем. Он часто встречал его, когда часами бродил по заснеженной ледяной поверхности озера Янген, сам не зная, куда идет. Гонимый страшным воспоминанием о пожаре, он часто уходил куда глаза глядят — на равнину или в бесконечные лабиринты леса, окаймлявшего равнину. Эти путешествия успокаивали его — лесные пути были куда более простыми и невинными, чем человеческие, на каждом шагу окруженные иллюзиями… Еще несколько лет изнурительной работы — и он выплатит все родительские долги, после чего сможет наконец удалиться от мира…

Сидя на берегу, Имир вновь вспоминал о своем обещании. Огонь с давних пор заставлял его отводить глаза. Лишь холод и снег его умиротворяли. Он мог часами сидеть неподвижно под сенью холодной белизны. Он охотно воображал, как сливается с этой стихией — льдом, снегом, застывшей землей, — становится ее неотъемлемой частью. В нем столько сил, и однако… этот жар и холод, это пустое зеркало, не отражающее лиц… Иногда по ночам он кричал от страха, оставаясь один на острове своей тайны.

«Все это только иллюзия», — по вечерам шептал ему брат в темноте их общей спальни. Бальдр, нежный и всеми любимый, излучающий свет, не по годам разумный, гораздо более подвижный, чем он.

Имиру понадобилось время, чтобы понять, что если на людях родители восхищались его силой, его надежным оберегающим присутствием, то причиной тому был неосознанный стыд. У них родились два мальчика вместо ожидаемых мальчика и девочки. Близнецы росли, и под влиянием жизненных трудностей все больше становилась заметна разница между ними. Здоровяк все больше замыкался в своей роли героя защитника, а его близнец, более мягкий и нежный, с каждым днем становился все менее мужественным. Отвергаемый, хотя и чтимый родителями, Имир довольно рано утратил вкус к чему бы то ни было — в прямом и переносном смысле. Врачи опускали руки перед такой странной нечувствительностью. Мир без вкуса и запаха. Безмолвный и холодный.

Каждую весну, когда вся природа возрождалась заново и наступала пора свадеб, толпы женихов и невест, а также их родственников устремлялись в родительский магазин, пополняя кассу. Родители, в глубине души испытывающие раздражение от такого наплыва клиентов, мало-помалу сворачивали торговлю. В каталогах появлялось все больше хрустальных чаш, хрупких стеклянных миниатюрок с изображениями животных, оправленных в золото, камей и прочих безделушек в таком роде. Так продолжалось до той ночи под Рождество, пока огонь не поглотил эту безвкусную вселенную без остатка.

Имир и Бальдр. Их любовь уцелела под грудами пепла и льда и длилась все эти годы ледяного безмолвия. Любовь близнецов — особое сокровище. Затерянный остров, где обитали два одиночества, остров, которым более сильный из братьев безжалостно правил вдали от остального мира.

Имир смотрел на море, обнимавшее берег распростертыми руками, которые чуть вздрагивали от порывов ветра, швырявшего в них пригоршни снега. Он знал, что легкая белая взвесь заключает в себе мириады крошечных ледяных кристалликов. Каждый из них неповторим. Резкие перемещения этих бессчетных хрустальных звездочек выглядели как миниатюрные белые смерчи. Иногда, скользя по льду на широко расставленных ногах, Имир и Бальдр запутывались в этих длинных вуалях зимы, упиваясь холодом и страхом, что лед проломится под ними, не выдержав веса двух тел.

Слезинки, застывшие на морозе, задержались на его щетине.

По колено утопая в грязном снегу на стоянке, гигант плакал, сам того не замечая. Наконец он напомнил себе, что у него есть цель. Ослабевшая ненадолго пружина снова сжалась. Он поднялся в кабину автобуса, завел мотор и вырулил со стоянки на дорогу, едва различимую во тьме.

Бьорн думал: «Для того чтобы как следует рассмотреть стену, нужно время. Вид стены может доставить не меньше удовольствия, чем красивый пейзаж. На первый взгляд все стены похожи. Нужно смотреть на них с любовью и терпением золотоискателя, просеивающего песок. Это развивает тягу к красоте. Пусть по ним вьется плющ, преодолевая все их неровности, — а мы будем смотреть, утопая в этом блаженном созерцании. Коллективная память требует, чтобы стены были старые, в трещинах и выбоинах, по которым скользят ящерицы… Стены пробуждают эмоции. Кажется, что стены вырастают из прошлого, из незапамятных времен; наши глаза замечают расшатанные камни, которые выступают из них и потихоньку осыпаются в пустоту. Округлый выступ среди ровного пространства… Каждая стена, на которой мы останавливаем взгляд, это будущие руины. Мы стоим перед ними прямо, мы не позволяем им слишком нас зачаровывать. Когда-нибудь мы станцуем на них, с трудом держа равновесие среди их рухнувших зубцов».

Стену, перед которой Бьорн стоял сейчас, он недоверчиво разглядывал уже довольно долго. Ему казалось, что он погрузился в бездумное созерцание, но тут сработал профессиональный навык, и отсутствующий взгляд комиссара оживился. Дыхание его немного участилось, он нервно переступил с ноги на ногу. Глядя на стену прачечной, он представлял себе тени прошлой ночи.

Простая бетонная стена, гладкая, поверхность которой стала пористой от постоянной влажности. Отблеск неонового света казался бликом луны. Бьорн был уверен, что ни стена, ни все помещение не скажут ему ничего особенного. Сцена преступления была лишь игрой театра теней. Сколь бы ужасны ни были эти тени, они являли собой лишь обман воображения.

Бьорн чувствовал, что не должен искать ответ на вопрос «Как?». На это не было времени. Как только нога Крагсета ступит на территорию отеля, он, Бьорн, утратит всю свою власть. У него только один выход — обратиться к самой сути дела и найти ответ на вопрос «Почему?».

Ответить на вопрос «Почему?» означает придать какой-то смысл этим душераздирающим и абсолютно непонятным убийствам. Бьорн по опыту знал, что любой чудовищный поступок имеет под собой прочное непоколебимое основание. Убийство противоестественно. Тем не менее ключ к разгадке лежит не в природе убийства, а в природе того, кто его совершает, утратив равновесие на гребне стены, которой окружено его существование.

Ибо всегда речь идет о стене.

Бьорн тщетно пытался преодолеть путем этих размышлений упадок духа. Вдруг он услышал чьи-то негромкие голоса и обернулся. В дверном проеме столпились тренеры, подталкивая друг друга локтями и не решаясь войти. Некоторые склонили головы в знак скорби перед свершившейся трагедией, другие обводили глазами помещение, словно хотели уловить его атмосферу.

Альбер выглядел менее удрученным, чем все остальные. До сих пор никакие несчастья не затронули французскую команду. Объективно он вел со счетом семь ноль. С сегодняшнего утра его коллеги, до глубины души потрясенные случившимся, смотрели на него с невольным уважением. Но сейчас самым важным было защитить своих подопечных. Не может быть и речи о том, чтобы остаться еще хоть на одну ночь в этом отеле! Альбер собирался потребовать у комиссара, чтобы их всех перевезли в Сторуман — маленький городок, где и должен был проходить чемпионат.

Бьорн стоически выслушал француза, наблюдая за смятением на лице каждого из остальных тренеров, лишь слегка просветлевшем при упоминании о чемпионате. Он уже собирался сказать, что предложенный вариант кажется ему не слишком удачным — ведь Сторуман находится в трехстах километрах к северу от Осло, и на дорогу уйдет в лучшем случае полдня, — как вдруг в его мозгу возник простой и совершенно законный вопрос, который почему-то до сих пор не пришел никому в голову.

Он быстрыми шагами вышел в коридор.

Тренеры осторожно переместились в центр помещения, пристально разглядывая обстановку. Здесь оказалось множество стиральных машин. Мужчины наконец осознали, что находятся в прачечной.

На память ему пришла фраза старого Одина, Древнего Отца, мудрого и понимающего: «Лучше без стеснения задать вопрос, чем, стесняясь, пребывать в неведении».

Старшие классы, голова полна слов и образов, которые учитель поверяет лишь самым лучшим ученикам… Только древние легенды и фантастические существа побуждали Бьорна ходить в школу. Позже, страдая от невнимания одноклассниц, он записал сам себя в усмиренное племя древних великанов. Еще позже, не видя никаких особенных знамений на горизонте собственной судьбы, он решил стать несравненным светочем в изучении того, что сам он называл «маленькие заурядные мифологии». Ему всегда удавалось выявить их даже у самых ограниченных преступников. Вплоть до свидетельствующей о жестоких наклонностях характерной формы основания носа, которую он обнаружил у убийцы собственной дочери, — это была как бы основа персонального мифа этого человека.

Серия убийств, с которой Бьорн столкнулся сейчас, была частью воображаемого узора, воплощавшего в себе маленькую личную мифологию автора (или авторов) преступлений. Один за другим начали появляться отдельные элементы пазла: убитые юные девственницы; похищенные одежды, расшитые золотом; лабиринт коридоров; влажный туман в сауне; подземный грот… Пока Бьорн еще не находил никакого объяснения, не видел связи между этими разрозненными элементами, но ключ к разгадке, комиссар был в этом уверен, таится именно в их совокупности. Его величество Крагсет может действовать собственными методами — на здоровье. Он увидит лишь то, что лежит на поверхности… в длинных белых мешках. Но суть в другом — в той мифической роли, которую играет преступник. Когда миф превосходит реальность, человек должен обладать достаточной силой, чтобы подчинить себе своего внутреннего персонажа — иначе тот выйдет из-под контроля. Победитель на ринге остается только один. Вот его-то и нужно вычислить, пока он не совершит новое преступление.

За фактами скрывается некий смысл, но, тем не менее, прежде всего — факты.

Юные девственницы спускаются в подземный лабиринт, привлеченные некой сияющей химерой…

Нужно расшифровать этот образ, эту маску, эту роль. Вопрос не в том, кто этот таинственный мифический персонаж, а в том, почему он это сделал.

— Ты мне веришь, крестная?..

— Конечно…

Анжела и Жозетта сидели на кроватях напротив друг друга, их вытянутые ноги почти соприкасались. С самого начала разговора Анжела чувствовала потребность утешить крестницу, однако по-прежнему держала руки сложенными на коленях. Она ни на секунду не заподозрила, что малышка может быть причастна к убийствам. Но за потоком стенаний и жалоб, которые понемногу начали ее раздражать, явно скрывались умолчания о каких-то маленьких тайнах. Когда девушка наконец замолчала и опустила глаза, Анжела поняла, что та ждет от нее ответной откровенности.

— Что именно твоя мама тебе рассказала?

— О чем? — спросила Жозетта с неискренним удивлением.

— Ну-ка покажи мне ту заметку…

Жозетта растерянно моргнула, потом повернулась к ночному столику.

Анжела стиснула зубы, увидев старую газетную вырезку. Она никогда раньше не читала эту заметку, но событие, о котором в ней говорилось, помнила во всех подробностях. Бремя скорби давило на нее все эти годы. Исчезнет ли оно когда-нибудь?

— Там, в общем-то, никаких деталей… Но теперь все говорят, что ты принесешь нам несчастье… А ты сама как думаешь, мы выиграем кубок?

При одном только упоминании о кубке Анжела в ярости смяла пожелтевший листок. Жозетта, кажется, совсем забыла о недавней гибели семи девушек. Стоявший перед глазами Анжелы образ мертвой, застывшей от холода Кристаль в расшитом костюме мажоретки исчез вместе со скомканной вырезкой.

— Простой пересказ мало о чем говорит, Жозетта…

Она запнулась и с трудом проглотила слюну, словно это было горькое лекарство. Жозетта села по-турецки на край кровати и взяла Анжелу за руки.

— Мне было столько же лет, сколько тебе сейчас…

Жозетта невольно улыбнулась и осторожно расправила заметку, взглядом прося крестную продолжать.

— После ухода матери отец был безутешен… Это продолжалось долгие годы, мы, я и сестра, боялись, что он сойдет с ума… Он постоянно ругал Кристаль, устраивал скандалы из-за пустяков. Мы от него прятались — дом был огромный… Все эти скандалы всегда заканчивались прятками — мы убегали, смеясь во все горло. Когда мы подросли, мы уже ясно видели, что отец не в себе, но мы к нему привыкли, понимаешь?.. Это ему принадлежала идея, чтобы мы стали мажоретками. Мы никогда об этом не думали, нам это казалось какой-то чепухой — но мы на все были готовы, лишь бы он был нами доволен… Отец сделал сотни наших фотографий, почти одинаковых. Надо сказать, что мажоретки-близняшки во главе парадного шествия — это действительно стало сенсацией. Со временем Кристаль стала все больше бояться этой отцовской одержимости… Мы были похожи, но она все же отличалась от меня… была более хрупкой, более уязвимой… может быть, и более красивой. Она и отец ругались перед каждым парадом. Накануне какого-то особо торжественного мероприятия она исчезла.

— Куда?

— Никто не знал. Отец был вне себя от злости. Я промаршировала без нее, в первый и последний раз. Вечером, когда все закончилось, отец окончательно взбесился и начал искать ее по всему дому. Он был уверен, что она где-то спряталась. Я всю ночь ее искала вместе с ним. Это он ее нашел. В холодильном шкафу. Уже застывшую…

— Значит, то, что говорят, правда?

— А что говорят?

— Что она покончила с собой…

— Да нет же! Она просто не смогла открыть дверь изнутри!

— Извини.

— Ничего…

— Поэтому ты с тех пор боишься холода?

— Да, у меня много лет были приступы озноба… И снились кошмары по ночам. А потом это прошло.

— Полностью?

— Теперь твоя очередь рассказывать.

Коленопреклоненный силуэт Бьорна четко вырисовывался в свете лампы, горевшей над запасным выходом. Наклонившись к двери и прижав ухо к замочной скважине, он ловил каждое слово, сказанное в комнате. Услышав смех, он изумился. Кто может смеяться, когда гибнут невинные создания? Подождав несколько минут, пока смех не утих, он постучал.

Дожидаясь, пока ему откроют, он еще раз перебрал трех золотых бабочек. Две их них были нарисованы на рекламных проспектах отеля, на развороте с фотографиями сауны, третья — на квитанции из прачечной. Золотые чернила оставляли блестящие следы на пальцах. Каждое изображение сопровождалось указанием времени и надписью:

You

Den cyllen sommerfugl

Бьорн напевал эту строчку из детской песенки, чтобы немного унять возбуждение. Интуиция привела его к начальному этапу разгадки. Теперь он наконец понял, почему Жозетта отправилась в сауну в тот вечер.

Чувствуя облечение от того, что теперь на нее больше не давит бремя тайны, Жозетта всматривалась в широкое лицо комиссара, который одновременно изучал рисунки и слушал рассказ Анжелы.

Затем Бьорн переключился на Жозетту, даже не пытаясь избавиться от навязчивого мотива песенки, все еще звучавшего в голове. Французская мажоретка была уверена, что она одна получила такое послание, до тех пор, пока Адриана не объявила, что Золотая бабочка выбрала ее. Позапрошлой ночью Жозетта действительно отправилась в сауну, но, услышав чьи-то шаги в коридоре, испугалась и вернулась к себе.

Второе приглашение Золотой бабочки она обнаружила у себя под подушкой. Ее соседка по комнате, насмерть перепуганная, умоляла ее ничего не говорить полиции. С учетом всего случившегося было очевидно, что смертоносное насекомое расширило крут своих адресатов.

Бьорн казался не столько удивленным, сколько заинтригованным.

— Ну, по крайней мере, теперь у нас есть объяснение для ваших позавчерашних ночных прогулок. Теперь мы знаем, что это Жозетта пыталась войти в сауну в три часа ночи. Ты права, Анжела, в ресторане она появилась в три часа пять минут по дороге обратно к себе в номер.

— Ну что ж, тем лучше, — сказала Анжела. — Теперь нужно предупредить всех остальных девушек, чтобы они тут же сообщили вам, если кто-то из них получит очередное послание в том же духе.

— Наоборот, не нужно никому ничего говорить! — возразила Жозетта. — Если Бабочка отправит кому-то очередное послание, можно будет заманить ее саму в ловушку.

— Да, но не забывай, что этот второй гаммельнский крысолов обладает большой силой убеждения, — задумчиво произнес Бьорн. И, убрав сложенные буклеты в карман, добавил:

— Так что одного сачка для бабочек может оказаться недостаточно.

Глава 17

Властный голос, слишком резкий для того, чтобы быть благозвучным, раздавался над головами полицейских, столпившихся в кабинете директора отеля. Каждый невольно приподнимался на цыпочки, чтобы увидеть Крагсета.

Мужчины ростом ниже полутора метров редки в этих широтах. Старший комиссар Крагсет был одним из них. Однако этот бравый полицейский, готовящийся отпраздновать шестидесятилетний юбилей, был блестящим профессионалом. Со дня поступления в полицию он всегда носил серые костюмы одного и того же фасона, — его портной уже привык, что этот клиент, столь необычно сложенный, периодически к нему возвращается. С годами он располнел, отчего стал похож на снеговика: на большой шар туловища был посажен маленький шар головы, окаймленный веерообразной бородой и аккуратно подстриженными седыми волосами. Тонкие и хилые ручки и ножки казались четырьмя спичками, воткнутыми в гигантскую картофелину. Из-за врожденной болезни Крагсет ходил мелкими семенящими шажками. В довершение всего слабое зрение мешало ему различать что-либо на расстоянии дальше полуметра, несмотря на огромные выпуклые очки, из-за которых глаза казались громадными, что усугубляло своеобразие внешнего вида комиссара.

Однако, несмотря на свои многочисленные физические недостатки, Крагсет отлично знал свое дело. Его расследования всегда были тщательны, методичны и необычайно эффективны. Но больше всего удивляло его коллег то, что у него было двое прекрасных и абсолютно здоровых детей и красивая и умная жена, которая каждый день отвозила его на работу в огромном семейном «вольво».

Вскоре Йохансен вышел из кабинета с поручением — разыскать и привести Бьорна как можно скорее. Едва выйдя в холл, инспектор увидел Бьорна, спускавшегося по лестнице в сопровождении француженки фотографа.

— Ну что, Йохансен, дружище, — пророкотал комиссар, явно пребывавший в хорошем расположении духа, — надумал что-нибудь еще?

Инспектор сделал предостерегающий жест, призывая говорить тише, и вполголоса произнес:

— Он уже здесь… Он хочет тебя видеть, немедленно. Он чертовски зол на тебя… Что будем делать?

Бьорн благожелательно посмотрел на него и похлопал по плечу:

— Ну так пойдем к нему, Йохансен, дружище, пойдем! Послушаем, что скажет нам настоящий профессионал… Да, пока я не забыл: есть новости от нашего шофера-полиглота?

— Да, он звонил с бензозаправки, сказал, что задерживается. И что ему нужно будет несколько часов поспать. Он дал координаты другого шофера, на тот случай, если срочно потребуются его услуги.

— Мм… Какой у него адрес?

Йохансен вынул из кармана записную книжку, раскрытую как раз на нужной странице. Рука Бьорна тут же с треском выдрала листок.

Мимо них прошла группа солдат и полицейских: все опустили голову, не осмеливаясь встретиться глазами с Бьорном. Затем, разделившись на тройки — один полицейский и двое солдат, — они направились на посты, определенные для них Крагсетом.

Последний, склонившись над столом, внимательно изучал план отеля и не сразу услышал, как Бьорн с помощником вошли. Затем Крагсет подался немного вперед и, поправив на носу очки, стал методично рассматривать разложенные над планом фотографии, едва не касаясь их носом.

— Ну наконец-то! — воскликнул Бьорн. — Господин старший комиссар!

И с нарочито громким вздохом облегчения опустился в дешевое кресло, заскрипевшее под его весом.

Бородатый гном даже не шелохнулся, лишь наморщил нос, чтобы удержать на нем очки, и несколько секунд пристально смотрел на Бьорна без малейшего признака дружелюбия.

— Мне даже не придется рисовать тебе план — он у тебя перед носом, — весело продолжал Бьорн. — Само собой, это ужасное преступление превосходит все, с чем нам приходилось сталкиваться до сих пор. Но ты, конечно, сумеешь распутать этот клубок. А то у меня руки-крюки… Ну, как твои первые впечатления?

Йохансен удивленно переводил глаза с одного полицейского на другого. Он опасался стычки, но поведение Бьорна его успокоило. Он сел, втайне надеясь, что Крагсет сейчас одним махом разрешит все загадки.

Глаза Крагсета, похожие на большие черные шары за выпуклыми стеклами очков, уставились на Анжелу, стоявшую у самого порога.

— Это она? — спросил он по-французски без тени любезности.

— Французская пресса… Она репортер, — сказал Бьорн, опередив Йохансена, который собирался ответить.

Анжела продемонстрировала фотоаппарат. Взгляд старшего комиссара буквально пригвоздил ее к стене. На протяжении двух-трех секунд у нее было ощущение, что ее просвечивают насквозь, словно рентгеном.

— Хм. Стало быть, ты работаешь рука об руку с подозреваемой, которую велел освободить. Понятно.

— Под мою ответственность.

— У тебя нет никакой ответственности. Официально ты по-прежнему в отставке.

Про себя Анжела возмутилась бесцеремонностью новоприбывшего. На лбу Бьорна вздулась синяя жилка.

— Отведите подозреваемую в ее номер. Я уже распорядился, чтобы этой ночью у каждого номера стоял охранник. Ни одного убийства здесь больше не совершится.

— Тренеры команд предлагают, чтобы всех отвезли в Сторуман… — нерешительно сказал Йохансен.

— С чего вдруг? Этим господам захотелось экскурсий?

— Нет, именно там будут проходить соревнования…

— Понимаю, понимаю… Да, конечно, там будет легче обеспечить их безопасность.

— Вот и я говорю: не такая уж глупая идея, — облегченно кивнув, сказал Йохансен.

— Мы над этим подумаем. Я приму решение, когда еще раз всех допрошу. На данный момент никому не разрешается покинуть Норвегию. Я хочу, чтобы все свидетели были под рукой. Хотя, может быть, Бьорн, ты уже вытряс из них что-нибудь стоящее?

Анжела вздрогнула, увидев, что Бьорн полез в карман. Он вынул оттуда три приглашения Золотой бабочки и протянул старшему комиссару:

— Ну уж не знаю, стоящее или нет…

Крагсет с жадностью схватил добычу. Вертя буклеты маленькими пальчиками, он бормотал:

— Золотая бабочка… Так-так… Бабочка. Золотая. Приглашения. Это приглашения… Эти девушки отправились на свидание… Так, теперь понятно…

— А это что? Снимки с видеокадров? — спросил Бьорн, указывая на фотографии, лежавшие на столе. Он надеялся, что Крагсет позволит ему на них взглянуть.

— Да.

— Есть что-нибудь интересное?

— Поучительное.

Бьорн указал на заметки и разноцветные стрелки на плане отеля и спросил:

— Стало быть, Йохансен восстановил для тебя хронологию событий?

— Да, это оказалось не так уж трудно… учитывая отметки на магнитных картах, фотографии и свидетельские показания… Так. Значит, вот что я об этом думаю, Бьорн. Жертва первой вышла из своего номера, но мы не знаем, в какое время она вошла в сауну. Где она была? С кем? Почему? Загадка… Если только…

Он подтолкнул снимки по направлению к Бьорну и продолжал:

— Как я уже говорил, мы не знаем, в котором часу жертва вошла в сауну. Мы спутали ее с юной француженкой, Жозеттой. Вполне понятная ошибка, ведь все костюмы похожи… Но итальянка на двенадцать сантиметров выше — я велел измерить длину огнетушителя, укрепленного на стене, вот, видите?.. Адриана заслонила бы его целиком… На фотографии Жозетта. Судя по всему, она зашла в сауну и сразу вышла — вероятно, испугалась. Вы также обманулись по поводу ее пребывания в ресторане. На пленке не видно лица… Что же касается вашей протеже, фотографа, которая на тот момент уже была в сауне, я не знаю, говорила ли она вам, что она там делала вдвоем со своей крестницей… либо в компании шофера, Имира. Тот факт, что она провела с ним ночь у себя в номере, не исключает того, что они вместе вышли из ее номера в два часа тридцать пять минут. Серьезный прокол с установлением времени смерти… Но как бы то ни было…

Наслаждаясь произведенным эффектом, Крагсет переводил глаза с лица одного изумленного коллеги на лицо другого.

— Если вы внимательно вглядитесь в этот снимок, то увидите на нем жертву…

Это был снимок с кадра, на котором значилось время: 2.40. Дело происходило в маленьком салоне, где в витрине стоял кубок. Видя, что попытки Бьорна что-либо разглядеть тщетны, Крагсет протянул ему большую лупу.

— Витрина… — подсказал он.

Наконец Бьорн смог разглядеть что-то еще помимо золотых отблесков на стекле. Да, перед его глазами был смутный силуэт мажоретки.

— Значит, вот где это произошло, — пробормотал Бьорн. — Вот где он назначил ей встречу…

— Ну да, старина Бьорн, теперь ты пришел к тому же выводу, что и я. Убийство произошло в салоне, перед витриной с кубком. После этого убийца перенес тело жертвы в сауну, чтобы еще несколькими ударами размозжить ей голову… Так, с этим разобрались. Насчет прошлой ночи пока не могу ничего сказать — я еще не видел пленку.

Крагсет замолчал. Его мясистые губы слегка причмокивали, будто он смаковал хорошее вино. Йохансен был в восторге, ему хотелось аплодировать. Бьорн по-прежнему разглядывал фотографию, исподлобья поглядывая на этого мини-тролля, старшего комиссара, который погрузился в изучение посланий от Золотой бабочки. Лицо Крагсета было неподвижным, лишь глаза бегали за стеклами очков. Наконец он сложил бумаги и сунул их в папку.

— Это никакие не бабочки. Это руны! — объявил старший комиссар.

По застывшему лицу Бьорна Анжела поняла, что маленький человечек раскрыл некий ключевой момент в расследовании.

— Теоретически, — продолжал тот, — древний нордический алфавит включал в себя двадцать четыре руны. Вот эти две действительно похожи на бабочек. Если память мне не изменяет, одна из них символизирует человека, а другая — день, дневной свет…[81]

Бьорн кивнул с невольным уважением.

— Ну что ж, я вижу, расследование в надежных руках, — сказал он. — Стало быть, я могу… возвращаться домой.

Крагсет обогнул стол и прислонился к нему спиной.

— Можешь, — сказал он.

Бьорн решил не затягивать прощание. Он слегка прищелкнул языком и вышел, не глядя на Анжелу.

— Пьяница, — сквозь зубы произнес Крагсет.

И указал подбородком на француженку своему коллеге. Йохансен хотел было схватить ее за руку, но удержался и лишь вежливо попросил следовать за ним. Перед тем как выйти, Анжела обернулась к гному у стола и слегка приподняла фотоаппарат:

— Фото?..

Захваченный врасплох, Крагсет выпрямился и на шаг отступил от стола — теперь он лишь опирался рукой на столешницу. Анжела присела на корточки. Она сделала три недодержанных снимка. В этом безликом кабинете, стены которого были увешаны планами и схемами, маленькая коренастая фигурка инспектора совершенно затерялась — лишь сверкали серебряные очки на носу. Это будет самое яркое пятно на фотографии…

— Спасибо, комиссар.

Когда Анжела и Йохансен выходили, Крагсет по-прежнему стоял у стола, замерев в той же позе и слегка порозовев от смущения.

Они нагнали Бьорна уже в холле.

— Ну что, Йохансен, теперь вся ответственность ложится на тебя, — сказал тот. — Ничего, ты справишься.

Йохансен остановился и нажал кнопку рации, нерешительно глядя на Бьорна:

— Шеф, а ты это знал?.. Про руны…

Рация затрещала, и на инспектора обрушился град вопросов со всех концов отеля.

— Давай распоряжайся. — Бьорн хмыкнул. — Не беспокойся обо мне.

Йохансен в нерешительности отпустил кнопку. Плечи Бьорна поникли. После этих двух ужасных дней Йохансен не мог не восхищаться профессиональными навыками комиссара. Алкоголь их не притупил. Йохансен чувствовал, что отстранение Бьорна от работы скажется на расследовании не лучшим образом. Крагсет, несмотря на весь свой опыт и успешную деятельность, мог утонуть в водовороте этих многочисленных убийств. Однако разум инспектора, а также его неуклонная привычка следовать правилам и соблюдать субординацию требовали от него держаться от Бьорна на расстоянии. Итак, он снова нажал на кнопку рации и принялся отдавать распоряжения.

Бьорн положил одну руку ему на плечо, а другой взял за руку Анжелу:

— Я о ней позабочусь.

Глава 18

Некогда населенная всевластными торговцами, которые диктовали свои правила всему миру, ныне эта область замкнулась в себе. Здешние люди жили мирно, в условиях относительной протекционистской автаркии. Нефтяные танкеры, бороздившие Северное море, не имели ничего общего с древними драккарами. Вдоль берегов горели огромные нефтяные факелы, озарявшие морскую гладь. Эти далекие огни, равнодушные к штормам, успокаивали викинговскую душу современного жителя. Однако дома на побережье по-прежнему были деревянными. Нередки были случаи, когда пламя пожирало один или два из них. Из поколения в поколение передавались воспоминания об охваченном пламенем Бергене. Но каждый раз на пепелище старых домов возводились новые постройки — гордыня людей средневековой Ганзы по-прежнему была жива.

Предки близнецов владели половиной одной из улиц этого города-лабиринта, горделиво возвышавшегося над побережьем. На протяжении веков следующие поколения перебирались все ближе к югу, много раз начиная все с нуля. Наконец семья обосновалась на краю огромной портовой зоны Осло — как можно дальше от запахов рыбы. Дом был построен в точности по образцу тех, что строились в Бергене: в той его части, что была обращена к набережной, располагалась торговая лавка, впоследствии превратившаяся в магазин для новобрачных, — с узким фасадом и высокой остроконечной крышей, стиснутая между двумя хозяйственными пристройками. Сразу за этим строением с прямыми безыскусными очертаниями начиналось маленькое деревянное королевство семьи: анфилада мастерских, галереи, витые лестницы и резные балкончики, за которыми располагались небольшие жилые комнаты. На протяжении десятилетий дом обрастал многочисленными пристройками, с трудом удерживаясь в границах прилегающей к нему улицы; над последним этажом оба непомерно разросшихся фасада смыкались. Стоя рядом с домом на улице и запрокинув голову, можно было увидеть странную, абсолютно искаженную перспективу.

Такая на первый взгляд хаотичная планировка отражала старинные ганзейские традиции. В носовой части этого неподвижного корабля, над складами, располагалась большая зала с обеденным столом, стоявшим у окна — чтобы глава семьи мог наблюдать за погрузкой и выгрузкой товара и во время еды. За ней располагались жилые комнаты и счетоводческие конторы; дальше начинались мастерские, в которых рабочие день и ночь разбирали, сортировали, паковали, заворачивали разнообразные товары.

После пожара, уничтожившего дом почти полностью, Имир жил в единственной уцелевшей его части, самой отдаленной — там, где некогда располагались мастерские. Здесь пахло древесным углем и плесенью. Груды коробок с уцелевшим товаром отделяли его от руин магазина. Все эти годы у него не хватало духа разобрать эти коробки и посмотреть, что внутри. Разве что иногда он наугад открывал одну из них, уже начинавшую потихоньку разваливаться. Обычно там оказывался какой-нибудь полусгнивший хлам или осколки. Если Имир находил какую-нибудь уцелевшую безделушку, он очищал ее от пыли и ставил на один из высоких, наполовину обугленных стеллажей. Когда полуночное солнце проникало сквозь жалюзи, освещая эту разрозненную коллекцию, Имиру казалось, что она явилась сюда из какого-то его полузабытого детского сна. С каждым днем все больше пыли оседало на изысканных вазах, покрытых затейливыми узорами, и абстрактных статуэтках из дутого стекла.

Анжела старательно ставила ноги в следы Бьорна, которые были в два раза шире и длиннее, чем ее собственные. Двухэтажный автобус Имира стоял на некотором расстоянии от дома, на набережной, в таком месте, где ему было бы легко развернуться. Желтый «мерседес» Бьорна, припаркованный недалеко от автобуса, выглядел совершенно неуместно посреди пейзажа, который без преувеличения можно было бы назвать постапокалипсическим: обугленные развалины наполовину сгоревшего дома, рухнувшие почерневшие балки, занесенные снегом, перед входом в наименее поврежденную часть… Свежие следы Имира вели к двери.

Бьорн и Анжела вошли в длинное узкое помещение, пропитанное запахом отсыревшего дерева. Узкие лестницы с крутыми ступеньками поднимались вверх и исчезали в потолке из неровных досок. В конце этого коридора была толстая, но трухлявая деревянная дверь, на которой еще уцелели остатки вывески. В качестве дверной ручки был приспособлен крюк от погрузочного контейнера.

Бьорн провел кончиком пальца по ряду позолоченных цилиндрических колокольчиков над дверью бывшего магазина и улыбнулся:

— У него даже звонок есть…

От его прикосновения колокольчики мелодично зазвенели. Звуки были высокими и чистыми, долго не смолкавшими, словно переливающимися в воздухе. Но никто не появился.

Бьорн толкнул дверь.

— Вы уверены? — спросила Анжела.

— Закрытые двери существуют для того, чтобы их открывали.

Войдя, они невольно замерли от изумления: перед ними был настоящий домашний музей Имира. Сотни стеклянных зверушек, ваз, камей, резных статуэток, украшений из позолоченной или серебристой проволоки… Бьорн едва осмеливался пошевелиться среди всего этого хрупкого великолепия. Дверь все еще оставалась открытой, и голубоватый сумеречный свет озарял ряды безделушек, отчего они будто светились изнутри. Анжела пожалела о том, что фотоаппарат остался в машине. Бьорн тем временем двинулся вперед между рядами стеллажей, и она последовала за ним, привлеченная, как и он, равномерными звуками глубокого дыхания.

Имир спал на скамье, в нише, похожей на альков, подложив свернутую дубленку под голову и плечи, фактически полусидя. Длинные волосы падали на плечи, обрамляя лицо, совершенно преображенное сном. Он казался большим ребенком, погруженным в волшебные грезы.

— Что нам делать? — прошептала Анжела. — Он спит… Мы наверняка не имели права… О!..

Не удержавшись, она осторожно вынула из раскрытой картонной коробки прозрачный стеклянный шар и поднесла к лицу. Этот шар немного походил на шар из ее собственной коллекции. В центре его было что-то вроде блестящей золотой паутинки, окутывающей стайку крошечных воздушных пузырьков: словно дыхание ангела, пойманное в сети мороза. Анжела подумала, что уже очень давно не видела такой очаровательной вещицы.

Она осторожно положила шар обратно в коробку к другим безделушкам. Раздался тихий стеклянный звон.

Имир открыл глаза.

Анжела быстро отдернула руку, словно застигнутая на месте преступления.

Бьорн сел на низкий табурет, спокойно разглядывая Имира. Тот потянулся и сел на скамье. Он выглядел измученным. В переходном состоянии от сна к бодрствованию черты лица казались резкими, глаза — запавшими. Но, судя по всему, он совсем не удивился, увидев в своей берлоге незваных гостей. Он взглянул на открытую дверь, потом перевел глаза на Бьорна, давая понять, что не возмущен незаконным вторжением. Затем бегло взглянул на коробку с безделушками. Анжела уже отошла в сторону, но он заговорщицки ей улыбнулся:

— Они тебе нравятся?

Анжела почувствовала, что краснеет.

— Возьми что хочешь, — предложил Имир.

Она машинально пробормотала что-то в знак благодарности и приблизилась к Бьорну. Имир встал. Его тень накрыла набор бокалов для шампанского.

— Kaffe?

Он резко повернулся, толкнул ногой низкую дверь и, почти наполовину согнувшись, скрылся за ней. Звяканье посуды указывало на то, что маленькая комнатка за дверью, прежде, скорее всего, служившая подсобным помещением при мастерской, теперь использовалась как кухня.

— Входи, если хочешь, комиссар.

Бьорн не заставил просить себя дважды. Его массивная фигура полностью закрыла дверной проем, и на секунду Анжеле показалось, что он сейчас застрянет, но этого не случилось. Сама она осталась у порога.

Прихлебывая кофе из необыкновенно изящной фарфоровой чашки, она наблюдала любопытную сцену: два гиганта беседовали, сидя напротив друг друга за столом, на деревянных скамьях, стоявших у противоположных стен. Как будто двое взрослых решили обосноваться в игровом домике для детей.

Анжела не понимала ни слова из их разговора, но не чувствовала себя оставленной без внимания: Имир время от времени бросал на нее успокаивающий взгляд и дважды поднимался, чтобы подлить ей кофе.

Разговор оставался спокойным до самого конца. Бьорн задавал вопросы, Имир на них отвечал, и его ответы, кажется, удовлетворяли полицейского. Но под конец, когда Бьорн одним глотком допил остававшийся в чашке кофе и уже собирался подняться, Имир положил руку на руку комиссара и ровным голосом произнес какую-то фразу, которая, судя по всему, слегка нарушила умиротворенное состояние последнего. Бьорн встал и сделал Анжеле знак, что они уходят. Имир остался сидеть. Вид у него был слегка расстроенный.

Перед тем как выйти, Анжела невольно шагнула к Имиру — ей очень хотелось взять его за руку. Бьорн, обернувшись, наблюдал за ними. Анжела спросила, можно ли ей будет прийти еще раз с фотоаппаратом, чтобы поснимать безделушки и сделать портрет хозяина. Имир, внимательно посмотрев на нее, ответил:

— Приходи завтра вечером. Я приготовлю настоящий норвежский обед… — Затем перевел взгляд на Бьорна и добавил: — Конечно, если твой друг комиссар не возражает…

Слово «друг» было произнесено с легкой нотой ревности. Не обращая внимания на эти слова, Бьорн слегка поднялся на цыпочки, разглядывая стопку старых каталогов. Потом он взял один из них и, не открывая, сдул с него пыль, а затем осторожно понюхал, словно хотел ощутить уже знакомый запах.

— Я с женой тоже заказывал безделушки к свадьбе у твоих родителей…

Он произнес эти слова, не отрывая глаз от обложки каталога. Имир взглянул на комиссара с сочувствием:

— Можешь его взять. Для меня все это уже не воспоминания — просто предметы.

Бьорн поблагодарил.

Бьорн и Анжела сели в «мерседес». Имир проводил их до набережной и подождал, пока машина тронется с места. Анжела чувствовала себя девчонкой, которую отец приехал забирать со свидания с парнем из старшего класса.

Они не сразу начали разговор. «Мерседес» проехал мимо освещенной витрины с плюшевыми игрушками, которые, казалось, смотрят автомобилю вслед. При виде них Анжела вспомнила о своем желании увидеть лося, настоящего, перед тем как вернуться во Францию. Обычная детская мечта… Пусть будет хотя бы маленькая радость — проблеск света в сумраке этого злополучного путешествия… Стоя перед огромным животным, она бы протянула руку и погладила его… Это желание контакта самого по себе, а не ради того, чтобы запечатлеть его на пленке и фотобумаге, было для нее совершенно новым.

До этого она едва обращала внимания на улицы Осло. Но сегодня вечером окружающий мир, скованный морозом, казался ей сказочным, совершенно не похожим на все то, что она видела раньше. Если бы ее отец был великим фотографом, она бы путешествовала вместе с ним по всему свету. Может быть, тогда она обрела бы некое «планетарное сознание»? И сейчас чувствовала бы себя гораздо уютнее в этой холодной стране?.. Почти все города похожи друг на друга и при этом различны. Люди — на них она насмотрелась; автомобили — она знала, что это такое; деревья, дома, птицы, собаки, фонари, тротуары, окна, магазины, полицейские, лодки, рестораны, площади, парковки, афиши… Очень немногие объекты выделяются на общем одинаковом фоне городов. Даже при небольшом наборе ориентиров можно довольно быстро освоиться в любом городе. Зато природа, в отличие от них, повсюду разная. Может быть, стоит попутешествовать, чтобы стать более человечной? Анжела ощущала себя домоседкой-ксенофобкой, относящейся к любому чужаку с настороженностью и пренебрежением. Может быть, ее цинизм был следствием того, что она повернулась к остальному миру спиной? Однако мечта увидеть живого лося постепенно превращалось для нее в навязчивую идею… Может быть, в ее груди дремлет страсть к путешествиям? Лихорадочная фотоохота за банальными, в сущности, событиями на протяжении многих лет создала для нее некую защитную оболочку из нескольких привычных закольцованных маршрутов, в границах которых происходила повседневная жизнь человеческого муравейника. Круг за кругом его обитатели проходили свое существование, определяемое, по сути, всего одной мотивацией — стремлением к покою или, напротив, к движению.

Она думала: «Может быть, я тоже всего лишь снимок, двухмерное существо? Пиковая дама, побитая в неудачной игре?.. Может быть, весь мир — это огромный карточный стол, за которым играют невидимые гиганты? В игру наподобие покера… Отец, я помню, играл в покер… Иногда по утрам он выглядел таким мрачным, сидел, уткнувшись носом в чашку, потому что накануне проиграл… Может быть, я всего лишь карта? Но в какой игре? И когда она закончится? Плоский мир на зеленом сукне… А тут все белое. Этот оцепеневший мир, ожидающий весны, похож на какой-то диснеевский мультфильм… Я и сама — плоский мультяшный персонаж, карта, мечтающая встретить Алису… Поэтому я и занимаюсь фотографией! Поэтому я и собираю целые коробки снимков, как отец, погребенный под грудами фотографий… Могла бы я жить счастливо? С кучей детей? Мираж… Невозможно сделать фотографию без света. Но, черт возьми, что такое свет? Свет тебе не принадлежит. Тень тебе угрожает. Может быть, достаточно всего лишь открыть глаза пошире и смотреть не только вглубь себя?..»

— Я отвезу тебя в отель.

Голос Бьорна мгновенно смел карточный домик ее мыслей, и они беспорядочно закружились в голове. Новая сдача, новый прикуп, — может быть, на этот раз ей больше повезет?

Они въехали в исторический центр Осло с его ровными улочками, пересекающимися под прямым углом. Все дома, большие и маленькие, были деревянными. Анжела заметила, что горизонтальные доски находят одна на другую: точно так же в старину строились драккары. Затем «мерседес» выехал на площадь, по форме напоминающую луну в третьей четверти, — оставшуюся четверть занимала ратуша. Это было мощное квадратное строение из красного кирпича, непропорционально огромное на фоне разноцветных деревянных домиков, тень которого покрывала почти всю площадь Фритьофа Нансена. По обе стороны широкой парадной лестницы стояли серебристые скульптуры лебедей высотой в несколько метров.

Желтый «мерседес» медленно двигался по узким проездам среди пешеходных зон. Анжела вспомнила, что сегодня суббота, заметив небольшую группу людей — это были радостные молодожены и их спутники — на ступеньках, ведущих к гигантским резным дверям. Вместо белого платья с фатой на невесте был национальный костюм; все остальные также были одеты в народные костюмы разных регионов. Мужчины в кожаных штанах до колен, кажется, совсем не чувствовали холода. Издалека компания напомнила Анжеле фигурки для вырезания, которые она собирала в детстве. В своих длинных пышных юбках, корсажах и облегающих куртках из красной и зеленой шерсти, расшитых золотом, с кружевными воротниками, женщины немного напоминали австриек. Слышались щелчки фотоаппаратов, мелькали вспышки, свет которых отражался в металлических лапах лебедей. Наконец «мерседес» выехал на набережную и поехал вдоль статуй рабочих с горделиво вскинутой головой — можно было подумать, что они привезены из соседней России, отделенной от Норвегии лишь неширокой полосой северных лесов.

Несколько кораблей, построенных еще в прошлые века, и среди них — роскошный трехмачтовик, стоящий на якоре под крепостными стенами, придавали порту вид старинной гравюры. Следуя вдоль берега, «мерседес» довольно быстро выехал за пределы города и направился к западу. Вскоре Анжела стала узнавать дорогу, ведущую к отелю. Только тогда Бьорн заговорил:

— Остерегайся Крагсета. Его вид вызывает жалость, но сам он ни к кому ее не испытывает. Это один из его принципов. Весь мир изначально виновен в его глазах. Если бы он мог, то поставил бы решетку на каждую дверь. Он не терзает себя лишними сомнениями, соображает быстро и терпеть не может, когда ему противоречат. Взглянув ему в глаза, ты увидишь…

— Вы его не любите… А как же вы сами? Вас больше здесь не будет?

— Ты меня не увидишь, но я буду поблизости.

— Смотрите на дорогу!

Бьорн повернулся и прибавил газу. «Мерседес» вильнул. Анжела осторожно коснулась запястья комиссара. Тот резко вывернул руль, «Мерседес» задел бампером плотный снег, скопившийся между двумя автомобилями, припаркованными вдоль тротуара, и поехал прямо.

— Думаете, я не должна снова к нему ехать?

— Я ничего не думаю.

— Мне это нужно для репортажа.

— Угу…

Во время поездки у Анжелы возникло такое ощущение, что она уже много раз ездила вместе с Бьорном в его машине. Анжела говорила себе, что эта дорога, должно быть, выглядит гораздо более живописно весной, когда природа, освобожденная от ледяных оков, наконец расцветает — день ото дня все более пышным цветом.

— Кто же отвезет меня в город завтра вечером, если вас не будет?..

— Просто вызовешь такси-глиссер. В нем не так удобно, как в машине, зато быстрее.

«Мерседес» замедлил ход. Бросив слегка раздраженный взгляд в направлении фьорда, комиссар повел плечами и выключил мотор.

— Я могу у вас кое-что спросить? — сказала Анжела, повернувшись к Бьорну.

— Мм…

— О чем вы недавно говорили с Имиром?

— Ни о чем таком, что могло бы нам помочь… В данный момент.

Это «в данный момент» создавало простор для всевозможных догадок. Бьорн продолжал:

— Он сказал мне вот что: «Я знаю, что ты как я. Мы оба все потеряли. Ты готов на все. После катастрофы думаешь, что остался один… но на самом деле все со всем не так. Те, кто умер, часто остаются самой живой частью нас самих. А самое живучее в нас — это наше детство».

Распрощавшись с комиссаром, Анжела еще какое-то время стояла на парковке, глядя вслед «мерседесу», похожему на гигантского желтого скарабея, и чувствуя, как в душе нарастает нездоровое любопытство. Дежавю? Нет, скорее зрелище, которого она никогда больше не увидит. Отогнав эту неприятную мысль, она потянулась за фотоаппаратом, но опоздала сделать снимок — Бьорн уже отъехал слишком далеко.

В холле стояла тишина. Двое военных в форме защитного цвета без улыбки взглянули на Анжелу. Она с трудом могла вообразить, что для них она — одна из девчонок, которых им поручено охранять. Пропуск они не спросили, да это ничего бы и не дало: здесь, как и в других местах, Анжела никогда не вставляла магнитную карту в считывающее устройство, когда на время покидала отель. Она терпеть не могла эту бесполезную условность — ведь у горничных были ключи от всех номеров. Не говоря уже о том, что ее страшно раздражала необходимость отчитываться в своих приходах и уходах.

Анжела поднялась к себе, по пути никого не встретив, — лишь изредка до нее доносились из-за дверей возбужденные голоса. Войдя в номер, она не раздеваясь рухнула на кровать, идеально застеленную — еще одно раздражающее благодеяние со стороны персонала, который словно хотел стереть все следы ее присутствия. Обычно она всегда сама застилала кровать.

Анжела пристально разглядывала стены и потолок, однако не увидела на них ни следа зловещих теней. Занавески были распахнуты — но куда подевались солнце и луна? Где небо? Пространство за окном казалось абсолютно безжизненным. В коридоре послышались торопливые шаги. Должно быть, это неумолимый Крагсет идет по следу… Анжела протянула руку к ночному столику и взяла телевизионный пульт. Интересно, что показывают по ящику в этой стране?

Говорили, разумеется, по-норвежски. На фоне разноцветных декораций ведущие новостных программ, безукоризненно причесанные, задавали вопросы гостям или вызывали на связь корреспондентов. Внезапно в кадре появился отель «Европа» — Анжела сразу узнала его унылый фасад. Некто Йорген Как-Бишь-Его говорил об ужасной драме, разыгравшейся в этих стенах. Затем появились машины «скорой помощи», едва различимые в темноте. Потом замелькали любительские кадры, при виде которых Анжела не удержалась от безрадостного смеха: мажоретки, шествующие по улицам мимо деревянных домов. Под летним солнцем норвежские улицы выглядели гораздо живописнее, чем сейчас. Одновременно в углу экрана одна за другой появлялись фотографии — полудетские лица семи погибших мажореток. Анжела приподнялась и подвинулась к краю кровати, чувствуя, как по коже пробегают мурашки от этой мрачной фотосессии. Но она не могла оторваться от этих лиц — ей казалось, что глаза мажореток в упор смотрят на нее с той стороны экрана.

Появилась очередная заставка: смутный силуэт на фоне огромного ярко-красного вопросительного знака. Слезы хлынули из глаз Анжелы еще раньше, чем она осознала, что плачет. Они текли, словно подземные воды, вырвавшиеся на поверхность. Сквозь слезы Анжела снова взглянула на экран, где теперь была карта Норвегии с ярко выделенным на ней городком Сторуман. Он оказался гораздо севернее Осло. Когда начался сюжет, можно было обо всем догадаться и без перевода. Стоя перед толпой жителей городка, местный метеоролог, веселый краснощекий норвежец, держал перед собой дымящийся котелок с горячей водой. Когда толпа хором досчитала до трех, он выплеснул воду, которая мгновенно замерзла прямо в воздухе, и образовавшийся лед разбился на мелкие осколки, ударившись о ступеньки лестницы.

Анжела выключила телевизор, положила пульт на прежнее место и свернулась клубком под одеялом.

Глава 19

Для Бьорна перелет на самолете всегда был нелегким делом. За все годы работы он пользовался этим видом транспорта лишь несколько раз, по особо срочным делам. После возвращения на родину с женой он предпочитал поезда и пароходы — возможно, потому, что ему нравилось видеть, как меняются пейзажи вдоль железнодорожных путей или берегов. В последний раз, когда ему довелось совершить авиапутешествие, он сначала выпил двенадцать бутылок пива в аэропорту, а потом еще маленькую сувенирную бутылочку виски из тех, что бесплатно раздавали в самолете. После этого, с трудом поместившись в узкое кресло (и с двух сторон стиснутый соседями), он почувствовал себя так плохо, что перелет превратился в настоящий кошмар. Лихорадочная тревога полностью лишила его силы воли. Каждая воздушная яма была словно удар кулаком под дых. Туалет в самолете был слишком тесным для его габаритов, так что Бьорну пришлось, позабыв всякое самолюбие, закончить вояж, стоя на коленях над унитазом, причем задняя часть тела комиссара, выпиравшая наружу, заблокировала дверь кабины пилотов. Запах рвоты быстро преобразил сочувственные улыбки пассажиров в брезгливые гримасы, и Бьорн сошел с трапа, ощущая всеобщее презрение.

Несмотря на то что с тех пор миновало пятнадцать лет, решение лететь в Берген мгновенно вызвало у Бьорна давнишнее ощущение стыда — омерзительное, как привкус рвоты во рту. Он торопливо побросал вещи в сумку и приехал в аэропорт незадолго до вылета, чтобы не было искушения заглянуть в бар.

Слова Здоровяка не выходили у него из головы.

К счастью, небо было безоблачным, а самолет — наполовину пустым, так что можно было сесть куда угодно. Расположившись с комфортом, Бьорн почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы перенести полет. Стюардессы наперебой одаривали пассажиров улыбками, в иллюминаторы лился холодный лунный свет. Полет занял около часа и прошел совершенно спокойно. Бьорн выпил несколько чашек кофе, глядя в иллюминатор. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась заснеженная равнина, похожая на громадный круг белого ноздреватого домашнего сыра; кромка лесов походила на бороду, окаймляющую старое морщинистое лицо. Только посадка была не слишком мягкой — Бьорну показалось, что он сейчас вылетит из кресла, сорвав ремни, но все обошлось. На этот раз он сошел с трапа достойно, под аплодисменты членов экипажа. Сегодня же вечером он снова с ними увидится, когда полетит обратно.

В Бергене было намного холоднее, чем в Осло. Акватория порта, гораздо более внушительного, чем в столице, была полностью скована льдом. На оконечностях бухты ветром намело целые горы снега. Разноцветные фасады старинных домов, тянувшихся вдоль набережной, выделялись яркими пятнами даже на фоне темного неба. Повторяя про себя адрес колледжа, Бьорн следовал по маршруту, который мысленно начертил еще в самолете. Он без колебаний углубился в деревянный лабиринт улочек старого Бергена. Постепенно он поднимался вверх по склону, на вершине которого располагались наиболее престижные жилые кварталы. Наконец, выйдя на небольшую площадь, он увидел на противоположной ее стороне пансион Святой Марии.

