Яков Иванович де Санглен

Записки. 1793–1831

© ООО «Кучково поле», 2015

© Безотосный В. М., вступ. ст. и коммент., 2015

* * *

Яков Иванович де Санглен и его записки

Уже после своей отставки автор этих мемуаров Яков Иванович де Санглен был широко известен в московских литературных кругах. По свидетельству Т. П. Пассек, он был «живой, остроумный» собеседник, «рассказывал энергично, рельефно», знал «пропасть событий и анекдотов того времени… он представлял собою живую хронику»[1]. Отголоском этих устных воспоминаний является записанный с его слов Н. Бергом рассказ об одной из операций русской контрразведки в Вильно[2]. Но личность Санглена всегда окружала завеса тайны, вернее, тайна его предшествующей деятельности. Сохранилось большое количество мемуаров с упоминанием о нем, но большинство авторов относилось к нему с осторожностью, многие считали его связанным с полицией, называли доносчиком и шпионом, поэтому давали негативную характеристику[3]. Безусловно он был неординарным человеком, прожил яркую и интересную жизнь, особенно насыщенной событиями оказалась первая половина его биографии. Необычным было и происхождение мемуариста. Он родился в Москве в 1776 г., но отец его являлся выходцем из Франции — отсюда нерусская фамилия мемуариста. Учился сначала в частном московском пансионе, затем в гимназии в Ревеле. После шестилетнего обучения в 1793 г. поступил на службу переводчиком в штаб командира Ревельского порта вице-адмирала А. Г. Спиридова. Воспользовавшись продолжительным отпуском Спиридова, Санглен умудрился выехать за границу, прослушать курс лекции в немецких университетах по философии в Лейпциге, курс астрономии в Берлине. Уже в 1804 г. после экзамена его назначили лектором немецкого языка в Московском университете, затем он открыл курс публичных лекций по военным наукам и тактике. В 1805–1806 гг. он являлся издателем журнала «Аврора» и «Ученых ведомостей». В 1806 г. был назначен адъюнкт-профессором, а в 1807 г. был принят в штат свиты Его Императорского Величечства по квартирмейстерской части, которую возглавлял близкий к императору генерал-адъютант князь П. М. Волконский. Выпустил несколько трудов: «О военном искусстве древних и новых народов» (М., 1808), «Исторические и тактические отрывки» (М., 1809), «Краткое обозрение воинской истории XVIII века» (М., 1809). Бесспорно, по нормам того времени Санглен являлся весьма образованным пишущим автором, но видимо сказались его личные качества. Он не смог сработаться с Волконским, находясь вместе с ним в заграничной командировке, поэтому перешел на службу к другому генерал-адъютанту — А. Д. Балашеву, занявшему пост министра полиции. В этом министерстве Санглен стал исполнять с 1810 г. должность директора Особенной канцелярии, фактически ставшей предтечей тайной полиции Николая I и печально известного III отделения. Он сыграл заметную роль в дворцовых закулисных интригах перед войной 1812 г., особенно в так называемом деле Сперанского, до сих пор досконально не исследованным историками и имеющем неоднозначную трактовку. Но в результате Санглен испортил отношения со своим непосредственным начальником Балашевым, и по протекции императора сразу был назначен директором Высшей воинской полиции 1-й Западной армии, ставшей в годы войны органом военной контрразведки[4]. Хотя многие мемуаристы упоминают о нем, по-видимому, ссылка Сперанского, к которой он оказался причастен, в сознании современников затмила все остальное (обычно упоминали его полицейское прошлое), да и его истинная деятельность в военных событиях 1812 г. оказалась окутана пеленой секретности[5]. Собственно в 1812 году, можно сказать, закончилась его значимая часть карьеры как государственного чиновника. До 1816 г. он оставался директором Высшей воинской полиции при военном министерстве, а затем был зачислен по герольдии и проживал в Клинском уезде с наездами в Москву. С 1830-х гг. начал снова писать и публиковать свои работы по самым разным темам, и, видимо, готовил «не для современников» свои воспоминания, охватывавшие период со времени Екатерины II до Николая I по 1831 г. включительно. Его записки появились в печати на страницах «Русской старины» в 1882–1883 гг. почти через двадцать лет после его смерти (1 апреля 1864 г.). Мемуары Санглена — это итог его литературной деятельности; они преподали читателям урок исторической психологии и наглядно продемонстрировали технологию политических интриг. Записки были представлены в редакцию журнала видным военным историком М. И. Богдановичем, а после публикации стали важнейшим историческим источником, учитывая личность автора, роль, которую он играл в событиях тех лет, его знание всех тайных пружин механизма функционирования государственной машины и принятия решений высшими чиновниками империи.

Доктор исторических наук

В. М. Безотосный

Записки Якова Ивановича де Санглена[6]

Jе vаis éсrirе l’histоire dеs аffairеs dе mоn tетрs, tâсhе déliсаtе еt рérillеusе.[7]

По просьбе многих друзей, приятелей, мнением которых я дорожу, решился я привести в порядок Записки, собранные мной в течение моей жизни. Решившись писать о многих происшествиях, в которых участвовал я сам, иногда как действующее лицо, иногда как зритель, другие передать хочу по дошедшим до меня верным слухам; я избрал истину единственной моею руководительницей; следовательно, за одно достоинство моих записок я ручаюсь смело — правдивость. Я не щадил никакого лица, ни самого себя. Угождать самолюбию своему и других может полезным быть для жизни, но на краю гроба, по-моему мнению, было бы преступно выказывать себя или других лучше или хуже, чем они действительно были. Я пишу не для современников, пишу, как будто уже меня нет; следовательно, без зависти, без злобы. Хвалить, щадить некого; лживо порицать — порицать подло. Suum сuique![8] Земных интересов для меня уже быть не может. И так пусть водит пером моим строгая истина: я мог ошибаться — я человек, — но отвечаю за то, что умысла, злого намерения не было[9].

Я. де Санглен

I

Предисловие по большей части бывает ничтожное, надоело всем и редко кем читается. Оно знакомит читателя с автором, а этот старается приманить к себе внимание публики, что тоже случается редко. Я, без рекомендации, приступаю прямо к делу.

Почитаю также нужным вкратце познакомить читателя с фамилией моей. Фамилия деда моего, со стороны отца моего, была dе St. Glin, женатый на девице dе Lortal. Оба проживали в поместье своем, приписанном к епархии Эр (Diосèsе d’Аir), городке на берегах Адура. По родству с маркизами Dе Sеguin, старший сын деда моего поступил в военную службу и был в начале революции бригадным генералом в армии короля французского, а младший сын, отец мой, назначался в духовное звание, по тогдашнему постановлению, и потому поступил в монастырь, которому дана была небольшая дача (мыза), но, вероятно, монашеская жизнь отцу не понравилась; он бежал из монастыря и через Испанию и Англию прибыл в Париж вместе с родственником своим chevalier dе lа Рауге[10]. Отец мой желал тотчас вступить в военную службу, встретились затруднение, и он явился капитаном в королевских мушкетерах. Здесь поссорился он с каким-то знатной фамилии офицером, который упрекал ему бегством его из монастыря. Следствием этого была дуэль, в которой секундант был тот же сhеvаliеr dе lа Рауге. Отец мой убил своего соперника и вынужден был, оставя отечество, переменить свою фамилию; это и есть теперешняя моя. Он и сhеvаliеr прибыли оба в гостеприимную Россию. Отец мой, через несколько времени, получил из отечества своего тридцать тысяч рублей и в 1775 году женился в Москве на девице dе Вгосаs.

Плод сего брака в 1776 году был я.

К крайнему моему сожалению, все документы, которые я читал у матери моей, сгорели в 1812 году с прочими вещами в доме зятя моего Якова Ивановича Роста вместе с домом его. Прочие известия получил я от самаго сhеvаliеr dе lа Рауге, который пережил отца моего, после которого я остался четырех лет. Мать моя осталась вдовою 19-ти лет, была собою прекрасная, с возвышенным характером и необычайной твердостию духа. Она держала меня строго и не помню, чтобы она выказала мне хоть малейшую ласку. Теперь, по истечении более 50 лет, сын ее вспоминает с слезою благодарности; она врезала в мое юное сердце понятие о чести и презрение ко всему низкому, была первой моею наставницей. На восьмом году отдала она меня в пансион к г. Келлеру, у которого были уже два пансионера: Алексей Майков и Николай Федорович Хитрово[11]. Матушка моя, недовольная малыми моими успехами, решилась отправить меня во Францию. Началась переписка с моими родственниками в 1787 году. Дядя мой и тетка, сестра его, приглашали меня к себе и брали совершенно под свою опеку. Пока переписывались, вспыхнула революция. Дядя мой, равно и другие приверженцы законной власти, положили голову свою на плахе. Мать моя, устрашенная буйными порывами революции, отменила первый план и отправила меня в Ревель, где славилась тамошняя гимназия.

Тогда еще Ревель был городом немецким, и я, не зная ни слова на немецком языке, в первый год моего учения, был в крайнем затруднении. Профессора отчаивались, могу ли я чему-нибудь порядочно выучиться. Странный случай развил мои способности. Я, двенадцатилетний мальчик, страшно влюбился в 25-летнюю дочь моего профессора. Она была довольно умна, объявив мне, что тогда только будет мне платить взаимностию, когда я буду хорошо учиться. Это подстрекнуло меня и возбудило желание прилежать более и более. В четыре года прошел я все классы с похвалою, и наконец, в последнем, высшем, получил за блистательные успехи серебряную шпагу.

Весь Ревель обратил свое внимание на это маленькое чудо; князь Николай Васильевич Репнин назначен был генерал-губернатором в Ревель. Он посетил гимназию, и я имел честь поднесть ему на белом атласе печатные стихи моего сочинения. Это первое произведение музы моей утрачено, кажется, невозвратно, ибо и сам автор не может вспомнить ни одного стиха из этой оды, которая доставила ему честь обедать у князя, в Екатеринентале, со всею Ревельской знатью того времени. Майору Энгелю, адъютанту князя, поручено было меня угощать. По окончании стола князь приказал позвать меня к себе. Он вторично благодарил меня за поднесенную ему оду и отпустил с сими словами, которые врезались в память мою: «Надеюсь, что поощрение, которого вы были удостоены, будет причиною усовершенствоваться в науках».

Комендант Кохиус[12], губернатор барон Врангель[13] и прочие, все приглашали меня на обеды, даваемые князю. Я везде являлся во фраке, со шпагой на боку, и едва ли кто был счастливее меня! Между тем та, которая была виновница моей славы, вышла замуж, и не знаю, с отчаяния ли, я написал сатиру на всех профессоров, полагая себя умнее и гораздо важнее их, или из желания носить мундир, не помню, но подал прошение в службу, не испрося на это согласия матери моей: так ослепила меня слава, и я исполнен был самонадеянности.

II

В 1793 году, в декабре, я принят был в службу прапорщиком и определен переводчиком в штат вице-адмирала Спиридова[14]. Здесь останавливаюсь я и только о тех моментах писать буду, которые имели влияние на будущую судьбу мою.

Сперва опишу молодого прапорщика, который, с малыми оттенками, по мере лет и опытности, остался неизменен в характере своем. Я всегда был здоровья слабого, темперамента пылкого, воображения пламенного. В безделицах суетлив, в важных случаях холоден, покоен. Страстно всегда любил науки и никогда не переставал учиться. В душе всегда был христианином, однако же не покорялся слепо многим обычаям, но всегда был жарким антагонистом противников религии. Любил новое свое отечество Россию, чтил государыню высоко, всем людям без изъятия желал добра, но всякое добро, мною сделанное, обращалось мне во вред, может быть от того, что каждый поступок мой был с примесью тщеславия и себялюбия. Был обходителен, не всегда скромен, делил последнее с ближним, редко с кем ужиться мог, надоедал часто и семейству своему, и (бывало) увижу только малейшее неблагородство, вспыхну, выхожу из себя. Подобный характер сделал из меня какое-то существо, противоречащее всем и самому себе. С начальниками, кроме адмирала Спиридова, был вечно в ссоре. Только что увижу темную сторону, человек, как бы он высоко не стоял, мне огадится, и я в подобных случаях не умел даже в пределах должного приличия оставаться. Величайшее мое искусство было всегда быть без денег и казаться богатым. Отчего? Петля на шее, подавляю свое горе, не сообщаю никому, что нет ни гроша, но только появилась копейка — обед или вечеринка, а потом сажаю всех и себя на Антониевскую пищу[15] до появления новой копейки. Никогда не был так здоров, бодр духом и свеж умом, как в несчастиях, в преследованиях всякого рода и прочем. Так что приятели мои, в числе которых был и Николай Алексеевич Полевой[16], желали мне бед, утверждая, что только в подобных случаях виден дух мой.

В мирном положении я скучен, недоволен собою и другими, в свалке с судьбою все хорошо. Врагов своих любил, почитая их лучшими своими приятелями, стражей у ворот моей добродетели, ибо исправлял себя, видя свои недостатки. Величайшая вина моя состояла в том, что я до поздних лет не вникал в жизнь, принимал каждого человека за такового же прямодушного, каков был сам, и шел вперед, основываясь на правоте своей, без оглядки. Искренно верил добру и нигде не подозревал зла. Предпочитал честь, даже страдания, за истину святую всем благам мира. За обиженных, невинных, стоял я грудью, но, защищая их слишком нескромно, пятнал господ утеснителей, великих земли сей. Эти недостатки изолировали меня от прочих людей, навлекли кучу врагов, подвергли ужаснейшей клевете, но не могли поколебать железной воли моей.

Я любил женщин до обожания и не смею о них умолчать. Они слишком великую роль играют в жизни моей до самых поздних лет. Находясь смолоду на земле рыцарской, был я рыцарем и трубадуром, а женщины возвышали дух мой. В то время, они поистине были нашими образовательницами; рекомендация их чтилась высоко. Как принят он в обществе дам? был столь же важный вопрос, как ныне — богат ли он? Дамы получали эти вежливости, возжигали в душе стремление перещеголять других людей не чинами, не скоплением неправедных богатств, а возвышенностию духа. Увидим: соответствовал ли молодой прапорщик урокам своих милых наставниц?

Начальник мой был сын того славного адмирала Спиридова, который сжег турецкий флот под Чесмой[17]. Огорченный предпочтением, оказанным графу Алексею Григорьевичу Орлову наименованием его графом Чесменским, не довольствуясь собственным сознанием великого дела, дерзнул он повергнуть к стопам Великой Екатерины сделанную ему обиду и просился в отставку. Сим проступком руководило чувство благородное, но он был не скромен и не великодушен. Императрица не могла переменить раз уже сделанного, тем более, что граф Орлов, знал ли морское дело, или нет, однако был назначен главным начальником флота, а у нас обыкновенно люди награждаются не по знанию, не по достоинству, а по назначению и старшинству. Императрица оскорбилась этим поступком и по желанию отставила его от службы. Спиридов умер томимый честолюбием, в Москве, с убеждением, что поступил как должно благородному человеку.

Тогда малейшее предпочтение, оказанное другому не за истинные заслуги, а по фавору, заставляло обиженного немедленно подать в отставку. Благородное это упрямство ценилось высоко в царствование Великой Екатерины, и даже в первый год восшествия на престол Павла. Впоследствии времени этот и всякий роint d’hоnnеur[18] исчез почти навсегда или, по крайней мере, сделался очень редок.

Начальник мой, Алексей Григорьевич Спиридов, был человек, одаренный всеми доблестями мирного гражданина — образован, скромен, бескорыстен, готовый на услугу, на добро, был отличный сын, муж, отец, и до такой степени дорожил честью, что едва ли она ему не дороже была самой жизни. Бескорыстие его доходило до того, что, проживая в казенном доме на так называемом шведском рынке, он, при умножении семейства, находя квартиру свою слишком тесной, вздумал воспользоваться пустым местом, выходящим на самый рынок. Он им воспользовался, отстроил три комнаты на собственный счет, и даже отапливал их собственными дровами, чтобы не быть казне в тягость. При входе в военную гавань, отделенную от купеческой, и пройдя мимо караульного дома, усмотрел он, что лежавшие накануне кирпичи, глина, известка и прочее исчезли. Начальник мой, обратясь к караульному офицеру, спросил:

— Куда употреблены материалы, которые я вчера здесь видел?

Офицер, немного смешавшись, отвечал:

— Я отпустил их капитану NN, который строится.

— А это была собственность ваша?

Офицер молчал.

— Я уверен, — продолжал мой начальник, — что капитан NN не успел вам возвратить взятого. Завтра я буду здесь и найду верно все материалы сполна, но вы видите, как мало можно полагаться на исправность приятелей. В другой раз не советую вам располагать тем, что вы беречь, а не раздавать обязаны.

Этот вежливый и деликатный выговор был в то время ужаснее нынешнего ареста, который считали посрамлением мундира, и заслуживший оный должен был, по настоянию товарищей, неминуемо выходить в отставку.

Служба моя была легка; что поручал мне адмирал, то исполнялось по возможности со всем рвением молодых лет. Остальное время, имея, по кредиту начальника, вход во все лучшие дома в Ревеле, я танцевал, влюблялся, и вообще il dоlce fаr niеntе[19] было девизом моим. Карты не были тогда в таком сильном употреблении, как ныне: это была принадлежность стариков, пожилых дам и людей в высших чинах. Молодому офицеру играть в карты было так же предосудительно, как посещать беседы не аристократические, или выпить в компании лишнее. И то, и другое затворяло вход в лучшее общество. Но жизнь в большом кругу требовала больших издержек; я задолжал. Адмирал, узнав это, призвал меня к себе. «Брать в долг и не платить есть утонченное воровство, — сказал он; — поезжайте в Москву к вашей матушке, повинитесь и просите милости». В те времена отпуски были легки, зависели единственно от начальника. Я получил курьерскую подорожную; адмирал снабдил меня письмами к матери своей, к дяде, к братьям, и я отправился через Псков для поспешного приезда на родину, которую еще порядочно не знал. Сборы небогатого офицера нехлопотливы: чемодан, без малого в полтора аршина длины и аршин ширины, белье, шляпа в лубочном коробе были главными предметами укладки, старый мундир на плечах офицера, поновее в чемодане и шпага на боку, овчинный тулуп, покрытый толстым сукном, не отягощали перекладных саней и не обременяли лошадей. Но как дорога была довольно продолжительна и скучна, и ничего замечательного не случилось, то я приступаю к своему рассказу.

III

В первых числах января 1795 года я ввалился в Москву и подъехал к крыльцу дома матери моей[20] на Тверской, надеясь самолюбиво на радушный прием и радость матери, после продолжительной разлуки, видеть сына молодого, и, как говорили, хорошенького прапорщика.

С тем вместе восхищался поближе узнать родину мою Москву; но едва ли не была главная цель поездки исправить мои финансы и установить годовой мой бюджет.

Доложили, заставили ждать с полчаса, которые показались мне сутками, наконец впустили. Я побежал к руке матери моей, но она меня остановила, сказав:

— Ты не к матери приехал, а к шкатулке моей. Не стыдно ли офицеру иметь так мало амбиции? Он должен предпочесть смерть всякому унизительному поступку.

Слова эти так меня поразили, что невольно слеза выкатилась из глаз.

— Вот следствие, — продолжала она, — легкомысленных твоих поступков; теперь пробудилось оскорбленное самолюбие, и офицер плачет. Не хочу тебя видеть; поезжай куда хочешь; я без позволения мужа моего не могу тебя принять, — и вышла из комнаты.

Боже мой! Какой урок! И свидетелями были наши крепостные люди. Я сбежал с лестницы, сел опять в перекладные сани и велел ехать в Немецкую Слободу, думая, может быть, найти приют у матери моего адмирала. Закутавшись в тулуп, предался я горьким размышлениям. Признаюсь, сперва оскорбился я жестосердием матери, которая, не видав несколько лет сына, отказала ему в приеме, и еще как! Жестоко страдало самолюбие; но дорога с Тверской в Немецкую Слободу довольно пространна, особенно на усталых лошадях, я имел, следовательно, время все обдумать похладнокровнее, и, к стыду моему, должен был сознаться, что прискакал более из желания получить денег, нежели по чувству сыновней любви. Ныне, когда мать моя с лишком 50 лет покоится в земле, благодарен я за урок, который возвысил дух мой и отстранил от меня малейшую низость. Правда, часто пересаливал я самое благородство, но зато не унижался, не ласкал порока, не искал так называемого внешнего счастия, которое могло лишить меня того внутреннего спокойствия, которое, утратив раз, восстановить трудно. Сердечно благодарю тебя, незабвенная мать моя, за этот практический урок, который подействовал сильнее всех теоретических преподаваний тогдашних профессоров.

Доехав до так называемого Разгуляя, я велел остановиться и спросил первого проходящего человека: не знает ли он, где дом Нестерова? Это был дядя моего начальника.

— Я, сударь, — отвечал он, — их человек; если угодно будет, я вас провожу, — и сел на облучок.

Почему я спросил дом Нестерова, а не Спиридова, куда намеревался ехать? Кто мне скажет? Что за неизъяснимый мир заключается в человеческом сердце! Есть, кажется, в человеке какой-то внутренний голос, который нашептывает ему благое. Если послушаемся его, все пойдет ладно; но когда умствование, самолюбие, заставят его поступить вопреки этому предостерегательному голосу, то все пойдет наперекор. По крайней мере, я часто испытывал это на себе и слышал от других: «Ведь крайне не хотелось, виноват, не послушался тайного голоса, сожалею». Ямщик, по указанию человека, своротил с большой Немецкой улицы налево, и сани подкатили к подъезду большого барского дома. «Мы приехали», — сказал тот же человек, соскочив с облучка.

Провели меня через большую залу, две гостинные и, наконец, в диванную, где все семейство сидело около чайного стола. Это было около 10 часов утра. Человек пожилых лет, с физиономией, внушающей почтение, встал с кресел и спросил меня, кого вам угодно?

— Его превосходительство Александра Матвеевича Нестерова[21].

— Это я! — отвечал он.

Я вручил ему письмо моего начальника.

— Прошу садиться, — сказал он и пошел в кабинет.

Почтенная старушка, супруга г. Нестерова[22], на лице которой сохранились еще остатки бывшей красоты, приветствовала меня ласково и посадила подле себя. Все расспрашивали меня о моем начальнике, о ревельском житье. Все дышало здесь спокойствием, счастьем, древней патриархальной жизнью, которую ныне напрасно искать будем. Меня подчевали, разговор оживлялся более и более, и через несколько времени я уже сделался как будто давнишним знакомым. Теперь возвратился и хозяин, который, обратясь ко мне, сказал:

— Ваш начальник относится о вас так лестно, что отзыв его такому молодому человеку, как вы, делает много чести. Но где остановились вы?

Я сперва не знал, что отвечать; наконец, ободрясь, признался откровенно, что еще не знаю.

— Остановитесь у нас. Дети! — прибавил он, — у вас комнат много, уступите ему одну.

Не дождавшись моего ответа, новые мои знакомые повели меня к себе и предоставили выбор комнаты. Я был так тронут этим обязательным приветствием, что когда сказали: выберите любую комнату, я едва отвечать мог: «Как и где вам угодно». Они действовали за меня, велели принести мои пожитки и, увидя один чемодан, в сопровождении которого не было даже подушки, «вы верно приехали курьером?» — спросил, улыбаясь, старший сын.

— Точно так, — отвечал я, и показал подорожную.

— Не беспокойтесь, — отвечал он, — мы найдем для вас нужное, — и на ухо отдал приказание своему камердинеру.

Едва успели мы кое-что уладить, установить, как позвали нас к батюшке.

— У вас, верно, есть письмо к сестре моей, матери вашего адмирала, поторопитесь его доставить, — и обратясь к старшему сыну, сказал: — Афанасий! свези его к тетке Анне Матвеевне[23].

Ее дом тоже находился в Немецкой Слободе и недалеко от дома г. Нестерова.

Я облекся во всю форму и вытянулся перед матерью моего начальника; она была дама роста невысокого, с лицом еще свежим, с приветливой улыбкой; глаза ее горели как огонь, обнаруживая ум и проницательность. Начальник мой был очень похож на мать свою: тот же рост, те же глаза, та же физиономия, та же приветливая улыбка, и если б я встретился с ней случайно, то немедленно принял бы ее за сестру или за мать его.

— Что делает мой Алексей? — спросила она, и я вынужден был до самой мелочи рассказывать про житье бытье и семейство моего начальника.

Побраня меня, что я не прямо к ней приехал, прибавила:

— Но тебе у брата будет веселее; там молодых людей много, а мы здесь все старики. Чтоб нам видеться почаще, экипаж мой будет всякий день с утра у крыльца брата моего.

Проводник мой, Афанасий Александрович, подхватил было:

— И у нас за экипажем дело не станет.

— Пустяки, — прервала она его, — вы начнете его разважживать по Москве, а я его не увижу. Ко мне приезжай во всякое время, хоть каждый день, обедать, прибавила она, а в воскресенье непременно; если же тебе что нужно будет, смотри, — погрозила она, — меня не обегать.

Семейство г. Нестерова состояло из четырех сыновей и стольких же дочерей и одной дальней племянницы. Старший сын, Афанасий, служил в гвардии, теперь был в отставке подполковником; второй, Матвей, состоял на службе гвардии капитаном; третий, Михайло, служил тоже в гвардии прапорщиком; младший состоял в кирасирском полку графа Салтыкова корнетом. Все в приезд мой были налицо. Из дочерей ни одна еще в замужество не вступала. Старшие два брата путешествовали почти по всей Европе, шли с образованием своего века; остальные братья и сестры недалеко отставали от них. Если присовокупить к тому приветливость, простодушие стариков (отца и матери), любезность сыновей, кротость девиц, теснейшую дружбу, соединявшую всех между собою, непритворное почтение детей, любовь отца и матери к детям, доброе расположение к людям вообще, то едва ли теперь найдется что-либо похожее на древнюю патриархальную русскую жизнь в Москве.

Тогда все полагали, что на семейном союзе и домашнем воспитании основаны силы и спокойствие государства и что правила, чувства, примеры отцов усугубляют любовь к царю и Отечеству, переходят как наследственное достояние от одного поколения к другому, служат даже образцом и для других сословий. Действительно, жизнь тогда была более практическая; идей в обращении было менее, чем ныне, и самое это малое число без фактов ставилось ни во что.

Молодые люди, носящие мундир военный, сближаются легко, и наша дружеская связь росла со дня на день, или лучше, с часу на час. Мудрено ли, что с таких людей, каковы были Нестеровы, старался я перенимать все то, чего, мне казалось, еще недоставало. Как не согласиться с тем автором, которого имя запамятовал, утверждавшим, что мы по переимчивости находимся в близком родстве с обезьянами, но с тем различием, что перенимаем не все, как обезьяны, а только то, что нам нравится. Встретя в моих товарищах нечто возвышеннее того, чего не находил в себе, я принял их образ мыслей и манеры, даже вкрался в их дух богатого барина и так ловко, что часто в продолжении жизни, не имея в кармане рубля, казался всегда если не богатым, то, по крайней мере, человеком достаточным. Сильно тоже подействовало на меня то, что, сближаясь более и более с моими товарищами, я заметил их безденежность среди полного довольства в доме; а вели (они) себя, как будто карманы их наполнены червонцами. Причина денежного недостатка у детей была следующая: тогда дети довольствовались определенным родителями ежегодным содержанием, докучать родителям просьбами почиталось унизительным. Самый незначительный подарок, сделанный родителями детям, принимался с живейшим чувством. Помню, как в день рождения отец подарил сыну, гвардии капитану, 25 рублей ассигнациями, и он принял оные с непритворным чувством благодарности. Не дорог подарок, говорили тогда, а дорого родительское внимание. Теперь понял я, почему мать моя так оскорбилась приездом моим, предпринятым единственно из желания получить денег.

Меня возили по родным, знакомым и по всем публичным местам; словом — знакомили с Москвою, ее достопамятностями, обычаями, нравами. Ничто меня так не поразило, как первый мой въезд в благородное собрание: все показалось миг волшебством, а я сам обвороженным. Блеск золота, серебра, бриллиантов, удивительное освещение, кавалеры в мундирах, шелковых чулках, grаndе tеnuе[24]; дамы в бриллиантовых диадемах, цветах, в самых богатых нарядах, до двух тысяч людей в собрании; все это должно было поразить провинциала, видевшего это в первый раз. Присовокупите к тому самую утонченную вежливость, улыбку удовольствия на лицах всех, снисходительность стариков к младшим, почтение последних к первым, и вы будете иметь некоторое понятие о благородном собрании 1795 года. Чтобы описать этот очаровательный поэтический мир, эту благородную свободу в обращении, оживлявшую всех, нужно перо искуснее моего. Я уже не говорю о том количестве больших заслуженных бар, которые, как древние полубоги, посещали эти собрание и примером своим научали молодых вежливости и снисходительности.

Говоря об этих временах, об этой свободе мышления, действий, казалось, что все общество держалось единственно общественным духом, который основывался на уважении к старшим, нравственности и чести. Большая часть офицеров отпускалась начальниками бессрочно; бралась только подписка, что по первому востребованию они поспешат к своим командам. Я не знаю, случалось ли когда-либо, чтобы кто из нас, хотя одним днем, запоздал. Такова была во всех амбиция, честь, этот роint d’honnеur, который страшился выговора, а арест — сохрани Боже! он почитался посрамлением звания; и оставаться в том полку или команде уже было невозможно. Тому споспешествовала, кажется, тогдашняя поговорка: пусть на мундире видна будет нитка, но чести должен офицер иметь на несколько пудов. Честь, амбиция, роint d’honnеur, были в сердцах всех, но всего сильнее — военных. Тогда ни единый дворянин не начинал службы с коллежского регистратора, разве больной, горбатый, и проч. и переходил в статскую, по крайней мере, в штаб-офицерском чине, чего добиваться было не так легко (?). Казалось, военная кровь кипела во всех, и общее мнение было: кто не начинал с военной службы, тот никогда порядочным человеком не будет, разве только подьячим.

Всякое воскресенье мы обедали у матери моего начальника, где собирались все родные и несколько людей посторонних. Здесь соблюдался тот же этикет, как в благородном собрании. Надо было видеть это почтение к старшим в роде. Сын, невзирая на лета, на чин, был равен, в некотором отношении, с сыном недорослем. Сенатор М. Г. Спиридов[25] приезжал в воскресенье к матери обедать в мундире и ленте через плечо. Он любил после обеда выкурить трубку; матушка табачного запаха не жаловала; он после обеда уходил в лакейскую, отворял форточку и, окруженный двадцатью и более лакеями, почтительно стоявшими перед ним, выкуривал трубку. Супруга его, урожденная княжна Щербатова[26], дочь нашего историографа, никогда не приезжала без шифра[27]. Все гости подчинялись тому же порядку, и горе тому, который вздумал бы оный нарушить. Перенимая все, перенял я и это: всякое утро приезжал я к матери моей во всей форме, от нее ездил к матери моего начальника. Мать моя, видя ежедневную мою покорность и безропотное повиновение, смягчалась и уже при отъезде дневном говорила:

— Ты завтра будешь ли, мой друг?

Когда я привез эту весть моим товарищам, они бросились мне на шею, целовали, радовались не менее моего.

— Оборони Боже, — говорили они, — несть на себе гнев родительский; какого тут счастия ожидать?

Все московские аристократы обедали тогда в два часа, и никого к обеду не поджидали; «каждый, говорили, должен знать час, в который хозяева обедают, опаздывать неприлично и невежливо». Обеды роскошествовали числом блюд; за стулом почти каждого собеседника стоял лакей в ливрее. Немудрено: тогда дворовых считалось в доме до ста и до двухсот человек. Говорили, что во время погребения графа Петра Борисовича Шереметева все дворовые, в числе более пятисот человек, шли за гробом в траурных кафтанах и заключали церемониал погребения. При столе заправлял всем столовый дворецкий, причесанный, напудренный, в шелковых чулках, башмаках с пряжками и золотым широким галуном по камзолу; кушанье разносили официанты, тоже напудренные, в тонких бумажных чулках, башмаках и с узеньким по камзолу золотым галуном. Должно было удивляться порядку, тишине и точности, с которыми отправлялась служба за столом. Все это в уменьшительной степени соблюдалось и в домах дворянских среднего состояния. Тянуться за богатыми было всегда болячкой людей менее богатых. На бал собирались, в благородное собрание, в семь часов, а в партикулярных домах в шесть, и оставались до двух, трех, а у Волынского до утра. В сапогах танцовать не позволялось, почиталось неуважением к дамам. Бал открывался минуэтом: особенно в чести был ménuet à lа Rеinе[28]; потом торжественно выступал длинный польский, в первых парах магнаты, а за ними следовала публика. Танцовали иногда и круглый польский, потом начинались англезы, среди которых примешивалась хлопушка, потом кадрили с вальсом и особенно трудный своими прыжками французский кадриль, отличавшийся своими contre-tems en avant, contre-tems en arrière, pas de pigeon[29], и пр. Бал заключался шумным а lа Grеcque, или гросс-фатером, введенным, как утверждали, пленным шведским вице-адмиралом графом Вахтмейстером[30].

По окончании широкой веселой масленицы, всех маскарадов, публичных и партикулярных, беспрерывных катаний по улицам, после завтраков déjeuners dansants[31] Волынского, обедов, ужинов, где первое место занимали разнородные блины, получил я, на первой неделе Великого поста, повеление возвратиться в Ревель, но через Петербург, где должен был исполнить некоторые поручения моего начальника.

Думать было нечего; как ни жалко расставаться с Москвою, а ехать должно.

Как будто в знак памяти, новые мои знакомые, родственники моего начальника, особенно Нестеровы, снабдили меня разными вещами: скромный мой ревельский чемоданчик заменен был другим и мог уже дорогой служить мне тюфяком. И с какой деликатностию все сделано было! Я не прежде узнал о своем богатстве, как по возвращении в Ревель.

Добрые, бесценные люди! Вас уже давно нет на свете. Заросла, забыта хладная могила ваша; но есть еще сердце благородное, которое с горячностию вспоминает о вас, о ласках ваших, которые он вполне ценит и чувствовать умеет, и некогда, по окончании земного бытия, там, как на этих страницах, о вас свидетельствовать будет!

Последний вечер в Москве провел я у матери моей по ее приглашению. Никогда не была она ко мне так милостива, ласкова, даже предупредительна, как в этот вечер. Тем тяжелее для меня была разлука. В полночь подошел я к ней проститься.

— А сядь же, — сказала она мне, — потом встанем и помолимся, чтобы Бог дал тебе счастливый путь.

Настала минута разлуки.

— Прощай, мой друг, — продолжала она, и слеза навернулась на глазах ее; у меня катились они невольно. — Может быть это последнее свидание, — сказала она, — кто знает? Обещай мне, как ни была бы тяжела судьба твоя, переносить все с твердостию и содержать в памяти, что Богу Сердцеведцу все известно; мысль эта не допустит тебя ни до чего низкого и возвысит дух твой.

Я обещался свято исполнить ее приказание. Она прижала меня к груди своей.

— Прощай, — сказала она, слабеющим голосом, и я едва поддержать ее мог: она упала в обморок.

Пришедшие на голос мой женщины положили ее на канапе и просили меня скорее уехать, чтобы эта сцена не повторилась. Я поцеловал с горячностию руку матери моей и поспешно сел в повозку, которую мать моя мне подарила.

Почувствовала ли она, что мы расстались навсегда? Она была так молода, ей минуло 38 лет, а мне 19 лет. «Бог один руководит происшествиями в жизни», — говорила она, а я прибавляю: «пути Его неисповедимы».

Проехав заставу, простился я мысленно с Москвою, тоже не зная, что этой пышной, богатой, гостеприимной и патриархальной Москвы я уже не увижу. В минуту тяжелой разлуки человек утешается мыслию: увидимся! и утирает навернувшуюся слезу. Что было бы, если бы книга судеб отверста лежала пред ним, и он прочел бы, что все то, что ты видел, чем восхищался, что полюбил, ты более не увидишь. Благодарю Десницу, скрывающую от меня будущее! Теперь страдаю однажды; тогда страдал бы мыслию несколько раз. Мир этот, по законам Предвечного, отжил безвозвратно… Жаль его — кому? мне, и не без причины. Почти все те, с которыми начал жизнь, учился, служил, все лежат в сырой земле. Все связи, кроме родственных, связи любви, дружбы, товарищества, благодарности, все разъединены холодной рукой смерти; осталось одно скорбное воспоминание в осиротевшем сердце. Но кто верит в Провидение душой сильной, умом светлым, тот легко убедится, что невидимая Десница все ведет к лучшему, тайными, иногда и жестокими для нас, путями.

IV

Я думал пробыть в Санкт-Петербурге не более трех дней, но адмирал прислал мне отпуск и с тем вместе насколько комиссий. Я развез данные мне в Москве рекомендательные письма родственникам и другим особам. Прием был холодно-ласковый, и я не нашел здесь того приветливого гостеприимства, того радушия, которыми отличалась Москва. Не менее того этим рекомендательным письмам обязан я был тем, что два раза видел Великую Екатерину. В первый раз при большом входе в церковь.

Она шла медленно, поступь ее была непринужденная, осанка величественная, главу ее украшала маленькая бриллиантовая корона. Улыбаясь, кланялась она на обе стороны, и улыбка ее выражала милость, соединенную с величием. Все придворные, шедшие впереди и за нею, казалось, вылиты были из золота, а дамы осыпаны бриллиантами. Во время шествия ее дыхание мое остановилось, все существо мое, казалось, перешло в глаза. Она прошла, а я все еще стоял неподвижно на одном месте. Мудрено ли, думал я, что императрицу принимают за Бога земного? Юпитер во дворце своем, на Олимпе, едва ли мог окружен быть таким великолепием и едва ли внушал более благоговейного внимания. При виде ее мысль об осчастливленной и прославленной ею России пробуждала какое-то чувство гордости быть русским и служить ей.

Во второй раз видел я императрицу, садящуюся в сани, чтобы прокатиться. Ее провожал князь Платон Александрович Зубов. Она шла под вуалем, но и по походке можно было узнать Великую. Я слышал голос ее. Повелительным, но милостивым тоном, сказала она: «Садитесь, князь!» Долго отзывались звуки этого голоса в ушах моих, думаю, иногда и теперь их слышат.

Петербург не имел тогда никакого сходства с патриархальной простотою матушки-Москвы. Там был тон русской национальности, все напоминало древнюю Русь; здесь все походило на нечто иностранное, чужое; говорили в обществах по-французски и только с подчиненными по-русски. Даже и купеческие дома Бахарахта[32] и прочие подражали этому же тону. Не оттого ли иностранцы называли Россию очень долго Московией? Большую часть всех разговоров занимала Екатерина; она была как будто душою всех частных бесед; друг перед другом ревновали пересказывать анекдоты[33] из приватной ее жизни, которые и я читателю хочу сообщить для того, чтобы они не пришли в забвение, что достойны быть переданы потомству, и, наконец, потому, что они все служили примером вельможам, от них переходили к подчиненным, а от этих до низших классов. Все ставили в образец ее великодушие, ее взгляд на вещи, на предметы, ее окружавшие, и таким образом все хорошее распространялось по всей России, перенималось от нее.

Роджерсон[34], говорили, предписал императрице, для возбуждения аппетита, употреблять перед обедом рюмку Гданской (Данцигской) водки. Екатерина последовала совету врача. Лечение это производилось с пользою, уже несколько времени. Однажды Екатерина, шутя, выхваляла пользу и дешевизну лечения.

— Не так-то дешево, государыня, — отвечал ей граф Брюс[35], — по счету мундшенка выходит всякий день два штофа этой водки.

— Ах, он старичишка! — говорит императрица. — Что подумают обо мне? Велите позвать.

Явился седой, согбенный старик, которого имя я запамятовал.

— Сколько выходит у тебя, — спросила императрица, — ежедневно Гданьской водки?

— Два штофа, государыня!

— Не грех ли тебе; могу ли я два штофа выпить?

— Выслушайте, матушка государыня, выходит иногда и более; ваше величество выкушаете только четверть рюмочки; но только что выйду от вас, выходит дежурный генерал-адъютант. «Дай отведать царской водочки». Я ему рюмочку. А тут дежурные флигель-адъютанты, камергеры, камер-юнкеры, глядь, штофика-то и нет. Бегу за другим; тут и Бог весть, что нахлынет, и докторов, и лекарей, и прочих. Все просят отведать царской водочки! Наконец возвращаюсь в буфет: семга, и я отведаю царской водочки: позову помощника, — двух штофиков и нет!

— Ну, ну, хорошо, — сказала императрица, улыбаясь, — смотри только, чтобы более двух штофиков в день не выходило.

Как снисходительна она была, а по ней и вельможи, к неуважительным предметам, к малостям, может служить следующий анекдот. Однажды, после обеда, играла императрица в карты с графом Кириллом Григорьевичем Разумовским. Входит дежурный камер-паж и докладывает графу, что зовет его стоящий в карауле гвардии капитан.

— Хорошо! — отвечал граф, и хотел продолжать игру.

— Что такое? — спросила императрица.

— Ничего, ваше величество! Зовет меня караульный капитан.

Императрица положила карты на стол:

— Подите, — сказала она графу, — нет ли чего? Караульный капитан напрасно не придет.

Граф вышел и немедленно возвратился.

— Что было? спросила Екатерина.

— Так, государыня, безделица; господин капитан обиделся немного. На стене, в караульной, нарисовали его портрет во весь рост, с длинной косою и со шпагою в руках, и подписали: «тран-тараран, Булгаков храбрый капитан».

— Чем же вы решили это важное дело? — спросила государыня.

— Я приказал, коли портрет похож, оставить, коли нет, стереть. — Государыня расхохоталась.

Как уважала она службу людей, в каком бы чине они не были, и тем самым заставляла и своих вельмож поступать так же, докажет следующее: граф Николай Иванович Салтыков, по рапортам начальствовавших лиц, представил императрице об исключении из службы одного армейского капитана:

— Это что? Ведь он капитан, — сказала императрица, возвысив голос. — Он несколько лет служил, достиг этого чина, и вдруг одна ошибка может ли затмить несколько лет хорошей службы? Коли в самом деле он более к службе неспособен, так отставить его с честью, а чина не марать. Если мы не будем дорожить чинами, так они упадут, а уронив раз, никогда не поднимем.

Вечерние беседы в Эрмитаже назначены были для отдыха и увеселения после трудов. Здесь строго было воспрещено малейшее умствование. Нарушитель узаконений этого общества, которые написаны были самою императрицей, подвергался, по мере преступлений, наказанием: выпить стакан холодной воды, прочитать страницу Телемахиды, а величайшим наказанием было: выучить к будущему собранию из той же Телемахиды 10 стихов. Говорят, Лев Александрович Нарышкин[36] чаще прочих подвергался этому наказанию. Но подозревали его в умысле; восторженная, почти беснующаяся его декламация производила смех и тем содействовала общему увеселению. Люди, одаренные особенным талантом кривляться, изменять свою физиономию и проч. преимущественно принимаемы были в члены этого общества. Ванджура спускал до бровей натуральные волосы свои, как будто парик, передвигал опять направо, налево и за это почитался капитаном общества. Сама Екатерина, умевшая спускать правое ухо к шее и опять поднимать вверх, признана была поручиком общества. Один из них умел натурально представлять косолапого, другой картавого, и т. д. Кто во что горазд! Заметить должно, что здесь не было ни чинов, ни титулов; все имели одно только право веселиться. Ваше величество, ваше превосходительство и прочие возгласы подвергались наказанию. Таким образом владычица обширнейшей империи в мере заставляла других, хотя на несколько часов, забывать, что она императрица, а самой ей это напоминало, и где — во дворце, — что она человек, имеющий нужду в свободном обращении с другими людьми, чего лишена была вне Эрмитажа, по сану самодержицы.

Представя читателю, с какой высоты смотрела императрица на все ее окружающее, каждый поймет, какое это имело влияние на вельмож, приближенных к великой государыне, и почти на все сословия, особенно на дворянское.

Я оставил Петербург, не предполагая, что вскоре увижу его опять, но не в том блеске, которому я удивлялся.

V

К сроку явился я в Ревель к адмиралу своему, и прежняя жизнь уже не возобновлялась, ибо лишена была прежней своей прелести. Я смотрел на все с новой точки зрения и, мало по малу, обратил этот бесполезный быт, по крайней мере, в пользу для самого себя.

Во все свободные часы от службы занимался я особенно изучением древней литературы, Кантовой философии, и посещал только те общества, в которых мог почерпнуть полезное и для науки, и для себя. Сверх того начал я прилежно обучаться русскому языку, т. е. письменному, что весьма трудно было, ибо Ревель походил тогда более на немецкий город, нежели на русский. К счастию, некоторые из наших морских офицеров: Малеев, Рожнов и Акимов, взялись меня руководствовать и тем облегчили мне труд. Я переводил, читал им свои переводы и, наконец, собственным неутомимым прилежанием достиг до той степени, на которой теперь нахожусь.

Среди этих мирных упражнений пришла в Ревель роковая весть о смерти Екатерины. Все горько поражены были этим печальным известием; никто не ожидал этого несчастия; все полагали Екатерину бессмертной, чем она действительно сделалась после смерти ее, в России, может быть во всей Европе, и там — в истинной ее отчизне. Все окружавшие императрицу думали, что отказ, сделанный шведским королем графу Маркову[37], был главной причиной последовавшего затем удара. Но должно заметить, что это хотя крайне ее поразило, однако же в течении шести недель она не почувствовала ни малейшей перемены в здоровье своем. Накануне удара она принимала, по обыкновению, общество свое в опочивальне, была весела, много говорила о смерти короля Сардинского и стращала собственной своею смертию Л. А. Нарышкина. Не было ли это предчувствием? Смерть ее рассказывается различно. Вот что я слышал позднее от г-жи Перекусихиной[38] и камердинера покойной императрицы Захара Зотова[39].

Поутру 7 ноября 1796 года, проснувшись, позвонила она по обыкновению в семь часов; вошла Марья Савишна Перекусихина. Императрица утверждала, что давно не проводила так покойно ночь, встала совершенно здоровой и в веселом расположении духа.

— Ныне я умру, — сказала императрица.

Перекусихина старалась мысль эту изгнать: но Екатерина, указав на часы, прибавила:

— Смотри! В первый раз они остановились.

— И, матушка, пошли за часовщиком и часы опять пойдут.

— Ты увидишь, — сказала государыня, и, вручив ей 20 тысяч рублей ассигнациями, прибавила, — это тебе.

Соображая это с шуткой накануне, все заставляет меня думать, что какое-то темное предчувствие о близкой смерти беспокоило ее душу. Но, как и всегда, пока здоровы, крепки, мы пренебрегаем этими намеками и дорожим ими менее, чем бы следовало. Что, если бы она поверила этому предчувствию и подумала об оставляемом ею царстве?

Екатерина выкушала две большие чашки крепкого кофе, шутила беспрестанно с Перекусихиной, выдавала ее замуж и потом пошла в кабинет, где приступила к обыкновенным своим занятиям. Это было около восьми часов утра. В секретарской начали собираться докладчики и ожидали здесь ее повелений. Проходит час, и никого не призывали. Это было необыкновенно. Спрашивают «Захарушку». Он полагает, что императрица пошла прогуляться в зимний сад. Императрицы нет. Идет в кабинет, в спальню, нет нигде, наконец отворяет дверцы в секретный кабинетик — и владычица полвселенной лежит распростертой на полу, и смертной бледностию покрыто лицо ее. Он вскрикивает от ужаса; подбегают Перекусихина, камердинер, поднимают, выносят и кладут на пол на сафьяном матраце. Роджерсон тотчас приехал, пустил кровь, которая потекла натурально, а к ногам приложил шпанские мухи.