Решетки на всех окнах, железные двери, осыпавшаяся штукатурка на фасаде с первого же взгляда говорили о суровости и дисциплине, царивших в этом учебном заведении, — что, впрочем, было составной частью его хорошей репутации. Лишь подойдя к решетчатой ограде, Бьорн вспомнил, что сейчас самый разгар рождественских каникул. Вряд ли здесь остался кто-то из персонала, кто мог бы помочь ему в его изысканиях… Неужели все путешествие коту под хвост?..

Но все же комиссар толкнул витую чугунную калитку и осторожно вошел в заснеженный двор, вымощенный брусчаткой. В отличие от большинства строений, подобных тому, что занимал пансион, здесь не было крытых галерей, тянувшихся по периметру здания, — вместо них вдоль стен были расставлены лишь каменные скамейки без спинок, над которыми змеились какие-то вьющиеся растения, в это время года лишенные листьев. Чувствуя себя так, словно попал в фильм ужасов, Бьорн нерешительно остановился в нескольких метрах от ступенек, ведущих к входной двери. Наконец он все же поднялся и постучал в окно первого этажа.

В окне появилось лицо старой женщины. Бьорн отметил, что она очень маленького роста: ее подбородок едва возвышался над подоконником. Сначала он подумал, что это, наверно, древняя сгорбленная старушка, но потом изменил мнение, обратив внимание на пологий спуск, идущий параллельно ступенькам, с гладкими металлическими брусьями перил. Женщина слегка стукнула в пол тростью и вопросительно взглянула на Бьорна. Он показал ей полицейское удостоверение. Несколько секунд спустя щелкнула автоматическая задвижка, и дверь с шумом распахнулась.

Женщина показалась на пороге — в кресле на колесах, с абсолютно прямой спиной.

— Что они опять натворили? Кто именно? — вскричала она.

В ее голосе, резком и агрессивном, слышалась характерная хрипотца заядлой курильщицы.

— Никто ничего не сделал, — ответил Бьорн, стараясь говорить как можно более сердечно.

— Они всегда что-то делают! Ужасные дети! Они постоянно устраивают какие-то пакости у меня за спиной!

В конце каждой фразы она ударяла тростью в пол, словно отбивая такт.

— Я комиссар Бьорн, — выдохнул Бьорн, с некоторым трудом преодолев слишком высокие ступеньки.

— Вам не хватает сноровки, комиссар, — заметила женщина.

— Я прибыл из Осло, мадам…

— Мадемуазель, — поправила она. — Я директриса этого заведения. С тысяча девятьсот сорок восьмого года.

Бьорн восхищенно присвистнул и взглянул вверх. Стены выглядели такими же древними, как эта старая дева в инвалидном кресле.

— Вас здесь оставили совсем одну на время каникул?

— Я всегда живу одна, с ними или без них. Давайте ближе к делу — меня ждет работа. Один из этих монстров опять нарушил закон? Что он сделал? Кто это?

— Нет-нет, я же сказал: никто ничего не сделал. Я приехал навести кое-какие справки…

Она резко развернула свое кресло и, зацепившись рукоятью трости за металлическую перекладину — такие же перекладины тянулись по всей длине стен, — въехала внутрь.

— Можете не спешить, раз вы запыхались. Мой кабинет в конце коридора. Там я буду вас ждать.

И на удивление быстро покатилась в своем дребезжащем и поскрипывающем кресле по коридору. Каждый этап перемещения сопровождался звонким стуком трости о металл укрепленного вдоль стены поручня. Бьорн невольно подумал о том благородном учителе или директоре школы, который дал ей шанс получить образование наравне со всеми. Он двинулся следом за ней. Паркет под его тяжелыми шагами слегка поскрипывал. Изо рта Бьорна выходил пар — видимо, во время каникул школа не отапливалась. Внутри было почти так же холодно, как снаружи. Двери классов были распахнуты и подперты стульями, чтобы не закрывались. Чем дальше он продвигался, тем сильнее втягивал голову в плечи, невольно чувствуя себя одним из учеников, вызванных в кабинет директора для наказания.

Нижняя часть двери в этот кабинет была вся в следах от ударов колес инвалидного кресла.

— Входите!

Бьорн вошел, с твердым намерением не забывать, кто он на самом деле и зачем сюда явился. Но от ударившей ему в лицо волны жара у него невольно перехватило дыхание. Кабинет оказался просторным — вероятно, это было самое большое помещение во всем пансионе. Директриса восседала за огромным письменным столом, возвышавшимся над множеством столов меньшего размера, выстроенных в ряды, словно парты в классе. Вдоль стен тянулись стеллажи, доверху плотно заставленные книгами. Целая батарея обогревателей и застарелый запах табака делали воздух в комнате невероятно тяжелым. В довершение всего, несгибаемая старуха дымила очередной сигариллой — судя по всему, она прикуривала одну сигариллу от другой. Чувствуя подступающий приступ мигрени, Бьорн подумал, что в такой обстановке его способности ясно мыслить хватит ненадолго. Новое испытание после самолета, и все в один день — это уж слишком!

Не дожидаясь приглашения, он взял один из стульев и уселся напротив хозяйки кабинета.

— Я хотел бы посмотреть альбомы с фотографиями учеников за период… где-то с пятьдесят второго по пятьдесят пятый год.

— Но я…

— В данный момент я не могу дать вам никаких объяснений. Покажите мне эти альбомы. Я занимаюсь довольно сложным расследованием, и вы можете мне помочь. Я надеюсь, вы вспомните нужные мне сведения.

— Но…

— Пожалуйста.

Эта неожиданная любезность мгновенно заставила разгладиться суровое морщинистое лицо под слоем белой пудры. Кресло повернулось и покатилось вдоль стеллажей. По дороге старуха цеплялась тростью за металлические ножки столов, привинченные к полу.

Вблизи Бьорн имел возможность заметить, что отполированная рукоять трости сильно изогнута, как раз с таким расчетом, чтобы цепляться ею за поручни и выступающие предметы. К тому же она была широкой и мощной — такому орудию мог бы позавидовать капитан Крюк. Ею вполне можно было отбиться от одного или нескольких нападавших.

— Они, должно быть, высоко — в коробках под номерами шестнадцать и семнадцать, — с вызовом сказала директриса.

Бьорн придвинул к стеллажу стоявшую в кабинете стремянку и медленно вскарабкался по ней наверх. С трудом сохраняя равновесие на узенькой верхней платформе, он по очереди снял с полки указанные коробки и спустил их вниз, сопровождая свои перемещения обращенными к директрисе вежливыми улыбками. Затем он переместил коробки на ближайший стол и сам за ним расположился. Директриса подъехала к нему:

— Кого вы ищете?

— Погодите, я вам его покажу. Если мои сведения верны, он должен быть в одном из этих классов. Сколько всего у вас было учеников в тот период?

— С того периода почти ничего не изменилось. У нас всегда было примерно двести пятьдесят учеников, из них около сотни жили здесь постоянно. И сейчас то же самое. Хотя семей, которые ищут для своих детей школу с суровой дисциплиной, становится все больше. Мы вынуждены многим отказывать.

Перед глазами Бьорна мелькали фотографии учеников. В каждом классе попадался кто-то более высокий и крепкий, чем все остальные.

— А вы сами преподавали?

Умение задавать нужные вопросы — великий дар. Чопорная старая дева немного расслабилась:

— Да, когда-то… я вела младшие классы. Но они иногда еще хуже, чем старшие…

— Вот он!.. Простите, я вас перебил…

— Ничего страшного.

Широкое лицо Имира выделялось на фоне остальных. В те времена волосы у него были коротко подстрижены, но Бьорн сразу его узнал. Тем более что мощным телосложением он превосходил всех остальных.

— Значит, это малыш Имир? И что вас интересует?

— Вы его помните?

— Конечно. Я помню всех учеников. Вы думаете, комиссар, что мое кресло и моя трость делают из меня бессердечную мегеру? Тогда вы в плену иллюзий. Неужели я должна объяснять вам, как мало значат внешние признаки?

— А его брата вы помните?

— У него был брат? — удивилась директриса. — Его родители мне ничего не говорили на этот счет.

— Что вы можете сказать о его родителях?

— Не так уж много. Типичные буржуа. Довольно болтливые. В этом сын от них отличался. Его физическая сила давала ему врожденное преимущество. Здоровяк, как его называли, не бросал слов на ветер. Но если кому-то нужна была его помощь, он всегда помогал. У него благородная натура.

— Он хорошо учился?

— Хотите увидеть его табели с оценками?

— Да, если можно.

— Тогда вам придется снова лезть наверх.

Вернувшись с очередной коробкой, Бьорн отыскал табель успеваемости Имира: хорошие оценки, примерное поведение. В характеристике встречались слова «прилежный», «спокойный» и «молчаливый». Нетрудно было догадаться, что после разлуки с братом он замкнулся в себе.

Перед тем как распрощаться, Бьорн, уже стоя на верхней ступеньке наружной лестницы, не сдержался и спросил, указывая на инвалидное кресло директрисы:

— Что с вами случилось?

— Разнимала маленьких монстров, — ответила старая женщина, — когда они затеяли потасовку, которая приняла скверный оборот…

Она зацепилась тростью за металлический поручень и развернула кресло.

— Что ж, прощайте, и удачи вам, комиссар.

Пилот завел моторы самолета. Оказавшись в тепле и комфорте, Бьорн попытался собраться с мыслями. Сидя у иллюминатора, расположенного как раз над огромными винтами, он чувствовал, как в нем нарастает непонятная тревога, с которой он тщетно пытался бороться. Он беспокойно задвигался в кресле, отчего затрясся весь ряд соседних кресел, — и сидевшие в них пассажиры взглянули на него с неудовольствием. Бьорн чувствовал, как на лбу у него выступает холодный пот. Надо было отвлечься, подумать о чем-нибудь другом, чтобы перенести полет более-менее нормально. Тут он заметил пожилого человека, который, стоя в проходе, неуклюже пытался пристроить свою трость на багажную полку. Бьорн невольно сразу вспомнил трость старой директрисы. Он резко вскочил со своего места и, размахивая своим полицейским удостоверением, потребовал, чтобы для него открыли дверь.

Борясь с ветром, он проклинал себя за то, что не сообразил этого раньше: старухина трость некогда была жезлом мажоретки!

По дороге из аэропорта таксист-турок проклинал все, что видел за окном. Въехав в город, он принялся чертыхаться по поводу слишком крутых и заснеженных улиц, после чего устроил Бьорну настоящую обзорную экскурсию по Бергену: кажется, они объехали исторический центр полностью. Потерпев неудачу в штурме очередного склона, таксист уже собирался объехать его, чтобы повторить попытку с другой стороны.

— Подожди здесь, — остановил его Бьорн. — Я говорю, здесь подожди! Ты понимаешь, что тебе говорят? Ты ждать! Я возвращаться! Скоро!

Шофер, видимо вымотавшийся за день работы, взглянул на Бьорна запавшими глазами и автоматически повторил:

— Ждать! Ждать!

Хлопнула дверца. Выплюнув очередную порцию ругательств, турок нажал на газ: такси резко тронулось с места и скрылось из виду.

Бьори остался стоять посреди пустынной площади, оглядываясь по сторонам. Затем нагнул голову под порывами ледяного ветра и снова подошел к чугунной калитке пансиона для трудных учеников.

Казалось, директриса была рада его возвращению. Она то и дело одаривала его улыбкой, достала из ящика стола ароматный чай и поставила кипятить на плитке воду. Затем открыла небольшой шкафчик, где хранились сладкие деликатесы. Бьорн проглотил две коробки бисквитных медвежат с шоколадной начинкой, между тем как директриса рассказывала ему о своем славном прошлом мажоретки.

Комиссару понадобился час, чтобы вывести разговор из целого леса бесполезных сведений на нужную ему тропу. Он по крупице собирал всю интересующую его информацию. Старуха была не глупа — она не спешила выкладывать все сразу. Разговор продолжался до последней капли чая и последней крошки печенья.

Бьорн вежливо отклонил ее предложение вызвать для него такси. С помощью приятно пахнущей копирки она срисовала для него план с карты города.

Комиссар пешком направился через весь город. Здесь, в Бергене, солнце казалось более отдаленным и холодным, безжалостным. Людей на улицах почти не встречалось. Изредка заглядывая в план и одновременно заботясь о том, чтобы не поскользнуться на припорошенном снегом льду, Бьорн пытался вспомнить, когда в последний раз ходил пешком. Тщетно. Он дышал все тяжелее, но вместе с тем ему казалось, что он в хорошей форме. До Академии мажореток оставалось уже недалеко, когда очередной резкий порыв ветра вырвал план у него из рук. Бьорн даже не подумал его догонять. Он лишь проводил взглядом листок, взметнувшийся выше крыш.

Над входом в Академию мажореток, занимавшую часть здания старой гимназии, красовалась эмблема, выгравированная на позолоченной медной пластине: два скрещенных жезла и кивер с перьями.

Двери были закрыты, поблизости не наблюдалось ни одной живой души. Бьорн не колебался ни секунды. Как в старые времена, хороший булыжник решил дело. Замок подался, после того как Бьорн трижды ударил по нему, словно возвещая свой выход на сцену.

Он осторожно прикрыл за собой дверь. В конце коридора, изогнутого в форме буквы «S», оказались два маленьких кабинета, один напротив другого. Стены коридора были увешаны фотографиями мажореток. Бьорн не сразу обратил внимание, что под каждой групповой фотографией стояла дата — год выпуска очередного курса. Он достал карманный фонарик и слегка постучал им по бедру, когда тот замигал — видимо, отошел контакт.

В круглом пятне света возникали десятки улыбающихся лиц под высокими киверами. Бьорн медленно перемещался вдоль стены, разглядывая их: все они казались ему похожими. И наконец он нашел, что искал! Он буквально уткнулся носом в фотографию, чтобы убедиться, что не ошибается. Затем погасил фонарик — только не хватало здесь попасться! — и быстро обыскал кабинеты. Роясь в архивах медицинских свидетельств, он сделал еще одно открытие, даже более ошеломляющее, чем первое.

Глава 20

Эли не часто снились кошмары, но на сей раз, впервые после замужества, именно она разбудила мужа среди ночи. На рассвете, стуча зубами от холода возле плиты, она стряхнула остатки сна и взяла себя в руки. Работа была важнее страхов. Выпив чашку горячего кофе, она выбежала из дому в снежный вихрь, чтобы успеть на первый утренний автобус.

Войдя в спящий отель, Эли невольно подумала, что примерно так же, как она сейчас, чувствовал себя и убийца. Войдя в раздевалку для служащих, где никого не было, она бесшумно переоделась. Взглянув на орудия уборки, она предпочла тряпку венику, потому что, если начать со стирания пыли, а не с подметания, не нужно будет держать голову постоянно опущенной. Начала она с огромных, во всю стену, окон холла. Потом медленными, размеренными шагами, словно цапля на болоте, проследовала вдоль стойки администратора. В этом новеньком, с иголочки, отеле все было чистым и блестящим. Пыль нужно было смахивать разве что для проформы. Постепенно продолжая уборку, Эли все сильнее ощущала какую-то непонятную перемену. Что-то изменилось буквально в самом воздухе отеля, в общей атмосфере… Она с трудом прогнала это ощущение.

Войдя в огромный ресторанный зал, Эли почувствовала себя совсем маленькой. Несколько секунд она стояла неподвижно, с тряпкой в руке. Кажется, кто-то шмыгнул носом, где-то совсем рядом… Нет! Она снова отогнала путающую мысль и начала протирать столы и пепельницы. Теперь остался лишь маленький салон, смежный с залом ресторана, а потом можно будет браться за веник…

Еще до того как зажечь в салоне свет, она выругала себя за то, что сама накликала несчастье своими дурацкими мыслями, так как под ногами у нее что-то захрустело. Это были осколки разбитого стекла. Она резко нажала на выключатель и затаила дыхание, уже готовая завопить от ужаса.

Но вместо этого из ее груди вырвался облегченный вздох. Всего лишь разбитая витрина… Возвышение, на котором стоял трофейный кубок, было усыпано осколками, а сам кубок исчез. И это, сказала себе Эли, самая меньшая из моих забот.

Однако, все же опасаясь, как бы ее саму не обвинили в воровстве, горничная побежала к апартаментам директора. Секунду Эли колебалась, стоит ли его будить. После долгого безрезультатного стука в дверь она вернулась в ресторан, спрашивая себя, что же делать. На этот раз она уже ясно услышала, как кто-то шмыгнул носом — этот звук шел со стороны кухни. Схватив с ближайшего стола пепельницу, чтобы использовать ее в качестве оружия, если придется защищаться, Эли осторожно подошла к открывавшейся в обе стороны двери. Через прозрачный плексиглас она заметила фигуру человека, сидевшего за огромным разделочным столом.

— Господин директор?.. — нерешительно окликнула она.

Да, это был он — в одиночестве сидел на кухне своего отеля, облаченный в бордовый с золотом халат, пил кофе с молоком и что-то бормотал. Увидев Эли, он вздрогнул и привычным жестом поднес к глазам левое запястье — но часов на руке не оказалось.

— Который час?

— Шесть с небольшим утра. Я недавно приступила к работе, и…

— Да-да, я знаю…

— Но кто бы мог это сделать?..

— Кто-кто… конь в пальто!

Пораженная этими словами, столь неуместными в устах чопорного джентльмена, Эли попятилась к двери, но директор вдруг подскочил с места, как ужаленный, и в мгновение ока очутился перед ней.

— С меня хватит происшествий! Хватит с меня, Эли, ты слышишь? Пусть они убираются отсюда! Пусть разъезжаются по домам!

Эли посмотрела на захлопнувшуюся за ним дверь и машинально протерла пепельницу, прежде чем резко поставить ее на стол.

— Но с меня тоже этого хватит! Что они там все себе думают!..

Ряды кастрюль слегка задребезжали от этой вспышки бунта, но она была единственной. Затем Эли снова принялась за работу.

День тянулся долго, словно праздник Всех Святых, который пришелся на воскресенье. Прохожие на улицах сгибались ниже и ниже под снегом с дождем, который все усиливался. Постояльцы отеля избегали смотреть в окна, за которыми стояла ночь: под ее покровом таилось зло… Этот скучный, словно вязкий день утомил всех, кроме Крагсета, неугомонного, как терьер, спущенный с поводка на лугу. Запершись у себя в номерах, мажоретки в страхе ожидали своей очереди. В сопровождении подчиненных Крагсет подолгу допрашивал каждую из них, задавая повторяющиеся вопросы и получая одинаковые ответы. В испуганных глазах девушек явственно читалось «Ни слова!» и «Рот на замок!». Крагсет в ярости топал ногами, но мажоретки продолжали лгать. Так продолжалось весь день. Никто даже и не думал выяснять, сколько времени. Часы и минуты, как будто в результате какой-то зловредной поломки всех часовых механизмов, еле ползли, и это лишь усугубляло тоску. Даже песчинки в песочных часах склеились, как крупинки сахара. Каждое мгновение испытывало на себе груз следующего, в результате чего все они слипались в какой-то вялый ком. Те, кто находил себе дело, потихоньку занимались им, не привлекая к себе внимания. Остальные бездельничали. Но даже если никто не ждал ничего конкретного, у всех было ощущение, что вскоре произойдет что-то ужасное.

Убедившись в том, что прошлую ночь Имир действительно провел за рулем своего автобуса по дороге во Фредрикстад и обратно, Крагсет вызвал его в отель. Идея встречи гнома и гиганта принадлежала Йохансену, который хотел заново проверить все уже известные факты.

Имир, судя по виду, ничуть не возмутился, когда Крагсет прямо с порога поздравил его со столь удачно сложившимся романом с француженкой. Терьер загнал добычу и оскалил клыки:

— Я смотрю, по ночам вам особо не до сна.

— Это преимущество человека, владеющего многими языками, комиссар. Кстати, надолго ли вам понадобятся мои услуги переводчика? Я так долго не спал, что…

— Отоспитесь позже, — отрезал Крагсет.

Сидя в одиночестве в небольшом помещении для персонала, Эли чувствовала, что не в силах пошевелиться. Она пила melkkaffee, уже третий за этот день.

Ее коллеги парами разошлись на уборку номеров. Директор заявил, что никакие трагические события не должны мешать слаженной работе персонала. Он выразил надежду, что его гостьи не будут перевезены в Сторуман до начала соревнований и останутся в отеле в течение еще нескольких дней. Такая резкая перемена мнений объяснялась тем, что пресса, вопреки обыкновению, не нагнетала обстановку сверх меры, и каким-то чудом репутация отеля не пострадала. Втайне директор надеялся, что со временем, когда преступление будет раскрыто и страсти улягутся, в отель потянутся любопытные. Он уже подсчитывал, сколько людей захотят посетить сауну и какой доход ему это принесет.

— Дорогая Эли, — разглагольствовал директор, стоя среди щеток и ведер, — раз уж мы здесь, надо работать, ведь так?.. Сделаем над собой усилие — и вперед! Мы должны держаться как ни в чем не бывало, чтобы не волновать постояльцев.

И, взяв Эли за руку, он подвел ее к тележке для белья, а затем положил обе ее руки на ручки тележки. Горничная не сопротивлялась, ее движения были абсолютно механическими.

— Все будет хорошо, малышка, — подбодрил ее директор. — Все будет хорошо.

В это же время в большой тайне проходил военный совет мажореток. Четыре капитана команд с крайними предосторожностями, особенно беспокоясь о том, как бы их не увидела Жозетта, пробрались сквозь смежные двери между номерами в комнату одной из них.

С первых же слов, с полунамеков выяснилось, что все они согласны в одном: преступления — дело рук их бессердечной французской конкурентки. Кто еще, если не француженка, могла настолько бесцеремонно игнорировать какие-либо моральные принципы! С первого же вечера Жозетта держала себя заносчиво и враждебно, презирая традиционную спортивную солидарность. Придя к такому выводу, четыре мажоретки поздравили друг друга с тем, что сами ведут честную игру, и уже готовы были к принятию общего решения, хотя еще не знали какого именно. Они представляли себе Жозетту, среди ночи разбившую витрину и похитившую кубок; Жозетту, скрывающую лицо под маской Золотой бабочки. Мечта о победе парила над головами, заставляя их кружиться.

А кто-нибудь получил новое приглашение?

Одна из девочек подняла руку. Случайно или нет, но на всех приглашениях Золотой бабочки стоял номер комнаты Жозетты. Какая грубая ловушка!

В конце концов военный совет единодушно решил, во-первых, уничтожить приглашения и, во-вторых, отправиться на встречу всем вместе, вчетвером. Если они будут действовать сообща, у них хватит сил оборвать крылья этой гнусной бабочке.

Жозетта развернула счет из мини-бара, просунутый под дверь номера, и прочитала написанные золотыми чернилами слова:

Она хотела сложить листок и заметила, что он дрожит у нее в руке.

— Интересно, я прямо сейчас умру от страха? — пробормотала она, глядя на свое бледное лицо в зеркале.

И уже собиралась сказать «нет», как вдруг зазвонил телефон. Жозетта бросилась к нему, вскричав:

— Мама!

В одно мгновение она смяла в кулаке мерзкий листок, швырнула его в мусорную корзину и забралась с телефоном на кровать.

Голос матери успокоил ее даже быстрее, чем могли бы это сделать материнские объятия. Как обычно, эмоциональный контакт матери с дочерью спонтанно возник после первых же слов. Несмотря на некоторую сдержанность первоначальных расспросов, в них ощущалась глубокая нежная привязанность, которая соединяла Жозетту с матерью через все континенты и инциденты. Мать утешительным тоном произносила: «Доченька», Жозетта умиротворенно говорила: «Мама». Во Францию почти не просочилась официальная информация о случившемся в Осло, но пресловутое агентство ОТС («одна тетка сказала»), как всегда, работало с опережением. Мать была уверена, что дочь должна срочно возвращаться домой, и Жозетта, успокаивая ее, бахвалилась, как никогда, чтобы рассеять ее тревогу. Она заявила, что ни в коем случае не уедет одна, не бросит свою команду. Она призвала на помощь всю свою интуицию и способность убеждать и, очевидно, нашла именно те слова, которые мать надеялась услышать. Успокоившись, мать Жозетты выразила надежду, что дочь непременно выиграет кубок, и поинтересовалась самочувствием Анжелы. Жозетта заверила ее, что все в порядке, и постепенно разговор пошел о каких-то незначащих мелочах. Затем они распрощались, позабыв сказать о том, как они друг друга любят, и пожалев об этом сразу после того, как положили трубки.

— Я боюсь? — повторила Жозетта, вновь подойдя к зеркалу.

Словно в ответ чей-то голос приглушенно позвал ее из-за двери:

— Жозетта… Жозетта…

После секундного удивления она узнала слащавый голос тренера.

Жозетта босиком подошла по ковровой дорожке к двери и осторожно спросила:

— Месье Альбер?..

— Да, вот пришел узнать, как у тебя дела.

Жозетта, не отвечая, смотрела на дверную ручку.

Та слегка повернулась. Девушка схватила ручку и резко повернула вниз.

— Жозетта, с тобой все в порядке?

Убедив себя, что ей нечего бояться, мажоретка приоткрыла дверь. Лицемерно-заботливая физиономия Альбера просунулась в щель.

— Да, все хорошо, только что я говорила с мамой по телефону…

— Отлично. Ты ее не слишком напугала, я надеюсь?

С этими словами Альбер прижал ладонь к двери и слегка на нее надавил. Жозетта вежливо посторонилась. Когда тренер вошел, она снова закрыла дверь. Интересно, кто-нибудь его видел?

— Твоя соседка ушла?

— Да, они играют в карты… у кого-то в номере.

— Хорошо, хорошо…

Заложив руки за спину, Альбер обошел номер с командирским видом — казалось, что ему не хватало только офицерской тросточки.

— Нужно поддерживать боевой дух, малышка Жозетта. Понимаешь? Боевой настрой — это самое главное. Ты — капитан. Остальные девочки равняются на тебя. Я не играю никакой особой роли. Когда начинаются соревнования, тренер сидит в сторонке.

Альбер повернулся к ней спиной — Жозетта заметила отражение его лица, промелькнувшее в зеркале, — снова развернулся и резко сел:

— Что, если мы повторим несколько упражнений?..

— Здесь?

— Почему бы нет? Для поддержания формы!

— Но здесь тесно. Я могу удариться или сломать себе что-нибудь…

— Не воображай всякие ужасы!

Тренер по-прежнему сидел, пристально глядя на Жозетту.

— Ну, если только немного отодвинуть кровати…

Усы Альбера приподнялись над растянувшимися в улыбке губами.

— Ну конечно!

Словно подбадривая подопечную, он слегка нагнулся вперед и, не вставая, подвинул небольшую кровать:

— Ну что ж, ваш выход, мадемуазель!

— Но мне нужно переодеться в форму…

— Ничего, и так сойдет. Сначала несколько упражнений для растяжки мышц…

Жозетте казалось, что ее пижама придает ей вид маленькой девочки. Но, еще раз взглянув на свое отражение, она убедилась, что это не совсем так: хлопковая пижама плотно облегала уже не вполне детские формы. Она снова подумала, что это не тот вид, в котором ей хотелось бы предстать перед месье Альбером.

— Тра-та-там! Тра-ааа-та-таа-ам!..

Альбер похлопал ее обеими руками по бедрам.

— Прогибаемся…

Он наклонился вперед. Жозетта, чтобы прогнуться назад, шире расставила ноги, отчего ее босые ступни заскользили по ковру.

— Теперь обратно… руки над головой!

Жозетта ощутила приятное покалывание в области плеч и между лопатками. Это больше всего ей нравилось в упражнениях на гибкость.

— И раз… и два… и раз…

Она ритмично прогибалась и выпрямлялась.

После множества повторов она сделала пируэт на месте.

Голова Альбера вынырнула откуда-то снизу, между ее ног.

— И раз… и два… дышим глубже…

Жозетта резко сдвинула ноги, словно ножницы:

— Может быть, сделать комплекс номер четыре?..

— Хорошо, давай!

Альбер поднялся. Глаза его горели от возбуждения, руки плавно двигались вокруг тела ученицы.

— Прогнись вперед!

Пальцем он прочертил невидимую линию на уровне бедер Жозетты.

— Это совсем не так, как в спортзале, месье Альбер…

— Мм…

— Это как-то более… интимно. Странно, вы не находите?..

— Прогни-ись впере-ед…

Жозетта повиновалась, и рука стоявшего сзади Альбера крепче надавила на нижнюю часть ее спины. Другую руку он опускал параллельно ее телу, затем, обхватив за талию, заставил повернуться вбок. Утратив равновесие, Жозетта прильнула вплотную к тренеру, но не смогла выпрямиться. Альбер вернул ее в вертикальное положение. И тут она почувствовала что-то твердое, прижимающееся к ней сзади. Как будто между ней и тренером вдруг оказалась деревянная палка. Вместо того чтобы возмутиться, Жозетта завела руку за спину и похлопала по этой штуковине.

Впервые она столкнулась с такой ситуацией.

Несколько секунд неловкого молчания — и мажоретку и ее тренера охватила паника. Альбер попятился. Жозетта обогнула кровать и сделала вид, что ищет какую-то вещь, которая вдруг срочно ей понадобилась. Тренер, красный как рак, пытаясь скрыть свою неожиданную эрекцию, отступал к двери, бормоча:

— Прошу прощения, Жозетта… Прошу прощения… Я… Это больше не повторится… Это настоящий скандал… я не понимаю, что на меня нашло… прошу прощения… прошу прощения…

Его голос продолжал доноситься уже из коридора, в то время как Жозетта, упав на кровать, корчилась от смеха.

Анжела проснулась, трясясь в ознобе. Она протянула руку к климатизатору и включила отопление на полную мощность. Потом укрылась горой одеял и пледов, чувствуя себя еще более несчастной, чем ребенок, страдающий от лихорадки.

Ночь сейчас или день? Эта неуверенность не давала ей покоя. Она осторожно переместилась к краю кровати, встала и, по-прежнему вся закутанная, подошла к зеркалу у входа.

Только ее лицо виднелось из вороха покрывал. Сейчас оно, как никогда, напоминало лицо сестры.

— Кристаль?.. Это ты?..

Она притворилась, что не замечает, как шевелятся губы у ее отражения, и спросила:

— Ты помнишь, как мы играли?..

Отражение кивнуло. В глазах Кристаль было столько нежности…

— Мы играли в игру «Кто выше?».

— И «Кто красивее?».

— Как будто не знали… Но ведь мы знали?..

— Мы притворялись друг другом, чтобы позлить отца…

— Если бы мы и в тот день так сделали, ты оказалась бы на моем месте, во льду…

— Поиграем в «Зеркало»?..

Анжела приложила руку к зеркалу. Ее сестра-близнец сделала то же самое. Соединенные руки образовали полукружье в холодном зеркальном пространстве. Полное согласие…

— Мне тебя не хватает.

Анжела отпустила свои покрывала, и они соскользнули на пол. Ей захотелось обнять женщину в зеркале. Ощущение было такое же, как в детстве, когда она обняла снеговика. В тот раз она оцарапала себе подбородок.

Чувствуя, как ее снова начинает сотрясать озноб, Анжела отправилась под горячий душ. Постепенно она согрелась. Пар, оседая на поверхности зеркала, скрыл от нее знакомый до мельчайшей черточки образ Кристаль.

Допросы становились все более лаконичными. Йохансен все сильнее восхищался энергичной манерой своего непосредственного начальника вести дела и обещал себе перенять его метод кратких и точных вопросов, так же как прежде намеревался взять на вооружение рассудительность и здравомыслие, коими отличался Бьорн.

К вечеру Крагсет, ничуть не утомившийся, знал все и еще немного сверх того. Коллективный допрос персонала он решил провести позднее, а сейчас направился в сопровождении Имира прямо к номеру француженки-фотографа.

Громко постучав в дверь Анжелы, Крагсет вполголоса что-то приказал Йохансену. Тот, удивленный, направился к служебной лестнице в сопровождении группы полицейских. Имир и Крагсет остались одни перед дверью.

— Lukke орр! — крикнул гном и подергал за ручку двери.

Прошла минута. Гном и гигант с тревогой переглянулись.

Затем Крагсет отступил в сторону, и Имир без слов понял, что от него требуется. Он двумя руками обхватил дверную ручку, слегка пригнул голову, чтобы не удариться о притолоку, и навалился на дверь всем своим весом. Послышался треск, и дверь распахнулась.

Крагсет мелкими шажками устремился внутрь.

Комната оказалась пустой. Возле спинки незаправленной кровати лежал ворох одеял, и это говорило о том, что нынешняя жилица номера недавно здесь была. Крагсет машинально провел рукой по простыне, словно шофер, проверяющий температуру мотора под капотом.

Услышав донесшийся из глубин коридора шум лифта, оба незваных гостя обернулись к двери. Затем послышались шаги, и вскоре на пороге появилась Анжела. В руке у нее был бутерброд с креветками. Заметив выломанный замок, она от изумления перестала жевать.

— Запрещено выходить из номеров! — выкрикнул маленький комиссар по-французски с чудовищным акцентом. — Это опасно, — добавил он, немного смягчив интонацию.

В его голосе звучало искреннее беспокойство за нее. Значит, подумала Анжела, он, по крайней мере, не подозревает ее в убийствах. Двое мужчин столь разного телосложения выломали дверь в номере, который она занимала, чтобы ее спасти. Облегченно вздохнув, Анжела наконец переступила порог:

— Я спускалась, чтобы узнать насчет моего багажа. Он все еще не прибыл… застрял на таможне. Обещают доставить его через день…

Она демонстративно понюхала свитер под мышкой и добавила:

— Пора бы уже!

Имир, стоявший позади Крагсета, перевел. Комиссар оглянулся на него через плечо. Лицо Здоровяка показалось ему чересчур бледным. На висках Имира выступил пот.

— Что вы думаете о Золотой бабочке, мадемуазель? — с места в карьер начал Крагсет.

— Что я могу о ней думать?.. Об этом нужно спрашивать у Бьорна. Ах да, я и забыла, что вы его отстранили. Нечего сказать, удачная мысль… Это все, о чем вы хотели меня спросить?

— Нет, мадемуазель.

— Ну, хорошо, пользуйтесь случаем, пока я еще жива!

Интересно, с чего это вдруг она развеселилась? Такой стиль разговора вряд ли понравится Крагсету, подозревающему всех и вся… Он размеренными шагами приблизился к ней и с видом ковбоя, предлагающего противнику, с которым повздорил в салуне, «выйти поговорить», отчеканил по-французски:

— Я хочу знать все, что комиссар Бьорн вам сказал.

Откуда-то в воздухе появилась не вовремя проснувшаяся норвежская муха. Ф-ссс-шшш! — и ее проглотил климатизатор. Двое мужчин переглянулись. Анжела кивнула на фотоаппараты, лежавшие на столе, и ответила:

— Ничего особенного. Я же просто фотограф.

Крагсет не шелохнулся и не произнес ни слова, явно ожидая продолжения.

— Ничего он мне не сказал, говорю же. Он только… мурлыкал какую-то песенку…

— Что он делал? — спросил Крагсет, перебив Анжелу.

— Пел… Я вот, например, пою фальшиво. Может быть, убийца тоже пел, убивая своих жертв… Во все горло, чтобы заглушить их крики…

Имир в какой-то момент перестал переводить, видимо сбитый с толку всеми этими лирическими отступлениями.

— Во все горло? Это как? — спросил Крагсет, поднимая голову.

Гигант взглянул в расширенные от удивления глаза за стеклами громадных очков и что-то сказал по-норвежски. Анжела тихо добавила:

— Альбер, наш тренер, тоже обожает петь. Он даже сочинил гимн мажореток.

Имир быстро перевел эти фразы. Крагсет кивнул, в шутку изобразив губами несколько звуков, имитирующих простенький мотивчик, словно не придавал услышанному серьезного значения.

Затем он направился к двери, но у порога неожиданно обернулся и выстрелил неожиданным вопросом:

— Вы собираетесь снова встретиться?

— С кем?

Крагсет повел головой в сторону Имира, даже не взглянув на него. Анжела почувствовала, что кровь бросилась ей в лицо.

— Я…

Взгляд Имира был непроницаем. Крагсет вернулся, подошел вплотную к Анжеле и тихо произнес:

— Не могу припомнить, какая нога этого бедного молодого человека обожжена…

Мысленно благодаря Бьорна за полученные от него сведения, она с вызовом взглянула на его коллегу:

— Обе, комиссар.

— Ну что ж, пока все, — кивнул Крагсет и направился к выходу.

Анжела хотела выйти вслед за ним, но он тут же заявил, догадавшись об ее намерении:

— Не выходить из номера!

— Я бы хотела спуститься вместе с вами и попросить администратора переселить меня в другой номер. С невыломанным дверным замком.

Крагсет пару секунд размышлял, затем кивнул и быстро зашагал по коридору, слегка покачиваясь при ходьбе. Он напоминал какого-то заводного зверька — подслеповатого и с чересчур короткими лапками.

Когда старший комиссар удалился, Имир, склонившись к Анжеле, проговорил:

— Откуда ты знаешь про ожоги?..

— Ну, я все-таки репортер…

Он улыбнулся.

— Сегодня вечером, как договорились? — на всякий случай спросила Анжела. — Рыба или мясо?

Имир не задумываясь ответил:

— Мясо. Красное мясо.

Глава 21

Доктор Исаксен, чье имя фигурировало во многих свидетельствах о медосмотре, найденных в Академии мажореток, был еще жив. Сделав пару телефонных звонков, Бьорн разузнал его местопребывание. За последние десятилетия, после окончания войны, через его руки прошли десятки мажореток. Его приемная в свое время располагалась всего через несколько домов от старой гимназии, часть которой занимала Академия. Этот человек, без сомнения, знал большинство жителей этого квартала Бергена. Пережив уже более восьмидесяти суровых норвежских зим, доктор Исаксен мирно доживал свои дни в доме для престарелых, располагавшемся в бывшем кармелитском монастыре.

Небольшой монастырь располагался в самом центре города. Здание было ничем не примечательно, и краска на его фасаде была не более свежей, чем на соседних домах.

Бьорн ожидал увидеть внутри мрачный монастырский интерьер, но, переступив порог, оказался в помещении богатой частной клиники, оборудованной по последнему слову техники. С другой стороны плексигласовой стойки на него приветливо взглянули две очаровательные девицы в белых халатах. Бьорн хотел было выдумать какую-то историю, но профессиональный рефлекс взял верх.

— Добрый день, барышни, я комиссар Бьорн, — сообщил он. — Прибыл из Осло.

И правой рукой протянул им раскрытое удостоверение, одновременно оперевшись локтем левой рукой на стойку.

— В настоящее время я провожу расследование, и мне нужно переговорить с доктором Исаксеном.

Выражение двух лиц мгновенно изменилось, хотя они и не утратили одинаковости: вместо привычной любезности на них отобразилась подобающая случаю серьезность. Бьорн невольно подумал о сиамских близнецах. И тут же в его сознании промелькнула мысль о необычном характере нынешнего расследования, с постоянными «близнецовыми» совпадениями. Истина таилась где-то в средоточии этой симметрии, словно в глубине магического кристалла…

«Близняшки»-регистраторши, видимо выбитые из колеи неожиданным визитом полицейского, продолжали молчать. Бьорн убрал удостоверение и облокотился на стойку уже обеими руками, словно прибывший в отель путешественник, который интересуется, не найдется ли для него свободного номера.

— Я ведь не ошибся, доктор Исаксен действительно проживает в вашем заведении?.. Надеюсь, я прибыл не слишком поздно?

Он тут же пожалел о последних словах, прозвучавших как неудачная шутка.

— Соня, проводи, пожалуйста, комиссара к доктору Исаксену.

Стало быть, одна из девушек была подчиненной, хотя на первый взгляд иерархия совершенно не бросалась в глаза.

Беззвучно ступая в туфлях на микропористой подошве, Соня обогнула стойку со словами:

— Пожалуйста, следуйте за мной.

«Повезло же этому доктору», — невольно подумал Бьорн, глядя на изящную фигурку идущей впереди девушки.

Они шли по коридору вдоль множества дверей, на каждой из которых была табличка с именем и фамилией пациента, выведенными каллиграфическим почерком.

— У вас, судя по всему, заведение высшего класса, — отметил Бьорн.

— Спасибо. Наш персонал считает за честь для себя иметь дело с такими клиентами, как здесь.

— Я уже начинаю подумывать, не застолбить ли мне здесь местечко для себя на будущее.

— Тогда не забудьте захватить прайс-лист, когда будете уходить… Ну вот, мы пришли. Вам придется немного подождать, пока я предупрежу доктора.

Они свернули в боковой коридор, более узкий. Здесь краску на стенах не обновляли годами. Соня открыла дверь, потом снова закрыла ее за спиной Бьорна.

Комиссар в очередной раз удивился, оказавшись в небольшой приемной. У одной стены стояли два продавленных кресла, у другой — банкетка, обтянутая искусственной кожей. В центре располагался небольшой низкий столик, на котором гордо высился огромный кактус и лежали журналы по садоводству, аккуратно уложенные в четыре одинаковые стопки.

Он приоткрыл дверь, в которую только что вошел, и увидел медсестру, уже сворачивающую за угол коридора.

— Простите, здесь точно нет недоразумения?

— В чем именно, комиссар?

— Мы говорим об одном и том же человеке, докторе Исаксене?

— Да.

— Он что, все еще принимает больных?!

— О, нет… мы оборудовали ему кабинет, похожий на тот, который был у него раньше. Он любит проводить там время. Даже в отсутствие пациентов…

Бьорн, ошеломленный этими словами, молча стоял на пороге, по-прежнему наполовину высунувшись в коридор.

— В любом случае, небольшой визит к доктору вам не повредит, комиссар, — с усмешкой сказала медсестра.

Бьорн бесшумно закрыл дверь и, гадая, сколько времени придется ждать, сел на банкетку.

В тишине, почти абсолютной, он слегка расслабился. Впервые за долгое время он чувствовал умиротворение. Постепенно его сознание становилось спокойным, отстраненным от повседневной суеты. Он терпеливо ждал, в каком-то смысле и впрямь чувствуя себя пациентом, ожидающим приема у врача. Он выбрал банкетку, потому что хотел услышать скрип искусственной кожи, от которого давно отвык (к тому же кресла были для него слишком низкими и узкими). Комиссар закрыл глаза, прислушиваясь к голосу интуиции, которая сейчас могла подсказать что-то важное. Ни одной тревожащей мысли, только блаженное ощущение покоя… Бьорн помнил, что прибыл сюда по конкретному делу, но пока тянулось ожидание, он почти забыл о своем расследовании, наслаждаясь скрипом банкетки. В то же время он и его расследование как будто становились единым целым… Он вздрогнул и открыл глаза. Доктор Исаксен стоял в нескольких шагах от него, на пороге своего кабинета.

— Чем могу быть вам полезен?

Бьорн вскочил, как по тревоге:

— Я комиссар Бьорн из уголовной полиции Осло. Здравствуйте, доктор.

Доктор, казалось, ничуть не был впечатлен ни статусом пациента, ни тем, что тот был втрое больше него в объеме.

— Проходите, присаживайтесь.

Бьорн проследовал за ним в кабинет и огляделся. Небольшой письменный стол, заваленный бумагами и медицинскими словарями; длинный смотровой стол с целой системой технических приспособлений, похожий на какой-то сложный пыточный инструмент; на дальней стене — таблица для проверки зрения, рядом с ней — неизбежная деревянная шкала для измерения роста и большие старые весы с противовесом, a чуть дальше — громоздкий рентгеновский аппарат со сменным экраном, укрепленным между двух металлических столбиков, который можно было перемещать вверх-вниз вдоль зубчатых реек, пахнущих свежей смазкой для велосипедных цепей… Комиссару показалось, что он стал персонажем старого кино.

— Моя секретарша не принесла мне вашу карту. Значит, вы у меня впервые?

Бьорн кивнул, глядя на дрожащие узловатые пальцы старика. Доктор вынул из ящика стола чистый лист бристольского картона. На мгновение Бьорн пожалел о том, что переступил порог этого кабинета. Какие хитросплетения судьбы привели его сюда после того, как вытащили из игрового домика его дочери?.. Мертвые лица юных жертв проплыли у него перед глазами…

— Итак, что привело вас ко мне, комиссар? У вас где-нибудь болит? Или вас беспокоит лишний вес?

Внезапно Бьорн понял, как лучше всего себя вести. Этот визит, раз уж он на него решился, должен удовлетворить и его, и Исаксена. Еще до того, как доктор его об этом попросил, Бьорн снял куртку, пиджак и начал расстегивать рубашку.

— Можно только верхние пуговицы, — остановил его Исаксен. — Разувайтесь.

Затем доктор встал из-за стола и нетвердой старческой походкой направился к весам:

— Становитесь на них, дорогой мой гигант.

Бьорн приблизился, немного стесняясь выпирающего живота и чувствуя, что весь вспотел под трикотажной фуфайкой. Он чувствовал себя голым. Ему хотелось схватить свои вещи и бежать, но, вспомнив о двух ангелицах в белых халатах, сидящих на входе, он отказался от этой идеи.

— Давно вы в последний раз взвешивались?

Мужчины обменялись взглядами, достаточно тяжелыми для любых весов. Затем Бьорн шагнул на платформу, и серебристая металлическая линейка с резким щелчком перекосилась в одну сторону. Доктор Исаксен начал перемещать по ней противовес, но она так и не выровнялась. Доктор сочувственно взглянул на пациента:

— Кажется, мое оборудование не рассчитано на ваши габариты…

Сойдя с весов, Бьорн не сдержался и сказал:

— Вы могли бы сразу об этом догадаться.

— Да-да, конечно… Садитесь на этот конец стола. Подождите минутку, я постелю чистую простыню.

Старик быстро засеменил к «пыточному» столу и достал из ящика под ним белоснежную простыню.

— Вы, должно быть, видели сотни детей за годы своей работы, — осторожно сказал Бьорн.

Исаксен обернулся к нему и застыл неподвижно, прижимая простыню к груди:

— А, вот вы зачем пришли… Да, я часто осматривал детей. С ними всегда надо быть особенно внимательным. Они никогда не жалуются… Мне не хватает их любопытных взглядов… Даже больше, чем моей работы как таковой…

Бьорн помог ему расстелить простыню и, поднявшись на металлическую ступеньку, сел на край стола. Доктор отправился к шкафу за стетоскопом. Пока Исаксен был занят поисками, Бьорн задал новый вопрос:

— Вы помните всех своих пациентов?

Доктор улыбнулся:

— У меня фотографическая память… К тому же я храню все записи. — Он указал на небольшую дверь, которая вела в соседнее помещение — очевидно, архив. — Это самое важное. Ни о чем не забывать, ничего не путать, все иметь под рукой.

— Скажите, а близнецы вам часто встречались?

— О да! Часто… Вы знаете, это более распространенное явление, чем принято думать. Просто близнецы далеко не всегда неразлучны. Некоторые живут отдельно, и у каждого своя жизнь. Это, так сказать, близнецы инкогнито…

Доктор закрыл шкаф и направился к своему столу:

— Куда же я его подевал?.. А какой период вас интересует?

— Вскоре после войны… Я говорю о мажоретках.

Исаксен остановился на полпути между письменным и смотровым столом, обратив на Бьорна заблестевшие глаза:

— Мажоретки, вы говорите?.. Да, были и мажоретки… Но близняшки?.. Что-то не припомню…

Бьорн с трудом скрыл разочарование и указал доктору на стетоскоп, висевший у того на шее.

— Ах!.. Благодарю! Голова моя садовая!..

Бьорн позволил себя осмотреть.

— Доктор, я… — наконец заговорил он.

— Тс-с-с! Когда вы говорите, я не слышу, как вы дышите. Помолчите минутку.

Тщательно выслушав дыхательные шумы, старый доктор слегка пожал плечами и вернулся к письменному столу.

— Все хрипит, трещит, свистит… — констатировал Исаксен. — Я не специалист, но при ваши хворях и особенно их страшной запущенности медицина мало что может для вас сделать, дорогой мой гигант…

Он с усталым видом откинулся на спинку вращающегося кресла и, прикрыв глаза, добавил:

— Можете одеваться.

Все то время, пока Бьорн одевался, Исаксен сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Казалось, он едва дышал.

— Доктор?.. — осторожно позвал Бьорн.

Затем он оперся ладонями на письменный стол и слегка наклонился вперед, чтобы убедиться, что Исаксен дышит.

— Доктор?

— Садитесь, пожалуйста.

Бьорн, удивленный, выпрямился. Дрожащие руки с узловатыми пальцами вынули из ящика новый чистый лист бристольского картона.

— Моя секретарша не принесла мне вашу карту. Значит, вы у меня впервые?

Бьорн подумал, не стоит ли ему подняться и уйти, больше ни о чем не спрашивая. Но он не мог оставить начатое расследование. Не может быть, чтобы этот человек, некогда столь хороший профессионал, забыл…

— Я был у вас некоторое время назад. Вы поставили мне совершенно точный диагноз. Но я подумал, может быть, у меня есть второй шанс…

— Вторых шансов не существует, мой бедный друг. Это спасительная ложь, призванная утешить человечество.

Неожиданно старик резким движением вскинул руку и сделал такое движение, словно ловил муху на лету.

— Хоп! Видите? — сказал он и раскрыл перед Бьорном пустую ладонь. — Понимаете, мальчик мой? Вот так…

— А теперь и я вам покажу фокус, доктор.

Комиссар быстро вынул из кармана свидетельство о медосмотре, похищенное им из Академии мажореток. Ему даже не понадобилось ничего дополнительно объяснять — лицо доктора служило подтверждением того, что маневр оказался удачным.

— Я делал вам рентгенограмму во время последнего осмотра? — наконец спросил Исаксен.

Бьорн подумал, что уж если он и хотел бы просветить что-то рентгеном, так это мозг старика.

Он встал, обошел стол и, вежливо усадив обратно в кресло попытавшегося встать доктора, положил перед ним свой листок.

— Вы сообразительный молодой человек, — пробормотал Исаксен.

— Мне нужно, чтобы вы рассказали мне об этой мажоретке, доктор.

— Но речь идет о врачебной тайне… Я никогда не нарушал этого правила… И не собираюсь этого делать сейчас.

Бьорн слегка повысил голос и произнес без всякой угрозы, но властно, как гипнотизер:

— Напрягите же свою фотографическую память, доктор!

И на этот раз показал Исаксену групповую фотографию улыбающихся выпускниц Академии мажореток.

— «Мисс»… Значит, вот что…

— Мисс?..

— Я тогда написал письмо его родителям, но все без толку… Они мне не ответили. А вскоре вся семья уехала из Бергена, не оставив нового адреса… Я больше никогда не видел этого моего пациента…

— Значит, «Мисс»…

— Дорогой друг, знайте, что я ни разу в жизни не выдал врачебной тайны!

Глава 22

Анжела украдкой пробралась в ресторан, где продолжались допросы. Усевшись в углу, она наблюдала за Имиром. Оттуда, где он находился, он не мог ее видеть.

Имир стоически продолжал переводить. Поскольку вопросы и ответы то и дело повторялись, он все чаще использовал стандартные формулировки. Йохансен наблюдал за группой тренеров, собранных отдельно, с подозрительностью овчарки, охраняющей стадо. Крагсет решил допрашивать их всех вместе, как до него делал Бьорн. Имиру пришлось заодно также успокаивать тренеров, поскольку те были в ярости, видя, как благородное дело спорта рушится под натиском варваров. Со всех сторон на него сыпались упреки на всех языках. По выражению лица переводчика Йохансен догадался, что тот уже на пределе сил.

Что касается самого Йохансена, он продолжал неустанно бодрствовать на своем боевом посту в этой невидимой войне. Его новый начальник пока преуспел ненамного больше, чем старый. Столь же активная, сколь и бесцеремонная деятельность маленького человечка в больших очках пока не позволила получить новые сведения о благополучно улетевшей с места преступления Золотой бабочке. Время от времени Крагсет поворачивался к помощнику и в очередной раз взглядом задавал все тот же немой вопрос: «Нашли что-нибудь в мусорных корзинах?» Каждый раз Йохансен отрицательно качал головой.

Инспектор все чаще начинал с сожалением вспоминать о Бьорне, чьих заслуг в этом деле не мог не признать. Он догадывался, что Бьорн отнюдь не вышел из игры и, воспользовавшись тем, что теперь имеет в своем распоряжении достаточно времени, в одиночку пытается проникнуть в тайну рун. Йохансен перечитал отчеты, но обнаружил в них лишь несколько новых деталей странного и страшного преступления. Один из самых свежих отчетов медэкспертов свидетельствовал даже о том, что в стиральные машины были засыпаны стандартные дозы порошка и добавлен кондиционер для смягчения белья.

Тихий щелчок привлек его внимание. Ну конечно, опять эта француженка со своим фотоаппаратом! Он не заметил, как она вошла. Анжела ему решительно не нравилась, но в то же время он понимал, что она не могла быть убийцей. Так же как и Здоровяк: пятьдесят туристов засвидетельствовали, что в ночь «большой стирки» Имир возил их во Фредрикстад. Так что на данный момент оставалось только обшаривать мусорные корзины…

Для выполнения одного небольшого поручения шефа Йохансен на четверть часа отлучился. Он ничто так не любил, как эти небольшие миссии-сюрпризы — безопасные и в то же время могущие дать важные результаты.

Вот и на этот раз он вернулся в ресторан словно окрыленный — все беды в мире не могли бы сейчас омрачить его торжества. Заметив, с каким видом он вошел, Крагсет прервал очередной допрос и направился к помощнику; вдвоем они скрылись за густой стеной искусственной тропической растительности.

— Вы были совершенно правы, комиссар! — возбужденно зашептал Йохансен. — Мне даже не понадобилось перерывать весь номер, я нашел целую стопку этих записок — на французском, естественно, и, очевидно, более или менее недавних. На тетрадных или блокнотных листках, на отдельных листках писчей бумаги и… на рекламных проспектах отеля.

— То есть ты не обыскивал комнату?

— Нет, все эти записки лежали на письменном столе и на ночном столике. Я ничего не тронул.

— Не думаю, что…

— Позволю себе настаивать… Это похоже на стишки или детскую песенку… совсем как…

Внезапный шум заставил Йохансена прерваться. Он и старший комиссар всмотрелись в заросли пластиковых растений. Ничего особенного как будто не случилось — по крайней мере, здесь, — но, кажется, остальные их искали. Через какое-то время торопливо подошел полицейский с радиотелефоном в руке:

— Междугородный вызов, комиссар. Это Бьорн.

Крагсет уже протянул руку к телефону, но внезапно отдернул ее, словно обжегшись:

— Поговори ты, Йохансен.

Инспектор в замешательстве взял трубку. Он с отрешенным видом слушал своего бывшего начальника: тот был настолько возбужден, что говорил не умолкая, и Йохансену не удавалось вставить ни слова. Бьорн требовал Крагсета, но тот так и не пожелал взять трубку. Наконец разговор завершился.

— Ну что? — спросил Крагсет.

— Сказал, что скоро прилетит. Требует, чтобы вы к нему заехали.

— Бьорн летит на самолете?!

— Невероятно, но факт.

— Откуда?

— Он не сказал.

— Он в своем репертуаре… Вечно какие-то дешевые секреты!..

В тишине ресторана послышался резкий скрип кресла. Тренерам, очевидно, хотелось размяться. Йохансен заметил, что Имир куда-то исчез. Но тут из-за дверей кухни послышался звон кастрюль, а вскоре оттуда появился довольно улыбающийся Здоровяк с большим бумажным пакетом, наполненным провизией, в одной руке и с большой мороженицей — в другой. Затем он попросил у полицейских разрешения поехать домой. Если им понадобится транспорт, пусть позвонят ему заранее. Добираться сюда ему полчаса.

Крагсет вопросительно взглянул на помощника. Тот кивнул, но внезапно гном спохватился, сказав:

— Одну минуту… Мне еще нужны твои услуги.

И знаком приказал тренерам сесть. Потом решительно повернулся к Альберу и совершенно неожиданно для всех заявил:

— Я хочу, чтобы ты спел свою… песню.

Внезапно оказавшись в центре всеобщего внимания, Альбер покраснел.

— Какую песню? — пробормотал он.

— Гимн, — перевел Имир после соответствующего пояснения комиссара.

Альбер испытывал примерно такое ощущение, как если бы оказался голым, в одних лишь спортивных туфлях, на лужайке парка Принцев.

— Ну, это не то чтобы гимн, — залепетал он, — это так, для нашего узкого круга… для стариков… просто шутка… a joke!.. И потом, без музыки…

— Пой! — вскричал Крагсет по-французски.

— Давай, француз, пой! — вторил ему Йохансен, притворно нахмурив брови.

Итак, перед всем разнородным сборищем Альбер запел прерывающимся слабым голоском свою оду мажореткам (Имир переводил, что успевал):

Девушки в мини-юбках — аж трусики сверкают —

Вскидывают жезл, оттягивают мысок.

Шагают в праздничном шествии, такие нарядные

Худышки, толстушки, бледные и загорелые.

Их гордые мамаши словно говорят зевакам:

«Смотрите, какая красота!

Смотрите, как они здорово маршируют!

Смотрите, но не трогайте!»

(Припев)

Девушки в мини-юбках — аж трусики сверкают —

Вскидывают жезл, оттягивают мысок, —

Это мажоретки!

Все мужчины только и смотрят на эти трусики, говоря:

«Видите вон ту малышку? Уж я бы с ней развлекся!»

А папаши с трубами и фанфарами идут следом

И думают: «Ну еще немножко — и можно будет выпить!»

Девушки в мини-юбках — аж трусики сверкают —

Вскидывают жезл, оттягивают мысок, —

Это мажоретки!

Во главе — предводительница, дрыгает ногами, вихляет бедрами,

А прыщавые юнцы у барной стойки ждут, когда кончится шествие,

Чтобы ухлестывать за мажоретками

Подальше от их папаш и мамаш.

Оставим их в покое, не будем им мешать,

Может быть, мы снова с вами встретимся, но уже через много лет,

Папа и мама мажоретки…

Девушки в мини-юбках — аж трусики сверкают —

Вскидывают жезл, оттягивают мысок, —

Это мажоретки!

Наши мажоретки!

Воцарившуюся тишину нарушил чей-то приглушенный короткий смех. Затем послышались и другие смешки. Крагсет даже бровью не повел. Йохансен сел и опустил голову. Только Имир открыто улыбнулся, и хотя улыбка была совершенно беззлобной, этого хватило, чтобы Альбер проклял его на веки вечные.

— Очаровательно, — наконец произнес Крагсет, — но я не уверен, что это поможет моему расследованию.

Малиновые щеки Альбера стали сначала бледно-розовыми, потом пурпурными от гордости и, наконец, багрово-красными от стыда.

Снаружи послышалось гудение моторов и звуки клаксонов.

— А вот и музыканты!

Тренеры толпой устремились к выходу.

— Это musikkorps, — объяснил директор Крагсету. — У нас ведь не просто спортивное соревнование, у нас шоу! Музыканты съехались со всей Европы!

Из машин и микроавтобусов, выстроившихся перед отелем, начали выгружать трубы, литавры, барабаны и аккордеоны. Музыканты быстро заполнили холл. Имир воспользовался этим, чтобы скрыться незамеченным. Столкнувшись с Анжелой, которая опять наводила справки насчет своего багажа, он предложил прислать за ней такси-глиссер к восьми вечера. При мысли о том, что она ускользнет из этого ненавистного отеля на весь вечер, Анжела почувствовала такую радость, что даже пошутила:

— Я уйду по-английски, не прощаясь… никаких парадных выходов под трубы и литавры!

Имир мельком посмотрел на горы музыкальных инструментов, сгруженных на тележки, и фыркнул.

Глядя вслед уходящему прекрасноволосому гиганту, Анжела вздрогнула с головы до пят. Снова этот жар и холод… Кто бы мог подумать, что можно жить такой лихорадочной жизнью?.. Превратиться в живой климатизатор, меняющий регистры с невероятной быстротой… Багажа по-прежнему нет… Выбираясь из толпы музыкантов, она заметила знакомый дуэт полицейских, направлявшихся к служебному выходу.

Анжела вышла на улицу вслед за ними с противоположной стороны здания. Несмотря на холод, увиденная ею сцена заставила вспомнить о чайках на морском пляже: дюжина полицейских, передвигаясь на корточках по снегу, рылась в грудах мусора из опрокинутых контейнеров. Методично изучая все подряд, они складывали отдельно любые клочки бумаги.

— Помоги-ка мне, Йохансен!

Йохансен присел рядом со своим шефом возле деревянного ящика, набитого смятыми рекламными проспектами отеля:

— Что вы ищете, комиссар?

Крагсет оторвался от созерцания мятого, наполовину разорванного листка и сочувственно взглянул на помощника. Затем выставил перед собой маленькие ручки, скрестил большие пальцы, а остальными ритмично помахал, изображая полет бабочки.

Анжела, позабавленная, украдкой сделала пару снимков, без вспышки.

Несколько минут спустя Йохансен держал в левой руке дюжину рисунков с изображением бабочки, сделанных на различных фотографиях из проспектов отеля.

— Ты что, левша? — спросил Крагсет, забирая у него мятую кипу листков.

Старший комиссар поднялся и засеменил к мусорным ящикам, чтобы за ними укрыться. Анжела как тень проследовала за ним. По прошествии нескольких минут к начальнику подошел Йохансен с новой порцией добычи. На этот раз он подал ее начальнику правой рукой, сказав:

— Я одинаково владею обеими руками, шеф.

Комиссар пробормотал что-то неразборчивое и веером развернул в своих лапках листки.

— Ну теперь наш ход! — воскликнул он, словно заядлый игрок в покер, который с трудом скрывает свою радость.

И протянул Йохансену все свои козыри, побуждая того выбрать один из них.

— Я вытяну наугад? — все же уточнил инспектор.

— Давай. Надо же с чего-то начать.

Йохансен вытянул счет из мини-бара для номера «224».

— Боже мой!.. Это комната Жозетты! — потрясенно выдохнула Анжела, склонившись над посланием. Она прочла:

— Ресторан… это приглашение в ресторан!

— Думаете, на эту ночь, шеф?

— Мусорные ящики были еще не до конца заполнены. Стало быть, это послание Жозетта, вероятнее всего, получила сегодня утром. И сразу же от него избавилась.

Крагсет повернул голову к Анжеле:

— Она вам ничего не говорила?

— Нет… Нет…

— Вы нам не лжете? — спросил Йохансен.

— Если бы я лгала, то не призналась бы в этом! Но я не лгу. Комиссар, нужно защитить мою крестницу!

— На сей раз с меня хватит! — Шея Крагсета побагровела. Комиссар буквально испепелил Анжелу взглядом. — Хватит с меня ваших проблем! Я не знаю, что вы думаете! Не знаю, что вы делаете за моей спиной!

— Но я…

— Замолчите! Ступайте к себе в номер и не высовывайтесь оттуда!.. Йохансен, позаботься о том, чтобы для нее нашли другой номер. И поставьте охранника возле ее двери! Нельзя допустить, чтобы она помешала нам сегодня ночью!

— Вы не можете использовать Жозетту как приманку! Вы должны увезти ее в безопасное место, защитить ее! Если с ней что-нибудь…

Крагсет, не слушая, отдал распоряжение помощнику, тот подозвал еще двоих полицейских и приказал им отвести Анжелу в отель. Ее пришлось уводить чуть ли не силой — она упиралась и едва не укусила одного из конвоиров. Крагсет, несмотря на свой маленький рост, смотрел на француженку свысока.

— У нас есть способ его поймать, и не думайте, мадемуазель, что я упущу такой шанс!

— Это слишком рискованно!

— И слышать не желаю! Это Бьорн забил вам голову своими теориями! Знаю я его! Сегодня ночью я поймаю это мерзкое насекомое — Золотую бабочку! И раздавлю своим собственным ботинком!

— А что, если убийца этого и ждет? Если он сам готовит вам ловушку? И вы запутаетесь в собственном сачке…

Последняя фраза повисла в пустоте. Анжела успела перехватить озабоченный взгляд Йохансена, перед тем как ее втолкнули в дверь служебного входа. Она едва не налетела на директора, который выходил в сопровождении военных.

— Господин старший комиссар!

Крагсет обернулся. Директор отеля, еще более бледный, чем обычно, с трудом скрывал гнев. Он не позволил инспектору сказать ни слова и процедил сквозь зубы:

— Довожу до вашего сведения, что технические службы выведены из строя.

— Выведены из строя? — эхом повторил Йохансен.

— Миллионные убытки… Я… мы стараемся все восстановить, чтобы обеспечить вашу работу. Но сегодня прорвало водопровод. Последняя капля, так сказать… Весь персонал сбился с ног.

— То есть водопровод не будет работать сегодня ночью?

— Ни сегодня ночью, ни, боюсь, завтра тоже — до тех пор, пока его не починят.

— Ха! — саркастически произнес Йохансен.

Он хотел добавить еще что-то, но потом спохватился, что не подобает лезть вперед в присутствии начальства.

Глава 23

Тем, кто смотрел на фьорд в конце этого дня, казалось, что по темному небу с северо-западной стороны движется какая-то тень, на его фоне чуть более светлая. Отблески льда падали на эту странную вуаль, сотканную из мельчайших снежинок. Девушки молча смотрели на это предвестие света. Неподвижно замерев у окон в своих комнатах, они ждали, пока светлая тень приблизится к ним.

Смутным обещанием она пронеслась над берегом, над парковкой отеля, скользнула по его фасаду — словно снизошла некая сила, движению которой ничто не могло помешать, — и вновь устремилась к фьорду. Глухая ночная тьма скрыла все лица. Окна превратились в темные провалы пещер, в которых могло случиться все что угодно.

Стоя перед зеркалом, Жозетта пыталась унять дрожь.

— Нет, я не собираюсь превращаться в мокрую курицу, как крестная…

Она потуже затянула под подбородком ремешок кивера. На ней был парадный костюм, и она мечтала о золотом кубке. Кубок — самое главное. Жозетта даже не задавалась вопросом, какой добрый гений его ей принесет. Как бы то ни было, только победа идет в счет. Безоговорочная победа, к которой их так долго готовили… Жозетта вспомнила, как ее дед охотился на бабочек. Иногда он позволял ей подержать огромный сачок. Они ни разу никого не поймали, и дед часто подшучивал над собой по этому поводу. Прогулки с внучкой на природе сами по себе были для него радостью. Жозетта вспомнила, как множество изящных крылатых созданий порхали над колосьями пшеницы… Снова вздрогнув, она подумала, что, наверно, еще не до конца успокоилась после недавней истории с Альбером.

Полностью готовая, она села на единственное в комнате кресло и стала терпеливо ждать назначенного часа, заодно мысленно повторяя все элементы предстоящего выступления. Потом она еще раз вспомнила маршрут, которым тайно проберется на свидание, не будучи замеченной.

Гулко рокотали двигатели самолета. Бьорн досасывал бутылочку виски — последнюю из своих запасов. Соседи отводили глаза. Небольшой сувенирный сундучок, полный бутылочек с ценным горючим, он приобрел в дешевом винном магазинчике аэропорта. Такси доставило его в аэропорт буквально к самому отлету. Из-за этого у него не осталось времени спокойно поразмышлять, и теперь он чувствовал себя виноватым. Но, в конце концов, он сделал очень серьезный шаг в расследовании и должен был это отпраздновать. Ввалившись в отделанный искусственным мрамором магазинчик, расположенный прямо в центре зала аэропорта, Бьорн сначала захотел сразу все скупить, а потом — остаться здесь насовсем, расположиться где-нибудь в уголке и жить спокойной жизнью в этом райском месте, где никогда никого не убивают, где можно целыми днями в свое удовольствие потягивать вино или что-нибудь покрепче. Там он и наткнулся на сундучок, полный маленьких «пробников». Схватив его и расплатившись, он быстро, как вор, бросился к дверям. Сундучок Бьорн выбросил, предварительно рассовав его содержимое по карманам.

Сейчас, слегка захмелев и расслабившись, он вспомнил про рисунки Бальдра, некогда оставленные им во время консультаций у доктора Исаксена. Последний передал их Бьорну, после чего без лишних слов распрощался с комиссаром.

На маленьком откидном столике было недостаточно места, чтобы разложить все рисунки, поэтому Бьорн стал их перебирать, рассматривая по одному. Он перестал замечать что-либо вокруг и уже не слышал шума двигателей. Нарисованные в стилистике детских мультфильмов, по содержанию картинки были очень необычными. Это была мрачная смесь мифологии и героического фэнтези: принцессы, хрупкие блондинки, пронзенные мечами или сжигаемые на кострах, дети, которым отсекли голову, и прочее в таком же духе. Но больше всего Бьорна впечатлил рисунок, на котором были изображены два совершенно одинаковых мальчика, протянувшие друг другу руки над огромным пылающим солнцем.

Эли обегала все коридоры отеля со второго по четвертый этаж. Везде было спокойно. У нее не осталось никаких дел на сегодня, но она все толкала перед собой свою хозяйственную тележку как заведенная. Прицепленное спереди к тележке пластмассовое ведро мерно постукивало, и это был единственный звук, нарушавший тишину. Ведро было новым — старое полицейские забрали на экспертизу. Торчавшая из него новая швабра, слегка наклоненная вперед, напоминала таран на носовой части корабля.

Наступил вечер, клиенты благоразумно заперлись в своих номерах, вся уборка была закончена. У Эли было ощущение, что она обходит отель дозором. Но, так или иначе, ходьба ее успокаивала.

Анжела не знала, чем ей заняться. Одеваться для поездки в гости не было смысла, коль скоро ее здесь заперли. Прошел час, но охранник по-прежнему торчал возле ее двери. Порой она слышала, как он расхаживает из стороны в сторону, словно зверь в клетке. Хотя еще непонятно, кто на самом деле в клетке… этот болван Крагсет, сам себя заточивший в стенах отеля, или она — второстепенная героиня, ждущая своего часа?.. Прекрасный викинг позвал ее в свой дворец из пепла… Он пришлет за ней волшебную карету, которая помчит ее по льду…

Анжела приложила ухо к двери. Нет, невозможно покинуть отель… Она взглянула на экран телевизора, который работал с выключенным звуком. Восемь часов — как раз должно подъехать такси… Анжела подошла к окну и всмотрелась в темноту. С другой стороны шоссе фонари освещали край понтона. Анжела с гневом стукнула кулаком по стеклу. Что же ей делать? Может быть, обольстить охранника, а потом его нейтрализовать?..

Пять минут девятого. Невозможно связаться с Имиром, если не изобрести какой-то хитроумный способ… Она воображала его в полуразрушенном лабиринте деревянных комнат, сидящего за накрытым столом, при свечах… Нет, свечи — это плохая идея. Призрак пожара будет постоянно о себе напоминать.

Десять минут девятого. Ее охранник кашлял в коридоре, ничуть не пытаясь скрыть свое присутствие. С понтона съехало такси, развернулось и исчезло. Ну вот! Правильно она сделала, что не стала переодеваться… Да впрочем, во что бы она переоделась? Чертов багаж!..

Страшно разозленная из-за несостоявшегося свидания со своим вероятным любовником, она проглотила пару снотворных таблеток, надеясь, что хотя бы во сне будет избавлена от кошмаров.

Сквозь прозрачное стекло каминных часов лицо Имира казалось детским. Эти часы были единственными в своем роде, и родители так никогда и не решились внести их в каталог товаров. Сквозь стекло отчетливо был виден механизм. Позолоченные зубчатые колесики казались еще более хрупкими, чем стеклянный футляр. Стрелки остановились двадцать лет назад.

Но сейчас, глядя в пустоту, Имир не видел ни стрелок, ни шестеренок, ни самих часов, которыми некогда так восторгался. В его груди теплился ровный умиротворяющий огонек его истории. Сейчас это был не злой разрушительный огонь, как в былые времена. Эта женщина, Анжела, настоящий дар Провидения, восхищала его по множеству причин. Не нужно смотреть на часы… Она придет? Он обернулся к столу, на котором поблескивали бокалы и серебряные приборы и дымилось обещанное жаркое. Кажется, оно удалось на славу…

Через некоторое время он со вздохом поднялся и надел дубленку.

Двое полицейских поводили носом, ловя доносящиеся из кухни запахи и чувствуя, как подводит животы от голода. Воспользовавшись маленьким ростом, Крагсет спрятался в нише за большой расписной глиняной вазой. Скрытый зарослями юкки, он мог обозревать весь ресторанный зал, хотя вид был довольно расплывчатым из-за слабого зрения старшего комиссара. Время от времени пластиковые заросли шевелились. С тех пор как Йохансен принес ему тощий сэндвич с лососем, прошло три часа. Слышалось лишь равномерное гудение вентиляторов и пощелкивание огромных холодильников. Подкрепления ожидали сигнала. В коридорах остались лишь немногочисленные полицейские, в чью задачу входило наблюдать за перемещениями Жозетты. Сеть была расставлена. Подумав о сети, комиссар невольно представил себе садок с лангустами в рыбном ресторане… Крагсет машинально собрал кончиком пальца крошки сэндвича, просыпавшиеся на колени. Из ниши, в которой спрятался Йохансен, донесся тяжелый вздох.

— Тс-с-с! — зашипел Крагсет.

— Простите, шеф.

Крагсет протер стекла очков, затем снова водрузил их на нос. Теперь он видел немного четче. Он взглянул на часы, потом решил перебраться к Йохансену. Помощник пребывал в блаженном полудремотном состоянии.

— Ну как, Йохансен? Держишься?

— Я размышлял…

— Ну-ка подвинься.

Прижавшись друг к другу в тесной нише, они некоторое время молчали.

— Думаете, он придет?

— Конечно! По логике вещей, так и должно быть.

— Ну, если вы уверены…

— А ты — нет?

— Не подумайте плохого, шеф, но мне кажется, что надо бы, как говорил Бьорн, вплотную заняться мотивами…

— Да, конечно! Но какая сейчас от этого польза? Мы опять вернемся по старым следам. Сейчас нужно его поймать. Это охота. Он убивает. Мы устраиваем засаду. Ловим его. Он больше не убивает.

— Да, но…

— Поверь мне, мотивы, которые могли привести к таким страшным преступлениям, превосходят всякое человеческое понимание.

— Но все-таки, комиссар, убивать ради костюмов мажореток, расшитых блестками…

— А, вот ты о каком мотиве…

— Ну да…

— Проводя расследование, никогда не нужно ставить телегу впереди лошади.

Йохансен промолчал, но подумал, что, если бы он сидел в телеге, ему не хотелось бы поменяться местами с лошадью.

Следуя заранее составленному плану, четыре мажоретки в парадных костюмах осторожно прошли через сквозные двери смежных номеров к комнате Жозетты. Капитан немецкой команды тихо постучала в дверь. Никакого ответа.

— Переходим к пункту два.

Русская протянула ей фальшивое послание. На сложенном листке была нарисована все та же бабочка — золотым лаком для ногтей, который нашелся у одной японки.

— Тс-с-с…

Под дверью, выходящей в коридор, появилась тень. Кажется, кто-то остановился, прислушиваясь к их перешептываниям. Потом тень исчезла.

Все по очереди прикладывали ухо к замочной скважине на двери Жозетты, но в комнате француженки было тихо. На лице каждой мажоретки отразилось легкое беспокойство, но почти сразу оно сменилось решительностью. Хрупкая азиатка, словно воин ниндзя, сделала условный знак испанке, та раскрыла свой швейцарский нож и в течение нескольких минут, показавшихся всем нескончаемыми, пыталась открыть замок. При каждом шорохе мажоретки с тревогой смотрели на дверь, ведущую в коридор. Возясь со своим орудием, испанка втайне надеялась, что сейчас кто-нибудь предложит ее сменить, но напрасно.

Отчаявшись, она обратила к союзницам покрытое бисеринками пота лицо. Тогда к двери подошла норвежка… и совершила чудо — просто повернула дверную ручку. Дверь открылась.

— Открыто! — прошептали голоса на четырех языках.

Крепче сжав свои жезлы, они гуськом вошли в комнату Жозетты. Небольшой светильник над кроватью был включен. Быстро оглядев комнату, девушки убедились, что ничего страшного здесь не произошло. Комната была пуста, только и всего. Пошептавшись, они решили не уходить, спрятаться и ждать. Жозетта скоро вернется, и тогда состоится решающая встреча. Одна за другой мажоретки юркнули в большой платяной шкаф. Последняя закрыла дверь изнутри на небольшой крючок. Прижавшись друг к другу, как сардины в банке, они какое-то время нервно хихикали, потом замолчали — слышалось лишь их размеренное дыхание.

В это же время Жозетта, словно ящерица, скользила вдоль стены по коридору. Едва выйдя из комнаты, она чертыхнулась про себя, услышав какой-то шум. Но отсутствие охраны в коридоре оказалось приятным сюрпризом. Жозетта шла, стараясь двигаться бесшумно, но это было невозможно: блестки и золотое шитье при трении друг о друга все же слегка шуршали.

Внезапно она услышала звук тяжелых, вероятнее всего, мужских шагов. Обернувшись, Жозетта поняла, что отошла от своей комнаты уже слишком далеко и не успеет вернуться. Мажоретка со всех ног устремилась к запасному выходу. Ей показалось, что она заметила силуэт полицейского. Несмотря на щелчок двери, шаги не ускорились. Жозетта издала торжествующее восклицание и тут же, прижав ко рту сжатый кулак, прикусила костяшки пальцев.

Йохансен на мгновение высунул голову из укрытия и включил рацию:

— Шеф, так и есть, она вышла из комнаты.

— Она спускается?

— Да.

Крагсет завозился, усаживаясь по возможности удобнее, и поднял воротник:

— Йохансен.

— Да?

— Скажи всем, пусть оставляют посты и незаметно проводят ее вниз, пока она не окажется здесь. Не будем рисковать.

«Я сплю… я сплю… это все коктейль из спиртного и снотворного… Но я не хочу засыпать вот так — совсем одна… Я сплю, но я думаю. Я могла бы, наверно, пошевелить большим пальцем ноги, но мне не хочется… Прежде всего — пальцем какой ноги? Левой или правой? Где мой багаж? А если я сама — свой собственный багаж? Все важные вещи у меня внутри. Чья рука меня откроет?»

Вытянувшись на спине и натянув одеяло до подбородка, Анжела не могла шелохнуться, чувствуя, что ее как будто прибили гвоздями к кровати.

По комнате пронеслось легкое холодное дуновение. Это не позволило Анжеле полностью погрузиться в сон.

«Как измерить глубину сна? Чем ее измеряют? Ловцами снов? Они простирают свои нити в глубь нашего сознания… Они соблазняют обещаниями пробуждения… Если бы я знала, где проснусь, то подплыла бы к самой поверхности сна, разинув рот, как рыба, готовая схватить приманку… Я всплыла бы над моей кроватью… В детстве я любила лежать на воде… отец поддерживал меня снизу, и я не боялась утонуть…»

Снова дуновение… Веки Анжелы дрогнули, но они все еще были тяжелыми и плотно сомкнутыми.

«А что, если я не смогу открыть глаза? Если темнота — мой последний дом? Если в ней — мое освобождение? Нет, это было бы слишком легко… А если сон начнется сейчас, когда я открою глаза? Он будет здесь, и тогда все обретет смысл… Пусть у меня получится!»

Усилием воли она попыталась напрячь все те мельчайшие глазные мускулы, названия которых даже не знала. Ресницы разомкнулись. Анжела увидела знакомую обстановку своего номера, хотя все казалось расплывчатым, бесплотным. Если она попробует взять какую-нибудь вещь, та просочится у нее сквозь пальцы…

— Кристаль?

Тень ничего не ответила. Может быть, и не было никакой тени…

Наконец обстановка обрела четкость, и перед Анжелой предстала путающая реальность: гигант викинг, улыбаясь, стоял прямо перед ней. В первое мгновение Анжела подумала, что он пришел устроить ей сцену, но тут же эта мысль показалась ей совершенно абсурдной.

Он пришел, чтобы ее увидеть. Он ласкал ее взглядом.

Анжела вспомнила, что не приехала на свидание, поскольку не смогла уйти из охраняемого номера. Она слегка приподнялась, с видом знатной дамы, которой горничная утром приносит кофе в постель на серебряном подносе:

— Как ты вошел?

Имир приложил палец к губам и сел на край кровати. Анжела всегда терпеть этого не могла. Ее ужасно раздражало, когда кто-то садился к ней на постель.

— Я тебя ждал. Сидел и ждал. Такси не пришло?

— Если бы! Я была готова, но Крагсет приказал меня не выпускать. Поставил охранника у моей двери.

— Я никого не видел… И дверь была не заперта.

— Я так расстроилась из-за этого… ужасно расстроилась… я…

Его рука, скользнув по простыне, легла на ее руку. Он слегка надавил на нее сквозь ткань. Анжела ощутила ледяной холод.

— Ты совсем замерз!

Имир продолжал улыбаться.

— Я бы дала тебе чего-нибудь согревающего, но, увы, я все выпила, — сказала она, указывая на мини-бар.

— Ничего, обойдусь. Я и без того слегка пьян… не от вина, но ощущение похожее.

Анжела подумала: «Мне надо прекратить болтать, иначе он никогда не ляжет ко мне в постель».

— Как ты вошел?

— Ты меня об этом уже спрашивала.

— Здесь кругом охрана… Полиция, военные… Я не смогла выйти. Этот мерзкий коротышка запер меня здесь, как принцессу в башне.

— Ты мне это уже говорила.

— Ах да!

— В отеле полное затишье.

— А…

Анжела чувствовала себя идиоткой. Да еще оказавшейся во власти человека, холодного словно айсберг.

Кажется, Имир наконец решился. Опершись на локоть, он склонил голову к ее лицу.

— Но… — пробормотала Анжела для проформы.

Потом она его поцеловала. Ей просто не оставалось ничего другого: преимущество было на его стороне. Он придавил ее к кровати всем своим весом, и ей на мгновение показалось, что он собирается ее съесть.

Поцелуй Имира оледенил Анжелу. Она машинально вынула руки из-под простыни и погрузила их в его волосы. Ощущение было такое, словно пальцы утопают в шерсти огромного лохматого пса. Затем обняла его. Она хотела быть повелительницей. Прижать его к себе, сорвать с него одежду, съесть его раньше, чем он ее…

Долго еще он будет ее целовать?.. Во всяком случае, он немного расслабился.

«В сущности, все мужчины разные, вопреки расхожему мнению, — думала Анжела. — Но я хочу, чтобы он говорил мне нежные слова».

Догадался ли Имир о ее мыслях? Он мягко отстранился и взглянул на нее так, словно она была восьмым чудом света.

— Я не слишком холодный?

Анжела, улыбаясь, покачала головой.

— Анжела… знаешь… я не…

— Что?

— Нет, ничего…

— Иди ко мне.

Он снял ботинки, затем приподнял одеяло и, к великому удивлению Анжелы, забрался под него как был, полностью одетым. Она не ожидала этого, но ничего не сказала. По-прежнему взволнованная подростковой настойчивостью его поцелуев, она в то же время чувствовала, что эффект снотворного начал проявляться снова. Она обмякла в его руках, погружаясь в забытье.

Прежде чем заснуть, она услышала, как Имир прошептал:

— Не сейчас… не сразу… не так…

Изнутри шкафа раздвижные дверцы виделись как сплошная стена мрака, непроглядной, угрожающей тьмы. Казалось, нигде больше нельзя испытывать настолько гнетущее ощущение, как в этом тесном шкафу.

Каждая из четырех девушек, прижимающихся друг к другу, невольно смотрела на тонкую, едва различимую вертикальную полоску света между дверцей и стенкой шкафа. С течением времени она все больше их гипнотизировала. Порой одна из мажореток замечала отблеск этого света в глазах соседки. Этого было достаточно, чтобы немного приободриться. Первый приступ веселья прошел, и девушки ждали возвращения Жозетты в полном молчании. Ни одна из них не осмелилась бы признаться остальным, что ей страшно в этой темной клетке. Мысленно все начали воображать самое худшее. Так порой действует на людей абсолютная темнота.

Чувствуя неудобство от больших металлических крюков, свисавших со стальной перекладины прямо над их головами, они поневоле представляли, что находятся не в шкафу, а в подсобке мясника или в сушильне для кож. Вспоминали фильмы ужасов, в которых космонавты, атакованные пришельцами, задыхались в своих поврежденных скафандрах еще до того, как быть разорванными на куски.

Наконец дверь комнаты отворилась. Каждая из четырех мажореток инстинктивно нащупывала руки соседок и лихорадочно их сжимала. Вскоре страх девушек сменился паническим ужасом: вошла явно не Жозетта! Ее шаги были бы слышны, она бы двигалась быстро, энергично, может быть, положила бы что-то на стол, отодвинула стул — но в любом случае не стояла бы молча у порога! А тот, кто вошел, кажется, стоял не шелохнувшись. Или двигался очень тихо.

Они тоже замерли. Возможно, их жизнь зависела от того, останутся ли они незамеченными. Девушки буквально перестали дышать. Четыре пары глаз были неотрывно прикованы к полоске света, которая стала почти неразличимой — словно чья-то тень упала между окном и шкафом.

Затем послышались удаляющиеся шаги. Мажоретки почти одновременно вздохнули с облегчением. Но тут же щелкнул выключатель светильника, и в комнате погас свет. Тонкая светлая полоска в углу двери стала заметнее — можно было различить блики золотого шитья на костюмах мажореток.

В темноте Золотая бабочка начала петь — странным надтреснутым голосом:

Den lille larven hadde et problem,

den hadde lyst til a bli en sommerfug!

Den lille larven ble aldri mett

Men den lille larven ble aldri helt mett.

Мажоретки, дрожа, прижимались к задней стенке шкафа. Все они думали об одном и том же: Жозетта не могла быть Золотой бабочкой. Даже если ее голос, по их мнению, был ужасно противным — сейчас пела явно не она.

Невозможно было определить, принадлежит этот голос ребенку или взрослому. Было такое ощущение, что голос только недавно начал ломаться, поскольку то и дело менялся тембр. Однако тот, кто пел, ничуть не фальшивил.

Den lille larven ville vare en sommerfug!

En natt fant den et stort gyllent egg,

og krop inn for a sove i egge.

Varmen fra solen vekket larven og den krop ut av egge,

Vet du hva som skjeddle da?

Den lille larven hadde blitt til en nydelig gyllen sommerfug!

Одна из мажореток застонала. Струйка мочи потекла по ее ногам. Остальные девушки, открывшие рот, чтобы дышать неслышно, источали едкий запах неодолимого страха. Моча растеклась лужей под их ногами и просочилась наружу.

Бабочка замолчала.

Послышался шорох ее громадных крыльев, и она оказалась у шкафа. Девушки пронзительно закричали. Резким движением она толкнула дверь в сторону, и ее гнев обрушился на несчастных мажореток.

Их крики сотрясли стены отеля. Слыша их, остальные девушки в своих номерах съеживались под одеялами, охваченные ужасом. Некоторые тоже кричали, думая, что станут следующей жертвой Золотой бабочки. Любительницы острых ощущений, напротив, вслушивались в эти вопли, чтобы лучше ощутить саму атмосферу творящегося кошмара, насквозь ею пропитаться. Каждая думала об участи жертв, но не могла ее себе вообразить.

Один за другим полицейские и военные пересекали полутемный холл, двигаясь неслышно, как тени. Они скользили вдоль стен и зарослей растений, пригнувшись и согнув ноги в коленях.

— Что происходит? Где девчонка? Вы ее упустили?

Крагсет и Йохансен выбрались из своих укрытий.

Вскоре все подразделение было в сборе. Никто не видел Жозетты, растворившейся, словно по волшебству, где-то между двумя этажами.

— Может быть, она спустилась в подвал? — предположил Йохансен.

— Но зачем?

— Ну, например, чтобы пройти через подвальный коридор и сразу выйти с другой стороны…

— А это зачем?

Полицейские сгруппировались вокруг комиссара на некотором отдалении.

— Может быть, мы ошиблись по поводу места встречи…

При этих словах лицо Крагсета исказилось.

— Ошиблись?! Почему же в послании было написано «Приятного аппетита»? Где же еще должна была состояться встреча, как не в ресторане?

— А может быть, имелась в виду кухня?

— Кухня!

Все устремились туда. Сначала осмотрели дверь служебного входа, за которой находился небольшой тамбур, откуда можно было выйти на другую лестницу.

— Здесь слишком много народу!

От усталости и раздражения Крагсет испытывал нервную дрожь. Он оставил при себе Йохасена и еще трех человек, остальных отправил на прежние посты.

В кухне было множество шкафов, шкафчиков, ниш. Трое полицейских и Йохансен быстро все осмотрели и, ничего не обнаружив, вернулись к Крагсету, стоявшему на пороге. Он выглядел настолько разочарованным, что никто из подчиненных не осмелился озвучить тот факт, что на кухне Жозетты не было.

— Приятного аппетита… Приятного аппетита… — бормотал Крагсет.

— Может быть, она вернулась в свою комнату? — неуверенно предположил Йохансен.

— Приятного аппетита… Ладно, поднимайтесь наверх. И разбудите всех! Слышишь, Йохансен? Всех! Пусть все мажоретки и тренеры выстроятся перед своими номерами, как на параде!

Йохансен хотел громко щелкнуть пальцами, отдавая приказ, но щелчок получился беззвучным. Небольшая группа, недовольно бормоча, покинула кухню.

Затаившись в темноте, Жозетта прислушивалась к затихающему шуму шагов. Про себя она ликовала: ее план сработал идеально. Несколько раз полицейские сдвигали дверцу стенного люка, за которой находилась нижняя платформа ступенчатого подъемника для подачи блюд из кухни в зал, и каждый раз сердце Жозетты подскакивало в груди. Но каждый раз, удостоверившись, что платформа пуста, они снова закрывали дверцу, не подумав о том, что эта платформа — не единственная.

Дождавшись момента, когда наступила полная тишина, Жозетта обмотанными тряпками руками потянула толстую цепь, покрытую жирной смазкой. Медленно, сантиметр за сантиметром, подъемник опустился. Жозетта спрыгнула на пол, потянулась, повертела головой. Все тело затекло от долгой неподвижности. Затем она подобрала свой жезл и вернула ступенчатый подъемник из нескольких платформ в исходное положение.

В кухне было множество блестящих предметов, но все же ничто не могло сравниться с ее костюмом, сверкавшим и переливавшимся в свете неоновых ламп. Взгляд Жозетты упал на впечатляющий набор ножей.

— Я не боюсь.

Это было правдой. Взглянув на ряды бокалов, она вновь подумала о кубке победительницы.

— Он может быть только моим. Это мой Грааль…

Продолжая что-то шептать, Жозетта взглянула на себя в медное сияющее дно огромной кастрюли. Ей ухмыльнулась нелепая растянутая физиономия.

Внезапно лицо Жозетты застыло от изумления. В кухне погас свет. Кто-то неслышно вошел и выключил его.

Еще раньше, чем Жозетта успела обернуться, она поняла, что Золотая бабочка здесь. В груди мажоретки затрепетала радость. Значит, это не розыгрыш!

— Я знала, что это ты…

Огромная и величественная, Золотая бабочка стояла неподвижно. Крылья за ее спиной почти касались плиточного пола, из-за чего казалось, она над ним парит.

— Что я должна делать?

В устремленных на нее глазах не отражалось ничего.

— Хочешь, чтобы я устроила выступление?.. Только для тебя?..

Бабочка словно увеличилась в росте, ее крылья распахнулись еще шире. Было ли это побуждением к действию? Жозетте показалось, что она заметила кивок. Затем глаза мажоретки расширились от изумления: Бабочка неожиданно запела — неприятным трескучим голосом.

Жозетта начала показательное выступление. Нога Бабочки отбивала такт. В точности как на тренировках.

Пространства в распоряжении Жозетты было немного — всего несколько квадратных метров. С трудом удерживаясь от того, чтобы не вертеть головой, проверяя, следит за ней Бабочка или нет, она старалась оставаться на одном месте, переходя от одного элемента выступления к другому. Из-за того, что потолок был довольно низкий, высоко вскидывать жезл было нельзя — к жалости Жозетты, так как это она проделывала лучше всех остальных. Вместо этого она проделала целую серию других сложных упражнений. Вдруг жезл выскользнул у нее из рук и с шумом покатился по полу.

Подняла его уже не ее рука.

В беспорядочной спешке усталые полицейские обошли все коридоры, стуча в двери номеров и будя жильцов. Мажоретки выглядели осунувшимися. Они не сопротивлялись, когда полицейские буквально выталкивали их из комнат. Далеко не сразу они поняли, что от них требуется только одно: стоять в коридоре у дверей своих номеров и молча ждать Крагсета.

Йохансена старший комиссар послал будить директора отеля, чтобы требовать от него заблокировать лифты. Убежденный, что это существенно ограничит маршруты Жозетты, Крагсет пожалел о своем решении, когда, задыхаясь, с трудом добрался до последнего этажа по лестнице.

Оказалось, что норвежские мажоретки слышали крики. Ужасные крики. Дрожа от страха, они едва осмеливались выйти за дверь. Одна из них созналась:

— Они все пошли на встречу с француженкой.

— Кто все? С какой француженкой? — прорычал Крагсет.

— Капитаны команд… — пролепетала мажоретка, которая была выше комиссара на целую голову.

— За мной, в номер фотографа! — вскричал гном.

Пробежав несколько коридоров и оказавшись у цели, Крагсет в изнеможении остановился. Испуганные голоса девушек, переговаривающихся на разных языках, действовали ему на нервы.

— Ну наконец-то! — с облегчением выдохнул он, увидев Здоровяка, спорившего о чем-то с группой полицейских у распахнутой двери в номер Анжелы.

Красный от смущения, в наброшенной на плечи дубленке, но при этом без ботинок, Имир повторил, обращаясь к Крагсету:

— Она спит… С ней все в порядке… она спит…

Не обращая внимания на нервные смешки, Крагсет вошел в комнату:

— Ты уверен, что она спит?

— Да, я и сам здесь спал… с ней.

Крагсет потряс Анжелу за плечо и убедился, что она действительно спит беспробудным сном. Обнаружив на ночном столике упаковку снотворных таблеток, он сжал ее в кулаке и гневно вскинул над головой:

— А это что? Это ты ей дал?

— Нет, комиссар. Честное слово. Я пригласил ее к себе на ужин, но она не приехала, поэтому я сам приехал сюда…

— Мы это выясним…

Крагсет замер, осознав, что речь шла о другой француженке. Воистину этой ночью он делал все не так… Во всю силу легких он закричал:

— Йохансен!

И, тут же забыв про Имира, бегом устремился по коридору, готовый к очередному страшному открытию. Йохансен уже бежал ему навстречу, по пятам сопровождаемый директором отеля. У инспектора было такое лицо, словно он с трудом сдерживал рыдания.

— Вы бы видели это, комиссар!.. Настоящая бойня!..

Ноги у Анжелы подкашивались. Слушая и не слыша раздававшиеся вокруг голоса, она никак не могла понять, что до такой степени угнетает старшего комиссара и его подчиненных. При этом шли они довольно быстро, и ей с трудом удавалось не отставать.

Один из военных привел их к первой комнате из анфилады смежных номеров. Она была пуста, следующая за ней — тоже. Вместо того чтобы выйти в коридор, они продолжали переходить из одной комнаты в другую через сквозные двери, распахнутые настежь.

Анжеле казалось, что она попала в какой-то заколдованный коридор, состоящий из сплошных дверей. У нее было неприятное ощущение, что она не движется вперед, а шагает на месте — на одном и том же пороге одной и той же двери между двумя комнатами, уходящими в бесконечность. Обстановка в номерах была одинаковая, менялись лишь сумки на полу и одежда на кровати.

Последней была комната Жозетты.

Столпившись в комнате, они смотрели на раздвижные дверцы платяного шкафа, которые сейчас были закрыты.

— Это ты закрыл? — спросил Крагсет дежурившего в комнате военного.

— Да, — пробормотал тот. — Даже не знаю почему…

Крагсет сдвинул одну створку в сторону.

Четыре обнаженных тела, которые время от времени еще судорожно подергивались, были подвешены за шею к металлическим крюкам.

Это было тем более ужасно, что абсолютно необъяснимо.

Крагсет сжал кулаки и изо всех сил ударил ими о стену. Потом снял очки и долго протирал стекла платком. Кажется, в первый раз коллеги увидели его глаза, без очков казавшиеся гораздо меньше. С трудом сдерживая слезы, Крагсет судорожно сглотнул и вновь взглянул на тела, очертания которых сейчас расплывались у него перед глазами.

Одна из девушек обмочилась. Йохансен открыл окно, в то время как его начальник медленно задвигал дверцу. Нога одной из жертв высунулась из шкафа, пришлось заталкивать ее внутрь. Крючки тихо звякнули, столкнувшись.

Возле опрокинутого стула на полу стояла спортивная сумка с изображенным на ней галльским петухом. Однако Жозетты среди жертв не оказалось. Означало ли это, что она жива? Единственный уцелевший капитан команды… Неспособная утешиться этой мыслью, Анжела разрыдалась.

Крагсет шагнул к ней:

— Ты видела? Он повесил их по росту! Они его не интересовали, ему нужны были только их костюмы…

В самом деле, это выглядело каким-то мрачным фарсом, но было очевидно: убийца задушил девушек, снял с них костюмы, а затем методично развесил тела в шкафу, позаботившись даже о том, чтобы упорядочить их по росту.

Глава 24

В «комнате ужасов» поминутно вспыхивали фотоаппараты: работала бригада судмедэкспертов. С момента их появления прошло уже много часов. Всеми, кто находился в отеле, завладело оцепенение. Жозетта по-прежнему не появилась.

Занимался день, но в номерах и коридорах царила абсолютная тишина. Слышался лишь негромкий мерный рокот климатизаторов, словно весь отель был гигантским холодильником. Машины «скорой помощи» медленно выезжали со стоянки. Крагсет приказал увезти тела до того, как появятся журналисты: ему нужна была хоть небольшая передышка, прежде чем репортеры вновь начнут отравлять ему жизнь.

Чувствуя себя на пределе сил, он предоставил Йохансену распоряжаться в отеле. Все полицейские были мобилизованы на то, чтобы успокоить мажореток и тренеров, которые в панике собирали вещи, намереваясь уехать из отеля как можно быстрее куда угодно. Военные получили приказ заблокировать все выходы. И на этот раз Йохансен потребовал буквально исполнить приказание. В противном случае, сказал он, провинившихся ждут жестокие санкции. Между тем Крагсет в сопровождении небольшой группы полицейских продолжал поиски французской мажоретки. Он велел Имиру и Анжеле следовать за ним, но те, казалось, не в силах были сдвинуться с места. Анжела не произнесла ни слова с тех пор, как открыли шкаф.

Постепенно коридоры опустели. Крагсет в одиночестве прошел неверными шагами по одному из них и повернул за угол — наверно, в сотый раз за текущий день. В изнеможении он прислонился к стене и прижался щекой к прохладному металлу огнетушителя.

— Тебе надо отдохнуть, комиссар.

Услышав гулкий голос Имира, Крагсет вздрогнул.

— Я как пес, который идет по следу за добычей, — проговорил он. — Я не остановлюсь до тех пор, пока последняя жертва не будет найдена.

— Последняя?..

В тоне гиганта не было никакой иронии. Его тень почти достигала потолка. Не дождавшись ответа, он двинулся дальше и вскоре скрылся за углом.

— Ты потерял свою подопечную? — крикнул вдогонку Крагсет.

— Она спускается на лифте! — отозвался викинг, которому не было нужды повышать голос, чтобы быть услышанным.

Анжела больше не раздумывала. Лифт шел вниз. Она спускалась. Она не знала, что окажется за дверями, когда те распахнутся. Она предпочитала об этом не думать.

Пахло затхлостью. Это был запах старых пыльных ковров или матов, грудой сваленных в углу школьного спортзала. С тех пор как она покинула французскую землю, ей приходилось постоянно находиться в закрытых помещениях. Самолет, отель, ее номер, лифт… Ей нужен воздух! И если он окажется слишком холодным для ее легких — что ж, тем хуже.

Лифт мягко остановился на первом этаже. В нерешительности стоя перед распахнувшимися дверями, она снова подумала: «Зачем искать? Я знаю, что найду. Почему я не видела, как она ушла? Это случилось снова…»

Анжела вышла в холл, полный людей. Военные, такие же уставшие, как и она, едва передвигали ноги. Пока они разыскивали Жозетту, они успели забыть, как она выглядит.

Анжела направилась к дверям ресторана. Оттуда вышли двое полицейских, на ходу сообщив ей, что ничего не нашли.

Запах плесени продолжал ее преследовать.

Возникло воспоминание об отце: измотанный, обессиленный, он сидит на полу с видом человека, который все потерял. Они искали Кристаль только вдвоем. Она с плачем подняла его за воротник и, толкая перед собой, заставила продолжать поиски. Она убеждала себя в том, что Кристаль просто сбежала. Жизнь без сестры казалась ей худшим, что только могло случиться.

Створки двери, ведущей в кухню, захлопнулись у нее за спиной. Анжела почувствовала, что к глазам подступают слезы. Она отдалась на волю холода, позволяя ему направлять ее. Прижав обе ладони к двери огромного холодильника, она почувствовала, как начинает дрожать.

«Здесь».

Вцепившись обеими руками в ручку двери, она подумала, как и в тот раз, давным-давно: «Здесь или вообще нигде…»

Ручка повернулась. Анжела осторожно потянула на себя тяжелую дверь. Как тогда… Дрожа всем телом, она всматривалась в неподвижную завесу ледяного пара.

— Кристаль! — позвала она, вглядываясь в смутные очертания предметов на полках.

Внезапно осознала ошибку и громко сказала:

— Жозетта!

Ледяной пар начал понемногу выходить, распространяясь по кухне. Решетчатые стальные полки ломились от запасов продовольствия. Огромные замороженные куски мяса, казалось, висят в пустоте — они полностью закрывали собой полки. Анжела осторожно шагнула вправо, всматриваясь в ледяные недра холодильника.

Холодильник. Сауна. Жар и холод, объединившись, породили смерть.

— Нет! — простонала Анжела.

Она едва не поскользнулась, рванувшись к покрытому сверкающим инеем телу, скорчившемуся в углу. Лицо мажоретки тоже заиндевело. Анжела, плача, опустилась на колени:

— Кристаль… Кристаль…

Потом с трудом поднялась, содрогаясь от рыданий, и невольно обернулась, ища глазами отца.

На пороге стоял Крагсет, растерянно на нее глядя. Анжела пошатнулась, и маленький человечек устремился к ней. Он осторожно подвел ее к столу и усадил на табурет. Затем объявил по рации тревогу и вернулся к холодильнику.

На кухне было жарко, поэтому плиточный пол стал скользким. Крагсет вернулся к обнаженному телу Жозетты и снова протер запотевшие стекла очков. Ему даже не пришлось сильно наклоняться, чтобы разглядеть большую кровавую рану у девушки на затылке.

Девушка умерла не от холода — или, во всяком случае, холод лишь довершил дело. Удар был нанесен с такой силой, что на затылке осталась большая круглая вмятина. Застывшая кровь удерживала мозг от вытекания. Жозетте нанесли всего один удар, но его, пожалуй, хватило бы, чтобы убить быка на скотобойне.

Тревога нависла над отелем, словно тяжелая плотная туча. После утренних выпусков новостей беспокойство мгновенно охватило всю страну. Кажется, к вечеру не осталось ни одного жителя, который не слышал бы о трагедии, разыгравшейся в стенах отеля «Европа».

Крагсет держался из последних сил. Командир военного подразделения взял на себя охрану внешних рубежей. Но старшего комиссара ожидала неизбежная встреча с журналистами, ему также предстояла печальная необходимость сообщить о происшедшем родственникам жертв.

Анжела сознавала: пусть на мгновение, но она всерьез поверила, что видит Кристаль на месте своей крестницы. Еще никогда прежде она не испытывала большего смятения.

Она ступила на очень зыбкую почву.

«Я сильная, — повторяла она про себя, — я всегда была сильной».

— Я сама позвоню матери Жозетты, — сказала она Красгету, — так будет лучше.

Тот взглянул на нее с сочувствием и хотел что-то сказать, но в этот момент к нему подошел один из подчиненных:

— Невозможно вывезти тела…

— Судмедэксперт еще не закончил?

— Не в этом дело. Собрались журналисты, целая толпа. Они везде. Торчат у каждого выхода.

Наружная лестница охранялась военными, но пространство перед входом в отель напоминало съемочную площадку в самый разгар работы. Единственная разница заключалась в том, что журналисты были настоящими. Они прибыли, чтобы посмотреть на настоящие трупы и задать настоящие вопросы.

Анжела, Имир и подошедший полицейский смотрели на Крагсета так, словно от его ответов на вопросы зависела их жизнь. Затем к ним присоединился и командир военного подразделения.