Хотя доктора уверены были, что удар был в голову и смертельный, но все средства употреблены были для призвания ее к жизни. Двумя ударами раскаленного железа по обеим плечам пытались привести ее в чувство. Она еще раз, на минуту, открыла глаза и потом закрыла их навсегда. Долго боролась еще материя со смертию и уже никакого морального признака жизни не было. Г-жа Перекусихина и доктора ежеминутно переменяли платки, которыми обтирали текущую из уст ее сперва желтую, а потом черную материю. Беспрерывное движение живота, который судорожно то поднимался, то опускался, возвещало только о жизни. В повествовании о восшествии на престол Павла I увидим еще некоторые подробности об ее смерти.

Век Екатерины кончен. Она сошла в гроб, а с нею и волшебный мир, ею созданный. Блеску много, ибо век ее ныне, в 1860 году, почитается баснословным. Россия была счастлива, богата и во все продолжение царствования ее не было ни одного нового налога (?!). Она говаривала, что была преемницей Великого Петра. Но Петр действовал со строгостию; непреклонная его воля все решала, он вводил свое нововведение принужденно. Екатерина милостиво владела сердцами, возвеличила все начатое Петром, сделалась тоже преобразовательницей России, и повелевала как земной Бог. Чем? Уважая тех, которые ей повиновались; этим средством облагородила она повиновение, сделав его нравственным. Она прославила Россию победами, законами, и заставила иностранцев не только любить, но и уважать Россию. Уничтожив (?) Тайную канцелярию, она оттолкнула от себя подозрения, истребила его в нас и тем возвысила дух наш. Громко стали осуждать дурное, хвалить хорошее, и Екатерина вслушивалась в глас народный, не пренебрегая им. Не страхом, не казнью, не пыткой, а милосердием владычествовала она. На мелочи взирала она с высоты своей с пренебрежением и во всех важных случаях твердой рукою правила кормилом государства. Двор ее, гвардия, армия, флот, гражданские чины, все дышало благородством, честью, непритворной любовью к Оте честву — и все это внушала Екатерина. Страшились только одного — подвергнуться гневу ее. Один французский писатель, живший долгое время в России, сказал про нее: «Catherine a constamment remplacé par le sentiment actifde l’honneur lesterile et bas sentiment de la crainte servile»[40]. И как умела она выбирать и воспитывать людей для обширных планов своих!

Утаить нельзя, подле блогодеяний, излиянных Екатериной на Россию, есть и зло. Солнце не без пятен. Наказ ее истинно либеральный, ибо за свободу мышления публично сожжен был в Париже. Однако бессмертный этот наказ в исполнение приведен не был. Зачем преждевременно знакомить народ с такими предметами, которые пустить в обращение опасно? Это труд недовершенный. Вообще заметить должно, что Екатерина, желая быть единственно душой всех государственных действий, явила в своих учреждениях более блеску, нежели основательности. Владычествуя сильной рукою, была душой всех. И не это ли было причиной, что когда души этой не стало, то почти все ее нововведения вскоре пошатнулись?

Упрекают ее в слабостях, имевших вредное влияние на нравственность. В высшем классе развратились нравы любострастием, которому самый двор служил примером; в низшем питейные дома умножили пьянство, а с ним размножились и пороки. Но чтобы судить об Екатерине, должно ее рассматривать как владычицу полвселенной, а не как женщину в приватной ее жизни. Сидя на престоле, взвешивала она судьбу как своих, так и других народов с удивительным искусством, твердо управляла кормилом государства, умела всегда вовремя поддерживать и расторгать связи с другими державами. Довольство, счастие подданных было единственной ее целью, хотя иногда в способах к достижению сего могла ошибаться. Как женщина, в домашнем кругу своем, она была снисходительна, любезна, и телом и душей предана любви.

Владычествовать и любить — были две необходимости для ее души.

Раскроем историю: чем выше, чем благороднее человек, тем более подвержен он слабостям, и часто ведшие его подвиги бывают следствием этих же слабостей. Екатерина не упускала из виду императрицы. Любимцев своих употребляла она исполнителями высоких своих предприятий. Если ошибалась в выборе, немедленно их сменяла, и долгое время придерживалась достойных. Упрекают императрицу в щедростях, распространяемых ею на своих фаворитов. Правда — каждому фавориту давалось по 14 тысяч душ крестьян, но этим пользовались не одни фавориты. Пример тому — князь Репнин и прочие. И не присоединялся ли к этому высший взгляд? Казенные крестьяне платили малый оброк, незначительные подушные; земли лежали необделанные, и всегда были недоимки. Крестьяне утопали в невежестве; за раздачей крестьян водворялась владельцами экономия (?!). Они заводили хлебопашество, хутора, фабрики, отстраивали себе жилища и тем распространяли в народе новые идеи, а государство обогащалось (!) изобилием произведений. Что эта мысль была в голове Екатерины, доказать может следующее: она неоднократно желала освободить крестьян от рабства. Но как к этому приступить? С одной стороны, удерживало ее невежество самих крестьян, которым эта свобода могла послужить более во вред, нежели в пользу. Не имея никакого понятия о благоразумной, законами ограниченной, свободе, крестьяне могли перейти к своеволию, и чем удержать их тогда в пределах повиновения? С другой стороны, владельцы были, как и теперь, натуральными полицеймейстерами в своих имениях, ограждающими себя, а с тем и все государство от беспорядков. Кем могли они быть заменены на этом огромном пространстве?

— Раздача имений, — говорила императрица собранному на сей случай совету, а в другой раз графу Салтыкову, Панину, князю Репнину, особенно генерал-прокурору князю Вяземскому, — будет приготовлением к будущему освобождению крестьян.

Упрекают ее в кровопролитии невинных жертв. В сих случаях судить трудно, но сознаться должно, что она не боялась преступления, если оно казалось ей необходимым. Затруднительные обстоятельства, угрожающие каким-то бедствием в будущем, хотя и воображаемым, заставляют сильных земли сей, забыв кротость, даже человеколюбие, действовать с энергией и твердостью железной воли. Раскроем опять историю, и сколько великих людей запятнали страницы ее пролитием невинной человеческой крови! Вспомним герцога Энгиенского, сию невинную жертву Наполеона!.. Справедливо делают Екатерине упрек в разделении Польши. Она излила на нее всю чашу бедствия на долгие времена и лишила свое государство оплота против других держав. Оно тем непростительнее, что она всегда могла иметь сильное влияние на эту незаконно и не политически разделенную Польшу.

Впрочем человеческие деяния бывают слишком сложны, и не всегда можно их подвесть под математические расчеты. Несколько часов после смерти Екатерина была забыта. «Она состарилась, — говорили многие, — не было в ней уже прежней энергии, здание, ею воздвигнутое, распадалось еще при жизни ее». Но они не видели, что хотя бы это отчасти было и справедливо, однако же выдержалось жизнию ее. Теперь помышляли только о том, что могло помрачить славу ее. Россия дорого заплатила за эту неблагодарность, ибо, невзирая на все недостатки, должно согласиться, что век Екатерины едва ли не был счастливейшим для всех сословий в России. Чтобы наслаждаться спокойствием, уважением, приличной свободой, нужно было только не быть преступником. Екатерина была и литератор. Она переписывалась со всеми так называемыми философами XVIII века и ласкала их, но не слушалась. И посланника (?) новой школы Дидерота обратила скорее к сообщникам своим Вольтеру и д’Аламберту. Она писала сама комедии, выбирая предметы из русских сказок, и, по крайней мере, надобно отдать ей ту справедливость, что, приехав в Россию, она пренебрегла языком своего отечества (т. е. языком немецким). Управляя обширнейшим государством в мире, находила время учиться и, сделавшись сама писательницей, возбудила в русских желание подражать ей. Явились Херасков, Княжнин, Муравьев, Фонвизин, Державин, Капнист, Богданович и прочие. Ученье сделалось при ней необходимостью. Не будь Екатерины и ученика ее Александра, был ли бы у нас Карамзин?

Многие полагают, что Екатерина управляла царством хорошо, потому что соображалась с тем веком, в котором она жила. Это — обида, наносимая великим талантам, в которых ей отказать нельзя. Ум, кротость, милосердие во все времена приносить будут равную пользу; когда все громкие отголоски о бывшей ее славе прозвучат во времени, даже история не упомянет о царствовании ее, и все памятники того века стерты будут с лица земли, останется еще Наказ. Он будет свидетельствовать о величии духа ее и послужит руководством для позднейшего потомства. Не лесть сказал Державин, говоря о ней:

Екатерина в низкой доле

И не на царском бы престоле

Была б великою женой.

Но увы! Кажется самое счастие, дарованное Екатериной своим подданным, сделалось позже причиной их бедствий. Богатство вельмож, их сила, лестное их отношение к престолу, благоразумная свобода, которой пользовались особенно дворяне, любовь к службе, благородная амбиция, произвели какой-то дух рыцарства, который имел корень не во внутреннем убеждении своего достоинства, а в одной наружности. Все пышное государственное здание Екатерины было потрясено, когда с мундиров сорвали золото, потребовали трудолюбивой службы, унизили барство, словом сорвали с глаз мишуру; куда девалось это мнимое рыцарство? Et presque tous les grands devinrent d’illustres nullités[41]. Россия живет в возвышенности и достоинстве своих царей — Екатерина то доказала!

VІ

ПАВЕЛ І

Краткое царствование императора Павла І едва ли могло произвести что-либо важное в государственном и политическом отношениях; но замечательно тем, что сорвало маску со всего прежнего фантасмогорического мира, произвела на свет новые идеи и новые понятия.

Молодой поляк Ильинский, служивший при великом князе Павле Петровиче, первый поспешил в Гатчину известить своего блогодетеля о близкой кончине императрицы. Но уже скакал верхом граф Н. А. Зубов[42] с формальным извещением и предупредил Ильинского. Граф послан был от князя П. А. Зубова и от других знаменитых особ, но первый, предложивший это, был граф А. Г. Орлов. Из сего заключить должно, что они в эту критическую минуту собрали род совета. В день приключившегося с Екатериной удара великий князь кушал с семейством на Гатчинской мельнице. До обеда рассказывал он собравшемуся у него обществу, между прочими Плещееву, Кушелеву, графу Вельегорскому, Бибикову, виденный им прошлую ночь сон, что какая-то невидимая сила поднимала его на какую-то высоту; просыпаясь часто и засыпая опять, повторялся тот же сон. К крайнему удивлению, и великую княгиню тревожили всю ночь подобные же сны.

По окончании стола подал Кутайсов кофе в так называемой розовой беседке. В эту минуту великий князь увидал графа Н. А. Зубова, привязывавшего лошадь к забору, и почитая всех Зубовых смертельными своими врагами, он побледнел, уронил чашку и, обратясь к великой княгине, прибавил трепещущим голосом: «Ma chère, nous sommes perdus!»[43] — Он думал, что граф приехал его арестовать и отвезть в замок Лоде, о чем давно говорили. Зубов не шел, а бежал с открытой головою к беседке и, вошедши в нее, пал на колена пред Павлом и донес о безнадежном состоянии императрицы. Великий князь переменяет цвет лица и делается багровым, одной рукой поднимает Зубова, а другой, ударяя себя в лоб, восклицает: «Какое несчастие!» — и проливает слезы, требует карету, сердится, что не скоро подают, ходит быстрыми шагами вдоль и поперек беседки, трет судорожно руки свои, обнимает великую княгиню, Зубова, Кутайсова и спрашивает самого себя: «Застану ли ее в живых?» Словом, был вне себя, от печали или от радости — Бог весть. Думают, что быстрый этот переход от страха к неожиданности подействовал сильно на его нервы и самый мозг. Кутайсов[44], который мне это рассказывал, жалел, что не пустил великому князю немедленно кровь.

Наследник с супругой выехали из Гатчины в пять часов пополудни, а граф Зубов скакал вперед, чтобы в Софии приготовить лошадей. Между тем, великий князь Александр Павлович, чрезмерно растроганный кончиной бабки своей, которой был любимцем, поехал за Растопчиным, которого уважал отец его, и уговаривал его ехать в Гатчину. Растопчин, приехав в Софию, нашел Зубова, заботившегося о лошадях. Через несколько времени явился наследник с супругой. Увидя Растопчина, сказал: «Ah! C’est vous, mon chеr Rastopchine! Vous nous suivrez»[45], и распрашивал его: в каком он положении застал императрицу? Подъехав к Чесменскому дворцу, Павел приказал остановиться. На слова Растопчина: «Quel moment роur vous, mоn Sеigneur!» — великий князь отвечал:

— J’аi véсu 42 аns; Diеu m’а sоutеnu, jusqu’à рrèsent, еt j’attends tоut dе Sа bonté[46].

В восемь часов вечера въехал наследник с супругой в Санкт-Петербург. Дворец был наполнен людьми, объятыми страхом, любопытством, ожидающими с трепетом кончины Екатерины; были и такие, которые, при перемене правления, ласкали себя надеждой на будущее возвышение. Великий князь вошел на минуту в свои комнаты и потом пошел на половину императрицы. Долго говорил он с медиками, и, в сопровождении великой княгини, вошел в угловой кабинет, куда призвал тех, которым нужно было отдать приказание. На другое утро, через 24 часа после удара, вошел он в ее опочивальню, спросил у докторов: «Имеют ли они хотя малейшую надежду?» — и получив отрицательный ответ, приказал призвать митрополита Гавриила с духовенством читать глухую исповедь и причастить императрицу Святых Тайн, что немедленно было исполнено.

В девять часов утра доктор Роджерсон, войдя в кабинет, где были великий князь и великая княгиня, объявил им, что Екатерина кончается. Павел тотчас приказал великим князьям и великим княжнам со статс-дамою Ливен[47] войти в опочивальню. Все расположились около умирающей в следующем порядке. Великий князь с великой княгиней по правую сторону, по левую — доктора и вся услуга императрицы; у головы Плещеев и Растопчин, а у ног князь Зубов, граф Зубов и пр. Дыхание императрицы становилось труднее, реже, наконец, вздохнув в последний раз, Великая окончила земное бытие свое…

Черты лица ее, доселе искаженные страданиями, приняли тотчас после смерти прежнюю свою приятность и величие.

Во все время царская фамилия и все присутствующее стояли, наклонив голову. Наконец великий князь, как будто насильно отрываясь от тела матери, вышел в другую комнату, заливаясь слезами. Опочивальня императрицы огласилась воплями служивших и приверженных ей. Но слезы эти и рыдания не простирались далее этой комнаты. Там собирал уже обер-церемонимейстер Валуев[48] всех к присяге и пришел с докладом, что все в придворной церкви к тому готово. Новый император со всею царской фамилией, в сопровождении съехавшихся во дворец, вошел в церковь и стал на императорском месте. Все читали за духовенством присягу. Императрица Мария Феодоровна подошла к императору и хотела броситься перед ним на колени, но император удержал ее, равно и всех детей своих. Все целовали крест, евангелие, и подписав имя свое, подходили к руке императора. По окончании присяги государь пошел прямо в опочивальню покойной императрицы, которая лежала уже в белом платье на кровати. Император низко ей поклонился и пошел в свои комнаты. Графу Безбородке поручено было написать манифест и пригласить в Петербург князя А. Б. Куракина, проживавшего в Москве. Граф А. Г. Орлов не был во дворце и у присяги. Император отправил к нему Растопчина с Н. П. Архаровым[49], чтобы привести его к присяге.

— Я не хочу, чтобы он забывал двадцать девятое июня[50], — прибавил император.

Они застали Орлова спящого, разбудили, привели к присяге и отрапортовали его величеству.

Между тем, князь П. А. Зубов, как дежурный генерал-адъютант, спросил императора: кому прикажет он вручить генерал-адъютантский жезл, который был тогда знаком дежурного генерал-адъютанта. Император отвечал:

— Il еst en bоnnеs mаins, gаrdez-lе[51].

Князь Зубов спросил императора: не угодно ли ему рассмотреть запечатанные конверты, находящиеся в кабинете покойной императрицы? Первый, попавшийся в руки и распечатанный императором, было отречение его от всероссийского престола. Второй — распоряжение о пребывании его высочества в замке Лоде, куда должно было следовать и войско, находившееся при нем в Гатчине и Павловске. Император, улыбаясь, изорвал оба пакета на мелкие куски. Третий был указ о пожаловании графа Безбородко имением, бывшим князя Орлова и Бобрика[52].

— Сelа аррагtient à mоn frèrе, — сказал Павел, — oser en disposer еn fаvеur d’un аutre еst un сrimе[53].

Четвертый, с надписью самой императрицы, духовное завещание, император, не распечатывая, положил в карман.

Это я слышал впоследствии от самого князя Зубова, который выставлял этот поступок в виде неблагодарности со стороны Павла за оказанные ему услуги и как бы извинительной причиной (дальнейшего поведения его, т. е. князя Зубова)[54].

VII

Прежняя спокойная жизнь в Ревеле при Екатерине переменилась. Все с любопытством жаждали узнать о том, что делалось в Санкт-Петербурге; каждое письмо из столицы переходило из рук в руки; каждый приезжий из Петербурга подробно распрашивался, страх сильно начинал овладевать всеми. Немного обрадовало однако же, милостивое повеление императора об освобождении всех без изъятия содержащихся в тюрьмах и Ревельских башнях[55]. Обязанностию поставляю рассказать об одном неизвестном узнике, которого мы и прежде часто видели, с длинной бородою, стоящого у окна за железной решеткой, над воротами, называемыми Штранд-форте. Об нем известно было только то, что он привезен был в начале царствования Екатерины ІІ; но кто он, и за что заключен, никто, ни комендант, ни губернатор, не знали. Вслед за ним присланы были сундуки с богатым платьем, бельем, серебряной посудой и на содержание 10 тысяч рублей деньгами. Всего этого давно уже не было, и сам узник, вероятно, не видал своего богатства. Когда прибыло повеление освободить узников, то все знаменитости Ревеля пошли с своею свитой по крепостной стене к башне, где содержался неизвестный узник. Комнаты его очищены были плац-майором, но, невзирая на куренье, которое носилось облаками по темному жилищу, все еще был какой-то смрадный удушливый запах, который крайне был отвратителен. В первой комнате стояли у дверей двое часовых и еще два солдата, вероятно, для посылок или удвоения караула, ибо при них был и унтер-офицер. Мы вошли в другую довольно большую комнату, где в самом отдаленном углу на соломе лежал человек лицом к стене, в белом балахоне и покрытый в ногах ногольным тулупом. Подле этого ложа стоял кувшин, на котором лежал ломоть ржаного хлеба…

— Встаньте, — сказал комендант, — императрица Екатерина Вторая, Божиею волею, скончалась, и на прародительский престол взошел император Павел. Он дарует вам прощение и свободу.

Узник молчал и не трогался с места; комендант продолжал:

— Государь, по неограниченному своему милосердию…

— Милосердию? — вскричал заключенный, приподнимаясь. — Видимое тобою здесь — милосердие?

Он встал. Мы увидели перед собою исхудавшего, бледного, сединами покрытого человека; улыбка его выражала презрение, он страшен был, как тень, восставшая из гроба.

— Успокойтесь, — сказал мой адмирал, — да подкрепит вас Бог…

— Бог? Бог? — подхватил узник. — У тебя есть бог, и он позволяет заточить невинного человека и держать его с лишком тридцать лет, как скотину в хлеве! О, подлые рабы.

Комендант, желая обратить его внимание на другой предмет, спросил:

— Позвольте узнать имя ваше?

— Спроси у той, которая лежит теперь мертвая в гробу, а я посажен ею живой в этот гроб; разве ты не знаешь, тюремщик мой, имени моего? А!.. Вон! Я мира вашего не знаю; куда я пойду? Эти стены — друзья мои, я с ними не расстанусь. Вон!..

Последние слова прокричал он дико и громко. Глаза его ужасно сверкали; лицо было страшно; мы думали, что он с ума сошел. Комендант сказал что-то на ухо плац-майору, и все вышли испуганные из комнаты. После узнали мы, что ему дали кровать, кое-какую мебель, все жители посылали ему кое-что, словом, все старались облегчить участь его. На третий день посетил его плац-майор и нашел на постели умершим. Вероятно, неожиданность, перемена воздуха, пища, явившаяся забота о будущем: все потрясло дух его, и он пал под бременем страданий. Удивительно, что, невзирая на все вопросы, никому не сказал имени своего. В архивах разрыли все и нашли только… такого-то числа привезен… и велено посадить в башню. Даже год и месяц не означены. Как бы то ни было, он, по крайней мере, провел последние часы жизни в сообществе с людьми, от которых столько лет был отчужден, видел себя против прежнего в каком-то довольстве, обрадован был соучастием. Но кто он был, за что так строго наказан и с некоторого рода отличием — покрыто неизвестностию. Что он принадлежал к какому-либо знатному роду, в том нет сомнения, ибо, в противном случае, поступили бы с ним, кажется, иначе. Судя по выговору, он должен бы быть иностранец, выучивший порядочно русский разговорный язык.

Из замечательных лиц, содержащихся в Ревеле, был еще князь Кантемир[56], кавалер орденов Св. Георгия и Св. Владимира 4-й степени; он по освобождении немедленно отправился в Москву.

За исключением сего манифеста, все известия, приходящия из Петербурга, внушали более страх, нежели утешение, и адмирал мой, против обыкновения, сделался пасмурным. Это чрезвычайно беспокоило супругу его, и она всячески домогалась узнать причину этой перемены. Долго он скрывал, наконец за чайным столом объявил при мне, что он предчувствует неизбежное несчастье. Он воспитывался вместе с великим князем, ныне императором Павлом І. Оба приготовлялись к морской службе, и оба влюбились в одну и ту же особу знатной фамилии. Адмирал мой, хотя росту небольшого, но был красивый, ловкий, образованный и приятный мужчина; мудрено ли, что имел право более нравиться, нежели великий князь, лишенный от природы сих преимуществ. Великий князь как-то узнал это, почел предательством со стороны товарища, соученика, и объявил ему: «Я тебе этого никогда не прощу!»

— Je le сопnais, — прибавил адмирал, — il est homme а tenir рагоlе[57].

С этого дня жили мы в беспрерывном страхе, — в ожидании чего-то неприятного в будущем. Быстрые перемены во всех частях управления, особенно перемена мундиров, жестоко поразила нас, молодых офицеров, отчасти и старых. Вместо прекрасных, еще Петровых мундиров дали флоту темно-зеленые с белым стоячим воротником и по ненавистному со времен Петра ІІІ прусско-гольстинскому покрою. Тупей[58] был отменен. Велено волосы стричь под гребенку, носить узенький волосяной или суконный галстук, длинную косу, и две насаленые пукли торчали над ушами; шпагу приказано было носить не на боку, а сзади. Наградили длинными лосинными перчатками, вроде древних рыцарских, и велели носить ботфорты. Трехугольная низенькая шляпа довершала этот щегольской наряд. Фраки были запрещены военным под строжайшим штрафом, а круглая шляпа всем. В этих костюмах мы едва друг друга узнавали; все походило на дневной маскарад, и никто не мог встретить другого без смеха, а дамы хохотали, называя нас чучелами, monstres[59]. Но привычка все уладила, и мы начали, невзирая на наряд, по прежнему танцевать и нравиться прекрасному полу.

Непонятно каким образом император Павел, умный, образованный, чувствительный, знавший ту ненависть, которую питали к мундирам отца его, решился, против общего мнения, тотчас приступить к такой ничтожной перемене, которая поставила всех против него. Это ощутительнее было в гвардии. Уничтожение мундиров, введенных Петром Великим, казалось одним пренебрежением, другим — преступлением. Обратить гвардейских офицеров из царедворцев в армейских солдат, ввести строгую дисциплину, словом, обратить все вверх дном значило презирать общим мнением и нарушить вдруг весь существующий порядок, освященный временем. Неужели, полагал он, что настало тогда время привесть в исполнение то, что не удалось его родителю, и когда? После блистательного и очаровательного века Екатерины! Следствием того было, что большая часть гвардейских офицеров вышла в отставку. Кем заменить их? Император перевел в гвардию гатчинских своих офицеров, и, пренебрегая прежними учреждениями Петра, теми же чинами, в которых они служили в неуважаемых тогда его морских батальонах. В этом поступке никто не хотел видеть необходимости, и еще менее великодушие в желании вознаградить тех, которые разделяли незавидную участь его в Гатчине. Все полагали, что это делается назло Екатерине. К несчастию, переведенные в гвардию офицеры, за исключением весьма малого числа, были недостойны этой чести и не могли заменить утрату первых. Гатчинские батальоны не могли равняться даже с армией, а еще менее с гвардией, где служил цвет русского дворянства. Никто не завидовал тому, что император раздавал им щедрой рукою поместья, это была награда за претерпенное ими в Гатчине[60]; но в гвардии им быть не следовало, ибо в этом кругу гатчинские офицеры не могли найтиться.

Предчувствия моего адмирала сбылись. Меня приказал к себе просить новый комендант Горбунцев[61] будто на вечер. Он объявил мне, что прислан к нему фельдъегерь за моим адмиралом. Горбунцев, хотя гатчинский, но был человек с чувством и отлично благородный.

— Примите, — сказал он мне, — какие-нибудь меры для успокоения вашего адмирала во время путешествия его в Петербург, которое, по приказанию, должно быть совершено в телеге, и объявите ему об этом несчастном случае.

Я просил его убедительно самому съездить к адмиралу, ибо я не в силах буду ему даже об этом намекнуть.

— Хорошо, — отвечал комендант, — надо усыпить фельдъегеря, он приехал пьяный, — и, призвав офицера, отдал ему какое-то приказание.

Вместе с комендантом сел я в карету и с тяжелым сердцем вошел в тот мирный и счастливый дом, который должен вскоре обратиться в дом скорби и печали.

— Доложите обо мне, — сказал комендант.

Я вошел в кабинет, и, вероятно, на лице моем выражалась скорбь, ибо адмирал, не дождавшись от меня ни слова, спросил:

— Что такое? — и слеза навернулась на глазах его.

С трудом мог я выразить:

— Комендант Горбунцев здесь.

Адмирал встал, прошелся по комнате, остановился, вздохнул, и с этим вздохом как будто ободрился.

— Попросите коменданта, — сказал он мне обыкновенным ласковым тоном, — а сами подите к Екатерине Федоровне (супруге его), но не показывайте ни малейшего вида, что вам что-нибудь известно!

Комендант вошел, а я пошел исполнить приказание адмирала. Адмиральша сидела окруженная детьми своими.

— Что делает Алексей Григорьевич? — спросила она у меня.

— У него комендант.

— Зачем он приехал? — спросила она с жаром.

— Не знаю-с.

Страшное беспокойство обнаружилось на лице и движениях ее. Можно ли скрыть что от женщины любящей! Сердце вещун.

— Верно что-нибудь случилось? — прибавила она.

— Кажется, ничего. Полагаю, комендант приехал с визитом.

— Боже мой! Какие времена! — воскликнула она, — каждую минуту ожидаешь беды.

Я обрадовался, когда адмирал потребовал меня к себе. Горбунцева уже не было.

— Мне нужно, — сказал адмирал, — приготовить Екатерину Федоровну, не уходите, я позову вас, когда нужно будет.

По беготне, посылке в аптеку, я мог догадаться, что происходило на женской половине, но, зная Екатерину Федоровну, женщину прелестную, умную, с духом возвышенным, одаренную необыкновенной живостью характера, я убежден был, что первая минута будет для нее нестерпимо ужасна, во вторую она явится героиней. Через час адмирал вышел.

— Слава Богу, — сказал он мне, — она успокоилась, подите к ней, помогите меня отправить.

Адмиральша встретила меня сими словами:

— Voila encore line jolie page dans la vie de notre Empereur. Il faut faire venir Николашка[62], — это был камердинер адмирала.

Наскоро укладывали мы в чемоданы все нужное и даже прихотливое, и отправили Николашку вперед на вольных, с тем чтобы он на каждой станции выжидал адмирала, но с готовыми лошадьми, чтобы всегда находился впереди. Поздно вечером явился фельдъегерь. У нас все было готово, я велел потчевать фельдъегеря чаем с ромом, ужином, винами, и фельдъегерь, торопившийся немедленно ехать, уснул крепко. Но только и нужно было выиграть время, и мы сели ужинать. Адмирал с супругой кушали, как обыкновенно, и адмирал был так весел, что казалось едет роur unе рагtiе dе рlaisir[63]. После ужина адмирал упросил супругу свою лечь почивать, уверяя ее, что не прежде поедет, как утром, ибо ему еще нужно кончить некоторые дела. И в самом деле, долго работал он в кабинете, в полночь вышел он с письмами в руках. Подойдя ко мне, сказал:

— Вот все то, что я в теперешнем положении мог сделать для вас. Скажите, что вы видели меня спокойным и уверенным в справедливости моего монарха; это письмо, — прибавил он, — положу я в спальню моей жены, благословляю всех, — и далее говорить не мог.

Слышно было, как голос его перерывался, вскоре он простился, сказав с чувством:

— Я с ними простился, скажите жене, чтобы она надеялась на Бога и на справедливость царя, а я покоен в совести моей. Велите позвать фельдъегеря.

Этого насилу могли добудиться. Когда он вошел, адмирал сказал ему:

— Я готов.

— Пора, наше высокопревосходительство, благодарю за угощение.

Подали адмиралу шубу, он обнял меня; я рыдал.

— Рагtеz dетаin, — сказал он, — роus Моsсоu еt tасhеz d’у trоuvеr du serviсе, lеs miеns vоus аidегоnt. Аdiеu mоn сhеr![64]

Мы пошли с лестницы, люди все его тут ожидали и лобызали его руки.

— Прощайте, друзья мои, берегите Екатерину Федоровну и детей; пустите, пустите, пора.

Я посадил его в телегу.

— Прощайте! — сказал он; но это «прощайте» выговорено было растерзанной душою.

Мне предстояла дома та же драма; я женился по любви, на благородной девице, и у меня уже был сын. Поутру рассказал я жене все и не дал времени расчувствоваться.

— Укладывайте скорее все нужное, — сказал я жене, — а я иду проститься с адмиральшей и отнести ей последнее прости от адмирала.

Вечером, в семь часов, сидел я уже в кибитке и через Псков, как мне приказано было, оставил Ревель навсегда и отправился в Москву.

VIII

Москва была уже не та, какой я видел ее прежде: вкралась недоверчивость, все объяты были страхом, но в родственниках моего адмирала нашел я то же радушие, то же гостеприимство и ту же готовность помочь мне своим кредитом. По новому учреждению каждый офицер должен был явиться к коменданту Гагсу. С трепетом предстал я перед ним; обойдя всех офицеров, дошел он до меня, и едва успел я выговорить свое имя, как он, взяв меня за руку, сказал:

— Пожалуйте ко мне, — я пошел за ним в кабинет, — вы напрасно сюда приехали, вы, батька, кажется, исключен, и ваш адмирал очень худо.

Добродушный тон коменданта меня ободрил. Я рассказал ему вкратце все обстоятельства и милость адмирала, который дал мне отпуск задним числом.

— Хорошо, — отвечал комендант, — мы поедем вместе к графу Ивану Петрович, он лучше знай.

Вот уже я с комендантом перед графом Иваном Петровичем Салтыковым[65]. Он расспросил меня об адмирале моем, изъявил сожаление, вошел и в мое положение, спросив: сколько дней мне нужно пробыть в Москве? Я объявил ему, что буду ожидать письма от брата графа Палена из Ревеля, и с оным тотчас уеду в Петербург.

— Так и быть, оставьте его здесь, — сказал граф коменданту, — только, — обратясь ко мне, прибавил, — не показывайтесь Гертелю[66].

Комендант вышел со мной и, отпуская меня, сказал:

— Ко мне явись утром, а коли нужда, вечером в семь или восемь часов, а теперь скорее домой. Кланяйся Анне Матвеевне и Григорию Григорьевичу (то были мать и брат моего адмирала).

Кому я был обязан этим спасением, хотя и не понимал, в чем дело состояло? — Людям, — остаткам века Екатерины, которые еще втайне умели блогодетельствовать нашей братии, офицерам, не ведающим, что делалось вверху.

Матери моей уже не было на свете; на году смерть прекратила нить жизни ее. Она сразила ее в подмосковной, которая после была моею. Я отыскал ее могилу и памятник, бросился на землю, и со слезами просил прощения, что женился без ее согласия и воли.

Пока я дожидался письма от барона Палена, приехала в Москву и жена моя с сыном. Ее уверили мои и ее приятели, что я лихой малой, бросил жену и сына. Раскупили задаром все наши пожитки и отправили ее в Москву — отыскивать бежавшего мужа. Эта клевета так меня озлобила, что я решился никогда в Ревель не возвращаться. Это обстоятельство крайне расстроило финансы наши на долгое время. Наконец, прибыло и ожидаемое письмо от барона Палена. Родственники адмирала снабдили меня рекомендательными письмами к некоторым вельможам, и я с семейством пустился в Петербург.

Вечером в девять часов въезжали мы в столицу; на заставе приказано мне было явиться в шесть часов утра к санкт-петербургскому военному генерал-губернатору, графу Палену. Мы остановились в гостинице: поутру рано пошел я с письмом барона Палена к брату его. Зала графа наполнена была уже просителями, которые стояли по чинам все в полукружке. Я смиренно занял последнее место; вскоре вошел граф и обратился к первому стоящему во главе чиновнику. Окончив с ним, говорил с каждым по очереди, наконец дошло дело и до меня; у меня сердце было не на месте.

— Кто вы? — спросил меня граф.

Я кое-как пролепетал ему имя мое и звание и подал письмо от брата. Он разорвал печать и начал читать. Часто во время чтения рассматривал он меня с головы до ног и, прочитав, разорвал с гневом письмо брата, вскрикнув:

— У меня рекомендации нипочем, пока вы не заплатите долгов ваших до последней копейки я вас не выпущу из Петербурга.

Я готовился оправдываться:

— Ваше сиятельство!

— Молчать, — вскричал граф и, обратясь ко мне спиной, сказал своему адъютанту, — Вольмар, вы мне отвечаете за этого офицера.

Граф, распростясь со всеми, ушел в свой кабинет, а Вольмар, подозвав меня к себе, сказал:

— Bleiben siе hiеr stеhеn[67].

Через полчаса слышен был звонок. Мой сторож, майор Вольмар, проговоря мне грозно: «Gеhеn siе nicht weg»[68]; побежал к графу. Возвратясь оттуда, объявил: «Gеhеn siе zum Grafen Teufel»[69], но таким тоном, как будто: gеhеn siе zum Teufel[70]; и указав мне дверь, да! — прибавил он.

Я с трепетом вошел и увидал графа, стоящего без мундира, подбоченясь, среди комнаты, и что крайне меня удивило — хохотавшего от души. Я испугался и думал, что он с ума сошел.

— Что? — сказал он мне по-немецки, — Вы, чай, изрядно испугались?

Увидя печальное мое лицо, прибавил:

— Это так должно быть, говорите скорее, что я могу для вас сделать?

Я не мог выговорить ни слова, граф сжалился, кажется, и, улыбаясь приветливо, сказал:

— Хотите письмо к графу Григорию Григорьевичу Кушелеву?[71]

Я пришел немного в себя и осмелился объяснить, что я имею письмо к Ивану Логиновичу Голенищеву-Кутузову[72].

— Хорошо, — отвечал граф, — не мешает к обоим, и дал мне две записки, прибавя, — коли ничего не сделают, придите ко мне. Вольмар! — вскричал граф; когда этот явился, он сказал ему: — пригласите этого офицера завтра ко мне обедать. Понимаете?

Я вышел вместе с Вольмаром, и медведь этот очеловечился, сказав мне ласково:

— Приходите завтра ровно в три часа, но не опоздайте, а то вас приведут, — и записал мою квартиру.

Все еще существует, сказал я, сходя с лестницы, дух Великой Екатерины. Что будет с нами, бедными офицерами, когда и он будет стерт с лица земли?

Я роздал письма и, чтобы не задержать читателя собственными обстоятельствами, кроме тех случаев, которые характеризуют век, скажу только, что задним числом я определен был в Адмиралтейств-коллегию и был при вице-президенте Иване Логиновиче Голенищеве-Кутузове.

Сей почтенный, престарелый муж соединял в себе остатки Петра І, Елисаветы и был века Екатерины. К обширнейшим познаниям присовокуплял он твердость Петра, доброту Елисаветы и вельможничество Екатерины. Императору Павлу он давно был известен, и был им любим и уважаем. Супруга его, Авдотья Ильинишна, могла служить образцом доброты душевной и детской покорности мужу; она напоминала конец XVII и первую половину XVIII века. И так я сделался теперь петербургским жителем и буду описывать не одно слышанное, но и виденное ежедневно.

IX

Негодование в Петербурге возрастало с каждым днем более и более. Император ниспровергал все сделанное прежде и оскорблял самолюбие каждого, особенно прежних вельмож. Это корень всех последующих неприятностей императора. Ничто учиненное им не согревало сердце, все выставлялось в черном свете. Желание сына воздать отцу должное перетолковано было, как единое желание мщение, чтобы ярче высказать (нерасположение к) матери. Я другого мнения. Доброе и благородное сердце Павла увлечено было сперва мыслью, пробужденной чувством сыновним отдать праху отцовскому почести погребения, принадлежащие императору. В сопровождении Безбородки и одного адъютанта едет Павел в Невскую обитель и отыскивает монаха. Разрыли могилу и вскрыли гроб, который приходил уже в гнилость. При виде печальных останков отца, пепла, нескольких частей лоскутков сукна мундира, пуговиц, клочков подошв Павел проливает непритворные слезы. Внесли гроб в церковь, ставят на парадное ложе, и император устанавливает те же почести, которые воздавались матери его; ежедневно ездит два раза на панихиду к отцу своему. Он был религиозен, и продолжительные несчастия утвердили его в веровании. С воображением пылким, с неограниченной чувствительностию, переезжая с одной панихиды к другой, соединяя беспрерывно в мыслях своих мать, отца, как легко мог он подумать: «жизнь их разлучила, да примирит их смерть в одной могиле!» — и мысли эти немедленно были исполнены. Торжественно привезли останки Петра III в новом, прилично его сану, гробе, из Невского монастыря во дворец — и Петербург увидел два гроба: Петра и Екатерины, стоящих мирно друг против друга. Заметим, что перенесение останков Петра происходило несмотря на 18° мороза и что вся императорская фамилия шла за гробом в глубоком трауре. Может быть, император, поставив гроб сей подле матери, думал: «тебе, отец мой, воздаю должное, а тебя, мать моя, примиряю с тенью покойного супруга». Поэзия эта была ближе к характеру Павла, нежели суетное мщение, — над кем? — над бездушным трупом матери. Клеветники вообще, а особенно из оскорбленного самолюбия, — худые сердцеведцы.

Другой великодушный поступок императора был также ложно истолкован. Павел в сопровождении великого князя Александра Павловича и генералов своей свиты поехал в дом графа Орлова, где жил знаменитый Костюшко. Здесь заметить должно, что, вопреки иностранным известиям, Костюшко содержался при Екатерине с достодолжным уважением к возвышенному духу его и к незаслуженному несчастию. Император, войдя к Костюшке, сказал ему:

— Досель я мог только об вас сожалеть, ныне, удовлетворяя моему сердцу, возвращаю вам свободу и первый тороплюсь вам лично о том известить.

Костюшко не мог вымолвить ни слова, слезы катились из глаз его; это еще более тронуло императора — он посадил Костюшко подле себя на канапе и ласковым разговором старался успокоить его на счет будущности. Ободренный Костюшко осмелился спросить императора:

— Будут ли освобождены и прочие мои товарищи, взятые со мной в плен?

— Будут, — отвечал Павел, — если вы за них поручитесь.

— Позвольте, ваше величество, взять с них сперва честное слово, что они никогда не поднимут оружия против России, и, получив оное, готов за них ручаться.

Через несколько дней Костюшко представил императору реестр поляков, взятых вместе с ним в плен.

— Вы ручаетесь за них? — спросил император.

— За всех, как за себя, — отвечал Костюшко, и немедленно были освобождены.

Государь пожаловал Костюшке и Потоцкому каждому по тысяче душ, позволил первому отправиться, по его желанию, в Америку, и облегчил все средства к отъезду его.

И этот трогательный поступок, столь великодушный, перетолкован был, как будто сделан в уничижение памяти Великой Екатерины.

В опровержение этого ложного толкования приведем мы слова самого императора; отпуская Потоцкого из Петербурга, он сказал ему:

— Я всегда был против раздела Польши: раздел этот несправедлив и противен здравой политике; но это сделано: уступят ли добровольно другие державы то, что у вас насильственно отнято, чтобы восстановить отечество ваше? Император австрийский, а еще менее король прусский, пожертвуют ли приобретенными ими землями в пользу Польши? Объявить им войну было бы, с моей стороны, безрассудно, а успех ненадежен, потому прошу вас, не мечтайте о том, чего возвратить нельзя, в противном случае вы подвергнете любимую вами Польшу и самих себя еще большим бедствиям.

Слова эти свидетельствуют громко, что в освобождении Костюшки и его товарищей руководействовался Павел убеждением, правильным, или неправильным, все равно, что раздел Польши несправедлив и что люди, поднявшие оружие для защиты отчизны, — герои, достойные его уважения.

По окончании погребения Петра III Павел велел позвать графа Алексея Григорьевича Орлова, который по его повелению дежурил у гроба Петра III, и во время погребальной церемонии нес за гробом императора корону. Павел заметил, что урок, данный Орлову, на него не подействовал; напротив того, граф исполнял возложенную на него должность с хладнокровием и равнодушием почти преступным. Когда Орлов явился, император, после нескольких минут молчания, в которые пристально смотрел Орлову в глаза, сказал:

— Граф, я сын, и легко могу увлечен быть желанием отмстить за отца; я человек и за себя ручаться не могу; мы одним воздухом дышать не можем. Пока я на престоле — живите вне России. Паспорта ваши готовы, поезжайте, влачите за собою на чужбину неоднократно повторенные преступления ваши.

Кажется, император намекал тут не на одного Петра, но и на девицу Тараканову и брата ее.

Приведем несколько рассказов из жизни императора.

Х

Во время коронации в Москве Брант, служивший в конной гвардии и выпущенный еще при императрице в Архаровский полк премьер-майором, получил записку от гатчинского экзерцицмейстера, полковника гвардии, чтобы он представил ему полк на другой день, в восемь часов утра, на Девичьем поле. В половине восьмого часа Брант с полком выжидал в Зубове, чтобы на Спасской башне ударили восемь часов. Брант немедленно выступил: выстроил фронт, отдал честь полковнику, который, в ожидании его, прохаживался по Девичьему полю, и подал рапорт.

— Ты запоздал, — сказал полковник, — я именно приказал собраться в семь часов.

— В записке вашей, — отвечал Брант, — стоит восемь часов.

— Неправда! — подхватил полковник, — покажите.

Брант представил записку. Полковник, прочитав, разорвал ее.

— Ты подлец, — вскричал Брант, — зачем разорвал записку? Грамоте не знаешь и хочешь меня сделать виновным?

— Ага, молодец! — вскрикнул полковник, — да ты думаешь еще служить этой старой…

Едва успел полковник вымолвить это неприличное слово, как на щеке его явилась заслуженная, здоровая пощечина. Полковник пошатнулся. Бранту показалось этого мало; дал ему другую поздоровее и полковник всею тяжестью тела упал на землю. Брант поставил ему ногу на грудь, плюнул в рожу, сказав:

— Уважая еще мундир, позволяю тебе вызвать меня на дуэль.

Полковник из Гатчины подобных слов не понимал, он подал рапорт с прописанием побоев и прочего. Брант немедленно был разжалован в солдаты в тот же полк. Он был человек отличный, образованный, с духом возвышенным; в солдатском мундире гордился своим поступком. Все записки подписывал: «Кавалер белой лямки». За неделю перед отъездом императора в Петербург прискакал фельдъегерь и потребовал к государю рядового Бранта. Когда он вошел в кабинет, Павел, державший в руках бумагу, положил ее на стол и, подойдя к Бранту, сказал:

— У Царя Небесного нет вечных наказаний, и у царя земного они быть не должны. Вы поступили против субординации, я вас наказал; это справедливо. Но вы, как благородный человек, заступились за вашу императрицу; поцелуемтесь, господин подполковник.

Этот анекдот выказывает все величие души императора Павла и тем сильнее, что за Бранта никто не ходатайствовал.

Санкт-Петербургский комендант Котлубицкий[73], добрейший в мире человек, жалея о числе сидящих под арестом офицеров за фронтовые ошибки, окончив рапорт государю о приезжающих в столицу и отъезжающих из оной, держал в руках длинный сверток бумаги.

— Это что? — спросил император.

— Планец, ваше императорское величество! Нужно сделать пристройку к кордегардии.

— На что?

— Так тесно, государь, что офицерам ни сесть, ни лечь нельзя.

— Пустяки, — сказал император, — ведь они посажены не за государственное преступление. Ныне выпустить одну половину, а завтра другую и всем место будет, — строить не нужно и впредь повелеваю так поступать.

Во время пребывания моего в Нижнем Новгороде, как мы после это увидим, был следующий случай, достойный быть пересказанным. Отправленные из Петербурга в Сибирь князь Сибирский[74] и генерал Турчанинов[75], следуя по тракту, остановились в Нижнем Новгороде на почтовом дворе. Нижегородский полицмейстер Келпен явился к г-ну гражданскому губернатору Е. Ф. Кудрявцеву[76] и объявил ему об их прибытии, рассказав несчастное их положение, что скованные и обтертые железом ноги их все в ранах и оба они в изнеможении. Сверх того, быв отправлены осенью, настигла их зима, у них нет ни шуб, ни шапок, ни сапог, даже нет и денег.

Е. Ф. Кудрявцов, честнейший и благороднейший человек, вручил полицмейстеру 1000 рублей ассигнациями, приказав ему ехать к князю Грузинскому, князю Трубецкому, Захарьину и Левнивцеву и сказать им, что он дал 1000 рублей, чтобы и они со своей стороны тоже оказали им вспомоществование, которые все по богатству своему превзошли ожидание губернатора. Он приказал снять с князя Сибирского и Турчанинова оковы, накупить им все нужное, а остальные деньги им вручить. По выходе полицмейстера, призвал он своего правителя канцелярии Солманова и продиктовал донесение его величеству, которое было, сколько упомню, следующого содержания: «Полагая, что угодно вашему величеству, дабы преступники, князь Сибирский и Турчанинов, доехали живые до места своего назначения и тут раскаялись бы в своих преступлениях, я, при проезде их через Нижний Новгород, убедясь, что они больны, ноги их в ранах и, невзирая на появившуюся зиму, не имеют ни шуб, ни шапок, ни денег, приказал снять с них оковы, снабдить всем нужным, и тем думаю исполнить волю императора моего, о чем донести вашему величеству счастие имею».

В скором времени получен был губернатором высочайший рескрипт, сколько помню, вкратце следующого содержания: «Вы меня поняли; человеколюбивый ваш поступок нашел отголосок в сердце моем; и в знак особого моего к вам блоговоления препровождаю при сем знаки Св. Анны 1-й степени, которые имеете возложить и проч.».

Сей поступок, доказывающий доброту сердца и великодушие императора, даже к преступникам, мнимым или настоящим — все равно, показывает как поняли государя окружающие его.

Один поручик подал императору прошение на капитана своего, который наградил его пощечиной. Государь приказал объявить ему истинно рыцарское свое решение: «Я дал ему шпагу для защиты Отечества и личной его чести; но он видно владеть ею не умеет; и потому исключить его из службы». Через несколько времени тот же исключенный офицер подал опять прошение об определении его в службу. Вице-президент Военной коллегии Ламб[77] докладывал о том и спрашивал повеления: каким чином его принять?

— Натурально, тем же чином, — отвечал государь, — в котором служил; что император раз дает, того он не отнимает.

На Царицыном лугу учил император Павел Преображенский батальон А. В. Запольского[78]. Батальон учился дурно. Император прогневался и прогнал его с плац-парада. Теперь, по приказанию, выходит из Садовой улицы, через бывший тогда мостик, батальон Семеновского полка графа Головкина[79]. Едва император, у которого гнев еще не простыл, завидел этот батальон, как уже кричал: «Дурно, дурно!» Головкин, обратясь к батальону, ободрял солдат словами: «Хорошо, ребята! Хорошо». Император продолжал кричать: «Дурно, дурно!» Головкин повторял: «Хорошо, хорошо». А когда император прибавил: «Скверно, гадко!» Головкин скомандовал: «Стой! Направо кругом марш!» и ушел с плац-парада, опять по Садовой улице. Император, обратившись к Палену, сказал:

— Что он делает? Воротите его!