— Наверно, придется тебе с ними встретиться, — хмуро сказал он, обращаясь к комиссару.

— Еще пару минут…

— Будешь говорить с ними внутри или снаружи?

— Ни в коем случае не пускать никого в отель! Слышишь? Никого!

— Мы контролируем все выходы, — заверил его военный, удаляясь.

— Контролируют они… Скажи, я встречусь с ними на стоянке. — И, повернувшись к подчиненному, добавил: — Пока я их отвлекаю, вынесите тела через черный ход, по которому выносят мусор.

— Вы идете, комиссар? — спросила Анжела. Ее глаза еще больше покраснели и распухли. Лишь огромные ладони Имира, лежавшие у нее на плечах, помогали ей не сломаться окончательно.

— Значит, ты… позвонишь? — на всякий случай переспросил Крагсет.

Анжела молча кивнула.

— Спасибо, Анжела… В такой ситуации хуже всего услышать голос незнакомца, да еще и говорящего на плохом английском…

Появился директор отеля. За три дня этот и без того унылый человек превратился в настоящего зомби. Серая кожа, один и тот же помятый костюм… В руке у него была сумка, которую он протянул Анжеле со словами:

— Мадемуазель… тысяча извинений… ваш багаж. Его доставили из аэропорта еще вчера, но по ошибке он оказался среди багажа другой группы…

Анжела узнала старую отцовскую кожаную сумку. Ее долгожданный багаж, который успел слетать на тропические острова… Она так хотела увидеть свой багаж все это время, и вот теперь он был совершенно ей безразличен.

В сопровождении военного Крагсет направился к выходу. За ними последовал и директор.

— Анжела?.. Анжела?.. Я провожу тебя до твоего номера…

Имир по-прежнему стоял к ней вплотную. У него был настолько обеспокоенный вид, что она попыталась улыбнуться:

— Нет, все в порядке. Мне наконец-то привезли багаж. Теперь я хотя бы найду себе занятие — разберу вещи…

— Хочешь приехать сегодня вечером? Я снова пришлю за тобой такси в то же время, что и вчера… И приготовлю новый ужин.

При мысли о еде Анжелу слегка затошнило. Она убрала руки Имира со своих плеч, сказав:

— Мне нужно позвонить…

В этот момент ей пришла мысль в голову.

— Заодно позвоню Бьорну, — добавила Анжела. — Да, нужно, чтобы он был в курсе дел.

И, больше не глядя на Имира, вцепилась в свою сумку как в единственное утешение. Она набросила широкий ремень на плечо и пошла к себе, чтобы сделать два самых тяжелых в своей жизни телефонных звонка.

Глава 25

Вернувшись домой, Бьорн обнаружил, что дверь гаража чуть ли не до середины занесена снегом. Он оставил свой «танк» снаружи, среди огромных сугробов, и, утопая в снегу, направился к крыльцу, оставляя огромные следы, похожие на медвежьи. На крыльце тоже был небольшой сугроб снега, осыпавшегося с крыши.

На стенах узкого полутемного холла дрожали отблески люстры из стеклянных ромбов, покрытых цветной эмалью. По мере того как Бьорн поднимался наверх, становилось все темнее.

Коробки с архивными делами, наскоро отобранные в комиссариате, Бьорн сгрузил на банкетку в коридорчике второго этажа. Снежные отпечатки его мощных рифленых подошв по пути наверх были более четкими из-за этого дополнительного груза. Идя в гостиную, в обратном направлении, он оставлял уже менее заметные следы.

Горы папок, громоздившиеся на низком журнальном столике и на ковре, свидетельствовали о том, что их пытались более-менее классифицировать. Пустые пивные бутылки покрывали пол между канапе и маленьким секретером, валялись среди стопок журналов, еще запечатанных в целлофан. Одинокая бутылка стояла у самого входа в кухню, сохраняя хрупкое равновесие на ободке большой плетеной корзины с тремя ручками и множеством отверстий в виде маленьких сердечек.

Дверь черного хода была закрыта неплотно, и при каждом ударе ветра дверная щеколда, казалось, готова была сорваться.

В углу гостиной хрипел старый радиоприемник — рычажок звукоснимателя был повернут до упора. Прерывистый треск был отчетливо слышен в пустом доме, так же как громкое урчание старого холодильника, который время от времени, отключаясь, вздрагивал всем своим огромным металлическим корпусом. Эти звуки не оживляли дом — скорее, напоминали жалобы призраков. Лестница, некогда натертая воском и сверкающая, потемнела и расшаталась, так что теперь больше напоминала подъем на эшафот.

Внезапно зазвонил телефон. После сигнала автоответчика послышался женский голос:

— Комиссар, это Эли… горничная из отеля «Европа». Алло!.. Это я тогда обнаружила тело в сауне, ты помнишь?.. Вот решила позвонить… нашла телефон в справочнике… Алло?.. Ты просил меня позвонить, если я вспомню что-нибудь… Так вот, я вспомнила… Надеюсь, эта машина меня запишет?.. В то утро, когда я нашла бедную девочку в сауне… когда я только пришла на работу, я заметила на парковке — той, которая за отелем…

Послышался пронзительный гудок, и голос оборвался.

Через некоторое время снаружи раздались другие звуки: удары мощной деревянной дубинки обрушились на фасад игрового домика.

В глубине сада была видна фигура Бьорна, регулярно взмахивающего дубинкой со стальным наконечником и с силой ударяющего в бревенчатую стену. Щепки летели во все стороны, полукруглым ковром устилая пространство под ногами комиссара.

Иногда Бьорн, задыхающийся, весь в поту, ненадолго прерывался, доставал из кармана плоскую фляжку и подносил ее ко рту с такой же жадностью, как легочный больной — кислородную подушку.

Он совершенно не чувствовал холода. По его вискам струился пот. Комиссар хотел выплеснуть всю свою ярость, которая распирала грудную клетку и бушевала в крови. Края бревен, сходившихся на углах, где смыкались стены, были уже измочалены. Бьорн твердой рукой сжимал дубинку, и сейчас никто не смог бы его остановить — и ничто. Все его внимание было поглощено выбором наиболее подходящего места для следующего удара.

По дороге домой из аэропорта он неожиданно для себя завернул в комиссариат. Не обращая внимания на вопросы коллег, он забрал множество коробок с архивными делами и загрузил их в машину. Когда-то он точно так же брал их с собой… К великому его удивлению, ключ, который он нашел, открыл одну удивительную дверцу, хотя, возможно, она и не была напрямую связана с нынешним расследованием. Но ответ на вопрос «Почему?» мог бы послужить и ответом на вопрос «Кто?». Осветить прошлое… Близнецы, Золотая бабочка, руны, мажоретки и их костюмы… Не было ни одного прямого оказательства, что все это как-то связано между собой, но Бьорн чувствовал, что рано или поздно оно всплывет. Истина, словно молния, всегда вспыхивает в самый неожиданный момент.

Он все крепче сжимал дубинку. Р-раз! Стальной наконечник скользнул вниз, Бьорн потерял равновесие и рухнул на колени среди щепок. Пот заливал ему глаза, струился по шее, стекал на руки. Бьорн поднял голову и посмотрел на игровой домик — свое убежище, свою боль, свою единственную истину. Что толку сражаться с деревом? Любое стремление покорить природу тщетно…

Дубинка бесшумно упала в снег. Бьорн осознал, что дышит тяжело, как бык, выбившийся из сил. Пошатываясь, он добрел до двери и с хриплым вздохом облегчения растянулся на полу среди хрупкой, почти игрушечной мебели.

Глава 26

— Подожди минутку!

Вертя в руках небольшую круглую печать, судмедэксперт пристально взглянул на Крагсета покрасневшими от усталости и недосыпа глазами.

— Подожди-ка, дружище, — повторил тот, снова спускаясь по двум ступенькам, ведущим в слишком тесную лабораторию. — Дай-ка мне еще раз взглянуть на… материал.

— А что такое?

— Так, одна идея… Скорее даже интуиция… Давай их всех сюда!

«Опять!» — подумал судмедэксперт, кладя печать на стол рядом со своими орудиями безболезненных пыток.

«Мертвые мертвы, и я не причиняю им боли», — повторял он каждый раз, приступая к очередному вскрытию.

Он снова сдвинул маску со лба на нижнюю часть лица и принялся открывать огромные стальные ячейки, в которых хранились трупы.

— Что, все никак не насмотришься? — проворчал он.

— К сожалению, ты совершенно прав. Люди совсем разучились смотреть… Давай-давай открывай и другие.

— Другие?

— Да, все. Все тела показывай. Начиная с самой первой жертвы.

Медик повиновался. Металлические каталки слегка позвякивали.

— Кажется, ты не сильно продвинулся в этом деле, комиссар, — заметил судмедэсперт.

— Что, у меня такой безнадежный вид?

— Да.

— Кто угодно отчается, когда не за что зацепиться… В эту ночь проклятая бабочка была в двух шагах от нас! И мы ее упустили! Вся наша полиция — сборище кретинов!

— Ну не всегда…

— Нам не хватает опыта. У нас слишком мало дел. Нужны какие-то тренинги…

— Но… эти руны…

— Руны, дорогой друг, это все фантазии нашего Бьорна!

Судмедэксперт знал, кто именно первым заговорил о рунах, но промолчал.

— По крайней мере, есть некоторые совпадения, как в случае с орудием убийства, — добавил Крагсет.

— Диаметр вмятины на черепе…

— Да… Но, к несчастью, все стальные шары на жезлах мажореток одинакового размера…

— И этот размер утвержден Федерацией мажореток.

— Кажется, ты помнишь все отчеты наизусть.

— Мне здесь скучно, вот и развлекаюсь чтением… Двум жертвам были нанесены совершенно одинаковые удары. Глубина и диаметр вмятин совпадают до миллиметра.

— Ну и что толку? Единственный подозреваемый, подходящий на роль Золотой бабочки, здоровенный громила, — настоящий чемпион по алиби! Девчонки врут! Их тренеры слишком глупы для того, чтобы задумать настолько хитроумную постановку убийств…

— Постановку? Ну и словечки у тебя!..

— Я подумал о костюмах… Черт, зачем ему эти костюмы? Во всяком случае, они исчезли. Мы перерыли весь отель… Директор, конечно, тот еще фрукт, но профиль убийцы с ним как-то не вяжется.

— Профиль?..

— Именно профиль. Серийными убийцами становятся не случайно.

— Я знаю.

— Я знаю, что ты знаешь… Иногда я спрашиваю себя: может быть, Бьорн был прав, когда советовал начать с мотивов, а не с фактов?

— Руны…

— Хм… руны…

Во время разговора Крагсет переходил от одного мертвого тела к другому, иногда склоняясь, чтобы внимательнее всмотреться в лицо или прочитать данные на специальных табличках.

— Я всегда надеялся, что когда-нибудь увижу погибшую жертву, которая успела перед смертью разглядеть преступника. Потому что по выражению ее лица, навсегда застывшего, можно было бы что-то понять… Я уверен, что можно было бы, вглядываясь в ее черты, в глаза, получить важную информацию. Но, увы, ужас и боль почему-то делают лица мертвых замкнутыми и невыразительными.

Судмедэксперт с усилием выкатил застрявшую последнюю каталку.

— В последнее время здесь тесновато…

Он уже протянул руку к «молнии» на чехле, но Крагсет жестом его остановил:

— Не нужно. Помоги-ка мне, я хочу привести их в порядок…

— Что?.. В какой порядок?

— Хочу расположить их в порядке убывания… или, если хочешь, ухода со сцены.

Судмедэксперт помог комиссару переставить каталки нужным образом. Вскоре оба оказались в центре круга, образованного из мертвых тел. Комиссар вынул из кармана стопку мятых посланий от Золотой бабочки и разложил их в хронологическом порядке.

— Нет… нет… это ничего нам не дает. Подожди-ка… Да!

Чуть не опрокинув изумленного судмедэксперта, Крагсет снова бросился к каталкам:

— Да, одной интуиции недостаточно. Я чуть было не забыл метод!

Осмотрев несколько тел, он в отчаянии взглянул на врача:

— Какой же я идиот!..

— Но, в конце концов, каждый из нас может ошибиться…

— Да знаю я!.. Но эта песенка!.. Черт, как же это вылетело у меня из головы?..

Судмедэксперт, ничего не понимая, на всякий случай сделал вид, что углубился в свои записи.

— Я ведь помню ее с детства! Мама мне ее пела… Когда Красгет произнес первую строчку, медик тоже вспомнил, о какой песенке идет речь. И внезапно двое живых среди двух десятков мертвых запели ее дуэтом:

Den lille larven hadde et problem,

den hadde lyst til a bli en sommerfug!

Den lille larven ble aldri mett,

Men den lille larven ble aldri helt mett,

Den lille larven ville vare en sommerfug!

En natt fant, den et stort gyllent egg,

og krop inn for a sove i egge.

Varmen fra solen vekket larven og den krop ut av egge.

Vet du hva som skjeddle da?

Den lille larven hadde blitt til en nydelig gyllen sommerfug!

В это же время Бьорн в гуще сумерек вокруг игрового домика глуховатым голосом пел ту же песенку на французском языке:

У маленькой гусеницы — большая проблема:

Она хочет стать бабочкой!

Маленькая гусеница ест в свое удовольствие,

Но этого ей мало для счастья,

Она спит и видит себя бабочкой!

Однажды ночью, при свете луны,

Она находит большое золотое яйцо и засыпает в нем.

Пробужденная светом солнца,

Маленькая гусеница выходит из яйца.

Знаете, что случилось?

Маленькая гусеница превратилась в большую

золотую бабочку!

Сидя на полу, как огромный младенец, он смотрел на верхушки высоких елей сквозь витражное оконце. Пальцы его выпустили пустую фляжку, и она с легким стуком упала на пол рядом с ножкой резной детской табуретки. Бьорн поднял голову и стукнул кулаком в дверь. Жилы на его шее вздулись, и он поморщился, вновь подумав о колыбельной. Охваченный гневом, он закричал:

— Анжела! Анжела! Все, все мы слепцы, как и ты, мой бедный Крагсет! Когда ты наконец прозреешь, никого из девчонок не останется в живых! Золотая бабочка — это просто химера! Тень у тебя перед глазами, фальшивка, отвлекающий маневр! Бабочка — не хищник, она не убивает ради выживания, да и времени у нее на это нет! Ее жизнь — как крохотное пламя свечи, которое почти сразу гасит ветер!.. Эй, Крагсет! Что ты на это скажешь?

Бьорн поднял пустую фляжку и поднес ее к глазам, пытаясь поймать отблеск вечернего света. На мгновение ему это удалось, и он разглядел мимолетное отражение в металле своей побагровевшей физиономии.

— Все время эта история с двойниками!.. Двое!.. Всегда! Опять и опять та же история… А если вдруг останется один, то ничего больше не будет… никогда уже ничего не произойдет.

Он слышал свой понемногу затихающий голос, почти видел, как тот растворяется в сумраке.

Когда Бьорн с иронией спрашивал себя, уж не начинает ли исходить от его тела видимое излучение, как у медиума, он вдруг заметил тень человека, стоящего снаружи, за окном, и, кажется, наблюдающего за ним.

Затем раздался грохот. С первого удара дубинка пробила жестяную крышу, задела его ухо и сорвала клочок кожи со щеки. Плечо хрустнуло, и Бьорн почувствовал резкую боль, как от ожога.

Не имея в данный момент ни достаточно силы, ни ясности сознания, Бьорн пробормотал сквозь зубы ругательство и, зажав в кулаке фляжку, словно гранату, занес ее над головой. Почти в тот же миг стальной наконечник дубинки вышиб оконный переплет.

Следующий удар пришелся в челюсть комиссара. Бьорн, оглушенный, мешком рухнул на пол, уже не чувствуя новых ударов.

Несколько минут спустя густой снег уже засыпал следы непрошеного гостя, так же как и развалины игрового домика.

В тени большого дома все казалось застывшим. Ни звука, ни шороха. Сад был скован ледяным безмолвием.

Глава 27

Анжела положила трубку, машинально вытерла потную ладонь о покрывало кровати и дала волю душившим ее слезам. Только что она говорила с матерью Жозетты, и та, не попрощавшись, повесила трубку. По ее голосу Анжела немедленно поняла, что с этого момента ее отношения с лучшей подругой никогда не будут прежними.

Она даже не могла вспомнить, что именно говорила. Став вестником смерти, как могла она теперь возвратиться домой?.. Да и зачем возвращаться?.. Она посмотрела на сумку, стоящую на кровати, не разобранную, готовую к отъезду. Но куда ехать? На мгновение пришла мысль о теплой стране, все равно какой… Но когда человеку приходится сообщать о серийных убийствах, он становится нечувствителен к любым радостям жизни.

Сумка. Итак, теперь есть во что переодеться. Приглашение Имира по-прежнему остается в силе. Анжела бросила взгляд в окно — на дебаркадере было пусто. Затем посмотрела на часы. Если такси не опаздывает, оно должно прибыть через пять минут.

Широкая стальная «молния» на сумке издала громкий пронзительный звук, характерный для прочных надежных застежек былых времен.

Поверх одежды лежал окровавленный жезл мажоретки.

Анжела схватила его. К одному из стальных шаров прилип клок белокурых волос Жозетты.

От накатившей на нее волны ужаса Анжела пошатнулась. Ей мгновенно стало жарко, словно она стояла у раскаленной печи. Мельком она увидела на стене свою тень и поняла, что по-прежнему сжимает в руке орудие, которым некогда так хорошо владела…

Услышав снаружи шум, она взглянула в окно. Небольшой аэроглиссер, над ветровым стеклом которого мигал красно-зеленый огонек, подъезжал к причалу. Водитель смотрел в сторону отеля.

Разрываемая противоречивыми побуждениями, Анжела подбежала к кровати, сунула жезл обратно в сумку и с отвращением ее застегнула. На переодевание уже не оставалось времени. Не могло быть и речи о том, чтобы задержаться в номере хотя бы на минуту. Нужно делать то, что уже намечено. Имир сумеет ее успокоить, а может быть, даже поведает ей все свои тайны… Она взяла фотоаппарат, набросила пуховик и тайком, словно воровка, покинула отель.

Водитель помог ей забраться на сиденье. Лица водителя не было видно под шлемом-маской, покрытым снегом. Крикнув что-то сквозь шум мотора, он бросил ей теплый плед и, поддев ногой небольшую выдвижную лестницу, втянул ее внутрь кабины. Анжела склонилась над коробкой, наполненной старыми рукавицами разного вида. Вместо того чтобы выбрать подходящие по размеру, она схватила самые большие, которые закрыли ее руки почти до локтей.

Аэроглиссер быстро пересекал гладкое заснеженное пространство под беззвездным небом. Береговые прожекторы бросали слабые отсветы на снег, отчего он едва заметно поблескивал в почти полной темноте. Чувствуя себя абсолютно беспомощной, оказавшейся во власти какого-то неведомого рока, Анжела бездумно смотрела в спину водителя. Она подняла воротник куртки, натянула сильнее капюшон и туго затянула завязки. Теперь наружу выглядывали только ее раскрасневшиеся округлые щеки, делая ее похожей на закутанного ребенка-переростка, сидящего на заднем сиденье родительской машины. По лицу ее текли слезы, застывая еще до того, как дойти до подбородка.

По мере приближения к Осло на берегу становилось все больше огней. Внезапно глиссер резко повернул вправо и помчался на северо-восток, пересекая гавань по диагонали.

После часа непрерывных изматывающих разговоров с родителями жертв, доверившими ему плоть от плоти своей, Альбер чувствовал себя выжатым, как половая тряпка. Никогда еще он не пребывал в таком отчаянии. За эти несколько дней все его мечты рассыпались в прах. Он привык считать себя защитой и опорой для окружающих, маяком среди жизненных бурь. С юных лет он был убежден, что избежать насмешек окружающих можно, только выковав в себе прочный внутренний стержень. Благодаря нему Альбер чувствовал себя несокрушимым. «Непобедимый» — это было его любимое слово. Он никогда не испытывал моральных страданий — высокий коэффициент интеллекта ему этого не позволял. Сейчас, просидев долгое время в полной неподвижности на своей кровати, он решил действовать.

— В конце концов, какого черта?..

Он надел свой лучший костюм, приготовленный для церемонии вручения кубка, рассовал по карманам бутылочки из мини-бара и направился к номеру Анжелы, готовый при необходимости взять его штурмом.

Поездка заняла не больше десяти минут. С помощью водителя Анжела сошла на дебаркадер и, дрожа всем телом, подумала: «Если бы дело происходило в сказке, мой пуховик превратился бы в платье с длинным шлейфом, а ботинки — в хрустальные туфельки. Меня встретили бы эльфы в остроконечных колпаках и повели бы под руки, и при каждом моем шаге из-под ног взлетала бы звездная пыль… Кучер приветствовал бы меня почтительной улыбкой, я села бы в волшебную карету, и она помчала бы меня в замок, к моему прекрасному викингу…»

Водитель кричал ей что-то сквозь шум мотора, но она не могла ни разобрать слов, ни даже догадаться об их значении по движениям губ, скрытых шлемом-маской. Все, что ей оставалось сделать, — изобразить на лице вопросительную гримасу.

Анжела похлопала по карманам в знак того, что готова расплатиться, но водитель знаками дал ей понять, что поездка уже оплачена. Тогда чего же он хотел? Слегка раздраженная, Анжела беспомощно развела в стороны руки. Шофер резким движением сдернул с них рукавицы, снова заскочил в кабину и скрылся в ночи.

Несостоявшаяся принцесса оказалась в одиночестве на слабо освещенной набережной. Она узнала полуразрушенный дворец Имира, возвышавшийся всего в двух десятках метров от нее.

— Может, я просто приехала раньше, — предположила она вслух, чтобы придать себе уверенности.

И, осторожно ступая по снегу, двинулась вперед. Хотя ее движения были неуверенными, одна лишь мысль о том, что она находится на твердой земле, помогала сохранять равновесие. На ум ей пришли слова «центр тяжести», и она невольно хмыкнула: неужели есть какой-то центр, где ей придется еще тяжелее, чем было в последние дни?..

— Анжела!.. — услышала она голос Имира.

Она даже не заметила его появления.

— Имир!

«Тихо, тихо, дорогуша. Что на тебя нашло? Зачем так вопить? Ты еще повисни у него на шее, дрыгая ногами…»

— Таксист ошибся дебаркадером… Извини, что так получилось…

Он замолчал, разглядев выражение лица Анжелы. С трудом удерживаясь от слез, она прижалась к Имиру.

— Ты напугана, — сказал он, склонившись к ней (голова Анжелы была на уровне его груди).

Имир неловко провел рукой по ее капюшону, из-под которого доносились всхлипы, машинально оглядел пустынные набережные и заснеженный ночной фьорд. Потом глубоко вздохнул в знак сочувствия. Эта бедная малышка вцепилась в него, словно ребенок в ногу отца. От этого Имир ощущал приятное тепло в груди. Это настоящее сокровище, кладезь чистых беспримесных эмоций. Нужно его беречь.

Имир слегка приподнял Анжелу и подхватил ее на руки. Взгляд молодой женщины, обращенный к нему, словно молил о защите.

— Я приготовил лучший ужин в твоей жизни, — пошутил Имир.

Мелкий снег заметал следы гиганта, постепенно удалявшегося от набережной. Высоко поднимая ноги, он переступил через сугробы на обочине шоссе и углубился в заснеженные деревянные руины — это было все, что осталось от волшебного замка короля Имира.

Йохансен, стоя у своей кровати в вышитых ночных туфлях, пристально смотрел на телефонную трубку, из которой раздавались короткие гудки.

— Я так и знал! — наконец раздраженно сказал он.

— Что ты знал? — послышался сонный голос из-под копны спутанных белокурых волос.

— Француженка! Это она! А теперь она сбежала! Девушки видели, как она выходит из отеля и садится в такси. И как ты думаешь, дорогая, что нашли в ее комнате?

— Какая француженка? — заинтересованно спросила фру Йохансен, высунув нос из-под одеяла.

Таксиста без труда отыскали и выяснили, куда он отвез Анжелу. То, что она не взяла с собой сумку, лишь укрепило Йохансена в его подозрениях. Однако он предпочел не сообщать об этом Крагсету немедленно. Инспектор вызвал подкрепление, и через некоторое время несколько полицейских машин уже ехали в сторону порта.

Глава 28

— Адриану, живую или мертвую, я в ту ночь видела в сауне… Мои глаза не хотели ее видеть. Иногда отказываешься видеть… Нет?.. Извини… Мне жаль… Жаль, что я выгляжу смешной, — повторила Анжела, не переставая жевать мясо.

За последний час она извинилась уже раз двадцать. Красное вино ударило ей в голову, и молчать было невозможно. Она рассказывала о своих кошмарах, о реальных событиях, о своих ощущениях, обо всем, что знала (или они оба знали), что видела, что ее ужасало — вплоть до столь долгожданной сумки, наконец доставленной в отель. Подкрепившись невероятно вкусной лосятиной, приготовленной хозяином дома, она хотела освободиться от всех своих переживаний. Почти всех. Так как то, что беспокоило ее больше всего, так и осталась невысказанным между карпаччо из оленины и стейком из лосятины.

Как рассказать Имиру о Кристаль? О своей Кристаль…

Анжела положила себе на тарелку еще один гренок в винном соусе, намазала его паштетом из сельдерея и добавила немного тушеного лука. На прозрачных блюдах, расставленных вокруг огромного разветвленного подсвечника со множеством свечей, хватало закусок. Имир перехватил ее взгляд, брошенный в сторону блюда с запеченным картофелем, ловко взял вилкой самую большую картофелину и элегантным жестом переправил ей на тарелку.

С самого начала ужина Имир слушал свою гостью с возрастающим с течением времени вниманием, задавая уточняющие вопросы в тех случаях, когда не был уверен, что понял ее правильно (тем более что говорила Анжела с набитым ртом), иногда просил повторить сказанное.

Этот ее хозяин совсем не был похож на того Имира, которого она привыкла видеть до сих пор. Может быть, здесь, в своем убежище, он чувствовал себя более непринужденно. Обилие блюд устанавливало некоторую дистанцию между гостьей и хозяином. Сложно было представить, что они смогут обменяться поцелуем, а потом вместе отправиться в постель. Но в данный момент Анжела об этом даже не думала.

«Я знала, — говорила она себе, — я всегда знала, что он будет здесь, чтобы меня защищать».

— Еще немного Бэмби?

Анжела отрицательно покачала головой, наблюдая за тем, как Имир отрезает себе кусок elggbiff. Казалось, нож без всяких усилий рассекает мясо с кровью. Когда Имир жевал, челюсти его энергично двигались, превращая улыбку в гримасу.

Впервые во время ужина наступило молчание. Имир продолжал пристально смотреть Анжеле в глаза.

Внезапно она подумала: «О боже, он смотрит на меня как на еду! Он меня сейчас съест, прямо живьем!»

Ей никогда прежде не доводилось есть из такой красивой посуды. Отблески огня свечей играли на блюдах из резного стекла и хрустальных бокалах. Язычки пламени чуть вздрагивали, когда Имир делал резкое движение или порыв ветра с набережной проносился над руинами деревянного дома. Но Анжеле не было холодно: Имир поставил по обе стороны от нее две большие жаровни.

Держа руку над огоньком свечи, она спросила:

— Тебе никогда не хотелось переехать в другое место?

Имир тоже протянул руку к пламени:

— Огонь причиняет не больше вреда, чем холод. Боль от того и другого — просто иллюзия.

Анжела удивленно округлила глаза и невольно поморщилась, услышав треск горящих волосков.

— Огонь — это мой секрет.

Не выдержав, она отстранила его руку от пламени и взглядом в очередной раз попросила извинения.

Однако не отпустила его сразу. Анжела продолжала держать на весу мощную руку Имира, одновременно слегка поглаживая ее большим пальцем. Захватывающее ощущение заставляло ее продлевать эту ласку. Затем ее и его рука осторожно опустились на скатерть возле подсвечника. Хрупкий восковой лес свечей слегка дрогнул. Теперь Анжела смотрела на Имира совсем другим взглядом.

— Я знаю, что здесь произошло… — Она быстро обвела взглядом небольшую комнату, как если бы могла видеть сквозь ее стены каждый уголок этого бывшего деревянного дворца. — Комиссар Бьорн мне рассказал о твоем брате-близнеце…

— Бьорн ничего не знает.

— Так или иначе, это меня не касается… — проговорила Анжела.

Но взгляд ее говорил совсем другое: «О, пожалуйста, расскажи…»

— Хочешь знать мою тайну?

Тембр его голоса смягчился. К тому времени они уже перешли к десерту. Анжела смущенно улыбнулась, пытаясь придумать подходящий ответ.

— Но… если ты мне расскажешь… это уже не будет тайной.

— Хорошо. Тебе, Анжела, я могу все рассказать.

Имир поднялся, чтобы убрать пустые тарелки.

— Но прежде… Tilsorte bondepiker!

— Согласна!

Ее имя в устах гиганта звучало музыкой. Новая обжигающая волна поднялась от низа живота, разливаясь по всему телу.

Имир, повернувшись к ней спиной, распахнул дверь холодильника и застыл неподвижно, загораживая свет. Затем протянул руки внутрь холодильника, но вместо звона посуды Анжела услышала какие-то непонятные звуки. Имир по-прежнему не оборачивался — без сомнения, он делал что-то со своим кулинарным шедевром, чтобы довести его до полного совершенства.

Внезапно Анжела подумала: «Это голова Кристаль! Он заморозил ее и сейчас заставит меня ее съесть! Меня, которая так боится льда… Что там у него? Желе из мозгов? Мороженое из мажоретки? Какая же я дура, что все выболтала!.. Теперь он знает… теперь у нас уже есть одна тайна на двоих. Никаких секретов Полишинеля… Окровавленный жезл. В моей сумке. Я должна была позвонить Бьорну. Еще не поздно это сделать. Только не отсюда. Потом… после…»

— Ну вот, — довольно сказал он, обернувшись.

И поставил перед ней блюдо с чем-то большим и круглым, покрытым слоем взбитых сливок. Чувствуя, как от лица мгновенно отхлынула кровь, Анжела торопливо глотнула вина и спросила:

— Что это?

— Tilsorte bondepiker… это означает «Крестьянские девушки под вуалями».

— Вот как?..

Огромный нож легко разрезал шарообразный десерт пополам. Нет, это не могла быть голова мажоретки… На сей раз Анжела молча извинилась сама перед собой за лишние страхи и, отправив в рот первую ложку, невольно простонала от удовольствия. Глядя в глаза друг другу, хозяин и гостья молча поглощали шедевр кулинарной простоты.

— Я рад, что тебе нравится, — наконец сказал Имир. — Сам я не могу почувствовать вкуса.

Удивленная этими словами, Анжела перестала жевать — впрочем, лишь на короткое время, которое понадобилось на то, чтобы взглядом выразить сочувствие по поводу такой досадной нечувствительности.

— Но это же… картошка! — внезапно воскликнула она, догадавшись, что составляло основу блюда.

Имир кивнул:

— Да… картошка.

— Но…

— Но что?..

— О, я поняла!

Картофелины были разной плотности и, кажется, разные на вкус.

— Ну, так что? — спросил кулинар.

— Они неодинаково пропечены!

— Браво, Анжела!

— А еще к ним, кажется, добавлен мед…

— Да. Мед — пища богов, источник божественной силы.

Он поделился с ней частью своей порции, предварительно щедро окунув ее во взбитые сливки. Затем, указывая кончиком ножа на разноцветные кусочки необычного десерта, пояснил:

— Я добавлял к ним разные приправы, и ты наверняка догадаешься какие.

— И собственноручно взбивал сливки?

— Конечно.

Откинувшись на спинку стула, Анжела зааплодировала. Ей даже не было стыдно, что она так объелась.

— Спасибо, невероятно вкусно, — сказала она. — А теперь продолжение.

— Все еще голодна?

— Нет, — ответила она, смеясь, — я имела в виду продолжение истории. Ту ужасную тайну, которую ты обещал мне поведать.

— А, да. Мой брат… Бальдр. Так вот, представь себе, он не умер! — воскликнул Имир с громким смехом.

— Что?.. Не умер?..

— Нет!

— А не он ли устроил пожар?

— Да!

— Я была в этом уверена!

— Ну, я ему чуть-чуть помог!

— Как нехорошо!

Смеясь, они допили вино из бокалов — закончилась уже вторая бутылка.

— Думаешь, Бьорн не догадался?

— Он мог догадаться, кто устроил пожар, но ни за что не догадается о моем брате.

— Ты его прячешь?

— Он сам прячется!

— Где?

Анжела боязливо огляделась, как если бы из стены в любой момент мог показаться призрак.

— Бальдр живет далеко отсюда, один, в лесу. Он больше не любит людей. Когда-нибудь и я там поселюсь вместе с ним.

— Но тогда…

Это незаконченное «но тогда» беспомощно повисло в воздухе, как надломленная ветка. В то же время Анжела понимала, что этот (ставший для них общим) секрет должен что-то значить. Иначе зачем гигант норвежец рассказал ей о нем? Да, и прежде всего — почему он даже не пытается ее закадрить?

«Закадрить» — до чего омерзительное все-таки слово!

Имир тоже откинулся на спинку стула, спокойно разглядывая гостью. Одну руку он положил на живот, другую — на рукоять ножа.

При взгляде на этого огра Анжела застыла — как снаружи, так и внутри. Но в то же время она чувствовала, что перед ней мужчина, почти по-детски невинный, и ничто не могло бы убедить ее в том, что он может представлять для нее опасность.

Внезапно она осознала свое собственное ужасающее равнодушие. Столько смертей… а ей как будто все равно. Неужели у нее настолько холодное сердце?.. Осталось ли в ней хоть немного от прежней Анжелы? Кто была Анжела? Какая-то другая женщина, прятавшаяся в убежище… от чего? Может быть, Имир не хочет притрагиваться к ней именно потому, что она холодная?..

«Я холодная, — думала та часть ее сознания, которая была действительно ее. — У меня холодные конечности. Доктор назвал это «синдром Рейно»… Чаще всего им страдают женщины. Женщины, которые всегда чувствуют холод и нуждаются в том, чтобы их согрели… Эти женщины суровы на вид, но на самом деле хрупки, как стекло. Никак не забуду слова школьного врача: «Будь осторожна, девочка, у тебя хорошие связки, но хрупкие кости. Остерегайся падать с лестниц!» Но мои кости выдержали и худшее. Ничего не поделаешь. Я холодная. Мне нужно, чтобы меня согрели. Я готова ради этого на любую крайность… Но вот увидишь — этот огромный тип, что сидит напротив, всего лишь предложит тебе отвар ромашки после столь сытного ужина, а потом вежливо проводит тебя в отель…

— Нет, только не в отель!

— Да, ты права, Анжела, в отель тебе нельзя. Там тебя ждут неприятные истины.

— Какие истины?

— Лицемерка. Жезл в твоей сумке!

— Может, в твоей сумке?

— Не умничай!

— Заткнись!».

Имир молчал, видимо, догадываясь о ее внутренней смуте. Наконец он позвал:

— Анжела! С тобой все в порядке?

— Кажется, в последнее время во мне что-то разладилось, — попыталась пошутить она.

Ее маленький подбородок задрожал. Рука Имира, лежавшая на столе, осторожно подвинулась к ее руке и коснулась ее кончиками пальцев.

— Мне ты можешь сказать.

— Не могу! — простонала она.

Какой-то приводной ремень в ее внутреннем механизме лопнул и теперь беспомощно болтался, как обрывок ленты на ветру. Ее хрупкая рука накрыла руку человека, который поверил ей свою тайну.

Словно утопающая, она вцепилась в эту руку помощи. Их пальцы сплелись, как любовники, готовые соединиться.

— Не плачь, Анжела, твои слезы замерзнут…

Разве кто-нибудь когда-нибудь говорил ей что-то более очаровательное?.. Но почему сейчас?

На мгновение она представила себя на огромной пустынной площади, под крышей портика укрывшейся от грозы, не знающей, чего или кого ждать… Дождь хлещет, она поднимает воротник, сдерживает слезы, на ее лице, скрытом от посторонних взглядов, отражается глубочайшее замешательство, губы беззвучно шевелятся, она разговаривает со своим внутренним голосом, кружится в вихре своих мыслей, спрашивает себя, откуда появится призрак. Она топает ногами, чтобы доказать себе, что все еще жива, находится между небом и землей и пока не собирается ни в рай, ни в ад. Она просто тень, не знающая, как вернуться к себе.

Имир сжал ее руку, словно пытаясь придать ей сил. Анжела перестала сдерживаться. Сквозь рыдания она наконец произнесла вслух то, что терзало ее гораздо сильнее, чем смерть несчастных мажореток:

— Может быть, это я убила Адриану!

— Что ты говоришь?! — вскричал Имир.

— Я не знаю, я это сделала или не я… — прошептала она.

Он понял всю серьезность этой исповеди. Анжела почувствовала, что его рука немного ослабла. Имир более пристально взглянул на Анжелу, ожидая продолжения.

— Я не знаю, что произошло в сауне… Единственное, что я знаю, это что я видела как наяву мою умершую сестру, Кристаль… я разговаривала с ней! Она мне отвечала! Или это была мажоретка, очень похожая на нее. Но Адриана совсем на нее не похожа… Я не ожидала никого увидеть, я зашла в сауну уже полусонная. Может быть, это была галлюцинация… Я не хотела видеть эту девушку. Не спрашивай меня почему. Я не знаю, что с ней случилось. Я не знаю, что происходит в моей собственной голове… У меня продолжаются видения, Кристаль снова со мной говорит. Я ее вижу. Я уже не знаю, кто есть кто. Жозетта… Адриана… Кристаль… теперь они все… О боже, теперь все они мертвы!..

Имир выпустил ее руку. Кажется, он был потрясен. Однако она не заметила в его взгляде даже намека на жалость — скорее, это был интерес естествоиспытателя. Затем, словно вспомнив о своей обязанности защитника, он заговорил, медленно подбирая слова:

— Может быть, все не так серьезно…

— Серьезно! Куда уж серьезнее!.. Извини… Я сама не знаю, что говорю… Я устала, от вина у меня кружится голова… Мне нужно возвращаться…

— В отель?

Парализованная воспоминанием об окровавленном жезле, лежавшем в ее сумке, Анжела судорожно вцепилась в край столешницы, чувствуя, как хлебные крошки прилипают к ладоням.

«Кристаль…»

— Кристаль? — эхом повторил Имир, словно услышал этот мысленный зов. — Да нет, конечно, это была мажоретка, похожая на нее. Ты просто спутала… Немудрено — усталость, холод…

— Да, холод… Ты прав, холод…

Она больше ничего не видела, кроме его глаз. Они были как два факела, горевшие ярким ровным пламенем. Два сигнальных огня, освещавшие путь к спасению. Раньше она не обратила на это внимания, но теперь ее притягивала открытая дверь, за которой тянулся полуразрушенный коридор этого замка из пепла…

— Хочешь еще что-нибудь съесть?

— Нет, спасибо.

— Теперь нам остается только дождаться рассвета…

Имир произнес эту фразу с таким загадочным видом, что Анжела невольно повторила:

— Рассвета…

— Именно… Рассвет, человек, кристальная чистота… Если ты будешь твоей сестрой, конечно…

— Я не понимаю, что ты говоришь. Я слишком много выпила…

— Не обращай внимания, у меня тоже бывают свои… отклонения.

Он встал, подошел к шкафу и вынул оттуда пачку каких-то бумаг. Потом передвинул свой стул и сел рядом с Анжелой, заняв угол стола. Имир ничего не говорил, и вид у него был сосредоточенный. Анжела вытерла слезы большим бумажным полотенцем, напоследок высморкалась в него и встала за спиной Имира, уперев одну руку в бедро. Он методично перебирал какие-то документы и фотографии.

— Ага, вот оно, — произнес он и развернул длинный список с именами и фотографиями.

— У тебя есть все фотографии?

— Мне это прислали из Федерации мажореток. Здесь все, кого я перевозил в своем автобусе.

Вместе с ним она просмотрела весь список сверху донизу и в обратном направлении.

Имир запрокинул голову, чтобы увидеть Анжелу, стоявшую позади него. Она никогда еще не видела его лица под таким углом. Ей достаточно было лишь слегка наклониться, чтобы…

— Ну что, кто-нибудь из них похож на твою сестру?

Анжела взяла лист бумаги у него из рук:

— Нет.

На всякий случай она еще раз проверила. Но всем мажореткам было далеко до красоты, отличавшей Кристаль.

Итак, никого…

— Как она была одета?

Анжелу снова сковал холод. Имир смотрел на нее так, как будто спрашивал: «Ты уверена?»

Ее рука, прижатая к бедру, уперлась в него чуть сильнее, и тут же она ощутила слабую боль от недавнего ожога, который получила, когда случайно прислонилась к печи в сауне. Итак, все это было на самом деле…

Ей захотелось стянуть брюки и показать Имиру ожог, чтобы убедить его в реальности случившегося. Но ей было слишком холодно.

Внезапно по комнате пронесся сквозной ветер.

Имир и Анжела почти одновременно повернули голову к двери, услышав снаружи шум шагов.

Йохансен ступил на набережную обутой в меховой ботинок ногой. Отважный инспектор вздохнул так глубоко, что даже поперхнулся холодным воздухом и закашлялся, вызвав удивленные взгляды коллег. Затем изо рта его вырвалось слабое сипение. Однако сопровождавшая Йохансена группа поняла приказ без слов и следом за инспектором углубилась в деревянные лабиринты.

Имиру хватило нескольких секунд, чтобы понять, что делать. Свернув скатерть с остатками ужина, он сунул получившийся узел в картонную коробку. Анжела молча, не вмешиваясь, наблюдала за Имиром. Затем он распахнул ближайший к нему шкаф и буквально втолкнул туда гостью. Она оказалась в темном тесном пространстве, полном фигурок животных из стекла.

В этом хрупком окружении она боялась шелохнуться. Прозрачные фигурки поблескивали в темноте, несмотря на покрывавший их слой пыли. Каким-то чудом ничего не опрокинув, она протиснулась в дальний угол шкафа мимо этого зверинца.

С другой стороны этой хрупкой преграды на мгновение появилось лицо Имира. Приложив палец к губам, он чуть слышно произнес: «Тс-с-с!» — это больше было похоже на печальный вздох, чем на предупреждение. Затем деревянная дверца, скрипнув, снова закрылась. Щелкнула задвижка, и Имир пошел открывать полицейским.

Удары в дверь и голос Йохансена отдались во всем теле Анжелы, проникая до самых костей. Это были вибрации риска, настоящей опасности, которые пронзали ее, сковывая мельчайшие движения. Ничего общего с нервным ознобом или худшими ночными кошмарами… Еще не смерть, готовая наложить на нее руку, но ее предвестие, звуковая волна убийственного оцепенения…

Слабый свет проникал сквозь щели шкафа, иногда падая на какие-то из фигурок, отчего те вспыхивали и переливалась, словно драгоценности. Анжеле казалось, что своими крошечными разноцветными глазками стеклянные животные за ней наблюдают. Кажется, они слегка посмеиваются над ней или проявляют вежливое любопытство. Она одна из них? Стоявшая ближе всех к ней маленькая очаровательная лисичка тоже словно бы предупреждала ее: «Ты слишком хрупкая. У тебя хрупкие кости. Ты можешь разбиться, как стекло».

Медленно тянулись минуты. Поясницу, колени, локти Анжелы то и дело сводили судороги. Мордочка лисички покалывала щеку. В конце концов Анжела тоже стала ощущать себя неодушевленным предметом в деревянном футляре, всецело отданном на милость Йохансена.

Свыкнувшись со своим новым состоянием, она начала прислушиваться к голосам. Говорили по-норвежски, так что она не понимала ни слова, но тон инспектора, поначалу вызывавший ощущение, будто он вел допрос, постепенно смягчился. По звукам отодвигаемых стульев и звону бокалов она догадалась, что Имир предложил неожиданным визитерам выпить по стаканчику. Теперь она слышала только его рокочущий голос. Что, интересно, Имир говорит? Мысленно она умоляла его как можно быстрее заканчивать. Ее тело превращалось в согнутый лук, страстно желающий распрямиться. Она боялась, что не выдержит и рухнет из шкафа прямо на пол, как тряпичная кукла.

Песчинки секунд ссыпались в пригоршни минут. Напряженные мускулы Анжелы порой судорожно вздрагивали, затем окончательно онемели. Вздрогнув от боли, она случайно задела лисичку, и та провалилась в целый табун крылатых лошадей (некоторые из них лежали вверх ногами).

Голоса в комнате смолкли. Потом мужчины снова заговорили, несколько человек — одновременно, и все их голоса перекрыл голос Йохансена. Судя по интонации, он отдал какой-то приказ. Имир засмеялся, но этот смех никто не поддержал. Заскрипели отодвигаемые стулья.

Стараясь сделаться как можно более незаметной за грудами разноцветных стеклянных фигурок, Анжела затаила дыхание. Краем глаз она заметила, что на стеклянные крылья одной из лошадей налипла паутина. Шаги приблизились. Несколько теней одна за другой пересекли полоски света, проникавшего сквозь щели.

Дверца широко распахнулась. Это был Имир, чья огромная фигура почти полностью заслонила падавший снаружи свет. Слева и справа от него стояли полицейские. Йохансен тоже приблизился и с подозрительным видом заглянул в шкаф.

Каким-то чудом — возможно, из-за многочисленных бликов света на стекле, слепящих глаза, — инспектор не заметил Анжелу. Только глаза Имира, казалось, смотрят прямо на нее сквозь ряды стеклянных зверушек. Или, может быть, для всех остальных она стала невидимой — такой же прозрачной, как фигурки вокруг нее?..

Затем Имир протянул руку и пронес перед лицом брезгливо отшатнувшегося Йохансена бедную дохлую мышку, шея у которой была перебита стальной перекладиной мышеловки. Потом дверь снова захлопнулась, отчего фигурки слабо зазвенели.

Когда Имир проводил полицейских и вернулся, он нашел Анжелу совершенно измученной. Подхватив ее на руки, он осторожно извлек ее наружу из стеклянного царства. Потолок приблизился. Словно жертва снежного обвала, она неподвижно лежала на руках своего спасителя, ощущая исходящее от них тепло.

— Мне жарко…

— Слишком много эмоций для тебя…

— Я не должна скрываться. Мне нужно сдаться властям.

— Как хочешь.

Он слегка наклонился, собираясь опустить ее на пол, но Анжела судорожно вцепилась в его плечи:

— Нет!..

Имир, улыбнувшись, снова выпрямился. Анжеле казалось, что эту улыбку она знает давным-давно. Ни один человек в мире не понимал ее лучше, чем этот прекрасный викинг с длинной роскошной шевелюрой. Но отчего тогда она испытывала такой страх, оказавшись в его объятиях? Отчего он выглядит таким растерянным? В конце концов, какое значение имеют для них все эти полицейские дела?..

— Ну так что? — мягко спросил он, склоняясь над ней.

— Увези меня…

— Tag! Я знаю, где тебя спрятать!

— Где?

— На краю света, где никто тебя никогда не найдет. У моего брата.

Часть IV. Пробуждение

Глава 29

Снежинки таяли на руках, тонкие сверкающие струйки стекали между застывшими пальцами. Дрожащие отблески скользили по сомкнутым векам. Анжела шмыгнула носом и поморгала, чтобы разлепились смерзшиеся ресницы. Потом попыталась слегка разжать сведенную судорогой руку. Кожа треснула. Две капельки застыли между складками плоти и пустотой.

Оцепеневшая от холода, девочка глубоко вдохнула колючий воздух, подышала на замерзшие руки.

Снег продолжал падать густыми крупными хлопьями, и под ногами у нее уже намело небольшой плотный сугроб.

Узкий шлейф пара медленно поднимался от земли, скользил над влажной мостовой. Затем целые клубы голубоватого пара вырвались наружу и стали медленно растекаться по улице, скользя вдоль стен.

И вдруг Анжела словно взорвалась изнутри — точнее, что-то вырвалось из нее!

Тошнотворный запах усиливался с каждой минутой, между тем как ее тело медленно изгибалось. Теперь каждая его часть словно бы действовала самостоятельно, отдельно от других. У нее оказалось три руки: две были похожи на человеческие, а третья, поменьше, торчала из тела на уровне ребер. Под ее шагами проваливался снег. Она двигалась почти комичным образом — короткими рывками, выпятив грудь и запрокинув голову.

Тень отделилась от стены. Охваченная ужасом, Анжела открыла пасть, собираясь закричать. Ее тело засветилось изнутри бледно-голубым светом. От собственного пронзительного вопля у нее едва не лопнули барабанные перепонки. Ее огромные золотистые глаза вспыхнули. Странная фея животного царства, которой она стала, светилась изнутри все ярче, и свет становился все насыщеннее. Постепенно он стал темно-синим, потом снова ослаб до прежнего голубоватого свечения. Она захрипела. Фигура ее отца, наполовину скованная льдом, склонилась над ней, держа палец на спусковой кнопке затвора фотоаппарата.

Анжела попыталась пошевелиться, но кристальная оболочка льда сковала ее движения. В тот момент, когда отец уже собирался ее снять, она снова вспыхнула ярким голубым сиянием, которое ее оживило. Ледяная оболочка раскололась, и столб голубого света вознесся к ночному небу, озаряя две маленькие жалкие фигурки внизу.

Потом чья-то тень упала на перекресток.

Тень на перекрестке.

Тень, нависшая над ней.

Упавшая тень.

Тень…

Охвативший Анжелу холод ледяным потом выступил на коже.

Судорожно вцепившись в плед, Анжела медленно выплывала из омута завораживающего и страшного сновидения.

Тускло-серое небо полярной ночи. Расплывчатые очертания внедорожника, ровно катящегося по шоссе. Она повернулась к водителю. Тот выглядел таким безмятежным… Заметил ли он, что ей снился кошмар?

«Может быть, он вообще меня не видел, — подумала она. — Во сне мы все — призраки».

«Все в порядке?» — казалось, спрашивала его рука, на миг коснувшаяся бедра Анжелы. Придерживая руль другой рукой, Имир склонился над ней:

— Ты спала целых семь часов. Это хорошо!

— А ты? — спросила она слегка хриплым после сна голосом.

Оказалось, он бодрствовал всю ночь. Впервые Анжела видела его обычным человеком, сморенным усталостью: сероватый оттенок кожи, широкие круги под глазами до самых скул, отросшая щетина… Согнутый над рулем, он походил на торговца подержанным товаром, высматривающего себе подходящее место на барахолке.

Анжела потянулась. Мотор джипа мощно рокотал, автомобиль шел ровно, лишь иногда слегка подскакивая на выбоинах. И разумеется, стояла все та же серая ночь, а вокруг расстилалась бесконечная белизна, насколько хватало глаз, — ничего подобного Анжела в жизни не видела.

— Хочешь, я поведу? — предложила она.

От роли «дорожной подружки» она непринужденно перешла к роли жены, которая вместе с мужем едет в семейный отпуск.

Анжела всегда презирала девиц, которые присваивают себе право полостью завладевать вниманием водителя. Такой тип «подружки шофера» всем знаком. Но чего они хотят? Каковы их мотивы? Бравировать тем, что водитель постоянно обращает на них внимание? К тому же всегда найдется одна, которая будет поминутно хвататься за руль и давать советы, как ехать, не давая водителю вставить слова.

— Да, было бы хорошо, — сказал Имир, зевнув, — мне надо немного поспать. Ты справишься с такой машиной?

Анжела растерялась: вообще-то она предложила помощь только из вежливости, не думая, что он согласится.

— Почему нет? — тем не менее ответила она. — Я прилично вожу. Но сначала мне нужно пописать…

Анжела машинально посмотрела по сторонам, словно надеясь обнаружить придорожный туалет.

— Это не проблема, — спокойно проговорил Имир, движением головы указывая на дорожный знак с надписью «WC — 200 m» на обочине.

— Молодцы же вы, норвежцы! — сказала она со смехом. — Ничего не скажешь, молодцы!

Стремление здешних жителей к комфорту всюду бросалось в глаза. И действительно, вскоре у дороги, словно вынырнув из ниоткуда, показался деревянный туалет.

Анжела ожидала найти внутри вонь, грязь и обычную дырку в полу, но вместо этого обнаружила вполне современные удобства, запас туалетной бумаги и даже работающую сушилку для рук над раковиной.

Она покинула эту уютную тихую пристань даже с некоторым сожалением.

Имир ждал Анжелу, сидя на пассажирском сиденье, готовый играть роль друга-попутчика.

Старый «ренджровер» был почти вдвое больше, чем небольшая французская машина Анжелы, но, едва положив руки на широкий руль, она, как настоящий профессионал, на слух выбрала оптимальный режим работы двигателя, осторожно отпуская педаль, когда чувствовала, что нужно сбросить обороты.