Граф Пален ногоняет Головкина и приказывает ему, от имени императора, возвратиться.

— Доложите его величеству, — отвечал Головкин, — он прогневался на Преображенский батальон, мои солдаты идут исправно. Император кричит: «дурно», я: «хорошо!» люди собьются и в самом деле будет (не хорошо) дурно. Я нынче императору своего батальона не покажу.

Как ни старался граф Пален его уговорить, но Головкин все шел с своим батальоном в казармы. Граф Пален возвратился и рассказал ответ Головкина.

— Тьфу! — вскричал император. — Какой сердитый немец![80] Однако он прав! Да ведь и ты из немцев, помири нас, пригласи Головкина ко мне отобедать.

Этот рассказ может служить доказательством того, как император всегда был готов сознаться в собственной горячности своего характера, и той готовности, какую он оказывал исправить нанесенные им оскорбления.

Это не оправдывает тогдашнего о нем мнения, будто он хотел явиться тираном; тиран за публичное ослушание наказал бы примерно Головкина, а с тем вместе это показывает, как дурно поступили те, которые из пустого страха и перемены мундиров оставили службу и предали государя Кутайсову и прочим, и гатчинским его офицерам. Рыцарский дух его тут уже пищи не имел. Мы повторение сему еще увидим в рассказе о человеке: similis simili gaudet[81].

Вот еще анекдот, свидетельствующий об удивительной горячности государя и всегдашней готовности исправлять им самим испорченное. Павел Васильевич Чичагов, по обширным своим математическим сведениям, твердости характера и возвышенности духа, заслужил уже в первых чинах общее уважение флотских офицеров, независимо от того, что отец его, Василий Яковлевич[82], в царствование Екатерины с отличием командовал флотом, был полным адмиралом и кавалером орденов Св. Андрея Первозванного и Св. Георгия 1-й степени, что в то время ценилось очень высоко.

При восшествии императора на престол Павел Васильевич был уже несколько лет капитаном 1-го ранга; во флоте строго соблюдалось старшинство, и никто, разве за самый отличный подвиг, не мог опередить другого. Император призвал Баратынского[83] и посадил Чичагову на голову[84]. Может быть, Чичагов эту обиду и перенес бы, ибо один он был обижен; но когда отец его приехал из деревни в Петербург, чтобы лечиться от глазной боли, и император приказал его выслать за то, что он приехал без особого на то дозволения, тогда Павел Васильевич подал в отставку и, получив оную, отправился к отцу в Шкловское их имение, пожалованное Екатериной. При императрице Екатерине, русский флот действовал на морях соединенно с английским; император увидел пользу этого учреждения для флота и адресовался к английскому двору: не пожелает ли оный принять по-прежнему нашу эскадру и присоединить ее к своему флоту. Англичане, не отвергая сего предложения, желали прежде узнать, кто будет командовать эскадрой. На ответ, что, как и прежде, она будет послана под начальством вице-адмирала Ханыкова[85], английский флот просил заменить его П. В. Чичаговым, офицером ему известным, и который отличился взятием с одним своим фрегатом «Венус» нескольких призов. Наш двор отвечал, что Чичагов в отставке и что, сверх того, он по своему чину не может командовать эскадрой. Ответ был, что в Англии поручают эскадры не по чинам, а по достоинству, и что если нельзя прислать Чичагова, то больших успехов от присоединения русского флота ожидать нельзя. Немедленно отправлен в Шклов фельдъегерь с приказанием Чичагову, поспешно приехать в Петербург для вступления в службу. Павел Васильевич дерзнул объяснить императору письменно, что он служить не может. Содержание этого письма, сколько помню, было следующее: «Русский дворянин служит единственно из чести, и служба его должна по справедливости обратить на себя внимание императора; что он никогда не уповает достигнуть до заслуженной славы отца своего; но, невзирая на все заслуги старца, он был выслан его величеством из Петербурга, где хотел получить облегчение от глазной болезни. Долговременная усердная служба отца не уважена. Из чего же служить русскому дворянину? А потому, не имея ввиду ничего лестного в будущем, он вступить в службу не желает». Тотчас отправлен был из Петербурга в Шклов другой фельдъегерь, с повелением привезти Чичагова в Петербург и представить его прямо государю. Забыл ли император о дерзком письме Чичагова или, желая скрыть гнев свой из уважения к отзыву Англии, только сперва принял он Чичагова милостиво, сообщил ему переписку с английским двором и предоставлял ему даже право носить английский мундир.

— Я русский, — отвечал Чичагов, — и кроме русского мундира никакого не надену; а какие причины не позволяют мне вступить в службу, имел я счастие представить вашему величеству в верноподданническом письме моем.

При этом воспоминании государь вышел из себя, с поднятой рукою пошел он грозно на Чичагова, который, отступая, сказал:

— Погодите, государь. Не унижайте того, указывая на орден Св. Георгия, что заслужено кровью, — и сняв с себя ордена Св. Георгия и Владимира и золотую шпагу за храбрость, прибавил: — Теперь можете забавляться.

Это еще пуще взорвало государя. Он бросился на Чичагова, ругал, бил его немилосердно, оборвал мундир, камзол и, уставши, старался вытолкать его в двери. Но Чичагов держался за фалду императорского сюртука. Они оба вошли в комнату, где стояли А. А. Нарышкин, граф Кушелев, Обольянинов и Кутайсов.

— Извините, — сказал им Чичагов, — он меня оборвал.

Государь толкнул его еще раз и с гневом вскричал:

— В крепость его!

Чичагов, обратясь к государю, сказал:

— Прошу книжник мой с деньгами поберечь, он остался в боковом кармане мундира.

Нарышкин дал Чичагову свой плащ, его посадили в карету и отвезли в Алексеевский равелин. Император Павел был только горяч, но, имея сердце добрейшее, не знал злости, коварства, и мщения. Первая минута его гнева была страшна; во вторую следовало раскаяние. Он стыдился, даже сердился на собственную запальчивость. Когда он успокоился, то приказал отвести Чичагову в крепости лучшую квартиру, доставлять ему все, что потребует, и позволить ему иметь при себе людей своих и вещи. На другой день отправил государь рескрипт к старику отцу его, адмиралу, жалуясь на упорство сына и изъявляя желание, чтобы он приказал ему служить. Старик адмирал отсылает царский рескрипт сыну, подписав под оным:

— Забудь, сын мой, обиды, нанесенный отцу твоему, и если служба твоя нужна Отечеству, то повинуйся воле царя.

Павел Васильевич, получив этот рескрипт с подписью отца, написал под нею карандашем: «Сын повинуется отцу», и отправил рескрипт императору.

— Добрый сын не может быть дурным подданным, — сказал государь графу Кутайсову, и Чичагов привезен был к императору прямо из крепости.

— Забудем старое, — сказал Павел Чичагову, — мы оба горячи, и оба исправимся[86].

Павел Васильевич Чичагов пожалован был в контрадмиралы со старшинством, получил орден Св. Анны 1-й степени и назначен в Англии командующим эскадрой.

К сим рассказам, выказывающим сердечную доброту, должен я упомянуть о тех, которые сопровождаемы были жестокостью исполнителей. Государь приказал возвратить из Англии тех флотских офицеров, которых императрица туда отправила, для практического изучения морской службы. В числе их был лейтенант Акимов, поэт, с восторженным воображением. Приехав из Англии и увидев все перемены, сделанные Павлом, ему казалось, что Россия выворочена на изнанку, и, узнав, что мраморная Исакиевская церковь довершена кирпичем, в порыве поэтического гнева и еще в духе английской свободы, написал и прибил к Исакиевской церкви следующие стихи:

Се памятник двух царств,

Обоим столь приличный:

Основа его мраморна,

А верх его кирпичный.

Акимов, в простом фраке, прибивал эти стихи вечером поздно к Исакиевской церкви. Будочник схватил его, на крик блюстителя порядка подбежал квартальный, и повели Акимова под арест. Донесли об этом происшествии императору, который Обольянинову[87] и флота генерал-интенданту Бале[88] приказал наказать Акимова примерно. Обольянинов и Бале велели ему отрезать уши и язык и сослать в Сибирь, не позволив проститься с матерью, у которой он был единый сын и единственная подпора; это все должно приписать бесчеловечному усердию исполнителей. Долго не знали, куда девался Акимов, и только в царствование Александра, когда все ссыльные были возвращены, а с ними и Акимов, узнали подробности сего приключения.

Случались и смешные анекдоты. Почти всякий день император перед обедом, около двух часов, прогуливался верхом в сопровождении Кутайсова или Уварова и других. Тогда повелено было всем статским чиновникам при встрече с императором сбрасывать шинель или шубу на землю, снимать трехугольную шляпу, поклониться и стоять, пока император проедет. Однажды во время такой прогулки встречается императору человек в медвежьей шубе, круглой шляпе, и который ни одного из данных приказаний не исполнил. Возвратясь во дворец, Павел потребовал к себе графа Палена.

— Я встретил, — сказал император, — человека в круглой шляпе, в медвежьей шубе, покрытой зеленым сукном; он ни одного из моих приказаний не исполнил. Это должен быть какой-нибудь статский советник, приезжий из Орла. Вели его отыскать, призвать к себе, растолкуй ему важность поступка, прикажи отсчитать ему 100 палок и отправить его обратно в Орел.

В подобные минуты противоречить было нельзя, но должно немедленно исполнять. Граф Пален приказал взять напрокат медвежью шубу, покрытую зеленым сукном, круглую шляпу, схватить первого лакея, нарядить его в шубу, шляпу и с двумя полицейскими драгунами, сабли ноголо, провесть мимо дворца и прямо к нему. Явился, закутанный в шубу, лакей.

— Как вам не стыдно, господин статский советник, — сказал ему граф Пален, — не исполнять царских повелений? Вы несете справедливый гнев государя, велено вам дать сто палок и отправить в Орел. Выдать ему подорожную, — прибавил граф, обратясь к Вольмару.

Это сказано публично, а в кабинете решено было иначе. Мнимого статского советника посадили в кибитку; на заставе прописали подорожную; отъехали с ним несколько верст, сняли с него шубу, шляпу, дали 25 рублей с тем, чтобы он молчал, и предоставили ему удовольствие пешком прогуляться в Санкт-Петербург.

За некоторую неосторожность в словах княгини Голицыной, которая имела эпитет lа bеllе dе nuit[89], приказал император графу Палену вымыть ей голову. Пален приехал к княгине, потребовал умывальник, мыло, воды, полотенце. Когда ему все это принесли, он подошел к княгине, снял с нее почтительно чепчик и хотел начать свою операцию. Княгиня вскрикнула:

— Что вы, граф, делаете?

— Исполняю, — отвечал граф, — волю его императорского величества, который мне приказал вымыть вам голову.

Вымыв ей порядочно голову, он поклонился и уехал доложить императору, что исполнил повеление его.

Эти анекдоты и многие другие — временное жалкое расстройство ума Павла, происходящее от той угнетенной жизни, которую проводил он в (уединении). Теперь он начал подозревать всех, а с окончанием строения Михайловского дворца и переходом в оный, до такой степени сделался недоверчив, что начал сомневаться в расположении к нему самой царской фамилии. Густые тучи скоплялись на горизонте, страсти кипели, почва была изрыта, и воздвигнутый им замок с подъемными мостами, со стражей (возвышался среди Петербурга). Никто его не понимал, и он, невзирая на все щедроты, им изливаемые, не мог привязать к себе ни одного из окружающих его и облогодетельствованных им поистине пустых и негодных людей. Все объяты были, и злые и добрые, личным страхом, никто не был уверен, чтобы при первом гневе не быть отправлену в Сибирь.

ХІ

Павел всегда останется психологической задачей. С сердцем добрым, чувствительным, душою возвышенной, умом просвещенным, пламенной любовию к справедливости, духом рыцаря времен протекших, он был предметом ужаса для подданных своих. Остается неразрешенным вопрос: хотел ли он быть действительно тираном или не выказали ли его таким обстоятельства? Во все продолжение царствования своей матери был он унижен, даже во многом нуждался с семейством своим. Фавориты, вельможи, чтобы нравиться Екатерине, или из подлости, боясь гнева ее, не оказывали ему должного уважения, а когда царедворцы узнали, что императрица намерена переменить и назначить преемником престола Александра, тогда сколько нанесено ему оскорблений! Блистательные учреждения Екатерины зрелому уму его не нравились, казались несообразными ни с духом народным, ни со степенью его просвещения:

— Императрица, — говорил он в Гатчине, — завела суды по европейскому образцу, но не подумала прежде приготовить судей. Наказ императрицы, — утверждал он, — прелестная побрякушка, этим пускает (она) пыль в глаза иностранцам, надувает своих вельмож, и все одурели, но исполнения по нем никогда не будет.

Весьма натурально, что, претерпевая ежеминутные оскорбления, он все критиковал, находил вредным. Услужливые царедворцы переносили это императрице; доводили до него, что она говорила, может быть, чего и не говорила; таким образом, связь между матерью и сыном разрушалась ежедневно более и более; но что всего несчастнее — явилось несколько капель злобы в сердце той и другого. Запальчивость его характера была известна всем. Когда требовалось комплектовать офицеров из морских батальонов в его Гатчинские, тогда ни один порядочный человек к нему не шел; отправлялись только те, которые предпочитали данный из арсенала его высочества мундир, сапоги, перчатки, скорое производство — благородному деликатному обращению с офицерами. Он это знал, сердился, ожесточался более, но не исправлялся.

Вдруг и неожиданно восходит он на престол с правилами, родившимися в тесном кругу его гатчинской жизни, где фронт был единственным его упражнением и увеселением. Он переселяет это в гвардию. Маршированиями, штадтонами, смешной фризурою[90], смешными мундирами, обидными изречениями, даже бранью, арестами убивает тот благородный дух, ту вежливость в обращении, то уважение к чинам, которые введены были при Екатерине и производили при ней чудеса. Большая часть екатерининских офицеров идет в отставку; он сердится, пренебрегает этим, отставляет их и возводит на место старых, — гатчинскую, по большей части. Военоначальниками Екатерины и великими в советах он не дорожит; окружает себя бывшими при нем камердинерами и прочими, облекает их доверенностию и возводит на высшие степени государства. Мудрено ли, что среди сей нравственной политической бури век Екатерины исчез в один миг, никто не знал, как и что делать! Ничего постоянного не было, и все бродили как будто отуманенные. Всякая минута являла новое неожиданное, как будто противное прежним понятиям и обычаям. Чины, ленты лишились своего первого достоинства, аресты, исключение из службы, прежде что-то страшное, обратились в вещь обыкновенную. Дух благородства, то, что французы называют pоint d’honneur и которым все так дорожили, ниспровергнут совершенно. Еще в первые годы царствования Павла вырвалось что-то похожее на вельмож Екатерины, которые имели довольно великодушие оставаться в службе, пренебрегать обидами, уничижениями, чего гвардия сделать не сумела, — и тем хоть мало-мальски поддержала бы дух, который во времена Екатерины оживлял все сословия. Здесь блистали еще некоторое время имена Безбородки, Трощинского, князей Куракиных, Суворова, Дерфельдена, Репнина и прочих, которые уступали только неумолимой необходимости.

Наконец, в этой суматохе растерялось все, явились: Кутайсовы, Обольяниновы, Аракчеевы, Линденеры и пр. пришлецы, среди которых император сам растерялся и впал в род временного сумашествия. Но проявлялись и среди сих мрачных минут искры ума светлого, строгой справедливости, доброты душевной и даже величие. Эти драгоценные минуты я старался довесть до сведения потомства; по оным судить можно, чем был бы этот император, если бы тяжкие обстоятельства протекшей его жизни не раздражили его характера. При конце дней он видел в порядочных людях, одаренных умом, только врагов, за исключением тех, которых удержал при себе по привычке, возвысил, наградил по царски и которые не сумели предохранить от угрожающей опасности. Неудовольствие было всеобщее.

К сему внутреннему расположению умов должно присовокупить и натиск внешних отношений двора нашего с прочими европейскими государствами. Император был быстр в переходе от одного убеждения к другому. Проникнутый духом истинно рыцарским, смотрел он с негодованием на буйную Французскую революцию и вдруг, исполненный удивления к тому человеку, который под скромным титулом первого консула взял сильной рукою бразды правления во Франции, он явно перешел на его сторону и возненавидел Англию и Австрию. Наполеон мастерски воспользовался сим расположением императора. После Австро-Английской войны оставалось во Франции шесть тысяч пленных русских. Наполеон написал (графу Никите Петровичу) Панину, что он предлагал Англии и Австрии размен русских пленных, которые проливали кровь свою на пользу этих государств, но они не приняли его предложения. Поэтому решился он этих пленных одеть, снабдить оружием и с их офицерами, знаменами и прочим отпустить без выкупа в Россию, не желая продолжать плена этих храбрых и сим поступком желая засвидетельствовать перед целым светом то почтение к российским воинам, которым французы преисполнены, узнав их воинские доблести на поле брани. Это натурально возвысило уважение Павла к Наполеону, и уже император публично отдавал ему полную справедливость; приказал подать себе рюмку малаги и выпил за здоровье Наполеона; потом приказал принесть карту Европы, разложил ее на столе, согнул надвое, провел по лбу рукою и сказал:

— Только так мы можем быть друзьями!

Наполеон пошел далее, он схватил удачно характеристическую черту Павла, который был истинный рыцарь. Он предложил ему остров Мальту, с желанием, чтобы Павел объявил себя гроссмейстером ордена. Наполеон знал, что англичане не уступят Мальты и что Павел, раздраженный их поступком, непременно объявит им войну, что действительно и случилось.

Еще в 1780 году Екатерина, во время Американской войны, составила северный нейтралитет. В 1800 году Павел, по примеру ее, учредил подобный же нейтралитет с Данией, Швецией и прочими, чтобы положить преграды насилиям английских крейсеров. Павел, узнав о появлении английского флота перед Копенгагеном, приказал наложить секвестр на все имения англичан в России. Англия почла это объявлением войны, и флот ее угрожал Кронштадту и самому Петербургу. Этим воспользовалась наша аристократическая партия, в недрах которой составили неистовый план свергнуть императора Павла с престола. Петербург наполнили страхом близкого появления англичан, бомбардирования Кронштадта и предрекали Петербургу неминуемую гибель, чтобы этим приготовить публику, и без того уже недовольную…

…Павла более нет. Рассматривая в подробности его характер и те внешние обстоятельства, которые имели сильное на него влияние, нельзя не пожалеть об этом несчастном императоре. С величайшими познаниями, строгой справедливостию, убыл он рыцарем времен прошедших. Доказательством тому служить может великодушно данный им приют Бурбонам, гонимым отвсюду, и бескорыстное желание освободить Европу от хищения революции. Он призвал к союзу европейских государей и туркам предложил помощь и дружбу. Суворов восстановил в Италии все то, что было завоевано и ниспровергнуто Наполеоном, и, невзирая на эти рыцарские подвиги, четырехлетнее, кратковременное его царствование неимоверно потрясло Россию, — и какая странность! Он хотел сильнее укоренить самодержавие, но поступками своими подкапывался под оное. Отправляя в первом гневе в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря, научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно. Это был чистый подкоп, ибо без этого различия самодержавие удержаться не может. Он нам дан был или слишком рано, или слишком поздно. Если бы он наследовал престол после Ивана Васильевича Грозного, мы благословляли бы его царствование. Но он явился после Екатерины, после века снисходительности, милосердия, счастия и получил титул тирана. Он сделался жертвою горячности своего характера…

В заключение повествования о императоре Павле должен я прибавить еще один анекдот, чтобы выказать то понятие, которое государь имел о своем самодержавии. Он спросил однажды у французского посланника:

— Оù аvеz-vоus diné hiеr, М-r l’Аmbаssаdеur?

— J’аi diné, Vоtrе Majesté, chez lе Рriпсе Коurаkinе (Александр Борисович). С’еst véritablетепt un grand Sеignоur.

— Sасhеz, М-r l’Аmbаssаdеur, — отвечал Павел, — qu’il n’у а dе grand Sеignоur que сеlui аu quel je parle et pendant que je lui parle[91].

Опустим занавес, да сокроится от наших глаз (и перейдем) к событиям более утешительным.

На престоле Российском Александр Благословенный.

Александр I

I

Поутру в 5 часов 12 марта 1801 года явился курьер Адмиралтейств-коллегии со словесной повесткой, что в ночь император Павел I скончался апоплексическим ударом, и велено всем явиться к присяге в Зимний дворец. Это крайне меня встревожило. Мной овладело сомнение; я полагал, по молодости лет: не велел ли это Павел объявить, чтобы узнать, обрадуются ли или опечалятся его подданные при известии о такой внезапной катастрофе? Я оделся наскоро, и во всей форме, с пасмурным лицом и тяжелым сердцем, направил путь к Зимнему дворцу. Дорогой мало ли что бродило в бедной голове моей. Вдруг вспомнил я о том, что происходило накануне вечером, который я провел у графа Головкина, странный случай, бывший с извозчиком, и о том, что видел в доме графа Палена[92]. Все это смутило меня пуще. «Кто ныне дежурный флигель-адъютант? — спросил я самого себя. — Кажется, Арсеньев[93]. Он должен все вернее знать». Я вошел к нему; он одевался; камердинер его был француз, который хорошо говорил по-русски. При нем я не смел ничего сказать, кроме:

— Ты, кажется, нынче дежурный?

— Да! — отвечал Арсеньев. — Да ты что-то, — продолжал он, — не в своей тарелке?

— Так, голова болит.

Он оделся, и я рассказал Арсеньеву о том, что мне объявлено.

— Ради Бога, молчи, — отвечал он, — как же бы мне, флигель-адъютанту, этого не знать? Выдумка какого-либо пьяницы, мошенника или сумасшедшего. Поедем вместе во дворец[94].

Я взглянул в окно и увидел выезжающие из Михайловского дворца в Зимний лейб-коляски[95] с разными пожитками.

— Смотри, — сказал я Арсеньеву.

— Да! — отвечал он. — Двор переезжает из Михайловского в Зимний дворец; там сырость несносная. Карета готова, едем.

Подъехав к мосту, мы, по обыкновению, вышли из кареты, взяли шляпу в правую руку, в левую палку, и, — «левой, правой», — промаршировали до главных ворот дворца и стали под сводом, чтобы немного оправиться. Крайне меня удивило, что в карауле были не преображенцы, а лейб-гренадеры. Майор, командовавший караулом, подошел к нам и спросил Арсеньева:

— Кого вам угодно?

— Я дежурный флигель-адъютант.

— Я спрашиваю: кого вам угодно?

— Мне угодно, — отвечал Арсеньев с досадою, — вступить на дежурство к императору.

— К которому? — спросил майор.

— Что за вопрос? У нас один император — Павел I.

— Пожалуйте на гауптвахту.

А обратясь ко мне, майор спросил:

— А вам что угодно?

Ответ был уже готов:

— Иду к адмиралу Кушелеву.

— Он нынешней ночью переехал в свой собственный дом. Вы там его найдете, — и, оборотя мне спину, пошел с Арсеньевым на гауптвахту.

Рад радехонек, что отделался от майора, пошел я к экипажу. У монумента Петра I[96] я остановился и размышлял: что мне делать и как выручить Арсеньева? Вдруг скачет карета во весь опор через мост, чего прежде не было. Смотрю: кто в ней? Федор Петрович Уваров. Возвращаюсь опять к подъезду; он только что выпрыгнул из кареты, и я уже стоял перед ним и рассказал о случившемся. Уваров подозвал майора, шепнул ему что-то на ухо, и Арсеньев явился.

— Пойдемте, господа, — сказал Уваров, — мне велено поднять (на катафалок) тело императора.

Мы подошли к опочивальне, у дверей которой стояли два часовых Семеновского полка. Мы вошли…

…Тело (опочившего государя) окоченело. Я не мог удержаться от слез, произнес про себя тихую молитву и поцеловал руку скончавшегося венценосца… и выбежал из комнаты.

На лестнице встретил я особ, назначенных для поднятия тела, вместе с докторами.

В 10 часов утра явился я в Зимний дворец. Здесь все залы были почти наполнены военными и гражданскими чиновниками. В первой зале ходили рука об руку Аркадий Алексеевич Столыпин с Сперанским, которого тут увидел в первый раз. Среди залы несколько офицеров изъявляли радость свою, что будут по старому носить фраки и круглые шляпы. Я вошел во вторую залу. Здесь сидел у камина граф Н. А. Зубов, перед ним стоял князь Яшвиль[97]. Их окружали некоторые из тех, которых я накануне вечером видел у графа Палена. Громко сказал Зубов Яшвилю… (но) я отвернулся, ушел назад в первую залу и увидел стоящего в дверях великого князя Константина Павловича, с лорнетом в руках, устремившего взор на сидящих около камина; как будто про себя, но громко сказал он: «Я всех их повесил бы». С сим словом воротился он в первую залу, а я за ним. Здесь уже начали приводить к присяге, и все друг за другом подписывались. Вдруг шум и говор утихли, генерал Уваров расчищал дорогу для шедшего за ним наследника. Новый император шел медленно, колена его как будто подгибались, волосы на голове были распущены, глаза заплаканы, смотрел прямо перед собою, редко наклонял голову, как будто кланялся; вся поступь его, осанка, изображали человека, удрученного горестию и растерзанного неожиданным ударом рока… Среди общей радости всех сословий один Александр был печален… вид огорченного императора-сына приобрел ему сердца всех.

По окончании присяги все разошлись.

ІІ

Теперь я должен на несколько времени обратить внимание читателя на самого себя. За две недели до кончины императора Павла я, сжалясь над слезами жены, которая была за меня в беспрерывном страхе, слыша, что тот или другой офицер несчастлив или исключен, — подал в отставку, невзирая ни на просьбы друзей, ни на увещания начальства. По восшествии же на престол Императора Александра все советовали мне просить о возвращении просьбы, мною поданной; но мне казалось это неделикатным. «Что скажет государь? — думал я. — Не хотел служить отцу, а теперь просится в службу». Никто, а я менее всех, не мог выбить эту глупую идею из головы моей, молодой и неопытной. На второй неделе после восшествия на престол я был отставлен. Теперь только пришло мне в голову спросить самого себя: что делать? В Петербурге оставаться было невозможно, и решительно средств не было никаких. По долгом размышлении, которое могло бы быть и короче, решился продавать мебель, все нужное, но во время путешествия бесполезное, и потом уехать: но куда? В Нижегородской губернии была у меня пустошь, десятин 300. «Поедем, — сказал я жене, — заведемся там хозяйством, сделаемся пахарями». Сосчитали деньги: нашли, что на дорогу денег не хватает. К счастию, хороший знакомый и приятель А. П., вышедший тоже, как и я, в отставку, ехал в свои нижегородские поместья. Он предложил ехать с ним водою. Что думать? Куплена была большая разшива[98], которую мы разделили на две половины, и мы, с женой и сыном, поместились вместе с А. П. на расшиве и поехали, чтобы посвятить дни свои хозяйству. Здесь план расширился: А. П. предложил мне ехать к нему, в его село, и жить там, пока я не учреждусь в моей пустоши. Предложение было довольно деликатное; ибо он утверждал, что я могу ему быть полезным, разделяя его деревенские труды. Как не согласиться, тем более, что в этом путешествии явилась и цель!

Не буду докучать читателю описанием продолжительного и скучного нашего путешествия. Однако Кострома обратила на себя мое внимание; мы здесь остановились отдохнуть. Я воспользовался этим случаем, чтобы побывать в Троице-Ипатьевском монастыре. Здесь последовало предварительное торжественное принятие Михаилом Феодоровичем Романовым предложенного ему престола Московского царства; и какая простота! Место, на котором он стоял во время церемонии, украшено дубовым балдахином, на котором изображены резной работы гербы всех тогдашних воеводств и городов; на задней стороне внутри этого простого, даже неокрашенного памятника натянуто красное сукно, а на нем из узенького золотого галуна поставлена литера М. Нет тут ни серебра, ни золота, все просто; а между тем все возбуждает почтение к сему памятнику. Монах, меня водивший, рассказал мне два интересных анекдота, которые я читателю передать хочу, ибо относятся к Великой Екатерине. Когда сия великая государыня посетила монастырь, то, вероятно, из желания будто ей угодить, переменили букву М на Е. Екатерина прогневалась, вышла из церкви, и не прежде воротилась, как буква Е уже была заменена прежнею М, которая, по словам Екатерины, достойнее была занимать это место.

Другой анекдот доказывает, как умела Екатерина уважать мнение народа, даже суеверие его, и тем сделалась Великой женой. Она уже стояла на месте, на котором стоял ее предшественник Михаил Федорович, как увидела порядочно одетую даму, приблизившуюся к образу Святой Богородицы; дама, помолившись, стала на колени и положила перед иконой большой сверток бумаги. Это удивило Екатерину; она обратилась к стоящему вблизи генерал-адъютанту и приказала спросить у неизвестной дамы: что это за бумаги? Он возвращается и докладывает:

— Барыня эта подала просьбу Богородице на ваше императорское величество.

Государыня, приказав ее подозвать, сказала:

— За что вы меня так жестоко наказываете? — подаете на меня просьбу Пресвятой Богородице.

— Я несколько раз, — отвечала барыня, — осмеливалась утруждать ваше величество, жалуясь на несправедливость судей, лишивших меня следующого мне имения. Не получая никакого ответа, я решилась просить Пресвятую Богородицу.

— Возьмите вашу просьбу назад, отдайте ее мне; я сама рассмотрю ваше дело и отдам вам должную справедливость.

Действительно, государыня, рассмотрев ее дело, возвратила ей несправедливо отнятое у нее имение и оштрафовала судей.

Подобный поступок привязывает более сердца подданных к владыкам своим, нежели раздача наград, не всегда истинно залуженных.

Наконец, после многих неудач, беспокойств и лишений разного рода, мы приплыли к месту нашего назначения, и, увы! скоро все то, о чем я мечтал, все то, что мне издалека казалось выгодным, даже пленительным, явилось на месте неудобным или, лучше, совершенно невозможным. Быстрое разрушение всех моих планов, и будущее, не представляющее мне ничего утешительного, произвело сильное волнение в сердце и повергло, наконец, в болезнь. Жена тоже занемогла. Нас перевезли больных в Нижний Новгород. Как нас люди наши перетащили в город, каким образом, — я после тяжкой горячки первый начал оправляться, потом жена моя, — не могу понять и доселе. Едва успел я встать на ноги, явились и заботы. Во время болезни нашей люди, чтобы платить за квартиру, за лекарство и прочее продали почти все наши пожитки, серебро, часы, и т. д.; но, к счастью, уцелел фрак, в котором я прилично мог явиться в публику. Не зная никого, я пошел прямо к г-ну гражданскому губернатору, рассказал ему откровенно свое положение, но он уже об оном был извещен. Г-н гражданский губернатор, приняв меня ласково, открыл мне дом свой, воскресил во мне надежду и, наконец, по его влиянию, и стараниями М. Л., с которым я познакомился у губернатора, дворянство выбрало меня в заседатели совестного суда.

III

Совестный суд восстановлен был императором Александром после кончины Павла I. Здесь явился случай, о котором рассказать почитаю обязанностию, ибо он имел сильное влияние на будущую судьбу мою. В Нижнем Новгороде жил человек, известный своими странностями и своим богатством. Это был отставной поручик Нармондский; он ходил в длинном бархатном русском кафтане и проводил дни в совершенном отчуждении от людей. Я об нем слыхал, но никогда не видал. В одно утро рано приходит ко мне нижегородский полицеймейстер Кемпек, бывший прапорщик прусской службы, следовательно с длинной по пояс косою, и объясняет мне следующее: г-н Нармондский в несчастии, а он мой благодетель. Приехал сюда отставной майор Т.[99], купивший у наследников Нармондского за пять тысяч рублей ассигнациями право получить имение, состоящее из двух тысяч душ. Нашел в гражданской палате покровительство; она, по иску Т., требовала, чтобы Нармондский явился и дал ответ. Он ни того, ни другого не сделал, утверждая, что при жизни его, а еще менее за пять тысяч рублей, нельзя купить имение в две тысячи душ без обмана казны. Палата посадила его в тюрьму. Нармондский просит позволение подать просьбу в совестный суд. Судья, князь Г., был в отсутствии; а я, обрадовшись случаю защитить притесненного, сказал полицеймейстеру, что тут спрашивать нечего; пусть подает. Между тем, отправил я эстафету к князю с следующей запиской: «Присягайте, князь, как можно поспешнее; здесь давя невинного; он подал в суд просьбу, и я уже начал действовать. Ради Бога, приезжайте скорее, чтобы не вырвали у нас из рук доброго дела». Князь тотчас прискакал; мы вытребовали дело из гражданской палаты и, по известной статье учреждения, немедленно освободили Нармондского. Майор Т. не желал судиться в совестном суде; а мы, по этому самому нежеланию судиться по совести, отказали Т. в иске его, с прописанием всей беззаконности оного. Т. поехал в Петербург и принес жалобу г-ну министру юстиции на князя и на меня, следствием чего было, что нас потребовали в Петербург. Красноречие наше, жар, с которым защищали мы невинность, осрамили майора Т. Ему отказано было, а меня поведано принять в службу, и я помещен был в Москву, в удельную контору, товарищем советника[100].

IV

Тогда удельной экспедиции подвластны были несколько губерний, что все составляло 80 тысяч душ[101]. Боже мой! С каким восторгом спешил я в Москву, чтобы скорее вступить в должность и сделаться защитником и покровителем 80 тысяч душ. Я мечтал уже быть действительно их благодетелем. Меня в этом сильнее обрадовало то, что, при отпуске, г-н министр уделов сказал мне: «Пишите прямо ко мне: я поставил в Москве советником человека старого, но почтенного. Вы молоды, деятельны: вам доверяю участь значительной части людей. Я надеюсь на вас; пишите прямо ко мне». Чего же лучше? я этому поверил и радовался заботливости министра о человечестве. Увидим последствия.

Начальник удельной экспедиции, советник К., был человек добрый, мягкий, но без всякой энергии и воли, довольно простоватый, старый и занимался более подправкой масляной краской испорченных картин у графов Шереметева и Мусина-Пушкина. Это составляло его кредит; но его поддерживала еще хитрая его жена, находившаяся в тесной связи с известной тогда Прасковьей Степановной, любимицей министра уделов. Презренная эта связь заставила меня презирать и советника, и жену его, пользовавшихся таким гнусным кредитом, даже и всех товарищей и служащих в экспедиции, которые ползали перед начальником из этой подлой связи[102]. В самом деле, я бранился с подчиненными и неоднократно заставлял возвращать крестьянину насильно у него взятое.

Спустя неделю после вступления моего в должность, явилась в суд крестьянка села Коломенского, бросилась перед советником на колена и просила защиты. «Отдают, — говорила она, — по мирскому приговору, мужа моего, отца пятерых малолетних детей, в рекруты, чтобы спасти богатого крестьянина, на котором очередь, от рекрутства». Советник обратился к секретарю, который объявил, что делать нечего, ибо это сделано по мирскому приговору.

— Как нечего? — вскричал я. — Вызвать голову и узнать от него, справедлива ли жалоба крестьянки, и дать ей бедной утешение, что просьба ее не осталась без внимания.

Секретарь сказал советнику:

— Это только умножит дела.

— А зачем мы тут, — сказал я, — если не для того, чтобы подавать помощь обиженным?

Что я ни говорил, как из жалости ни заступался за эту бедную женщину, — все было невпопад. Советник объявил крестьянке, что в этом случае делать нечего, ибо все учинено законно, по мирскому приговору, и экспедиция далее входить не может. Крестьянка пошла со слезами, а я, по окончании присутствия, поскакал в село Коломенское прямо к голове; распрося его подробно обо всем, не состоит ли этот крестьянин в каком-либо дурном замечании, и, получа от него ответ отрицательный, я представил ему всю несправедливость их поступка и увещевал его собрать мирскую сходку и уговорить крестьян переменить этот бессовестный приговор. На другой день, приехал ко мне голова с объявлением, что первый приговор уничтожен; богатый крестьянин, на которого была очередь, представил за себя купленного им с воли рекрута, и муж просительницы освобожден. Я очень обрадовался спасению отца малолетнего семейства; а он, в простоте сердца, сказал: «какой ты, батюшка, страдательный». Немедленно после сего я уведомил г-на министра, согласно приказанию его, о моем поступке, сделанном единственно из человеколюбия.

С первой почтой получил я от г-на министра ответ, в котором сказано: «Отдавая полную справедливость движениям сердца вашего, должен вам заметить, что успехи каждого присутственного места зависят от согласия и единодушия всех членов».

Что такое? Следовательно, мне не должно поступать по движению сердца, которое однако же одобряется. Воля г-на министра; но я не понимаю и, вопреки мнению его превосходительства, буду действовать, как совесть и честь повелевают; а там, да будет воля Господня! Вскоре явился случай, в котором мог привесть в исполнение обнаруженные мной правила.

Получен был в экспедиции рапорт о продолжающем бунте в Карповском приказе, куда уже до меня отправлен был второй товарищ советника и был встречен крестьянами розгами и выгнан из селения. Генерал-губернатор, граф Салтыков, собирался послать военную команду для усмирения. Экспедиция дала мне указ — ехать в селение Карпово для усмирения бунтовщиков. Я явился к графу Салтыкову, просил его не отправлять военный караул, а позволить мне ехать одному.

— Вас убьют, — сказал мне граф.

— Я не думаю, ваше сиятельство!

Граф: Они обещались убить первого, кто приедет из Москвы.

Я: Это ясно доказывает, что крестьяне имеют важные причины быть недовольными; а я не успел еще обратить на себя их негодования.

Граф, улыбаясь: Статься может. Поезжайте с Богом, и если возвратитесь, приезжайте прямо ко мне.

Я немедленно нанял лошадей, взял с собою чиновника из экспедиции, и в сопровождении своего человека пустился в путь. К ночи мы приехали в Брельский (?) приказ, откуда до Карповского оставалось только восемь верст. Голова брельский рассказал мне, что в этот же день была в Карпове мирская сходка, на которую вышел священник со крестом, желая их усмирить; но они, поколотя его порядочно, сказали: «Убирайся, в Москве убили архиерея, а тебя щелчком отправим на тот свет». Голова рассказал мне еще и другие подробности, и окончил прошением не ехать, ибо они поклялись, если кто из экспедиции приедет, взяточника убить.

— Утро вечера мудренее, — сказал я, — высплюсь и потом с Богом, а ты, голова, выбери мне человек восемь понятых людей, здоровых, с веревками за пазухой, чтобы ехали со мной верхом; это только для того, чтобы проводить меня до приказа проселком и чтоб объявили тебе, если меня убьют.

На другой день, встав рано поутру, велел закладывать и с восемью понятыми отправился я в село Карпово. Через несколько времени один из понятых вскричал:

— Вот и село Карпово.

Подъехав к оному, приказал я понятым скрыться в первой избе, оставя одного при себе, а прочим ожидать моего приказания. Едва успел я поравняться с церковью, как ударили в набат. Я послал понятого на колокольню с приказом сильнее бить. Между тем, из дома, находящегося против церкви, вышел ко мне священник, весь избитый. Он повторил мне то, что я уже слышал в Брели, и советовал мне воротиться, потому что крестьяне дали друг другу слово убить первого приезжего из удельной экспедиции.

— Не бойтесь, — отвечал я, — готовьтесь отслужить молебен с коленопреклонением за здравие всемилостивейшего государя нашего, — а сам стал на паперти при входе в церковь. Явился с колокольни понятой с объявлением, что со всех сторон валит народ так, что пыль столбом. Действительно, в скором времени прибыли тысячи, и когда подошли к церкви:

— Здравствуйте, господа, — сказал я им, — я сам велел бить сильнее в набат, чтобы вы скорее пришли, и собрать вас к молебну. Пойдемте! — и сам пошел вперед.

Все хлынули за мной, и менее чем в четверть часа уже в церкви места не было. Началось молебствие, и по окончании оного приказал я чиновнику, при мне находящемуся, прочитать указ, данный на мое имя из экспедиции, чтобы разобрать причины неудовольствия крестьян. Не выходя из церкви, обратился я к народу, сказав громко:

— Теперь пойдемте в приказ.

Я шел бодро; подле меня бледный, едва дышащий чиновник, а за нами народ. Слишком шумливый говор народа заставил меня остановиться и закричать: «Смирно!», и все смолкло. Пришли. Я вошел в приказную избу; она была так тесна, что едва 20 человек могли в ней поместиться. Я велел вынести стол в поле, сундук с бумагами, расчетами и прочим, и стул для себя. Когда это было исполнено, потребовал я смененного самовольно крестьянами голову, выборного писаря и прочих. Явился высокорослый, дюжий, рыжий крестьянин и сказал:

— Я выбран миром головой; все прочие, прежние, по мирскому приговору, лежат скованы.

— Где?

— Подле приказа.

— У кого ключи?

— А хоть бы и у меня.

— Так пойдем, брат, со мной; мне нужно допросить старого голову.

Мы вошли в избу, в которой был самый тягостный дух; ибо уже три недели эти несчастные лежали друг подле друга на соломе.

— Подай мне ключ, — сказал я.

Он приостановился.

— Подавай, — вскричал я, — или худо будет, — и постучал шпагой по полу.

Он подал ключ.

— Раскуй их.

Он это исполнил. Когда все были раскованы, велел бывшему голове сковать нового, и, по окончанию сей церемонии, вышел со всеми освобожденными к народу, сказав ласково:

— Вы поступили противузаконно, самовольно сменив начальников, утвержденных указом экспедиции в силу высочайшей воли. Я теперь дело поправил, а их привел к вам к отчету.

— Мы их не хотим, подай нам нового!! — закричал народ.

— Я вам их и не отдаю, — сказал я, — а они нужны, чтобы их счесть. Ребята! Нужен порядок, делайте что прикажу; новый ваш голова скован, — и показал им ключ. В противном случае, — указывая на вытребованных мной понятых из Брели, — кто первый без моего спросу заговорит, велю связать. Станьте в кучку по деревням вокруг стола и выбирайте из каждой деревни по одному человеку, которому вы верите, чтобы я мог его расспрашивать.

Они начали друг на друга посматривать.

— Что вы стоите? — вскричал я. — Что приказано, то делать!

Спросил освобожденного голову, как зовут деревни. Он начал называть, а я устанавливать крестьян вокруг стола. Потом выбрали они по одному говоруну из каждой деревни; каждый стал ближе к столу. Я стал расспрашивать и узнал, что неудовольствие их проистекало от сильных сборов, сверх подушных и оброчных.

— Подай мне, — сказал я голове, — отчетность в деньгах.

— Вот это дело!! — закричал народ.

— Молчать! — закричал я в свою очередь и начал считать; громко читал каждую издержку. Тому-то столько, за это столько; сам я записывал каждую издержку, вывел итог, и ужаснулся! В три года, сверх подушных и оброчных, дорожных и прочих узаконенных (сборов), собрано было и издержано 36 тысяч рублей ассигнациями! Если что оправдывало бывшего голову, это то, что он раздавал чиновникам деньги при избранном от мира особом счетчике и волостном писаре. Окончив это, я собрал все эти документы грабежа и объявил народу, что я представлю их в экспедицию. Тут приступил я, вследствие данного мне указа, к тому, чтоб узнать о зачинщиках этого беспорядка. Это продолжалось очень долго и без успеха. Наконец вышед из терпения, бросился я на одного, который больше всех кричал.

— Это ты, — сказал я, и велел его связать.

— Как это он узнал? — огласилось в народе.

Для удостоверения более не нужно было. Я взял его к допросу, и он назвал восемь человек зачинщиков, в числе которых был и скованный мной голова. Всех их велел я немедленно отправить в экспедицию в Москву. Прочий народ пригласил в село, выкатил им, на знакомство, бочку вина, и пошло празднество.

Не дождавшись окончания оного, я уехал в Москву, подал в экспедицию подробный рапорт о моих действиях с приложением всех документов и старался, в ограждение бедных крестьян, выставить, что единственно тяжкие и незаконные сборы заставили выйдти из терпения, а не своевольство или желания быть бунтовщиками. Вместе с тем известил г-на министра о происшедшем с приложением копий за скрепой со всех документов, представленных в экспедицию и просил, сколь возможно, смягчить участь бедных, угнетенных крестьян. Явилось все иначе, и неожиданно, как будто моей поездки не бывало. Указом департамента уделов предписано было г-ну советнику ехать со мной на место, чтобы удостовериться вполне о действиях бунтовщиков и предать зачинщиков всей строгости законов. Сим указом бездействие советника, и все виновники неудовольствия крестьян были отстранены (от ответа).

V

Возвратясь в Москву, я подал в отставку. Целый год меня не отставляли; наконец явился ко мне на квартиру Московский почт-директор К.[103], служащий под ведением того же министерства, и, от имени г-на министра предложил мне перейти в почтамт, где я получать буду то же жалованье, которое получал в экспедиции, и что экспедиция мне выдаст годовое жалованье; сверх того обещал мне в почтамте квартиру и дрова, чего я, впрочем, не получил. Не подозревая никакого обмана, я не согласился, — как вдруг узнал, что я нахожусь в списке чиновников, служащих в почтамте. К счастию, по знакомству с ректором Московского университета, Ч.[104], услышал я, что велено, по высочайшему повелению, отыскать чиновника, который бы мог читать публично тактические лекции, и что уже один майор, К. д’А., явился, и ему назначено в такой-то день читать пробную лекцию. Я просил Ч. назначить мне такую же пробную лекцию после майора К. д’А. По извещению ректора, явился я в назначенный день. Присутствовали все профессора; из посторонних слушателей были И. И. Дмитриев, Н. М. Карамзин, князь А. И. Вяземский, обер-полициймейстер Балашов, несколько военных, штаб- и обер-офицеров и господ студентов.

Куратором Московского университета был тогда М. Н. Муравьев. Обе лекции были к нему отправлены; мои удостоились утверждения, и приказано было, каждую мою лекцию, хорошо переписанную, отправлять в Петербург.

Через несколько времени был и сам вызван в Петербург и определен к генерал-адъютанту князю П. М. Волконскому, который тогда с графом Ливеном делил портфель военный, ибо военного министра еще не было. Это продолжалось недолго. Графа Ливена отправили посланником в Лондон, а князя Петра Михайловича послали путешествовать по Европе[105]. Мне велено быть его спутником. Здесь большая для меня неприятность была та, что везде, куда князь ни представлялся, все почитали меня данным ему для советов. Это произвело некоторое охлаждение со стороны князя. Наконец в Берлине явился случай, который уже озлобил князя против меня. Французы тогда господствовали в Берлине. Князь и я приглашены были к коменданту Берлина Сент-Гиллеру. За обедом зашла речь об Аустерлицком сражении; князь неосторожно начал утверждать, будто Аустерлицкое сражение не было проиграно. Все французские генералы, бывшие за столом, опровергали мнение князя, который не мог подкрепить никаким доказательством высказанное им, но стоял крепко на своем.

Это взбесило французского гусарского генерала Ruffin[106], который сказал следующую нескромную фразу:

— Dаns lе bulletin sur lа journée d’Аusterliz il est dit: l’eтрегеur dе Russiе étаit еntouré dе trеntе sоts, étiеz vоus, mоn рriпсе, du nоmbrе?[107]

К крайнему моему удивлению, князь молчал; я встал из-за стола и сказал:

— Сhеz nоus, quand оn invitе lеs françаis à diner, се n’еst раs роur lеur dire des choses désagréables[108].

Тот же генерал Руфин вскричал:

— Вгаvо, m-r lе mаjоr! on voit bien que le sang françаis coule encore dans vos veines[109].

Я отвечал:

— Vоus vоus trompez, générаl, jе suis russе еt с’еst un russе, qui a l’honneur de vоus parler[110].

— Nе vоudriez vоus pas, раг hazard, vоus battrе аvес nоus tоus?[111] — продолжал тот же генерал.

— Рогquoi раs, mеssiеurs, mаis l’un аргés l’autre[112].

Тогда комендант, который во все время чем-то занимал князя, подле него сидящего, закричал:

— Du сhатрадпе! Buvons à la santé du major russе et la paix sera faite. Nos eтрегеurs sont amis, lеurs sujets doivent l’être aussi![113]

Веселье восстановилось, как будто ничего не было. С этого дня я приглашаем был на все парады, ученья и прочее. Я этого анекдота не рассказал бы, если бы он не имел важного последствия на судьбу мою. Весьма натурально, что после сего происшествия отношения князя со мной становились со дня на день хуже. Ему хотелось, кажется, холодным со мной обращением, иногда даже отрывисто грубым, вывесть меня из терпения, чтобы я просился обратно в Петербург. Но я заметил это и притворился, будто ничего не замечал. Таким образом доехали мы до Дрездена, где прожили с месяц. Через неделю ознакомились с лучшими домами; опять оказывали предпочтение мне. Это пуще возбудило негодование князя. Однако же мы доехали еще вместе до Теплица. Здесь объявил мне князь, что он более во мне нужды не имеет, и спросил: не имею ли я желания ехать к семейству моему в Петербург? Я изъявил мою благодарность князю и готовность ехать обратно в Петербург. Он снабдил меня письмом к государю императору, объявя, что отрекомендовал меня его величеству выгоднейшим образом. Посланник снабдил меня надлежащим видом, и я блогополучно прибыл к своему семейству в Петербург. На другой день явился я к графу Аракчееву, который теперь был военным министром.

— Я доложу, — сказал мне граф, — о прибытии вашем государю и спрошу: куда его величеству угодно будет вас определить, — и взял у меня письмо князя к государю.

В тот же день высочайшим приказом повелено было мне состоять при г-не военном министре, графе Аракчееве; а на третий день потребовал меня граф к себе, чтобы объявить мне высочайший выговор, сделанный по письму генерал-адъютанта князя Волконского, который писал, что, «по ненадежным» моим правилам отправляет меня обратно.

Я спросил графа:

— Позволено ли будет мне оправдываться?

Он отвечал мне:

— Эх, любезный друг, советую вам следовать русской пословице: с сильным не дерись, с богатым не тягайся; впрочем, вы оправданы, ибо в сем же письме он высказал себя подлецом, ибо нищенски выпрашивает у государя себе денег, — как будто у него их нет! А вам сделан выговор для формы, потому что жалуется генерал-адъютант.

Теперь я числился при графе, но никаких поручений не имел. Чтобы не бесполезно проводить время, начал я издавать исторические и тактические отрывки. Это издание подало мысль издавать военный журнал, который поручен был Рахманову[114]. Он просил меня быть участником в журнале, но я отказался, и по выходе нескольких тетрадей моих отрывков[115] я, обиженный тем, что не мне поручили военный журнал, подал в отставку, которую и получил.

Я теперь жил собственными трудами: переводил, иногда сочинял, и, сверх того, был поддерживаем, деликатным образом, соучеником, с которым несколько лет мы были в дружбе. Память этого человека мне священна.

VІ

Открылась мне вновь дорога на службу. А. Д. Балашов сделан был исправляющим должность петербургского военного губернатора; я его знал еще в Ревеле, где в царствование Павла он был военным губернатором. Я явился к нему, и он предложил мне службу при нем. Я не иначе согласился, как с тем, чтобы он сперва узнал мнение обо мне государя, ибо я был ему оклеветан князем Волконским. Балашов сказал мне при первом свидании:

— Я докладывал государю. Его величество изволил улыбнуться и сказать: «Я знаю, Волконский приревновал его к жене своей, и он на него налгал», — и я был определен при военном губернаторе, который поручил мне иностранное отделение.

Когда учреждена была Адрес-контора, то я был сделан начальником иностранного отделения оной. За труды мои при учреждении Адрес-конторы и установленного в ней порядка я пожалован был орденом Св. Владимира 4-й степени.

Теперь открылось мне новое поприще: учреждаются министерства. Сперва их было четыре, потом начали умножаться, и, наконец, назначалось Министерство полиции. Так как наперед известно было, что государь назначал на это место Балашова, то Сперанский поручил ему составить для себя учреждение этого министерства. Балашов поручил этот труд мне. Я, соображаясь с учрежденными уже министерствами и с лучшими творениями о полиции, написал этот устав, который Балашов отправил Сперанскому на рассмотрение. Я удивился, когда Балашов возвратил мне мое сочинение без малейшего со стороны Сперанского замечания, и с сей минуты Балашов поставлен был наряду со всеми тогда славившимися иностранными министрами полиции. Устав этот был утвержден государем. Балашов сделан был министром полиции, а я — правителем особенной его канцелярии, и был на равных правах с директорами департаментов.

В этом звании я с Балашовым жил в добром согласии, и я не мог довольно им нахвалиться, — как вдруг явились обстоятельства, от меня независящие. Натурально, что я старался все заготовляемые для государя доклады писать сообразно тому, как Балашов мне говорил, что государь их любит, т. е. чтобы доклады были как можно более сокращены, переписаны четкой красивой рукою и на хорошей бумаге. По словам Балашова, государь объявил ему, что Особенная канцелярия имеет преимущества перед всеми департаментами. Один раз министр сказал мне с видом неудовольствия: «Только ваши доклады сходят, а прочие, из других департаментов, я привез». Через несколько времени объявил он мне, возвратясь от государя: «Поздравляю вас», и ироническая улыбка явилась на устах его: «Государь приказал вам исправить доклады прочих департаментов». Хотя я и видел, что мне предстоит беда, т. е. неминуемая ссора с министром, но делать было нечего, а самолюбие не позволяло пренебрегать докладами. Однажды Балашов с величайшим неудовольствием сказал мне:

— Государь приказал мне брать вас с собою в Царское Село, чтобы вы, в случае неисправности, поправляли доклады других департаментов, — и прибавил еще: — только ваши доклады и хороши.

С сего времени я уже всегда ездил с министром в Царское Село.

Однажды, в Царском же Селе, Балашов, вышедши от государя, объявил мне:

— Государь желает вас видеть; пойдемте в сад; там мы его встретим.

Так, действительно, и было; государь, поравнявшись с нами, остановился и разговаривал с Балашовым о погоде, переменах, которые желает сделать во дворце, в саду, и во все время разговора смотрел пристально в лорнет на меня.

Когда государь удалился, Балашов с иронической улыбкой сказал мне:

— Поздравляю вас, вы теперь с государем познакомились.

— Да! — отвечал я. — Как статуя, на которую смотрят. Ваше превосходительство забыли сказать про меня, что я, как статуя Мемнона, издаю звуки при появлении солнца[116].

Балашов кисло улыбнулся, и мы возвратились в кавалерские наши комнаты. Наконец, объявил мне Балашов:

— Государь спрашивал меня, не пожелаете ли вы быть полицеймейстером в Петербурге. Я отвечал, — продолжал Балашов, — что это место может (быть) для вас не годится: вы добротою своею и религиозностию все можете испортить.

Я поблагодарил Балашова за столь лестный для меня отзыв. Не менее того, я уже готовился подать в отставку, во избежание худшего, как внезапно следующий неожиданный случай, встретившийся со мной, остановил меня.

Иностранцу шевалье de Vernègues[117] затруднялись выдавать билет для прожитья в Санкт-Петербурге. Шевалье прибегнул ко мне. Я об этом доложил Балашову.

— Скорее, — сказал он мне с жаром, — прикажите ему выдать билет; это тайный дипломатический агент Людовика XVIII, постарайтесь с ним познакомиться поскорее, через него мы можем многое узнать.

Vernègues сделался вскоре у меня человеком домашним. Он рассказывал мне о связях своих с графами Толстыми и Армфельтом[118], и что последний желает со мной познакомиться: «Il est tout aussi enchanté, — сказал он мне, — de votre caractère chevaleresque, que moi; allons unjour chez lui»[119].

Я сообщил это Балашову, который поощрял меня вступить с ними в связь. На ответ мой, что я боюсь знакомиться с людьми хитрыми, крещеными во всех дворцовых интригах, Балашов просил меня убедительно продолжать это знакомство. Теперь посещали меня и граф Армфельт, и Vernègues. Долго оба интригана скромничали; наконец граф Армфельт начал пересказывать мне свои разговоры с императором и просил меня быть осторожным с Балашовым, ему ничего не доверять, ибо он в сильном подозрении у императора. Я довел и это до сведения Балашова.

— Врет он, — сказал министр полиции, — он сам в подозрении у императора, и мне поручено иметь за ним строгий надзор.

Я испугался. Кто из них прав? Не оба ли? Тогда я попадусь между двух огней, — и решился отныне слушать и молчать. Бывают в жизни случаи, где никакая человеческая осторожность и предусмотрительность ничего сделать не могут; какая-то скрытная, неизвестная нам сила влечет нас, и горе тому, который ей будет сопротивляться.

VІІ

В декабре 1811 года, пополудни в шесть часов, входит дежурный офицер с докладом, что Зиновьев желает меня видеть. Я думал, что это друг Балашова, толстый, высокий ростом, камергер Зиновьев, который снабжал министерский стол фруктами, и велел ему отказать. Дежурный воротился с объявлением, что Зиновьев утверждает, будто имеет крайнюю нужду до меня. Входит низенький, тоненький человек, который требует говорить со мной наедине. На вопрос мой, с кем имею честь говорить, он отвечал:

— Я камердинер его величества.

Я ввел его в свой кабинет, где он вручил мне записку, слово в слово следующего содержания: «Не имев возможности вас видеть сегодня, может быть и завтра, я желаю, чтобы вы написали мне: в чем состояло поведение министра, касательно известной бумаги, которую выполнить вам было невозможно? Вы ничего не опасайтесь, но сохраните в то же время надлежащую умеренность к министру».

Можно вообразить мой испуг: это была рука императора! Следовательно Балашов на меня жаловался, вероятно, и очернил. Не зная, в первую минуту, что делать, я просил Зиновьева доложить государю, что я немедленно должен идти с докладами к министру, который уже два раза за мной присылал, и вручил ему известную бумагу (циркуляр), которая могла государю все объяснить; ибо, кроме ссоры за этот циркуляр, я другой с министром не имел.

Идучи к министру, думал я: не пересказать ли ему это происшествие? Но казалось неблагоразумным доверять тайну тому, который меня обнес. Я промолчал. Возвращаясь домой, вручают мне записку от Vernègues:

«Monsieur le comte Armfelt me prie de vous annoncer que ce soir le vallet de chambre de l’Empereur viendra vous chercher. Soyez prêt. Brûlez ce papier. Vernègues»[120].

Действительно, Зиновьев опять явился с объявлением: государь вас ожидает.

— Я только прощусь с женой и детьми, — отвечал я.

— Сделайте милость, никому о том не говорите; государь именно это запретил, — но я не послушался.

Под предлогом переодеться, я пошел к жене, просил не беспокоиться.

— Вероятно, меня обнесли, — говорил я ей. — Может быть, куда-нибудь ушлют; но я увижу государя и буду просить об отправлении всех вас ко мне, — слеза навернулась, и я простился.

Почему не пришла мне другая мысль поотраднее, не знаю; почему именно пришла эта, тоже не знаю. Не первая ли записка, и не описание ли, сделанное мне Балашовым о характере императора, были тому причиной? Не знаю. Как бы то ни было, я ничего доброго не ожидал, и несчастная эта мысль решила будущие мои отношения к государю.

Мы сели с камердинером в сани, и нас подвезли к маленькому подъезду. Повели меня по множеству лестниц, в самый верх Зимнего дворца. Зиновьев ввел меня в небольшую комнату, в которой стояли комоды и шифоньеры, и просил тут подождать. Нигде не было свеч; темнота эта наводила на меня страх. Это утвердило меня в моих мыслях, что буду отправлен. «Какая несправедливость!» — думал я. На беду, пришел мне на память маркиз Поза и разговор его с Филиппом. «И я в положении маркиза»[121], — сказал я про себя, и решился выказать в эту роковую минуту ту же твердость и возвышенность духа, которую выказал маркиз. Кроме самой резкой правды — ничего!

Наконец, сквозь щель двери, в другой комнате проявился свет, зажигали свечи. Дверь отворилась, и император стоял передо мной. Я поклонился.

Государь, с удивительно милостивою улыбкою, сказал мне:

— Еntrez, jе vоus рriе[122].

Я вошел, император сам притворил дверь, и, подхватя меня под руку, вел по комнате к стоящему у стены пюльпитру, и, остановясь, сказал:

— J’ai desiré faire votre connaissance, pour vous demander quelques reuseignements sur des articles, que je ne puis bien concevoir, et que vous devez connaître[123].

Не полагает ли император, по фамилии моей, что я француз, думал я, и отвечал:

— Государь! Я русский, и свободнее объясняюсь на отечественном языке, нежели на французском.

Государь как будто обрадовался, засмеялся, сказав:

— Очень рад; ведь и я русский; будем говорить по-русски.

Погодя немного, император продолжал.

— Вы имели, я думаю, случай заметить, что я вашими трудами доволен. Писанные вами доклады не задерживались.

Я поклонился.

— Мне нужно иметь некоторые сведения. Балашов жаловался на вас, но я хорошенько не понял, в чем дело состояло?

— По долгу моему, я часто делаю представления господину министру, которые не всегда принимаются с тою благосклонностью, какой бы требовала чистота моих намерений. Впрочем, мне неизвестно, в чем состояла жалоба господина министра.

— Из присланной вами бумаги я вижу, что вы догадались. Вы, кажется, не хотели, вопреки желанию министра, контрасигнировать[124] бумаги, им подписанные?

— Действительно, господин министр приказал мне заготовить циркуляры ко всем гражданским губернаторам, чтобы составить ревизские сказки всем раскольникам, находящимся в их губерниях. Я осмелился представить, что подобная мера может раскольников испугать, возжечь фанатизм, который пробуждать всегда опасно; может даже породить в них мысль, что раскол получает законную силу; и тогда число их значительно умножится. Наконец, полагал, что подобного циркуляра без высочайшего повеления отправить невозможно. Министр с негодованием объявил мне: «Я не совета у вас просил, а требовал исполнения». Циркуляры были заготовлены, но я воспользовался статьей учреждения министерств, в силу которой я имел право не контрасигнировать.

— Вы очень хорошо сделали. Балашов все желает более и более пространства для своего министерства; он хочет завладеть всем и всеми. Это мне нравиться не может.

Я молчал.

— Вы не имеете причины бояться; можете говорить прямо. Что мы говорить будем, останется между нами.

— Не страх, государь, меня удерживает; я не осмелюсь говорить о том, чего не знаю и чего доказать не могу.

— Так отзывался о вас Армфельт, а прежде и сам Балашов, который становится мне крайне подозрителен. Вы знаете Сперанского?

— Нет, государь, я с ним незнаком.

— Вы можете познакомиться.

— Это, государь, не так легко. Какой предлог могу я иметь для знакомства с человеком, стоящим на столь возвышенном посте? Разве только под предлогом искать его покровительства, обманывать и сделаться презрительным в собственных своих глазах.

— Почему же? Я поручил то же самое (Балашову) и имею от него донесение.

— Я предоставляю каждому поступать и расчитываться со своей совестию, как ему угодно; но я применять своей к обстоятельствам не умею.

— А если бы польза Отечества того требовала?

— Я прямо пошел бы против того, который только задумал бы причинить оному вред; но, под личиной снискания себе покровительства, вонзить другому кинжал в сердце я не способен. Рано или поздно, откровенность моя взяла бы верх, и я бы все испортил.

Император поцеловал меня в лоб, сказав:

— Балашов не так думает. Вот его донесение; читайте громко.

Я начал читать; содержание донесения было следующее: «Балашов, по высочайшему повелению, приехал знакомиться к Сперанскому». Я замолчал.

Государь спросил:

— Что вы остановились?

Я повторил «знакомиться». Государь улыбнулся и приказал продолжать:

— Балашов пишет: приехав накануне вечером в семь часов к Сперанскому, был он объят ужасом. В передней тускло горела сальная свеча, во второй большой комнате тоже; отсюда ввели его в кабинет, где догорали два восковых огарка: огонь в камине погасал. При входе в кабинет почувствовал он, что пол под ногами его трясся, как будто на пружинах, а в шкафах вместо книг стояли склянки, наполненные какими-то веществами. Сперанский сидел в креслах перед большим столом, на котором лежало несколько старинных книг, из которых он читал одну, и, увидя Балашова, немедленно ее закрыл. Сперанский, приняв его ласково, спросил: «Как вздумалось вам меня посетить?» и просил сесть на стоящее против него кресло, так что стол оставался между ними. Балашов взял предлогом желания посоветоваться: нельзя ли дать Министерству полиции более пространства? Оно слишком сжато, даже в некоторой зависимости от других министерств; так что для общей пользы трудно действовать свободно. Много говорили о тогдашней полиции Фуше[125]; и наконец Сперанский, при вторичной просьбе Балашова о расширении круга действий министерства, сказал ему: «Разве со временем можно будет сделать это? — прибавя, — Вы знаете мнительный характер императора. Тоut се qu’il fait, il le fait à demi»[126]. Потом, говоря далее об императоре, заметил: «Il еst tгор faible роur régir et trop fort pour êtrе régi»[127].

Балашов заключил свое донесение просьбой к Сперанскому более не ездить.

Пока я читал, государь как будто всматривался в меня, прислонясь к стоящему пюльпитру, подле которого находился я. Государь спросил:

— Как вы это находите?

Я молчал.

— Говорите откровенно.

— Ваше величество! Я в комнатах Сперанского не бывал, и занимается ли он, как министр (Балашов), кажется, подозревает, чернокнижеством[128], не знаю. Но вот, что меня удивляет: говорят, Сперанский человек умный; как решился он при первом знакомстве, и с кем? — с министром полиции, так откровенно объясняться? Впрочем, та же фраза была сказана прежде о Людовике Пятнадцатом: это повторение.

Я довольствовался сими намеками, не желая явно повредить ни Балашову, ни Сперанскому, тем более, что я во всем этом полагал мелкую дворцовую интригу, которая сама собой распадется. Однако внутренно негодовал на Балашова, который не посовестился представить такое пошлое, но вместе с тем злобное донесение на благодетеля своего; ибо Сперанский помог возвести его на степень министра полиции, дал ему даже право начертать учреждение Министерства полиции, которое писал я; и даже без поправки Сперанский представил этот проэкт на утверждение государя.

— Балашов и Сперанский ошибаются, — сказал государь. — Меня обмануть можно, я человек, но ненадолго, и для них есть дорога в Сибирь.

Кажется, государь высказал это сгоряча, ибо, улыбаясь, прибавил:

— Мы рассмотрим это с вами. Я решительно никому не верю.

Испуганный этим отзывом, я молчал.

— Однако же не мешает вам смотреть поближе за Балашовым; что узнаете, скажите мне.

— Государь! Он мой начальник.

— Я беру это на себя.

— Государь! Не прогневайтесь, если верноподданный осмелится умолять вас не доводить его до презрения к самому себе. Нет тайны, которая не была бы явна. Если злой умысл скрывается в Балашове или Сперанском, то он против истины не устоит; все развернется само из себя.

Государь отступил на шаг от меня, потом подошел, и, пожав мне руку, сказал:

— Прекрасно! Но Армфельт ошибся; вы не на своем месте.

— Нужда, государь! Семейство, места не избирают, повинуются обстоятельствам, случаю, но на всяком месте можно благородно поступать.

— Ваши правила, ваша откровенность мне нравятся, и в нынешних обстоятельствах они мне необходимы; смотрите, не переменяйтесь; мы часто будем видеться!

После нескольких минут молчания, подошел я к государю и сказал:

— Прискорбно мне будет утаить от министра тот важный час, в который я имел счастие предстать перед моим государем. Осмеливаюсь испросить на то приказания вашего императорского величества.

— Вы более знать должны Балашова, нежели я; но вы меня компрометируете; я в свое время это ему сам скажу.

— Воля вашего величества будет исполнена.

Я поклонился; государь, улыбаясь, сделал прощальный знак, прибавя:

— Мы скоро увидимся.

VIII

Ровно в 12 часов ночи возвратился я домой, и признаюсь, как будто, отуманенный всем слышанным мной. К чему все это? Не серьезнее ли все, чем я прежде предполагал? Чем этот узел развяжется? И что, и чем я тут? Однако сплетение этих интриг меня пугало. Как против них устоять? «Ну! Пусть будет, что судьбе угодно», — сказал я, и успокоился.

На другой день приехал граф Армфельт прямо из дворца и едва вошел в комнату, как вскричал:

— Qu’avez vous fait, mon cher?

— Moi, m-r le comte?

— Oui, vous.

— Veuillez bien me l’expliquer?

— Sa Majesté vous a manifesté le désir pour que vous fassiez connaissance avec Speransky et que vous surveillez cet autre coquin Balacheff et vous avez osé refuser net!!

— Il faut qu’il y aít un mésentendu, m-r le comte. Un sujet russe ne peut rien refuser à son empereur, mais vu la clémence et la justice de son souverain, il lui est permi d’exposer les raisons qui l’empechent de faire ce que la conscience lui défend.

— D’un seul coup vous avez renversé ce que vos amis et la fortune vous avaient préparé!

— Mais les amis auraient du se convaincre auparavant si j’ai les qualités requises pour remplir des fonctions contraires à mes principes et à ma réligion.

— Ah, mon cher, avec ces bêtises on ne fait pas fortune, mais on la perd!

— Il est à savoir si je ne préferrerai pas cette perte à tous les hochets d’une fortune qui m’avilierait à mes propres yeux.

— Tout ceci est bel et bon dans les romans, mais détestable dans la vie telle, qu’elle est, où le mal remporte sur le bien. Est ce à force de vertus, que Speransky et Balacheff sont devenus ce qu’ils sont? Ecoutez moi tranquillement. L’empereur ne peut vouloir que le bien et pour y parvenir, il faut qu’il sache tout et qu’il connaisse les gens qui l’entourent. Quel autre moyen a-t-il que celui de les surveiller?

— D’accord, je trouve cependaut plus juste de les surveiller avant de les élever si haut et puis chercher les surveillants dans la foule où il en plait, mais ne point proposer ces moyens d’existence à des gens qui ont le courage de vivre pour une idée et de mourir pour un mot.

— Vous êtes incorrigible, pensez-y. Vous avez femme et enfants, et avec ces belles idées vous n’irez pas loin; voyez le resultat, l’empereur ne vous n’appelera plus, et la fortune vous tourne le dos.

— M-r le comte, terminons une conversation qui ne peut être agréable a aucun de nous deux, d’autant plus que je suis comme vous venez de le dire incorrigible.

— Oui, vous l’êtes et un jour vous vous en repentirez, car les souverains aiment l’élévation, mais pas les sujets aux idées trop élévées. Remarquez cela.

— Si je ne gagnerai pas l’amour de mon souverain, a u moins je garderai, comme homme, son estime et l’un vaut bien l’autre.

— Adieu! je vous enverrai Vernègues. Peut être parviendra-t-il a vous faire entendre raison et vous faire comprendre le mal que vous faites à votre famille…[129]

Из этого разговора понять можно, какого рода было участие Армфельта в этом деле и ошибку его отрекомендовать меня, кажется, государю, как человека способного на подлое шпионство за Сперанским и Балашовым. Теперь понял я вполне и слова государя: «Армфельт ошибся». Наконец, из этого разговора я понять мог, что Армфельт и Балашов оба играют прежалкую роль и, желая подслужиться, запутывают только самих себя.

Вечером поздно явился Vernègues. Вероятно, зная неудачу Армфельта, дал всему другой оборот. Утверждал, будто государь восхищен моею откровенностью. На вопрос мой: от кого он слышал? отвечал: «от Армфельта».

— Странно, — сказал я, — что граф мне этого не сообщил.

Vernègues: Le comte vous aime beaucoup et a le désir le plus vif de vous servir, mats il gâte un peu par sa vivacité. Attaché de coeur et d’âme a la personne de l’empereur il voudrait l’entourer de gens comme vous, et s’il ne reussit pas tout de suite, le voilà qui s’emporte.

Я: Je vous dirai franchement, mon cher Vernègues, le comte devrait mettre moins d’empressement à me servir, car le parquet glissant de la cour n’est pas fait pour moi.

Vernègues: Allons, ne vous découragez pas. Suivez seulement les conseils du comte; c’est un vieux routinier, qui commit par-faitement le parquet sur lequel il danse. Et il possède complètement la confiance de l’empereur.

Я: Je n’en doute pas, mais cela ne m’arrange nullement de jouer un rôle équivoque, sans savoir où cela peut mener.

Vernègues: Asperate, encore quelques jours et nous saurons à quoi nous en tenir.

Я: Grand merci! Vous et le comte vous me faites jouer à colin-maillard sans qu’il y ait quelqu’un qui crie: feu, gare, et je me trouve près d’un précipice.

Vernègues: Mon Dieu, prenez patience! Je vais vous confier un secret: il y aura un grand changement. La Russie sera sauvée, et c’est nous qui auront la gloire d’y avoir contribué.

Я: La Russie sera sauvée, mais où est le péril?

Verneguès: Attendez le dénoûment. Deux ennemis de la Russie tomberont et avec eux Napoléon. L’année 1812 sera une année mémorable dans les fastes de la Russie.

Я: Vous me lancez là une quantité d’idées qui m’embrouillent et je ne sais comment m’y retrouver. Au reste dans la carrière que vous m’avez ouverte, je me suis mis des le premier pas hors du drame, car le comte m’a dit affirmativement que l’empereur ne m’appelera plus.

Vernegues: Comment! il vous a dit cela? Он задумался потом прибавил: pas un mot, à qui que soit, du secret, que je vous ai confié.

Я: Vous pouvez être sûr qu’il sera scrupuleusement gardé, cai je serais très embarrassé de communiquer un secret que je ne comprend pas.[130]

Мы расстались; но разговор этот приподнимал немного тайную завесу, скрывающую будущее; но кто эти два врага России? Сперанский и Балашов что ли? И как это все похоже на комплот[131]! И против кого? Наполеон, так и быть. Но Сперанский и Балашов для чего? Потому и дипломатика тут замешалась; а дипломатика и интрига есть поле, на котором Армфельт отличался при разных европейских дворах. Vernègues и Армфельт работали, следовательно, для Бурбонов.

На другой день вечером я был с докладом у министра; я заметил, что он слушал без внимания. Я хотел уже удалиться, но министр приказал мне подождать, и после нескольких минут молчания, сказал мне:

— Я в странном положении; Сперанский впал у императора в подозрение. Государь, который мне вверяет все тайны свои, приказал мне иметь над ним бдительный надзор. Наконец, желал, чтобы я с ним познакомился поближе и старался бы выведать его мнение насчет государя и прочего. Я исполнил его волю, был у Сперанского и доложил словесно, что видел и слышал. Император был очень доволен и приказал все изложить на бумаге.

Тут рассказал мне Балашов все ужасы, претерпенные им в комнатах Сперанского, и слово в слово все то, что я уже знал.

— Теперь, — продолжал министр, — кажется, государь сомневается в истине слов моих. Не довольствуется моими показаниями и требует все доказательств. Я, право, не знаю, что делать? Мне хочется вас на это употребить.

— Меня, ваше превосходительство? Вы знаете, как мало я на это способен, неловок. Идти прямо — я смело пойду, но идти кривыми путями — это лабиринт, в котором я растеряюсь. Да и войдет ли Сперанский в такую со мной откровенность, как с вами. Вы оба находитесь на таком посту, что можете друг с другом откровенно объясняться; а я Сперанского только один раз видел, и то издалека.

— Я мог бы дать вам к нему письмо, чтобы представить ему некоторые затруднения по Министерству полиции, и просил бы от моего имени, как бы все получше устроить.

— Что же будет, ваше превосходительство? Сперанский станет ли со мной говорить? Верно, скажет: хорошо, я сам с министром переговорю; следовательно, все останется по-прежнему.

— Вы не хотите? Я скажу Бологовскому[132], он дружен с Магницким[133], а этот с Сперанским.

— Вот это ближе к делу, если Бологовской на это согласится.

— Он меня любит, и сомнения нет. Прощайте!

«Что дальше, то хуже, — думал я, выходя от министра полиции, — mе vоlià еntrе dеuх fеuх[134]! Просто хоть бежать. Однако мне жаль было Балашова. Вот, что значит хитрить и поставить себя по произволу своему в фальшивое положение! Вынуждену быть лгать, и, может быть, так запутаться, что и выхода не будет».

IX

Является Зиновьев, с приказанием прибыть к государю, который принял меня в тех же комнатах.

— Я был так занят эти дни, что не мог вас видеть. С Балашовым у вас дурно?

— Правда, государь! Я не пользуюсь более прежним расположением министра.

— Какая тому причина? — сказал государь, улыбаясь.

— Наверно этого сказать не могу.

— Не знает ли он, что вы у меня бываете?

— Он мне даже о том не намекнул.

— Я считал Балашова умнее; хочет служить и мне, и себе, и споткнулся. Все его донесения самые пошлые, и это заставляет меня более и более его подозревать.

Я молчал.

— Везде ловлю Балашова во лжи. Он говорил мне, что употребляет доктора Эллизена[135], как франкмасона, для присмотра за Сперанским; между тем слышно, что Бологовской беспрерывно ездит от Балашова к Магницкому, а от этого к Сперанскому и Балашову.

— Государь! Эллизен мой доктор; я его хорошо знаю. Защищать невинного — есть долг каждого честного человека, особенно перед августейшим лицем императора. Эллизен не решится на подобный поступок.

— А как вы думаете о Бологовском?

— Я знал его в Москве, по дому князя Козловского, который женат на его сестре; вижу здесь у министра, с которым он с малолетства дружен.

— Вы знаете, что такое Бологовской? (Государь объяснил, что Бологовской один из злодеев и что этот человек назвал его отца): vоlià lе tугаn[136]… Каково же мне теперь знать связь между министром полиции, Магницким и Сперанским и Бологовским, qui n’а ni foi, niloi, dопс еst сараble dе tоut[137]!

Государь начал ходить по комнате, остановился и, обратясь ко мне, сказал:

— Вы франкмасон или нет?

— Я в молодости был принят в Ревеле; здесь, по приказанию министра, посещал ложу Астрея.

— Знаю; это ложа Бебера[138]. Он честный человек; брат Константин бывает в ложе его. Вам известны все петербургские ложи?

— Кроме ложи Астреи, есть ложа Жеребцова, Шарьера и Лабзина[139].

— А Сперанского ложу вы забыли?

— Я о ней, государь, никакого понятия не имею.

— Может быть. По мнению Армфельта, эта ложа иллюминатов, и Балашов утверждает, что они летом собираются в саду у Розенкампфа[140], а зимою у того и другого в доме. Нельзя ли вам поступить в эту ложу?

— Государь! Если это в самом деле орден иллюминатов[141], то оный совершенно различен от франкмасонского; здесь каждая ложа доступна каждому франкмасону; но надобно быть иллюминату, чтобы вступить в их собрание.

— Балашов сам вступил в ложу Жеребцова.

— Знаю, государь, от самого министра, и удивляюсь, каким образом министр полиции принят в сотрудники и собраты.

Государь засмеялся.

— Я думаю, нетрудно будет на почте перехватить переписку иллюминатов с головою их Вейс-Гауптом? Балашов говорит, что Сперанский регентом у иллюминатов.

— Я сомневаюсь, государь, как мог он узнать тайну, которая так строго соблюдается между иллюминатами.

— Почему не вступили вы в ложу Жеребцова?

— Я предпочел ритуал немецкий. Он проще; французский слишком сложен, театрален и несоответствует настоящей цели франкмасонской.

— Я не постигаю: в чем состоит эта цель?

— Слова: иллюминат, франкмасон обратились, как будто в брань; но в корне своем ложи не иное что, как школа духовного развития и возвышения человека. О злоупотреблениях молчу; где их нет?

— А для этого и надобно, чтоб тайных лож от правительства не было; а ложа Сперанского или Розенкампфа должна обратить на себя внимание полиции.

— Если бы вашему императорскому величеству угодно было спросить обо всем самого Сперанского: я почти уверен, что он во всем открылся бы вашему величеству.

— Это еще вопрос. Он человек чрезвычайно тонкий и хитрый; должен бы сам мне в том сознаться. Однако вы его порядочно отстаиваете.

— Государь! Я Сперанского не знаю; и сам он то подтвердить может. Я не думаю отстаивать Сперанского, а человека, который оклеветан быть может. Нужны ясные, неоспоримые доказательства. И перед кем клеветать? Перед государем, владыкою всех нас, перед которым, как перед Богом, ничего скрытого быть не должно.

Государь поцеловал меня в лоб, сказав:

— А за себя вы еще лучше заступаетесь.

Но я уже вошел в жар, и прибавил:

— Я могу Сперанского обвинить в том, что он взялся не за свое дело; ибо нововведенные министерства, à la Françоise, à l’Anglaise, à la Suisse[142], не пустили и долго не пустят корней на земле русской; но опутать его клеветой я нахожу неприличным, неблагородным, низким.

Государь, взяв меня за руку, отвечал:

— Ваши правила делают вам честь, и для того прощаю вам эту благородную вспышку. Aussi vous ai-je attaqué![143] Но вы людей не знаете; не знаете, как они черны, неблагодарны и как они умеют во зло употреблять нашу доверенность. К чему было Сперанскому вступать в связь с министром полиции? Он был у меня в такой доверенности, до которой Балашову никогда не достигнуть, а может быть никому. Один — пошлый интриган, как я теперь вижу; другой умен; но ум, как интрига, могут сделаться вредными.

Я молчал. Государь приказал подать чаю и подчивал меня. Много шутил; сказал про Армфельта:

— Он хлопочет, прислуживается, чтобы урвать у меня на приданое побочной дочери своей.

Про Балашова:

— Вышел голубчик из нечистенького домика, притворился пьяным и будочник поколотил.

Про Vernègues:

— С’est l’amant déclaré de madame la comtesse T[144]…[145]

Наконец прибавил:

— Il faut employer Бологовской pour les exterminer tous[146].

Отпуская, государь приказал мне прислать в запечатанном пакете полученное от Груннера[147], берлинского обер-полициймейстера, учреждение франкмасонских лож.

— Зиновьев — человек верный и живет в Михайловском дворце; вы присылайте мне, коли что нужно будет, краткую записку через него.

X

Через несколько дней является Бологовской и просит у меня совета: продолжать ли ему быть посредником между Балашовым, Магницким и Сперанским, ибо это ему кажется опасным?

Я: Да разве ты их сводишь?

Бологовской: Балашов меня просил; как отказаться?

Я: Так что же! Я думаю, и та и другая партия тобою довольны?

Бологовской: Да! Да мне дают такие вещи переносить, которые меня пугают. Как бы не попасть в беду?

Я: Вот это дело другое; по-моему, лучше бы было вовсе с ними не связываться.

Бологовской: Неужели Балашов меня выдаст?

Я: А почему же бы и не так? Ведь он министр полиции.

Бологовской: Ну! так те меня поддержат.

Я: А как никто?

Бологовской: Ты меня пугаешь.

Я: Совсем нет! а говорю только то, что случиться может. Так, по-моему, лучше бы не связываться с хитрецами. Пусть сами делают, как хотят.

Мы расстались. Через несколько часов Бологовской возвращается и говорит мне:

— Сперанский и Магницкий велели тебе сказать: если ты еще будешь так дурно отзываться о Балашове, то они доведут это до (его) сведения, и тебе будет дурно.

— Спасибо! — сказал я, — может быть, я и в самом деле ошибся. Им лучше все знать должно.

Вот новое доказательство, сказал я самому себе, что никто остановить не может быстрого натиска колеса судьбы, и горе тому, кто, желая остановить это стремление, ухватится за спицы! Будет без рук, без ног, пожалуй, без головы.

Этот день был предшественником бурь. Балашов рассказал мне:

— Государь прогневался на жену Н. 3. Хитрово[148], которая, быв у Коленкура[149] на вечеринке, принесла ему при всех скамейку, чтобы он уложил на нее свою больную ногу. Велено иметь за Хитрово бдительный надзор. Не знаю: кто донес об этом государю. Государь думает, что это имеет связь со Сперанским; ибо Воейков[150], правитель канцелярии военного министра, в связи с Магницким.

Относительно меня, я подозревал самого Балашова в этом доносе. Он имел привычку подобные услуги приписывать неизвестному или тому, на кого был сердит. Но я молчал; потом сказал:

— Жаль, что государя тревожат подобными рассказами, часто не очень верными, но всегда производящими неприятное впечатление.

Балашов: Что делать? Без этого обойтиться нельзя.

Я: Могу ошибаться, но, по моему мнению, право, не стоит того, чтобы присматривать за русскими; поболтают, покритикуют; может быть, и побранят; а дойдет до дела, все: «падам до ног». Просто послать таких говорунов на экзекуцию розгами к Лаврову[151] и дело с концом.

Балашов: Так вы полагаете, что шпионство не нужно?

Я: За иностранцами — согласен; но за русскими — нет! Вообще заметил я, что у нас шпионство делается аrpès соup[152]; тут и надзор; а я полагаю, лучше предупредить зло, нежели верить одним доносам, которые подвергать надобно исследованию, строгому рассмотрению, а кто донесет лживо, того наказывать.

Балашов: Вы, кажется, берете на себя слишком много; не хотите ли свои законы издать? Что вы так смело говорите? Между нами не может быть ни приязни, ни дружбы; расстояние слишком велико.

Я: Я почел долгом отвечать на вопрос вашего превосходительства, не мечтая ни о дружбе, ни о приязни; впредь буду молчать. — И вышел.

Приехали ко мне Армфельт с Vernègues ‘ом.

— Vous avez gagné du terrain dans l’esprit de Sa Majesté, mais il y a du mauvais. Sa Majesté en me parlant de vous, m’a dit: je ne puis jamais avoir raison avec lui.

Я: J’espère que c’est un simple badinage de la part de Sa Majesté, car il n’a qu’à trancher le mot à ordonner, et je dois exécuter.

Vernègues: Oui, mais vous êtes un peu récalcitrant, vous avez toujours des objections.

Я: Apparemment parce qu’on me permet de les faire et qu’il les trouve fondées sur le vrai.

Армфельт: Mais, mon cher, il est question de faire un chemin, et je vous annonce que vous resterez comme vous êtes. Vous avez un exemple: Kaразин[153] qu’a-t-il gagné? Il a aussi voulu faire le moraliste, il est vrai, dans d’autres circonstances; il a voulu changer, c’etait trop tard. Je vous prie de me dire: pourquoi prendre si chaudement le parti de Speransky et de Balachoff?

Я: M-r le comte! Est ce qui c’est prendre le parti d’un quel-qu’un, que de ne point accepter les calomnies les plus sottes et les plus extravagantes. Ne vaut il pas mieux attaquer de front? Pour ce qui regarde Balachoff, il est mon chef; quel besoin ai-je d’accabler un homme qui se condamne lui même par les plus plattes dénonciations? Que diriez vous si l’on vous calomniait et que j’aille souffler les étincelles qui tomberaient sur vous?

Армфельт: Vous voulez sauvez quelqu’un sans penser que cela tombera sur vous. Vous ne sauvrez personne, et vous couperez votre carrière.

Я: Je ne veux qu’une chose, d’aller droit conformément à mes principes. Le résultat ne me regarde pas, car il ne depénd pas de moi.

Армфельт к Vernègue’y: Vous voyez, il n’y a rien à faire!

Vernègues: M-r le comte, il ne peux plus changer de conduite; changer serait se perdre aux yeux de l’Empereur.

Армфельт ко мне: Je crois que Sa Majesté vous appelera се sоir оu dетаin. Ваlасhоff lui à а ргеsеnté un dосument iпсопtestаblе dе 1а fеlоniе dе Sрегаnskу, еt vоus n’аurеz рlus rien à direе. Аdiеu.

Vernègues: Rеmarquez biеn, mоn сhèr! Роur faire fоrtunе аuрrèz dеs rоis, il fаut lеur сасhеr qu’оn а рlus dе vеrtu qu’еux еt même lеur ехрlоzеr un соté faible роur lеur faire сгоirе, qu’i1s nоus suграssеnt.[154]

«Боже мой! — думал я, — если эти хитрецы правы, то справедлива русская пословица: близь царя — близь огня».

Вечером принесены были мне все бумаги, захваченные у Хитрово[155] в минуту его отправления. Как я ни рылся, но нигде и тени того не было, о чем мне Балашов объявлял. Одни только письма Константина Павловича, которые компрометировали не Хитрово, а супругу его, не говоря о многочисленных других интригах. Я почел долгом через Зиновьева довести это обстоятельство до сведения государя. Велено было, через Зиновьева, их представить. Я получил некоторые обратно, с приказанием вручить их г-ну министру для доклада. Я представил их, при реестре всех прочих бумаг, г-ну министру.

— Есть ли тут записки Воейкова? — спросил Балашов.

— Есть, — отвечал я, — но все пустые, относящияся более, как и прочие, к Анне Михайловне Хитрово[156].

— Не было карты России?[157] — спросил министр.

— В числе присланных ко мне бумаг ее нет.

— Да! я и забыл, — прибавил Балашов. — Я ее представил государю. Слава Богу, — сказал он, — кажется, сомнения государя на мой счет исчезли. Жаль, очень жаль, что из Киева получено с контрактов[158] письмо на имя Сперанского, которое его сильно компрометирует.

Я: Бедного Сперанского теснят со всех сторон. Наконец, вся эта шутка государю надоест, и его, как Хитрово, отправят. Любопытно было бы узнать: догадывается ли Сперанский, что за спиной его делается?

Балашов: Не думаю; все что-нибудь да проскользнуло бы, но он хорош с Кочубеем[159] и Мордвиновым[160]. Они его поддержат.

Я: Неужели он на них надеется? В роковую минуту все откажутся.

Балашов: Как вы решаетесь судить о людях, стоящих на столь возвышенных постах? В них, верно, более возвышения, нежели в людях, стоящих на средних или низках ступенях службы.

Я догадался, хотя и поздно, что Балашов завел весь этот разговор, чтобы меня как-нибудь кольнуть, и отвечал:

— Виноват, ваше превосходительство! Правда, трудно нашему брату судить о людях, стоящих так высоко.

Балашов, обрадовавшись, сказал:

— Тут нужно знать все обстоятельства подробно, быть в связи с людьми, которые на высоте, быть в доверии у государя, а не быть подчинену частному лицу.

Я промолчал и откланялся.

Возвратясь домой, я крайне на себя досадовал, увидя, что выхожу совершенно из своего характера; прежде не скрывал ничего, говорил всегда правду, как она мне казалась и как ее чувствовал. Теперь притворялся, соглашался с безрассудством. Это меня до такой степени беспокоило, что я решился проситься в отставку.

На другой день, в шесть часов пополудни, я призван был к государю.

XI

— С тех пор, как мы не видались, — сказал император, — сколько происшествий! Кто мог бы подумать, что русский Хитрово мог сделаться прислужником Коленкура? Хорош и Воейков! Как выпустить из рук карту с означением маршрута армии в Вильну.

— Я, государь, этой карты не видал.

— Она у меня, — сказал государь.

— Не выкрадена ли эта карта у Воейкова? — отвечал я.

— Нет! Она прислана к Магницкому, который ее передал Хитрово. Спасибо Балашову, который перехватил.

— Государь! Я Воейкова не знаю; но удивляюсь, как на это решиться.

— Странно, что не только Воейков, но и сам военный министр утверждают, что на посланной к Магницкому карте никаких знаков карандашом не было; следовательно, Хитрово чертил сам. Но все, Воейков виноват.

— Конечно. Хитрово мог бы ее купить у книгопродавца и чертить по своей воле.

— Вы военного министра не знаете? Я хочу вас с ним сблизить. Он человек честный и отличный генерал.

Я поклонился.

— Вот еще новость, — и, с сими словами, подал государь мне распечатанное письмо.

Я прочитал надпись: «Его высокопревосходительству м. г. Михаилу Михаиловичу Сперанскому. В Санкт-Петербург». Сбоку приписано: «Со вложением 80 т. руб. ассигн.»

Пока я рассматривал конверт, государь смотрел на меня пристально.

— Что вы так рассматриваете?

— Это получено не по почте, печатей казенных нет.

— Балашов мне письмо представил; прочтите.

Это письмо было из Киева с контрактов, в котором поляки благодарили за все доставленные им выгоды, и в знак благодарности просили принять посылаемые 80 тысяч рублей ассигнациями.

— Что скажете?

— Судя по конверту, не знаю: могли ли тут уложиться восемьдесят тысяч. Но если могли, представлены ли вашему величеству?

Государь ударил себя в лоб, сказав:

— Как мне это на ум не пришло? Письмо было уже распечатано.

— Следовательно, и деньги у него.

— Прекрасно! Я их потребую; а вам легко со Сперанским познакомиться; вы важную оказали ему услугу.

Я видел, что не столько относилось ко мне, как с досады на неудачу, и отвечал:

— Мне хотелось бы, государь! Хоть счесть эту сумму, ибо я никогда такой огромной в руках не имел.

Государь улыбнулся.

— Я доставлю вам это удовольствие, если Балашов мне деньги принесет, в чем, однако, сомневаюсь, — он сам до них охотник.

Я молчал.

Государь взял листок бумаги, что-то написал, свернул и, запечатав, сказал мне:

— Отдайте это завтра Гурьеву[161]. Кстати, купите мне «Походы эрцгерцога Карла» — это большое издание с картами. Прощайте.

Едва успел дойти до дверей, как государь меня воротил.

— Я было и забыл вам возвратить франкмасонские бумаги. Завтра вы будете разъезжать по моим делам.

И, возвращая бумаги, вручил мне незапечатанную записку с сими словами: «Покажите эту записку Беберу, а в первый раз предложите сами в ложе, чтобы он выбран был гроссмейстером. Бебер и вы мне отвечать будете во всем том, что в ложе происходить будет; но чтоб моего имени в ложах не было. Относительно протоколов лож, представляйте их мне через министра полиции. Показав записку Беберу, вы мне ее возвратите».

Вот слово в слово содержание записки: «Jе suрроsе que lе but dе lа lоде еst nоblе et tеnd à lа vеrtu, quе lеs тоуепs à у рагvеnir sоnt fоndés sur lа striсtе mогаlе еt quе toutе tеndапсе роlitique еn еst ргоsсritе. Еn се саs lа lоде jouira dе lа biеn-vеillапсе générаlе, агес laquelle, d’аргès lеsеntiment dе mоn соеur, jе ргоtègе tоus lеs brаvеs еt fidelеs sujеts, dèvоuès à sоn Dieu, à l’étаt еt à mоi. Маis роur sаvоir si lа sоciеté mаçоnique еst сопfоrmе аu but quе jе lui suрроsе, j’оrdоnnе quе lеs trаvаuх еt ргоtосоls dе сhаquе lоде mе sоiеnt ехроsés аfin dе mе ргосurеr lеséсlаirсissетепts néсеssаirеs sur lа lеgislаtiоn, lе mаintiеn du bоn оrdrе еt lа diгесtiоn dеs аffairеs. Еn саs dе désоrdrе il fаut quе jе sасhе à qui m’еn ргеndrе»[162].

XII

На другой день, поехал я к Беберу, который крайне испугался, но утешился, узнав, что я с ним вместе буду. От него был у военного министра[163], который сказал мне по-немецки:

— Это все глупости; сердят государя, а в этом ваш Балашов великий мастер. Расстаться с Воейковым мне прискорбно будет: я к нему так привык.

Отсюда поехал я к министру финансов. Тотчас ввели меня в кабинет, и я вручил ему императорскую записку. Гурьев спросил у меня:

— Когда угодно вам получить деньги?

Этот вопрос меня ошеломил. Но я спохватился, сказав:

— Государю угодно, чтобы я их ныне получил.

— Вероятно, это вам? Мне приказано их представить государю.