Имир молчал, но по его расслабленной позе и размеренному дыханию чувствовалось, что он полностью ей доверяет.

На протяжении многих километров они никого не встретили. Невозможно было сбиться с дороги, поскольку она была единственной. Время от времени она исчезала. Тогда Анжела, пытаясь сохранять спокойствие, сильнее сжимала руль чуть повлажневшими руками, следя за малейшими изменениями рельефа почвы в свете фар и выбирая наиболее ровное пространство.

Покосившись на Имира, она увидела, что он уснул, привалившись к стеклу. Ее попутчик больше ни на что не реагировал. Стрелки часов на приборной доске показывали девять. Утра или вечера? Произведя быстрый расчет в уме, Анжела поняла, что день заканчивался.

Еще никогда в жизни, за все свои тридцать пять лет, она не чувствовала себя настолько запутавшейся. Однако сейчас, сжимая руль, она всячески пыталась убедить себя, что владеет ситуацией.

Без всяких неурядиц автомобиль миновал городок под названием Гутбрандсдаль, совершенно пустынный, и начал понемногу углубляться в лес.

За поворотом, в тени заснеженного пригорка, Анжела заметила какую-то небольшую фигурку.

Кристаль, опустив голову, стояла на обочине шоссе.

Как эта призрачная автостопщица могла оказаться здесь? Может быть, разбудить Имира, чтобы тот ее увидел?

Анжела свернула, но, казалось, ничуть не приблизилась к Кристаль. Еще через какое-то время Анжела поняла, что не остановится. Пальцы ее дрожали от желания повернуть руль чуть в сторону. Если призрачное создание осмелится ступить на дорогу, то исчезнет, развеянное светом фар.

Дорога снова выровнялась, и Анжела полностью сосредоточилась на вождении.

«Не отвлекаться, не распыляться, не допускать разброда в мыслях», — твердо сказала она себе.

То, что показалось ей полудетской фигуркой, было заснеженной склоненной веткой росшего у каменистого пригорка кустарника. Среди камней струился узкий ручеек — возможно, образовавшийся из подтаявшего за день снега.

Анжела слегка улыбнулась своему очередному отклонению в восприятии реальности. «Да ты совсем спятила, дорогуша! Тебе всюду мерещатся призраки… А может быть, они рождаются в твоей собственной голове? Может быть, у меня действительно что-то неладное с головой? Например, размягчение мозга… Или просто какое-то механическое повреждение? Разладился какой-то моторчик, лишь немногим более сложный, чем в машине?.. Кто бы смог поднять капот и устранить эту неполадку? Хотя бы из научного интереса… Что хорошо в науке, так это то, что каждый вопрос порождает десятки других… Вот, например, в моем случае — кто является неизвестным в уравнении? Икс или игрек? Мужчина или женщина? Или это уравнение с двумя неизвестными? Слишком много проблем, одной мне не справиться… Кажется, дорога уходит вверх… надо бы перейти на пониженную передачу…»

Пытаясь сдвинуть рычаг переключения скоростей, она почувствовала сопротивление. Наконец, помогая себе всем телом, она смогла справиться с возникшей проблемой, не сломав при этом коробку передач.

Имир, ненадолго проснувшись, что-то пробормотал, потом поерзал на сиденье, устраиваясь удобнее, но перед этим ободряюще похлопал Анжелу по плечу. Этот жест она всегда терпеть не могла, кто бы его ни совершал, — но сейчас ее окатила волна радости, и она мгновенно почувствовала прилив сил.

— Скоро мой день рождения, — сказала она, словно продолжая совсем недавно прерванный разговор.

Имир открыл один глаз и слегка пошевелился, словно собираясь выпрямиться, но ничего не сказал — лишь провел языком по губам.

— Через два дня мне стукнет тридцать пять, — добавила Анжела.

— Нам тоже!

— Кому вам? — спросила она и тут же догадалась, что Имир говорит о брате-близнеце.

Имир, окончательно проснувшись, повернулся к ней. Покосившись на него, Анжела увидела, что он радостно улыбается.

— Через два дня Йоль — зимнее солнцестояние. Ну что ж, будет лишний повод отпраздновать его с размахом! Хотел бы я к вам присоединиться!..

Последнюю фразу Имир произнес с сожалением. Уже стемнело, и Анжела включила дальний свет фар. Она взглянула на отражение Имира в лобовом стекле и упавшим голосом произнесла:

— Как?.. Значит, ты не останешься?..

Он ничего не ответил, лишь продолжал молча на нее смотреть. Глаза Анжелы были прикованы к дороге, но она чувствовала на себе взгляд Имира. Наконец, не выдержав, она снова спросила:

— Тебе нужно возвращаться в Осло? Да? Чтобы не вызвать подозрений?..

Имир снова промолчал.

— Ты сделал это только ради меня… Но из-за чего вдруг?..

Внезапно Имир взялся за руль и взглядом приказал Анжеле уступить ему место. Не отпуская руль, она скользнула вбок, давая Имиру возможность передвинуться.

Забравшись с ногами на нагретое им сиденье, Анжела принялась любоваться четким профилем гиганта. Невозмутимый, несокрушимый, он, казалось, преследует некую цель, известную только ему и находящуюся где-то далеко впереди них.

Анжела изучала взглядом своего героя. Она пыталась представить его свободным от одежды, но это ей с трудом удавалось: от мысленных образов его обнаженных плеч, груди, живота, бедер ее вожделеющий взгляд неизменно возвращался к его рукам. Небрежно лежащие на руле, они были почти неподвижны: казалось, он управляет автомобилем лишь кончиками пальцев.

— Но может быть, у тебя получится приехать?.. — наконец неуверенно проговорила она.

Имир обратил к ней взгляд, в котором читалось то же самое желание:

— Да, Анжела. Я приеду с тобой повидаться в канун Йоля. Мы приготовим тебе сюрприз.

— О, тогда у меня будет двойной праздник!

«Моркволл», — прочитала она на указателе в свете фар.

Ничто не предвещало, что в этих краях может оказаться хоть какой-то населенный пункт. Однако, преодолев ступенчатый спуск, многочисленными уступами сбегающий вниз между елей, они внезапно оказались у воды.

Еще один фьорд? Нет, с дороги, которая пролегала по небольшой возвышенности, Анжела заметила линию горизонта над белой полоской заснеженного пространства, окаймлявшей озеро. За последние дни ее глаза более-менее привыкли к темноте. Конечно, ее инстинкт, смутная внутренняя логика продолжали использовать повадки дневного животного, но Анжела чувствовала, что за время пребывания в этой северной стране претерпела некую мутацию.

— Озеро Янген! — объявил Имир.

Растянувшиеся вдоль правого берега примерно полсотни деревянных домов, некогда окрашенных в разные цвета, но сейчас сильно поблекших, и составляли городок Моркволл. Не было видно ни одного магазина, ни одного автомобиля, ни одной живой души. Главная улица, она же проезжая часть, была девственно-чистой — никаких следов. Анжела мысленно заменила снег песком и с легкостью представила себя в фермерской повозке первопроходцев на Диком Западе, сидящей сбоку от Джона Уэйна.

«— Ну-ну, у тебя богатая фантазия, дорогуша.

— Да нет, просто здесь все белым-бело, как нигде.

— И что?

— И вот белое небо отражается в белой земле, которая отражается в белых деревьях, которые отражаются в белом небе… Здесь даже тени превращаются в свет.

— Может быть, ну и что?».

Она смирилась. Внутренний голос замолчал.

Внедорожник приближался к последним строениям. Имир, казалось, не собирается сбавлять ход.

— Мы не остановимся? Разве мы еще не доехали? — нерешительно спросила Анжела.

Имир искоса на нее взглянул, и в этом взгляде была легкая насмешка и какое-то непонятное обещание. Анжела почувствовала сильное любопытство.

Уже не было смысла задавать вопросы, так как последние дома остались позади. «Ренджровер» снова ехал по необъятной заснеженной пустыне.

Дорога изгибалась дугой вдоль берега озера. Но вместо того чтобы ехать по ней, Имир включил нейтральную передачу, заглушил мотор и, улыбаясь до ушей, направил машину прямо вниз по склону.

Снег с глухим шорохом проминался под колесами, как взбиваемая подушка. По обе стороны машины словно взлетали облака сахарной пудры. Затем колеса медленно заскользили по льду.

Хохоча как мальчишка, Имир крутил руль в обе стороны, одновременно и сам наклоняясь то вправо, то влево.

У Анжелы не было никакого желания смеяться. Не в силах больше выдержать его взгляда, который показался ей совершенно безумным, она вцепилась в ручку дверцы, глядя на застывшее озеро:

— Мы сейчас провалимся! Ты спятил!

— Не бойся, Анжела! Ничего страшного! Я в этом разбираюсь с детства, знаешь ли. В такие зимы лед прочный. Даже лисы не нужны, чтобы это понять!

— Лисы?..

— Да, лисы! — Имир снова захохотал.

Анжела еще раз оглядела поверхность озера, похожую на верхнюю часть торта под слоем глазури. Откуда взяться лисам? Да и что им тут делать?..

Имир снова завел мотор, включил третью скорость и с явным наслаждением позволил машине катиться вперед на малых оборотах.

Казалось, он знал, что делает. Анжела слегка успокоилась, когда мотор снова заработал. Теперь ей дышалось легче. Имир тоже успокоился.

— Когда мы были маленькие, дед водил нас на озеро охотиться или рыбачить. Зимой дорога через озеро самая короткая, но не всегда самая безопасная. Прежде чем ступить на лед, нужно посмотреть, есть ли на нем лисьи следы. Лисы очень осторожны. Там, где прошла лиса, человек точно пройдет, лед его выдержит.

— Но эта машина гораздо тяжелее и человека, и лисы…

Некоторое время он удивленно смотрел на нее, потом серьезным тоном произнес:

— Да, ты права.

Противоположный берег приблизился в мгновение ока. Здесь было темно из-за огромных деревьев с густыми кронами. Имир слегка сменил курс, выбирая путь там, где было меньше деревьев.

— Кажется, будто мы плывем в лодке, — сказала Анжела, чтобы хоть как-то нарушить гнетущее молчание.

— Да, Анжела, как говорят у вас, мы в одной лодке.

— На кого вы охотились с дедом?

— На кого только не охотились. На кабанов, лосей, волков…

— Волков?..

— А тебе доводилось охотиться?

— Мне? О боже, нет! Разве что за мухами и за черными мыслями…

— Мой брат — великий охотник. Вот увидишь, он и тебя научит.

— Вы шутите, дорогой друг.

Имир снова перешел на пониженную передачу:

— Держись!

Анжела и так держалась изо всех сил, вцепившись обеими руками в дверную ручку. Капот «Ренджровера» углубился в снег. Через пару секунд взвихрилось облако снега, и машина остановилась в нескольких метрах от деревьев.

— Ну вот, — с довольным видом сказал Имир, словно пилот, удачно посадивший самолет.

— Что вот? — спросила Анжела, испепелив его взглядом.

— Мы выехали прямо на дорогу.

— Какую дорогу?..

Она посмотрела на стену деревьев, которая вряд ли скрывала за собой землю обетованную — скорее вызывала ощущение темного, непроходимого леса.

— Вот там. — Имир указал на единственный небольшой просвет в этой стене.

Он выключил мотор. Воцарилась тишина. Казалось, машина поймана в огромную белую ладонь снежного гиганта. Было слышно лишь дыхание сидевших внутри людей. Потом их взгляды встретились и замерли.

— Ну вот, даже не поцеловались, — сказал Имир.

Анжела, покраснев, придвинулась ближе и разомкнула губы.

— Я имел в виду, что мы ни во что не врезались, — добавил норвежец. — Но кажется, застряли…

Он с трудом приоткрыл дверь, заваленную снегом, и выбрался наружу.

Интересно, случайной вышла оговорка или нет? Поди пойми этих мужчин…

Следя за Имиром, Анжела увидела, что он открыл багажник и вынул оттуда два небольших заступа для расчистки снега.

— Ты идешь? — крикнул он.

Холодный воздух ворвался внутрь через распахнутую дверь, и Анжела принялась дышать на пальцы.

— Посмотри в ящике для вещей!

Там нашлась пара новых теплых рукавиц, как раз подходящих Анжеле по размеру, и шерстяная шапочка. Уклониться от работы было невозможно.

Анжела с силой толкнула дверь и буквально вывалилась в снег.

Имир протянул ей заступ, который в его руках казался игрушечным, зато в руках Анжелы сразу стал невероятно громоздким.

— Нужно расчистить место, чтобы я смог развернуться, — объяснил он. — Приступаем!

— Как развернуться? — пробормотала Анжела.

— Я должен возвращаться в Осло.

— Да, в самом деле…

— Копай!

— Да…

Было так холодно, что, очевидно, оставалось только двигаться, чтобы не замерзнуть.

— У меня ноздри смерзлись! — простонала Анжела.

— Двигайся! Не стой без движения! Двигайся, только не слишком энергично, иначе пот заледенеет.

Оба принялись молча раскапывать заваленный снегом «ренджровер». Из-за того, что Анжела постоянно смотрела на снег, слегка поблескивавший в серо-голубом свете непонятного дня-ночи, у нее заболели глаза. Однако работа согрела ее до такой степени, что она удвоила усилия.

Лишь один вопрос не давал ей покоя.

Когда Имир с довольным видом взглянул на результаты их трудов и бросил свой заступ обратно в багажник, Анжела воткнула свое орудие в снег и спросила:

— А как же я? Останусь здесь?

— Никаких проблем. Мой брат должен был услышать шум мотора. Он сейчас придет. Он всегда меня встречает. Не бойся.

— Можно мне сейчас вернуться в машину?

— Да. Я срублю дерево и разведу костер.

Анжела захлопнула за собой дверцу изо всех сил, чтобы мифический брат Имира наверняка это услышал.

С тех пор как она и Имир здесь остановились, его жесты и голос стали более резкими. Возможно, его волновала предстоящая встреча Анжелы с его братом. Ей очень хотелось увидеть обоих близнецов стоящими рядом, оказаться в доме их детства. Драма прошлого казалась ей очень отдаленной. Так же как и ее собственная жизнь, ее страна, ее отец, ее фотографии…

После всех испытаний в стране, где нет ни дня, ни ночи, ей предстояло войти в бесконечный лес. Даже если ей не суждено будет выйти оттуда невредимой, она ни за что не пожалеет о своем путешествии. А Бьорн?.. Где он? Что он делает, вновь отставленный из следователей? Вспоминает ли о ней?

Анжела прогнала все эти беспорядочные мысли, увидев огонь костра.

В восхищении она смотрела сквозь огонь на Имира, и у нее складывалось впечатление, что его фигура окаймлена высокими языками пламени. Ей казалось, что он разговаривает с ними. Хотя на самом деле, конечно, он, скорее всего, разговаривал с самим собой — как часто делала и она. Разве можно обращаться к огню с таким серьезным видом? Имир взглянул на Анжелу сквозь завесу пламени, потом достал из багажника большое покрывало:

— Можешь выходить! Посмотрим на огонь!

— Но…

Однако Имир уже распахнул дверь машины и протягивал Анжеле руку.

Несколько мгновений спустя она была с головы до ног укутана в покрывало и сидела у костра, словно индейская женщина, ожидавшая возвращения мужа — воина и охотника.

Имир, опустившийся на корточки возле Анжелы, смотрел на нее каким-то необычным взглядом. Под благотворным влиянием тепла в ней понемногу начинало пробуждаться желание. Когда Имир склонился над ней, она подумала: «Сейчас…» Но, как выяснилось, он всего лишь хотел размяться. Его суставы захрустели громче, чем ветки в пламени. Он подтянул ствол срубленного дерева ближе к центру костра, потом взглянул на часы и сказал, поморщившись:

— Мне нужно ехать, прямо сейчас.

Перед тем как вернуться к машине, он вынул из кармана фляжку со спиртным, а также небольшой листок бумаги, на котором были написаны какие-то слова:

— Вот, возьми. Записку отдашь моему брату.

Сев в машину, он завел мотор, развернулся, потом устремил на Анжелу прощальный взгляд — какой-то необыкновенно грустный. И наконец, направил внедорожник в сторону озера.

Вспыхнули фары — словно красные глаза убегающего животного.

«— Анжела! Он тебя бросил!

— Да нет же, не паникуй! Он не мог бросить меня здесь совсем одну! Это же чистое безумие!

— Вот именно. Но ты же сумасшедшая!».

Только без паники. Во всем этом конечно же есть какой-то смысл.

Чувствуя себя одинокой, как никогда, Анжела уселась, согнувшись под своим покрывалом и приблизив колени к груди. Ей хотелось, как черепахе, втянуть в себя руки, ноги, голову. Покрывало теперь было самым большим сокровищем из всего, чем она когда-либо владела. Только не раскисать. Брат Имира конечно же скоро придет.

Она выпила немного талой воды, смешав ее со спиртным из фляжки, и погрузилась в созерцание языков пламени. Невозможно было их сосчитать или даже отделить друг от друга. Они ровно гудели и поднимались прямо вверх, видимо радуясь полному отсутствию ветра. От их буйной пляски на расслабленное лицо Анжелы падали красно-золотые отблески.

Ее зрачки, слегка расширенные от алкоголя, были устремлены на густую стену деревьев. Неужели кто то живой и впрямь мог оттуда появиться?

Подталкивая ближе к костру оставшуюся часть ствола, она продолжала задавать себе тот же самый вопрос. Вокруг нее сгущалась темнота. Лес как будто понемногу приближался к ней бесшумными шагами хищника. Озеро теперь было больше похоже на темную бездну. Не выдержав, Анжела всхлипнула. Слезы подействовали на нее благотворно: она немного успокоилась и даже согрелась. Вскоре уже нельзя было разлить ничего вокруг — лишь костер, в котором догорали последние сучья. Анжела наклонилась вперед, чувствуя на щеках слабое тепло.

«Интересно, что я чувствую сильнее — холод или страх?» — подумала она, пытаясь не возвращаться к печальному факту: «Он меня бросил».

Одна в полярной ночи, стиснув зубы, чтобы не стучали, Анжела смотрела на умирающее пламя и чувствовала, что ей так холодно, как будто она оказалась в одном из своих кошмаров.

Глава 30

Оцепеневшая, скованная холодом, Анжела вытряхнула на язык последние капли, еще остававшиеся во фляжке. Потом бросила фляжку в погасший костер. Чтобы сохранить тепло, она сжалась под покрывалом, обхватив руками голову и уткнув подбородок в колени. Сначала она хотела сесть прямо в пепел костра, чтобы проверить справедливость утверждения, что если тепло ягодицам, то тепло и всему телу, но в конце концов отказалась от этой идеи.

Вдруг она услышала волчий вой.

И вслед за ним — возбужденный собачий лай, сквозь который тут же прорвался повелительный человеческий голос.

Анжела стоически выпрямилась в своей импровизированной мантии, вглядываясь в тот едва заметный просвет среди деревьев, на который указал ей Имир.

Над деревьями поднялось облако снежной пыли. Затем снег улегся, и опять стало тихо. Потом Анжела снова услышала шум: у нее возникло ощущение, что кто-то приближается, но не по ровному пути, а периодически съезжая в низины, откуда не доходит звук.

Она почти ничего не различала — лишь какое-то рыжеватое пятно, то появляющееся, то исчезающее на неровной дороге в окружении снежных завихрений. Кажется, ненадолго оно замедлилось, пытаясь преодолеть очередную преграду. Сначала Анжеле показалось, что в руке у человека длинный кнут, которым он хлещет своих зверей, но, когда человек выехал из леса, оказалось, что никакого кнута не было.

Она увидела воочию то, о чем раньше только читала: легкие узкие сани, запряженные сворой ездовых собак, мчавшейся во весь дух.

Кожаная упряжь была почти незаметна в густой собачьей шерсти, и казалось, что сани движутся благодаря какому-то волшебству. Вскоре Анжела смогла примерно сосчитать собак. Их оказалось около дюжины: огромные шерстяные комья с энтузиазмом мчались вперед, ведомые двумя наиболее крупными животными.

На плечах возницы была меховая шкура, очень похожая на шкуры собак. Наушники меховой шапки развевались на ветру. Внезапно Анжела осознала, что если она может видеть его, то он тоже может ее видеть. Она машинальным и абсолютно неуместным жестом попыталась поправить волосы под шапкой.

Всего через пару минут Бальдр и его свора оказались прямо в центре утоптанной площадки, где недавно был разведен костер. Яростный лай собак заглушили резкие окрики хозяина, и все стихло.

Анжела снова невольно сжалась, поскольку собаки подбежали почти вплотную к ней. Они глухо рычали и порой кусали друг друга. Пар от их дыхания образовал густое облако. Казалось, они ничуть не устали. Анжела заметила, что вожаки своры, две хаски[82] с синими глазами в черных ободках, бело-коричневой шерстью и пятнами на голове, не отрывают от нее глаз. Она не знала, на собак или на их хозяина ей лучше смотреть.

Бальдр едва удостоил ее взглядом, сойдя с pulka — низких саней. Затем достал из них бидон и напоил собак. И только после этого приблизился к Анжеле.

— Tag, — сказал он, кашлянув.

Анжела произнесла то же самое слово, услышанное ранее от Имира. Поскольку внешне Бальдр был его копией, Анжела больше смотрела на его одежду, которая была не просто несовременной, а походила на ту, которую носили в этих краях, вероятно, несколько столетий назад. Казалось, Бальдр выпал откуда-то из другого времени, специально чтобы ее разыскать. Итак, в лесах Великого Севера нынешняя модная тенденция заключалась в преимущественном внимании к изделиям из меха и кожи.

Телосложение Бальдра было таким же впечатляющим, как и у его брата-близнеца. Сейчас Бальдр казался выше и мощнее благодаря тяжелым ботинкам на меху и длинной дубленке с накладными карманами и широкими меховыми обшлагами и воротником. Кроме того, на нем было нечто вроде кожаного нагрудника, закрывавшего нижнюю часть лица, для защиты от ветра. Видны были только глаза — два серо-голубых огня, как у Имира. Сейчас они изучали записку. Когда Бальдр дочитал, его глаза словно бы стали еще ярче.

— Ты будешь желанной гостьей в нашем доме, — удивительно мягко и непринужденно произнес он.

— Вы тоже говорите по-французски! — воскликнула Анжела, не скрывая облегчения.

— Я говорю на шести языках… живых. Я их выучил по книгам.

С этими словами он сделал знак, приглашая ее следовать за ним к саням.

— Я люблю книги, — продолжал он. — Брат всегда мне их привозит. Но сегодня в первый раз он привез кого-то живого. Ты тоже будешь для меня книгой… в каком-то смысле.

Словно кучер, приглашающий подняться в свой фиакр, Бальдр откинул меховую полость, укрывавшую сани, и помог Анжеле сесть.

— Спасибо… Бальдр, — сказала она, наблюдая за его реакцией на произнесенное имя.

Но он, казалось, не обратил на ее слова особого внимания. Зато собаки, оборачиваясь, смотрели на нее явно враждебно.

— Они не злые, — заверил ее Бальдр, прежде чем она успела что-то спросить.

Внезапно две собаки сцепились — кажется, они оспаривали друг у друга место. Вожак грозно залаял, но это лишь усилило общую возню. Сани задрожали. Бальдр шагнул в гущу собак, чтобы их разнять.

Вцепившись в пахнущую псиной полость, Анжела с изумлением увидела, как Бальдр схватил одну из собак за загривок, поднял на уровень лица и укусил за ухо. Жалобный визг мгновенно заставил остальных животных прекратить грызню, и свора успокоилась.

Бальдр сплюнул и вернулся к саням. Он заботливо укутал Анжелу в меховые покрывала, потом повернулся к ней спиной. Он остался стоять, упираясь расставленными ногами в бортики саней. В ту же секунду, как он положил руки на опорную перекладину, собаки замерли в напряженных позах, поскуливая от возбуждения. Анжела с наслаждением подвигалась среди теплых покрывал, затем высвободила руку и ухватилась за широкий кожаный ремень, прикрепленный к дну саней.

Множество мохнатых голов с высунутым языком повернулись к Бальдру. Внимательные взгляды, навостренные уши, виляющие хвосты, напряженные лапы. И все собаки дергали постромки, как одержимые. Бальдр гулким голосом выкрикнул какую-то команду и выдернул из снега огромный крюк, служивший своеобразным якорем. Хотя никаких поводьев между возницей и животными не было, сани вздрогнули, и собаки помчались к лесу.

Лай прекратился, так же как и резкие рывки саней в самом начале пути, и поездка превратилась в неожиданно захватывающее удовольствие. Прежде всего, радовало отсутствие шума мотора в сочетании с удивительной скоростью. Частое ритмичное дыхание и легкий топот собак, скрип полозьев по снегу создавали приятный убаюкивающий звуковой фон.

Из-за спины Бальдра Анжела почти не видела собак — только гигантский веер пушистых хвостов. Она высунула голову из меховых покрывал и посмотрела по сторонам. Если слегка напрячь фантазию, можно было убедить себя, что слышишь легкий звон колокольчиков. Анжела засмеялась от радости и запрокинула голову, позволяя ветру свистеть ей в уши.

В памяти промелькнули детские катания на санках с горок, потом юношеские поездки на мотоциклах то с одним, то с другим поклонником, в которого вцепляешься изо всех сил, чтобы не свалиться… И вот теперь, словно несчастная принцесса из сказки, она убегает в сказочный лес от своих невзгод…

Сани затряслись и немного замедлили ход. Дорога начала изгибаться, подниматься, спускаться. Чтобы собакам было легче на подъемах, Бальдр время от времени спрыгивал с саней и бежал рядом, шумно дыша. Затем деревья плотнее сомкнулись по обе стороны дороги. Сейчас сани ехали по краю расселины, проходящей вдоль невысокого горного выступа, которая все углублялась, спускаясь к самым корням, к глубинному сердцу леса.

Бальдр что-то прокричал над головой Анжелы. Она подняла голову, но не смогла ничего увидеть, кроме наброшенной на его плечи заиндевелой шкуры, развевавшейся на ветру. Видимо, он приказал собакам замедлить ход, так как дорога стала наклонной. Увидев, что он сильно наклонился в сторону, чтобы как можно сильнее уравновесить собой сани, Анжела подумала, что ей нужно сделать то же самое. Она храбро выкарабкалась из своего мехового кокона и наклонилась над бортиком с той же стороны, что и Бальдр. Ее встряхнуло, в лицо полетел снег. Но Бальдр, не говоря ни слова, приподнял ее и вернул на место, как нашкодившего щенка.

На этот раз именно он расхохотался. Продолжая подавать команды, на которые вожаки своры отвечали отрывистым лаем, он одновременно смотрел на свою пассажирку.

Дорога снова выровнялась, и вскоре сани выехали на открытое пространство.

— Можешь встать, если хочешь. Мы почти приехали!

Анжела не заставила просить себя дважды и встала рядом с Бальдром, ухватившись за перекладину и прижимаясь к нему боком.

Глава 31

Боль была так сильна, что Бьорн не мог ни определить ее источник, ни разобраться, в каком состоянии пребывают отдельные части тела, ни даже понять, в какой позе он находится. Единственным образом, четко отпечатавшимся в его сознании, было лицо того, кто бросил его здесь умирать.

От холода и боли сердце билось медленнее. Этот здоровенный скот избил его до полусмерти, лоскутьями сдирая кожу и рассекая плоть огромной дубинкой.

К счастью, заснеженные обломки убежища Бьорна образовали вокруг него некое подобие панциря и камеры искусственного охлаждения одновременно. Пот, выступивший на его теле от страха и судорожных движений, впитался в этот неожиданно образовавшийся кокон. Тело почти окоченело от холода, но, в конце концов, это не так страшно — по крайней мере, голова цела.

«Малер», — подумал Бьорн. Неожиданный проблеск сознания, который помог ему собраться с духом, был вызван всплывшей в памяти мелодией. Не избавив его от резкой стреляющей боли, несколько нот, тем не менее, каким-то волшебным образом полностью вернули ему ясность сознания. Это была одна из самых печальных и самых красивых мелодий, которые ему доводилось слышать.

Воспоминания, и среди них недавние важные сведения, с усилиями пробивались в его сознание, словно бы не принадлежали ему, а приходили извне. Эта музыка, этот едва ощутимый ритм сделали идею выживания главнейшей на данный момент. Два лица выплыли из тумана в ореоле нот. Он никогда не мог забыть мелодии, утешавшей его после ухода дочери, затем жены.

Нежность мелодии вела его среди мертвецов. Потом он неожиданно вспомнил, что у него разбита голова, и вдруг испугался, что не узнает своего лица — не вспомнит, каким оно было еще вчера. Вдруг оно уже старое?.. В детстве он любил вглядываться в лицо каждого встречного старика, оно казалось ему прекрасным: морщины заслоняли собой любые шрамы и образовывали целые картины, пейзажи прожитых жизней, такие умиротворенные, вокруг светлых озер глаз и немых лощин губ…

Постепенно Бьорн начал ощущать свое тело — туловище, конечности и голова были на месте, а значит, можно было продолжать жить.

Он понял, что в ушах звенит от полной тишины. Сад был безмолвен. Ветер прекратился, больше не слышно было его свиста среди развалин.

Один за другим, мускулы начали рефлекторно подрагивать. Бьорн попытался улыбнуться, надеясь на то, что улыбка выглядит победоносной. Жалкая победа. Вскоре он с разочарованием понял, что его кажущееся возрождение к жизни — не более чем судорожный озноб. Через час он застынет, онемеет, не сможет пошевелиться. Он пытался справиться с болью, но понимал, что более серьезную опасность представляет холод. Гнев придал Бьорну сил, он зашевелился и пополз. Сантиметр за сантиметром.

Извиваясь, словно агонизирующая змея, он скользил между обломками досок. Миновав их, он зарылся лицом в нежный холодный снег, и это прикосновение взбодрило его не хуже ледяного душа. Теперь от дома его отделяло не больше полутора десятков метров. Чувствуя себя скарабеем в огромной пустыне, Бьорн пополз, оставляя за собой широкий неровный след, усеянный красными пятнами.

Чтобы сберечь силы, он разделял каждое движение на множество крохотных фаз, соответствующих вдохам и выдохам. Три первых метра он преодолел за десять минут. Потом его движения еще более замедлились: он полз, испуская стон при каждом рывке, и ему казалось, что время замедляется, а дом становится все дальше. Он старался не отрывать глаз от небольшой боковой лестницы, ведущей в кухню, но все больше сомневался в том, что ему удастся по ней подняться.

Вдруг его колено ударилось обо что-то под снегом. Бьорн зарычал от боли и с усилием приподнял заднюю часть тела. Оказалось, он волочил колено по какому-то препятствию, пока оно, преодолев его, не соскользнуло с другой стороны.

Усилием воли ему удалось заставить себя двигаться механически, не думая о цели, — и фасад дома наконец занял поле его зрения целиком. Бьорн различил неровный рельеф обледеневших ступенек. Подумав о том, что его ждет, он отнюдь не почувствовал себя лучше.

Наконец его рука коснулась нижней ступеньки. Он сделал рывок и попытался ухватиться за вторую. Даже в обычном состоянии такой подъем был бы не самым легким. Ведро с солью для посыпания льда находилось с другой стороны дома, у главного входа. Черт, стоило ли ползти через весь сад ради того, чтобы окоченеть здесь, лежа животом на ступеньках?.. Как бы принести ведро?..

Огромная снежинка влетела прямо ему в глаз. Бьорн яростно тряхнул головой, совсем забыв о сломанной челюсти, которую от этого движения пронзило адской болью. Чтобы хоть слегка унять ее, Бьорн склонил голову на целительный снег, повернувшись лицом к стене.

Трещина в матовом стекле подвального окна показалась ему подбадривающей улыбкой. Ему оставалось лишь толкнуть стекло, что он и сделал — прямо лбом. Стекло выпало. И тут же тепло подвала волной окутало его голову, заполнило потные складки на шее.

Бьорн благословил свое принятое некогда решение сделать подвальное окно достаточно большим.

В пустом оконном проеме окровавленное лицо Бьорна напоминало морду бездомного кота, ищущего на ночь убежища после драки. Он просунул в проем обе руки и, ухватившись изнутри за углы рамы, продвинулся вперед. В какой-то момент ему показалось, что он не пролезет полностью и застрянет. Но плечи постепенно, сантиметр за сантиметром, проходили внутрь. Вид огня, трепетавшего позади закопченной заслонки парового котла, дал ему небольшую крупицу надежды. Со скоростью улитки он продолжал продвигаться, скребя носками ботинок заснеженную неровную землю снаружи. Жар подвала понемногу высушил его куртку, разбухшую от растаявшего снега; материал сжался, и это облегчило продвижение. К тому же Бьорн, чувствуя, что освобождение близко, удвоил усилия.

Наконец он протиснулся в окно полностью и упал на мешки с картошкой, откуда скатился к основанию котла. Теперь можно было отдохнуть. Бьорн с облегчением вытянулся и прикрыл глаза, чувствуя, что сердцебиение снова замедляется.

Прежде чем в глазах у него снова помутилось, ему показалось, что он видит на стене движущуюся картинку, как в кино. Неровный горизонт зимнего пейзажа, утопающего в ночной темноте… Крошечная фигурка, бегущая, не разбирая дороги, в надежде на спасительное убежище — и не знающая, что бежит прямо в пасть кровожадного огра…

Удастся ли ему предупредить Анжелу? Или за ней уже захлопнулась ловушка? Скорее всего, да. Эта чертовски романтичная женщина наверняка даже о ней не заподозрила. А Крагсет и Йохансен — сумеют ли они разгадать подоплеку дела?..

Бьорн закрыл глаза. Уже на пороге забытья он одними губами произнес имя Анжелы.

Глава 32

Анжела с первого взгляда влюбилась в деревянный дом близнецов, дом их детства, принадлежавший их отцу, а раньше — деду и, несомненно, многим поколениям предков до него. Бальдр с гордостью сообщил ей, что с тех давних пор в доме почти ничего не изменилось. Бальдр жил, как и его предки, по-простому. В доме не было ни электричества, ни водопровода.

Но это оказалось не единственным поводом для удивления: войдя в дом, Анжела продолжала удивляться чуть ли не на каждом шагу. И даже если ее хозяин старался сделать все, чтобы облегчить ей жизнь в подобных условиях, она привыкала к ним не без труда.

Дом был столь же суровым внутри, сколь очаровательным казался снаружи. Небольшие низкие двери запирались на обычный деревянный засов. Входя, Бальдр вынужден был сильно наклоняться; круглая выемка в середине верхней перекладины свидетельствовала о том, что он — а до него наверняка и многие другие — не раз об этом забывал.

Собачья свора жила в сенях, отделенных от большой жилой комнаты — skali — тонкой дощатой перегородкой. Щели между досками были достаточно широкими, чтобы пропускать тепло и запахи. Анжела быстро привыкла к запаху псины, пропитавшему весь дом. По ночам то и дело слышалось рычание собак, грызшихся между собой, или отрывистый лай одного из животных во сне — должно быть, им снились огромные заснеженные пространства.

Оба вожака своры — Сколл и Хати — постоянно оспаривали друг у друга главенство. Бальдр называл их «псами луны»; это было одно из его выражений, которые восхищали Анжелу.

В центре комнаты был очаг — широкое прямоугольное углубление в полу. Бальдр сжигал в нем огромные бревна целиком. Если ему нужно было что-то в противоположной части комнаты, он просто перешагивал через огонь. Кроме одной кровати в комнате была еще дополнительная — в алькове с дверцами, запиравшемся, как шкаф. У стены с множеством маленьких окон в квадратных деревянных переплетах стоял мощный деревянный стол, вдоль которого тянулись скамьи. Анжела сразу выбрала себе место — за одним из концов стола, где можно было сидеть, прислонившись спиной к выемке в стене, образовавшейся от прикосновения десятков других спин. Одна из стен комнаты была сплошь в книгах; они стояли на грубых деревянных открытых полках со скошенными краями и так плотно примыкали друг к другу, что не было видно переплетов — одни лишь корешки, некоторые сильно пожелтевшие.

Когда Бальдр хотел процитировать Анжеле что-нибудь из «Старшей Эдды», он брал очки для чтения, всегда лежавшие на углу стола, снимал с полки книгу, и тут же с ним происходила удивительная метаморфоза: лесной варвар превращался в ученого отшельника, одержимого мифологией и поэзией. С первых же часов знакомства с ним Анжела поняла, что это один из тех маргиналов, которые словно замкнуты в своих отдельных вселенных. Его страсть к чтению подобного рода, развившаяся благодаря полному одиночеству, носила характер некой безобидной мании. Во всяком случае, явно безобидной для Анжелы, пребывающей на седьмом небе от счастья, — единственной зрительницы, из первого ряда лож наблюдающей за этим необычным представлением, так сильно отличающимся от всего, что она видела раньше.

Перейдя от одного брата к другому, она как будто прошла сквозь еще одно зеркало. Такие моменты были невероятно захватывающими. Анжела догадывалась, что будут и другие, еще более фантастические.

Хотя Бальдр пережил ту же семейную драму, что и его брат, по натуре он сильно отличался от Имира, будучи более живым, веселым, образованным и утонченным. Сумрачная и немного тяжеловесная красота Имира приобретала в чертах его близнеца какой-то странный мистический отсвет. Каждый его жест, каждое тщательно обдуманное слово были настолько же непринужденными, как и его ниспадающие на плечи светло-русые волосы.

Говоря о своих собаках, Бальдр сказал, что Сколл преследует солнце и однажды его настигнет и проглотит, а Хати проглотит луну. Или рассказывал о ветре — божестве в облике орла, который нагоняет бури взмахами своих огромных крыльев. Они так сильны, что могут заставить море выйти из берегов или раздуть лесной пожар. Анжела, совершенно очарованная, чувствовала, что влюбляется в этого человека даже сильнее, чем в его брата-близнеца.

К исходу бессонной ночи, проведенной возле очага напротив Бальдра, с пылом повествующего о древних мирах и о нашем мире, обреченном исчезнуть, когда настанут сумерки богов, Анжела начала потихоньку клевать носом. Бальдр, спохватившись, извинился и встал, при этом его голова почти коснулась деревянной балки, на которую падали отблески пламени. Анжела не заметила тяжелого молотка у него за поясом.

Бальдр постелил ей шкуры у огня, но она выразила настойчивое желание спать в алькове.

Когда Анжела закрыла за собой створки, Бальдр снова заговорил. Она бы охотно слушала его и дальше, но ее сморила усталость. Ничего не оставалось, как заснуть. Заснуть вдалеке от враждебного мира, гораздо более жестокого, чем лунные псы, рычащие посреди заснеженного леса — «белой гривы равнины», как называл его Бальдр. Анжеле хотелось забыться как можно быстрее, чтобы не думать о том, что могло оказаться правдой, о том, что неизбежно ее ожидало, о том, кто такие были Имир и Бальдр, о том, что сделал бы ее отец, оказавшись в отеле «Европа» в период недавних трагических событий, о Жозетте, которая, возможно, сейчас наблюдала за ней с небес, о славном толстяке Бьорне, который, кажется, к ней привязался…

Внезапно Анжела поняла, что должна признать очевидную истину.

Ее хозяин, похожий на полубога, как никто другой, подходил на роль Золотой бабочки. И вот теперь он взял ее под крыло. Этот дом, где нашла убежище его больная душа, — не был ли он куколкой, откуда вышла бабочка?.. Откуда в этом создании столько красоты?.. И кому здесь на нее любоваться, кроме собак, сейчас возившихся за перегородкой?..

Наконец пришла настоящая ночь, та, что успокаивает душу. Забравшись под звериные шкуры, Анжела погрузилась в сон. Пребывая в сладостном забытье, лишенном сновидений, она улавливала, как поскрипывают половицы под ногами гиганта. Или, может быть, это скрипели балки — от непривычного тепла, вызванного присутствием женщины? Или деревья в лесу пели ей колыбельную?..

Проснувшись утром, Анжела ожидала увидеть солнце, но почти сразу поняла: глупо ждать, что оно встанет сегодня исключительно ради нее. Здесь, на севере, отсутствие солнца над горизонтом ощущалось еще сильнее, чем в Осло. К счастью, как вспомнила Анжела, завтра зимнее солнцестояние, а потом день начнет прибавляться.

Вытянувшись на спине под грудой шкур, более тяжелых, чем она сама, и скрестив руки под головой, Анжела постаралась отогнать внезапное дурацкое видение: оба близнеца празднуют Йоль, чокаясь огромными, размером с ведро, кружками с пивом.

Голос Бальдра пробудил ее окончательно. Это был крик — но непонятно, боли или удовольствия. Анжела приоткрыла одну створку алькова и увидела, что комната пуста. Огонь слегка потрескивал в очаге.

Набросив на плечи шкуру, словно мантию, Анжела пошла к окну. Снег, даже в темноте, сиял белизной. Зрелище, представшее ее глазам, было гораздо интереснее восхода солнца: Бальдр, полностью обнаженный, разбил лед в поилке для собак и теперь обливался ледяной водой, стоя на снегу.

— Утренний туалет викинга, — с улыбкой прошептала Анжела, отпуская себе невольный грех вуайеризма.

Бальдр нисколько не походил на спортсменов, которых она иногда фотографировала в раздевалках. На теле его не было волос, и тем больше оно напоминало монументальную скульптуру. Это был хищник, красующийся среди своих владений. Ожоги на ногах лишь добавляли мужественности его облику. И как хищник, он фыркал и рычал. Кожа его была такой бледной, что он слился бы с окружающим пейзажем, если бы Анжеле вздумалось этого викинга сфотографировать. Впрочем, она не испытывала такой потребности.

Увидев, что Бальдр развернулся и быстро направляется к дому, она отскочила от окна и снова спряталась в алькове.

Прошло несколько минут. Анжела не решалась выходить. Глупо было бы рассчитывать на горячие круассаны… Да и существует ли хоть что-нибудь за пределами этого дома, затерянного во времени? В какой мир Имир ее привез?

Они пробудились, после того как настали сумерки богов, — Бальдр и Анжела, единственные уцелевшие, избранные судьбой, чтобы вновь продолжить род человеческий. В священном восторге она бросится в объятия этого человека, этого мужчины, обладающего таким потрясающим телом. Еще никогда ее самоотверженность не была так тесно связана с любовью. И что, спросила она себя с долей цинизма, вы обзаведетесь кучей маленьких викингов?

Голос полубога вернул ее к реальности:

— Вставай! Хочешь принять ванну?

Кровь Анжелы заледенела при этих словах. Она осторожно открыла створку и, увидев улыбку на лице Бальдра, на всякий случай сразу же посмотрела вниз. Но он был полностью одет.

— Нужно поторопиться, а то вода остынет.

Последнее слово вызвало у нее вздох облегчения.

Если вода может остыть, значит, она теплая! Наконец хоть что-то теплое, хорошее, настоящее. Что-то привычное.

Анжела широко распахнула створки и увидела по ту сторону очага длинное оцинкованное корыто, над которым поднимался пар. Невольно спросив себя, не собирается ли Бальдр сварить ее в кипятке, чтобы мясо размягчилось, и только потом съесть, она все же решила искупаться — слишком сильным было желание принять горячую ванну.

— Ты останешься здесь? — спросила она с легким замешательством.

Из-за неопределенной интонации Бальдр принял ее вопрос за утверждение. Он кивнул и взял ее за руку:

— Не беспокойся, я о тебе позабочусь.

О, эта проклятая фраза, которую так мечтают услышать все женщины!

Все существо Анжелы требовало заботы и внимания.

И дальше произошло нечто немыслимое: Бальдр освободил ее от шкуры, в которую она была укутана, и погрузил в горячую воду. Он намыливал ее, массировал, обмывал — и все это без единого слова, без единого взгляда, без единого двусмысленного жеста.

Потрясенная, Анжела подумала: «Вот так меня мыли в детстве».

Этим все и ограничилось.

Сушеные фрукты, крепкий чай с пряным ароматом, огромные бутерброды с сочными кусками семги, прилипавшими к зубам… Насытившаяся и довольная, Анжела подвинулась на скамье, прислонившись спиной к стене, и, кажется, снова задремала. Во всяком случае, исчезновения Бальдра она не заметила. Когда, очнувшись, Анжела обнаружила, что его нет, она не решилась его искать, тем более что не знала, остался он где-то в доме или ушел. Хотя ей уже давно не терпелось изучить весь дом и прежде всего — подняться по небольшой пологой лестнице, лишенной перил, в комнату Бальдра.

Вместо этого она еще раз внимательно осмотрела комнату, в которой находилась. Сейчас Анжела чувствовала себя вполне уверенно. Такая быстрая адаптация удивила ее саму. Странно, но чем сильнее отличалась обстановка от той, к которой она привыкла в своей французской провинции, тем она казалась ближе и родней. Интересно, что положено делать жене викинга, когда муж уходит на охоту?..

Она отнесла миски в каменный чан для мытья посуды. Вообще-то, в этом архаичном дизайне есть своя прелесть… Анжела непроизвольно рукой поискала краны, но их, разумеется, не оказалось. Рядом стояло ведро с водой, наполовину пустое. Ее хозяйственное рвение испарилось как по волшебству. Пожалуй, лучше подбросить дров в очаг… Ей удалось сдвинуть одно из бревен, лежавших у двери, докатить его до углубления в полу и столкнуть туда. Огромное облако пепла взвилось до самого потолка. Задыхаясь от кашля и проклиная себя за глупость, Анжела с трудом добралась до входной двери и распахнула ее. В лицо ей ударил поток ледяного воздуха.

«Господи, да что ж тебе на месте не сидится? Ты гостья, сиди смирно и будь вежливой — больше от тебя ничего не требуется! На улице такая хорошая погода, к тому же наконец день. Раз уж ты не знаешь, за каким чертом ты здесь, лучше всего наслаждаться природой и ни о чем не думать!»

В сером сумраке раздалось какое-то хриплое ворчание. Как выяснилось, инстинкт самосохранения у Анжелы продолжал существовать, потому что в течение нескольких секунд все ее чувства обострились. На всякий случай она отступила к порогу, затем пристально осмотрела окрестности.

Слух быстро подсказал ей, что означают услышанные звуки: судя по всему, это было довольное свиное хрюканье. Анжела надела куртку и ботинки, решив обойти все хозяйские владения.

Напротив главного дома располагался небольшой домик вроде шале, на сваях. По бокам его тянулись колонны из гладко обтесанного дерева, соединенные поверху полукруглыми сводами, так что стены представляли собой ряды ниш. Анжела поднялась по лестнице на узкую террасу и толкнула дверь, окруженную высокой стрельчатой аркой, подумав, что дом как будто предназначался для огромной куклы.

За дверью оказались мешки и ящики со съестными припасами, а к деревянным потолочным балкам были подвешены вяленые мясо и рыба. Эта замечательная кладовая могла обеспечивать потребности хозяина в еде на протяжении многих месяцев.

Когда Анжела снова вышла на улицу, ее глаза уже настолько привыкли к полусумраку, что в расширенных зрачках искрились отблески снега.

Ей показалось, что она услышала голос Бальдра. Она обогнула дом и направилась к небольшому загону, образованному частоколом. Этот забор из вбитых в землю один подле другого кольев был похож на те ограды, которые ей доводилось видеть в глухих деревушках Бретани.

Бальдр, кажется, разговаривал с собаками. Но, прислушавшись, Анжела подумала, что это не столько разговор, сколько некая торжественная литания, обращенная к каким-то высшим силам.

Глядя одним глазом в узкий просвет между двумя кольями, она пыталась понять, что происходит. Бальдр сидел на корточках возле неподвижного животного и что-то негромко говорил ему на ухо, словно всадник, желающий подбодрить коня.

Анжела никогда раньше не видела настоящего кабана. Вид у него был спокойный, пятачок изредка подрагивал, словно животное принюхивалось. Бальдр чесал его щетину чем-то вроде гребня, кажется, костяного. Ноги кабана почти полностью утопали в грязном снегу. Бальдр что-то ласково приговаривал, левой рукой орудуя гребнем, а правой рукой поглаживая кабаний бок.

Анжела не сомневалась, что кабан с легкостью растопчет ее, если ему вдруг не понравится ее присутствие. Но, заметив, что на корыте с едой написано его имя, она успокоила себя тем, что это не простой домашний скот, а домашний любимец — стало быть, по идее должен быть хорошо вышколен.

— Поздоровайся, Сонаргольт, — насмешливо сказал Бальдр.

Кабан перестал хрюкать и, тяжело ступая, двинулся к частоколу. Анжела в страхе попятилась. Чувствуя себя застигнутой на месте преступления, она пыталась сделать вид, что просто случайно шла мимо.

— Это кабан? — с глупым видом спросила она.

— Да, — ответил Бальдр. — Сонаргольт.

— А он не опасен? Зачем он тебе? Чтобы съесть?

— О, нет… Еще с тех пор, как он был маленьким кабанчиком, Сонаргольт — самая важная персона в этом доме.

— Ах вот как…

Бальдр обогнул ограду с внутренней стороны и вышел навстречу Анжеле. Она заметила, что калитки в заборе нет. По-собачьи виляя хвостом, кабан бросился вслед за хозяином. Но короткий повелительный окрик заставил его мгновенно остановиться.

— Я хотела посмотреть на собак… — робко проговорила Анжела.

— Ты выспалась? — не дослушав ее, спросил Бальдр.

— Да, спасибо.

— Это хорошо, потому что тебе понадобятся силы для охоты.

— Что?!

— Зато после охоты я покажу тебе самую красивую вещь на свете.

— Вот как?

— Да, Анжела.

Ее восхищала та манера, с какой он произносил ее имя. Если в устах Имира оно казалось немного неестественным, то в устах Бальдра, чей голос был более мелодичным, оно звучало как музыка.

Собаки, заслышав их приближение, залаяли и запрыгали вокруг саней.

— Не сегодня, не сегодня… — успокаивающе произнес Бальдр.

Собаки прекрасно его поняли и стали крутиться у них под ногами, словно огромные мохнатые клубки. Бальдр, улыбаясь, слегка отстранил их, одновременно наблюдая за Анжелой. Ей с трудом удавалось держаться на ногах, противостоя натиску животных. Потом она заметила, что вожаки кусают самых назойливых собак. Анжела безбоязненно погрузила руки в густую теплую шерсть обоих вожаков и сказала, гладя две головы треугольной формы, обращенные к ней:

— Сколл… Хати?..

Она говорила им, что они самые прекрасные псы на свете, что им повезло жить в таком чудесном месте.

Потом она заметила пристальный взгляд Бальдра. Его улыбка сменилась каким-то странным выражением. Он как будто смотрел сквозь нее. Анжела вдруг ощутила огромный неподвижный лес у себя за спиной.

— Она в лесу — эта прекрасная вещь, которую ты мне хочешь показать?

— Да, Анжела.

— Далеко отсюда? Мы пойдем пешком? Долго идти?

— Не очень.

Раньше Анжела никогда не ходила на снегоступах. Но, хотя и понимая, что со стороны наверняка выглядит комично, она держалась хорошо — давала о себе знать натура прирожденного исследователя. Анжела не отрывала глаз от следов Бальдра — это был единственный способ сохранять равновесие. Ее проводник редко оборачивался — ему не было нужды ее видеть, чтобы знать, рядом ли она. Хотя он старался идти не слишком быстро, каждый его шаг равнялся двум шагам Анжелы.

После двух часов этого карикатурного похода, словно на ходулях, Анжела была вся в поту, но, по крайней мере, у нее ничего не болело. Ну что ж, не ближний свет, но и не конец света…

Время от времени она видела изогнутые или сломанные деревья, нарушавшие четкий черно-белый узор заснеженного леса. Бальдр и Анжела шли по укрытой снегом дороге, не встречая никого по пути. Словно бы сам лес их сопровождал. Снег просыпался им на головы с веток деревьев, клонящихся под его тяжестью. Удастся ли увидеть небо? Хотя какое там небо… вокруг расстилался сплошной снежный океан. Высокие деревья напоминали мачты затонувших кораблей.

Анжела думала: «Я иду по воде. Ведь снег — это просто вода в другом состоянии. Значит, я в сущности иду по воде. Пары снегоступов достаточно, чтобы уменьшить вес моего тела. Я плыву по «гриве равнины». Я не знаю, приближаюсь я к своей настоящей жизни или удаляюсь от нее. Существую ли я еще для кого-нибудь в том, оставленном мире? Кто-нибудь меня ищет? Беспокоится обо мне? Может быть, повернуть обратно? Но как это сделать на дурацких снегоступах?.. Нет, не нужно больше ни о чем думать. Просто идти».

Они сняли снегоступы, повесили их на дерево и свернули с дороги. Покрытые снегом бесформенные возвышения лишь отдаленно напоминали скалы. Бальдр с легкостью взбирался по ним, хватаясь за стволы и ветки деревьев. В какой-то момент он протянул руку Анжеле, и та, задыхающаяся, но преисполненная любопытства, вцепилась в нее изо всех сил. В следующий миг она уже стояла рядом с Бальдром, вся в снегу с головы до ног. Она рада была увидеть, что он тоже тяжело дышит. Хотя ей показалось, что причиной тому было скорее возбуждение, чем усталость.

Она позволила ему отряхнуть снег с ее одежды и подумала: «Я знаю, зачем я сюда пришла. Чтобы увидеть Ледяной Дворец».

Бальдр выпрямился и некоторое время стоял, не шелохнувшись. Затем положил руки на плечи Анжелы и сказал:

— Смотри хорошенько, Анжела. Не торопись. Для того чтобы как следует все рассмотреть, нужно время.

Никогда еще выражение «объять взглядом» не казалось ей столь уместным. Над каскадом сталактитов поднимался глухой неровный гул. Сверху нависал полукруглый ледяной выступ, переливающийся всеми оттенками голубого и зеленого. С него медленно стекали ручейки воды, застывая и превращаясь во все более мощные сосульки — настоящие колонны из прозрачного льда. Сверкающая архитектура полярной ночи. Огромные ледяные щупальца, цепляющиеся за скалу. Среди них гулял ветер — его завывание было слышно издалека. Самые древние сталактиты достигали земли и застывали среди плотной ледяной пены. Некоторые раздваивались, словно пускали корни, — и очередная конструкция Ледяного Дворца была завершена. Теперь могло показаться, что столб замершей воды поднялся из земли, а весь каскад устремляется к небу.

Чтобы объять эту красоту, достаточно было одного, но долгого взгляда.

Анжела улыбнулась, представив себе, какой мог бы получиться кадр.

— Вот он, мой дворец. Тебе нравится?

Она обратила к Бальдру восторженное лицо ребенка, не ожидавшего такого сюрприза.

— Туда можно зайти?

Рука об руку они вошли в узкий, слегка наклонный проход между ледяными колоннами и оказались перед зеркальной стеной застывшей воды.

Анжела напрасно искала в ней хоть небольшой просвет. Бальдр молча указал ей на левый угол Дворца. Обогнув его, они оказались перед непрозрачной ледяной перегородкой. Без всяких объяснений Бальдр стянул перчатки, прижал к перегородке обе ладони и улыбнулся Анжеле, взглядом предлагая ей сделать то же самое. Она сняла рукавицы, сунула их в карманы и, ощутив прикосновение леденящего холода, не удержалась от вскрика. Бальдр осторожно поглаживал лед. Она стала делать то же самое. Их дыхание заглушал шум струящейся воды. Облачка пара, поднимавшиеся от их губ, обволакивали прижатые ко льду ладони.

Постепенно они словно бы срастались со льдом, превращались с ним в единое целое. Холод стал казаться теплом, лед под пальцами оживал, начинал трепетать. Четыре ладони все глубже погружались в его кристальную плоть. И вдруг перегородка подалась и рухнула. Груда осколков посыпалась к их ногам. Анжелу охватила радость — она чувствовала себя так, словно каким-то волшебством открыла магическую дверь.

Они вошли во Дворец.

Несмотря на отсутствие солнца, внутри было светлее, чем снаружи. Может быть, целая река заснула здесь на зиму? Изломанный рельеф стен украшали созвездия чуть подрагивающих светлых пятен — эти яркие отблески делали видимыми все неровности и уступы пещеры. Бальдр и Анжела находились словно в сердцевине огромного ледяного дерева, прозрачная, изрезанная морщинами кора которого, освещенная снаружи, преломляла свет и дробила его на тысячи бликов.

Может быть, Ледяной Дворец был некой гранью, отделяющей светлый мир от темного, потустороннего? Она и Бальдр были единственными, кто уцелел после сумерек богов. Укрывшись в сердце снегов, они выжили, питаясь плодами охоты, и теперь дадут жизнь новым поколениям. Ледяной Дворец, гигантский сгусток энергии, станет их мифическим древом жизни. Это самый тайный из миров, в которые только можно попасть.

И этот мир был холоден как смерть. Анжела подумала, что если бы она не ощущала теплую, живую руку Бальдра, то вряд ли смогла бы отсюда выбраться. Нужно было уходить. Даже у Бальдра начали слегка постукивать зубы.

— Видишь? — спросил он.

— Нет, ничего не вижу… то есть не слишком много.

— Ты не туда смотришь. Вот, прямо перед нами…

Бальдр говорил о какой-то вещи, которая, судя по всему, здесь находилась. Обведя глазами пещеру и снова ничего не обнаружив, Анжела шагнула ближе к нему, чтобы проследить за направлением его взгляда.

Теперь она различила что-то вроде квадратной каменной плиты в толще льда.

— Дед мне рассказывал, что в старые времена здесь совершались жертвоприношения.

Анжела слегка вздрогнула.

— Ничего себе!.. — выдохнула она.

Довольный произведенным эффектом, Бальдр продолжал:

— Смотри, эта каменная плита — алтарь. Сейчас трудно разглядеть, но на ней даже есть специальный желобок для стока крови…

— Забавно… — Анжела нервно хмыкнула.

— Знать о прошлом — это важно. И то, что ты сейчас здесь, тоже важно. Поэтому я тебе и рассказываю.

В его голосе прозвучала меланхоличная нота.

Они продолжали обходить это замкнутое пространство, похожее на яйцо изнутри. После нескольких шагов было уже непонятно, где их магическая дверь. Все вокруг казалось темной бездной. Бальдр помог Анжеле снова надеть рукавицы. Несмотря на темноту, Анжела догадалась, что он улыбается — улыбкой хищника, которая должна была бы привести ее в ужас, но она подумала: «Сейчас он распахнет дубленку, чтобы меня укрыть. Как раньше, в самолете, это сделал Имир. Может быть, эта ледяная пещера — ловушка? Зачем мне понадобилось проникать в его тайны? Знания в конечном счете не приносят ничего, кроме сожалений…»

— В последний раз такие холода стояли в год пожара… Самая худшая ночь в нашей жизни.

— Но, по крайней мере, вы остались живы.

— Мм… Настанет срок, и воцарится одно-единственное время года — зима. Великая зима станет предвестием конца света. Три года не будет лета, а потом весь мир сгорит.

— Черт!.. Невесело…

— К счастью, как следует из моего имени, боги даровали мне три жизненных срока, — шутливо сказал Бальдр. — Жизнь с богами, жизнь в мире преображений… сияющая жизнь после сумерек богов…

«Или у этого парня плохо с головой, или он поэт…»

По-прежнему в темноте, слыша со всех сторон падение капель оттаявшего снега, гигант и хрупкая девушка шли вперед, приближаясь к рокочущему водопаду. Почва под ногами стала более мягкой, пружинистой. Невидимая морось оседала на их лицах. Дыша открытым ртом, Анжела цеплялась за руку своего спутника. Внезапно Бальдр отдернул руку и скользнул в узкую расселину в стене. Анжела судорожно глотнула холодный воздух и последовала за ним. Она уже не видела никакой беды в том, чтобы исчезнуть здесь навсегда. Пусть расселина поглотит ее и выплюнет с другой стороны, в водопад, откуда она упадет в пушистый мягкий снег…

Бальдр, смеясь, стряхнул снег с волос и снова протянул Анжеле руку, помогая выбраться.

— Правда же, ничего красивее ты не видела в жизни?

— О да.

Анжела тоже отряхнула с куртки снег.

«Я — хладный Млечный Путь…»

— Снег идет, — произнесла она слегка обеспокоенным тоном.

— Да, — ответил Бальдр, — хороший снег для охоты.

— Не думаю, что из меня получилась бы хорошая охотница… А ты охотишься часто?

Анжела задала вопрос для проформы: она чувствовала, что этот человек — один из лучших охотников на свете.

— Настоящий охотник спит меньше птицы, — торжественно заговорил Бальдр. — Он видит на многие мили, ночью не хуже, чем днем. У него такой тонкий слух, что он слышит, как пробивается из-под земли трава и отрастает шерсть на спине баранов… Идем!

Анжела слушала его как зачарованная. Бальдр и сам, казалось, впадал в некий транс от собственных речей. Из его уст звучали имена богов, которых она никогда раньше не слышала. Ее мысли замедлялись, словно скованные холодом, ее губы склеивала изморозь. Но из гордости Анжела старалась держаться как ни в чем не бывало и подбадривающе улыбалась всякий раз, когда Бальдр искал ее взгляд.

Чем дальше они отходили от водопада, тем лес становился реже. Походка Бальдра понемногу менялась, и теперь он двигался медленным и словно скользящим шагом, почти так же легко, как и Анжела. Она поняла, что охота уже началась.

Перед ними возник необычный пейзаж: около сотни молодых деревьев обступили углубление в земле, окруженное скалами и желтоватыми глыбами льда. Несколько старых деревьев, росших по краям углубления, словно присматривали за остальными. Они выглядели нездоровыми — почти высохшими, с россыпями каких-то неприятного вида пятен на коре. Лоскутья отслоившейся коры устилали землю у их корней.

Бальдр прошептал:

— Когда-то здесь было святилище, в котором боги вершили правосудие. Ясень — священное дерево. Но ясень Иггдрасиль не похож на остальные. Под его корнями находится источник, воды которого дают знания и мудрость. Мировой Змей медленно подтачивает корни. Здесь, на этой поляне, чувствуешь, что находишься во владениях изначальных сил туманного мира. Мы, смертные, редко видим то, что происходит прямо у нас перед глазами. Иггдрасиль постоянно подвергается нападениям тех, кто живет в его ветвях… Возле источника мудрости поднимается в небо радужный мост. Боги сходят по нему, когда покидают свои небесные жилища. Когда настанут сумерки богов, Иггдрасиль сотрясется, а вместе с ним и вся земля.

Лес плотной стеной окружал этот анклав. Лесные шорохи убаюкивали юные деревца; они слегка покачивались во сне, и от едва ощутимого движения воздуха чуть шевелились заснеженные нахмуренные брови старого ясеня. Ветер здесь был другой — он не налетал сверху, а носился у самой земли из стороны в сторону, словно играющий пес, кусая за ноги деревья, обутые в белые меховые сапоги. За опушкой начинался настоящий лес, казавшийся стальным: ветви постукивали друг о друга со слабым металлическим звоном. Сотни отпечатков птичьих лапок, голубоватые на белом снегу, были похожи на упавшие звезды. Интересно, как здесь летом? Деревья вспоминают, что такое солнце, на полянах распускаются золотые цветы… Анжеле очень хотелось сюда вернуться. Увидеть вересковые пустоши. Всласть поваляться среди растений…

Бальдр прижал палец к ее губам, прося хранить молчание.

Сам он бесшумно заскользил вдоль деревьев. Она следила за ним до тех пор, пока не перестала различать его дубленку с меховой оторочкой среди стволов. Бахрома сосулек на ветвях слегка позвенела, потом на опушке снова воцарилась тишина.

Оказавшись в одиночестве, Анжела почувствовала себя совершенно беззащитной. Теперь все вокруг казалось ей мрачным и угрожающим: лес в сером нимбе сумерек, место божественного судилища, не знающего милосердия…

Маленькая одинокая женщина, Анжела была сейчас всего лишь заблудившейся скиталицей. В наказание лишенная тепла, изгнанная из привычного мира, осужденная вечно ждать возвращения охотника…

Анжела вдруг вспомнила о своем раздробленном отражении в зеркальной плитке в ванной комнате отеля. Если бы можно было вернуться в тот момент!.. Все было бы иначе. Ни одно трагическое событие не омрачило бы ее жизнь. Она не узнала бы ни Имира, ни Бальдра. А теперь ее ужасает одна только мысль, что она так долго была одна, и она совершенно теряется, если кто-то из братьев-викингов исчезает…

Стоя на краю сумрачного леса, Анжела снова задала себе вопрос: кого из двух близнецов ей больше недостает? И почему ее так угнетает отсутствие мужчины, почти незнакомого, — только потому, что при первой же встрече он распахнул ей объятия?..

«Развернись и беги. Сейчас же. Беги к югу и не оборачивайся, пока тебя еще не поглотили сумерки…»

До ее ушей донесся глухой стук, потом стена деревьев чуть дрогнула. И сразу вслед за этим исполнилась ее мечта — ведь она летела на север, в сущности, лишь затем, чтобы увидеть лося.

Она забыла взять с собой фотоаппарат. Она даже не могла вспомнить, где он. Кажется, она занималась ремеслом фотографа совсем в другой жизни…

Присутствие лесного животного отвлекло Анжелу от этих мыслей.

Вот он. Лось.

Этот бородатый, рогатый конь с ногами оленя был огромным — гораздо больше, чем она предполагала.

Он чесал бок о морщинистую кору старого ясеня. Анжела решила подойти ближе.

Заметив чужака в своих владениях, лось, казалось, ничуть не встревожился — вид у него оставался неизменно благодушным. Такое спокойное создание не могло быть злым, сказала себе Анжела, разглядывая огромную гору мускулов на длинных крепких ногах, глубоко уходящих в снег.

Остановившись в нескольких метрах от лося, Анжела оценила истинный размах его рогов. Ничего похожего на рога оленей, которых она в детстве видела в зоопарке. Сам лось казался массивным нагромождением мягких бархатистых округлостей. Интересно, можно ли определить его возраст по короне рогов?.. Он выглядел одновременно величественным и смешным. Даже слегка глуповатым. Огромная отвислая нижняя губа придавала ему сходство с пожилым военным в отставке, ожидающим награды, стоически переносящим все тяготы жизни.

Еще три шага к новому норвежскому знакомцу… Ей хотелось его потрогать, как-нибудь его назвать…

Лось перестал тереться о дерево. Шкура его была в снегу, осыпавшемся с ветвей. Призвав на помощь воображение, можно было представить его себе верблюдом снежной пустыни, а Имира и Бальдра — туарегами. Все то же самое, только на юге, а не на севере. Не лучше ли жара, чем холод?

Лось фыркнул, из ноздрей его вырвались белые струйки. Челюсти задвигались. В сущности, это просто северная корова. Маленькие глаза смотрели на Анжелу без всякой враждебности. Наконец она все же решилась протянуть руку и погладить круглый влажный нос с широкими ноздрями, похожий на шар для боулинга.

Животное и человек смотрели друг на друга.

Взгляд лося не был бессмысленным. Анжела с трудом преодолела искушение прошептать что-нибудь ласкательное ему на ухо. Почему бы не забраться ему на спину и не помчаться через лес? Ей пришла в голову абсурдная мысль, что это шутка Бальдра: он принял облик животного, чтобы ее соблазнить. Люди, обладавшие способностью превращаться в животных, сохраняли человеческий взгляд и после метаморфозы.

Вдруг она почувствовала, что по телу лося пробежала дрожь. В следующую секунду он весь словно наэлектризовался, и Анжела отступила на шаг. В таком виде лось нравился ей даже больше — на длинных напряженных ногах, с вытянутой шеей, обращенным в сторону леса взглядом. Рога возвышалась над тревожно вскинутой головой, как древесная крона. Лось и был самым большим деревом в лесу.

Затем он бросил на Анжелу последний взгляд — как ей показалось, заговорщицкий, — развернулся и исчез за деревьями, взметнув за собой облако снежной пыли — такое густое, что Анжела смогла разглядеть лишь смутную гигантскую тень, мелькнувшую среди деревьев.

Анжела взволнованно прислушивалась к удаляющимся скачкам лося, гадая, что могло его напутать. Затем отогнала мелькнувшую ужасную мысль, убеждая себя в том, что такой зверь не мог стать охотничьей добычей.

Внезапно топот копыт послышался снова, совсем близко. Сердце Анжелы затрепетало. Звуки были немного другими — более частыми, более резкими. Она предчувствовала, что сейчас произойдет что-то серьезное.

На поляну выбежал северный олень.

По размерам он был меньше лося. На бегу он с силой раздвигал ветки, так что в гуще деревьев за его спиной остался широкий неровный проем. Покрытые сосульками ветки мелодично позванивали вслед оленю. Слышно было его громкое прерывистое дыхание. По бежевой шерсти струился пот.

Анжела инстинктивно прижалась к ясеню, как будто он мог ее защитить. Олень коротко взглянул на нее и тут же потерял к ней всякий интерес.

Он сильно наклонил голову, так что его рога зарылись в снег. Потом, повернув голову к лесу, глухо простонал и побежал в противоположном направлении. Затем снова остановился. Он дрожал всем телом, покрытым испариной страха. С рогов падали капли тающего снега.

Послышался треск сучьев, и на поляну выбежал Бальдр. Гигантскими прыжками он понесся к оленю.

Тот бросился бежать. Бальдр немного изменил направление движения — вместо того чтобы преследовать жертву по ее же следам, побежал параллельно ей.

После целого ряда убийств, совершенных рядом с ней, но не увиденных ею, сейчас Анжела была единственной зрительницей, которая из первого ряда могла наблюдать за еще одним. В голове ее промелькнула мысль, что оно будет не менее отвратительным, чем все предыдущие.

Анжела увидела руку Бальдра, выхватившего из-за пояса тяжелый молот.

Олень остановился и замер, заметив жест убийцы. Затем продолжил бег, уже с трудом передвигаясь на подкашивающихся ногах. Бальдр, не останавливаясь, вскинул молот и метнул его изо всех сил.

Молот пронесся через всю поляну.

Он с такой силой обрушился на голову оленя, что тот прокатился по снегу еще несколько метров.

Крепко обхватив морщинистый ствол ясеня, Анжела вскрикнула от ужаса, когда увидела Бальдра, склонившегося над жертвой с огромным ножом в руке, чтобы прикончить ее.

Глава 33

— Снег перестал, так что ты сможешь вернуться по нашим следам. Не беспокойся — если ты не найдешь дом, он сам тебя найдет.

С трудом скрывая отвращение, Анжела молча повернулась и отправилась в обратный путь, провожаемая сочувственным взглядом Бальдра.

Дыша хрипло, как загнанный зверь, с трудом передвигаясь на снегоступах, она пыталась отогнать ужасное видение красоты, уничтоженной варваром, крови, хлещущей на снег… Анжела убеждала себя, что все хорошо, что ее лось, живой и невредимый, молча сопровождает ее, скрываясь за стеной деревьев… Она продолжала размышлять: «Моя походка легче, чем в пятнадцать лет… Разве могла я предположить совсем недавно, когда садилась в самолет, что моя жизнь так переменится? Разве могла вообразить все, что со мной случится? Разве могла представить, что груз, который давил мне на плечи много лет, внезапно исчезнет? Что же составляло груз моих несчастий?..»

Не останавливаясь, не думая о дороге, которая ее вела, чувствуя, что все тело гудит от невероятной усталости, а кровь закипает при мысли о двух парах глаз и рук ее обоих викингов, Анжела наконец вышла к подножию небольшого пригорка, на котором стоял дом.

Она толкнула дверь и первым делом, словно уже давно к этому привыкла, разожгла в очаге огонь.

Анжела засмеялась от радости, а потом с жадностью принялась есть вяленое мясо, оставшееся на столе. Мысли беспорядочно перескакивали с одного на другое: «Я — хозяйка волшебного замка в заснеженном лесу. Господин Бальдр ушел на охоту. Мне нужно принарядиться к его возвращению. Но перед этим я пойду и проведаю наших зверей… Господи, все эти ужасы!.. Где сейчас те девушки, с которыми я прилетела в Норвегию?.. Моя авантюра закончилась там, где началась моя уверенность. Почему все мечты теряют свой волшебный привкус, как только осуществляются? Почему самое невероятное событие, осуществившись, становится самым что ни на есть заурядным? Когда-то мне хотелось знать, как так получается, что сначала нечто существует, потом перестает существовать. Эхо тех бесполезных вопросов преследует меня и по сей день… Я когда-нибудь повзрослею?»

Совершенно естественным образом всплыло воспоминание о сестре. Кристаль не покидала ее. Эта тень, которая ничуть не нуждалась в свете, неотступно следовала за ней по огромным заснеженным пространствам.

Горячее дыхание собак успокоило Анжелу. Их взгляды казались безразличными, но она чувствовала, что они реагируют на любое ее движение, на любое произнесенное шепотом ласковое слово. Согревшись в окружении мохнатых животных, сейчас она испытывала желание оказаться в объятиях Бальдра. Сбившись в кучу вокруг этой странной пришелицы, которую они уже признали за свою, хаски позволяли гладить и трепать себя, даже хватать поперек туловища, как покорные кошки в бесцеремонных детских руках. Возможно, они предвкушали пробежку. Под их дружелюбными взглядами Анжела совсем расслабилась и даже сказала себе, что, может быть, Кристаль никогда больше не покажется.

Анжела вдруг до такой степени ощутила жажду жизни, стремление использовать каждый из оставшихся дней на всю катушку, что подумала: теперь уже ничто не помешает ей повзрослеть. Стать твердой и решительной. Эта уверенность возникла по какой-то необъяснимой причине — точнее, даже без всяких видимых причин.

Она подумала: «Я глупа! Все во мне хрупко, словно кристалл. Школьный врач мне это постоянно повторял. Я думала, что он говорит о теле, но он опасался за мой внутренний мир. Никто и ничто не согреет меня, если я сама этого не сделаю. Кристаль умерла. Но я — я жива! В тот день, когда я увидела тебя мертвой, дорогая сестричка, я и сама как будто застыла навсегда… Утрата, боль… Я превратилась в сплошной поток слез. Я стала призраком Кристаль. И отец…»

Анжела встала, отчего собаки беспокойно завозились. Она прикрыла дверцу собачьей клети и пошла взглянуть, как себя чувствует Сонаргольт.

Она не смогла удержаться от смеха, перехватив недовольный косой взгляд кабана. Поистине он был чересчур темным пятном среди этого удивительного белого мира. Если собаки не нарушали окружающей гармонии, напротив, были ее частью, то огромный неуклюжий кабан находился с ней в явном противоречии. Он смотрел на Анжелу так, словно его раздражало ее присутствие.

«Да что же это такое, боже мой? — подумала Анжела, резко отворачиваясь. — Какое отношение имеет этот свин к той новой, сияющей жизни, которая меня ожидает?»

Завтра будет зимнее солнцестояние, а после него день начнет удлиняться. Свет вернется в мир. От этого и у нее прибавится сил. Здесь, как нигде, благодаря владычеству природы чувствовалась гармоничная связь физического и духовного начал. Чья душа с ней говорит? Хотя… каждый может слышать голос только своей души, не так ли?

«А что, если Кристаль — моя душа? Кто знает?.. Все взаимосвязано… Правое полушарие мозга управляет левой частью тела, и наоборот. Может быть, и весь мир устроен по такому принципу? Земля разделена на север и юг, человеческое тело — на левую и правую стороны… Что означает этот крест?.. Я потеряла свой север так легко… Эта асимметрия играет со мной злые шутки… Пересечения так естественны. В нас живет потребность слияния, стремление распахнуть объятия, чтобы с кем-то соединиться… Стать единым целым с кем-то — значит преодолеть свою асимметрию. Может быть, душа — это и есть такое единство? Иначе зачем двое должны стать одним? Кто моя вторая половинка? Бальдр Нежный или Имир Прекрасноволосый? Мы должны были встретиться, одержимые своими двойниками… Что, если Бальдр любит во мне Кристаль?.. А меня бросит здесь одну, на произвол великой зимы…»

Хозяин дома наконец вернулся, принеся вечер на подошвах своих сапог. Он нашел свою гостью сидящей за столом перед стопками книг. И он, и она выглядели одинаково усталыми.

Анжела с любопытством следила за каждым движением Бальдра. Очистив от снега освежеванную тушу оленя, он разрезал ее на куски. Натерев каждый кусок смесью трав, которую высыпал из старинной аптекарской банки в каменную ступку и тщательно растер, он принялся жарить мясо над очагом, изредка поливая его какой-то ароматной настойкой. Сидя на дальнем от очага конце стола, Анжела неотрывно смотрела на стальную решетку над огнем.

Наконец Бальдр вылил на куски мяса последние капли настойки, напоследок еще немного размяв готовящееся жаркое, поднял глаза и взглянул на Анжелу. Та улыбалась. Ее собственные щеки казались ей круглыми до неприличия. Мужчина и женщина обменялись жестокими заговорщицкими улыбками, словно наемные убийцы, чувствующие, как от совершенного злодеяния в них нарастает физическая тяга друг к другу.

Бальдр протянул Анжеле старинный рог для вина. Она слегка смочила губы в содержимом рога. Напиток был крепким и обжигающим.

Затем, указав на фотоаппарат, лежавший на подоконнике, Бальдр проговорил:

— Что-то ты про него совсем забыла.

Но в его взгляде не было осуждения.

— Фотографировать — это самое дурное свойство моей натуры.

— Не понимаю.

Взгляд Бальдра стал неподвижным. Ее взгляд — тоже. Хозяин дома продолжал стоять напротив нее, у противоположного конца стола. Бальдру недоставало лишь белого фартука мясника.

— Я стала фотографом только потому, что унаследовала это ремесло от отца. Это было так… естественно. За несколько предыдущих дней я сфотографировала слишком много мертвых… Теперь я знаю, что это занятие — не для меня. Я больше не хочу увековечивать людей в фотографиях…

— Ты…

— Моя сестра Кристаль и я, мы были двойняшки — выросли с отцом… После ее смерти…

Анжела остановилась, ожидая реакции Бальдра, но брат-близнец Имира казался бесстрастным.

— После этого я осталась с отцом одна. Мы были как два призрака в огромном доме. Два призрака, которые больше не могли друг друга любить.

Глаза Бальдра блеснули. Кажется, он был более взволнован, чем она предполагала. Анжела продолжала уже более твердо:

— Это отец нашел тело Кристаль. Когда я прибежала, он собирался ее фотографировать. Успел сделать всего один снимок… Этого я ему никогда не простила. Я возненавидела его. Я отплатила ему тем, что навязала ему свое присутствие. Лишенное всякой радости жизни. Все эти годы я была как живой труп рядом с ним. Да, мы были как два призрака…

На этот раз она сказала все. Дошла до самого конца. Бальдр был на грани слез. Чтобы заставить его тоже заговорить, она добавила:

— Твой брат был прав — у нас много общего. Он рассказывал мне о вашем… несчастном случае.

— Каком несчастном случае? — с изумлением и явным раздражением произнес Бальдр. — Имир тебе рассказал о каком-то несчастном случае?

— О пожаре… разве это не несчастный случай?

— А, пожар!..

Он тут же успокоился, обуздав уже зарождавшийся в нем гнев.

— И что именно он тебе рассказал?

Анжела испытала нерешительность, удивленная его недавней реакцией.

— Он говорил, что на Рождество…

— Да?..

Бальдр смотрел куда-то в пустоту. Анжела почувствовала, что и у нее к глазам подступают слезы.

— …вы устроили пожар…

— Не мы! Они!

— Что?!..

— Видишь ли, наши родители были монстры. Обычные монстры. Обычные, как тот мир, в котором ты жила… Мы вынуждены были жить с ними, приноравливаться к их безумию… В тот вечер, на Рождество, они напились. И попытались меня сжечь.

— Попытались… что?!

— Да, Анжела, ты хорошо расслышала. Они хотели сжечь ребенка, которого ненавидели и не могли больше выносить… Но огонь перекинулся на весь дом, и они оказались в ловушке. А я убежал вместе с Имиром. Я попросил брата спрятать меня, защитить от этого мира. Здесь, как видишь, я стал сильнее.

Теперь Анжела смотрела на Бальдра, как на самое чистое и невинное из всех земных существ. Так же как и она, он прошел через такие испытания, которые полностью преображают человека. Он казался ей восхитительным. Гораздо более желанным, чем Имир.

Воздух в доме пропитался чудесным запахом жареной оленины с печеной картошкой под соусом. Тело Анжелы отяжелело от такого сытного обеда, но она бы не отказалась от десерта. Поедая оленя, которого Бальдр убил собственными руками, она забавлялась мыслью о том, что и сама когда-нибудь пойдет викингу на ужин, здесь, в этой комнате, между очагом и библиотекой.

Она размышляла об Имире.

Она размышляла о своем предательстве.

Она не знала, что именно об этом думать.

Она разглядывала большую комнату. Представляла обоих братьев, сидящих рядом возле полок, заполненных книгами, оружием, рабочими инструментами и домашней утварью. Два существа, предназначенных судьбой для выживания в суровых условиях, две симметричные части одного целого, разделенные темным провалом могилы, в которую им предстояло опустить ее душу юной девушки…

От Бальдра исходили почти физически ощутимые волны желания, смешанные с ароматом жареного мяса. Насытившись, он аккуратно положил нож и вилку крест-накрест на изящную тарелку: кончик ножа, блестящий от жира, оказался на бедре выпуклого стеклянного ангелочка.

Бальдр ощутил теплое дуновение — словно легкий ветерок вырвался из его воображаемого мира и нежно коснулся лица.

Он представлял себе, что подставляет лицо солнцу. Этот образ действительно его согревал.

Он вспомнил голос деда, знавшего названия всех цветов, росших на обочинах тропинки, но запрещавшего ему с братом их рвать — «потому что лес нам не принадлежит».

«На другом конце стола, на другом поле она ждет, чтобы я стал ее цветком», — бессвязно думал викинг.

Сколько раз он и брат блуждали по лесу? Два воина, охраняющие границы, установленные патриархом… Сколько раз ему хотелось нарвать этих запретных цветов и разложить их вокруг тела брата, поверженного им в бою! Устроить торжественное погребение на лугу…

— О чем ты думаешь?

Деревья вновь превратились в стены дома, клеткой сомкнувшиеся вокруг них.

— Так, ни о чем особенном… детские воспоминания…

— Но это и есть самое важное.

— Воспоминания детства отличаются от других. Для них не существует временных рамок. Они — как панические вдохи и выдохи истинного времени, единственного времени в сердце метронома… Истинные воспоминания ни хороши и ни плохи…

Анжела протянула к нему руки, затем развела их в стороны для объятия.

Она и Бальдр должны быть вместе, чтобы обрести реальное существование… Момент настал.

Если руки мужчины не стремятся к захвату, значит, они парализованы. Но никогда еще Анжела не чувствовала столь крепких объятий. Ласки Бальдра приводили ее в состояние, близкое к одержимости. Гигант буквально пожирал ее. Тело Анжелы было настолько миниатюрным по сравнению с ним, что он мог вертеть ее, как куклу. Он словно пробовал ее на вкус, и ему это нравилось — он рычал и стонал от удовольствия. Скованная в движениях, она, тем не менее, тоже ощущала себя исследовательницей огромного тела этого мужчины.

Она думала: «Я не должна думать».

Но все равно думала: «Он мой любовник».

Язык Бальдра скользнул между ее грудей, поднялся выше и остановился у плеча. Затем возобновил движение снизу вверх, вдоль живота, подрагивая от возбуждения. Он неутомимо скользил по этому нежному, трепещущему пространству, лаская его и поглаживая. Он провел рукой между ее ног, еще усилив лихорадочный жар ее тела. Затем, обхватив одной рукой ее талию, а другой — затылок, приподнял ее и склонился к ее губам, целуя этот полураскрывшийся цветок.

Он снова застонал, на лице его появилось выражение, словно у ребенка, получившего вожделенный подарок и забывшего обо всем на свете. Он словно выпивал ее, причем каждый глоток был как последний.

Видение Ледяного Дворца, сверкающего застывшего водопада не покидало ее мысли. Руки Бальдра скользили вдоль ее спины, губы замерли, прижавшись к шее. Анжела чуть скосила глаза, наблюдая за отблесками пламени на стене.

Отвечая на его ласки, она представляла себя скульпторшей, которая шлифует, преобразует, доводит до совершенства созданный ею великолепный монумент. Затем Анжела обняла Бальдра так крепко, словно собиралась задушить. Они перекатывались друг через друга, не разжимая объятий и не размыкая губ, запечатанных божественной болью, — кольцо плоти в отблесках пламени…

Потом они взглянули друг на друга, освобожденные и счастливые.

Имир прижал губы к груди своей возлюбленной:

— Моя госпожа, моя женщина, моя королева…

Анжела снова впилась в его губы поцелуем. Слышалось лишь их прерывистое дыхание и потрескивание очага. Их тела были горячи от внутреннего жара. Анжела затаила дыхание, чувствуя стук сердца мужчины рядом со своим сердцем. Он снова застонал, чувствуя, как его пальцы погружаются в тайную реку. Анжела смотрела на него. Бальдр осторожно посадил ее к себе на колени. Ее пылающая щека коснулась его груди, равномерно вздымавшейся и опадавшей. Бальдр привстал на коленях, словно хотел, чтобы и он сам, и Анжела стали выше. Она почувствовала его мощные руки на своих бедрах. Чем сильнее она чувствовала вновь охватившее его желание, тем большее удовольствие испытывала.

На стене чья-то тень неумолимо надвигалась на тень Анжелы.

Божественный лось…

Бальдр отогнал мысль об охоте, о смертельном ударе, о жертвоприношении. Он весь обмяк, зная, что он сам — жертва. Он взглянул в лицо запрокинувшей голову Анжелы. Ее шея и грудь слегка порозовели. Ладони она положила ему на плечи.

Ее взгляд…

Смущаясь из-за того, что позволил себе расслабиться, Бальдр отвел глаза. Одна его рука ласкала ее грудь, другая поглаживала щеку. Затем он произнес двусложное слово, которого она не поняла:

— Фрейя…

Анжела притянула его к себе, с немой мольбой зарылась лицом в его волосы.

Бальдр уже ничего не видел, кроме огромного луга.

У Анжелы больше не было лица. Он гнался за своей мечтой по освещенной солнцем опушке леса. Деревья расступались, давая ему дорогу.

Прижавшись щекой к груди Бальдра, Анжела слушала стук его сердца. Ей казалось, что она даже слышит, как потрескивает его грудная клетка. Анжела по-прежнему не открывала глаза, чтобы подольше насладиться блаженным забытьём.

Она представляла в мыслях все случившееся. Страсть. Жесты. Дыхание любви. Огонь и надежду.

Неожиданно к ней пришло одно воспоминание из детства. В то лето ей с Кристаль было по восемь лет. С утра до ночи они лазили по приморским скалам, пока родители дремали на пляже под желтым зонтиком.

Будучи подчиненной в тандеме, Анжела не осмеливалась попросить Кристаль показать ей ракушки, которых та набирала полные горсти, потом очищала от водорослей и раскладывала на песке. На жаре створки ракушек постепенно раскрывались.

Вечером сестры бросали их обратно в море.

Однажды отец спросил, чего ради целый день собирать эти сокровища, если вечером с ними расстаешься.

Анжелу восхитил ответ Кристаль, которая просто сказала: «Ради красоты жеста».

…Ее рука осторожно погладила след ожога на бедре. С каждым днем это свидетельство встречи с Кристаль становилось все незаметнее.

Бальдр, пленник хрупких объятий своей богини, смотрел в потолок, черный, как беззвездное ночное небо. Потом перевел взгляд на ужасные длинные шрамы от ожогов у себя на ногах. Мыском ноги столкнул бревно в очаг, и вверх с треском взмыл целый сноп искр.

Анжела, крепче сжимая его плечи, смотрела, как сеется сверху мелкий огненный дождь. Потом обхватила Бальдра руками и ногами, словно собиралась вскарабкаться по нему, чувствуя вновь подступающую волну желания.

Его лицо изменилось. Длинные волосы рассыпались по доскам пола. Скулы, лоб, подбородок — все это была лишь мозаика теней. Анжела по-прежнему обнимала его, но сейчас он казался ей бесплотным, просвечивающим, как призрак. Вот и он тоже… Кажется, он даже перестал дышать. Анжела приложила ухо к его груди. Стук сердца не был слышен. Охваченная паникой, она воскликнула:

— Имир!

В его глазах вновь появился свет. Анжела отстранилась, смущенная своей оговоркой. Он мягко взглянул на нее:

— Как ты меня назвала?

— Бальдр… Извини. Это случайно вырвалось… Ты почти не дышал, и я испугалась. У меня было такое ощущение, что я потеряла вас обоих сразу.

Он провел рукой по ее лбу, погладил по волосам.

— А ты как меня назвал?.. Фрида?

— Фрейя…

Во взгляде Анжелы читался немой вопрос.

— Шестая богиня, самая почитаемая из всех… Она приносит мир и победу. Ей я молюсь чаще всего. Ее именем называют все, что красиво. Если ты согласишься стать моей Фрейей… тогда твое имя будут призывать, чтобы стать счастливыми в любви.

Анжела потерлась щекой о его шею, запустив пальцы в его волосы.

— Твои слезы станут каплями золота… Снаружи, откуда-то издалека, донесся страшный треск и грохот.

— Что это?

— Лед на озере… Зиме скоро конец.

Глава 34

Альбер не отвечал на стук, и Йохансен распорядился, чтобы дверь номера взломали.

Среди разбросанных в беспорядке вещей — этот внешних хаос, очевидно, отражал внутреннее смятение — злополучный французский тренер лежал одетым на неразобранной кровати, уткнувшись в мокрую от слез подушку. На ночном столике у изголовья стоял открытый зеленый флакончик, снятая белая крышечка валялась тут же. Однако Йохансен не верил в трагическую версию событий. Француз идиот, но не настолько же.

Инспектор подхватил его на руки, словно хрупкого старичка, и дотащил до ванной. Альбер без всякого сопротивления позволил освежить себя холодной водой.

Федерация мажореток решила отменить соревнования. Девушки разъезжались по домам. Вызвали Имира, чтобы он отвез их в аэропорт. Йохансен предложил Альберу подбросить его на своей машине. Со слезами на глазах француз сел в автомобиль, избегая смотреть на девушек, которые в полном молчании поднимались в автобус.

Шестьдесят с лишним километров вдоль фьорда — и самолет навсегда унесет выживших вместе с их общей тайной.

Из-за языкового барьера инспектор и его пассажир ехали молча, глядя прямо перед собой. Их взгляды упирались в тяжелый зад автобуса, покрытый снизу грязным снегом. Ощущение и у Йохансена, и у Альбера было такое, что они оба едут на похороны.

Йохансен с нетерпением думал о возвращении. Теперь, после всеобщего отъезда, его с Крагсетом основная работа только начинается. Объяснения случившимся ужасам по-прежнему нет. Руна, найденная в сумке Анжелы вместе с орудием убийства, символизировала кристалл. И что с того? Ознакомившись с соответствующей информацией из энциклопедии, Крагсет ограничился тем, что кивком поблагодарил помощника. Возможно, он уже раньше это знал. Начальники, они всегда знают больше тебя…

Заметив вытаращенные глаза и открытый рот Альбера, Йохансен удивленно повернулся к нему. Француз уставился прямо перед собой в ветровое стекло.

— Альбер?..

Йохансен взглянул на дорогу и понял, что вызвало такую реакцию его пассажира.

С автобусом творилось нечто странное. Что-то ритмично хлопало на уровне задних колес, и этот звук все усиливался. Йохансен вцепился обеими руками в руль и отпустил педаль газа. Альбер вскрикнул. Широкая каучуковая полоса протектора сорвалась с шины и покатилась по шоссе.

Огромный красный автобус накренился на одну сторону, потом на другую, утрачивая равновесие из-за расшатывающихся колес. Словно утка со сломанной лапой, он переваливался с боку на бок все сильнее и сильнее. Потом он замедлил ход, и его колеса со спущенными шинами углубились в снег.

Еще через пару секунд, не вписавшись в поворот, автобус проломил придорожное ограждение и заскользил вниз по склону.

Йохансену удалось выполнить аварийное торможение — в точности так, как учили на курсах экстремального вождения.

Неподвижно стоя перед широкой бороздой, тянувшейся по снегу за обезумевшим автобусом, Альбер и Йохансен, потрясенные, молча наблюдали за тяжелой красной рокочущей громадой, медленно ползущей вниз, выдирающей и ломающей на своем пути молодые ели.

И вот, словно в завершение сложной программы, автобус развернулся и проехал некоторое расстояние задом наперед.

«Бак справа…» — промелькнуло в мозгу Альбера.

Лишь небольшое возвышение отделяло автобус от заснеженного фьорда.

В следующий миг, налетев на него, автобус опрокинулся. Взрыв в глубинах металлической громады произошел даже раньше, чем она успела удариться о лед.

С высоты своих полутора метров Эли взглянула на Крагсета, стоявшего на пороге в подсобное помещение. Она всегда чтила иерархию, но сейчас ей подумалось, что комиссару придется встать на перевернутое хозяйственное ведро, чтобы обратиться к ней с вопросами.

Поскольку он явился к ней почти сразу же, как только она пришла в отель, Эли даже не успела надеть рабочий халат. Сейчас на ней была старая спортивная куртка на молнии, в которой она всегда отправлялась на работу, и Эли чувствовала себя неловко перед этим одетым с иголочки человеком. Но потом она сказала себе, что с его зрением он вряд ли разглядит пятна на куртке, и полностью сосредоточилась на предстоящем разговоре. Крагсет мягко спросил:

— Что ты сказала Бьорну такого, чего не говорила нам?

Этот вопрос, подобно другим необъяснимым вещам, привел уборщицу в замешательство. Но ведь у всего должно быть объяснение…

— Как вы узнали, что я ему звонила? — потрясение спросила она, мельком бросив взгляд на телефон, висевший на стене раздевалки.

Крагсет показал ей список телефонных вызовов из отеля:

— Это было нетрудно. В тот день ты единственная из всего персонала сюда заходила.

— Но я с ним так и не поговорила…

Крагсет пощелкал языком и сказал:

— Твой вызов длился больше минуты!

— Я оставила сообщение на автоответчике… Разве комиссар вам ничего не сказал?

Судя по усмешке Крагсета, он был удовлетворен и одновременно слегка раздражен. Затем он осторожными шажками, словно кот, вошел в комнату:

— Итак? Что ты ему сказала, чего не говорила раньше?

— Про катер…

— Какой катер?

— Катер Здоровяка, там, у причала.

— Какого здоровяка?

Про себя Эли подумала, что для Крагсета конечно же все мужчины — здоровяки.

— Имира, — объяснила она, едва удержавшись от улыбки при мысли о том, как выглядели бы эти двое мужчин рядом: нос комиссара уткнулся бы в пупок огромному водителю. — Я и раньше видела этот его аэроглиссер — не очень большой, примерно такой же есть у одного родственника мужа, они вместе на нем ездят охотиться на уток. Один раз и я на нем прокатилась — очень он быстрый. Ну и вот, в то утро, после… массовых убийств, я пришла на работу раньше всех и увидела этот катер у причала напротив отеля, чуть сбоку.

Комиссар нервно постукивал подошвами ботинок по полу. Запрокинув голову, он так пристально смотрел в потолок, словно искал несуществующую люстру.

Эли кашлянула, чтобы нарушить эту гнетущую тишину.

Крагсет резко поднял перед собой обе согнутые в локтях руки и щелкнул всеми десятью пальцами:

— Faen!

Висящий на стене телефон зазвонил.

— Мне подойти? — нерешительно спросила Эли.

Крагсет кивнул и протянул руку за трубкой.

Какое-то время он молча слушал. Эли наблюдала за его неподвижными зрачками за стеклами очков. Потом, побледнев, он без единого слова вернул ей трубку.

Машины спасательных служб вереницей тянулись вдоль фьорда, наполовину скрытого сумерками. Цепочка красно-белых огней заканчивалась коротким завитком вокруг батареи прожекторов, освещавших мощный подъемный кран буксира.

Крагсет, Йохансен и Альбер, замерзшие до дрожи, притопывали ногами, стоя на обочине шоссе у разрушенного ограждения, — его обломки уже полностью занесло снегом.

— Тела унесло течением! — со стоном сказал Йохансен.

— Не думаю, что получится отправить за ними водолазов, — проворчал Крагсет, глядя на огромную прорубь, образовавшуюся от падения автобуса и сейчас, когда подъемник вытащил его на берег, уже понемногу начинающую снова зарастать льдом.

Подъемный кран заскрипел, словно эхо их сожалений. Огромные крючья на конце троса ударялись о ледяные края проруби. Сидящий в кабине водитель склонился над рычагами, словно рыбак, пытающийся поймать морское чудовище. Черные клубы выхлопного газа обрушились на полицейских, укрывшихся за колесами размером с них самих. Рев двигателя заглушил их судорожный кашель. Выдвижные опоры подъемника, ушедшие глубоко в землю, задрожали.

Поднимаясь над водой, автобус отламывал огромные куски льда по краям проруби с такой же легкостью, словно это были плитки белого шоколада.

Наконец весь обгоревший каркас повис в воздухе, извергая из своих недр тысячи литров соленой воды. Крановщик мастерски орудовал рычагами. От усилий он откинулся на спинку сиденья, оттянув один из рычагов до предела. Автобус с грохотом опустился на берег.

Крагсет дал знак выключить мотор. Воцарилась тишина.

Все взгляды устремились на то, в чем с трудом можно было распознать останки мажореток. Несколько тел, наполовину обугленных, наполовину обледенелых, скорчились среди каркасов кресел. Водительское кресло было пусто, так же как и багажное отделение, дверцы которого, искореженные взрывом, раскачивались на ветру над темными провалами ячеек.

— Взрыв произошел в багажном отделении, — констатировал Йохансен.

— Оно слева? — удивился Альбер.

Пока все собравшиеся молча смотрели на металлический остов, освещенный прожекторами, Крагсет осторожно приблизился к кромке воды. Альбер и Йохансен следовали за ним.

— Итак, завершающая часть гекатомбы… на сей раз совершенно непредвиденная… — пробормотал комиссар упавшим голосом.

Он повернул голову к Альберу и пристально взглянул на него сквозь толстые линзы очков.

Несчастный француз не понял ни слова, но отреагировал жестом, показавшимся ему уместным: он медленно перекрестился.

Глава 35

Рыло кабана погрузилось в отбросы. Личинки забились во влажные ноздри. В полном восторге Сонаргольт ритмично двигал челюстями. Его зубы перемалывали мелкие камешки с такой же легкостью, как обугленные косточки. Толстый зад возбужденно подрагивал. Кабан был не слишком голоден, но хотел воздать должное заботе хозяина. Поставив обе передние полусогнутые ноги на край кормушки, он мотал головой от наслаждения. Закончив трапезу, он отошел от кормушки и, смешно взбрыкнув, мелкой рысью побежал вдоль загона. Словно козленок, он принялся неуклюже скакать от радости, топча грязное пространство своего владения со всей своей кабаньей мощью. Но поскольку он не привык тратить много усилий, то быстро утомился и упал в бурый снег. Лягая копытами по воздуху, он долго перекатывался с боку на бок. Наконец он поднялся. Мускулы его мощного тела подрагивали под влажной от пота и снега шкурой. Короткие клыки были покрыты слюной. Он громко всхрюкивал от притворной ярости, играя сам с собой, как в прежней дикой жизни, от которой у него остались лишь смутные воспоминания. Сейчас Сонаргольт совсем не походил на грозного мифического кабана, принадлежащего полубогу.

Проснувшись, Анжела обнаружила, что лежит под меховым покрывалом в одиночестве. Свернувшись клубком, она подумала, что мужчины всюду одинаковы — даже в глухих норвежских лесах.

Взглянув на мутный серый свет за окном, она задала себе тот же бесполезный вопрос, что и вчера: сколько времени? Как будто здесь и сейчас это могло иметь какое-то значение.

Скорее покинуть это ложе, пропитанное сентиментальными воспоминаниями… Где он? Ушел на охоту? Что у них у всех в голове?.. Скорей! Нужно уйти до его возвращения! Сможет ли она выдержать его взгляд? Сможет ли он взглянуть на нее?

Занимался новый день. Пробуждалась животная и растительная жизнь. Снег окружал этот мир ореолом таинственного зыбкого света.

Анжела решилась. Она встала, оделась, проверила фотоаппарат и отправилась в Ледяной Дворец, чтобы окончательно убедиться в реальности его существования.

Анжела была немало горда собой, отыскав верную дорогу самостоятельно. Все мышцы ее тела болели. Она повесила снегоступы на плечи и с этими деревянными крыльями, хлопающими при каждом ее шаге, вторглась в ледяное святилище.

На этот раз она прошла под сводом полупрозрачных колонн у застывшего водопада. Ей хотелось запечатлеть это зрелище, но в толстых рукавицах невозможно было управляться с фотоаппаратом. Закусив губы, она сдернула рукавицы. Пальцы мгновенно приклеились к металлическому корпусу.

От холода сработал спусковой механизм. Анжела ощутила механическую мощь крошечного стального монстра в ее руках, жаждущего поглощать свет.

Когда-то давно ей нравилось снимать. Неважно что. Фотоаппарат был словно третьей рукой, которая видела предмет, не касаясь его. Рукой с открытым глазом на ладони. Объектив был магическим кристаллом, сквозь который она видела окружающий мир таким, каким нельзя было его увидеть обычным зрением. Она показывала глубинную суть вещей за внешней оболочкой тем, у кого не было терпения, чтобы в них всматриваться. Каждый снимок был отражением этой изначальной сути.

Вспышка осветила ледяной интерьер дворца. И внезапно он утратил все свое очарование. Образ, увиденный в видоискатель и на мгновение после щелчка сохранившийся перед глазами, был совсем не таким, как раньше, — сейчас перед ней был застывший, парализованный мир. Анжела пыталась построить кадр как-то иначе, но каждый раз, взглянув в видоискатель, видела все то же самое: неподвижная вода, обреченная существовать в ледяной темнице. Ночь, сковавшая день, смотрела на нее угрожающими глазами из каждой льдинки.

Анжела опустила висевший на шее фотоаппарат и сунула онемевшие от холода руки в карманы. Она раздумывала, стоит ли ей в одиночестве заходить в святилище за водопадом.

Позади мощной ледяной колонны мелькнула какая-то смутная тень.

— Кристаль?..

«Я пришла ради нее. Я пришла, чтобы в последний раз с ней увидеться и проститься навсегда».

Ее сон наяву, тогда в сауне, повторялся снова. Значит, такие вещи возможны. Если зайти достаточно далеко. Если повернуться спиной ко всему привычному.

— Кристаль!..

Забыв об опасности, Анжела мелкими шажками продвигалась по замерзшему водному пространству. Скользя, она преодолела несколько последних метров и, смеясь, ухватилась за один из ледяных сталагмитов.

«Я схожу с ума», — подумала она, углубляясь в холодные внутренние покои.

Когда началась эта игра в прятки?..

Анфилады Дворца казались бесконечными. Анжела запыхалась, но ее глаза, привыкшие к полусумраку, без труда различали впереди тень — хотя та как будто не вела ее, а все сильнее запутывала.

— Кристаль! Подожди!

И вдруг Кристаль оказалась прямо перед ней.

На ней был сверкающий костюм мажоретки. Она смотрела на сестру нежно и слегка укоризненно. Она висела в воздухе, ноги ее были выпрямлены и напряжены. Она напоминала гигантскую сверкающую каплю, повисшую под сводом этого волшебного хрустального грота… Полусогнутые руки словно вскидывали невидимый жезл.

«Фея Динь-динь…».[83]

Фея Динь-динь существует только в сказке, Анжела…

Силуэт Кристаль был окружен тысячами мелких, застывших во льду пузырьков воздуха. Это напомнило Анжеле красивую хрупкую безделушку из магазина Имира — стеклянный шар с украшением из золотой проволоки внутри, окруженным пузырьками.

«Не плачь! Это крокодиловы слезы!..»

Она сделала шаг вперед и оцепенела: у Кристаль не было лица. Вместо него зияла пустота. Это была иллюзия, созданная отблесками преломляющегося на ледяных гранях света.

«Господи, это же я! Все остальное — просто обман зрения…»

Она схватила фотоаппарат, наскоро выстроила кадр и, как всегда, сделала три снимка. Вспышки на миг освещали ледяные стены этого волшебного замка, лишенного теней, по которому бродил лишь ее собственный призрак…

Неконтролируемая дрожь поднималась от ступней ее ног. Земля под ногами дрожала? Грот собирался обрушиться, чтобы стать ее гробницей?.. И никто об этом не узнает… Нет, это дрожали ее собственные руки, плечи — все тело дрожало. Движимая инстинктом самосохранения, Анжела быстро зачехлила фотоаппарат, надела рукавицы и, вытянув руки перед собой, помчалась обратно — той же дорогой, что и пришла.

Ее сердце сжималось от ужаса, громкое прерывистое дыхание эхом отдавалось от сводов. Она бежала на гул водопада, становившийся все слышнее, пока наконец не выбралась на воздух.