Тотчас велено было одному чиновнику ехать со мной в казначейство, где мне немедленно выдали пять тысяч рублей ассигнациями. Я просто ничего не понимал. Отправить ли мне деньги через Зиновьева? Но приказа не было. Решился дождаться призвания.

Вдруг пришла мысль: не дано ли это мне, и не оканчивается ли тем моя придворная служба? Признаюсь: мысль это меня радовала; но денег без приказа оставить у себя нельзя. Дождусь: если не пришлет государь за мной, отправлю через Зиновьева.

Отношения мои к Балашову становились со дня на день хуже и затруднительнее. Он ко всему придирался и негодование свое обнаруживал так неловко, что я мог догадываться: верно, он узнал об отлучках моих.

Здесь нужно для пояснения обратиться к самому себе. Положено было, чтобы я вручал министру доклады, представляемые государю, всякий вечер в семь часов. Теперь, в этот час стал меня требовать к себе государь; какую причину я мог поставить на вид министру? Незадолго перед тем выпросил я себе в товарищи Фока[164]. Он женат был на дочери доктора Фреза в Москве. Фрез был доктором покойной моей матери, которая была крайне им довольна. Как будто в память усопшей матери, я предложил Фоку быть при мне, а он занимал незначительное место дежурного офицера, для записки получаемых и отправляемых министром писем. Я уповал, что он, из благодарности, меня не выдаст. Частые мои отлучки заставили меня открыться Фоку, и я предоставил ему, во время моих отлучек, ходить к министру с докладами, которые особенной важности не заключали[165].

Вечером в семь часов я был призван к государю. У маленького подъезда принял меня Зиновьев с сими словами:

— Государь приказал перед вами извиниться; неожиданно приехал военный министр с нужными делами. Государь просит вас здесь подождать.

Он ввел меня в маленькую уборную государя, где он изволил ежедневно переодеваться после прогулки.

— Государь приказал вас потчевать, — сказал Зиновьев, и действительно, подали чаю, сухарей и прочее, даже царскую трубку, которую я преисправно выкурил.

В девять часов провел меня Зиновьев в первый раз в большой кабинет императора.

— Мне нельзя было, — сказал государь, — не принять военного министра, но, впрочем, я, как хозяин, велел вас угощать.

Я поклонился.

— Нам более прятаться нечего. Балашов, видно, догадался, хотя явно не говорит, а очень хвалит Фока. Что это за человек?

— Он человек, государь, не дурной, но, вероятно, обольщенный важными выгодами в будущем, он меня, своего благодетеля, выдал.

— Это не рекомендация, однако доказывает человека способного. Интриганы в государстве также полезны, как и честные люди; а иногда первые полезнее последних.

Развязывая пакеты, думал я: не очень же выгодно быть честным человеком и, правду сказать, немного испугался этого отзыва.

Во-первых, вручил я государю «Походы принца Карла», и, при книге росписку Клостермана[166], что заплатил 200 рублей ассигнациями.

— У меня примета: я никогда при себе денег не держу, но я прикажу вам их отдать, — сказал государь.

Во вторых, возвратил обратно данную записку Беберу и доложил, что Бебер выбран гроссмейстером, а я его товарищем.

— Поздравляю, — сказал государь, улыбаясь.

Наконец подал запечатанный пакет с деньгами.

— Это что?

— Полученные по приказанию вашего величества деньги от министра финансов.

— Эти деньги следуют не мне, отдайте их супруге вашей, она будет уметь с ними распорядиться.

Я принес государю мою благодарность за себя, за жену и детей. Государь, взяв меня за руку, сказал:

— Lеs реtits саdеаuх еntrеitiеnnеnt l’аmitié[167].

— Если это так, государь, то с моей стороны, для поддержки милостивого вашего императорского величества расположения, уже никаких средств нет.

Государь засмеялся.

— Я вами доволен, — сказал он, — этого достаточно; жаль, что у вас все испортилось с Балашовым, это вам повредить может.

— Я поступал, государь, согласно с повелением совести и чести, а в доказательство, что я ничего не ищу, кроме их удовлетворения, осмеливаюсь просить позволения подать в отставку.

— Пока я жив, этого не будет; но все бы лучше, если бы вы умели сохранить и расположение Балашова. Впрочем, вам бояться нечего.

— Государь! Я давно желал прибегнуть к вашему величеству с этой просьбой, теперь осмеливаюсь повторить вам оную.

Государь нахмурил чело и отвечал:

— Я этого не люблю; что раз решил, того не переменяю.

Я замолчал. Государь сел в кресло и начал чинить перо. После нескольких минут молчания, сказал: «садитесь», указывая на место подле себя. Я поклонился. Он повторил:

— Садитесь сюда. Я немного крепок на ухо.

Я сел.

— Из донесения графа Растопчина о толках московских, я вижу, что там ненавидят Сперанского, полагают, что он в учреждениях министерств и совета хитро подкопался под самодержавие. — Государь остановился, потом продолжал, — Граф Марков[168] отзывается о нем дерзко и предсказывает ужасную будущность, которую нанесет Наполеон России. Здесь, в Петербурге, Сперанский пользуется общей ненавистью, и везде в народе проявляется желание ниспровергнуть его учреждения. Следовательно, учреждение министерств есть ошибка. Кажется, Сперанский не совсем понял Лагарпа[169], моего наставника, которого люблю и почитаю, как только блогодетеля любить и чтить возможно. Я дам вам этот план. Сравните оный с учреждением и скажите ваше мнение о министерствах!.. Лагарп писал по-французски, и вы пишите на том же языке.

Пока я завертывал сочинение Лагарпа в бумагу, государь позвонил и вошедшему камер-лакею приказал дать что-нибудь ужинать. Подали, государь выкушал рюмку шамбертена, отведал жареных рябчиков, леща, желе, и подчивал меня. Мы во все время стояли, государь был очень весел и шутил на счет своих приближенных.

— Хорошо я окружен, — говорил он, — Козадавлев[170] плутует, жена его собирает дань[171]. Балашов мне восемьдесят тысяч рублей не дает. Я приступаю, он утверждает, что пакет найден без денег. Все ложь! Граф Т… твердит уроки Армфельта и Вернега, который живет с его женой[172]. Волконский беспрестанно просит взаймы пятьдесят тысяч на пятьдесят лет без процентов. Насилу я с ним сошелся на пятнадцати без возврата. Вот все какие у меня помощники![173]

— Я сменил бы их.

— Разве новые лучше будут? Эти уже сыты, а новые затем же все пойдут.

Я воротился около двух часов по полуночи домой, и весь разговор этого вечера пал мне тяжело на душу. И так, говорил я сам себе, Армфельт прав… с справедливостию недалеко уйдешь: передай я Балашову первое мое свидание с государем, что мне было им запрещено, путь к так называемому возвышению, хоть и бессовестному, был бы открыт. Больно мне было подумать, что Александр Павлович предпочитал интригу…

На другой день (ко мне) приехал Армфельт.

XIII

— Eh bien, mon cher, — сказал мне Армфельт. — Je vous l’ai predit et vous n’avez pas voulu écouter ni moi ni Vernègues. Ce coquin de Balachoff, justement parce qu’il est coquin, s’est dressé et est inébranlable sur son poste. On le craint et je commence à croire que Speransky est un honnête homme, parceque c’cst lui et vous qui payerez les pôts cassés.

Я: Qu’y a-t-il à faire? Mais je puis vous assurer que, si la сhose était a recommencer, je n’agirais pas autrement.

Армфельт: Monsieur, votre mère aurait du vous mettre au monde du temps des chevaliers de la table ronde.

Я: C’est du sarcasme, je vois très bien le gouffre devant moi; tombons s’il le faut, mais n’abandonnons pas nos principes.

Армфельт: Tout n’est pas perdu encore. L’empereur vous a commandé un papier sur les ministères, arrangez bien Speransky, cela plaîra.

Я: Vous me faisiez l’honneur de me nommer chevalier de l’ancienne roche et maintenant vous me recommandez les bassesses de notre temps simplement pour parvenir. Est ce que cela vaut bieu la peine, quand la vie et tout ce qui l’entoure ne vaut pas le sou.

Армфельт: Je voudrais comprendre la philosophie qui vous a inculqué ces principes. Encore si vous pouviez sauver quelqu’un, d’accord, mais je vous dis, c’est impossible; et vous allez vous perdre, et pour qui?

Я: Pour la bonne cause, pour l’auguste vérité.

Армфельт: Pa-per-la-pap! Sachez que Spcransky, fautif ou non, doit être immolé, c’est indispensable pour rallier la nation au chef de l’état et pour une guerre qu’il faut rendre nationale?!

Я: C’est possible, mais pourquoi avoir recours à des moyens méprisables. Supposons qu’on me le propose et de grand coeur je me donne en holocauste. Monrir pour une bonne cause est un sort digne d’envie.

Армфельт: Et ceux aux quels vous avez à faire, sont ils à la même hauteur? Comprennent-ils l’élan généreux du devouement chevaleresqne? Donc quels sont les autres moyens que les souverains peuvent avoir si non la dénonciation, la calomnie etc. etc. Faites moi l’amitié de jetter votre philosophie au diable et vivre comme nous.

Я: Avec plaisir, car je suis décidé à prendre congé.

Армфельт: Encore une bêtise. Adieu.[174]

Этот разговор открыл мне тайну, что Сперанский назначен неминуемо быть жертвою, которая, под предлогом измены и по питаемой к нему ненависти, должна соединить все сословия и обратить в предстоящей войне всех к патриотизму.

Публика, подстрекаемая тайной, ибо явного преступления не было, толковала все по своему, называла Сперанского изменником, а меня открывшим его небывалое преступление.

Балашов уже не требовал меня к себе, как только в тех случаях, в которых Фок найтиться не умел. Я, увидя это, сдал Фоку как товарищу все текущие дела, а себе предоставил доклады государю. Балашов теперь распространял, не знаю — по повелению ли, или от себя, — через своих агентов самые нелепые слухи о связях моих с Коленкуром, с сосланным Хитрово и прочее, а между тем выказывал себя другом Магницкого и Сперанского.

XIV

11-го числа марта 1812 года, призван я был неожиданно утром к государю.

— Кончено! — сказал государь, — и как мне это ни больно, но с Сперанским расстаться должен. Я уже поручил это Балашову, но я ему не верю, и потому велел ему взять вас с собою. Вы мне расскажете все подробности отправления.

— Я в подобных отправлениях никогда не участвовал.

— В нынешнем случае это так должно быть.

— Позвольте, государь, просить у вас милости.

— Что такое?

— Балашов так связан со Сперанским и Магницким, что вынужден будет им делать снисхождение, которое, по моим правилам, им оказывать не следует. Это обстоятельство навсегда меня поссорит с Балашовым, и я навлеку себе сильного врага.

— Вам до этого дела нет. Я вам приказываю: это нужно для меня, ибо я уверен, что вы от меня ничего не скроете. Впрочем, предоставьте Балашову делать, что он хочет: а мне скажете, что сделано будет.

— Повинуюсь воле вашего величества.

— Так и должно! Я вами доволен и, в доказательство моего доверия к вам, скажу, что я спрашивал Сперанского — участвовать ли мне лично в предстоящей войне? Он имел дерзость, описав все воинственные таланты Наполеона, советовать мне собрать боярскую думу, предоставить ей вести войну, а себя отстранить. Что же я такое? Нуль! Из этого я вижу, что он подкапывался под самодержавие, которое я обязан вполне передать наследникам моим. Балашов вас известит, когда ехать. Смотрите, чтоб я все знал. Прощайте.

Едва успел я дойти до двери, как государь меня воротил:

— Чтобы никто этого не знал! Ибо Сперанский и Магницкий ничего не знают.

XV

17 марта в 5 часов вечера, потребовал (меня) к себе министр, и с улыбкой, выказывающей неудовольствие, сказал мне:

— Мы нынче вечером едем с вами путешествовать.

Я: Куда это, ваше превосходительство?

Балашов: Отправлять кое-каких приятелей.

Я: Моих?

Балашов: Ну, нет!

Я: Кого же?

Балашов: Сперанского, Магницкого и Бологовского!

Я: Ваше превосходительство никогда меня в подобных случаях не употребляли.

Балашов (с горькой улыбкой): Государю так угодно! Я докладывал, что вы на это не способны; предлагал Лаврова[175], графа Васильева[176] и даже П. В. Кутузова[177], но государю, кроме вас, никого не угодно.

Я: Позвольте рапортоваться больным.

Балашов: Нельзя!

При сем слове вбегает без доклада Магницкий, весь не свой. Увидя меня, он быстро взглянул, как будто испугался и кивнул на меня Балашову головою; но Балашов сказал:

— Ничего, что вам угодно?

Магницкий: Вы обещали мне маршрут.

Балашов: Да, вот он!

Магницкий (поблагодаря поклоном): Сделайте одолжение…

Балашов (не дав ему договорить): Все будет сделано, не беспокойтесь, с вами едет избранный мной отличный офицер.

Магницкий: А маршрут жене моей?

Балашов: Вы не должны съезжаться. Ей другой маршрут дан будет.

Магницкий: Покорно вас благодарю.

Магницкий вышел, поклонясь одному Балашову, который сказал мне:

— В семь часов будьте здесь. Мы вместе едем.

«Вот как исполняются приказания государя», — сказал я про себя. Они ничего знать не должны, а предупреждены. Балашов сам себя поставил в такое положение, что не может не высказать благодетелям своим готовности им услужить, и, показывая себя их другом, умножает преступление свое против государя! Что бы ни было, у меня с Балашовым кончено. Кто с пороком ужиться и ему служить может, тот сам должен быть порочен. Разве нельзя было Сперанского отставить? На что было придавать вид преступления, когда виновность ясно не доказана? В нововведениях Сперанский повиновался высшей воле; хотя скрытно, он, может быть, имел европейскую цель, как и Лагарп. Что же будет со мной, которому объявлено, что интригант нужнее честного человека!

До семи часов приводил я в порядок все бумаги по канцелярии: секретные государевы запер у себя, обошел все отделения, столы и, приведя все в порядок, заготовил, по обыкновению, дневной отчет; рапорт министру подписал, заставил подписать Фока, и в семь часов пошел к министру.

Аккуратно в семь часов вступил я в кабинет министра.

XVI

— Пора! — сказал он, — я думаю нас давно ожидают. Мы сели в большие, запряженные тройкой, сани, подле саней скакали полицейской команды унтер-офицер и два драгуна. Все скакали во весь опор. Сперва приехали мы к Магницкому.

Он встретил нас в передней, ввел нас во вторую комнату, и, указав на дверь, сказал:

— Не угодно ли? Тут кабинет.

Мы вошли. Здесь все прибрано было, как для торжества.

— Не нужно ли вам чего-нибудь взять с собою? — спросил министр.

— Право, не знаю, — отвечал Магницкий, — разве этот пакет с некоторыми письмами.

— Возьмите, — сказал министр.

Магницкий посмотрел на меня; я молчал. Он взял порядочную связку и уложил в дорожный портфель, а Балашов прибавил:

— Посмотрите, не нужно ли что еще?

— Нет! — возразил Магницкий, — это все текущие дела и черновые бумаги, которые мне ни на что не нужны.

Мы вышли.

Балашов, обратясь ко мне, сказал:

— Сделайте одолжение, эту дверь запечатать, — и подал мне сургуч и печать.

Принесли свечку, и я исполнил приказание министра.

У меня тряслись руки, вся кровь кипела во мне; Магницкий и Балашов это заметили, посмотрели друг на друга и потом с негодованием на меня. Магницкий просил нас в гостиную, где находилась жена его и дети. Все уселись; обо мне никто не думал. Я стал к печке, посреди комнаты, похожей более на большую залу, нежели на гостиную.

Балашов рассказывал что-то, но так тихо, что я ничего слышать не мог. Магницкий горячился; движениями, жестами выказывал негодование и посматривал на меня, но ни единого слова до меня не доходило. Наконец встали.

Магницкий просил Балашова доложить государю, что ему есть нечего, прибавя:

— Ему стыдно будет, когда человек с звездою[178] станет, как поденщик, рубить дрова для прокормления своего семейства.

Балашов отвечал:

— Все доложено будет, успокойтесь.

Магницкий продолжал:

— У меня нет ни денег, ни шапки, ни теплых сапог.

— Я вам привезу шапку, сапоги, а сколько вам нужно денег?

— Сделайте милость, привезите хоть тысячи три; нужно оставить жене, взять на дорогу, да и, приехавши в Вологду, нужны деньги. Кто мне их там даст?

— Все будет; я тотчас возвращусь.

Балашов хотел ехать. Магницкий собирался провожать, а я оставался у печки.

Возвратясь, Магницкий сказал громко жене своей:

— Quel bоnhеur, mа сhère аmiе, d’avоir un аmi, сотmе Ваlасheff! Quе fеriоns nоus dаns сеs сiгсопstапсеs dеsаstrеusеs?[179]

Жена тоже благодарила Бога за такого верного друга:

— С’еst, сотmе vоus l’аvеz еntеndu, се diаble d’Аrmfeld, qui nоus à рréрагé сеt аbimе еt епсоге un mоnsiеur, аu quel nоus n’аvons rien fait et que je ne veux pas nommer[180].

Это меня взорвало.

— Jе suis très étonné, m-r Магницкий, — сказал я, — quе vivant Presque à lа соur, vоus аvеz еu si реu dе pеrsрiсасité еt que vоus vоus êtеs еndоrmi аvес сотрlаisаncе, surtout lеs fаuх гаррогts еt lеs fаussеs аssугепсes d’аmitié qu’оn vоus а ргоdigué[181].

Магницкий стоял, как громом пораженный.

— Аu nоm du сiеl, ditеs-mоis un mot sеulетепt, еst се Воейков, qui ехilе аvес nоus?[182]

Я молчал и смотрел на него с негодованием.

— Ayez-pitié de nous, monsieur, de cet enfant, — воскликнула жена его, проливая слезы, — dites-nous: est-ce Воейков?[183]

— A quoi peut cela vous servir maintenant?[184] — отвечал я.

— Peut-être cela nous sauvra[185], — возразил Магницкий.

Жена его при сих словах готова была пасть на колена передо мной. Я поддержал ее и, растроганный, отвечал:

— Бологовской part avec vous[186].

Магницкий сильно ударил себя в лоб:

— Ah, les traitres! J’y suis, — вскричал Магницкий. — Dieu, quelle infamie![187]

Он начал быстро ходить по комнате, приговаривая:

— Le coquin, l’infame et sot de Бологовской qui a encore donné dans le panneau[188].

Потом, подбежал ко мне, сказав:

— Сперанский еще не входил к государю, позвольте мне написать ему две строчки.

— Могу ли это вам запретить? — отвечал я. — Вы выйдите в другую комнату, куда я, из приличия, за вами не пойду, и без позволения моего можете дать знать Сперанскому, что вам угодно.

Он выбежал в боковую комнату и через несколько минут воротился, подошел ко мне и сказал:

— Quel malheur pour nous, monsieur, que nous n’avons pu faire votre connaissancе plutôt![189]

Я молчал.

Теперь свободно говорили при мне муж и жена о постигшем их несчастье. Он упрашивал жену скорее приехать в Вологду, а продажу их вещей поручить кому-либо и вырученными деньгами заплатить Балашову. Наконец, утешались скорым свиданием.

Вот приехал и Балашов и привез с собою все обещанное. Магницкий вырвал у него шапку из рук, надел ее на голову, стал перед зеркалом, сказав жене:

— Voyez, мa chère amie, suis-je bien coiffé par la police?

— Eh! On ne peut plus admirablement[190], — отвечала жена, улыбаясь сквозь слезы.

Балашов вручил ему деньги, сказав:

— Вы мне их отдадите, когда можно будет.

Магницкий отвечал:

— Жена прикажет продать наши вещи; что выручится, то вам доставлено будет; коли не вся сумма выйдет, отвечаю я.

Балашов, кажется, удивился сухости ответов; начал прощаться; потом, обратясь ко мне, сказал:

— Отправьте Михаила Леонтьевича, я вам оставлю сани; а сам должен ехать к Сперанскому, чтобы там чего не было; по отправке Магницкого тотчас приезжайте к Сперанскому.

Я поклонился, но понял, что он спешил для того, чтобы отправить Сперанского без меня.

Кибитка и квартальный были готовы, начали укладывать; все это было медленно, и немудрено: жена старалась удержать мужа хотя несколько минут долее; я не торопил.

— Vous verrez: ce coquin de Balachoff, — сказал мне Магницкий, — est allé encore tromper Speransky.[191]

Наконец настала минута прощания. У меня слеза навернулась, я вышел в другую комнату. Магницкий выбежал, бросился мне на шею, сказав:

— Боже мой! Зачем я вас не прежде узнал? И в этом он, злодей, виноват.

Прижал меня в последний раз к груди и поспешно побежал с лестницы. Ни жена, ни сын его не провожали; я один шел за ним. По просьбе его, сказал я квартальному, чтобы он не забыл, кого везет; «и если получу от его превосходительства малейшую жалобу, то по ней строго взыскано будет».

Обнялись еще раз с Магницким.

— Вы, в несчастии, усладили последние мои минуты в Петербурге, — сказал он мне, — прощайте, да вознаградит вас Бог!

Я скорее сел в сани и в 11 часов ночи подъехал к дому Сперанского. В передней увидел я двух лакеев, одетых по дорожному, в шубах, теплых сапогах и проч.

На вопрос мой «что вы за люди» они отвечали:

— Мы едем с барином в Нижний Новгород.

Я вошел в комнату, род залы, где на диване сидел Балашов; перед ним столик, на котором догорала сальная свеча. Я отрапортовал ему об отправлении Магницкого.

— Жена, сын Магницкого приказали всем кланяться.

Балашов: Признаюсь, я от того уехал, что не мог быть свидетелем такой трогательной сцены.

Я притворился, будто поверил.

— Да! — сказал я, — быть свидетелем подобной сцены не очень приятно, но поучительно, если, как отцу семейства, применить видимое к самому себе. Впрочем, за исключением разлуки, какое спокойствие, хладнокровие, твердость духа! Неужели преступник может на себя надеть такую благородную маску?

Балашов встал, начал ходить, вдруг остановился, сказав:

— Странно, что Сперанский все еще не возвращается от государя.

Я: Мне приходит на ум смешная мысль, а с тем вместе — не очень утешительная. Ну! Если он оправдается и, вместо Сперанского, отправлены будут ваше превосходительство и я, ваш усердный слуга?

Балашов: Признаюсь: эта мысль, пока я один был, тревожила и меня. Чего доброго? Ни на что полагаться нельзя.

Я: Если это случится, ваше превосходительство, то вы будете во мне иметь верного и веселого спутника.

Балашов: Как так?

Я: Ничего не было бы забавнее подобной трагикомической развязки сей продолжительной драмы. Нам велят отправлять, вдруг отправят нас!

Балашов старался прикрыть смехом свое смущение. Но весьма заметно было, что ему не до смеха. В этом тоне продолжался разговор, как въехала на двор карета.

— Это он! — сказал Балашов, взял шляпу в руки и стал подле меня.

Сперанский вошел: на лице его ничего не было приметно; он держал в руках портфель и со спокойным духом сказал:

— Извините, господа! Меня государь задержал.

Потом, обратясь к Балашову, спросил:

— C’est apparement M-r de Sanglin?[192]

На ответ Балашова, что это так, Сперанский подошел ко мне, взял меня за руку, сказав:

— Je suis bien fâché, monsieur, de n’avoir pu faire votre connaissance plutôt[193].

Балашов на меня покосился, а я отвесил Сперанскому поклон.

Сперанский прибавил:

— Au reste, j’emporterai avec moi un bon souvenir de vous[194].

Балашов смотрел на меня с удивлением.

Сперанский обратился к Балашову и сказал:

— Не угодно ли войти в мой кабинет? — и пошел вперед.

Балашов, крайне смущенный, сказал мне тихо:

— Дайте мне с ним переговорить наедине, только на полчаса, потом вас призову.

Мне Балашов стал жалок и презрителен.

— Как вам угодно, — отвечал я сухо.

Балашов пошел за Сперанским, а я сел на канапе против дверей кабинета. Натурально, Балашов меня не призывал; двери кабинета часто растворялись людьми, которые выносили чемоданы и прочее, а потом видно было, что жгли в камине бумаги.

Тогда, как и теперь, по прошествии нескольких лет, не могу понять, как Сперанский на это решился. Положим, что все сожженные и отложенные бумаги были невинны, но этим поступком они обращались, по крайней мере, в подозрительные. Если они были невинны, то Сперанскому должно было непременно меня пригласить; ибо уже верно Балашов ему сказал, что, по приказанию государя, я избран быть свидетелем всего. Как бы то ни было, Сперанскому собственно для себя должно было требовать, чтобы я был при том. Один раз лакеи слишком растворили дверь; я не удержался и сказал:

— Попросите Михаила Михайловича, чтобы поменее бумаг жгли, здесь становится невыносимо жарко.

«Что скажет, думал я, коли не государь, так публика? И не должен ли самый приверженный Сперанскому человек, нехотя, получить подозрение, которое, по отъезде Сперанского, обратится у всех в убеждение, что сожженные и увезенные бумаги содержали преступные замыслы? Поневоле скажешь: „Это как-то не так“. Относительно меня, признаюсь, я рад, что Балашовым не был призван, ибо я не удержался бы и была бы неприятная сцена».

Наконец, после продолжительного времени, Сперанский и Балашов вышли из кабинета. Первый взял свечку и пригласил Балашова и меня в домовую контору. Я поклонился и не трогался с места.

— Пойдемте, — сказал мне Сперанский ласково.

Я отвечал:

— Я, ваше превосходительство, от нечего делать обошел все комнаты, и, кроме столов и запертых шкафов, ничего не видал.

— Нет, ничего, — сказал Сперанский, — пойдемте вместе.

Сперанский нам описывал, какие именно хранятся дела в каждом шкафе; и обойдя три или четыре комнаты, мы возвратились опять в прежнюю залу.

Сперанский и Балашов ходили взад и вперед по этой зале; первый с хладнокровием, спокойствием и твердостию духа, которые внушили мне к нему уважение. Балашов ходил подле него, как мальчик, который трусит: не знает ли учитель, сколько он напроказничал!

Первые слова Сперанского были:

— Дай Бог, чтобы отъезд мой обратился государю и Отечеству в пользу! Прошу довести до сведения его величества, что уезжаю с пламенным желанием счастия ему и России.

Балашов: Кто будет у нас государственным секретарем?

Сперанский: Желаю, чтобы выбор пал на достойного и знающего человека.

Балашов: Кажется, Оленин[195] назначен.

Сперанский (пожав плечами): Для меня интереснее бы знать: кто будет главнокомандующий в эту отечественную войну?

Балашов: Доселе еще ничего не известно.

Сперанский: Надобно молить Бога, чтобы все кончилось ко благу России.

Разговор как-то не клеился; все было отрывисто. Балашову хотелось, кажется, что-то выведать; а Сперанский стоял как будто на страже.

Балашов: Не угодно ли вам проститься с дочерью вашею?

Сперанский: Нет! это слишком меня растрогало бы. Я просил государя, завтра их отправить ко мне.

Балашов: Не нужно ли вам еще чего-либо?

Сперанский: Благодарю вас, я все поручил Цеймерну, он управляет всеми моими делами. Однако не пора ли мне ехать и дать вам, господа, покой?

Балашов: Яков Иванович! Запечатайте кабинет; вот вам и печать.

Я подозвал частного пристава Шипулинского; он принес свечку и веревочку завязать замок, а я приложил печать.

Сперанский и Балашов молча ходили по комнате. Вдруг Сперанский остановился, сказав:

— Мы забыли, Александр Дмитриевич, взять из кабинета другой портфель?

Балашов: Распечатайте, Яков Иванович!

Я стоял неподвижно.

Балашов: Что же? Я вас просил распечатать.

Я: Два раза запечатать и распечатать я права не имею.

Балашов указал Шипулинскому жестом, и этот, посмотря на меня, распечатал. Балашов и Сперанский вошли в кабинет и притворили дверь. Через несколько время воротились оба, а Сперанский с еще больше и туже первого набитым портфелем. Балашов, обратясь ко мне с насмешливой улыбкою, сказал:

— Извольте запечатать.

— Во второй раз, — отвечал я, — не смею.

Балашов приказал опять Шипулинскому, а сам держал свечку, и кабинет вторично был запечатан.

Балашов (с сердцем): Вы забываетесь!

Я: Вы правы, ваше превосходительство, кто-то из нас забывается, не исполняя свято своих обязанностей; жалею, что Михаил Михайлович дал государю и России повод подозревать, что эти портфели содержат в себе такие предметы, которые скрывать нужно.

Сперанский, вероятно, не желая быть свидетелем распри, обратился к Балашову:

— Прощайте, Александр Дмитриевич, благодарю вас, — и оба обнялись.

— Прощайте, Яков Иванович, — сказал Сперанский.

Я поклонился. Балашов пошел провожать Сперанского, а я остался в зале. Балашов возвратился назад и гневным тоном сказал мне:

— На что это похоже? Что подумает о вас Сперанский?

Я: Я этого не знаю, ибо никогда не забочусь о том, что скажут люди, а что скажет моя совесть.

Балашов: Это что значит?

Я: То, что, если бы Сперанский был отцем моим, я поцеловал бы у него руку, поплакал бы о разлуке с ним, о его несчастии, но тотчас бы запечатал его кабинет и не дал бы вынестъ ни одного листочка.

Балашов: Не понимаю, что вы хотите сказать? Но прошу не забываться.

Я: Между нами все кончено. Я с вами не служу; следовательно, вы мне более не начальник, а я не подчиненный.

Балашов: Хорошо! Но сперва поедемте к Бологовскому.

Я: У Бологовского печатать нечего; его просто велено так отправить. Позвольте предоставить вам одному удовольствие отправить сына блогодетельницы вашей, Миронии Петровны Бологовской.

Балашов: Знайте, что вы имеете во мне, и навсегда, непримиримого врага!

Я: Очень знаю, и очень благодарен.

Балашов: Увидим, когда ни один из моих товарищей не захочет иметь вас при себе, и кроме гонения вы ничего не увидите!

Я: Это-то мне и нужно; вы выкажете себя в настоящем виде, а рано или поздно правда восторжествует.

Балашов сел в карету, а я в сани.

Приехав домой, тотчас послал за Фоком, чтобы он немедленно принял все дела, согласно рапорту, заготовленному министру и им подписанному, о котором говорено прежде.

XVII

На другой день, в 12 часов утра, был я потребован к государю и принят был в большом кабинете.

— Балашов сказал мне, что он крайне вами недоволен и что даже ни он с вами, ни вы с ним служить не хотите. Я догадываюсь… — Государь засмеялся. — Донесение его как-то неясно, сбивчиво, а сваливает вину на вас, что вы не умели быть ему помощником.

— Я первый отказался с ним служить, ваше величество! Я горжусь тем, что не умел быть помощником ему. Он действовал один; а я был, и то иногда только, зрителем.

— Вы не можете себе представить, какой был вчера тяжкий день для меня! Я Сперанского приблизил к себе, возвел его и имел к нему полную доверенность, и вынужден был его сослать. Я плакал. — И в сию минуту, действительно, слеза навернулась на глазах его величества.

Я молчал.

После нескольких минут государь сказал:

— Расскажите мне подробно, что и как все было.

Я начал свое повествование, как уже подробно мной рассказано. Когда я дошел до того, что Балашов поехал за шапкой, теплыми сапогами и деньгами для Магницкого, государь подхватил:

— Этого мне Балашов не сказывал, верно хочет с меня эти деньги воротить, ибо очень трогательно рассказывал мне положение Магницкого; но я будто ничего не понимаю.

Когда я дошел опять до Магницкого, который стал перед зеркалом и, надев на голову шапку, сказал жене своей: «Suis-je bien coiffé par la police? Еh?»[196], государь громко засмеялся, прибавя:

— Он остер, умен, но ужасно ветрен.

Далее государь как будто удивился, что Балашов оставил меня одного у Магницкого, а сам поехал к Сперанскому, сказав:

— И этого мне Балашов не говорил.

При рассказе о том, что на вопрос Магницкого, едет ли Воейков с нами, я отвечал: не Воейков, а Бологовской, и что Магницкий просил у меня позволения написать Сперанскому несколько слов… Государь с гневом прервал речь мою:

— Если это сделано из сострадания, то оно в нынешнем случае неуместно, даже преступно! И привело меня в величайшее затруднение, ибо, когда Сперанский вошел ко мне и начал раскрывать портфель, а я сказал ему: «не нужно, Михаил Михайлович, у меня есть другое дело, о котором с вами переговорить хочу», и каково же было мое удивление, когда он мне хладнокровно отвечал: «Государь! Я все знаю; по выходе моем от вас я буду отправлен в Нижний Новгород. Но позвольте воспользоваться последней минутою, в которую имею счастие быть перед вами, и тем изъявить верноподданническую мою преданность». Тут начал он мне описывать Балашова такими красками, которые меня ужаснули. — Это вы открыли ему глаза.

— Я не мог, государь, объявлять Магницкому, чтобы он поехал к Балашову просить маршрута; не мог объявить и Сперанскому, что он поедет в Нижний Новгород, ибо я этого не знал и знать не мог; я даже и тогда не знал, когда мне Балашов вечером объявил с ним вместе ехать — отправлять приятелей. Надобно узнать, по чьему совету люди Сперанского были одеты по-дорожному и знали, что их господин едет в Нижний Новгород. Сверх того, Балашов, очерня меня Магницкому, выдумал сказку о Воейкове. Я, видя отчаяние Магницкого и его семейства, и что он окружен клеветою, и растроганный слезами его семейства, высказал правду, чтобы стряхнуть с себя клевету Балашова.

— Как бы то ни было, я вам этого простить не могу. Что же было далее?

Теперь я рассказал мой разговор с Балашовым до приезда Сперанского.

Это крайне веселило императора.

Он сказал:

— Это едва ли не было бы лучше.

— Но не для меня, государь!

Император улыбнулся.

— А все-таки нужно было Сперанского выслать. Доказательством тому то, что весь Петербург обрадовался ссылке его. Меня уже поздравляли; люди — мерзавцы: те, которые вчера утром ловили улыбку Сперанского, ныне поздравляют меня с отправлением его. Скажите мне, в каком расположении духа он поехал?

— В чрезвычайно спокойном, государь! Я так удивился его хладнокровию, что полагал: не будет ли он прощен или не получил ли в том уверения от вашего императорского величества?

Потом рассказал все до приглашения Сперанским в кабинет и до просьбы Балашова дать ему полчаса переговорить наедине со Сперанским.

— Вам не должно было на это соглашаться.

— Государь! Он был моим начальником, и ваше величество запретили мне вмешиваться в его дела, а приказали только довести до вашего сведения, что увижу и услышу.

— Это так! Но мог ли я предполагать, чтобы Балашов решился на подобный поступок.

Видно было, по движениям и суровому выражению лица государя, что он был крайне недоволен, — мной ли, или Балашовым, или обоими? — Бог весть!

Крайне меня удивило, что во время моего донесения государь начал меня опять расспрашивать; старался, по-видимому, сбить меня с толку; добивался, кажется, что-то узнать, мне неизвестное. «Чтобы это было?» — думал я. Натуральная и обыкновенная мнительность государя, или не прилгал ли чего-либо Балашов по злобе на меня, и тем поколебал мнение государя обо мне? Не знаю, но что-то похожее на то и другое. Но когда я рассказал, что после запечатания дверей они были вновь распечатаны, чтобы вынести оттуда толсто набитый портфель, государь как будто вышел из себя:

— Какой бездельник! Петр Первый отрубил бы ему голову своеручно; а я попозже произведу его из попов в диаконы! Мне Пален[197] не нужен!

Здесь я объявил его величеству последние слова Сперанского, т. е. желание его императору и Отечеству блогополучия и успехов, прибавя, что, судя по тону, слова эти проистекали от сердца, ибо сказаны были с чувством.

— Верю, — сказал государь, — в нем нет злобы, он способен к добру, религиозен; и я никогда не замечал в нем пристрастия, а еще менее вражды к кому-либо.

Государь любопытствовал знать: какова была минута прощания Сперанского с Балашовым. Я рассказал подробно то, что уже было объяснено мной выше. Наконец, рассказал и мое прощание с Балашовым.

— Это вспышка — благородная, но неумна и неосторожна; а что вы самовольно сдали дела Фоку, вы только себе причинили вред и этим возбудили непримиримого врага.

После нескольких минут молчания государь милостиво сказал мне:

— Завтра вечером в семь часов придите в секретарскую и ожидайте моего призыва.

Рассказав все это подробно, по долгу совести и чести, обязан я, сверх сценического моего представления: заметить, что:

1) Балашов, кажется, никак не решился бы, не имея от государя приказания, истребить собственноручные записки его величества к Сперанскому. Сим, вероятно, воспользовался Балашов, чтобы выручить и свои записочки к Сперанскому, а чтобы это осталось скрытно, не нужно было призывать меня в кабинет.

2) Я не могу не упомянуть для исторической верности об одном слухе, за достоверность которого не отвечаю, но упомянуть должен потому, что это пересказывалось на ухо в больших кругах: будто Барклай де Толли отправил Воейкова к государю с маршрутом всей армии в Вильну и с означением порядка марша каждого корпуса. Сперанский знал, что император этого ожидал, и был с докладом у государя, когда объявили о Воейкове. Сперанский выходит из кабинета, и, увидя Воейкова, отвечал: «Вот он!» — «Пожалуйте!» — сказал Сперанский, и пошел с этой бумагой обратно в кабинет. Воейков, возвратясь домой, нашел у себя замшевую кису[198], наполненную червонцами. Он представил оную Барклаю, который довел все до сведения императора. Если что-нибудь из этой истории справедливо, за исключением червонцев, то этим может изъясниться причина, за которую Воейков лишился места и за его связь с Николаем Захаровичем Хитрово.

Теперь, когда эта драма разыграна до конца, прояснилось, не знаю — всем ли, играющим тут роль, или только мне, следующее:

Государь, вынужденный натиском политических обстоятельств вести войну с Наполеоном на отечественной земле, желал найти точку, которая, возбудив патриотизм, соединила бы все сословия вокруг его. Для достижения сего нельзя было ничего лучше придумать измены против государя и Отечества. Публика, — правильно или неправильно — все равно, давно провозгласила по всей России изменником Сперанского. На кого мог выбор лучше пасть, как не на него. Нужно только было раздуть эту искру, чтобы произвесть пожар. Государь доверил эту тайну графу Армфельту, величайшему интриганту, который в разных дворах никогда сам лично себя не выставлял, а всегда действовал косвенно через других. Он, как мы видели, действовал через Вернега; оба имели ввиду действовать за Бурбонов. Армфельт сперва отрекомендовал государю Балашова, как министра полиции и честолюбивого хитреца, которому польстит эта доверенность и которому настоящей цели высказывать не должно. Балашов ошибся, получив от государя повеление иметь за Сперанским строгий надзор; приняв за истину мнимую измену Сперанского и оберегая себя, почел нужным скрыть связь свою со Сперанским. Армфельт, ненавидевший Балашова, про которого говаривал: «Ce petit lieutenant de police veut être un homme d’Etat; quel ridicule!»[199], хотел, при сей верной оказии, свергнуть и его, но ошибся; отрекомендовал государю меня, полагая, что я, из желания возвышения, готов буду обнаруживать все шашни Балашова и из личных выгод напасть на Сперанского. Балашов вторично ошибся, выбрав для мнимого знакомства со Сперанским и Магницким Бологовского. Бологовской, разъезжая по Петербургу от одного к другому и к Сперанскому, возбудил в государе недоверчивость, который натурально все проведывал через своих шпионов, в которых, увы, недостатка у него не было. Когда я выступил на сцену, Балашов уже так запутался, что государь ему более не доверял; и Армфельт заготовил уже для него un eхil teтрогаirе[200]. Государь, найдя во мне откровенность, которую я почитал необходимой перед императором, кажется, обрадовался. Государь получил письма от графов Маркова[201] и Растопчина, в которых припутали Вейсгаупта, Розенкампфа и других. Все это поколебало сильнее государя против Сперанского. Это путало и запутало все, и чем более нас было в движении, тем более в публике было толков, догадок и сказок на счет нас и Сперанского, которому уже другого имени не было, как — изменник! Следовательно, цель достигнута.

Моя ошибка была, что, не вникая в характер государя, я не видел в нем человека, а одного императора, перед которым, как перед Богом, ничего скрывать не должно и которому никаких выгод нет обманывать своих подданных. Таким образом, все актеры, кроме царя, который был один деятелен и который один с Армфельтом направлял таинственно весь ход драмы, остались в дураках. Мы действовали, как телеграфы, нити которых были в руках императора. Из чего хлопотали?! О том, что давно решено было в уме государя и чего они не знали и не догадались.

Все наши ссоры, разъезды помогли только более раздуть ненависть публики к Сперанскому!

Сперанского, Магницкого и Бологовского сослали. Балашов лишился министерства, но остался генерал-адъютантом[202]. Армфельт остался при Финляндии. Морально пострадали я и Воейков[203], ибо Армфельт и Балашов и, наконец, сам государь назвали меня будто изобличившим Сперанского в измене, которой поистине не было; но нас не сослали, не отставили, а, лиша мест, отправили в армию, и тем набросили на нас пасмурную тень.

Государь приказал мне 26 марта 1812 года ехать в Вильну к военному министру Барклаю де Толли. Все шло так поспешно, что уже 27 марта я выехал из Санкт-Петербурга и приехал в Вильну 14 апреля 1812 года.

XVIII

14 апреля 1812 года явился я к военному министру Барклаю де Толли, который принял меня ласково и приказал заняться устройством будущей моей должности директора военной полиции 1-й армии, при военном министре[204].

Пока я этим занимался, старался я оглядеться и ознакомиться как с начальством, так и с окружающими его, так называемыми деловыми. Барклай де Толли был, в совершенном смысле слова, старинного покроя честный немец, не возвышенного образования, но с чистым рассудком и не имеющий фундаментальной основы для поддержания своего звания; был в руках и хитрого, и дурака, которые, из выгод своих, не пренебрегали овладеть слабостью его. Во время служения моего при нем, и когда он узнал меня покороче, жаловался он мне на них, но не имел духу, или не смел ни сменить их, ни дать им почувствовать силу начальника; даже подписывал часто то, чего бы не хотел и против чего внутренне сопротивлялся. Могучий слон боится мыши. Барклай боялся жены своей[205] и всех немцев-адъютантов, а отчасти и русских, ею выведенных и под ее покровительством находящихся, помещал при себе. Из благодарности к покойному графу Каменскому[206] вывел и возвысил Закревского[207], сделал его правителем своей канцелярии, и, не умея сам писать по-русски и не знавши порядочно языка, должен был (ему) ввериться, и даже боялся его, как человека, одаренного женской хитростью, с которой Барклай де Толли, как честный и слабый человек, сладить не мог.

Начальником штаба был сперва отличный, умный человек, давнишний служака, но чресчур старый, Лавров, которого я давно знал; начальником артиллерии — граф Кутайсов[208], человек отличный во всех отношениях; дежурным генералом — Кикин[209]; генерал-интендантом Канкрин[210], человек умный, образованный, ученый; с последними ладить было немудрено. Но в канцелярии министра, кроме Чуйкевича[211], благородного, умнейшего человека, стесненного Закревским, все было ниже обыкновенного; следовательно, тут, кроме интриг, ничего ожидать было нельзя. Вскоре догадались они, что я их понял, и за то смотрели на меня, как на весьма неприятного пришлеца.

До приезда государя старался я учредить свою канцелярию, нахватать писарей; не зная никого, мог ли я делать выбор? Кое-как все это учредилось, и я занялся особенно городской полицией, которая поступала тоже под мое начальство. Сделан был список всем жителям; обозначены те, которым не слишком можно было доверяться. Наконец приехал государь.

Хотя я призван был к его величеству, но не мог не заметить большую перемену как в приеме, так и в обращении со мной. От него самого догадался я, что, вероятно, причиною тому был Балашов, который, по словам его величества, поднял против меня всю бывшую мою при Министерстве полиции канцелярию, и сам везде клеветал на меня, будто я всех очернил перед государем, и будто не он, а я был причиной ссылки Хитрово, Сперанского и др.

— Но ты видишь, — прибавил государь, — что я неизменен и, невзирая на все это, по-прежнему тебя призвал.

Я осмелился государю сказать, что всякое оправдание против клеветы ни к чему не послужит: это было бы только ее раздувать; но надеюсь моими поступками в будущем заставить ее умолкнуть, а сочинителей сплетней пристыдить.

Сим кончилась моя первая аудиенция, которая не слишком меня ободрила. Прав граф Армфельт, говоря: …(il) fait lui mêmе tous lеs сlаbоdадеs[212].

Прибыл и Балашов; остановился у гражданского губернатора Лавинского[213]. Мы тут увидались, и он обошелся со мной очень ласково. Чтобы тут не предполагать какой-либо хитрости, он приглашал меня к себе; и я притворился, будто ничего не подозреваю. Но как удивился я, когда вдруг призвал меня Барклай и объявил мне:

— Государь очень недоволен, что вы часто бываете у Балашова, и приказал вам сказать, чтобы вы никакого сношения с ним не имели, под опасением гнева его.

Я так и ахнул, ибо тут раскрылась вся картина.

Государь не хотел, чтобы мы с Балашовым объяснились относительно прошедшего; это бы нас примирило, и желая скрыть, как и Балашов был обманут, запретил мне свидание с ним. Делать было нечего; я повиновался и, следовательно, еще более обратил на себя вражду Балашова; но с тем вместе решился я быть осторожнее, не доверяя ничему и никому; даже не хотел, по-прежнему, докладывать государю, а через военного министра, дабы как можно более себя отстранить от новых интриг и не заставить во мне сомневаться министра.

Через несколько дней государь, призвав меня, сказал:

— Я получил от берлинского обер-полицеймейстера Грунера уведомление, что здесь уже несколько месяцев скрываются французские офицеры, шпионы; их должно отыскать.

Я спросил государя, не известны ли имена их или не означены ли какие-либо их приметы.

— Нет, — отвечал государь, — но их отыскать должно; ты знаешь, я тебе одному верю; веди дело так, чтобы никто об нем не знал.

Я поручил трем моим чиновникам ходить каждый день по разным трактирам, там обедать, все рассматривать, выглядывать и мне о том докладывать; виленскому же полицеймейстеру Вейсу[214] поручил строгое должное наблюдение за приезжими из Польши. Здесь узнали мои отряженные, что и у Балашова чиновник о том же хлопочет; следовательно, не одному мне доверено дело. Я рассердился и стал сам ходить в знаменитейший тогда трактир Кришкевича. Здесь я заметил одного крайне развязного поляка, со всею наружностью фронтовика, который не щадил шампанского и бранил Наполеона напропалую. Возвратясь домой, я приказал полицеймейстеру Вейсу попросить его ко мне. Я подчивал его чаем; узнал, что ему хотелось бы возвратиться с двумя товарищами в Варшаву, но что, вероятно, теперь никого не выпустят. Я воспользовался этим случаем, предложил ему мои услуги, призвал начальника моей канцелярии Протопопова[215], чтобы записать их имена и заготовить им паспорты. Между тем, приказал полицеймейстеру Вейсу обыскать его квартиру, выломать полы, в случае нужды трубы и печи; а гостя своего задержал разными разговорами; он назвал себя шляхтичем Дранжевским, никогда не служившим в военной службе.

Является полицеймейстер, вызывает меня; я вышел, приказав караулу гостя не выпускать. Вейсом были привезены найденные в трубе печи и под полом следующие бумаги: 1) инструкция генерала Рожнецкого[216], данная поручику Дранженевскому[217]; 2) патент на чин поручика, подписанный Наполеоном; 3) замшевый пояс со вложенными в нем червонцами — 5 тысяч; 4) записки самого Дранженевского о нашей армии и наших генералах. Дело было ясно; недолго продолжался его допрос; он вынужден был к сознанию. Пока я посылал за двумя его товарищами, потребовал меня к себе государь.

— Ты не отыскал, — сказал он мне, — а Балашов уже представил мне трех шпионов, французских офицеров, им открытых, которых я велел остановить.

— Документы о французских шпионах представлены ли вашему величеству?

— Нет! Вероятно, все сделано в порядке.

— Так позвольте мне завтра утром представить вашему величеству трех французских шпионов с документами: одного поручика и двух статских чиновников.

— Как же это? — сказал император.

— Государь! Это обыкновенная полицейская штука: схватить первых бродяг, выдать их за шпионов и отправить подалее, чтобы молчали; так поступал и граф Пален при императоре Павле Первом.

— Быть не может! — отвечал государь.

— Мои шпионы с документами; ибо я без ясных доказательств никого, а еще менее невинных, представить не осмелюсь.

— Я велю к тебе прислать балашовских, допроси их и скажи мне, что это за люди?

Я до второго часу бился с моими двумя шпионами, за исключением уже признавшегося Дранжевского. Остальные эти два, статские чиновники, были отправлены в Вильну французским резидентом Бильоном[218] из Варшавы, тоже с инструкциями; все трое содержались у меня под караулом.

На другое утро представил я все эти документы Барклаю для представленья его величеству, чтобы иметь посредника между императором и мной. Я (никому) более не доверял. Шпионов велено было отправить в Шлиссельбург, за исключением одного статского, раскаявшегося, которого оставил при себе.

По моему представлению полицеймейстеру дан был орден Св. Владимира 4-й степени, мой правитель канцелярии был произведен; я один остался ни с чем и довольствовался тем, что достались награды за мои труды и за исполнение моих приказаний.

— Вас обошли, — сказал Барклай де Толли, — чтобы Балашов не обиделся.

Между тем, присланные ко мне его шпионы были бедные шляхтичи, не имевшие пропитания, ходящие по домам просить милостыню. Я отпустил их на свободу; государь приказал им выдать по сто рублей ассигнациями. Можно себе представить злобу Балашова, когда он узнал все от Лавинского.

Я свел связи с кагалом виленских евреев и за их ручательством отправил жида в Варшаву, который ехал с товаром; он первый известил меня о будущем приезде Нарбонна[219] в Вильну и прислал прокламацию Наполеона к его солдатам, которую я представил Барклаю, не желая пользоваться позволением являться самому к государю, опасаясь новых (недоумений).

Министр доложил императору, и я получил благодарность.

В сие же время удалось мне отыскать украденные у нашего коммисионера 27 тысяч рублей ассигнациями казенных денег, которые найдены у шляхтичей в уездах зарытыми в землю.

В то же время открыта была связь Герцогства Варшавского с виленским купцом Менцелем[220].

Нарбонн от императора Наполеона прислан был к императору российскому с поздравлением со счастливым его приездом в Вильну. От поставленного мной полицеймейстера в Ковне, майора Бистрома[221], получил я через эстафету уведомление о приезде Нарбонна проселками, дабы он не видел наших артиллерийских парков и прочее, что и было исполнено.

По приезде Нарбонна в Вильну приказано мне было государем иметь за ним бдительный надзор.

Я поручил Вейсу дать ему кучеров и лакеев из служащих в полиции офицеров. Когда Нарбонн, по приглашению императора, был в театре в его ложе, перепоили приехавших с ним французов, увезли его шкатулку, открыли ее в присутствии императора, списали инструкцию, данную самим Наполеоном, и представили государю. Инструкция содержала вкратце следующее: узнать число войск, артиллерии и пр., кто командующие генералы? каковы они? каков дух в войске, и каково расположение жителей? Кто при государе пользуется большой доверенностью? Нет ли кого-либо из женщин в особенном кредите у императора? В особенности, узнать о расположении духа самого императора, и нельзя ли будет свести знакомство с окружающими его?

Государь так этим был доволен, что спросил меня: не имею ли я какого-либо желания?

Я отвечал, что: «Я так облагодетельствован милостями вашего императорского величества, что ничего просить не осмелюсь».

Государь не отставал, напомнил мне, что у меня жена и дети, и требовал, чтобы я чего-нибудь пожелал.

Вынужденный говорить, сказал я:

— Прикажите, государь, возвратить мне двести рублей ассигнациями, издержанные мной на покупку книги «Походы принца Карла».

— Я было и забыл, — отвечал государь, — прикажу Толстому[222] тебе их отдать, — от которого я их и получил.

Вдруг позван я был к государю. Когда я вошел к нему, он ходил быстрыми шагами по комнате и, заметив меня, сказал:

— Мои генерал- и флигель-адъютанты просили у меня позволения дать мне бал на даче Беннигсена[223] и для того выстроили там большую залу со сводами, украшенными зеленью. С полчаса тому назад получил я от неизвестного записку, в которой меня предостерегают, что зала эта ненадежная и должна рушиться во время танцев. Поезжай, осмотри подробно.

Я немедленно приказал оседлать лошадь и тотчас поскакал на дачу.

У подъезда дома встретил я Беннигсена, который, вероятно полагал, что я послан государем с каким-либо к нему приказанием, ибо спросил:

— Что вы мне привезли?

— Я приехал засвидетельствовать вашему высокопревосходительству мое почтение и посмотреть на строящуюся залу.

— Пойдемте ко мне; жена наливает чай; напьемся, а потом пойдем вместе.

Отказаться было неловко. Супруга его налила мне чаю; но едва я взял чашку в руки, как что-то рухнулось с ужасным треском.

Я поставил чашку на стол и вместе с Беннигсеном побежали в сад.

Здесь увидели мы разрушившуюся до срока залу. Все арки, обвитые зеленью, лежали на полу. По рассмотрении причин сего разрушения, увидели мы, что все арки между собою и к полу прикреплены были штукатурными гвоздями.

— Где архитектор? — спросил я.

— Он недавно здесь был, — отвечали мне.

— Отыскать его! — сказал я.

Через несколько времени посланные возвратились и принесли выловленный из воды фрак и шляпу архитектора.

— Видно, утопился, — сказали посланные.

Я сел на лошадь, и во весь галоп поскакал к государю.

— Что? — спросил он.

— Здание рушилось, — отвечал я, — один пол остался.

Государь потребовал подробностей.

Я рассказал, и что по осмотру оказалось.

— Так это правда! — сказал государь. — Поезжайте и прикажите пол немедленно очистить; мы будем танцевать под открытым небом.

Я зашел домой, приказал заложить коляску, а меня ожидала эстафета из Ковно с извещением, что Наполеон в этом месте начал переправляться с своею армией.

Я воротился с докладом к государю.

— Я этого ожидал, — отвечал государь, — но бал все-таки будет.

Я поскакал с этим известием к Беннигсену.

Действительно, когда все танцевали, Наполеон переправлялся и вступал в наши владения.

XIX

Описывать войну 1812 года не мое дело; сверх того, она уже описана многими, и по императорскому повелению; это было бы только повторение.

Я ограничусь тем, что относится до моей части, — военной полиции.

Здесь нахожу нужным рассказать разговор мой с Барклаем. Еще до бала он сказал мне:

— Государь предлагал Беннигсену командовать армией, но он отказался. Государь требует непременно, чтобы я командовал войском; как вы думаете?

— Мне кажется, — отвечал я, — Беннигсен поступил благоразумно. Командовать русскими войсками на отечественном языке и с иностранным именем — невыгодно. Беннигсен это испытал; я думал бы, и вашему высокопревосходительству не худо последовать его примеру.

— Но государь того требует; как отказаться? — отвечал Барклай.

— Беннигсен то сделал, следовательно, и вашему высокопревосходительству можно тоже сделать; впрочем, это воля ваша.

Не знаю, угодил ли я этой откровенностью; хотя Барклай, по-видимому, колебался, но все окружающие его мудрецы, которые ожидали от него великих благ, поощряли его на этот подвиг.

С 14 июня 1812 года окрестности Вильны принимали вид воинственный: со всех сторон стекались войска, и высочайшим манифестом объявлена война с Наполеоном. Манифест этот всем известен; он сделал глубокое впечатление на всех, и немудрено[224]. Он возвышенностию чувств нашего императора превозвышал надменный и нахальный манифест императора французов к своим солдатам.

16 июня с рассветом тронулись наши войска, оставя в Вильне несколько экземпляров Российского манифеста на французском языке, и мы начали отступать, хотя в маленьком унынии, ибо все желали сразиться с неприятелем. Сим расположением духа объяты были все генералы и солдаты. «Слово „ретирада“, — говаривал Суворов, — не сродно русскому солдату».

Армия ретировалась по проселочной, неровной дороге, но в совершенном порядке. 20 июня пришли мы в Свенцяны, где была главная квартира государя императора. Присутствие государя среди войска всех обрадовало. Сколько помнится, здесь маркиз Паулуччи[225] сделан был начальником штаба 1-й армии. Я хотел воспользоваться хорошим расположением государя ко мне, и, имея кучу неприятностей, осмелился просить его о позволении выехать из армии.

— Этого не будет, — сказал государь, — ты мне нужен здесь.

Я получил известие, что итальянская армия, под командою вице-короля, на пути своем до Трок потерпела большие недостатки в провианте и фураже: лошади падали, фуры оставались на дороге, и число больных чрезмерно умножилось. Король Вестфальский[226], после ссоры с братом своим Наполеоном, отправился в свое королевство; и прислана была мне прокламация Наполеона к полякам, в которой он поощрял их к восстанию против России. Государь был очень доволен этими известиями и оставил их у себя, сказав:

— Этого всем знать не нужно, а о недостатках французской армии объявить словесно. Началась их беда, увидим, чем это все кончится.

Здесь явился странный случай. Привели ко мне взятого в плен казаками французского штаб-офицера к допросу, с планами, снятыми им во время марша. Он отвечал на мои вопросы довольно откровенно и, наконец, спросил:

— Долго ли вы будете играть эту комедию?

— Какую комедию? — спросил я.

— Будто вы не знаете? Так я вам скажу по секрету: вся эта война с Россией притворная, скрывается от англичан. Мы вместе с Россией идем в Индию, выгнать оттуда англичан[227].

Я рассказал это Барклаю, который отвечал:

— Еще новая выдумка Наполеона.

Однако другие пленные тоже подтверждали это до самого Смоленска. Здесь мы остановились, выжидая соединения с второй армией под командой князя Багратиона.

Барклай де Толли дал мне новую должность генерал-гевальдигера армии[228], а начальником штаба сделан был еще прежде генерал-майор Ермолов[229]. Барклай приказал мне расстрелять на Облонье двенадцать человек мародеров. Я осмелился представить ему, что их мародерами считать нельзя: это усталые, пришедшие позже к своим командам. Сверх того, в первый раз в Российской армии расстреляны будут солдаты по приказанию главнокомандующего с иностранным именем, а исполнено будет таковым же. Барклай не отставал; я рапортовался больным. Наряжен был генерал-майор Фок, и солдаты были расстреляны.

Ночью будят меня и объявляют, что генерал Фок умер апоплексическим ударом[230]. Я выздоровел, являюсь к Барклаю и доношу ему о том.

— Не думаете ли вы, что Бог его убил за то, что он расстрелял солдат?

— Не знаю, — отвечал я, — в дела Божии не мешаюсь; знаю только, что поутру Фок расстрелял солдат, а к вечеру умер.

После соединения двух армий генерал от кавалерии Раевский[231] оставлен был в Смоленске для защиты города от неприятелей; а первая армия перешла за Днепр и основала главную свою квартиру в недальнем расстоянии от Смоленска, где Барклай остановился в доме священника. Генерал Раевский сражался целый день с французами, и когда он отступил, повелено было на смену его нарядить тоже корпусного генерала Коновницына[232], а мне с эскадроном Ингерманландского драгунского полка содержать полицию во время бомбардирования Смоленска французами, и когда отступит Коновницын, следовать за ним, вынести Смоленскую Божию Матерь, сжечь мост и явиться к главнокомандующему. Коновницын дрался в Малаховских воротах целый день. Здесь я должен упомянуть о случившемся обстоятельстве, которое характеризует нашего солдата.

Коновницын сказал мне:

— Задние ряды опустели; видно, солдаты в город пошли; прикажите их отыскать и привести ко мне.

Я поехал в город и узнал, что они слышали о заготовлении для армии сухарей и пошли за ними. Я — в ратушу и нашел их наполнявшими карманы свои сухарями.

— Не стыдно ли вам, ребята! Идите к своим местам.

— Помилуйте, — отвечали они, — ведь это досталось бы все голодным французам.

Я собрал их на дворе ратуши и, под прикрытием эскадрона, представил к Коновницыну; это произошло во время самого сильного бомбардирования города. К вечеру французы прекратили огонь; Коновницын отретировался к армии; я за ним вынес Смоленскую Божию Матерь, зажег мост и явился в главную квартиру.

В сенях лежали на соломе Ермолов и Закревский.

— Какой на завтрашний день приказ? — спросил я их.

— Поди к нему, — отвечал Ермолов, — он нам сказал по-русски: «я спать хочу». Ты не счастливее ли будешь? Спроси его по-немецки.

Я взошел к Барклаю. Он был уже в шлафроке и колпаке на голове. Он снял его; я отрапортовал ему, что все исполнено и что Смоленскую Божию Матерь не мог иначе вынесть, как под предлогом отслужить молебен в главной квартире, потому что отстояли Смоленск, и сжег мост.

Он очень благодарил меня. Я, видя его в хорошем расположении духа, спросил по-немецки о приказе на завтрашний день. Он отвечал мне:

— Ach, mein lieber, guter Freund, ich will schlafen[233], — надел колпак, а я вышел.

— Ну что? — спросил Ермолов.

— Не велел вам говорить, — отвечал я.

— Ну, полно, — продолжал он, — ложись с нами и расскажи.

— Мне не до рассказов, пойдемте отслужить молебен; я не иначе вынес Смоленскую Божию Матерь, как под этим предлогом. Народу пропасть вышло из Смоленска, не хотели расстаться с образом.

— А мы спать хотим, — отвечал Ермолов, и я один, с вышедшими из Смоленска жителями, отслужил молебствие.

На другое утро в сенях, где мы лежали на соломе, произошел шум; люди бегали; понесли Барклаю кофе. Наконец вышел и сам Барклай, прошел, молча, мимо нас, стал на крыльце и закричал: «Лошадь!»

Когда сел на нее, тогда и мы сели на своих коней и поехали за ним к Смоленску, в который вступали с музыкой французы.

Доехав до возвышения на берегу Днепра, Барклай спросил:

— А где граф Кутайсов?

Когда он прибыл, Барклай сказал ему:

— Прикажите подвезти двадцать пять орудий, пошлите им несколько шутих, чтобы порасстроить их радость.

Начали стрелять по Смоленску. Для чего это было? — неизвестно. Барклай, обратясь ко мне, спросил: «Есть ли у вас телега?» Я велел подать ему оную, в которую положили соломы, и Барклай сел в нее, спросив: «Где Толь[234]?»

— Подайте мне карету, — сказал он ему. Назначил каждому корпусу маршрут и поехал; армия тронулась за ним и направилась к имению гг. Чашниковых, где и был отдых.

Интриги против Барклая доходили до высочайшей степени. Неизвестно, по каким фальшивым изветам, заставили Барклая отыскивать неприятеля на мызе Реада[235], где неприятеля и не бывало. Далее, внушили Барклаю, под предлогом ненадежности, отправить значительных поляков, флигель-адъютантов государя — графа Потоцкого, князя Любомирского[236] и других, — в Петербург и снабдили их доносами на Барклая. Наконец, довели последнего до того, что он отправил туда же и самого великого князя Константина Павловича. Вследствие всех этих интриг, Барклай получил повеление, до приезда нового главнокомандующего, князя Кутузова, сражения, кроме авангардного, не давать. Я предупреждал Барклая, старался открыть ему глаза, но все было тщетно.

Под деревней Пневой, когда два французскиз корпуса напали на наш один, Барклай доказал, что на поле битвы он был у нас единственный генерал. Французы были отбиты, и во время их отступления Барклай сказал мне:

— Was wolten die Narren haben?[237]

Мы форсированным маршем ретировались до Царево-Займища, где к нам прибыл князь Кутузов. Для приема его был выстроен Лейб-гренадерский батальон. Когда князь вышел из коляски и увидел этих щеголей, сказал: «И с этими солдатами ретируются!» Слова эти произвели всеобщую радость; все думали: наконец-то мы пойдем вперед, а в полночь получили приказание идти 30 верст назад. Суматоха была страшная; войско шло уже не в старом порядке; так что Ермолов вынужден был сказать мне:

— При Барклае порядка было больше.

Интригант этот задумывал уже новые интриги. Про него государь говаривал:

— Noir comme le diable, mais tout autant de moyens.[238]

В этом беспорядке дошли до Колоцкого монастыря. Кутузов приказал здесь отыскать крепкую позицию, чтобы дать тут отпор неприятелю. Посланные нашли военную позицию под Бородиным. Барклай противился этому и находил Колоцкий монастырь для этого удобнее, потому что здесь французы были бы отрезаны от воды; но благой совет этот не был принят, потому что подан был Барклаем. По той же ненависти, поставлена была первая армия под Бородиным на правом крыле, где она защищена была рекой Колочей; а вторая, слабее первой, поставлена на левом крыле. Когда Барклай представил это Кутузову, утверждая, что Наполеон нападет на опасный пункт левого фланга, Кутузов и слышать не хотел; но когда генерал Раевский был сбит с батареи левого фланга, Барклай, без команды, повел корпус Остермана[239] на левый фланг и взял батарею обратно. Еще до сражения сказал мне Барклай:

— К чему дает он (Кутузов) это сражение? Оно Москвы не спасет, а мы лишимся значительного числа солдат, которых беречь должно.

Что бы ни говорили фальшивые реляции, Россия обязана Барклаю: остальная армия спасена им; и если мы в пух не разбиты неприятелем, то обязаны этим единственно ему.

Здесь должно упомянуть об обстоятельстве, касающемся до меня.

25 августа 1812 года, накануне Бородинского сражения, призвал меня Кутузов и приказал сжечь все офицерские телеги. Я осмелился представить, что семь и восемь офицеров сложились вместе и завели телегу и лошадку, чтобы везти провиант и амуницию свою; не позволит ли его сиятельство отправить эти телеги с вагенбургом в Можайск?

— Я вас призвал не для совета, а для исполнения моих приказаний; я возложу это на другого.

Я поклонился в знак благодарности и вышел. Назначен был на эту славную экспедицию уланский полковник Александр Шульгин[240], который это приказание и исполнил. Мы после Бородинского сражения отправились в Можайск, где уже был наш вагенбург. Я, как причисленный к Военному министерству, просил Барклая сдать все армейские должности, которые, с соизволения его, немедленно и были сданы; ибо от интриг против Барклая и мне житья не было.

Это было сделано вовремя, ибо, когда получен был указ о назначении князя Горчакова[241] военным министром, я опоздал бы исполнить свое намерение.

В Можайске призвал меня Барклай и со слезами на глазах сказал мне:

— Я просил Закревского, Каменского[242] и других, облагодетельствованных мною, ехать в Петербург, дабы отвезти от меня депеши государю; и все отказались; в незаслуженном несчастии все меня оставили.

Мне жаль стало старика, и я отвечал ему:

— Я вашему высокопревосходительству по службе ничем не обязан, но, предполагая, сколь нужно вам, чтобы ваши депеши вручены были императору, готов исполнить ваше желание.

Барклай обнял меня, сказав:

— Зачем я прежде вас не знал?..

Скоро после этого призван я был к Кутузову.

— Я слышу, что вы хотите выехать из армии; именем императора, приказываю вам оставаться, ибо приезд ваш будет его величеству весьма неприятен.

— Я не смею, ваше сиятельство, ослушаться начальника, к которому я причислен. Если вашему сиятельству угодно дать мне письменное приказание, то я останусь.

— Довольно того, что приказываю вам не выезжать из армии.

Я поклонился и вышел; рассказал все Барклаю.

— Боже мой! — сказал он. — Что я сделал, что хотят лишить меня и последнего средства оправдаться перед государем? Итак, вы не едете?

— Я дал слово вашему высокопревосходительству, и ему не изменю.

— Мы отложим это до Москвы, — сказал он.

Пришедши в Москву, получил я предписание содержать полицию в Москве, ибо московская полиция вся с пожарными инструментами отправлена была графом Ростопчиным.

Накануне выступления нашего собран был совет о выступлении нашем из Москвы, где Барклай сказал Кутузову:

— Вам угодно было поставить армию на Филях; здесь местоположение не позволяет давать сражения; следовательно, сдача Москвы необходима.

Мы с утра тянулись по московским улицам; я получил приказание проводить 1-ю и 2-ю армию и следовать за ними по Рязанской дороге. В полночь пришли мы в Люберцы и Панки, сделав 15 верст от Москвы, ибо беспрестанно задерживаемы были фурами, примыкающими к армии, и московцами, оставляющими с нами древнюю столицу. В Панках дал мне Барклай лестный аттестат, и на первой стоянке, в деревни Кулакове, вручил мне депеши к государю, письма к князю Горчакову и жене своей, сказав:

— Я вскоре за вами последую.

XX

Приехав в Петербург, я остановился в доме семейства моего и здесь узнал, что государь проживает на Каменном острове. Я переоделся с дороги и в мундирном сюртуке поехал на извозчике на Каменный остров. Войдя в дежурную залу гг. генерал-адъютантов, здесь стояли князь Зубов, граф Шувалов[243], Павел В. Кутузов и маркиз Паулучи, которые с удивлением смотрели на меня, не показывая и виду прежнего знакомства.

Я спросил:

— Кто дежурный генерал-адъютант?

Камер-лакей назвал маркиза Паулуччи. Подошедши к нему, я сказал:

— Прошу ваше превосходительство доложить государю, что я приехал из армии с депешами от Барклая.

— Pour rein au monde, mon chèr ami. L’ Empereur, d’après le rapport de maréchal, vent vous envoyer en Siberia. Pourquoi n’êtes-vous pas resté à l’armée?

— Barclay m’a envoyé, M-r le Marquis! Quel que soit mon sort, je saurais me defendre. Daignez seulement m’annoncer à sa Majesté.

— Non! je dirai au valet de chambre de le faire, car je ne veux pas être l’instrument de votre malheur.[244]

Неутешительно, подумал я.

Вскоре камердинер подошел ко мне.

— Государь приказал вам сказать, что, по новому положению, никто из приезжающих из армии не является к государю, а должен явиться к графу Аракчееву.

— Доложите государю, что я этого приказания не знал.

Явился проводник фельдъегерь, и мы пошли к графу Аракчееву.

Первое его слово было:

— Зачем вас ко мне прислали? Вы сами доверенная особа у государя!

— Видно, это не так, ваше сиятельство! Меня послали к вам.

— Ну, так отдайте мне ваши депеши. Я представлю их к государю.

— Если бы ваше сиятельство отправляли меня, как ныне Барклай, с тем, чтобы я депеши вручил единственно государю, то я бы никому, кроме него, не вручил. Сверх того, имею от Барклая словесное поручение к государю.

— А! Так пойдемте к нему.

Дорогой сказал мне граф:

— Государь очень огорчен сдачей Москвы; неужели нельзя было остановить неприятеля?

— Армия не менее огорчена, — отвечал я; — но когда Кутузов поставил нас на Филях, то делать было нечего, как сдать Москву.

Мы пришли опять в генерал-адъютантскую. Аракчеев сказал мне:

— Подождите здесь, — но вскоре возвратился и, отворяя дверь, сказал мне, — Пожалуйте к государю.

Я вошел.

Государь стоял посреди комнаты, прислоняясь к своему письменному столу; увидя меня, сказал:

— Вы полагаете, для вас Сибири нет?

— Для невинного Сибири нет, государь!

— Император, наморщив брови, сказал:

— Хороши вы, господа!

— Виновато, быть может, начальство, а мы, государь, подставляли лоб, как последний солдат.

— Реляция Кутузова о Бородинском сражении мне не очень понятна; не можете ли вы мне кое-что объяснить?

Я начал рассказ и, по окончании оного, прибавил:

— Барклай поручил мне донести вашему величеству, что если он не убит, то он не виноват: он везде был впереди.

— Напишите мне, что рассказывали о Бородинском сражении, но черновой у себя не оставляйте… Зачем вы не остались в армии, когда Кутузов два раза увещевал вас остаться?

— Один раз, государь! — и пересказал ему мой ответ. — Мне жалок был Барклай в его несчастии и оставленный всеми, им облагодетельствованными.

Государь потрепал меня по плечу, сказав:

— Ты все старый.

Позвонив, приказал позвать графа Шувалова и сказал ему:

— Отвези его к князю Горчакову; скажи, что он останется при нем.

Мы поехали в придворной карете. Князь Горчаков рассказывал мне после, что он испугался, думая, что меня привезли к нему, дабы отправить в Сибирь.

XXІ

При князе Горчакове — по 1816 год.

В начале сего, т. е. 1816 года, пригласил меня, по высочайшему повелению, граф Аракчеев. Доложили графу. Он встретил меня в адъютантской и повел к себе в кабинет.

Граф: Я думаю, вы знаете, что, по высочайшему повелению, я вытребовал из Вологды Магницкого в Грузино[245]?

Я: Слышал, ваше сиятельство; весь Петербург об этом знал.

Граф: Мне нужно некоторое объяснение по некоторым делам. Между разговорами, пришлось мне спросить его: «Правда ли это, сам государь и все в Петербурге говорят, будто де Санглен был причиной вашей ссылки?» Он отвечал мне: «Нет, если бы мы не пренебрегли его знакомством, то, вероятно, ссылки бы не было». Я сказал: «Сам государь намекнул мне на dе Sanglin». Магницкий отвечал мне: «Это у нас в обыкновении». Сколько я ни старался выведать причину их отправления и заставить сказать откровенно: «Не де Санглен ли?», он подтвердил мне то же и прибавил: «Мы им одолжены». Я спросил его: «В чем же это одолжение состояло?». Он отвечал: «Благодарность заставляет о том умолчать, чтобы де Санглена не подвергнуть еще большим неприятностям». Теперь спрашиваю я вас; государь желает знать, в чем это состояло?

Граф посадил меня подле себя на диван, и с необыкновенной лаской подтвердил свое требование.

Я: Полагаю, что Магницкий намекал на следующее обстоятельство. В начале января 1812 года приехал ко мне Бологовской, знакомый мне по Москве, и, сказав мне, что Балашов просит его свести поближе со Сперанским и Магницким, просил у меня совета: «Приступить ли ему к этому делу?» «Охота тебе вязаться в такие темненькие дела, — сказал я ему. — Неужели ты думаешь, что министр полиции незнаком со Сперанским и Магницким; берегись, как бы вы все вместе куда-нибудь не прокатились; впрочем, ведь это тебе в привычку». «Ты меня пугаешь», — сказал он мне. «Отнюдь нет, но ужели ты думаешь, что, если только нужно будет, не Балашов, а министр полиции, выдаст тебя?» Бологовской уехал, но на другой день возвратился и сказал: «Магницкий и Сперанский объявляют тебе, что если ты будешь так дурно отзываться о Балашове и впредь, то они доведут это до его сведения и тебе будет нехорошо». «Спасибо, — отвечал я Бологовскому, впредь наука. Теперь поезжайте хоть все к черту, заговоришь о них — я буду молчать».

Граф: Вы поступили против приятеля благородно; к несчастию, имели дело с подлецами, каковы Бологовской и Балашов. Да вы неужели не знали, что вы сами окружены были шпионами? На что же упрекнули вы Магницкого?

Я объяснил графу известное уже в сих записках.

Граф: И эта вспышка была благородна, но неосторожна; зачем пустили вы Магницкого в другую комнату?

Я: Мог ли я ему запретить это?

Граф: Он, между тем, отправил записку к Сперанскому и, вероятно, во зло употребил слова ваши.

Я: Не понимаю, как в такое время он мог писать, разве словесно велел пересказать?

Двор — это омут, в котором разве только один черт спастись может, и просил графа исходатайствовать мне отставку.

Граф уговаривал меня остаться на службе.

— Вы знаете его, нынче я, завтра вы, а после опять я.

— Это-то и заставляет меня просить ваше сиятельство об отставке.

Граф: А чем же вы жить будете? Я знаю, у вас кроме жалованья ничего нет?

Я: Лучше с голоду умереть, чем жить в подобной передряге; брошу 12 тысяч жалованья и поеду в наследственную свою деревушку, состоящую из 84 душ, и буду покоен.

Граф: Вы давно служите; можете получить хорошее место.

Я: Благодарю ваше сиятельство, но осмеливаюсь вторично просить исходатайствовать мне отставку.

Граф: Я уважаю вас, Яков Иванович, и поддержу вас; и мне давно так поступить надо было, но… И он пожал плечами.

Мы расстались. Граф сдержал слово; государь на отставку не соглашался, но граф выхлопотал мне указ от 23 марта 1816 года, причислить меня к герольдии, с производством по 4 тысячи рублей ежегодно.

Когда я откланивался государю, его величество сказал мне:

— Я тебя не отставлял, ты на службе и с жалованьем; отдохни; понадобишься — опять призову. — Государь милостиво отпустил меня, даже прибавил: — До свидания.

Я немедленно отправился в Москву, где жил спокойно в маленьком имении, бывшем матери моей. Здесь должен я отдать справедливость сестрам моим: при виде писем покойной матери ко мне они освободили меня от хлопот и отдали мне добровольно, что по закону мне следовало.

Император Николай Павлович

После смерти в Бозе почившего императора Александра I и восшествия на престол Николая I начали распространяться в Москве на мой счет разные клеветы, и все из дому московского генерал-губернатора князя Голицына[246].

Когда дошли до меня эти слухи, явился я к князю Голицыну и просил его рассмотреть дела, которые возложены были на меня императором Александром, из коих усмотреть может, что все разглашаемое на мой счет просто клевета.

Он отвечал мне:

— До меня это не касается, и мне нет времени.

— Вы московский военный генерал-губернатор; я московский дворянин и прибегаю к вам как к начальнику с просьбой.

— Я говорю вам: мне некогда.

— Так я докажу, ваше сиятельство, что сам император меня выслушает; — поклонился и вышел вон.

Следствием сего было следующее мое письмо императору Николаю I, писанное во время восстания:

«Москва, 6 января 1831 года.[247] Всемилостивейший государь! Натиск времени, обстоятельств и дух современный возлагают ныне на каждого верноподданного священную обязанность не таить в душе своей ни единого скрытного слова, ни единой мысли и изъяснением их перед престолом вашим предупреждать всякое желание откровенности, как перед престолом Бога.

Не внемлите, государь, клевете, очернившей служение мое и характер. Она не сообразна ни с собственным моим желанием оставить службу, когда в 1816 году все поступило под начальство графа Аракчеева, ни с значительностию дел, кои сдал, по высочайшему повелению, господину начальнику Главного штаба, ни с указом марта 23 дня 1816 г., причислить меня к геральдии с произвождением жалованья по 4000 р. Перед августейшим лицом вашего императорского величества готов, с несомненными, дрогоценнейшими для меня документами, доказать истинну слов моих и опровергнуть восставшую на меня злобу за незапятнанную преданность; зависть за доброжелательство императора; за презрение, оказываемое мной пороку. Государь! Я вручаю участь мою в руки вашего свыше земного величия. Справедливость ваша, государь, не отвергнет усердия верноподданного, готового доказать на опыте, что трудно превзойти в верности и преданности того, который ложью никогда не осквернил ни уст, ни пера, и который в полноте сердца есть и будет с глубочайшим блогоговением, всемилостивейший государь, вашего императорского величества верноподданный Яков де Санглен».

После отправления сего письма, 27 января в шесть часов утра, входит мой человек и докладывает мне, проживающему в деревне, что офицер, давнишний мой знакомый, желает меня видеть.

— Как его фамилия?

— Я спрашивал; он не сказал.

— Проси его.

Входит человек в мундирном сюртуке, с эполетами; подходит прямо ко мне и протягивает руку.

— Я узнал вас; вы фельдъегерь, — сказал я, не давая ему руки. — Мы с вами незнакомы; исполняйте данное вам поручение.

— Я докажу, что мы с вами знакомы, — отвечал он с поспешностию, и, выхватив из-за пазухи письмо, вручил мне.

Я распечатал. Это было собственноручное письмо князя Дмитрия Владимировича Голицына.

Вот оно:

«Милостивый государь, Яков Иванович! Государь император, вследствие всеподданнейшего письма вашего к его императорскому величеству, приказать соизволил объявить вашему высокородию, чтобы вы собрали, в присутствии фельдъегерского корпуса поручика Виммерна, все документы и акты, которые нужны вам для объяснения и доказательства того, что вы желаете объяснить государю. В сопровождении же поручика Виммерна отправляйтесь немедленно в Санкт-Петербург. Государь император приказать соизволил внушить вам, что поелику предоставлены вам средства, взять с собою все акты и документы, у вас имеющиеся, то уже никакия отговорки по сему предмету приняты быть не могут. Имею честь быть, милостивый государь! ваш покорный слуга князь Дмитрий Голицын».

Прочитав письмо, сказал я фельдъегерю:

— Мы все-таки с вами незнакомы, а разве познакомимся дорогою. Могу ли я взять с собою человека?

— Мне не приказано, а велено самому вам служить.

— Садитесь, — сказал я, — пойду собирать нужные бумаги.

— Нам нужно скорее ехать.

— Это уже извините; я человек семейный; мне нужно успокоить свое семейство. Мы отобедаем здесь и тотчас после обеда поедем. Вам велено мне служить; так служите. Я здесь помещик, вы мой гость; дорогой буду я вашим гостем.

— Как вам угодно.

Мы отобедали, уложили вещи; все семейство мое успел я успокоить, кроме незабвенной дочери моей Варвары, которая при прощаньи упала в обморок.

Мы выехали в санях фельдъегеря. Доехав до моей мельницы, сказал я ему:

— Что я делаю? Я здесь помещик, а еду как какой преступник. Воротимся, я велю заложить кибитку, и мы спокойно доедем до станции. Там уж везите, как хотите.

Нечего было делать; и мы воротились. Я хотел этим поступком доказать семейству моему и собравшимся крестьянам, что имею право поступать, как хочу. В Солнечной горе лошади были готовы, и мы стремглав, по-фельдъегерски, пустились в путь.

Здесь должен я отдать полную справедливость г-ну Виммерну: он успокоил меня, как родного сына; угождал моим капризам, которые я нарочно выказывал, чтобы не пасть духом. Я обязан много его человеколюбию и снисходительности. Мы сблизились дорогой. Он сообщил мне, что граф Чернышев[248] призывал его и именем государя приказал обращаться со мной с крайнею вежливостию, прибавя: «Де Санглен — человек достойный уважения». Это ободрило меня, и я смягчился в обращении моем с Виммерном.

Меня везли через Ярославль, потому что Закревский содержался в карантине[249] по случаю холеры в Вышнем Волочке. В Ярославле был странный случай: трактирщик отказал нам в обеде, потому что Виммерн не хотел меня назвать ему для доклада Полторацкому[250]. Виммерн закупил разной провизии, и мы обедали на первой станции от Ярославля.

На третий день приехали мы в Рыбацкую около полудня. Здесь обедали. По окончании стола сказал я Виммерну:

— Пора, кажется, ехать.

— Мне велено привезти вас в Петербург ночью.

Я задумался. «Ночью, — для чего это?» — спросил я самого себя и лег на диван.

— Я усну пока, — сказал я, обернувшись к спине дивана, и предался моим мечтаньям и догадкам, как будто это к чему повести могло. Однако это укрепило дух мой. «Будет, что Богу угодно», — сказал я и попросил чаю с ромом. Я думаю, если бы я попросил шампанского, и то бы мне отказано не было.

Смерклось уже, когда мы выехали из Рыбацкой и в половине осьмого часа подъехали к зданию Главного штаба. Виммерн ввел меня в комнату, где стоял часовой, который караулил бездну ящиков, готовых к отправлению в разные места России, с военными снарядами, и просил меня подождать, пока доложит о приезде моем дежурному генералу Потапову[251]. Через полчаса явился Виммерн и сказал мне:

— Потапов в Эрмитаже, где дается пиэса; я доложил ему о приезде вашем; он поспешил к Чернышеву, а этот к государю, который приказал Потапову немедленно ехать домой, чтобы вас принять.

Вдруг услышал я, что в коридоре запирают двери. Виммерн побежал один и, возвратясь, сказал мне:

— Пожалуйте к генералу; но закутайтесь в шубу и нахлобучьте шапку, чтобы никто вас не видал в лицо.

— Это что такое? — сказал я.

Виммерн закутал меня, надвинул фуражку на глаза и повел, как слепого. Долго вели меня; наконец остановили, сняли шубу, фуражку, и я очутился в большой комнате, похожей на столовую. Виммерн отворил находящуюся перед нами дверь, и я вошел в голубую комнату, род гостиной, где меня встретил Потапов и сказал мне:

— Мне очень жаль, что мы возобновляем знакомство в столь неприятное время.

— Я отнюдь не жалею, — отвечал я, — ибо честный человек выше всех жизненных обстоятельств, каковы бы они не были.

— Я этого от вас и ожидал, — сказал он мне. — Сядемте; вы, я думаю, устали. Я велю подать чаю.

Он подошел к снурку и позвонил. В соседней комнате сбирали чашки, и все утихло. Потапов вышел, принес чайный прибор и все к нему принадлежащее. Сделал чай, потчивал меня и сказал:

— Мы можем говорить свободно; никто нас не услышит.

Начался разговор следующий:

— Что вас понудило написать такое странное письмо к императору?

Я рассказал ему все вышеприведенное.

— Голицын скверный человек; сделал императору десять доносов, самых нелепых, на вас. Император хохотал; но вы двора не узнаете. Все то, что было при вас, того уже нет.

Таким образом разговор продолжался до ужина. Здесь произошло то же, что и во время чаю. Потапов сам принес ужин, тарелки и прочее; выпили шампанского за добрый успех. После ужина явился, по звонку, офицер в гарнизонном сюртуке с эполетами.

— Он отведет вам квартиру, прислугу и все, что вам нужно будет; приказывайте ему, и все исполнится.

Мы простились.

— C’est apparemment geôlier?[252] — сказал я Потапову, по-французски.

— Nоn, — отвечал Потапов, — il doit remplir tout ce que vous lui ordonnerez.[253]

Окутали меня опять, чтобы никто меня не узнал; повели через двор по лестнице и ввели в довольно большую комнату, — род прихожей, где стояли три человека в писарских сюртуках, с узким галуном по воротнику.

— Эти люди к вашим услугам, — сказал тот же офицер.

Два часовых стояли у дверей, которые офицер растворил.

Мы вошли; среди комнаты стоял большой стол, на котором лежали стопа бумаги, чернила и перья.

— Эта комната для ваших занятий, — сказал офицер; потом, отворив другую дверь, сказал: — а это ваша спальня.

— Как, — отвечал я, — эта зеленая кровать с госпитальными одеялами должна быть моею постелью?

Офицер стоял, как будто пораженный.

— Прикажете ее вынести? Как же будете вы почивать.

— На моей шубе; у меня есть и кожаная подушка, а эту прикажите вынесть.

Когда это было исполнено, спросил я офицера:

— Что значат эти часовые? Что я, под арестом, что ли?

— Так приказано, — отвечал он.

Я вышел в первую комнату, взял бумаги и написал Потапову следующее:

«По письму моему к императору, я просил добровольно предстать перед лицом его величества. Меня привезли. Со мной бумаги, писанные рукой императора Александра I. Часовые стоят у дверей, как будто сторожат арестанта; следовательно, и бумаги Александра под арестом. Прошу нас избавить от ареста, и часовых удалить. Бежать или выскочить из окна мне невозможно; слишком высоко, и я ни к тому, ни к другому не способен. Часовых не нужно меня стеречь! Яков де Санглен».

Я простился с офицером, сказав: «Отдайте эту записку генералу Потапову», лег, не раздеваясь, на свою шубу, и от усталости крепко заснул.

На другое утро, явился офицер с коробом, в котором лежали: чайный прибор, фунт чаю, бутылка рому и булки. Расставив все, сказал мой офицер:

— По приказанию императора, караула более нет.

— Как это случилось? — спросил я.

— Вашу записку отправил генерал Потапов к графу Чернышеву, а этот к императору, и велено снять караул.

«Это все идет изрядно, — сказал я про себя; — что-то будет далее?» К обеду принес мой офицер в медном судке подозрительного содержания кушанье. Опять пошла записка к Потапову:

«По милости в Бозе почивающого императора я имею 4 т. р. жалованья, и сверх того я не совсем нищий, чтобы глотать подобный обед. Я прошу позволения послать в лучшую гостиницу за приличным обедом».

Через час получил я от Потапова: ассогdé[254]. Но до этого не дошло; явились приставленные ко мне люди, накрыли на стол и подали славный обед.

— От кого? — спросил я.

— Не знаем, — был ответ.

Провел дня два в скучном одиночестве. На третий день явился ко мне Потапов.

— Наряжена коммисия для допроса; будьте готовы к одиннадцати часам, — сказал он мне.

— Я готов, — отвечал я, — а что? И вы член коммисии? — спросил я.

— Не удостоен, — отвечал Потапов. — Приходите ко мне, вас проведут с заднего крыльца; я введу вас в этот ареопаг, и сам уйду.

К 11 часам пришел я к Потапову.

— Вы в мелочах очень аккуратны, — сказал он, посмотрев на часы; еще десяти минут нет, лишь ударило одинадцать; — он отворил дверь, ввел в ту же голубую комнату, где вокруг стола сидели трое генералов, а четвертый стул был порожний.

Потапов ушел, и я сделал три шага вперед. Никто не трогался с места, и я тоже. Наконец встал граф Чернышев и сказал мне:

— Как мы давно с вами не видались, Яков Иванович!

— С тех пор, — отвечал я, — как вы после Бородинского привезли Кутузову орден Святого Георгия первой степени.

— А меня узнали ли вы? — спросил граф Орлов[255].

— Вы так выросли, что трудно было бы узнать того поручика, который после Бородинского сражения лежал в моей бричке.

— А это молодой генерал, которого вы знать не можете — это Владимир Федорович Адлерберг[256].

— Не сын ли того подполковника Адлерберга, который убит в Шведскую кампанию? — сказал я.

— Так точно, — отвечал он.

— Je suis donс en pays de connaissance; tant mieux![257] Граф Чернышев просил меня сесть на четвертый стул, и вот мы все уселись. Граф Чернышев открыл лежащий перед ним портфель, вынул из него бумаги и, подав мне, спросил:

— Вы это писали?

Я посмотрел и сказал:

— Это мое письмо к императору.

— По приказанию императора, растолкуйте нам его.

— Оно написано, кажется, по-русски, и если непонятно иностранцам, я не виноват.

— Начало вашего письма странно: какие это обстоятельства?

— Просто, польская война.

— Да, мы этого не поняли.

— А кажется, было близко.

— Государь приказал, чтобы вы нам представили все акты и документы, которые у вас в руках.

— Крайне сожалею, что не могу исполнить этого приказания; оно противуречило бы письму моему, в котором я изъяснил, что готов одному царю их представить; царь не умирает, а придворные сменяются.

— Мы доверенные особы у государя.

— Верю и радуюсь; а все-таки бумаг не отдам. Что касается до приказания государя, то я уже объяснил; теперь прибавлю только: может быть находится в них что-либо о вас, граф, чего вам знать не нужно.

— Так мы требуем от вас.

— Доложите государю, что у меня их отнять можно только у мертвого. Я пребуду верен императору Александру, который запретил мне кому-либо показывать; и я приказание его исполню, хотя и улыбки от покойного императора получить более не могу. Царь другое дело, от него ничего не должно быть скрыто.

— Что же? — сказал граф Орлов. — Яков Иванович прав; мы это доложим государю; увидим, что он прикажет.

Адлерберг пристал к нему, и граф Чернышев, немного с гневом, сказал:

— Так заседание наше кончилось.

Тут вошел Потапов. Граф Чернышев взял его под руку и начал о чем-то с ним говорить, а я разговаривал с Орловым и Адлербергом.

По окончании секретного разговора с Потаповым все разъехались; остались мы двое.

— Vоtrе ргеmiеr début à Рétеrsbоurg еst mаgnifique[258], — сказал мне Потапов.

— Хорошо! — отвечал я. — Да что-то будет далее.

— Чернышев объявил мне, — сказал Потапов, — государь желает, чтобы вы отвели де Санглену комнату у себя и чтобы он имел стол и все прочее у вас.

Вследствие чего меня вытащили из заточения. Часа через два приехал граф Чернышев и объявил мне, что государь приказал мне запечатать все документы тремя печатями, и чтобы я был уверен, что никто, кроме его, их не увидит.

Я спросил:

— Могу ли их препроводить при письме к государю?

— Он того ожидает.

Поселясь в новой моей чистой квартире, собрал все бумаги и отправил их за тремя печатями к государю при следующем письме[259]:

«Всемилостивейший государь! Верноподданническое мое письмо из Москвы, писанное в убеждении, что лично удостоюсь счастия изложить перед августейшим лицом вашим то, чем был, есть и чем быть готов, — желанного для меня успеха не имело. Я получил сию минуту, от гр. Чернышева, высочайшее повеление, представить все бумаги в запечатанном тремя печатями конверте к вашему императорскому величеству. Повинуясь священной воле вашей, повергаю оные к стопам моего монарха; но не могу, имея многих врагов, врагов истины святой, утаить перед вашим величеством, что желал бы укрыть оных от зависти и злобы. Вам доверял я, государь! в письме моем, по собственному добровольному побуждению, участь мою. Вам, справедливости вашей единственно доверяю я оную и теперь. Дерзаю изложить краткое описание бумаг».

Во втором отделении письма говорил я о службе и характере моем. Бумаги, сюда принадлежащие, суть: сдача дел начальнику Главного штаба, отданных под расписку директора канцелярии Главного штаба, князя Меншикова[260]; засим инструкция бывшего настоящего моего места директора Центральной канцелярии, все прочие мои должности были для открытия (сокрытия?) сей настоящей, которая разделялась на две части: 1) скрытая от министра принадлежала государю; 2) военного министра передана в оригинале начальнику Главного штаба; копия с последнего обо мне указа. Все аттестаты о службах моих. Краткое мое мнение о высшей полиции, коим государь повелел мне руководствоваться; к сему дерзнул я присовокупить две бумаги, кои докажут попечение мое и в деревне о благе ближнего. Наконец, благодарность комитета за труды мои во время ожидания в уезде холеры, от которой он избавился. Все сии бумаги свидетельствуют о моем служении и характере. Фельдъегерского корпуса поручик Виммерн может засвидетельствовать о плаче моих людей, безутешных, когда страшились лишиться своего благодетеля, видя меня отъезжающим с фельдъегерем.

В третьем отделении моего письма дерзнул изъявить желание представить августейшему лицу моего монарха мою правоту драгоценными для меня документами, писанными рукою моего императора. Это несколько записок императора, оставленных им у меня, за исключением тех, кои угодно было ему удержать у себя, — записок, драгоценных для меня, ибо доказывают отчасти те отношения, в кои я императором поставлен был. К сим присовокуплено мнение мое о министерствах, сочиненное по воле императорской, воспоследовавшей после продолжительного разговора о несвязности всего здания сего. Все заметки карандашом сделаны рукою императора. Вследствие сего уничтожено только Министерство полиции, а передача дел графу Аракчееву остановила известные мне преднамерения императора. Первое отделение и заключение верноподданнического письма моего содержат вкратце, что в нынешние времена каждый человек, чувствуя себя, по справедливости, способным на истинную службу, должен, хотя и был бы отринуть, предложить свои способности на пользу общую, и с откровенностью указать на то, что впоследствии времени вредным быть может. Здесь я останавливаюсь:

«Есть, государь, предметы, кои суть собственность царей; об них с другими говорить, о них писать не должно. Тайное глубокомысленное взвешивание предметов и твердое исполнение суть единственные средства к достижению государственной безопасности. Повергая, по воле вашей, все к стопам вашего императорского величества, скорблю, что бумаги лишены истолкования причин, производивших оные на свет. Это мертвые буквы. Душа, жизнь оных, были суждения государя. Исполняя священную волю вашего императорского величества, осмеливаюсь со слезами умолять вас, государь, приказать возвратить меня семейству, оставленному мной в горестнейшем об участи моей страдании. Добрый гражданин и верный сын Отечества узнается по тому, хороший ли он семьянин. С глубочайшим благоговением имею счастие быть, всемилостивейший государь, вашего императорского величества верноподданный Яков де Санглен».