Оказавшись снаружи, она надела снегоступы и повернулась спиной к Ледяному Дворцу, надеясь больше никогда туда не вернуться.

Отправленный Крагсетом во владения Имира, Йохансен толком не знал, с чего начать в этом деревянном лабиринте. Теория Альбера насчет резервуара в сгоревшем автобусе ничего не доказывала. Не оставалось никакого сомнения, что Здоровяк вывез француженку у них из-под носа. Итак, они сообщники? В чем? Инспектор чувствовал себя беспомощным. Ему не хватало начальника — какого бы то ни было. Куда, интересно, поехал сам Крагсет, отправив его сюда одного и не дав никаких точных указаний?..

Крагсет осторожно прикрыл за собой входную дверь. Как обычно, все жесты маленького человечка отличались необыкновенной точностью. Жизнь в расплывчатом мире требовала от него постоянного внимания.

То, что Бьорн никак не отреагировал на долгие звонки в дверь, было не слишком удивительно. Крагсет подозревал, что найдет этого пьяницу в его излюбленном состоянии. Но едва лишь он сделал несколько шагов по холлу, как почуял неладное. Невозможно было объяснить это с рациональной точки зрения, но он сознавал, что в доме что-то не так. Царивший кругом беспорядок совсем не сочетался с гнетущей тишиной.

Крагсет поправил очки на своем похожем на старую увядшую морковь носу, это не улучшало видения, но служило признаком того, что он приступил к очередному расследованию.

На полу громоздились распотрошенные папки с делами и отдельные бумаги, свидетельствуя о долгих лихорадочных поисках. Видимо, они принесли свои плоды: часть папок осталась нетронутой. Он опять пришел слишком поздно…

Привлеченный мигающим красным глазком автоответчика, комиссар нажал кнопку и выругался, услышав уже знакомое сообщение Эли. Он подтянул к себе аппарат и убедился, что время звонка совпадает с тем, которое было указано в списке звонков из отеля. После этого никто больше Бьорну не звонил. Если комиссар не ответил на тот звонок, значит, он так и не появился дома. Куда же он подевался? На кухне оказалось несколько непочатых бутылок со спиртным.

— Бьорн!.. Комиссар Бьорн!

Крагсет осознал, что не позвал Бьорна раньше, когда вошел: инстинкт подсказывал ему, что дом пуст. Может быть, стоит вызвать подкрепление?.. Крагсет машинально протянул руку к отсутствующей кобуре. Он никогда не носил оружия — для него оно было слишком тяжелым, перекашивало его тело на один бок и портило вид идеально сидящих костюмов. Кроме того, он вряд ли смог бы попасть даже в лося, стоящего перед ним в узком коридоре.

Крагсет присел на краю софы и просмотрел все оставшиеся папки. Быстро пробегая подносимые к самым глазам листки, он бормотал проклятия, все менее и менее слышные.

Бьорн привез сюда все отчеты о многолетней давности пожаре в магазине фарфора. Его рукой были тщательно подчеркнуты строчки, касавшиеся близнецов: яркие следы фломастера облегчали поиск нужных сведений. На фотографии в газетной вырезке, датированной днем пожара, Имир, чье лицо было все в слезах и копоти, с ненавистью смотрел в объектив.

Сложенный листок, засунутый под пустую бутылку из-под пива, привлек внимание Крагсета. В центре листка было написано имя Анжелы, от которого в разные стороны отходили стрелки к другим именам, связанным между собой или стоящим отдельно. Крупными буквами были написаны имена Имира и Бальдра.

Итак. Бьорн раньше всех напал на след француженки фотографа.

Крагсет поднял вверх коротенькие руки, словно умоляя бога-покровителя копов прийти к нему на помощь. Но ответом ему была та же давящая тишина, еще усугубленная невероятной жарой. Крагсет обрушил кулаки на низкий журнальный столик. Один кулак пришелся по старому глянцевому каталогу товаров. На пыльной обложке еще остались следы пальцев Бьорна. Подпрыгивая от нетерпения на кожаном диване, Крагсет пролистал каталог и, обнаружив вырванную страницу, в ярости подскочил к телефону.

Несмотря на хрупкое телосложение, Йохансен чувствовал себя в бывшем магазине безделушек как слон в посудной лавке. Услышав телефонный звонок, он вздрогнул и чуть не свалился с приставной лестницы, стоя на которой осматривал затянутые паутиной полки. Потеряв равновесие, он схватился за этажерку, заставленную посудой. Звон разбитого стекла преследовал его, пока он бежал по лабиринту полуразрушенных комнат к телефону, продолжавшему настойчиво звонить.

Возбужденный голос Крагсета приказал ему немедленно раздобыть каталог товаров.

— Страница шестьдесят три, Йохансен! Что там у нас на шестьдесят третьей странице?

Инспектор принялся лихорадочно обшаривать все углы, пока не нашел стопку старых каталогов. Схватив один из них, он галопом прискакал обратно к телефону и, зажав трубку между ухом и плечом, стал перелистывать страницы.

— Нашел! Одну минуту, комиссар…

— Ну-ну, что там?

— Декоративные предметы… безделушки…

— Без… чего?

— Безделушки… Вазы, украшения, запаянные в стекло… в общем, изделия из стекла, чтобы радовать глаз…

— И больше ничего?

— Нет…

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— А текст? Там что-нибудь написано? Что-то вроде аннотации к каждому товару? Есть что-нибудь в этом роде?

— Нет, шеф. К сожалению.

— Это точно шестьдесят третья страница?

— Да.

— А на обратной стороне что?

— О, вот здесь как раз описания товаров, с указанием цен. Комиссар?..

Но Крагсет уже отосоединился.

Досадуя на себя за то, что не смог оказаться полезным, Йохансен нервно пригладил усы. Затем, как выгнанный с урока школьник, медленно вышел из комнаты, понурив голову.

Стоя посреди гостиной с прижатыми к груди папками, Крагсет не знал, что ему делать. Устроить широкомасштабный розыск? Ждать новостей от Бьорна? Капелька пота скользнула по его обвисшей щеке к верхней губе.

«Возьми себя в руки, Крагсет!»

Он слизал капельку пота кончиком языка. У нее был тот же неприятный привкус, что у затхлого, удушливого воздуха, который удивил его еще при входе.

Уже взявшись за ручку входной двери, он услышал характерное пощелкивание парового котла из подвала. Зачем, интересно, отапливать пустой дом? Вряд ли Бьорн может позволить себе лишние расходы, при его-то пенсии… По доброте душевной Крагсет задержался, поискал глазами термостат и удивленно поправил очки, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают: стрелка зашкаливала далеко за красную отметку. Ну что ж, он сделает сегодня хоть одно полезное дело… Крагсет положил папки возле двери и начал спускаться в подвал.

Бьорн лежал там, у основания котла. Его лицо было таким же серым, как цементный пол. Вокруг его губ налипли остатки печеной картошки вперемешку с запекшейся кровью.

Охваченный ужасом, Крагсет поспешил к своему старому знакомому. Пальцы его коснулись яремной вены. Затем он прижал ухо к широкой груди Бьорна. Тот дышал — хотя и слабо, но равномерно. Это вселяло надежду.

На пределе сил Анжела выбралась на дорогу. Хотя на первый взгляд огромный лес казался ей лишенным каких-либо ориентиров, она шаг за шагом, продвигаясь от дерева к дереву, узнавала мелкие приметы, на которые обращала внимание по пути сюда: низкая, сильно изогнутая ветка, круглый заснеженный холмик, узкий проход между деревьями, по которому можно было передвигать снегоступы только друг за другом…

«Я чувствую себя как дома в этих лесных владениях, где ничто мне не принадлежит», — с удивлением подумала она.

Безмятежная, взбодренная приливом адреналина, она торопилась вернуться в свой дом. Она пыталась понять, что же заставляет ее ускориться, не заботясь о своем теле, обессиленном любовью и сегодняшней одинокой прогулкой.

Уже завидев дом, она неожиданно вспомнила: «Сегодня же твой день рождения! Они обещали устроить тебе сюрприз!»

За последним поворотом она рухнула от усталости.

И тут она услышала крики.

Анжела затаила дыхание. Она заметила, что ремни снегоступов, покрытые снегом, настолько задубели, что она вряд ли смогла бы их развязать.

Крики доносились из дома. Аккомпанементом им служил собачий лай. Один из псов лаял громче остальных. Он словно отвечал на голоса… двоих людей.

— Имир!..

Имир вернулся. Как и обещал. Ради нее. Рассказал ли ему брат о прошлой ночи, которую он и она провели вместе? Близнецы рассказывают друг другу обо всем… Сможет ли Имир простить ее?

Анжела с трудом брела по снегу. Снегоступы замедляли ее движение. Она узнала срывавшийся на крик голос Имира и более сдержанный голос Бальдра.

Один из братьев был в ярости, другой пытался успокоить близнеца.

Лихорадочно дергая ногами, Анжела в конце концов освободилась от снегоступов. Собаки замолчали, почуяв ее приближение. В доме что-то загрохотало. Анжела, все более встревоженная, почти бежала, слыша, как крики превращаются в вопли.

Все сцены ревности похожи. Чтобы понять, в чем дело, не обязательно знать язык.

Когда она огибала дом, собаки, поскуливая, столпились у деревянной стены. Сколл и Хати словно просили ее урезонить сорящихся человеческих самцов.

А что, если они поубивают друг друга из-за нее?..

Голоса тем временем стихли. Затем Анжела услышала стук шагов по наружной лестнице и, как ей показалось, различила какие-то тени, метнувшиеся к деревьям.

— Имир!.. Бальдр!..

Никто не ответил.

Входная дверь была распахнута. Внутри все указывало на недавнюю схватку. Опрокинутая мебель валялась вокруг очага. Приблизившись, Анжела увидела, что многие из книг Бальдра сожжены. Беспомощно опустившись на колени на краю мини-преисподней, Анжела невольно застонала, ломая руки.

Глухой, словно загробный голос Бальдра заставил ее вздрогнуть всем телом.

— Оставь их… Они больше не нужны.

Его лицо было все в поту, рубашка разорвана и покрыта пятнами крови. На груди виднелся длинный порез. Бальдр был так же невероятно бледен, как Имир, когда она в последний раз видела его за рулем внедорожника.

— Он уехал? — все же решилась она спросить.

Бальдр поднял опрокинутый стол и тяжело опустился на скамью:

— Он не смог принять… Но это не важно. Он вернется. Он всегда возвращается. Вот увидишь. Прозвище его обязывает…

— Прозвище?

Несмотря на его безразличный вид, Анжела поняла, что он ждет расспросов.

— Имир — это прозвище?

— Да, вроде того. Когда мы были подростками, у нас были имена для игр… Древние называли этим именем двойственное существо, гермафродита…

— Древние… кто?

— Наши предки…

На этот раз Анжела промолчала. Торжественным и одновременно мягким тоном Бальдр продолжал:

— Когда холодные облака водяного тумана столкнулись с облаками жара, из крупинок инея возникло первое живое существо — Имир. Пока он спал, из его испарины родились мужчина и женщина. Потом Один и его братья убили Имира и из его тела создали мир. Его растекшаяся кровь затопила все. Первая раса — гиганты — исчезла…

— Похоже на вымирание динозавров…

— Для меня Имир — это облако, возникшее в результате Большого взрыва… Сгусток во Вселенной… Вот почему он не боится умирать. Как я говорил, он всегда возвращается.

— А ты?

— Имир и я — это в некотором смысле одно и то же.

— А твое прозвище?

— Смерть — всего лишь переход… Сказано, что после своей трагической гибели, после сумерек богов Бальдр возродится в преображенном мире.

— Да, теперь я лучше понимаю…

— Ты нас понимаешь?.. Ты уверена?..

Встречала ли она у кого-нибудь еще такой загадочный взгляд? Бальдр сделал ей знак сесть. Наконец-то его лицо озарилось слабой улыбкой. Анжела подошла и села на скамью, хотя все же на некотором расстоянии от него. В окно ударяли порывы ветра, налетавшие со стороны громадного леса.

— Не будь такой грустной, Анжела. Я и брат с детства жили как кошка с собакой… У моего брата слишком много ярости в душе. Он плохо ее контролирует. И особенно с тех пор… как появилась ты.

Анжела смущенно отвернулась. Ей хотелось бежать за Имиром, вернуть его — чтобы насладиться счастьем обнимать их обоих, слушать стук сердца у каждой своей ладони… Две полусферы совершенного замкнутого мира…

— Мой брат — добрый человек. Посмотри, что он тебе привез.

Бальдр наклонился и достал из-под скамьи какой-то круглый предмет, обернутый плотной блестящей бумагой.

— Держи, это тебе. С днем рождения!

И положил подарок перед ней на стол.

Растроганная, Анжела принялась разворачивать тяжелый таинственный предмет. Бумага хрустела под ее пальцами. Бальдр встал, чтобы принести вино и два бокала. Ожидая реакции Анжелы, он остановился по другую сторону очага, держа бутылку и бокалы на весу.

— Меня восхищает, когда мужчина помнит о таких вещах!

Имир не забыл, как ей понравилось это стеклянное украшение…

Анжела подняла тяжелый стеклянный шар, с узорным переплетением тонких золотистых проволочек внутри, в котором застряли крошечные пузырьки воздуха.

— Как красиво!.. Это действительно золото?

Голос Бальдра опять стал солнечным, когда он ответил:

— Может быть… Блеск золота отгоняет ночные кошмары.

Анжела подумала об одной фотографии, сделанной украдкой. Эфемерное видение, пойманное и заключенное в вечности… Далекое воспоминание из лицейских времен. Класс естественных наук. Модель молекулы в плексигласовом шаре.

«Мы состоим из таких красивых вещей!» — в восторге подумала тогда она.

Бальдр по-прежнему стоял не шелохнувшись, наблюдая за ней с другой стороны умирающего пламени. Анжела подняла шар к свету и слегка повернула. В тот же миг ей стал ясен смысл узора: это были два золотых треугольника, впаянные в магический кристалл… Поверх крыльев Золотой бабочки, поверх пламени глаза Анжелы встретились с пылающими глазами викинга.

Глава 36

Доктор в изумлении рассматривал рентгеновские снимки черепной коробки, в которых только он и мог разобраться.

— Вы уверены?

— Да, комиссар, это невероятно, но рентгеновский аппарат ошибиться не может. Ваш коллега — настоящий колосс!

— Скоро он сможет говорить?

— Ну, поскольку у него сломана челюсть, боюсь, что нет.

— Спасибо, доктор.

Доктор вышел, оставив Крагсета наедине с Бьорном, лежавшим в отдельной палате, по-прежнему без сознания. Маленький человечек сидел на краю кресла у изголовья кровати, вцепившись обеими руками в подлокотники.

«Очнись… Очнись… Очнись…»

Даже с такого близкого расстояния Крагсет не мог четко разглядеть лица Бьорна, напоминавшего лицо мумии. Все остальное выглядело еще более смутно: опутанное проводами тело комиссара казалось гибридом человека и Франкенштейна.

Дверь приоткрылась, и на цыпочках вошел Йохансен.

— Ты бы лучше пошумел, — проворчал Крагсет, — глядишь, он бы очнулся.

— Вы так думаете, шеф?

Вместо ответа Крагсет нетерпеливо поерзал в кресле. Йохансен несколько минут просидел молча. Из-за угнетенного вида начальника у инспектора создалось мрачное впечатление, что они бодрствуют у ложа мертвеца. К счастью, регулярное попискивание аппаратуры, словно жизненный метроном, свидетельствовало о том, что Бьорн жив.

— Альбер был прав. У нас пока нет доказательств, что взрыв автобуса был предумышленным, но зато мы обнаружили, что шины были проколоты ножом.

— Ножом?

— С зазубренным лезвием.

— Хм… Охотник?

— Или ныряльщик…

Крагсет не разглядел лукавого выражения на лице подчиненного, но изменившийся тембр голоса его заинтересовал.

— Ныряльщик, говоришь?

— Я навел справки у единственного поставщика снаряжения для подводного плавания. Угадайте, кто был его последним заказчиком?

— Так-так… Он приобрел гипотермический комбинезон?

— И вот еще что. Когда мы проверяли документы на автобус, нас ждал еще один сюрприз. Так сказать, вишенка на торте. У Здоровяка, оказывается, есть еще и автомобиль. «Ренджровер».

Крагсет соскочил с кресла и вплотную приблизился к кровати.

— Ты ведь это знал, не так ли? Ты знал, что это его рук дело! А если не знал, то догадывался, как обычно.

Йохансен с опаской покосился на дверь. Если кто-нибудь сейчас войдет, то увидит комиссара, который трясет как грушу своего коллегу, чудом избежавшего смерти…

— Успокойтесь, шеф.

Крагсет отошел от кровати и начал рыться в шкафчике с вещами Бьорна.

— Шеф… Это не очень…

— Не очень что?

Крагсет внезапно застыл. Обе его руки так и оставались в карманах куртки Бьорна. Потом на физиономии старшего комиссара отразилось торжество, и он выхватил из кармана смятую журнальную страницу. Он снова подошел к кровати и, развернув страницу поверх простыни, уткнулся носом в фотографии. Потом, чертыхнувшись, перевел глаза на помощника:

— Ну и что это, Йохансен?

— Шестьдесят третья страница…

— Да, но вот это? Говори, что ты видишь?

Йохансен приблизился и увидел, что палец Крагсета упирается в одну из фотографий.

Два золотых треугольника в стеклянном шаре ни о чем ему не сказали, но подпись была красноречива: Dengyllensommerfug. Золотая бабочка.

Странный туман, шепчущиеся голоса, пощелкивание, осторожно открываемые двери… Бьорн поднимался из глубин забытья, пробивая густые облака, застилавшие сознание. Ни верха, ни низа словно не существовало… Вернуться. Вернуться.

Мысль о монстре всплыла у него в голове.

«Монстр нас защищает. Хранитель мира, он поддерживает его целостность и порядок».

Приборы вокруг фиксировали мельчайшие движения, происходящие внутри его организма, но он пока об этом не знал. Он слышал голоса — но чьи? Голоса что-то ему говорили… Наконец он смог открыть глаза. Больничная палата и его бывшие коллеги, крайне возбужденные, кажется, спорящие… Стон Бьорна заставил их мгновенно замолчать.

Вызванные Йохансеном врачи были вынуждены признать, что, хотя их пациент вернулся из очень дальнего далека, вернулся он в здравом уме и невероятно энергичным.

Крагсет дрожал от нетерпения. Не в силах удержаться, он забрасывал Бьорна вопросами. Лица двух коллег, которые Бьорн видел между быстро двигающимися руками врачей, то и дело поворачивались друг к другу с выразительными гримасами. Затем Йохансен додумался принести из холла paper-board, и под руководством инспектора началась увлекательная игра «Вопросы и ответы в картинках».

Однако никаких четких выводов в ходе разгадки ребуса сделать так и не удалось. Самую важную информацию Бьорну никак не удавалось сообщить, и это приводило его в отчаяние. Анжела… Берген… суровая интернатская директриса… хрупкий доктор, блуждающий в склеротических сумерках… Лица и события всплывали в его памяти, но он не мог вспомнить последних слов доктора Исаксена. Дубинка, обрушенная на его голову, выбила из памяти некоторые детали…

— Имир наверняка поехал на север! Надо его задержать! — воскликнул Йохансен.

— Не пори горячку, — недовольно заметил Крагсет. Он видел, что подчиненный с трудом держит себя в руках.

— Эли видела его аэроглиссер на причале у отеля в ночь «большой стирки». Бьорн утверждал, что ему хватило бы времени на все, включая дорогу во Фредрикстад и обратно.

— Да.

— Имир сам вывел из строя свой автобус, а потом спасся с помощью гидрокостюма, который надел под обычную одежду. Это же вполне очевидные факты! Разве нет?

— Я с тобой вполне согласен, Йохансен… Так что же, наш Здоровяк — самый страшный убийца, какого только знала Норвегия?..

— Нужно найти Имира, комиссар! Нужно найти Имира…

Превозмогая боль в сломанной челюсти, Бьорн собрал все силы и произнес одно-единственное слово, больше похожее на стон. Но коллеги сразу его поняли.

— Анжела, да, — повторил Крагсет, — Анжела… Нужно найти Анжелу. Бедная девочка… Из твоих записок следует, что она потеряла сестру-двойняшку. И в прошлом была мажореткой. Близнецы, Анжела… повторяющаяся история с двойниками.

Бьорн слабо кивнул.

— Этой несчастной девушке никогда бы не стоило встречаться с Имиром.

Затем Крагсет наклонился к самому лицу Бьорна, чтобы быть уверенным, что тот подтвердит его соображение:

— Эти руны… все эти шуточки… Какое-то эхо событий детства? Мажоретки… их блестящие костюмы… Имир хотел спрятаться за этими костюмами?

При этих словах Бьорн вздрогнул всем телом.

Итак, они были на верном пути.

Осененный внезапной догадкой, Йохансен вскинул руку с фломастером. Он писал и в то же время произносил:

— А что, если… брат Имира выжил? А что, если… оба близнеца уцелели после пожара?!

— Вот это уже лучше, — удовлетворенно сказал Крагсет, заметив, что в глазах Бьорна при этих словах блеснуло одобрение. — Знать бы еще, кто именно из братьев выжил?

Глава 37

День зимнего солнцестояния почти не отличался от ночи. Анжела мрачно думала: «Это твой день рождения. Ты повзрослела, но что толку — ты по-прежнему не более свободна, чем эта бабочка в стеклянном шаре!..»

Каждый раз, когда она переходила к перегородке, отделяющей жилую комнату от загона для собак, те начинали ворчать. Она помогла Бальдру навести порядок в доме. Говорили они мало. Анжела не решалась затрагивать темы Золотой бабочки, ссоры двух братьев, подаренного ей украшения, которое само по себе проясняло какие-то вещи, но именно поэтому они становились еще более ужасающими. Каждая из ее мыслей была омыта волнами страха, поднимающимися из недавнего прошлого. Чем больше она пыталась их отогнать, тем сильнее чувствовала, как мрачнеет хозяин дома. Она искоса наблюдала за ним: он передвигался на четвереньках по полу, разбирая книги, вытащенные из огня, и что-то бормотал. Его грубые руки охотника ласкали книжные переплеты. На нее он даже не смотрел. Он и она были словно два случайных любовника, встретившиеся в мотеле на краю света, которым наутро не о чем разговаривать. Наконец Анжела решилась ему сказать, что, может быть… может быть, ей пора возвращаться в город.

Бальдр повернул голову. Это была голова хищника, запертого в клетку без двери.

— Сейчас? Ты хочешь уехать сейчас? В канун Йоля?..

Непонятно было, чего больше в его голосе — гнева или разочарования.

Но затем он снова вернулся к своему занятию, ничего не добавив.

— Мне все равно пришлось бы когда-нибудь вернуться. У меня своя жизнь… там.

Бальдр обернулся, холодно сказав:

— Нет.

И, нагруженный книгами, тяжелыми шагами поднялся по лестнице наверх.

Анжела осталась стоять у окна, этакой женой моряка. Она не знала, стоит ли ждать возвращения Имира. Каждое дерево в фальшивой ночи казалось часовым на посту.

«Итак, это я. Я сама превратила себя в пленницу. Никакой музыки в этом доме… Ни одной фотографии. Щелкни его на память — и сваливай отсюда. Хватит! Будь хорошей девочкой. Сделай над собой усилие. Держись как ни в чем не бывало. Приготовь ему что-нибудь на обед».

И Анжела лихорадочно занялась готовкой, плывя наудачу в море приправ, названий которых она не понимала.

Стоя у небольшой старинной печи, Анжела в последний раз помешала кушанье, которым она намеревалась ублажить своего дикаря. Это блюдо без названия состояло из всего, что попалось ей под руку. Потом Анжела взяла наугад небольшой горшочек с приправами и щедро посыпала угощение. Выглядело оно не слишком аппетитно.

Наконец она услышала поскрипывание древних ступенек. Спустился Бальдр — сгорбленный, осунувшийся, с потухшими глазами, — на него было страшно смотреть. Даже волосы его, казалось, потемнели. Он приблизился неверными шагами, тяжело дыша.

— Вот, я сделала что могла… По-простому…

Оставалось надеяться, что этому огру будет не до кулинарных тонкостей. Анжела уговаривала себя, что не так уж все и плохо, но так и не смогла притронуться к кушанью в своей тарелке, потрясенная ужасным видом гиганта, расправляющегося со своей порцией.

Анжеле хотелось заткнуть уши — так сильно Бальдр чавкал. Его зубы с легкостью перемалывали мясо и овощи. Только ли голод выманил его из убежища наверху? Ей удалось перехватить его взгляд, и она прочитала там глубокую печаль, смешанную с неким вызовом или, может быть, упреком.

Наконец Анжела решила попробовать свою стряпню. Но едва она положила в рот маленький кусочек мяса, приправы буквально обожгли ей язык. Она тут же выплюнула кусочек обратно в тарелку. Бальдр с презрением взглянул на нее и тут же положил себе щедрую порцию добавки. Но это ведь совершенно несъедобно! Должно быть, у него стальное нёбо…

Анжела почти бегом бросилась к умывальнику, чтобы выпить холодной воды, и тут ей в голову пришла совершенно неправдоподобная мысль. Дрожа, она молилась о том, чтобы он ни о чем не догадался по ее лицу.

«Счастливая идиотка! Заметит или нет — ну и что это меняет? Ты здесь. Он здесь. Вы одни в огромном лесу. А может быть, он тоже потерял вкус еще в детстве… Но если то, о чем ты подозреваешь, правда, то остается только выяснить, под каким соусом он тебя съест».

Стоя спиной к столу, она взяла два бокала и початую бутылку и разлила вино по бокалам. В один из них она незаметно насыпала соли.

Некоторое время гигант даже не обращал внимания на поставленный перед ним бокал. Анжела прилагала огромные усилия, чтобы не наблюдать за Бальдром слишком пристально. Не опускать глаза. И не смотреть на крошечную крупицу соли, прилипшую к стеклянной стенке бокала…

Насытившись, Бальдр оттолкнул тарелку и грузно поднялся из-за стола. С чего-то ему взбрело в голову сильнее разжечь огонь в очаге. Бальдр начал сталкивать в углубление бревна, подкатывая их к краю мыском ноги. Анжела чувствовала, что нервы у нее на пределе. От вина кровь прилила к щекам. Не зная, какую манеру поведения лучше избрать, она села на скамью спиной к стене, наблюдая за варваром, который непрерывно расхаживал от очага к окну, словно высматривал кого-то или что-то в полусумраке ночи-дня.

«Чего он ждет? — думала она. — На что надеется? Догадался он, что я догадалась?..»

Внезапно он схватил свой бокал и осушил его одним глотком, кажется совершенно не ощутив вкуса соли. Затем устремил лихорадочный взгляд на Анжелу.

«Он зовет меня на помощь? Или сейчас набросится на меня и швырнет в огонь?»

Чтобы создать иллюзию, что она ничего не замечает, Анжела едва слышно спросила:

— Так что? Ты отвезешь меня завтра в город?

Вместо ответа гигант огромным прыжком перемахнул очаг и очутился перед Анжелой. В его волосах запутались искры. Пол содрогнулся от его прыжка. Анжела даже не смогла закричать — она окаменела от ужаса.

Бальдр протянул к ней руку. В этом жесте не было ничего угрожающего. Раскрытая громадная ладонь. И вот она снова сомкнулась: гигант схватил Анжелу за волосы.

Не выпуская ее, он развернулся, отчего ее шея изогнулась. Анжела пришла в ужас. Сейчас он сломает ей шею, как сухую ветку… Она выбросила руки вперед, чтобы смягчить падение, но он уже сделал еще один шаг. Анжела потеряла равновесие и неловко упала на пол.

Бальдр тащил ее, как мешок с мусором. Анжела попыталась перевернуться на спину, чтобы не удариться лицом об пол. Она хотела вцепиться в ножки стола, у раскаленной кромки очага. Она цеплялась за все, до чего могла дотянуться. Затылок адски болел, словно разламывался. Голова ударилась о подножие лестницы. Ее плечи, поясница, ноги — каждая часть тела ударялась о каждую ступеньку.

«Лестница! Лестница! Он тащит меня в свою комнату!»

Анжела завопила. Ответом ей было глухое, словно звериное, ворчание, в котором явственно различалась лишь ненависть. Ноги Анжелы ударились о верхнюю ступеньку. Викинг вместе со своей жертвой исчез в сумраке второго этажа.

Глава 38

Туризм возобновился. Клиенты приезжали, уезжали, отдыхали. Номера сияли чистотой. Слаженная работа персонала была почти незаметной.

Статус Эли в глазах ее коллег изменился. Теперь она была «та самая». Отныне для нее не было проблемой попросить отгул или самой выбрать для себя удобный график работы на неделю. Больше всего ей нравилось работать в ресторане. Она любила, чтобы все стояло на своих местах и блестело. Это было восхитительно. Здесь с ней уж точно не могло случиться ничего страшного.

К несчастью, маленький французик с обвисшими усиками остался в отеле и, судя по всему, не собирался в ближайшее время уезжать. Он бродил по коридорам бесшумно, как тень, словно боялся разбудить мертвых.

Сегодня он с самого утра обосновался в ресторане. Занимаясь своими делами, Эли испытывала раздражение всякий раз, как ей нужно было мимо него проходить. Он заговаривал с ней в той же беспокойной манере, что и все эти шриланкийцы, становящиеся словно одержимыми с наступлением весны.

Она принесла французу заказанную тартинку с сыром и семгой. Перед тем как поставить тарелку на стол, она машинально вытерла мокрое пятно на столешнице. Казалось, Альбер пристально рассматривает узоры на своих ладонях. Но потом Эли поняла, что он плачет.

Она со вздохом села за стол напротив него, подыскивая слова утешения на своем рудиментарном английском и одновременно подвигая к Альберу тарелку. Он всхлипнул:

— Sorry…

— How do you do, mister Albert?

— Not very well, thank you.[84]

Урок английского, вводный курс…

Он впился зубами в тартинку.

— Albert, do you have some good news about commissaire Bjorn?[85]

Альбер перестал жевать:

— Why?

— He's awake… You didn't know that?[86]

Кажется, мозг француза соображал с лихорадочной скоростью.

— То есть?.. Бьорн очнулся? Up?

— Yes…

— Но тогда… если ему лучше… — пробормотал Альбер, машинально прожевывая кусочек семги, застрявший у него между зубами.

Он вскочил из-за стола и бегом устремился к выходу. Эли слегка удивилась, но решила отнестись к этому философски. Она пересела на место Альбера и доела тартинку, чтобы не выбрасывать.

Альбер обеими руками распахнул створки стеклянной больничной двери. Он говорил себе, что, если понадобится, найдет в себе силы пробежать все коридоры — но все-таки отыщет Бьорна. Из-за сильного акцента и волнения никто из персонала не мог понять английского языка Альбера.

Эхо многочисленных голосов, суета людей в белых халатах встревожили его. Наконец он влетел в палату Бьорна. Несколько врачей пытались связать пациента, которому удалось наглотаться морфия без их ведома. Бьорн мычал что-то неразборчивое сквозь повязку на сломанной челюсти.

При виде физиономии Альбера в глазах комиссара мелькнул проблеск узнавания. На столике у кровати лежала груда мифологических энциклопедий. Он пролистал одну из них и указал Альберу на одно короткое слово.

Альбер склонился над книгой и прочитал: «Йоль».

Ничего не понимая, он нерешительно выпрямился. Взгляд Бьорна был умоляющим.

Слушая лишь голос своего мужества, Альбер обернулся к группе врачей. Он выкрикивал какие-то беспорядочные приказы, и усики его гневно подрагивали. Результат последовал незамедлительно. Двое верзил в белых халатах набросились на него и бесцеремонно выставили за дверь. Ему ничего не оставалось, как срочно отправиться на поиски комиссара Крагсета.

Анжела дрожала. Все тело ломило так сильно, что она боялась пошевелиться.

После лестницы он протащил ее по коридору, потом швырнул в эту маленькую комнатушку без мебели. Несмотря на полумрак, Анжела заметила серо-стальной блеск его глаз и, разглядев их выражение, оцепенела от ужаса. Потом с криком принялась отбиваться, думая, что он собирается ею овладеть, но он лишь сорвал с нее одежду.

«Господи боже! Он разрубит меня на куски!»

Он расхохотался, как злой мальчишка, и, забрав ее одежду, захлопнул за собой дверь.

«Убежать? Но куда я пойду? Господи, я умру здесь, и даже не знаю как!»

Ветер завывал вокруг дома. Нагая, как новорожденная, Анжела уже ни о чем не думала, наблюдая за пляской теней на стене.

Вскоре она различила два голоса, поющих хором.

«Он вернулся!»

Она ползком добралась вдоль стены до двери, приложила ухо к замочной скважине.

Нет, все-таки голос был только один.

«Я знаю этот голос. Я знаю эту песню».

Она вспомнила об этом, так же как и обо всем, что ей рассказывал Бьорн. Когда она ехала в его «мерседесе», он напевал эту меланхоличную песенку. Но на этот раз песенка звучала по-французски:

У маленькой гусеницы — большая проблема:

Она хочет стать бабочкой!

Образ Бьорна, возникший в сознании, придал ей сил. Она взялась за дверную ручку, чтобы подняться на ноги.

«Когда он уходил, он просто захлопнул дверь. Не запер. Я могу выйти, если захочу».

Еще не до конца в это веря, она медленно открыла дверь. Теперь Анжела лучше слышала голос норвежца:

Маленькая гусеница ест в свое удовольствие,

Но этого ей мало для счастья…

Песня Золотой бабочки… Ей показалось, что он был не один, потому что голос певца сопровождался музыкой.

Анжела на цыпочках прокралась по коридору к лестнице.

«Я могу убежать, если захочу. Я свободна. Собаки меня любят. Они меня увезут…»

По мере приближения голос казался ей все более печальным, почти душераздирающим. Невозможно было сказать, в мелодии ли дело, ритме слов или тембре, но эта простенькая песенка была до краев наполнена эмоциями. Регулярное постукивание, тоже ей знакомое, метрономом задавало темп.

Она спит и видит себя бабочкой!

Однажды ночью, при свете луны,

Она находит большое золотое яйцо и засыпает в нем…

Анжела осторожно заглянула сквозь приоткрытую дверь в комнату хозяина дома. Это была детская комната, безупречно прибранная. Комната маленькой девочки. Чья она? Неужели Имира?

Маленькая гусеница спит и видит себя бабочкой…

Ссора двух братьев… она была всего лишь разыграна в лицах одним из них! Анжела проклинала себя за то, что оказалась такой идиоткой. Там, в комнате, был Имир. Имир, который еще в детстве утратил вкус… Имир, который пережил своего брата Бальдра. Имир, который выдал себя за собственного близнеца, чтобы легче было ее соблазнить. Бальдр мертв. Только один брат выжил. И обезумел от скорби.

Пробужденная светом солнца,

Маленькая гусеница выходит из яйца.

Знаете, что случилось?

Маленькая гусеница превратилась в большую золотую бабочку!

Имир с обожженными ногами под короткой юбкой…

Остолбенев от изумления, Анжела продолжала наблюдать за самым абсурдным зрелищем во всей своей жизни: перед зеркальным шкафом стоял Имир, одетый в костюм мажоретки, невероятно тесный для него, и с яростью ударял в пол жезлом, отбивая ритм. Вместе со слезами по его лицу стекала тушь для ресниц.

Анжела не знала, смеяться или вопить от ужаса.

Пластинка остановилась.

Имир наблюдал за Анжелой в зеркало, не оборачиваясь. Кажется, он ничуть не был удивлен, увидев ее на пороге.

Ярость гиганта утонула в глубине ярко-голубых глаз.

Она видела его горящие безумием глаза — две пещеры, залитые светом. Один глаз был Имира. Другой — Бальдра.

От шагов гиганта затрясся весь дом. Его ступни целовали половицы. Анжела не шевелилась. Да и к чему шевелиться? Насилие от любимого мужчины столь желанно…

По каким-то тайным причинам, корни которых уходили в глубины сердца отчаявшегося близнеца, его трофеем была она.

Анжеле показалось, что она воочию увидела смерть. Та протянула к ней костлявые руки, чтобы забрать ее душу. Пустые глаза собирались ее поглотить.

Анжела отпрянула, словно испуганная лошадь. Как бы ей хотелось сейчас взвиться на дыбы и разбить уродливую маску ударами копыт! Но вместо этого она пятилась неверными шагами, загипнотизированная этой огромной неуклюжей мажореткой, которая размахивала перед ней руками.

«Мама! Папа! Спасите меня!»

Кто издал этот бесполезный вопль? Имир, Бальдр, Анжела, Кристаль?

Он нагнал ее на вершине лестницы.

Волосы Анжелы снова спутались в пальцах гиганта. Она почувствовала, как ее ступни заскользили по краю верхней ступеньки. Но вместо того чтобы попробовать удержаться, она выбрала свободное падение.

«Остерегайся падать с лестниц, ты можешь разбиться, как стекло…»

Имир не сможет собрать ее и склеить. Ему останется лишь множество сувениров из осколков стеклянной женщины…

Анжела покатилась по лестнице. Ее голова стукнулась о ступеньки — один раз, другой… Падать в пустоту. Падать в ночь. Тело ежесекундно обо что-то ударялось, но оставалось невредимым. Кости не ломались. Школьный врач был идиот…

Имир начал спускаться. Теперь он дышал спокойнее. Каждая ступенька приближала его к его добыче.

Анжела подняла голову. На его лице не было прежней огненной ярости — лишь ледяная уверенность. Окутанный сумраком, гигант приближался.

Теперь, когда Анжела приняла решение действовать, она смогла подняться. Она выпрямилась — невредимая, полная энергии, гораздо более сильная, чем ее сестра.

Монстр перепрыгнул последние ступеньки. Оказавшись почти вплотную рядом с ним, Анжела ощутила себя крошечной.

Он буквально обрушился на нее, сбив ее с ног.

Задыхаясь, Анжела вцепилась в край углубления в полу и подтянулась изо всех сил. Имир с удивлением почувствовал, как она выскальзывает у него из рук.

Она бросилась в провал очага.

В эту адскую бездну.

Холодный пепел мгновенно облепил ее с головы до ног. На мгновение Анжела подумала, что сейчас тоже рассыплется в прах, смешается с ним. Над ней появилось лицо Имира. В следующее мгновение он тоже спрыгнул и оказался рядом с ней. Анжела со стоном попятилась, по-прежнему оставаясь на четвереньках. Ее пальцы нащупали что-то среди пепла.

Он был весь перепачкан, но она благословила его — свой стеклянный шар.

Размахнувшись изо всех сил, она швырнула его в лицо Имира.

Гигант остановился, пошатнулся, согнулся пополам. Затем рухнул на колени. Со лба побежала струйка крови, заливая один глаз. Анжела, переместившись на противоположную сторону очага, с усилием поднялась на ноги, оцарапав спину о каменную стенку. Имир прижал обе ладони к стенке по обе стороны от Анжелы, потом сунул руку под одежду мажоретки, выхватил уже знакомый Анжеле молот и занес его над ее головой.

Молот был как раз над серединой ее лба. Анжела с легкостью могла вычислить траекторию его движения. Во взгляде Имира что-то дрогнуло. И рука ужасной мажоретки дрогнула тоже.

Они вдвоем были в адской бездне. Они заменили собой языки пламени. Они готовы были убить друг друга.

«Поговори с ним!» — прошептала ей Кристаль.

Анжела вновь изобразила взгляд влюбленной женщины. Она пыталась расшифровать выражение глаз Имира. Хотя бы одного…

— Имир! Йоль! Сегодня же Йоль!..

Побелевшие костяшки пальцев, сжимавших рукоять молота, обрели свой обычный цвет.

— Имир! Ты мне обещал!

Он осторожно положил молот на бортик углубления:

— Да… Йоль…

— Ты мне обещал!.. — прорыдала Анжела. — Йоль!..

— Йоль — это не обещание, Анжела. Ты — наше обещание.

Он взял обнаженную женщину на руки и, упершись коленом в каменный бортик, рывком выбрался наверх вместе с ней.

Невозможно было представить себе ситуацию, в которой мужчина обладал бы большей полнотой власти над женщиной.

Когда он снова нес ее по лестнице наверх, она спросила:

— А что бывает на Йоль?

— Дикая охота. Она начнется сейчас.

Глава 39

Над Осло разразилась снежная буря. Она двигалась к северу. Вертолет поднялся в воздух без разрешения и теперь опасно раскачивался от мощных порывов ветра. Но дежурный пилот вынужден был уступить требованиям комиссара Крагсета. Маленький человечек грозил ему всеми карами, если тот срочно не доставит комиссара и его спутников в Моркволл.

При ясной погоде перелет занял бы не больше получаса. Но в таких условиях, как сейчас, нельзя было ничего предполагать заранее. Не было никакой уверенности в том, что им не придется повернуть обратно.

Разношерстная компания пассажиров хваталась за все, до чего могла дотянуться. Бьорн сидел между Йохансеном и Альбером на самом удобном месте, упираясь ногами в ящик со спасательными жилетами. Крагсет занял место второго пилота. Он ничего перед собой не видел, но маршрут был четко отпечатан у него в голове.

Моркволл был родным городом деда близнецов. Нотариус подтвердил, что в собственности Имира до сих пор находится дом его предка. Наверняка это и было его тайное убежище. Расстояние до него по времени совпадало с отлучками Здоровяка.

Вертолет, рассекая белые завихрения, с ревом взлетел в черное небо и взял курс на Моркволл, двигаясь вдоль границы фьорда.

Йохансен был погружен в чтение объемистого тома мифологической энциклопедии, который он позаботился захватить с собой. Он читал и перечитывал одну и ту же главу. Бьорн смотрел на него почти отеческим взглядом. Дозы морфия произвели свой эффект. Ему удалось даже невнятно произнести:

— Прочти вслух!

Пытаясь заглушить рев моторов, Йохансен отрывисто выкрикивал:

— Точная дата неизвестна!.. Среди зимы!.. Просили богов… чтобы год выдался спокойным и изобильным!.. Этот праздник — что-то вроде нашего Рождества… Приносили в жертву кабана, Сонаглота… то есть Сонаргольта!.. В ночь, когда была буря!.. Ночь Дикой охоты! Солнечные воины, приемные сыновья Одина!.. Они как будто хотели приблизиться к живым!..

Йохансен замолчал и покосился на Альбера, словно раздумывая, стоит ли читать дальше. Француз, напряженный, как тетива лука, разумеется, ничего не понимал, но явно подозревал самое худшее.

— Йоль — это праздник света! — снова закричал Йохансен. — Момент перехода между двумя жизненными циклами, когда реальность становится общей для них! Совершается жертвоприношение!.. Смерть… смерть привлечена светом, зарождающимся в сердце ночи…

Анжела в недоумении смотрела на огромный раскрытый чемодан — она не понимала, зачем Имир показал его ей. Все костюмы мажореток были здесь. Гигант утратил всякую агрессивность. Словно торговец поношенной одеждой, пытающийся продать свое тряпье, он кивком указал ей на чемодан — видимо, предлагая выбрать что-то для себя.

Анжела опустилась на колени рядом с чемоданом. В конце концов, ей надо было чем-то прикрыть наготу.

— Поищи хорошенько. Кто знает, может быть, найдешь подходящий размер… — насмешливо сказал Имир.

Анжела с недоверчивым видом разглядывала расшитые блестками юбки, жесткие корсеты… Внезапно она выхватила один костюм из вороха остальных и поднесла его ближе к глазам. Она рассматривала его так пристально, словно находилась в магазине уцененных товаров.

— Тебе нравится?

По ткани длинными полосами тянулись кровавые следы.

Он расхохотался. Анжела попыталась сохранить невозмутимое выражение лица.

— Ты должна быть красивой на церемонии!

Мысли проносились в ее мозгу с быстротой молнии. Но ни одна не могла помочь принять верное решение. Анжела машинально начала одеваться для своего последнего парада, оглушенная безумным бредом викинга, который говорил не умолкая:

— Теперь ты понимаешь? Кристаль и ты — это одно и то же… Я-то сразу ее увидел, ту другую. Анжела, ты и сама давным-давно мертва! Я это понял, когда впервые взглянул тебе в глаза… Ты встретила свою тень, среди холода, ты мне об этом рассказывала… Твой ангел, Анжела, — это ты, Кристаль. Доказательство того, что ты не существуешь. Как и я. Наши души мертвы. Мы должны возродиться!

Она поняла, что выход только один.

— Да, любовь моя… Ты прав… Ты все знал с самого начала…

Она заметила, что у него изо рта течет слюна. Две тонкие струйки сбегали из уголков губ.

— Но мой жезл?.. Любовь моя, где мой жезл?.. Ты же понимаешь, что без него я буду выглядеть не лучшим образом…

Он застыл в нерешительности:

— Я положил его в твою сумку… Ты оставила ее в отеле…

— Как же нам теперь быть?

Она обхватила лицо гиганта обеими руками и притянула почти вплотную к своему:

— Он нужен мне, потому что я хочу, чтобы Йоль получился прекрасным. Ты согласен со мной?

— Да. Да… — прошептал Имир.

— Найди мне другой!

Он резко вскочил и помчался к двери.

Когда он исчез, Анжела подбежала к маленькому окошку, распахнула его и выпрыгнула наружу.

Она мешком свалилась в глубокий снег. Мгновенно оцепеневшая от холода, она с трудом смогла подняться, но это не убавило ее решительности. С голыми ногами, в нелепом костюме, расшитом блестками, она исчезла в снежных завихрениях начинающейся бури.

Вертолет, словно огромный шмель, сдуваемый порывами ветра, после нескольких неудачных попыток наконец приземлился.

— Кажется, мы прямо посреди дороги.

— Дороги?! Какой дороги, Йохансен?

Бьорн выхватил у него фотокопию плана Моркволла и прижал ее к стеклу кабины:

— Посвети-ка!

Йохансен включил карманный фонарик.

Крагсет, обернувшийся к ним из своего кресла, выглядел еще комичнее, чем всегда, в огромных желтых наушниках. Он слегка наморщил нос, будто вынюхивая информацию.

Пилот спросил, не выключить ли мотор. Не получив ни от кого ответа, он решил это сделать самостоятельно.

— Мы так или иначе не взлетим, пока это все не прекратится! Температура падала несколько дней, а потом раз — и потепление! От этого и началась буря.

— Мы как раз недалеко от его дома! — отчетливо произнес Бьорн.

Йохансен кивнул, соглашаясь с ним. Он указал на паукообразный силуэт погрузочного крана у берега озера, равномерно раскачивающийся под шквальными ударами ветра.

— Вы уверены? — спросил Крагсет.

— Выходим! — приказным тоном сказал Бьорн.

— Только не ты, Бьорн! — заявил Крагсет. — Ты слишком слаб, ты…

Бьорн взглянул на него, словно разозленный гризли, и закинул в рот еще пару амфетаминовых пилюль.

— Как открывается эта хрень? — проворчал он, дергая ручку дверцы.

Застегнув до подбородка форменные военные парки разных размеров и накинув капюшоны на голову, боевая четверка покинула вертолет, оставив пилота в одиночестве. Они миновали несколько домов с обледенелыми окнами.

Лишь у одного из них подъезд был расчищен.

— Это здесь! Номер шестьдесят три!

Бьорн толкнул приоткрытую дверь гаража. Пусто.

Ежеминутно протирая очки, Крагсет решил идти до конца и наверняка убедиться в том, о чем он догадывался.

— Итак, это здесь? — переспросил он.

— Да, шеф, — хором ответили коллеги.

— Йохансен, обходи дом сзади. Я с Бьорном зайду с главного входа.

Все трое одновременно посмотрели на Альбера, словно только что вспомнив о его присутствии.

Альбер, чье лицо в окружении белой меховой оторочки капюшона было ярко-малиновым, не отрывал глаз от револьвера, который инспектор только что вынул из кобуры. Единственным оружием, которое Альбер до этого момента видел в своей жизни, было охотничье ружье, висевшее над камином в баре табачной лавки. После невероятной авантюры с перелетом этот блестящий револьвер заставил его наконец полностью осознать ужасающую реальность: обычный деревянный дом, перед которым они стояли, был прибежищем убийцы. Монстра, уничтожившего десятки юных девушек. Альбер сунул руку в карман и отогнул лезвие швейцарского ножа.

Остальные знаками дали ему понять, чтобы он спрятался в каком-нибудь укрытии.

Они взломали двери и со всеми предосторожностями проникли внутрь. Внутри пахло хищником. Это был запах жилища одинокого охотника. В единственной комнате первого этажа заметны были следы недавнего присутствия. На столе в кухне лежала целая груда магнитных пропусков из отеля «Европа».

Когда Альбер решился присоединиться к полицейским, те уже закончили свой краткий осмотр и теперь все вместе стояли перед стеной, на которой были вырезаны знаки в странной последовательности:

Вместе с полицейскими Альбер принялся разглядывать эти символы. Два из них напоминали бабочек из посланий убийцы. Йохансен, потрясая фотокопией, воскликнул:

— Те же самые! Они те же самые!

Бьорн провел кончиком пальца по трем последним рунам и сказал:

— Рассвет, человек, кристалл… Faen! — внезапно воскликнул он.

Его палец указал на связку документов. Крагсет опередил его и схватил ее первым:

— Это то, что он забрал у тебя, так?

Бьорн кивнул, и трое мужчин склонились над бумагами поверх головы Крагсета. Это была стопка детских рисунков, копия предостерегающего письма доктора Исаксена и групповая фотография из Академии мажореток.

— Вот он, Здоровяк, — сказал Йохансен, указывая на мажоретку, которая была на голову выше остальных.

— Нет, это Мисс, — пробормотал Бьорн.

И как только он произнес вслух это прозвище, все сведения, полученные от Исаксена, разом вспомнились. Прежде чем передать ему вещественные доказательства, старый доктор наконец выговорился, освободившись от воспоминания, которое камнем лежало у него на сердце все эти годы.

Во время медосмотров в Академии мажореток Исаксена заинтересовал явный аутизм одной из учениц по прозвищу Мисс. Он уже привык к тому, что эта девочка не позволяет до себя дотрагиваться во время осмотра, и не настаивал, разрешая ей вместо этого рисовать на своих бланках для рецептов. Каждый раз, когда он пытался к ней приблизиться, он наталкивался на ее настороженный взгляд. Доктор терпеливо расспрашивал ее о здоровье, об учебе, о школьной жизни, но единственными ответами были многочисленные бесформенные пятна, которые она рисовала на листках бумаги. Он сохранял их, надеясь добиться хоть какого-то прогресса. Пока он ничего не понимал в этих волнах бурлящей лавы, которую ребенок выплескивал на бумагу. Однажды доктор сказал, что хотел бы встретиться с родителями девочки. Рука Мисс на мгновение замерла над листом бумаги, а потом впервые провела ровную черту, затем другую. Между доктором и пациенткой наконец установилась связь.

Сначала Исаксен был убежден, что Мисс пытается нарисовать своей неумелой детской рукой портрет родителей. Но она дала ему понять, что речь идет о ней. С тех пор она часто изображала себя, но всегда пририсовывала рядом своего двойника — точно такую же фигурку, только с короткими волосами. Постепенно ее визиты становились все реже. И на занятиях она тоже почти не появлялась. Никто не знал, что с ней. Во время последних визитов к доктору Исаксену она почти лихорадочно рисовала. Ее стиль заметно улучшился. Это были уже не смутные наброски, а настоящие рисунки, которые мажоретка заканчивала всегда в слезах. Так продолжалось до того дня, пока доктору наконец не удалось ее осмотреть. Вначале он ее успокоил, тихо укачивая на руках, затем осторожно раздел для осмотра. Мисс позволила это сделать, опустив глаза. Потрясенный увиденным и одновременно уязвленный тем, что не догадался обо всем сразу, Исаксен осмотрел подростка. Мальчик признался ему, что родители заставляют его переодеваться девочкой. С тех пор он и мальчик больше не виделись.

— Вот так, — заключил Бьорн, невольно воспроизведя интонацию доктора.

Остальные, потрясенные этим открытием, рассматривали групповую фотографию и копию письма. Крагсет мысленно ругал себя за то, что не подумал об этом раньше. Затем покачал головой и обошел комнату, тщательно всматриваясь в каждый попадающийся в поле зрения предмет. Вдруг старший комиссар застыл на месте, не завершив шага и забыв опустить поднятую ногу на пол, словно датский дог. Потом сделал шаг назад. На этажерке с посудой стояла фотография, наполовину скрытая коробочками успокоительных таблеток. Крагсет протянул к ней руки, но не дотянулся.

— Бьорн, будь добр…

Бьори снял фотографию с полки. Крагсет поднес ее к глазам, затем торжествующе помахал ею в воздухе.