Два дня провел я у Потапова весело и приятно. На третий день вошел он ко мне с запиской в руках от императора, писанной карандашем, следующего содержания:

«Пришлите мне вашего гостя сегодня, в семь часов вечера. За ним приедет фельдъегерь».

— Приготовьтесь, — сказал мне Потапов, — в половине седьмого часа пожалуйте ко мне.

Он вышел; хотя желание мое исполнилось, но как-то мне было не ловко. «В чем мне ехать? — думал я. — Напялить мундир, ордена? Гадко! Мундиром, орденами не удивишь; и стянутый, менее свободен буду. Поеду в моем черном сюртуке. Спросят; я не без языка. Решено». И я так пошел к Потапову.

— Что же вы без мундира? — спросил он.

— На что он? Привезли с фельдъегерем; прячут от людей; а я расфрантись. Так лучше, гражданин вселенной…

— Ну, как хотите; как бы это не взыскалось? Любит форму, вытяжку.

— Так и быть; пусть спросит, — отвечал я.

— Этого не будет; а арестовать можно.

Я засмеялся:

— Что ж, и это не дурно! Это только все усовершенствует. Привезли будущим с фельдъегерем, прятали и арестовали.

— А это что у вас?

— Портфель с бумагами.

— Этот не в моде.

— Я с ним ходил к императору Александру.

— Возьмите мой; он легче, и форменный.

Я переложил бумаги, и мы вышли в залу, где уже стоял чистенький, гладенький, напудренный фельдъегерь, готовый принять меня под свое покровительство. Он беспрерывно смотрел на часы; еще они не ударили семь часов, как фельдъегерь сказал Потапову:

— Пора, ваше превосходительство!

— С Богом! — сказал Потапов.

Мы простились, и я сел с фельдъегерем в сани. Кучер ударил по лошадям, и мы помчались во всю прыть по Дворцовой площади. Я полагал по направлению: не остановимся ли мы у маленького подъезда императора Александра? Нет! обогнули дворец и полетели по набережной.

«Ага! — думал я, — не в крепость ли?»

Вдруг лошади остановились неподалеку от бывшего Салтыковского подъезда. Фельдъегерь выскочил из саней и помог мне выйти. Мы вошли в обширные теплые сени; перед нами была стеклянная дверь, у которой стоял часовой. Фельдъегерь положил подле него мою и свою шубы, фуражки и отворил дверь. Мы входили по прекрасной мраморной лестнице, с позолоченными перилами, окончившейся маленькой площадкой. Фельдъегерь постучался в дверь тремя магическими ударами, что меня крайне удивило. Зазвенел ключ, и высунул из дверей голову человек в зеленом кафтане, с красным воротником и белой опушкой; он посмотрел и немедленно запер дверь на ключ. Через несколько времени дверь отворилась, и в дверях стоял сам император. Он указал пальцем фельдъегерю идти вниз, а мне махнул рукой войти.

Лишь я вошел, император запер дверь и скорым большим шагом пошел вперед; я за ним бежал с поспешностию. Мы прошли несколько комнат; наконец государь остановился в небольшой зеленой комнате, где вся мебель была обита зеленым атласом, а между двумя окнами стояло большое зеркало, у рамок которого стояли два канделябра, в каждом по шесть свеч. Император остановился посреди комнаты и рукой показал мне стать поближе, сказав:

— Вы хотели меня видеть; вот я.

Я поклонился.

— Я читал ваши бумаги, и жалею, что вы мне прежде не написали.

— Я имел счастие два раза писать к вашему императорскому величеству и получил ответ от графа Бенкендорфа[261].

— Я ничего не получал.

Я взял из портфеля два письма графа Бенкендорфа и подал государю.

— Это за этими господами бывает; они содержат все в тайне и отвечают за меня. Я прочел ваше мнение о жандармах; видел и решение брата; это его рука; по какому случаю это было?

— Маркиз Пиньятели из Вены прислал покойному государю план учреждения жандармов в России. Государь передал мне оный с тем, чтобы я подал о том свое мнение, которое ваше величество прочесть изволили.

— Да, вы не охотники до этой команды. Что вы о наших жандармах думаете?

— Я не знаю подробностей этого учреждения и судить о нем не могу.

— Вы избегаете ответа; можете говорить прямо.

— Если прикажете, то я, как верноподданный, должен вашему величеству признаться, что мне, как и всей России, эта команда не по нутру.

— Отчего это?

— Оттого ли, что верноподданническая преданность подданных вашего величества тем оскорбляется, когда к ней выказывается как будто недоверие, или что вообще доносы, делаемые по необходимости этого учреждения, вынудить могут царский гнев и тем разрушают тесную связь между любовию народа и царя.

— Мне ваша откровенность нравится. Я сам готов за правду умереть.

— Помилуйте, государь, это может быть необходимо в нашем положении, но не в вашем. Все мы молимся о сохранении дней ваших.

— Это умно и ловко, — сказал государь улыбаясь. — Я испытаю вашу откровенность; у меня есть донос на всю Россию князя Александра Борисовича Голицына[262]; он ужаснул меня. Нет пощады никому; по мнению его, я окружен изменниками, даже не пощажен князь Александр Николаевич Голицын[263], которого я люблю. Ему доверяю я жену, детей во время моих отъездов; еnfin nоus nоus сопvепопs[264] — прибавил государь, — и я должен в нем сомневаться. Вы были тогда сами действующим лицом; и о вас упомянуто. Вы можете мне объяснить все обстоятельства этого времени. Я вам отдам эти бумаги, объясните их, и не затрудняйтесь моими заметками, сделанными карандашом. Когда вы это окончите, пришлите мне все в запечатанном тремя печатями пакете.

С сими словами, государь вышел, но скоро возвратился с огромным фолиантом, большим оберточным листом, сургучем и печатью. Он приказал мне фолиант завернуть в бумагу и запечатать тремя печатями. Это была маленькая государственная печать. Когда я исполнил приказание, государь отдал мне пакет, сказав:

— Я буду ожидать вашего ответа на эту громаду. А ргороs[265], — прибавил он, — за что московский Голицын так на вас сердит?

— Не понимаю, государь! Вероятно, был обнесен, оклеветан окружающими его.

— А с Давыдовым[266] что у вас было?

— Тоже ничего, государь! Мы оба были выбраны начальниками над округами, учрежденными для охранения от холеры. Князь Голицын объявил в ведомостях о славном учреждении Давыдова относительно холеры и приказал всем руководствоваться его учреждениями. Я поехал к Давыдову; он оставил меня ночевать; учреждений я никаких не нашел; а на другое утро просил он меня выслушать сочинение: биографию генерала от кавалерии Раевского. Я откровенно заметил ему, что много либеральных, неуместных идей, печатание которых опасно. Он донес князю Голицыну, что я должен быть шпион; а князь Голицын довел это до сведения вашего императорского величества. Это было причиной моего всеподданнейшего письма к вам, государь!

— Как могли вы подумать, чтобы я поверил Давыдову, которого выгнал Паскевич[267] из армии; а этого я уважаю, как только сын может уважать отца; и тому Давыдову верить, который у театра дрался с простым жандармом.

— Я всего этого, государь, не знал.

— Я читал и письма брата к вам, я желал бы их оставить у себя.

— Противиться воле государя я не смею, но не могу скрыть моего прискорбия разлучиться с ними. Это лучшие доказательства для детей моих лестных отношений императора.

— Это похвально, если вы ими так дорожите. Я удержу только те, которых в партикулярных руках оставлять не должно, а прочие возвращу.

— Как вам угодно, государь!

После этого государь махнул мне рукою в знак прощанья.

Я подошел к государю и сказал: осмеливаюсь просить ваше императорское величество позволить мне уведомить жену и детей[268] о счастливом прибытии и что я свободен в Петербурге.

— Скажите Потапову, послать фельдъегеря.

— Ради Бога, государь, не фельдъегеря! Это опять всех перепугает; позвольте писать по почте.

— Пишите, что вы были у меня, что я вами доволен.

Я поклонился.

Государь проводил меня, отворил дверь, закричал: «Фельдъегеря!» Я опять поклонился. Государь кивнул головою и запер дверь. Возвратясь к Потапову, нашел я тут графа Чернышева и графа Орлова.

— Где вы так долго были? — спросил Чернышев.

— У государя, — отвечал я.

— А это что? — спросили все.

— Пакет, полученный от государя; посмотрите на печати.

— Что такое?

— Третьего дня хотели вы взять меня к допросу; ныне вы все в этом пакете; и мне приказано подать мое мнение.

— Коли вам нужен хороший писец, — сказал Чернышев, — то я его вам пришлю.

— Понимаю, ваше сиятельство; и писарь вам перескажет, что он переписывал, а мне велено содержать все в тайне. Покорно благодарю; сам кое-как перепишу.

Обратясь к Потапову, сказал я:

— Покойный государь по вечерам поил меня чаем; нынешний государь этой соurtоisie[269] не имеет; не угодно ли вам вознаградить это лишение? Язык изсох.

Подали чаю; начались расспросы, где государь меня принял. Я им рассказал. Хотели узнать, что государь говорил.

— Это спросите у самого царя, а мне повелено молчать.

Граф Чернышев взял меня под руку, сказав:

— Я объявил Потапову, что государь приказал каждый день, после обеда, возить вас по городу в карете и показать вам все постройки.

Пришедши в мою комнату, я тотчас принялся читать порученный мне фолиант и на каждый пункт писал мои опровержения.

Прописывать здесь огромный этот донос и почти не менее обширное данное мной опровержение было бы не у места.[270] Скажу вкратце: донос был едва ли не на всех, окружавших покойного государя и оставшихся при Николае I. Все были объявлены иллюминатами: князь Александр Николаевич Голицын, Кочубей, Сперанский и прочие; сам император Александр, даже митрополит Филарет, без малейших доказательств[271].

Я все опровергал, с надлежащими доводами, и объявил доносителя фанатиком.

Следствием того было освобождение князя Андрея Борисовича Голицына из Шлиссельбургской крепости[272], а с ним вместе и купца Варгина[273].

Окончив огромный этот труд, я отправил его к императору, как приказано было, за тремя печатями. Государь был им доволен, сказав:

— Я вашей бумагой доволен; у вас лица в стороне. Вы доказываете и опровергаете все самими происшествиями и духом того времени; но я вам приказываю, когда выпущу князя Голицына, с ним не знакомиться и никакой переписки не иметь.

На другой день получил я от графа Чернышева следующее письмо:

«Санкт-Петербург. 12 февраля 1831 г, № 83.

Милостивый государь Яков Иванович! Государь император был весьма доволен лично представленными вами его императорскому величеству сведениями и объяснениями по делам, до прежней вашей службы относящимся. Высочайше поручить мне соизволил изъявить вашему высокородию его величества благоволение, в знак коего государь император жалует вам подарок, который вслед за сим, по получении из кабинета, мной к вам доставлен будет.

Засим его величество, не находя более нужным пребывания ваше в Санкт-Петербурге, дозволил вам возвратиться к семейству вашему, повелев мне доставить к вам прилагаемые при сем 3000 р. Сообщая вашему высокородию о таком всемилостивейшем соизволении его императорского величества и покорно прося уведомить меня о получении препровождаемой суммы, имею честь быть с достодолжным почтением вашим покорным слугою Граф А. Чернышев».

Едва успел я прибыть в деревню к своему семейству, получил я от князя Андрея Борисовича Голицына письмо, в котором приглашает меня приехать к нему в деревню его, князя Голицына, для пояснения ему по сделанному мной опровержению его бумаг. Я не отвечал ему, а по высочайшему повелению отправил его письмо к государю; но откуда мог князь получить о сем сведения — не понимаю! Я получил следующий ответ от графа Чернышева:

«9 июня 1831 года, № 310.

Милостивый государь Яков Иванович! Государь император, прочитав всеподданнейшее письмо ваше от 28 мая, высочайше поручить мне соизволил вас уведомить, что его величество с удовольствием усмотрел из оного новое доказательство верности и усердия в выполнении обязанности верноподданного и изъявляет вам за сие монаршее свое благоволение и уверенность его величества, что похвальные правила, на коих все действия ваши основаны, не оставляют никакого сомнения, что вы всегда в подобных случаях поступите совершенно так, как теперь с письмом князя Голицына.

Сообщая вам о таковом отзыве его величества, имею честь быть с истинным почтением вашим покорнейшим слугою, граф А. Чернышев».

Рассказы Якова Ивановича де Санглена

Сперва почитаю обязанностью познакомить вкратце правнуков и поздних моих читателей со мной и моею фамилиею. Та фамилия, которую я носил и передал детям своим, не есть настоящая, настоящий только герб мой.

Отец мой под именем de Sanglain, a chevalier de la Payre под собственным своим. Отцу моему прислано было из отечества 40 000 руб., и в 1775 году женился он в Москве на девице Brocas. Плод этого брака в 1776 году 20 мая был я, на квартире в доме Тележникова, у Покровских ворот.

Chevalier de la Payre в 1812 году погиб от рук своих соотечественников, когда отец мой уже давно покоился в земли, оставив меня четырех лет. Chevaler de la Payre явился перед вошедшими в Москву французами в темно-синем своем мундире, с красными обшлагами и шляпе с белым бантом. Завязалась ссора, зачем на шляпе его не нововведенный бант tricolore! Слово за слово. Французы, выбраня его vilain royaliste[274], бросились срывать с него мундир, шляпу. 85-летний старик обнажил шпагу и пал, защищая мундир и белый бант своего короля. Morand, умерший долго после выхода французов из Москвы, пересказал мне этот последний подвиг родственника моего chevalier de la Payre.

Говорить о своей молодости было бы только удовлетворением самолюбия, а читателю не доставило бы ни малейшего удовольствия.

Выпишу из моей жизни единственно те моменты, которые более или менее имели влияние на будущую судьбу мою.

Я лишился отца на пятом году своего возраста. Первой моей наставницей была мать моя, и библейская история с картинками, по которой училась она сама, была и моим первоначальным чтением. Книга эта хранится и ныне у меня с достодолжным почтением. Семи лет отдали меня в пансион.

Малейшая невежливость против дамы (в годы моей молодости) наказывалась со стороны всего прекрасного пола жестокой холодностью, а со стороны мужчин пренебрежением…

Личное оскорбление заставило его забыть ту пользу, которую он отечеству принести бы еще мог.

Я шести лет находился при сем отличном человеке, раздавал бедным его благодеяние с соблюдением величайшей тайны. Сколько мог бы представить я примеров благодетельных его поступков, но я обращусь к самому себе. Открыв мне дом свой и присовокупив меня таким образом к семейству, он всячески старался дать юности моей нравственное направление. Никогда не оскорблял он чести офицерской грубыми словами, выговаривал ошибки милостиво, передавал всякие свои понятия о чести, о службе и обязанностях благородного человека, которые подтверждал примерами своими. Приучил меня к приятности делиться с ближним и взирать на все свыше обыкновенной земной точки. Сколько я обязан сему возвышенному человеку за данное юности моей направление к добру, я того высказать не в силах! Пусть выразит это слеза, падшая на бумагу при воспоминании об оказанных им мне благодеяниех! Расскажу только об одной моей шалости, в которую вовлечен был более самолюбием, нежели из внутреннего желания показать пренебрежение к мертвым и к святыне. Но урок, данный мне адмиралом, сильно пробудил во мне не только должное уважение к церкви, но и любовь к религии, которая тогда между немцами ослабевать начала.

В то время почитался в Ревеле г-н N. (Август Коцебу[275]?) как драматик, романтик, поэт величайшим гением, прославивший и озаривший все Остзейские провинции. Я, как молодой человек, взирал на него, как на никоего древнего полубога, верил его словам, как святыне, а подражать ему во всем почитал обязанностию просвещенного человека. Вступил в число тех избранных, которые имели счастие разыгрывать с ним вместе его пиэсы на театре, все любители Талии и Мельпомены. Однажды г-н N., в день своего рождения[276], собрал несколько из сих избранных, в числе которых находился и я, в намерении отпраздновать у него на вечеринке этот знаменитый день для романтиков и поэтов. Пили чай, сели ужинать за скромную трапезу. Нынешней роскоши тогда у авторов не было: два блюда, бутылка вина, пива вволю и вместо десерта вареный чернослив составляли этот великолепный ужин. Но зато сколько ума, остроты, либерализма сыпалось из уст хозяина на восторженных посетителей, которые в свою очередь, по мере сил, старались не отставать в любезности от главы поэтов, авторов и актеров!.. Ударило 11 часов. Г-н N. потребовал молчания и, возвыся голос, предложил гостям своим следующее:

— Доселе праздновали мы рождение мое, как и все почти профаны, не одаренные Аполлоном талантом поэзии. Рождение автора отличаться должно чем-либо особенным, разительным, поэтическим. Приближается час явления духов, пойдем все провесть ночь в церкви святого. Николая, где лежит лишенный почести погребения бальзамированный труп герцога де Круа[277].

Общее рукоплескание было ответом на это предложение, и все гости с хозяином à la tête[278] пошли весело на пирушку к назначенному месту.

Вот мы уже на древнем кладбище, окруженном столетними липами и пересекающимися в разных направлениях густыми аллеями. Подходим к церкви, дверь заперта. Отыскиваем кюстера[279], который за один серебряный рубль (тогда рубль 10 копеек монетою) отворил нам вход во храм. Всех было человек до десяти. Мы вошли в первое отделение церкви, где на правой стороне, за стеклянными дверями, стоял на возвышении окрашенный тогда зеленой краской гроб герцога де Круа.

— Сперва сюда, сказал г-н N. (Август Коцебу?), мне нужно с ним переговорить.

Вошли, вынули по его приказанию тело из гроба и поставили в угол. Г-н N. стал перед ним, снял шляпу, все последовали его примеру, и в речи, им говоренной, упрекнул герцога в трусости, оказанной под Нарвой в 1700 году[280], и осудил его за такой малодушный поступок стоять всю ночь в углу, пока мы проведем ее в его соседстве. После такого подвига отворил кюстер на тяжелом блоке висящую узенькую дверь, мы вступили в храм. Церковь эта до 200 лет перед сим была римско-католическая, и в ней еще оставались многие памятники того времени. При входе находился Confessional, место, окруженное решеткою с дверью, где священник исповедывал приходящих.

— Вы в мундире, при шпаге, — сказал мне г-н N., — вам должно занять это место, дабы здесь, у входа, в случае нападения, вы могли нас защитить от нечистой силы.

Признаюсь, мной овладел какой-то безотчетный страх; вся эта шутка казалась мне неприличной, я готов был бежать. Но как на то решиться? — Осмеют. И бежать, когда сам г-н N. предводительствовал нами? Мы шли прямо к алтарю, между колоннами, украшенными латами, шишаками, копьями рыцарей, которых тела погребены были под ногами нашими. Г-н N. назначил место каждому особенно и в отдаленности друг от друга. Все уселись, а я пошел в мой конфесьонал. Из всех членов моей собратии я был летами (всех) моложе, мне минуло 18 лет. Признаюсь еще раз, страх овладел мной; я задвинул, вероятно, из предосторожности от злых духов, внутреннюю задвижку у дверей моего конфесьонала и сел в раздумье на лавочку. Кюстер ушел с фонарем, и мы остались в темноте; ибо слабый свет луны, проникавший сквозь стекла окон, замалеванных гербами и другими разноцветными рисунками, не позволял нам ничего различать. Присовокупите к этому мысль о святости места, холод, сырость, ночное время, близость герцога де Круа, это молчание гробов, — и вы легко представить себе можете неприятное положение молодого прапорщика. Вдруг пролетело что-то по церкви, ударилось о щиты, колонны, взвивалось вверх, опускалось вниз и опять поднималось. Через несколько времени слышен был шорох по каменному полу, как будто извивалось по нему несколько огромных змей. Наконец дверь, род калитки, скрипнула, и я услышал страшное стенание, как будто умирающого насильственной смертью. Ужас овладел мной, но дверь моя заперта, думал я, — ко мне никто войти не может, завернулся в плащ, и, благодаря молодости, заснул. Просыпаюсь, уже солнце взошло, слышу говор, хохот, вылезаю из норы своей и вижу сквозь решетку церковнослужитей. Они мели церковь, и между ними узнаю нашего кюстера. Куда давались товарищи мои?

— Они разбежались, — отвечал, улыбаясь, кюстер, — мы до свету сюда пришли, и уже здесь никого не было. Как это вы уцелели?

Какое торжество! Честь мундира сохранена без пятна, и, кажется, я не струсил[281]. Бегу домой, рассказываю с важностью первому встретившемуся мне знакомому мой подвиг, другому, третьему; но хвастовство это было причиной той справедливой неприятности, которой я подвергся.

Адмиральше моей рассказала одна дама этот подвиг наш с некоторыми прибавлениями, как будто недостаточно было и того, что мы сделали. Адмиральша довела это до сведения адмирала моего, и меня потребовали налицо. Здесь попался я в расставленные мне сети. Адмирал приказал мне по обыкновению принести из канцелярии зоготовленные бумаги для подписания. Это было исполнено, и он приказал мне их читать. Некоторые он подписал, другие переправил и велел отдать переписать. Когда я возвратился за новыми приказаниями, адмирал, как будто мимоходом, спросил улыбаясь:

— Ну, как отпраздновали вы рождение господина N?

Я обрадовался случаю как можно живее передать начальнику все слышанное, виденное и содеянное на сем пиршестве. Странно показалось мне, что лицо адмирала при рассказе моем становилось более и более серъезным. Но я продолжал бодро свое повествование, не забывая выставить поярче трусость товарищей, а свое мужество, и для того скрыл, что в церкви проспал до утра.

— Это все? — спросил адмирал с холодностью, которая меня поразила. — И вам не стыдно, молодой человек, тщеславиться поступком, который всех вас срамит в глазах порядочных людей? Знаете ли вы, что такое церковь, когда обращаете ее преступно в место вашего кощунства, и за что опозорили вы тело давно опочившего несчастного человека?

Тут представил он мне всю важность моего проступка. Он говорил так сильно, убедительно, вместе с тем так трогательно, что непроизвольно на глазах моих навернулись слезы. Адмирал увидел это и тотчас смягчился.

— Вы молоды, — продолжал он, — будьте осторожнее в выборе друзей и бесед ваших. Желание блеснуть в сообществе господина N. вас увлекло. Если хотите удержать мое хорошее о вас мнение, то удаляйтесь от подобных обществ.

Этот урок так сильно подействовал на меня, что я отказался от театра, и мало-помалу оставил большую часть членов этого общества. Хотя сим отречением я нажил кучу врагов и самого г-на N. (Августа Коцебу), но я имел довольно силы этим пренебречь и обрел ту выгоду, что этот случай направил мой ум и сердце к религии, и во все течение жизни со стези религиозной я никогда не совращался.

Я слишком долго, может быть, останавливаюсь на предмете, маловажном для читателя, но я хотел познакомить его с великодушным, отческим обращением начальников тех времен с своими подчиненными, и как счастливы были родители, поручая детей своих более милостивым наставникам, нежели суровым командирам.

Служба моя была легка (и т. д. см. «Русскую старину», 1882, декабрь, с. 449).

В 1790-х годах и в начале XIX века велика была (в среде русских офицеров) сила общого point d’honneur. Мы по приезде в Москву ни к кому не являлись, часто не знали имени и фамилии г-на командира или г-на обер-полициймейстера. И никогда ни о какой глупости или шалости офицера в обществе не слыхали. Чем же это держалось? Амбицией. Честь была не на словах, а в сердце и делах. Она едва ли не составляла главную часть души, а пример подавали вельможи, прибавлю: военные. Тогда ни единый дворянин, разве больной, горбатый и проч. не начинал службы с чина коллежского регистратора (и т. д. ibid., с. 455).

В высших сословиях и беседах никогда, и всюду соблюдался тот же этикет, как и при дворе. Даже и купеческие дома (и т. д. ibid.).

Многие вельможи следовали высокому примеру императрицы Екатерины II и в своей частной жизни.

Окно государыниной (императрицы Екатерины II) опочивальни выходило на так называемый черненький дворик. Случайно подошла она к нему утром и ужаснулась, увидев страшное количество привезенной на императорскую кухню провизии. Вдруг явилась и куча салазок. Главный повар, отобрав нужное для императорского стола, раздавал лишнее, которое поваренки укладывали на салазки и увозили со двора. Императрица открыла форточку и, погрозив пальцем, вскричала:

— Право, пожалуюсь на вас обер-гофмаршалу. Смотрите, беда будет!

Последний, узнав о приключившемся, явился к государыне и просил позволения наказать виновных.

— Хорошо, — сказала императрица, — но надобно сперва узнать, куда они все это сваживают?

По строгому исследованию, обер-гофмаршал доложил, что кухмемейстеры отправляют все к своим семействам.

— Кормятся от моего стола, — отвечала государыня, — а я думала, уж не продают ли? А коли так, пусть их кушают на здоровье. Смотри только, чтобы не свезли всего, а то мне нечем будет кормить гостей моих.

Как снисходительна она была, а по ней и вельможи… (ibid., с. 460).

Однажды граф Салтыков[282] поднес императрице Екатерине II список о производстве в генералы. Чтобы облегчить императрице труд и обратить ее внимание, подчеркнул он красными чернилами имена тех, которых производство, по его мнению, должно было остановить. Государыня нашла подчеркнутым имя бригадира князя Павла Дмитриевича Цицианова[283].

— Это за что? — спросила государыня.

Граф отвечал:

— Офицер его ударил.

— Так что ж? Ты выйдешь от меня, из-за угла накинется на тебя собака, укусит, и я должна Салтыкова отставить? Князь Цицианов отличный, умный, храбрый офицер; им должно дорожить; он нам пригодится. Таких людей у нас немного!

И собственноручно отметила: «Производится в генерал-майоры». Екатерина не ошиблась; князь Цицианов оправдал ее мнение — пригодился!

Во второй день моего приезда в Санкт-Петербург встретился я с одним из наших офицеров О… На вопрос его:

— Где ты остановился?

— У Демута[284], — отвечал я.

— Что платишь за обед?

— Рубль.

— Ого, брат, видно у тебя денег много.

— Не слишком; да делать нечего, есть надобно.

— Коли хочешь дешево и славно отобедать за императорским столом, то приди завтра ко двору в двенадцать часов и стань у фонарика. Коли прежде меня придешь, то выжди меня, а то я подожду. Не забудь только взять двадцать пять копеек.

Признаюсь, я ничего не понял, однако в 12 часов явился в назначенном месте; вскоре пришел и покровитель мой. Мы вошли во дворец, поворотили направо и между колоннами пробрались до императорской кухни. Все поваренки поклонились моему товарищу, и он подошел к человеку пожилых лет, указал на меня, и нас впустили в боковую комнатку. Стол был накрыт.

— Садитесь, — сказал мой лейтенант, — отведайте царского кушанья и царского вина.

И в самом деле, мы славно отобедали. Никакого нет сомнения, что мы и на второй и третий день не преминули воспользоваться этим благоприятным случаем, положив каждый раз на стол по 25 копеек ассигнациями. Кто их получал, неизвестно. На пятый день, накормив нас сытно, объявили нам печальную весть, что обеды наши прекращаются. Причина была следующая. Какой-то шпион, виноват, тогда ни людей этих, ни слова этого не существовало, а просто какой-то мерзавец донес о наших обедах гоф-маршалу, и этот императрице, которая приказала узнать, кто эти обедальщики? К счастию, никто фамилий наших не знал. Гоф-маршал мог только донесть, что это флотские офицеры, а о деньгах умолчено было.

— Я так и думала, — сказала императрица, — у моряков науки много, а денег мало; пусть их кушают. Прикажите только, чтобы они на кухню не весь флот вдруг приглашали.

И мы по старому ходили обедать.

Александр Дмитриевич Балашев, быв еще камер-пажем, носил за императрицей Екатериной II ментик ее. Однажды, сидя в камер-пажской комнате, он заснул, и ментик, Бог весть каким образом, исчез. Проснувшись, он горько заплакал. Государыня услышала рыдание, вышла и сказала:

— О чем плачешь ты?

Он пал на колено и, проливая слезы, рассказывает про свое несчастие.

— Встань, — сказала императрица, — плачь о том, что на службе заснул, а не о ментике. Стыдно, что скажут товарищи? — И протянула ему милостиво руку в знак прощения.

Я слышал долго после кончины Екатерины, от князя Николая Григорьевича Репнина[285], которому пересказывал дед его, фельдмаршал князь Николай Васильевич Репнин[286], сдедующий рассказ. Императрица желала прокатиться в санях с графом Кириллой Григорьевичем Разумовским[287]. Она садилась уже в сани, когда пробрался сквозь толпу, собравшуюся посмотреть на свою государыню, крестьянин и подал ей бумагу. Государыня приняла оную и приказала крестьянина продержать в карауле до ее возвращения. Прибыв во дворец, она поспешила прочесть просьбу крестьянина, которая вкратце была следующего содержания: крестьянин винился в том, что несколько лет тому назад бедную дворянку, которая ежегодно ездила собирать с помещиков новину, рожь, гречу и прочее и на возвратном пути всегда останавливалась у него, он убил. Терзаемый несколько лет угрызениями совести, явился он в суд объявить о том, просил наказания, чтобы освободиться от барыни, которая преследует его день и ночь. Приняли крестьянина за сумашедшего, отправили в тюрьму, продержали несколько месяцев и отпустили домой. Но барыня от него не отставала. Он бросился к ногам губернатора, просил строгого наказания, чтобы тем избавиться от преследования мертвой барыни. Его наказали плетьми, а барыня тут как тут. Он прибыл, наконец, в Петербург испросить у императрицы милости велеть его так наказать, чтобы барыня навсегда оставила его в покое. Государыня, прочитав бумагу, задумалась и потребовала к себе Шешковского[288]:

— Прочти эту бумагу, — сказала она, — и подумай, что нам делать с этим крестьянином?

А между тем прислонилась к окну и стояла в глубоком раздумье.

Шешковский, познакомясь с прошением, отвечал:

— Позвольте мне, ваше величество, взять крестьянина с собою; он навсегда забудет свою барыню.

— Нет, — возразила императрица, — он уже не нам подвластен; некто выше нас с тобою наложил на него руку свою, и барыня останется при крестьянине до конца дней. Прикажи его отправить домой и дать на дорогу пятьдесят рублей денег.

Этот случай, говорит Н. Г. Репнин, подал императрице мысль учредить совестные суды.

Однажды в близком обществе эрмитажных собраний была императрица Екатерина II очень весела. Играли в горелки, бегали, хохотали и вдруг довольно громко… Один сметливый флотский офицер, лейтенант, допущенный в общество за искуство вздергивать нос кверху и книзу, услышал странный звук, пал на колено и просил пощады.

Императрица сказала ему, улыбаясь:

— Кто так искусно умеет пользоваться ветром, достоин быть произведен в следующий чин. Поздравляю вас, господин капитан-лейтенант.

В тот же вечер, возвратясь в свои аппартаменты с графом К. Г. Разумовским, императрица сказала ему.

— Как бы мне хотелось подслушать двадцать или тридцать дураков, рассуждающих сериезно о каком-нибудь деле, и, судя глупо и криво, почитали бы себя умными.

— Прошу ваше императорское величество, — отвечал граф кланяясь низко, — завтра пожаловать к нам в общее присутствие сената.

Граф Кирилл Григорьевич Разумовский под старость лет удалился на покой в Москву; по своему сану, как фельдмаршал, по богатству, имел он, так сказать, свой маленький двор, где возобновлялись сцены большого царского двора. Всякий день был у него стол на 100 кувертов, и каждый военный офицер имел право, записавшись накануне у швейцара, быть во всей военной форме за его столом. Натурально, что число бедных было более числа гостей, составлявших компанию графа. Главный дворецкий указывал вежливо каждому место по его чину. Граф выходил с своими гостями, кланялся и, обращаясь ласково ко всем, говорил: прошу садиться. Приметно было, как он заботился, чтобы всех равно угощали, достаточно было ему кивнуть головою, и столовый дворецкий бежал исправлять недостатки.

Домовый дворецкий жаловался графу на лакеев, обирающих огарки из люстр и жирандолей и проч., когда они могли бы еще гореть на другой вечер.

— Какое воровство, — сказал граф. — Вот мы их поймаем; скоро будут мои именины, съедется почти вся Москва. Сочти, сколько выйдет свечей в этот вечер.

На другой день этого празднества докладывает дворецкий, что вышло семь или восемь пудов.

— Хорошо, — отвечал граф, — попались! Смотри только, чтобы всякий вечер выходило столько же; огарки пусть лакеи делят между собою. Коль скоро будет порядок, так и воровать перестанут.

Граф Разумовский поехал на бал в благородное собрание; пока он проводил время в собрании, гусару его показалось скучно, — он заснул. Начали разъезжаться, граф выходит, кличет гусара. Полиция засуетилась, отыскали гусара, будят его, он ищет соболью шубу — ее нет.

— Холодно! Подай шубу! — восклицает граф.

Гусар кидается ему в ноги:

— Виноват, ваше сиятельство, заснул, шубу украли, ради Бога, не сказывайте дворецкому!

— Вставай, дурак! — сказал граф, улыбаясь, и пошел с лестницы.

Карета подана, гусар, отворяя дверцы, просит опять графа не сказывать дворецкому.

— Скорей запирай дверцы! — кричит граф. — Холодно!

Подъехали к дому, гусар, высаживая графа, опять просит слезно не сказывать дворецкому.

— Хорошо, хорошо! Пусти скорей, — прервал его граф, — ты только молчи, а я не скажу!

На другой день дворецкий докладывает:

— Соболья шуба вашего сиятельства пропала!

— Что за вранье! Статься не может, спроси у гусара!

— Я спрашивал, он твердит одно: не знаю.

— Поди спроси еще раз.

Дворецкий возвратился:

— Он, ваше сиятельство, все то же говорит: не знаю.

— Ну, а ты что суетишься, хлопочешь? Видно, знает про шубу гусар да я. А тебе какое дело? Отстань!

Разумовскому понравилась физиономия одного офицера, который всякий день обедал у него. После обеда велел он дворецкому спросить фамилию, указывая на офицера. Узнав оную, он приказал его позвать.

— Не служил ли твой отец майором в моем полку?

— Служил, ваше сиятельство.

— Честный и хороший офицер, я часто его употреблял; жив он?

— Давно скончался, лет десять, ваше сиятелъство.

— Ты один сын?

— Нас три брата и четыре сестры.

— Гм! — проворчал граф, — имение есть?

— Очень мало, ваше сиятельство.

Фельдмаршал взял лоскуток бумаги, написал что-то и вручил офицеру, сказав:

— Отдай, пожалуйста, моему дворецкому.

Офицер получил 500 рублей. Видно, это ему понравилось. Через несколько времени подал он прошение о вспомоществовании и, не получив отказа, повторил. Наконец это показалось графу частенько. Увидев после обеда офицера, опять идущего с бумагой в руках, он поспешил в другую комнату и притворил за собою обе дверцы. Офицер заметил, что двери неплотно притворялись к полу, пропустил сквозь эту щелку свое прошение и стал перед дверьми. Через несколько минут бумага воротилась тою же дорогой, но была свернута другим образом. Офицер догадался, что граф ее прочитал, развертывает и читает следующее, подписанное рукою графа дворецкому: «Выдать такому-то офицеру 1000 рублей, взяв с него сперва расписку, что не прежде явится просить денег, как через 6 месяцев».

В Почепе доносят графу довольно правдоподобно, что управитель его обкрадывает. Сгоряча пишет он к сыну своему, Алексею Кирилловичу[289], жившему в Петербурге: «Алексей! Приезжай счесть моего управляющего». Между тем граф рассматривает подробно дела и находит всюду порядок, верность в счетах и денежных сумм, за исключением маловажных неисправностей, — и удостоверяется, что сделанный ему донос основан более на зависти и клевете, нежели на злоупотреблении данной управителю доверенности. Что делать? А граф Алексей Кириллович уже едет. Желая удалить невинного человека от всех неприятностей, а от сына скрыть поспешность свою, приказывает он призвать управителя.

— Алексей едет, — говорит ему граф.

— Слышал ваше сиятельство.

— Слышал! Так утекай!

— Помилуйте, ваше сиятельство, у меня семейство, вещи, я без денег.

— Возьми сколько надобно подвод и вот тебе две тысячи рублей, только, пожалуйста, утекай.

Управитель бросился ему в ноги.

— Ну, полно, — сказал граф, — утекай.

Через два дня после отъезда управляющего приехал и граф Алексей Кириллович поздно вечером. Фельдмаршал уже лег почивать. На другой день, утром, встречает граф сына своего следующими словами:

— Здравствуй, Алексей, а управитель-то утек!

Однажды вздумалось графу играть в шах и мат.

— Спроси, — сказал он дворецкому, — не знает ли кто этой игры.

Явился армейский капитан. Граф, видя, что капитан ведет игру строго, не спускает ему ничего, не поддается, и даже выиграл у него две партии, крайне этому обрадовался.

— Ого! — сказал граф. — Будем всякий день вместе играть.

Это продолжалось несколько времени, как вдруг капитан исчез.

— А где мой игрок? — спросил граф.

Доложили, что он уехал в полк.

— Немедленно его возвратить, — сказал граф.

И повеление фельдмаршала было исполнено.

— Что ты так поспешно бежал? — спросил граф при входе капитана.

Последний сознался, что он поехал было защитить сестер от графского приказчика.

— Моего? Разве сестры к тебе писали?

Капитан подает письмо, но граф повелительным тоном приказывает читать ему самому. Когда капитан кончил читать, граф с негодованием сказал:

— Мошенник! А сколько у вас душ?

— Шестнадцать, — отвечал капитан.

— А у меня?

— Восемьдесят, ваше сиятельство.

— Гм! Понимаю, — продолжал граф. — У меня с тобою и сестрицами твоими чересполосное владение.

— Точно так-с.

— Ну, ныне обыграй меня опять в шах, а завтра утром прошу пожаловать. Я это дело порешу.

Является капитан.

— Повозка, лошади и подорожная для тебя готовы. Вот и деньги на дорогу: потому что ты едешь по моему делу. Этот пакет отдай сам приказчику моему в руки. Прощай! Да скорее возвратись, без тебя некому меня обыгрывать.

Капитан вручает приказчику пакет, и каково было его удивление, когда последний, прочитав графское повеление, бросается перед ним на колени и целует его руки. Вся деревня, и с приказчиком, была подарена капитану и сестрам его в вечное и потомственное владение. Возвратясь в Москву, капитан был встречен графом сими словами:

— Ну, что? Приказчик присмирел?

Вместо ответа капнула слеза благодарности на руку графа, которую капитан целовал не у вельможи, а у благодетеля.

Граф Петр Борисович Шереметев[290] отличался тоже благотворительностью. Всякий день являлось к столу его неопределенное число знакомых, приятелей, но большей частью бедных служащих и отставных чиновников, которые сверх того получали от него пенсию. В Рождество, Новый год, Светлое Христово Воскресенье и прочие праздники рассылались по знакомым подарки, а к бедным вспомоществование деньгами и провизией. Летом граф живал в Кускове. Всякое воскресенье выезжала туда половина Москвы, и, не говоря о гостях у графа, скажем только, что приезжие угощались в японском домике и других беседках чаем, булками и прочим, а простой народ вином, пивом от гос теприимного хозяина.

Должно сожалеть, что граф Николай Петрович Шереметев Бог весть по каким причинам, немедленно после смерти отца сломал на Никольской улице в Москве дом, в котором он жил. Как приятно было бы взглянуть, как и в Кускове, на комнаты вельможи, который столько благотворительности изливал на Москву, и пышной своею роскошью удивил принца Генриха Прусского[291].

Возможно ли умолчать о графине Анне Родионовне Чернышевой[292]? Сколько осталось в неизвестности ее благодеяний! Потому что она тщательно старалась скрывать их. Как-то услышала она об одной вдове почтенного чиновника, которая, по бедности, мыла кружева на бедную старуху, обращающуюся с ней очень дурно. Она купила ей дом, снабдила ее всем нужным, определила ей денежную пенсию, и эта облагодетельствованная ею вдова умерла в полной уверенности, что все это получила она от Ф. П. Ключарева, бывшего тогда адъютантом у графа Захара Григорьевича Чернышева[293], и от жены Ключарева, потому только, что они были исполнителями воли графини.

Князь Николай Васильевич Репнин заплатил за хорошего, исправного офицера, имевшего несчасие проиграть казенных денег 30 тысяч рублей, чтобы не наложить пятна на многочисленное его семейство. Во время похорон князя, облагодетельствованный сам объявил торжественно о сем великодушном поступке князя. Какое красноречивое, высокое надгробное слово!

Но сколько мог бы я еще прибавить подобных поступков великодушия, которые были только подражанием того, что происходило при дворе Великой Екатерины. Тогда не славились пышными обедами, заморскими винами, иностранной богатой мебелью, — роскошествовали блогодеяниями. Но довольно сказанного мной, чтобы познакомить читателя с духом, характеризующим тот век. Дух этот пробудила Екатерина.

— Высшая точка света, — говаривала княгиня Екатерина Романовна Дашкова, — служит фаросом (fare — маяк) нижнему огню летучему.

Возвышенный дух Екатерины переходил к вельможам, от них к последующим за ними начальникам, от этих к их подчиненным, и таким образом дух Великой Екатерины, более или менее, но распространялся по всей России. Утвердительно сказать можно, что Россия Екатериной мыслила, судила, жила.

Некоторые изречения Екатерины как владычицы полвселенной заслуживают сохранены быть для потомства.

Дошли до ее сведения оскорбительные о ней заключения, и советывали наказать дерзновенных.

— Я могла бы, — сказала она, — требовать от русских современников молчания и к тому их принудить; но что сказало бы потомство? А мысль, подавленная страхом в сердце, разве менее была бы для меня оскорбительна?

Мысль истинно царская, которая пренебрегает мелким мнением, зная, что еще будет суд потомства.

В продолжение разговора о том же предмете сказала она:

— Самовольное, не на законах основанное управление народом бывает для государей гибельнее личных их несправедливостей или заблуждений.

Здесь у места упомянуть мнение ее о процессе Волынского[294]. Она приказала представить ей процесс Волынского, и, прочитав оный, написала своеручно (свой по сему процессу отзыв).

Примечание. Отзыв Екатерины II о деле Волынского был неоднократно напечатан, и между прочим, в «Русской старине», 1883, т. XXXVIII, с. 465–466.

В память графу Александру Ивановичу Кутайсову

Победа покупается ценою крови;

жизнь сохраняется смертию.

Кого рок назначит жертвою за отечество,

ныне или завтра, —

тому последуют во гроб слезы его друзей,

общая благодарность и удивление.

Все господа артиллерийские офицеры сохранят верно в памяти своей, и с некоторою позволительною гордостью, имя графа Александра Ивановича Кутайсова, сего генерала, который в их почтенном круге блистал своими дарованиями, отличными сведениями и в коем скромность ревновала с личною храбростью и мужеством. Он родился в Санкт-Петербурге августа 30 дня 1784 года. Первые лета юности посвящены были наукам. Граф по характеру и склонности более прилежал к математическим. Украсив ум свой нужными познаниями, образовав сердце, вступил граф в действительную службу 1796 года капитаном, в Великолуцкий полк, и был в штате господина генерал-поручика Голенищева-Кутузова. В сем году переведен в Провиантский штат обер-провиантмейстером. Пожалован в 1798 году генерал-провиантмейстером-лейтенантом; а в 1799 году произведен в полковники и переведен лейб-гвардии в артиллерийский батальон. Теперь увенчано было успехом пламенное желание графа быть в действительной военной службе, именно по той части, к которой влекла его природная склонность, и в таком чине, где круг действия обширнее. Убедясь в истине, что познания в искусстве военном, составляют во время мира единственную славу воинского человека, и приуготовляют ему оную несомненно на поле брани, прилежал он сугубо к изучению тактических наук. По артиллерийской части легко было графу сделать большие, даже практические успехи; ибо в сие время находился он инспекторским адъютантом при его сиятельстве графе Аракчееве. В 1803 году он определен во 2-й артиллерийский полк; и здесь не перестает соединять, что долг службы от него требовал, с наукою, которая услаждала все свободные часы его.

Россия вооружается на помощь своим союзникам; граф в первый раз выступает в поход и участвует в кампании 1806 года. В течение оной смотрит он на все со вниманием, ревностно исполняет свои обязанности, приучает слабое свое здоровье к перенесению всех трудностей, сопряженных с войною; и в 1806 году возвращается с армиею и с приобретением новых познаний, новой опытности. Граф не столько славы искал, как беспрерывно стремился к тому, чтобы некогда быть полезным государю и Отечеству своему.

Новое открывается дарованиям его обширнейшее поле. Подобно волнам морским, которые с яростью разливаясь, поглощают все им встречающееся, устремились французы с берегов Рейна на области прусские. Россия, восприемля меч и весы, решилась положить преграду неистовству врагов Европы. Воспоследовал поход 1807 года. Граф участвует в оном генерал-майором; чин, в который он пожалован 1806 года сентября 11 дня. Благородным душам свойственно быть всегда свыше наружных обстоятельств, какового бы они роду ни были, согреваемы ли лучами счастья, или находятся под созвездием несчастным. Граф пылал теперь доказать сотоварищам своим, что данный ему по старшинству чин едва ли соразмерен его ревности и усердию. Первый представившийся ему случай к отличию был под Прейсиш-Эйлау, где увенчавший себя лаврами, главнокомандующий барон Беннингсен, следующим образом о нем изъясняется, в реляции о сем достопамятном дне: «При таком сильном напоре неприятеля, который многочисленными своими колоннами продолжал теснить в сем пункте войска наши, и заставлял уступать ему место, приказал я приблизиться конной артиллерии. Генерал-майор граф Кутайсов немедленно привел оной три роты, и устроив их сколь можно выгоднее, открыл по неприятелю такой сильный огонь, что колонны его в короткое время были остановлены, а из господского дома Ауклаппена, зажженного сею канонадою, выгнал неприятеля, обратив в бегство высланных оттуда конных егерей и пеших стрелков, которые были у нас уже почти в тылу». За таковой подвиг граф украшен был орденом Св. Георгия 3-й степени. Везде во всю сию кампанию, и при селении Ломитене, и под Фридландом, изъявлял он опыты своих познаний и своей храбрости; за первое дело получил он крест Св. Владимира 3-й степени, а за последнее золотую шпагу с надписью: за храбрость, и украшенную алмазами.

По окончании сей кампании, где граф украсил жизнь свою прекрасными подвигами, пожелал он видеть чужие края. Целый год смотрел он на обычаи, нравы, чуждых для нас народов. Объехав знаменитейшие места Европы, обозрев все, и не найдя нигде и отпечатка того блаженства, которое ощущал в недрах любезного Отечества; возвратился с сугубою к нему любовью, с сугубым желанием быть ему полезным, отплатить хотя в малейшей мере и за его попечение и любовь к сынам своим.

В 1812 году, в июне месяце император французский без объявления какой-либо войны, против всех прав народных, ворвался с сильною армией в границы российские. Повелено было войскам нашим соединиться, поставить оплот покушениям врагов, и каждый русский сделался солдатом. Граф Кутайсов в эту кампанию командовал всей артиллерией. Везде видели его на поле брани там, где требовалось присутствие начальника. Он не довольствовался быть единственно в главных сражениях; Витебск, Смоленск, деревня Пнева, все свидетели прекрасных его распоряжений, храбрых его подвигов; но и в делах авангардов, везде, где только он думать мог, что присутствие его небесполезно, везде был он и оживлял своих. На одном из последних дел был он легко ранен в правую ногу; при сем известии какой-то ужас объял всех, и единодушно советовали ему для пользы общественной не слишком подвергать жизнь свою опасности. Могла ли такая предосторожность иметь место в душе рождающегося героя? Не было ли это с нашей стороны предчувствием того несчастия, которое ему и нам в будущем угрожало?