На снимке были оба близнеца — Имир и Мисс. Они вернулись с рыбалки вместе с дедом и сейчас с гордостью демонстрировали свой улов у крыльца дома, стоящего, кажется, прямо посреди леса.

— Карту, живо!

Йохансен развернул карту так быстро, что она просвистела в воздухе, словно кнут.

Они быстро обнаружили одно-единственное строение среди лесов, окружающих озеро Янген.

— Я видел в гараже снегоступы, — проворчал Бьорн.

Сонаргольт фыркнул. Он не понимал, чего хочет от него хозяин. Резкими и неуклюжими движениями тот пытался выгнать его из загона. Но для этого был совершенно неподходящий момент. Биологические часы кабана говорили, что сейчас самое время для еды. Хотя наверняка будут все те же гнилые отбросы… Он бы с удовольствием попробовал что-нибудь другое. Его желудок мечтал о куске свежего мяса. Бац! Удар ногой в бок заставил кабана взвизгнуть от удивления. Конечно, удар был недостаточно сильным, чтобы причинить настоящую боль, но все равно это уже переходило всякие границы. Человек с бранью схватил кабана в охапку. На мгновение клыкастая кабанья морда оказалась рядом с налитым кровью человеческим лицом. Прежде Сонаргольт никогда не видел у хозяина такого взгляда. Глаза человека пылали злобой. Это отбило у кабана всякое желание быть послушным. Он тоже мог разозлиться, причем гораздо быстрее, чем можно было предположить. Он вырвался, но рука хозяина схватила его за ногу на лету. Словно пастух барана, хозяин поволок кабана за собой. Разозлившись, Сонаргольт согнулся, настолько это было возможно для его грузной туши, и укусил руку, каждый день приносившую ему еду. Человек и кабан оказались в крови одновременно. Хозяин поднял свой тяжелый молот полубога и обрушил на голову животного. Кабан пошатнулся. Его маленькие круглые глазки расширились от удивления. Потом он упал.

Едва лишь гигант запряг собак в сани, он повелительно закричал на них, побуждая к бегу. Повинуясь, Сколл и Хати рванули с места, и сани резко тронулись, вырвав из земли удерживающий их крюк. Захваченный врасплох, гигант едва успел ухватиться за перекладину. Он услышал, как крюк со свистом улетел куда-то в темноту. Но, к счастью, в санях остались шкуры — самые широкие и теплые. Боковая скоба впилась ему в бедро. Согнув ноги, он пытался удержать сани. Трос натянулся, и острый наконечник выдрал у него кусочек кожи. Услышав громкий вопль хозяина, собаки поняли его как приказ остановиться и резко встали.

Растянувшись на снегу во весь рост, гигант увидел, что сани остановились впереди, на небольшом расстоянии от него. Он поднялся, отряхнулся, выплюнул снег. Охваченный гневом из-за этого фальстарта, морщась от боли в ноге, на которую едва можно было ступить, он с трудом сел в сани. Собакам не понадобилось никаких приказов — почувствовав, как руки хозяина тяжело оперлись о перекладину, они рванули вперед, яростные, как и он.

Сколл и Хати были умны и быстро догадались, кому принадлежит извилистая цепочка беспорядочных следов. Запах этих следов был им знаком, хотя, смешанный с молекулами льда, он слегка изменился. Время от времени они зарывались носом в снег и возбужденно принюхивались к следам Анжелы, высунув язык и роняя слюну со своих острых клыков. Глухие к указаниям человека, они видели перед собой лишь образ: женщину с ласковыми руками.

Наконец возница предоставил им самим искать дорогу. Его глаза блестели. Привыкший лучше всякого другого видеть в темноте огромного северного леса, он теперь точно знал, куда ведет едва заметная тропинка из небольших узких следов.

Глава 40

Бежать, выбиваясь из сил, не имело никакого смысла. Ежеминутно оступаясь в снегу и налетая на деревья, Анжела наконец это поняла. Нужно было успокоиться и как-то упорядочить свое продвижение.

Само по себе это было поразительно: несмотря на всю сложность ее личности, ее эмоций, ее истории, сейчас имело значение только одно — насколько хорошо она умеет управлять собственным телом. Вся ее жизнь зависела только от ее выносливости и ее рефлексов.

Она поднялась, пытаясь сосредоточить все усилия на том, чтобы удержаться на ногах. Выпрямиться. Идти ровно. Направление не так важно, как сама способность двигаться. Ставить одну ногу перед другой, снова и снова. Идти. От холода ее мышцы окоченели. Ветер бил в лицо, мешая дышать. Снежинки падали на волосы и ресницы, и ей приходилось постоянно смахивать их рукой.

Тонкая ткань ее костюма ничуть не защищала от холода. Те части тела, что оставались открытыми, были ярко-розового цвета. Босые ноги утопали в снегу. Она не чувствовала своего тела. Боль была где-то уже за пределами ощущений. Анжеле казалось, что ее кости скрипят, а мышцы до того напряжены, что вот-вот разорвутся.

У нее осталась одна-единственная простая альтернатива: выжить или умереть.

Тем проще было принять одно-единственное решение.

Встать, выпрямить ноги, вытянуть руки вдоль тела, держать голову прямо — все это придавало ее телу нужную долю равновесия. Она вспомнила скелет, стоящий в школьном кабинете анатомии, все эти отдельные кости и связки…

«Мне нужно заново научиться ходить».

Она выставила ногу вперед, продолжая держать вес тела на другой ноге. Чуть согнула ногу в колене, приподняла, опустила. Ступня коснулась земли. Первый шаг сделан. Автоматически она перенесла вес тела на эту ногу и выставила вперед другую, повторив все то же самое.

«Я иду».

Заодно нужно было учитывать длину шага и глубину снега.

«Я могу идти быстрее».

Чем больше она ускоряла движения, тем реже ее ноги касались земли одновременно.

«Я бегу!»

Ее скачки постепенно удлинялись. Ступня ударялась о землю раньше, чем на нее полностью переходил вес тела. И тут же пальцы ноги снова отталкивались от земли. Корпус размеренно покачивался, облегчая бег.

Внезапно снег под левой ногой провалился, и она увязла в нем почти до бедра. На секунду у Анжелы перехватило дыхание. Правая нога согнулась до упора, так, что колено оказалось на уровне плеча. Руки принялись лихорадочно шарить вокруг, ища, за что зацепиться.

В отчаянии она с трудом добралась до переплетения обледенелых корней, твердых, как железо, и скользких. Цепляясь за них, она выкарабкалась из углубления. Потом, двигаясь судорожными рывками, как сломанная заводная игрушка, продолжала путь к замерзшему водопаду — она решила добраться туда во что бы то ни стало. Ибо мерный шум, уже достигавший ее слуха, не мог быть не чем иным, как песнью Ледяного Дворца.

«Я тоньше и легче его. Я смогу пройти там, где он не пройдет… Чтобы получить мою шкуру, ему придется ждать весны, когда все растает…

— Да, но это значит, что твоя шкура так и останется там…»

Анжела даже не могла вспомнить, как оказалась внутри Ледяного Дворца. Ее способность восприятия была ослаблена бурей. Чтобы продвигаться вперед, Анжеле приходилось опираться на заснеженные стены, а они словно уплывали из-под ее рук. Шквальный ветер заставлял ее держаться прямо из последних сил, подниматься, когда она падала, а пригоршни снега, которые он швырял ей в лицо, взбадривали ее.

Наконец она прижалась всем телом к ледяной колонне. Та была гораздо холоднее, чем все, что можно было себе вообразить. И вокруг был целый лес этих диковинных прозрачных деревьев. Снег больше не хлестал в лицо, воздух был на удивление неподвижным. Рева бури не было слышно. Только отдаленный шум воды, текущей в своей ледяной оболочке.

«Мне это удалось!»

Больше не нужно было никуда бежать. Она была в своем дворце. Двери открылись для нее сами собой — ей даже не пришлось искать проход. Может быть, сама река, приблизившись к ней, протянула свои ледяные щупальца, чтобы прижать ее к своей гладкой холодной груди.

Анжела прищурилась, невольно представив себе, как щелки ее глаз светятся в темноте, словно у кошки. Может быть, близнецы и правы: в этом волшебном лесном мире возможны любые превращения.

Она узнала своды грота, ощетинившиеся длинными сверкающими пиками. Весна освободит эту застывшую воду, позволит ей стекать вниз… Анжела взглянула под ноги и увидела струящуюся воду под застывшей ледяной поверхностью. Она стояла прямо на реке. Но ей было все равно. Ее сознание словно отсутствовало — она даже не испытывала страха перед возможным падением.

Некоторое время она шла вдоль стены, поверху которой проносились порывы ветра снаружи. Он словно шептал ей: «Я лесной ветер, но я пролечу у тебя над головой, делая вид, что я тебя не заметил».

Она прижала обе ладони к ледяной створке, уверенная, что недавно сделанный проход уже снова затянуло льдом. Укусы холода были невыносимо жестокими, но она не отнимала рук. Это и есть инстинкт выживания? Ее сердце, наверняка обледеневшее сильнее, чем водопад, продолжало биться.

«Не прекращай думать. Думай!»

Она чувствовала, что сознанию это удается все с большим трудом.

«Что бы я ни делала, я всегда возвращаюсь в холод. Я заменила собой Кристаль. Но я не Кристаль. Я просто стала прозрачной, как и она. А моя душа — видима? Замерзнуть не значит умереть. Нужно, чтобы я дрожала. Как маленькая девочка ночью под одеялом, которая стучит зубами от страха, услышав голос откуда-то из глубин дома… Призраки, вы все еще кричите…»

Анжела опустилась на корточки и обхватила руками колени, прислонившись спиной к углублению в ледяной стене. Теперь прикосновение льда казалось ей нежным. Понемногу они превращались в единое целое: лед слегка подтаивал, принимая форму ее тела, и одновременно она вмерзала в него. Ее расшитый блестками костюм делал ее похожей на облако звездной пыли в ледяных небесах.

«И нет никого, чтобы мной восхищаться!»

Она всхлипнула. Слезинка застыла в уголке глаза крошечной ледяной звездочкой.

«Ну, вот и все, теперь я больше не шевелюсь. Мне хорошо. Я наконец-то успокоилась. Бабочка в хрустальном коконе…»

Она продолжала думать — такими же обрывками фраз. Потом попыталась вздрогнуть, постучать зубами. Безрезультатно. Что остается делать, кроме как восхищаться Ледяным Дворцом изнутри? Он ведь действительно красив… Прямо перед ней струи воды скользили вдоль вогнутой стены в своих ледяных оковах.

Ее сердце билось все медленнее, сберегая последние силы в последние моменты жизни.

Она думала: «Попытайся сохранить немного сил, дорогое мое сердечко, потому что я, может быть, еще воскресну…»

Один удар был сильнее остальных. Анжеле показалось, что она услышала легкий треск, как от разрываемой ткани.

«Ты расколешься на части от холода!»

Снова послышался шум, перерастающий в оглушительный грохот.

«Это озеро! Лед на озере треснул! Оно освободится, разделит лес на две части… Это будет похоже на конец света! И этот грот тоже расколется. Я провалюсь в бездну…»

Внезапно застывший каскад разбил свои оковы. Поток воды хлынул в грот. От грохота задрожали стены. Сталактиты начали рушиться с потолка.

«Стены дворца поддаются. Сейчас он обрушится на меня. Ну что ж… красивая смерть».

Стена рассыпалась и превратилась в воду, открыв широкую арку прямо в огромный лес.

Хаос настиг Анжелу, скорчившуюся в своей ледяной нише, теперь закрытой со всех сторон. Огромное снежное облако медленно оседало, открывая лесной пейзаж. Грохот теперь доносился откуда-то из глубин водопада. Захваченная апокалипсическим зрелищем сотен ледяных осколков, смешивающихся, врезающихся друг в друга, Анжела ясно ощущала, что ее тело охвачено дрожью. Может быть, этот неожиданный обвал снова привел в рабочее состояние все жизненные механизмы внутри нее. Немного огня, хрупкого, словно ангельское дыхание, возвращалось в топку ее плоти. В ней снова теплилась жизнь.

Сквозь ледяную перегородку она разглядела чьи-то движущиеся силуэты.

«Это он! Он меня нашел!»

Видение прояснилось: викинг и его собачья упряжка боролись с бурей. Ледяная преграда заглушала вой собак.

«Они воют по мне!»

В облаке снега, взрыхленного собачьими лапами, гигант то появлялся, то исчезал. Хлопья снега оседали на ледяной стене, преобразовывая реалистический пейзаж в картину пуантилиста.

— Анжела!.. Анжела!.. Анжела!..

Его мощный рев пробивался сквозь рев бури. Темные стихийные силы объединились с монстром. Лес ревел вместе с ним. Анжела смотрела на него сквозь узоры, образующиеся на ледяной стене от ее дыхания. Он ее не видел, но знал: она здесь. Собаки привезли его по ее следам прямо в Ледяной Дворец. Она слышала их лай и поскуливание. Их ноздри с силой втягивали воздух.

Потом Анжела расслышала хрюканье кабана. Хозяин вытащил его из саней и взвалил себе на плечи. Несколько шагов — и вот он уже стоял перед ней. Сонаргольт задергался. Пошатнувшись, хозяин бросил его на землю, достал из-за пояса молот и обрушил мощный удар на загривок кабана:

— Будь храбрым, Сонаргольт.

Кабан медленно завалился на снег. Его пятачок уперся в большой осколок льда, и от слабого дыхания во льду образовалась лунка.

— Анжела! Я знаю, ты меня слышишь! Покажись! Выходи!

Не пытаясь ее отыскать, он склонился над телом кабана. Одним рывком, резко выдохнув, он снова вскинул его на плечи и положил куда-то над головой Анжелы.

Теперь она видела только огромные, отороченные мехом сапоги. Они отступили от стены. Чувствовалось, что викинга переполняет гнев. Он вынул из ножен огромный охотничий нож:

— Ты поняла наконец? Ты поняла, что я и ты похожи? Анжела! Я не существую! И ты не существуешь! Но Йоль нас спасет, Анжела! Жертвоприношение нас спасет! Мы должны принести в жертву себя, какие мы сейчас есть, чтобы вернуться в мир живых! Ты и я! Мы возродимся с рассветом! Мы будем любить друг друга! Анжела! Ты поняла наконец? Свет дня, могущество человека, чистота кристалла!

Анжела поняла только одно: она сидит прямо под алтарем, который Имир показывал ей раньше. Готова ли она для жертвоприношения?

Гном Крагсет, медведь Бьорн и их сподвижники Альбер и Йохансен боролись со снежными вихрями. Они шли по замерзшему озеру, и страшный треск заставлял дрожать его ледяную поверхность под их снегоступами.

Невыносимый визг забиваемого кабана, кажется, был слышен во всем лесу. Каждый из четверых едва мог слышать соседа и чувствовал себя лишенным всякой поддержки. Ветер то и дело обрушивался на них, пронзительно завывая. Лед мог проломиться под их шагами, буря могла раскидать их поодиночке, ночь могла их погубить. Но небольшой отряд лишь теснее сплачивался и продолжал идти вперед.

Бьорн бежал быстро, хотя и прихрамывал на одну ногу. Во всю мощь легких он выкрикивал имя Анжелы.

Он снова видел, как бежит среди хорошеньких домиков своего квартала, наталкиваясь на соседей, изумленных его безумным видом, и кричит сорванным от долгих бесплодных поисков голосом. Все полицейские подразделения были мобилизованы в ту ночь… Они нашли ее на рассвете, в игровом домике в саду. Анжелу, его дочь, его хрупкое бесценное сокровище.

— Анжела!

Йохансен тоже кричал изо всех сил, как будто хотел заглушить крики Бьорна. Инспектор сделал свой выбор, здесь и сейчас, под ударами бури. Он не притворялся перед собой — он действительно не испытывал никакого страха. На том берегу озера их ждало завершение миссии. Он чувствовал надежный груз двух револьверов в обоих карманах: Крагсет отдал ему свой, заявив, что инспектор наверняка получит шкуру этого психа в качестве боевого трофея.

Сам Крагсет с легкостью скакал по льду. Теперь он даже не пытался протирать очки, залепленные снегом, — это было бесполезно. Крагсет не звал Анжелу, но дышал громко, как тюлень. Его новые ботинки с шипами скрипели при каждом прыжке. Он старался прыгать как можно выше, чтобы не споткнуться о возможные препятствия. Хотя, мельком подумал он, замерзшая поверхность озера должна быть ровной… Логично. Впрочем, все постепенно становилось логично. Логика привела их в это место. Вопли кабана тоже были совершенно логичны — поскольку настал праздник Йоль. На их стороне было численное превосходство — так что будет вполне логично, если убийцу удастся задержать без особого труда. Об этой славной эпопее он будет рассказывать своим внукам, когда уйдет на пенсию с должности начальника полиции Осло…

Успеют ли они прибыть на место прежде, чем крики животного сменятся человеческими?

«Это моя вина, мадемуазель Анжела!» — непрестанно повторял про себя Альбер, совершенно растерянный, замерзший, неспособный сдержать слез. Его героические усы превратились в сосульки, свисающие по углам рта. Он бежал спасать последнюю уцелевшую мажоретку. Этот поступок, продиктованный бескорыстной храбростью, стоил всех кубков в мире…

«Я бегу как одержимый! Это все, что я могу сделать. Здоровяку я на один зуб… Но, мадемуазель Анжела… мне бы так хотелось стать тем, кто вас спасет!..»

Они уже различали противоположный берег и лес. Солдаты удачи сплотились теснее. Они знали, что там, за колючей завесой снега, им предстоит битва с силами зла.

Визг кабана резко оборвался. Теперь они слышали лишь собственное свистящее дыхание и беспорядочный топот ног по ледяной поверхности, которая по мере приближения к берегу становилась все более рыхлой.

Ледяная темница Анжелы под алтарем вибрировала от визга кабана, которого викинг умело прикончил. Все кругом было забрызгано кровью и внутренностями. Гигант повторял нараспев одну и ту же фразу. Слова были не похожи на те, которые Анжела более-менее привыкла различать в современном норвежском. Но, услышав имя Одина, она поняла, что это древняя молитва, обращенная к верховному скандинавскому божеству.

Ледяные стены, внутри которых скрывалась Анжела, помутнели от крови. Сквозь них больше ничего нельзя было увидеть. Она даже не могла больше дышать. Она чувствовала себя побежденной. Какому богу ей молиться? Один-единственный стон вырвался откуда-то из глубины ее гортани. Ее дыхание столкнулось с тонкой струйкой крови, просочившейся в трещину во льду. На поверхность поднялось несколько крошечных красных пузырьков.

Собаки тут же залаяли, повернувшись к алтарю. Викинг опустился на колени. Он очистил снегом широкое лезвие ножа, потом ладонью стер кровь с ледяной перегородки и разглядел за ней лицо Анжелы.

От его вопля задрожал весь лес.

Он принялся колоть лед ножом.

Словно из глубин кошмарного сна Анжела видела, как гигант замахивается рукой с ножом и обрушивает его на ледяную преграду, снова и снова. И вот лезвие уже оказалось в сантиметре от ее лица…

Наконец в ее укрытие ворвался поток воздуха. Осколки от пробитой бреши осыпались к подножию алтаря. Анжела чувствовала, как скользит вниз под тяжестью собственного тела. Затем руки гиганта выхватили ее из ледяного кокона. Он торжествующе поднял ее над головой, словно боевой трофей. И швырнул на алтарь, залитый кровью Сонаргольта.

Бьорн прислонился спиной к стволу дерева, обрушив на себя каскад снежной пыли с потревоженных ветвей. Он чувствовал, что его раны открылись и кровь пропитывает повязки. Пошарив в карманах, он нашел последнюю амфетаминовую капсулу и проглотил ее, зажевав горстью снега. Затем поискал глазами своих соратников. Здесь, под кронами деревьев, ветер был слабее. Бьорн заметил три силуэта, которые понемногу отдалялись. Вскоре они начали подниматься по наклонно уходящей вверх тропинке, преодолевая последнюю преграду, отделявшую их от убийцы и жертвы.

Затем Бьорн увидел, как они остановились и обернулись, как бы прося его к ним присоединиться. Он с трудом двинулся вперед, цепляясь по пути за стволы деревьев и взрыхляя ногами снег, все сильнее налипавший на ботинки.

Из-за обледеневших перчаток Йохансен не сразу смог вынуть револьверы из карманов. Сцена, представшая его глазам, не имела ничего общего ни с одним из полицейских задержаний, в которых он участвовал раньше: убийца мажореток опустил свою жертву на обледеневший камень, красный от крови, на котором уже лежала туша мертвой свиньи. Точнее, нет, кабана — он был совсем как на картинке в энциклопедии. Йохансен терпеть не мог охоту и любил животных. Он взвел курки обоих револьверов и бросился вперед.

Открыв все лезвия своего швейцарского ножа, Альбер устремился за ним, издав победный боевой клич. Так вопить ему еще никогда не доводилось — впрочем, как и драться.

Образ Анжелы в окровавленных руках монстра заставил его собрать все силы, он рванулся вперед и в результате оказался вторым. Он чувствовал, как его тело наливается мощью, душа загорается жаждой битвы, кулаки становятся стальными. Он бежал так быстро, что скоро обогнал Йохансена. Заметив в руках инспектора два револьвера, он подумал, что, может быть, стоило бы попросить один для себя. Все же одних его кулаков будет недостаточно, чтобы сокрушить громадного викинга…

Альбер рассчитывал на эффект внезапности, но было уже поздно. Именно его крик встревожил монстра, и тот величественно развернулся. Альбер увидел, что вся его дубленка спереди в крови и налипших ошметках внутренностей убитого животного. Но, по крайней мере, он остолбенел от изумления, увидев французского тренера. Альбер воспользовался этим для выбора оптимальной стратегии. Он решил занять позицию, с которой вернее всего поразит противника. Нагромождение ледяных обломков рядом с алтарем должно было послужить ему трамплином, с которого он бросится сверху на гиганта и вцепится ему в горло. А потом задушит его собственными руками.

Чем ближе Альбер был к противнику, тем лучше он различал лицо Анжелы, лежащей на алтаре. Она была жива. Ее глаза были открыты. Ее тело слабо шевелилось среди мерзких останков убитого кабана.

Готовый отбить нападающего с такой же легкостью, как бейсбольный мяч, викинг сделал шаг вперед. Всего один.

В разгоряченной голове Альбера звучало дурацкое «Ха-ха-ааа!» мультяшных супергероев. Он прыгнул на противника как гепард. Его ноги угодили точно туда, куда он и рассчитывал, — на небольшое возвышение из ледяных обломков. Но, увы, они провалились у него под ногами. Потеряв равновесие, он упал. Кулак гиганта просвистел прямо над его головой.

Услышав выстрелы, Крагсет вздрогнул и остановился. Итак, его помощник применил оружие. Комиссар благоразумно решил остаться на месте. Он знал, что Бьорн скоро будет здесь, а это гораздо более серьезное подкрепление, чем он. Крагсет сосредоточенно вглядывался в смутное пространство перед собой, следя за продвижением Альбера. Когда тот замер, комиссар сделал вывод, что он достиг цели. О дальнейшем не было смысла гадать. Там, возле огромного смутного красно-коричневого пятна — их противника, — происходило что-то ужасное. Крагсета беспокоило то, что он не слышит голоса Анжелы. А еще больше — то, что не было заметно никакой реакции гиганта на выстрелы. Звонкие щелчки пуль по стенам свидетельствовали о том, что они никого не задели. Крагсет ждал новых выстрелов, но вместо этого услышал голос Йохансена, который в панике прокричал ему:

— Прямо перед вами, комиссар!

Крагсет посмотрел вниз и увидел у своих ног расплывчатые очертания револьвера. Раз уж Йохансен решился доверить ему оружие, значит, дела совсем плохи… Отчаянные крики Йохансена и Альбера сопровождал громкий лай собак.

Бьорн зачерпнул горсть снега и растер лицо. К этому времени боль почти стихла. Он ощутил прилив сил и бросился вперед. С первого же взгляда на происходящее он убедился, что жертвоприношение не совершилось, и облегченно вздохнул. Они успели вовремя.

На большом камне, служившем алтарем, лежала полуодетая Анжела в луже крови. Свора собак атаковала несчастных Альбера и Йохансена. Последний не решался стрелять из опасения задеть Анжелу. Безумец оставил свою жертву и сейчас потрясал огромным зазубренным ножом, приближаясь к Крагсету. Маленький человечек стоял на коленях и наугад целился в противника, представлявшегося ему огромной мохнатой горой в своей длинной, отороченной мехом дубленке.

— Крагсет! Не стреляй! Анжела рядом! — закричал Бьорн.

Гном и гигант одновременно обернулись к нему.

Чувствуя, что безумец колеблется, Бьорн собрался с силами и бросился на него. Тот тоже устремился ему навстречу.

— Сдавайтесь! На землю! — закричал Крагсет, направляя револьвер в их сторону.

Йохансен и Альбер завопили. Собаки в ответ залаяли еще громче. Два сцепившихся гиганта ревели от ярости.

«Бьорн!»

Среди адского шума и грохота Анжела узнала его голос.

Она соскользнула с алтаря. Охваченная внезапной надеждой, она решилась открыть глаза и увидела настоящую битву титанов.

Один — человеко-зверь в бесформенных шкурах, с окровавленным зазубренным ножом в руке; другой — огромная мощная мумия, сплошь покрытая бинтами.

Йохансен сжался как пружина. Сейчас или никогда…

Нужно представить, что это учебная тренировка. В голове ничего лишнего, время замедлило ход, рука больше не дрожит… В мешанине густой собачьей шерсти и обнаженных клыков глаз Йохансена вычислил идеальную траекторию полета пули. Когда лезвие ножа пересекло эту невидимую линию, он без колебаний спустил курок.

Викинг издал удивленное ворчание. Только Бьорн услышал, как пуля щелкнула о лезвие. Крагсет торжествующе завопил, уверенный в победе. Это был вопль охотника, затравившего добычу.

Анжела с трудом подползла к собакам.

Она думала: «Сколл, Хати, увезите меня подальше отсюда!»

— Сколл! Хати!

Ее повелительный окрик заставил собак застыть на месте. Они изумленно смотрели на это нечто, ползущее к ним, — нечто, у которого был запах еды.

Анжела помнила, как управлять санями. Сейчас они были опрокинуты. Ей удалось, вцепившись в перекладину, поставить их прямо, и она тут же зарылась в груду шкур. Собаки совершенно забыли об остальных людях и принялись в нетерпении подпрыгивать на месте. Анжела увидела, как Сколл и Хати наводят порядок, кусая за лапы других, особенно ретивых собак.

Они ждали ее приказа.

Ей удалось издать всего лишь хриплый крик, но этого оказалось достаточно. Собаки чуть присели на полусогнутых лапах, а потом резко рванули с места. Вцепившись одной рукой в перекладину, а другой — в кожаный ремень, Анжела еще успела заметить поверженного викинга, отбивающегося от противников. Бьорн пытался его связать, в то время как Крагсет и Йохансен навалились ему на ноги, а доблестный Альбер удерживал за шею.

Глава 41

Собаки радостно помчались. Они бежали вниз по склону по извилистым лесным тропинкам. Они отталкивали друг друга, чтобы оказаться впереди, когда на дороге появлялось какое-нибудь препятствие и нужно было сделать рывок, чтобы его преодолеть. Они хорошо чувствовали руку женщины на перекладине саней. Ей лишь нужно было не отпускать свою опору, потому что это послужило бы для собак сигналом остановиться. А этого они не хотели. Никогда еще их лапы не двигались так быстро. Никогда еще их груз не был таким легким. Они скользили животом по глубокому снегу. Задрав голову кверху, Сколл и Хати жадно втягивали ноздрями воздух огромной равнины, куда они скорее хотели попасть, — равнины, под которой пряталась вода в ожидании тепла.

Собаки мечтали о ней. Мчаться по твердой воде, быть самой лучшей на свете стаей, грациозной и сильной, без хозяина за спиной — если не считать этой женщины, которая не столько управляет ими, сколько сама отдалась на их волю…

Лес становился реже. Крик огромной белой птицы указал им верную дорогу.

Гигант сознавал, что впадает в крайнюю степень ярости — безудержной, не знающей границ.

«Брат мой! Дай мне твою силу!»

Жалкий поверженный монстр, он различал сквозь пелену слез лишь бессилие воинов иного мира.

Очень спокойный, несмотря на то что все у него кровоточило, снаружи и внутри, он с легкостью стряхнул их с себя и успешно отражал каждую их попытку вновь его захватить. Он с молниеносной быстротой вращался в облаке снежного вихря. Волосы его искрились под первыми лучами солнца. Он был величественен, словно сошедший на землю небожитель. Его глаза пылали обещанием смерти. Его красные руки раскидывали противников. Он швырял их в снег, снова и снова. Вокруг него образовалось широкое истоптанное пространство. Схватив очередного противника за воротник, он сталкивал его с собой лоб в лоб. Череп противника трещал. Потом он стискивал противника так, что у них обоих перехватывало дыхание и кровь вновь начинала сочиться из ран.

Наконец гигант швырнул тело побежденного Бьорна поверх двух других. Затем с презрением взглянул на мелкого усатика, который рухнул на колени от страха. Лицо его было скорее серым, чем белым. Револьвер ходил ходуном в его руках.

Оказавшись на земле, Альбер подобрал револьвер Йохансена. Но руки у тренера мажореток так дрожали, словно он целился во все сразу. Вооружиться, прицелиться, выстрелить… Он вспомнил ярмарочный тир.

Пуля просвистела между деревьев.

Альбер сильнее сжал нагревшийся револьвер в кулаке. Он широко раскрыл глаза, пытаясь разглядеть свою цель. Но та уже затерялась в темном лесу их будущих кошмаров.

Монстр скрылся.

Укутавшись в звериные шкуры до самых глаз, Анжела смотрела на переплетения веток у себя над головой. Собаки замедлили бег, и сани теперь ехали не так быстро и хаотично, как раньше. Анжела рискнула высунуть голову из-под шкур и осмотреться. От окружающей красоты у нее перехватило дыхание. Буря всюду оставила свой след. Словно от дуновения сказочного великана, ветки всех деревьев были вытянуты горизонтально, в одном направлении, лишь концы их слегка склонялись к земле под тяжестью снега. Чем дальше ехали сани, тем светлее становилось вокруг. Она оглянулась, но позади ничего не было видно — как будто все поглотила жадная бездна ночи. Но Анжела отогнала страхи. Ее кровь снова циркулировала по жилам, мысли стали связными. В меховом коконе, сменившем ледяной, она вспоминала обо всем — о своих ошибках, о своих желаниях, о своей храбрости, о последнем взгляде Кристаль, теперь навсегда успокоившейся и далекой.

Сколл и Хати возбужденно зарычали.

Озеро!

Анжеле удалось подняться и встать во весь рост, держась за перекладину. Сани быстро скользили к опушке леса. Огромное заснеженное пространство уже виднелось среди деревьев: белое зеркало, освещающее ночь. И тут она услышала хруст.

Это был не лед на озере.

Сбоку от нее, между деревьями, мчалось что-то огромное. Да, конечно, это он, ее ужасный, непобедимый гигант. Отныне он всегда будет преследовать ее… Анжела закрыла глаза, чтобы заставить призрак исчезнуть. Но окровавленная шкура монстра хлопала на ветру в ритме его движений. Он бежал ей наперерез. Он охотился. Каждое его движение было точно рассчитано.

Выставив вперед расставленные руки и опустив голову, гигант с разбегу ударил в борт саней с такой силой, словно хотел расколоть их на части.

Это произошло на вершине небольшого пригорка. Собаки только начали сбегать вниз, с силой выбрасывая вперед лапы, — и сани потеряли равновесие.

Собаки были удивлены, внезапно заскользив вниз и вбок. Огромный меховой клубок скатился в расселину, упряжь лопнула, собаки уткнулись головой в снег, чтобы как-то затормозить это беспорядочное кувырканье. Но сани под тяжестью своего веса увлекли за собой в падение их всех.

Кровь Анжелы застыла в жилах, дыхание перехватило. Впереди ничего больше не было — пейзаж продолжался внизу. Сани заскользили по другому склону и налетели на пень с огромными разветвлениями корней.

— Сколл! Хати!

Но вожаки, еще недавно такие послушные, никак не отреагировали на зов.

Собаки запутались в постромках и судорожно дергались, пытаясь освободиться. Постепенно всем это удалось, и они разбежались в разные стороны.

Гигант опустился на колени, растерянно глядя на весь этот разгром:

— Анжела!

Пошатываясь, он дошел до пня. Потом перебрал обломки саней и разбросанные шкуры. Одной не хватало.

Едва различимая цепочка следов Анжелы тянулась в сторону озера.

«Мне нужна музыка. Нужно, чтобы кто-то спел мне колыбельную. Обретя утешение красоты, я обрету свои истинные чувства».

Пейзаж, расстилавшийся перед Анжелой, напоминал лунный: на льду в разных сторонах виднелись то наросты, то углубления. Она плотнее запахнула шкуру на плечах. Оставалось лишь перейти озеро. На другом берегу ждал ее весь остальной мир. Ее мир. Ее жизнь.

Она уже поставила ногу на скользкую поверхность, как вдруг вспомнила: «Лисы… Самый короткий путь не всегда самый безопасный. Лисы осторожнее меня. Я должна поискать их следы».

— Анжела!

Она услышала этот крик, но не обернулась.

Едва заметная пунктирная линия следов, извилистая и неровная, терялась вдалеке. Куда она ведет?.. Постепенно Анжела удалялась от берега, следуя лисьей тропинкой, повторяющей очертания береговой линии.

Она его предала, она его любила, она ему солгала, она…

Она!

Он заметил ее. Свою мажоретку в расшитом блестками костюме, семенящую по ледяной поверхности озера.

Он тоже шагнул на лед и огромными прыжками стал удаляться от берега, догоняя ее. Несмотря на его состояние, его ноги почти не скользили на льду — он давно привык по нему ходить.

Анжела продолжала идти по льду, делая частые, мелкие шаги, опустив голову и не отрывая глаз от небольших следов, кое-где более отчетливых. Куда приведет ее эта ненадежная тропинка? Гонится ли хищник за ней по пятам или ждет ее в конце спасительного пути?

Она остановилась и обернулась.

И даже не слишком удивилась, увидев тень гигантской бабочки, летящей над озером.

Он размахивал руками, чтобы сохранять равновесие. Полы дубленки взмывали в воздух, словно два огромных крыла. Монстр почти грациозно скользил за убегающей жертвой, следуя самым коротким путем.

«Она моя!»

Их общие страдания подходили к концу. Он испытывал от этого облегчение. Значит, это произойдет посреди озера — огромного глаза окрестного пейзажа, на импровизированном, девственном алтаре… Он вспомнил, как его дед и брат с хохотом ныряли в это озеро.

Он сделал шаг в сторону — лишний шаг — и почувствовал, что озеро под ним зашевелилось. Он обернулся и увидел широкую черную молнию трещины, которая все увеличивалась, быстро двигаясь к нему. Следом появилась другая трещина, и еще одна… Они множились, разветвлялись. Он был центром, к которому они сходились.

Широкий провал разверзся прямо у него под ногами.

Оглушительный треск ударил ей в спину, как выстрел. Анжела обернулась и поискала глазами стрелка. Должно быть, он стрелял не в нее, а в гиганта, потому что тот неподвижно стоял в десятке метров от нее. Сейчас он даже казался меньше ростом.

— Анжела!

Этот крик был умоляющим. Поверхность озера дрожала. Анжела несколько секунд колебалась, стоит ли сходить с лисьей тропинки или оставаться. И тоже остановилась, не решаясь сдвинуться с места.

«Иди вперед! Иди вперед и не оборачивайся!»

Ноги монстра постепенно уходили в толщу льда.

— Анжела!

Лед под ним проломился, образовав вокруг него несколько широких зигзагообразных лепестков. Он попытался выкарабкаться, цепляясь за более прочные из них, но все вокруг пришло в движение. Если раньше озеро казалось ему глазом, то теперь это была разверстая пасть.

— Анжела! Помоги мне!

Самый большой обломок опрокинулся вместе с ним. Послышался короткий всплеск. Ледяной блок ушел под воду, оставив после себя широкий черный провал.

Анжела смотрела на глыбы льда, покачивающиеся на воде. На поверхность поднялась стайка пузырьков воздуха.

— Имир!

Анжела упала на колени, потом на живот и подползла к краю провала. Прижавшись подбородком к ледяной поверхности, она вглядывалась в черную бездну.

Оттуда снова поднялись пузырьки — кажется, на сей раз с большей глубины, чем раньше. Анжела опустила в воду руку и тут же вскрикнула, ощутив стальные тиски холода. Но потом она выровняла дыхание и снова погрузила руку под воду, как можно глубже. Пальцы ее опутали мягкие пряди, похожие на водоросли. Она намотала их на кулак и с силой рванула Имира за волосы вверх.

Руки, поднявшиеся над водой в окружении снопов брызг, вцепились в края провала по обе стороны от Анжелы. Она разжала пальцы и попятилась назад, увидев искаженное до неузнаваемости лицо.

Он попытался выбраться, но намокшая, отяжелевшая дубленка тянула вниз, и его руки, всего в нескольких сантиметрах от рук Анжелы, постоянно соскальзывали.

Он попытался что-то сказать. Его глаза, наполовину прикрытые веками, уже ничего не выражали. Прозрачная ледяная маска закрывала часть лица.

Видеть его настолько уязвимым было так… трогательно. Анжела тщетно пыталась отыскать в своем сердце какие-то другие эмоции.

Ледяные руки смерти сжали ее руки и потянули к себе. Он хотел получить немного тепла.

— Нет! Имир! Нет!

— Не Имир… Бальдр…

Он запечатлел ледяной поцелуй на ее губах, затем разжал руки:

— Я должен тебе сказать, Анжела… Я собирался все тебе рассказать после Йоля…

Вес гиганта понемногу подтягивал ее к краю провала. Она попыталась затормозить это движение, упираясь в лед мысками ног. Он из последних сил вскинул вверх руку и обнял ее за плечи:

— Стеклянный шар… Моя Золотая бабочка… Это тайна моего детства… Я никогда не расставался с ней… Родители ненавидели Имира… Подрастая, мой брат приводил их в ужас своей силой… Это мне они пели колыбельные… И меня они решили воспитать как девочку, свою дочь. Я не просто должен был переодеваться, я должен был на самом деле быть девочкой — сначала школьницей, потом мажореткой… Я стал слабым… и трусливым… Отец бил Имира каждый день, чтобы тот молчал… В тот вечер, под Рождество, я спрятался, когда они связали Имира. Он выкрикивал мое имя в пламени… Я все видел. Я прижимал свой стеклянный шар к сердцу. Потом я поднес его к глазам… Умирая, Имир смотрел на меня сквозь крылья Золотой бабочки… Я не должен был пережить его. Потом, позже… я занял место моего брата. Я окреп, стал мужчиной… Ради него… Потом ради тебя… Я думал, что ты будешь той, кто поймет меня…

— Бальдр… — простонала Анжела.

Это навсегда останется их тайной…

Он выпустил ее руку.

Бальдр, Имир навеки исчезли в темном чреве зимы.

Осло, 21 марта

Дорогая Анжела.

Бесконечно благодарен тебе за фотографии. Ты даже не представляешь, я уверен, какая здесь буйная природа летом. Для тебя моя страна, без сомнения, останется миром белизны и пустоты. Если бы ты только видела, как сейчас все зеленеет, цветет, сверкает… Люди улыбаются.

Мне понадобилось время, чтобы сделать то, что я хотел, но теперь все готово: я заново отстроил игровой домик моей дочери. Я туда больше никогда не хожу, но мне приятно на него смотреть. Нужно будет еще больше времени, чтобы обновить большой дом, но, надеюсь, с обещанной мне — и долгожданной — пенсией я смогу себе это позволить. В нем всегда будет комната для тебя и, само собой, для кого угодно, кого ты захочешь с собой привезти.

Крагсет сейчас в доме отдыха, я его навещаю каждую неделю. Он хорошо помнит обо всем случившемся, и мы можем наконец спокойно обсудить расследование. Он говорит мне комплименты и настаивает, чтобы я вернулся на работу в полицию, на его место, но нет. Если я столкнусь еще с одним подобным преступлением, то тогда уж точно сойду с ума.

Я ни разу больше не видел твоего соотечественника. Я только знаю, что он все еще в Норвегии. Требует звать себя «месье Альбер» и по-прежнему живет в отеле «Европа».

В сущности, здесь, в Осло, уже все обо всем забыли. Плохо ли это? Или, наоборот, есть повод порадоваться? Я сначала хотел написать «посмотреть на все со стороны», но потом понял, что для нас это невозможно — коль скоро нам пришлось оказаться в гуще всего случившегося. Все эти невидимые ужасы в обители смерти чуть было не одержали над нами верх.

Но самое главное, что мы выжили.

Бьорн.

P. S. Как ты кричала в тот день над озером… Когда мы наконец тебя нашли, никто уже и не надеялся на счастливый исход. Иногда я вижу во сне твою хрупкую фигурку посреди белого озера, в сверкающем наряде, со звериной шкурой на плечах, в окружении собак… Ты казалась одной из тех мифических богинь, о которых я читал в детстве.

Париж, 21 июня

Дорогой Бьорн.

Странно, но по возвращении мне стоило труда привыкнуть к смене дня и ночи. Я боялась встретиться с родственниками жертв, но моя газета так раздула мою «драматическую эпопею», что на меня теперь все смотрят просто как на какую-то диковинную зверушку.

Я очень рада была узнать, что ты тоже решил заняться хозяйством. У меня ушло несколько недель, чтобы разгрести завалы фотографий в отцовском кабинете, но теперь все завершено. Я рассортировала тысячи снимков, разложила их по датам и продала антиквару. Я нашла негатив того снимка, где изображены ты с женой. Эта фотография в конечном счете стала больше чем случайностью — счастливым совпадением. На том же ролике были и другие. Это я сохранила, вместе с теми фотографиями нашей боевой команды, которые ты уже видел.

Что же касается снимков для моего репортажа, я едва не сожгла их все сразу же, как только вынула из ванночки с проявителем. Но нет, я их все же сохранила. Они являются доказательством моей ужасной тайны. Это почти единственные вещи, которые я увезла с собой. Я оставила в отеле все свои камеры и материалы — отныне они больше мне не нужны, чтобы видеть мир.

Да ты уже наверняка обо всем догадался, увидев, что я пишу из Парижа. Я продала дом. Я ищу новую работу. Мне нужно было уехать из моей маленькой провинции. Нельзя всю жизнь жить на одном и том же месте, от этого рано стареешь. То, что я пережила в Норвегии, было, прежде всего, путешествием. Я хочу, чтобы моя жизнь изменилась, я не хочу оставаться неподвижной.

Я знаю, что ты меня понимаешь.

Раньше я не отдавала себе в этом отчет, но смерть Кристаль и недавняя смерть отца были для меня невыносимо тяжким грузом.

Сейчас я много читаю. Раньше я вообще не читала.

Я обязательно приеду тебя навестить! Дай мне только время стать единственной и настоящей Анжелой. Женщиной, о существовании которой я раньше даже не подозревала.

С любовью, Анжела.

P. S. Забыла сказать — я теперь вообще не мерзну! И еще: должна признаться, у меня есть одна мечта. Я никогда никому об этом не говорила, но несколько лет назад я получила открытку от матери. Она живет в Марокко. Жаркая страна! Итак, у меня объявилась мать, исчезнувшая давным-давно. Как ты думаешь — может, мне съездить к ней в гости?

Поль-Франсуа Уссон

Примечания

1

Ченнинг Татум — американский актер, продюсер, модель. Широко известен по роли звезды танцпола в молодежном романтическом фильме 2006 года «Шаг вперед» (Step Up).

2

«Жена путешественника во времени» — дебютный роман американской писательницы Одри Ниффенеггер, впервые изданный в 2003 году.

3

«Дневник памяти» (англ. The Notebook) — американская мелодрама 2004 года режиссера Ника Кассаветиса.

4

Тикка масала — блюдо индийской кухни, кусочки жареной курицы с карри в соусе на основе помидоров.

5

Английские сдобные булочки с изюмом, цукатами и специями с белым символическим крестом на поверхности.

6

Компьютерная игра.

7

Психологический термин, одна из стадий переживания горя.

8

Управление по борьбе с наркотиками.

9

Сильнодействующее болеутоляющее средство на основе опия. Вызывает привыкание. Используется главным образом на поздних стадиях заболевания раком.

10

Ничего (исп.).

11

Часть объема крови, приходящаяся на долю эритроцитов.

12

Срочно (лат.).

13

Имеется в виду Онкологический центр имени Фреда Хатчинсона в Сиэтле.

14

Отёк зрительного нерва.

15

Прерывистое, неровное дыхание.

16

Магнитно-резонансная томография.

17

Прием гормональных препаратов с целью изменения вторичных половых признаков в желаемую сторону.

18

От латинского labia — наружные женские половые органы.

19

Кровоостанавливающее средство, изготавливается из целлюлозы, внешне напоминает марлю.

20

Единица измерения ионизирующей радиации, равная одному джоулю на килограмм ткани.

21

Институциональная контрольная комиссия.

22

Персонаж одноименной книги американской писательницы Элинор Портер, девочка-сирота, умевшая во всем видеть хорошую сторону.

23

Название ваксы для обуви. Со времен Второй мировой войны существует поговорка: «Не отличит дерьма от „Шинолы“».

24

Фирменное название снотворного короткого срока действия, отпускаемого в США только по рецепту.

25

Район на полуострове Сан-Франциско, где сосредоточено производство компьютеров, микропроцессоров и т. п.

26

Современный американский скульптор, работающий по стеклу. В 1971 году основал школу стекла «Пилчак».

27

Американская медицинская ассоциация.

28

Друг (исп.).

29

Пресное, образованное ледниками озеро, ныне целиком лежащее в границах города Сиэтла.

30

Доктор Филипп Макгроу, американский психолог, ведущий популярного телешоу «Доктор Фил».

31

От английского слова bug — жук. В данном случае имеется в виду ошибка в программе. Данный термин обычно употребляется в отношении ошибок, проявляющих себя на стадии работы компьютерной программы.

32

Американская женщина-магнат, мультимиллионер, в 2001 году занимала третье место в списке самых влиятельных женщин США.

33

Университет в штате Нью-Гемпшир, один из восьми старейших и самых привилегированных учебных заведений США, входящих в «Лигу плюща».

34

Комиссия во главе с председателем Верховного суда США Эрлом Уорреном расследовала убийство президента Джона Кеннеди в 1963 году и пришла к выводу, что президент не был жертвой заговора, он пал от руки убийцы-одиночки. Выводы комиссии Уоррена были многократно оспорены. Нация практически раскололась пополам.

35

Знаменитый серийный убийца, убивавший женщин с особой жестокостью.

36

Наспех возведенные из бросовых материалов поселки бедняков, возникавшие в США в период Великой депрессии. Название в честь президента Герберта Гувера. В данном случае имеется в виду Эдгар Гувер, директор ФБР, и штаб-квартира ФБР в Вашингтоне.

37

Высокотехнологичная брокерская компания, оказывающая услуги по сниженным ценам.

38

Договор, по которому потенциальный покупатель или потенциальный продавец получает право, но не обязательство совершить покупку или продажу актива по заранее оговоренной цене в определенный договором момент в будущем.

39

Преходящая ишемическая атака.

40

Акт о страховании здоровья.

41

Взлет акций американских интернет-компаний, так называемых доткомов (— от доменного расширения. com — dot — точка (англ.)), в конце XX века. В начале XXI века акции компаний, предлагавших использовать Интернет для получения дохода, обанкротились при падении показателей американской биржи.

42

Способ создания или реконструкции абонентской системы путем быстрой установки или замены ее компонентов.

43

Знаменитый американский дизайнер одежды, чье имя ассоциируется с разработанным им стилем.

44

Популярный алкогольный коктейль из рома, ликера «Кюрасо», ананаса и лимона.

45

«Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид», фильм Джорджа Роя Хилла 1969 года.

46

Так иронически называют женщин-полицейских, выписывающих штрафы за просроченную парковку.

47

Хранилище золотого запаса США.

48

Гидроцикл, или водный мотоцикл производства фирмы «Кавасаки».

49

Медицинский центр в округе Кинг, штат Вашингтон.

50

Американский адвокат (1937–2005), прославившийся умением выигрывать самые безнадежные процессы. Защищал бывшего футболиста и актера О. Дж. Симпсона в деле об убийстве жены и ее любовника, а также эстрадного певца Майкла Джексона в деле о сексуальных домогательствах по отношению к несовершеннолетним.

51

Дебрифинг — процесс, обратный инструктажу, цель которого — анализ свершившихся событий.

52

Около 43° Цельсия.

53

Прозвище американки Нади Сулейман, родившей в январе 2009 г. восемь близнецов.

54

«Лейк» — по-английски «озеро».

55

Имеется в виду дело, за которым следила вся Америка: 31-летний Скотт Петерсон убил в 2002 г. свою беременную жену, отвез тело в Сан-Франциско и выбросил в море.

56

Джабба Хат — персонаж киноэпопеи «Звездные войны», толстое уродливое существо.

57

Имеется в виду корешок билета на стадион, дающий право прийти на игру, перенесённую из-за дождя.

58

Лабораторная посуда, имеющая форму невысокого цилиндра.

59

Узкое искусственное озеро в Гайд-парке с лодочной станцией и пляжем.

60

Благотворительное общество, помогающее людям в бедственном положении, особенно замышляющим самоубийство.

61

Административное высотное здание в лондонском портовом районе.

62

Персонаж телешоу «Маппеты».

63

Благотворительная организация.

64

Слабоумный (англ.).

65

От англ. damson — тернослив.

66

От англ. plum — слива.

67

От англ. — John killed hog — Джон, убивший борова.

68

Мажоретки (от фр. majorette — помощницы «тамбурмажора», главного барабанщика) — девушки в военной или подобной форме, участницы парадов. Наиболее часто это девушки в коротких юбках, в костюме, напоминающем военную форму с галунами и украшениями, в сапожках. Мажоретки носят на голове кивер со страусовыми перьями, в руках — жезлы или барабаны. Они обычно идут с военным оркестром и отбивают ритм.

69

В оригинале именно datcha, автор использует одно из немногих русских слов, вошедших в европейские языки. Имеется в виду загородный дом, не предназначенный для постоянного проживания.

70

То есть не оказывающая воздействия на светочувствительный материал. Автор, очевидно, намеренно использует этот специальный термин, художественно обыгрывая параллели между внутренним и профессиональным миром героини.

71

Великая пустота, согласно учению древнегреческого философа Демокрита, это пустое пространство, в котором движутся атомы, соединяясь или разъединяясь, создавая так все многообразие природных форм.

72

Шерпа — проводник или носильщик в Гималаях.

73

Тише едешь, дальше будешь! (ит.).

74

Но какое несчастье! (ит.).

75

Танец смерти.

76

Имеется в виду Северная Норвегия.

77

На самом деле обращение к незамужней женщине в Норвегии — «йомфру», но автор, видимо по забывчивости, использует французское обращение, хотя оба собеседника — норвежцы.

78

Первая строчка стихотворения, полный перевод которого приводится далее.

79

Здесь: полная секретность (англ.). Основное значение — выключение света в зрительном зале и на сцене, затемнение.

80

Выжидательная политика (англ.). Полицейский термин.

81

Имеются в виду руны Манназ и Дагаз.

82

Хаски — порода ездовых собак.

83

Фея Динь-динь — персонаж сказки «Питер Пэн и Венди» шотландского драматурга и романиста Дж. Барри.

84

— Простите…

— Как вы себя чувствуете, мистер Альбер?

— Не очень хорошо, спасибо (англ.).

85

— Альбер, вы слышали хорошие новости о комиссаре Бьорне? (англ.).

86

— А что?

— Он очнулся… Вы не знали? (англ.).

Content

Наташа ПРЕСТОН, Аллен УАЙЛЕР, Кейт УАЙТ, Тим УИВЕР, Дэн УОДЕЛЛ, Поль-Франсуа УССОН
ПОДВАЛ
(антология)

ПОДВАЛ (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

СМЕРТЕЛЬНЫЕ ОШИБКИ (роман)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глаза 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Гпава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

МОЛЧИ! (роман)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

ОБГОНЯЯ СМЕРТЬ (роман)

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть III

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть IV

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть V

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

КРОВНЫЕ СВЯЗИ (роман)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

КРИСТАЛЬ (роман)

Пролог

Часть I. Явь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II. Сон

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть III. Кошмар

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть IV. Пробуждение

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Примечания