Настал день, знаменитый в летописях российских; день, украсивший неувядаемыми лаврами соотечественников моих, в который Светлейший князь Голенищев-Кутузов вынудил Наполеона, до окончания еще сражения, прибегнуть к отступлению. В сей день 26 августа на самом рассвете граф уже был на батарее, лежащей на правом фланге; сделав здесь нужные распоряжения, объехал он всю линию левого крыла, где с обеих сторон началась битва ужаснейшая. Граф разъез жает повсюду, здесь усиливает, там уменьшает число орудий, смотря по нужде и обстоятельствам. Вдруг разнесся слух, что батарея на левом нашем фланге взята французами. Граф, начальник артиллерии, честь его, жизнь кажется соединена с существованием сей батареи. С быстротою молнии летит он к ней на помощь. Храбрый генерал Ермолов уже с колоннами своими оспаривает у неприятеля место. Одна минута — и где он? Русские мечут опять огонь на удивленных французов; граф окружен своими, он там — …; но окровавленная лошадь его бегает, не находя для себя уже места, одна по стану; возвещает, кажется, о смерти графа, а с тем вместе, что он верно лег на ложе чести, там, на батарее. Говорят, что пуля, ударив в висок, разорвала ему череп. Он жил несколько минут и испустил дух на руках одного офицера, который о сих подробностях рассказывал в главной квартире, куда перенесены были и знаки отличия, кресты Св. Георгия и Св. Владимира 3-й степени.

Так кончил жизнь свою генерал-майор граф Александр Иванович Кутайсов в цвете лет своих, на 28 году своего возраста. Неумолимый рок прервал преждевременно нить полезной жизни, которая обещала дать некогда Отечеству искусного военачальника, изящного гражданина. Едва разнесся в армии слух о его смерти, то скорбь о таковой потере была столь велика, что сперва оной никто верить не хотел; потом соболезнование о графе сделалось общее, и сие искреннее уныние всех и каждого было, так сказать, живым памятником, воздвигнутым его добродетелям.

Покойный граф был росту менее среднего, лицом бледен, вообще телосложения весьма слабого; глаза его означали ум, а вся его физиономия была отпечатком доброты душевной. Музы ему не были чужды. Среди военных действий и лагерного шума любил он беседовать с ними, и по образцу Великого Кесаря он столь же хорошо владел пером, как и шпагою.

Кутайсов! Ты пал на поле чести! Тебя предназначила судьба быть предметом соревнования для прочих сынов Отечества. Прими дань сердец искренних, приносимую священной тени твоей, прими слезы ближних, общую признательность и почтение.

Де Санглен

Санкт-Петербург, 1812

Примечания

1

Воспоминания Т. П. Пассек // Русская старина. 1877. № 7. С. 434.

2

ИРЛИ. Ф.265. Оп.2. Д. 2499. л. 30–31.

3

ГАРФ. Ф.109. 1830 г. 1-я экспедиция. Д. 363; Из царствования Николая I // Русская старина. 1896. № 6.

4

Подр. см.: Безотосный В. М. Документы русской военной контрразведки в 1812 г. // Российский архив. Т. II–III. М.,1992. С. 50–68.

5

Подр. см.: Безотосный В. М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005.

6

Записки Я. И. де Санглена (давно уже покойного), писаны им в 1860 году и доведены только до 1831 года. Рукопись передана в нашу собственность генерал-лейтенантом Модестом Ивановичем Богдановичем 7 июля 1882 году в Ораниенбауме. Высокоуважаемый историк, уже лежа на смертном одре, пригласил нас посетить его и, сказав нам много доброго и хорошего о нашем издании «Русская старина», передал этот манускрипт. Несколько дней спустя М. И. Богдановича не стало. — Примеч. ред.

7

Я буду описывать события моего времени, задача сложная и опасная (фр.).

8

Искаженное написание латинской поговорки: «Summ cuique» — «Каждому свое».

9

Я. И. де Санглен не лгал, заявляя в своем «предисловии», что он оставляет записки свои только для потомства и пишет не для современников. Доказательства налицо. Михаил Петрович Погодин, при всех заботах и усилиях, не мог получить от своего приятеля Я. И. де Санглена ничего, кроме рассказа до 1796 года. Барон (впоследствии граф) М. А. Корф также не был счастливее. Сообщив не важные заметки о событиях 1812 года М. П. Погодину, Я. И. де Санглен писал ему 18 ноября 1861 года: «Вот все, что я мог вам сказать; на остальное наложил император Александр I вечное молчание, и я исполню его волю до конца жизни моей». (Русский архив. 1871. С. 1165). — Примеч. ред.

10

Шевалье (т. е. дворянин) де ла Пейр (фр.).

11

Хитрово Николай Федорович (1771–1819), генерал-майор, посол в Тоскане в 1815–1817 гг. Был женат на дочери М. И. Кутузова Елизавете.

12

Кохиус Иван Степанович, обер-комендант г. Ревеля с 1778 г.

13

Врангель Андрей Иванович (1736–1813), барон, генерал-поручик (1790), губернатор Эстляндии в 1786–1796 гг.

14

Спиридов Алексей Григорьевич (1753–1828), адмирал. В 1792–1811 гг. — главный командир Ревельского порта.

15

То есть живший на пище Св. Антония, а попросту голодавший.

16

Полевой Николай Алексеевич (1796–1846), писатель, драматург, журналист и историк. В 1825–1834 гг. издавал журнал «Московский телеграф».

17

Имеется в виду Спиридов Григорий Андреевич (1713–1790), адмирал (1769). Прославился разгромом турецкого флота в ходе Чесменского сражения.

18

Дело чести (фр.).

19

Лениться (итал.).

20

Мать моя, во время отсутствия моего, вторично вышла замуж

за полковника Шофера и была в переписке с одним торговым домом в Ревеле, от которого знала все то, что творил сынок ее. — Здесь и далее примеч. авт.

21

Нестеров Александр Матвеевич (1733–1803), отставной поручик Ингерманландского пехотного полка.

22

Женой А. М. Нестерова была Александра Афанасьевна, урожденная Гончарова (1738–1828).

23

Анна Матвеевна Нестерова вышла замуж за адмирала Г. А. Спиридова.

24

Парадные костюмы (фр.).

25

Спиридов Матвей Григорьевич (1751–1829), известный русский генеалог, сенатор, камергер, сын знаменитого адмирала Г. А. Спиридова. Женившись в 1775 г. на дочери известного историка М. М. Щербатова, он, под влиянием и руководством своего тестя, начал заниматься историей, особенно же генеалогией русского дворянства.

26

Спиридова Ирина Михайловна, урожденная княжна Щербатова (1757–1827).

27

Шифр с вензелем или золотой знак отличия фрейлин при российском императорском дворе.

28

Рейнский менуэт (фр.).

29

Движение вперед, движение назад, не голубь (фр.).

30

Вахтмейстер Адам (1755–1828), шведский граф, вице-адмирал. Был взят в плен во время морского сражения при о. Гогланд в 1788 г. и отправлен на жительство в Москву, а затем в Калугу.

31

Танцующие обеды (фр.).

32

Видимо, имелись в виду купцы из Бахараха, городка на р. Рейн в Германии.

33

Анекдот в понимании людей начала XIX века был достоверный случай из жизни с налетом легендарности.

34

Роджерсон Джон Самюэль (Иван Самойлович) (1741–1823), шотландский врач, лейб-медик Екатерины II.

35

Брюс Яков Александрович (1732–1791), граф, генерал-аншеф, сенатор, петербургский градоначальник.

36

Нарышкин Лев Александрович (1733–1799), камергер, обер-шталмейстер.

37

Имелся в виду известный русский дипломат граф Морков Ираклий Иванович (1847–1827). Упомянутый инцедент 1796 г. был связан с отказом шведского короля Густава IV Адольфа обвенчаться с внучкой императрицы Александрой. Король наотрез отказался подписать письменное обязательство разрешить своей будущей супруге свободно исповедовать православную веру (этого не допускала шведская конституция), после чего покинул Петербург и уехал в Швецию.

38

Перекусихина Мария Савишна (1739–1824), камер-юнгфрау и близкая подруга императрицы Екатерины II.

39

Зотов Захар Константинович (1755–1822), камердинер императрицы Екатерины II.

40

Екатерина активно заменяла низменное чувство рабского страха на стерильную честь (фр.).

41

И почти все гранды превратились в прославленные ничтожества (фр.).

42

Зубов Николай Александрович (1763–1805), граф, обер-шталмейстер. Брат князя П. А. Зубова (поледнего фаворита Екатерины II) и зять А. В. Суворова.

43

Моя дорогая! Мы пропали! (фр.).

44

Кутайсов Иван Павлович (1759–1834), граф (1799), камердинер и любимец Павла I.

45

Ах, это вы мой дорогой Ростопчин. Следуйте за нами (фр.).

46

Какой момент для Вас, монсеньор!.. — Мне 42 года. Бог поддерживал меня до сегодняшнего дня; и я жду от него всей его доброты (фр.).

47

Ливен Шарлотта Карловна (1742–1828), баронесса, потом графиня (с 1799) и светлейшая княгиня (с 1826), воспитательница детей императора Павла I.

48

Валуев Петр Степанович (1743–1814), обер-церемониймейстер, сенатор.

49

Архаров Николай Петрович (1740–1814), генерал от инфантерии. В 1775 г. был назначен обер-полицмейстером Москвы, а в 1795 г. переведен в Петербург генерал-губернатором. Знаменит тем, что от его фамилии произошел термин «архаровец», в его первоначальном значении— ироническое обозначение служителя полиции.

50

Граф Орлов-Чесменский Алексей Григорьевич (1737–1807) являлся одним из главных заговорщиков, заставивших императора Петра III подписать акт об отречении от престола 28 июня 1762 г. Он же, согласно общераспространенной ложной версии, убил свергнутого императора в Ропше.

51

Он в хороших руках, храните его (фр.).

52

Имелся в виду владелец имения Бобрики граф (с 12 ноября 1796) Бобринский Алексей Григорьевич (1762–1813), внебрачный сын императрицы Екатерины II и Григория Григорьевича Орлова.

53

Это принадлежит моему брату, отважиться распорядиться в пользу другого будет преступление (фр.).

54

Намек на участие в заговоре против Павла I генерала от инфантерии князя Платона Александровича Зубова (1767–1822), последнего фаворита Екатерины II.

55

Ревельская крепость входила (наряду с Петропавловской и Шлиссельбургской крепостями) в тройку важнейших тюрем России для содержания особо опасных государственных преступников, противников православной церкви, а также уголовных преступников из числа привилегированного сословия.

56

Кантемир Дмитрий Константинович (1749–1820), князь, полковник.

57

Я это знаю, — он человек, который держит слово (фр.).

58

В XVIII в. прическа со взбитым хохлом, устаревший термин в парихмахерском деле.

59

Монстрами (фр.).

60

Все офицеры-гатчинцы при переводе в гвардию получили от Павла I, в зависимости от чина земли с ревизскими душами от 30 до 1000 человек, но объяснялись эти пожалования не как вознаграждение за нелегкую службу в Гатчине, а как необходимая материальная основа для прохождения службы и нахождения в гвардейских частях в дорогом для жизни Петербурге. См.: Томсинов В. Аракчеев. М., 2003. С. 99–100. Например, Е. Ф. Комаровский вспоминал: «Все служившие в гатчинских и Павловских батальонах штаб- и обер-офицеры получили деревни от 100 и до 250 душ, по чинам, а некоторые, как граф Аракчеев, Кологривов, Донауров, Кушелев и проч. — по 2000 душ» (Записки графа Е. Ф. Комаровского. М.,1990. С. 59).

61

Горбунцов Егор Сергеевич (1767–1813), генерал-майор (1800). В 1800–1802 гг. комендант Ревеля.

62

Вот еще одна красивая страница в жизни нашего императора. Нужно отправить вперед Николашку (фр.).

63

По части удовольствия (фр.).

64

Уезжайте завтра в Москву и постарайтесь там найти службу, мои близкие вам помогут. До свидания, мой дорогой! (фр.).

65

Салтыков Иван Петрович (1730–1805), граф, генерал-фельдмаршал. В 1797–1804 гг. московский главнокомандующий.

66

Имелся в виду московский обер-полицмейстер генерал Эртель Федор Федорович (Фридрих) (1768–1825). В городе фактически все бразды правления он взял в свои руки.

67

Пребывание ваше будет здесь (нем.).

68

Никуда отсюда не уходить (нем.).

69

Идите к графу Черту (нем.).

70

Идите к черту (нем.).

71

Кушелев Григорий Григорьевич (1754–1833), адмирал. В правление Павла I осуществлял фактическое руководство русским флотом.

72

Голенищев-Кутузов Иван Логгинович (1729–1802), адмирал, президент Адмиралтейств-коллегии.

73

Ко(у)тлубицкий Николай Осипович (1774–1849), генерал-лейтенант.

74

Сибирский Василий Федорович (1745 — после 1808), князь (потомок последнего Сибирского хана Кучума), генерал от инфантерии. За беспорядки и злоупотребления по комиссариатской части в 1800 г. от службы уволен, затем отправлен в ссылку с лишением чинов, наград и дворянского звания. Прощен в 1801 г.

75

Турчанинов Петр Иванович (1746 — после 1823), генерал-поручик, с 1778 г. правитель канцелярии Г. А. Потемкина, в 1791–1793 гг. кабинет-секретарь императрицы Екатерины II. В 1800 подвергся аресту и конфискации имений.

76

Кудрявцев Егор Федорович (1750 — после 1803), тайный советник, нижегородский губернатор.

77

Ламб Иван Варфоломеевич (1742–1801), генерал от инфантерии, вице-президент Военной коллегии.

78

Запольский Андрей Васильевич (1768–1813), генерал-майор (1804).

79

Головкин Гавриил Гаврилович (1775–1805), граф, служил в л. — гв. Семеновском полку, затем был полковником 8-го егерского полка, смертельно ранен в войне с Францией в 1805 г. в бою под Ламбахом.

80

Г. Г. Головкин назван немцем, поскольку являлся внуком графа А. Г. Головкина, который в 1758 г., будучи послом в Голландии, отказался вернуться на родину, принял протестанство и стал родоначальником заграничной ветви графов Головкиных, но его дети остались российскими подданными, хотя проживали за границей.

81

Как те же даты (лат.).

82

Чичагов Василий Яковлевич (1726–1809), русский флотоводец, адмирал (1782).

83

Баратынский Богдан Андреевич (1771–1820), вице-адмирал. В 1798 г. имел уже чин контр-адмирала.

84

Как позднее вспоминал сам П. В. Чичагов: «По той причине, что Барятинский, бывший мичманом в то время, когда я был капитаном, ныне сделался старшим надо мной, и я не хочу подвергаться случаю быть ему подчиненным» (Записки адмирала Павла Васильевича Чичагова первого по времени морского министра. М., 2002. С. 645).

85

Ханыков Петр Иванович (1743–1813), адмирал.

86

Эту сцену (или ссору) с императором сам П. В. Чичагов описал несколько иначе и с другими подробностями. См.: Записки адмирала Павла Васильевича Чичагова… С. 646–655.

87

Обольянинов Петр Хрисанфович (1752–1841), генерал от инфантерии, в 1800–1801 гг. генерал-прокурор.

88

Балле (Баллей) Иван Петрович (1741–1811), адмирал, сенатор. С 1796 г. в должности генерал-интенданта флота и член адмиралтейств-коллегии.

89

Красавица ночи (фр.).

90

От франц. frisure — прическа, уборка и завивка волос.

91

Где вы обедали вчера, месье посол? — Я обедал у князя Куракина. Это настоящий великий сеньор. Согласитесь, месье посол, что он великий сеньор лишь пока я о нем говорю и и пока с ним я разговариваю (фр.).

92

Эти подробности нами сохранены в рукописи Я. И. де Санглена. — Примеч. ред.

93

Арсеньев Дмитрий Васильевич, полковник л. — гв. Преображенского полка. Убит в 1807 г. на дуэли.

94

Мы узнали, что вся Миллионная улица была всю ночь под арестом, т. е. из живущих полиция никого не впускала и не выпускала.

95

Тогда все дворцовое было «лейб»: лейб-кастрюльки, лейб-медики и проч.

96

У того монумента, что стоит перед Михайловским, ныне Инженерным, замком. — Примеч. ред.

97

Один из братьев Яшвилей Владимир или Лев Михайловичи, генерал-майор и полковник артиллерии.

98

Парусное речное судно, обычно плоскодонное. Использовались до появления пароходов в XVIII–XIX в. Строились расшивы из соснового и елового пиленого леса.

99

Фамилии здесь и далее скрыты под заглавные буквы самим де Сангленом. — Примеч. ред.

100

То есть был назначен заместителем советника (который руководил удельной экспедицией). В подчинении советника было два заместителя (один из них казначей), помимо этого — 10 чиновников и 10 канцеляристов. Должности советника и его заместителя соответствовали VI и VII классам табели о рангах. См.: ПСЗ-I. Т. XXIV. № 17906. Ст. 91, 163.

101

В ведении Московской удельной экспедиции входили удельные крестьяне Владимирской, Калужской, Московской, Рязанской, Тверской и Тульской губерний.

102

Министром уделов до 1806 г. был тогда князь Юсупов Николай Борисович (1750–1831), вельможа достаточно любвеобильный. Из сотрудников экспедиции стоит упомянуть поэта Николая Михайловича Шатрова, который с 15 августа 1803 г. также занимал должность товарища советника.

103

Ключарев Федор Петрович (1751–1822), действительный тайный советник, сенатор, видный масон. Пост московского почт-директора занимал с 1801 г.

104

Чеботарев Харитон Андреевич (1745–1815), ученый-географ, профессор, статский советник, первый выборный ректор Московского университета (1803–1805), первый председатель Московского общества истории и древностей российских.

105

Здесь мемуарист допутил ряд неточностей. Военное министерство (как и военный министр) существовало с 1802 г. Ливен Христофор Андреевич (1774–1838), тогда граф и генерал-адъютант занимал должность начальника Военно-походной канцелярии императора (многие современники действительно сравнивали его по значимости занимаемого поста с военным министром), а послом был отправлен только в 1810 г.

106

Рюффен Франсуа Эмабль (1771–1811), дивизионный генерал. Участник Аустерлицкого сражения.

107

В бюллетене об Аустерлицком сражении сказано, что император России был окружен тридцатью дураками; не были ли и вы в числе их, князь? (фр.)

108

Если у нас приглашают французов к обеду, то отнюдь не с тем, чтобы говорить им неприятности (фр.).

109

Браво, господин майор! Сейчас видно, что в ваших жилах течет еще кровь француза (фр.).

110

Вы ошибаетесь генерал, я русский и с вами имеет честь говорить русский (фр.).

111

Уж не захотите ли вы драться с нами со всеми? (фр.)

112

Я согласен, господа, только по очереди (фр.).

113

Шампанского! Выпьем за здоровье русского майора, и мир будет заключен. Наши императоры друзья и подданные их должны быть тем же! (фр.)

114

Рахманов Петр Александрович (1778–1813), полковник, математик, издатель «Военного журнала», убит в Лейпцигском сражении.

115

Вышли следующие труды де Санглена: «О военном искусстве древних и новых народов» (М.,1808); «Исторические и тактические отрывки» (М.,1809); «Краткое обозрение воинской истории XVIII века» (М.,1809).

116

Статуи в Египте фараона Аменхотепа III (и его семьи), сидящим на троне и смотрящим на восток в сторону восходящего Солнца. После землетрясения, которое случилось в 27 веке до н. э., эти колоссы потрескались и прославились на весь мир как поющие статуи. Они стали издавать мелодичный звук на восходе Солнца. Происходило это под влиянием изменений температуры и влажности. В древности, греческие путешественники приняли изображение Аменхотепа III за Мемнона, сына Эос, богини утренней зари. И среди греков пошло поверие: если услышишь песню Мемнона на рассвете, это будет означать, что ты у богов среди любимцев.

117

Вернег, французский эмигрант, состоявший в 1795–1802 гг. на службе (с перерывами) в русских миссиях в Генуе и Неаполе.

118

Армфельт Густав Мориц (1757–1814), граф, генерал от инфантерии. В 1811 г. был принят на русскую службу.

119

Он восхищается вашим рыцарским характером, точно также как и я; сходим когда-нибудь к нему (фр.).

120

Граф Армфельт меня просил объявить Вам, что этим вечером камердинер императора будет Вас искать. Будьте готовы. Сожгите эту бумагу. Вернег (фр.).

121

Главный герой драмы (трагедия в стихах) Шиллера «Дон Карлос» маркиз Поза, воспитатель наследного принца при дворе испанского короля Филиппа II. Образ прекраснодушного идеалиста.

122

Войдите, я Вас прошу (фр.).

123

Я желаю с Вами познакомиться, чтобы Вы мне объяснили некоторые положения, которые мне не понятны, а Вы должны знать (фр.).

124

Контрасигнировать, т. е. скрепить своей подписью уже подписанные бумаги.

125

О французской полиции и министре Жозефе Фуше (1759–1820), герцоге Отрантском.

126

Все что он ни делает, делается им вполовину (фр.).

127

Он слишком слаб, чтобы управлять и слишком силен, чтобы быть управляемым (фр.).

128

Чернокнижество — использование колдовских («черных») методов, колдовство, знахарство.

129

— Что вы наделали, мой друг?

— Я, граф?

— Да, вы.

— Потрудитесь объясниться!

— Его Величество высказал вам свое желание, чтобы вы познакомились со Сперанским и наблюдали бы за другим негодяем, Балашовым, и вы осмелились отказать наотрез.

— Тут кроется недоразумение, граф. Русский подданный ни в чем не может отказать своему государю, но, зная великодушие и милосердие своего монарха, он имеет право высказать причины, препятствующие ему делать то, что запрещает ему совесть.

— Вы разом разрушили все то, что подготовили вам друзья и сама судьба ваша.

— Но друзья должны были бы сперва убедиться в том, имею ли я необходимые качества для исполнения обязанностей, противных моим убеждениям и верованиям.

— Полноте, друг мой, с этими глупостями не составишь карьеры, но погубишь ее.

— Дело в том, что я предпочту, может быть, отказаться от всех прелестей такой карьеры, которая уронит меня в моих собственных глазах.

— Все это прекрасно в романах, но непригодно в жизни таковой, как она есть на деле, где зло всегда торжествует над добром. Разве Сперанский и Балашов достигли своего настоящего положение благодаря своей добродетели? Выслушайте меня хладнокровно. Император может желать только добра, а для того чтобы достигнуть этого, он должен знать все и знать также людей, окружающих его. Каким же путем он может достигнуть этого, как не следя за ними?

— Согласен; однако я нахожу более справедливым наблюдать за ними прежде, нежели они будут поставлены на столь высокий пост; наконец следует избирать надсмотрщиков из толпы, где их можно набрать массу, но не предлагать подобное средство к существованию людям, которые имеют храбрость жить для идеи и могут умереть за одно слово.

— Вы неисправимы! Подумайте об этом. У вас есть жена и дети, а с подобными убеждениями не уйдешь далеко; вот вам результат: император более не пригласит вас, и счастье отворачивается от вас!

— Прекратим этот разговор, граф, который не может быть приятен для нас обоих, тем более что, как вы сказали, я неисправим.

— Да, вы неисправимы, и со временем раскаетесь в этом, так как монархи любят все возвышенное, но не любят подданных со слишком возвышенными идеями, заметьте это.

— Если я не заслужу любви моего государя, по крайней мере, как человек, буду пользоваться его уважением; а одно стоит другого.

— Прощайте, я пришлю к вам Вернега. Может быть он скорее убедит вас и лучше разъяснит вам, какое зло вы делаете своей семье (фр.).

130

Вернег: Граф чрезвычайно любит вас и как нельзя более желает быть вам полезным, но он немного портит дело своею горячностью. Преданный душою и телом государю, он хотел бы окружить его людьми, подобными вам, и если это не удается ему сразу, то он выходит из себя.

Я: Скажу вам откровенно, любезный Вернег, что графу не следовало бы так усердно заботиться обо мне, так как скользкий дворцовый паркет создан не для меня.

Вернег: Полно, не теряйте бодрости. Следуйте только советам графа, это старый рутинер, прекрасно знающий атмосферу, в которой он вращается, к тому же он пользуется полным доверием государя.

Я: Я в этом не сомневаюсь, но мне совсем неохота играть двусмысленную роль, не зная к чему это может привести.

Вернег: Аsрегаtе, еще несколько дней и мы будем знать в чем дело.

Я: Благодарю покорно! Вы с графом заставляете меня играть в жмурки, и никто не закричит мне берегись! А у меня под ногами пропасть.

Вернег: Боже мой, имейте терпенье. Я сообщу вам секрет; нам предстоит большая перемена. Россия будет спасена, и нам будет принадлежать слава, что мы этому способствовали.

Я: Россия будет спасена, но какая же ей грозит опасность?

Вернег: Подождите развязки. Два противника России падут, а вместе с ними падет и Наполеон. 1812 год будет памятным годом в летописях России.

Я: Вы подали мне множество мыслей, среди которых я теряюсь, не находя правильного исхода. Впрочем, в карьере, которую вы подготовили мне, я с первого шага стал вне борьбы, так как граф сказал мне положительно, что государь более не призовет меня.

Вернег: Как, он сказал вам это? Прошу вас никому не говорить ни слова о том секрете, который я вам доверил.

Я: Можете быть уверены, что я сохраню его добросовестно, так как мне было бы трудно передать секрет, которого я не понимаю (фр.).

131

Комплот, т. е. заговор.

132

Дмитрий Николаевич Бологовский (1775–1852), генерала-лейтенант (1837), сенатор, мемуарист. Приходился племянником А. Д. Балашову. Он был участником заговора и убийства Павла I в 1801 г. В марте 1812 г. был выслан из Санкт-Петербурга в родовое имение в Смоленской губернии.

133

Магницкий Михаил Леонтьевич (1778–1844), действительный статский советник. В 1810 г. статс-секретарь Государственного совета. Был близок к М. М. Сперанскому.

134

Быть мне между двух огней (фр.).

135

Эллизен Георг Генрих (1756–1830), доктор медицины, штатс-физик и член медицинской коллегии в Петербурге.

136

Вот тиран… (фр.).

137

Что нет ни веры, ни права, только способность всех (фр.).

138

Бёбер Иван (Иоганн) Васильевич (1746–1820), энтомолог, ботаник, член-корреспондент Петербургской академии наук, действительный статский советник, один из виднейших представителей масонства в России. Ему принадлежала выдающаяся роль в реставрации масонства в России, подвергшегося крутым стеснениям со стороны правительства под влиянием французской революции. Бебер исхлопотал аудиенцию у Александра І и сумел доказательно защитить масонство, что император официально признанал существование масонских лож в России (1810). Из официальных источников известно, что гражданская власть вела свои сношения с масонами через Бёбера (ему, например, возвращены были все рассматривавшиеся министром полиции акты управляющих ложами). С 1810 г. он являлся гроссмейстером Директориальной ложи Владимира к Порядку.

139

Руководители масонских лож: Жеребцов Александр Александрович (1780–1832), генерал-майор, Великий мастер Провинциальной ложи; Лабзин Александр Федорович (1766–1825), философ, поэт, переводчик один из крупнейших деятелей русского масонства, основатель ложи «Умирающий сфинкс».

140

Розенкамф Густав Андреевич (1762–1832), барон, юрист, сотрудник М. М. Сперанского

141

Иллюминаты (от лат. illuminatus, озаренный, просветленный, просвещенный), в разное время название различных объединений (орденов, братств, сект) оккульно-философского толка, в разной степени дозволенных или секретных, зачастую бывших в оппозиции властям. Чаще всего термин употребляется по отношению к членам тайного «Общества баварских иллюминатов», ставившего перед собой просветительские и республиканские цели, основателем которого был профессор философии Адам Вейсгаупт (1748–1830).

142

На французский, английский, швейцарский манер (фр.).

143

За это я и нападал на вас (фр.).

144

Это известный любовник графини Т… (фр.)

145

Вероятно, речь шла о жене обер-гофмейстера графа Николая Александровича Толстого Анне Ивановне, урожденной Барятинской (1772–1825).

146

Нужно воспользоваться Бологовским для того, чтобы всех их уничтожить (фр.).

147

Грунер Юстас (1777–1820), начальник прусской полиции в 1809–1812 гг. Создал на территории Пруссии перед 1812 г. разведывательную сеть, действующую в интересах Российской империи.

148

Хитрово Николай Захарович (1779–1827), генерал-майор, зять М. И. Кутузова. Обвинен по делу М. М. Сперанского в 1812 г., сослан в Вятку, а затем в свое имение Истомино под Тарусой под надзор полиции.

149

Коленкур Арман Огюстен Луи (1773–1827), маркиз, герцог Виченский, французский дивизионный генерал. В 1807–1811 гг. посол в Петербурге.

150

Воейков Алексей Васильевич (1778–1825), генерал-майор. До 1812 г. в чине полковника руководил Особенной канцелярией Военного министерства, органа русской военной разведки. После ссылки М. М. Сперанского был переведен из Военного министерства на должность командира бригады в армию.

151

Возможно, имелся в виду генерал-лейтенант Лавров Николай Иванович (1761–1813), командовавший в то время дивизией.

152

После дела (фр.).

153

Каразин Василий Назарович (1773–1842), ученый, инженер и общественный деятель, просветитель, основатель Харьковского университета. Был близок к Александру I в начале его царствования, но затем потерял свое влияние.

154

Вы выиграли во мнении монарха, но ваши дела не очень хороши; его величество, говоря о вас, сказал мне: с ним я никогда не могу сделать по-своему.

Я: Надеюсь, что это не более как шутка со стороны его величества, так как ему стоит только сказать решительно, приказать, и я должен исполнить.

Вернег: Да, но вы немного упрямы и на все имеете возражения.

Я: Без сомнения, потому, что мне дозволяют высказывать их и находят, что они основаны на истине.

Армфельт: Но, друг мой, вам необходимо сделать карьеру, и я предсказываю вам, что вы не пойдете далеко. Вы имеете пример в Каразине: что он выиграл? Он также хотел читать нравоучения, правда, при других обстоятельствах, хотел переделать, но было уже поздно. Скажите мне, пожалуйста, почему вы так горячо принимаете сторону Сперанского и Балашова?

Я: Ваше сиятельство, разве не верить самой глупой, самой невероятной клевете значит брать чью-либо сторону? Не лучше ли напасть на человека открыто? Что же касается Балашова, то он мне начальник; какая мне надобность обвинять человека, который осуждает сам себя самыми гнусными доносами? Что бы сказали, если бы вас оклеветали, а я бы еще более стал раздувать пламя?

Армфелът: Вы хотите кого-нибудь спасти, не думая, что это падет на вас же. Вы никого не спасете и испортите себе карьеру.

Я: Я желаю только одного: действовать согласно моим убеждениям. Результат меня не касается, так как он не зависит от меня.

Армфельт к Вернегу: Видите, что тут ничего не поделаем.

Вернег: Ваше сиятельство, он не может изменить своего образа действий; изменить его значило бы уронить себя в глазах императора.

Армфельт ко мне: Я думаю, что его величество пригласит нас к себе сегодня вечером или завтра. Балашов представил ему несомненное доказательство вероломства Сперанского, и вам не останется более ничего сказать. Прощайте!

Вернег: Заметьте, мой друг, для того, чтобы выиграть во мнении монархов, следует скрывать от них, что мы добродетельнее их, и даже следует выказать им свои слабые стороны, чтобы они могли думать, что сами они превосходят нас (фр.).

155

Дело генерала Н. З. Хитрово (зятя М. И. Кутузова), темное пятно в историографии. Оно до сих пор остается неисследованным, но сам Хитрово был арестован и отправлен в ссылку в Тарусский уезд. Он был прощен и взят на службу только в 1813 г. ввиду заслуг своего тестя.

156

Жена Н. З. Хитрово и дочь М. И. Кутузова.

157

По одной из версий причина ареста Н. З. Хитрово состояла в том, что он передал А. Коленкуру военную карту.

158

По указу от 1797 г., в Киев перенесли из городка Дубно т. н. Контракты (Контрактовый сьезд) — нечто вроде двухнедельной помещичьей оптовой биржи, где закладывались и выкупались имения, торговали землями, лесом, зерном, крепостными. В Киеве это событие объединили с Крещенской ярмаркой, действовавшей еще с XVІ в.

159

Кочубей Виктор Павлович (1768–1834), князь, министр внутренних дел Российской империи (1802–1807, 1819–1823). Один из ближайших сподвижников Александра I.

160

Мордвинов Николай Семенович (1754–1845), граф, адмирал, член Государственного совета. Имел большой авторитет в правительственных кругах.

161

Гурьев Дмитрий Александрович (1751–1825), граф, действительный статский советник, с 1810 г. министр финансов.

162

Я полагаю, что цель ложи благородная и стремится к добру, что средства к достижению его основаны на строгой нравственности, и что ложи исключают всякую политическую тенденцию. В таком случае она будет пользоваться общей благосклонностью, с которой я по моим чувствам покровительствую всем верным и честным подданным, преданным Богу, государству и Мне. Но чтобы знать, согласуется ли масонское общество с той целью, которую я в нем предполагаю, я повелеваю, чтобы мне представлялись труды и протоколы всякой ложи, которые доставят мне надлежащие разъяснения относительно законодательства, поддержания порядка и управления делами. В случае беспорядков мне необходимо знать, кого следует в них винить (фр.).

163

То есть у М. Б. Барклая де Толли, военного министра с 1810 по 1812 гг.

164

Фок Максим Яковлевич (1777–1831), действительный статский советник. С 1811 г. помощник правителя Особенной канцелярии Министерства полиции.

165

С Фоком читатели «Русской старины» хорошо знакомы. Этот весьма образованный, тонкий и хитрый человек, владевший отлично иностранными языками, приобыкши, с легкой руки Я. И. де Санглена многими годами к службе по секретной полиции, был впоследствии правой рукой шефа жандармов графа А. X. Бенкендорфа. Обширные донесения Фока своему начальнику в 1826 г. напечатаны в переводе с французского, в «Русской старине», 1881, т. XXXII, с. 161–194, 303–336, 519–560.

166

Клостерман Иоганн Герман (1757–1838), купец 1-й гильдии, торговец карпинами и нотами, владелец книжных лавок в Петербурге. См: Фонвизин: Из неизданных записок Клостермана // Русский архив. 1881. Кн. 3. С. 291–299; Зайцева А. А. Иностранные книготорговцы в Санкт-Петербурге в конце XVIII — начале XIX в. // Книготорговое и библиотечное дело в России в XVII- 1-й половине XIX в. Л., 1981. С. 29–51.

167

Маленькие подарки срепляют дружбу (фр.).

168

Правильно — Морков Ираклий Иванович.

169

Лагарп Цезар (1754–1838), швейцарский государственный деятель, в русской истории известен как воспитатель и учитель Александра I.

170

Козо(а)давлев Осип Петрович (1754–1819), действительный тайный советник, с 1811 г. министр внутренних дел.

171

Женой О. П. Козодавлева с 1785 г. была Анна Петровна Козодавлева, урожденная княжна Голицина (1754–1820). См. о ней отзывы: Письма А. Я. Булгакова к К. Я. Булгакову // Русский архив. 1900. № 9. С.121–127.

172

Вероятно, в данном случае речь шла об обер-гофмейстере графе Николае Александровиче Толстом и его жене Анне Ивановне, урожденной Барятинской (1772–1825), семейная жизнь которых явна была неудачной.

173

Напомним по этому поводу, что горькие жалобы императора Александра Павловича на его приближенных, за время гораздо ранее описываемых событий, приведены в известной книге графа М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая». — Примеч. ред.

174

Армфельт: Ну что, любезный друг, я предсказывать вам, а вы не хотели слушать ни меня, ни Вернега. Негодяй Балашов, потому именно, что он негодяй, утвердился на своем посту и стал несокрушимым. Его боятся, и я начинаю думать, что Сперанский честный человек, так как он вместе с вами за все поплатится.

Я: Что делать! Но уверяю вас, что я не действовал бы иначе, если бы дело это можно было переделать сначала.

Армфельт: Ваша матушка, милостивый государь, должна была произнести вас на свет в эпоху рыцарей Круглого стола.

Я: Это злая насмешка; я отлично вижу пропасть, раскрывающуюся подо мной; упадем в нее, если нужно, но не откажемся от своих убеждений.

Армфельт: Не все еще потеряно. Император приказал вам составить доклад о министерствах; отделайте хорошенько Сперанского, это понравится.

Я: Вы сделали мне честь, назвав меня рыцарем, человеком прямым и честным, а теперь советуете мне действовать с подлостью, свойственной нашему веку, только для того, чтобы составить себе карьеру. Стоит ли это труда, когда жизнь и все окружающее не стоит гроша,

Армфельт: Я хотел бы постичь философию, внушившую вам подобные убеждения. Не говорю, если бы вы еще могли спасти кого-нибудь, но повторяю: вам это невозможно, из-за кого же вы себя погубите?

Я: За правое дело, за святую истину.

Армфельт: Тра-та-та! Знайте, что Сперанский, виновен ли он или нет, должен быть принесен в жертву; это необходимо для того, чтобы привязать народ к главе государства и ради войны, которая должна быть национальной.

Я: Может быть; но к чему же прибегать к недостойным средствам. Предположим, что мне это предложат, тогда я с радостью принесу себя в жертву. Умереть за правое дело — участь достойная зависти.

Армфельт: Но люди, с коими вы имеете дело, стоят ли они на такой же высоте? Понимают ли великодушный порыв рыцарского самоотвержения? И так, какие же иные средства могут быть у монархов, как не донос, клевета и тому подобное. Сделайте милость, бросьте вашу философию к черту и живите так, как мы живем.

Я: С удовольствием, так как я решил выйти в отставку.

Армфельт: Новая глупость. Прощайте (фр.).

175

Лавров Николай Иванович (1761–1813), генерал-лейтенант.

176

Васильев Владимир Федорович (1782–1839), граф, племянник министра финансов А. И. Васильева, зять И. П. Кутайсова. В 1812 г. полицмейстер Санкт-Петербурга.

177

Голенищев-Кутузов Павел Васильевич (1772–1843), граф (1832), генерал-адъютант.

178

То есть человек, имеющий высокий чин и награжденный орденами.

179

Какое счастье, друг мой, иметь друга, подобного Балашову. Что бы мы стали делать при этих бедственных обстоятельствах? (фр.)

180

Эту горькую участь уготовал нам, как вы слышали, проклятый Армфельт и еще один господин, которому мы ничего не сделали и которого я не хочу назвать (фр.).

181

Меня крайне удивляет, господин Магницкий, что, живя почти при дворе, вы были столь недальновидны и благодушно доверяли всем ложным донесениям и всем лживым уверениям дружбы, которые вам расточали (фр.).

182

Ради Бога, скажите мне одно только слово, Воейков отправляется в ссылку с нами? (фр.)

183

Сжальтесь над нами, над этим ребенком, — воскликнула жена его, проливая слезы, — скажите нам: Воейков ли? (фр.)

184

Какая вам будет от этого польза теперь? (фр.)

185

Может быть это спасет нас (фр.).

186

Бологовской едет с вами (фр.).

187

Ах, изменники! Теперь я догадался, Боже, какая низость.

188

Негодяй, подлец, а дурак Бологовской еще поддался об ману (фр.).

189

Какое несчастие для нас, что мы не могли познакомиться с вами раньше (фр.).

190

— Взгляните, мой друг, хорошо ли принарядила меня полиция?

— О, как нельзя лучше (фр.).

191

Вы увидите, что негодяй Балашов еще пошел обманывать Сперанского (фр.).

192

По всей вероятности, это господин де Санглен? (фр.)

193

Весьма сожалею, милостивый государь, что мне не удалось познакомиться с вами раньше (фр.).

194

Впрочем я всегда сохраню о вас приятное воспоминание (фр.).

195

Оленин Алексей Николаевич (1763–1843), действительный тайный советник, статс-секретарь Государственного совета.

196

Хорошо ли принарядила меня полиция? (фр.)

197

Намек на руководителя заговора против Павла I генерала от кавалерии Петра Алексеевича Палена.

198

Киса: 1) сумка на лямке, котрую носили на плече; 2) мешочек, затягивающийся шнурами, обычно использовавшийся как кошелек.

199

Этот маленький лейтенант полиции хочет быть государственным деятелем, как смешно! (фр.).

200

Временное изгнание (ссылку) (фр.).

201

Правильно: Морков Мраклий Иванович.

202

А. Д. Балашов официально оставался на министерской должности до 1819 г., но не исполнял свои обязанности, находясь в качестве генерал-адъютанта при императоре и выполняя его разовые поручения.

203

Формально полковник А. В. Воейков не был понижен, а был назначен на генеральскую должность командиром бригады 27-й пехотной дивизии, но, учитывая его предшествующую службу в качестве руководителя военной разведки, это действительно было понижение.

204

Санглен был назначен директором Высшей воинской полиции, то есть руководителем русской военной контрразведки. О структуре, деятельности и обязанностях чинов контрразведки в 1812 г. см. подробнее: Безотосный В. М. Документы русской военной кортразведки в 1812 г. //Российский архив. Т. II–III. М., 1992. С. 50–68.

205

Женой Барклая была Елена Ивановна (урожденная фон Смиттен, эстлядская дворянка). При Барклае служило большое количество ее и его родственников.

206

Каменский Николай Михайлович (1776–1811), граф, генерал от инфантерии, главнокомандующий Молдавской армией.

207

Закревский Арсений Андреевич (1783–1865), граф (1830), генерал от инфантерии. В 1812 г. — полковник, директор Особенной канцелярии военного министра.

208

Кутайсов Александ Иванович (1784–1812), граф, генерал-майор, начальник артиллерии 1-й Западной армии, погиб в Бородинском сражении. После его смерти Я. И. Санглен по горячим следам написал о нем небольшой очерк (См.: Санглен Я. И. В память графа А. И. Кутайсова. СПб., 1812).

209

Кикин Петр Андреевич (1775–1834), генерал-майор, в 1812 г. полковник, исполнял обязанности дежурного генерала 1-й Западной армии.

210

Канкрин Егор Францович (1774–1845), граф (1829), генерал от инфантерии (1828), в 1812 г. генерал-интендант 1-й Западной армии.

211

Чуйкевич Петр Андреевич (1783–1831), генерал-майор (1823). В 1812 г. подполковник, экспедитор Особенной канцелярии военного министра, главный армейский аналитик, обобщивший разведывательные данные о войсках Наполеона.

212

Ему нужен общий шум (фр.).

213

Лавинский Александр Степанович (1776–1844), действительный тайный советник, в 1812 г. виленский гражданский губернатор.

214

Вейс Андрей, надворный советник, виленский полицместер. В 1812 г. активно сотрудничал с Сангленом, был прикомандирован к высшей воинской полиции и был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени. Подр. см.: Безотосный В. М. Разведка и планы сторон в 1812 году. С. 63, 205.

215

Протопопов, титулярный советник, в 1812 г. начальник канцелярии высшей воинской полиции.

216

Рожнецкий Александр (1771–1849), польский дивизионный генерал, инспектор кавалерии герцогства Варшавского, один из кураторов военной разведки, участник Русского похода 1812 г.

217

По архивным документам Дранжевский Михал (1780 — после 1816), поручик армии герцогства Варшавского, в начале 1812 г. был послан в командировку на три месяца на русскую территорию генералом А. Рожнецким. 20 апреля 1812 г. арестован в г. Вильно и Отправлен в Шлиссельбургскую крепость. Вышел на свободу в 1816 г. См.: РГВИА. Ф. 474. Оп.1. Д. 10. Л. 2Зоб; Ф. ВУА. Д. 496. Л. 68об; РО РНБ. Ф. 152. Оп.1. Д. 239. Л. 2–20; Д. 248. Л. 48.

218

Искаженное написание фамилии. Правильно: Биньон Луи Пьер Эдуар (1771–1841), барон, французский дипломат, разведчик, историк. С 1810 г. французский резидент в герцогстве Варшавском, курировал деятельность польской разведки и руководил работой французской разведки по подготовке к войне с Россией.

219

Нарбонн-Лара Луи Мари Жак Амальрик (1755–1813), граф, французский дивизионный генерал, генерал-адъютант императора Наполеона. Весной 1812 г. был направлен в Вильно для переговоров с императором Александром I. Свою миссию использовал в разведывательных целях. См. подробнее: Военский К. А. Приезд графа Нарбонна в Вильну в мае 1812 г. // Русская старина. 1907. № 8; Безотосный В. М. Эпизод из истории русской разведки // II этап Отечественной войны 1812 г. Проблемы изучения. Источники. Памятники. Малоярославец, 1997.

220

По архивным документам правильно Манцельман Иван, виленский купец и банкир. В 1811–1812 г. вместе с группой прибалтийских купцов (Петр Майе, Томас Рейзер, Антон Гастельи Гейман) по договоренности с варшавскими банками снабжали наполеоновскую агентуру в России денежными средствами. Был взят под наблюдение, а затем арестован. См. РГВИА. Ф. 474. Оп. 1 Д. 6. Л. 17, 50–51; Д.10. Л.9; Д. 16. Л. 2Зоб; РО РНБ. Ф.152. Оп.1. Д. 248. Л. 3–5, 48.

221

Бисторм Эдвард Антонович (?–1812), майор, полицмейстер г. Ковно. Сотрудничал с Сангленом и первым сообщил о переправе напоелоновских войск через р. Неман. Был затем прикомандирован к высшей воинской полиции. Получил смертельное ранение под Бородино.

222

Толстой Николай Александрович (1765–1816), граф, действительный тайный советник, обер-гофмаршал, президент придворной конторы. Руководил придворной жизнью и церемониями при Александре I.

223

Речь шла о бале в имении Закрет под Вильно, которое принадлежало генералу от кавалерии Беннигсену Леонтию Леонтиевичу (1745–1826).

224

Не манифест, а приказ 13 июня по армии и рескрипт Н. И. Салтыкову. Проект манифеста, приготовленный в рукописи, не был обнародован перед войной в 1812 году и впервые явился в печати лишь в 1870 году, именно в «Русской старине», 1870, изд. первое, т. I, с. 49 и 405; изд. второе, т. I, с. 407; изд. 3-е, т. I, с. 454–462. — Примеч. ред.

225

Маркиз Филипп Осипович Паулуччи (1779–1849) был назначен начальником штаба 1-й Западной армии 21 июня 1812 г. в местечке Давгелишки (см.: Приказы по 1-й Западной армии // Российский архив. Т. VII. М.,1996. С. 96). Состоял в этой должности до 29 июня 1812 г., в октябре был назначен рижским военным губернатором.

226

Младший брат Наполеона Жером Бонапарт (1784–1860), король Вестфальский, в 1812 г. командовал правофланговой группировкой Великой армии, но не проявил должной активности, поссорился с братом и вернулся в Вестфалию.

227

Среди солдат Великой армии в начале военных действий в 1812 г. действительно были распространены слухи о том, что Наполеон вошел в Россию, чтобы затем совершить совместный поход в Индию и освободить ее от английского владычества. Об идеях и планах Наполеона совершить поход в Индию через Россию см.: Безотосный В. М. Россия и Европа в эпоху 1812 года: Стратегия или геополитика. М., 2012. С. 137–189.

228

Санглен был назначен генерал-гевальдигером 1-й Западной армии 22 июля 1812 г. (см.: Приказы по 1-й Западной армии // Российский архив. Т. VII. С. 121).

229

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861), генерал от артиллерии. 30 июня 1812 г. был назначен начальником главного штаба 1-й Западной армии.

230

Автор явно перепутал, потому что генерал Борис Борисович Фок (командир бригады 1-й Западной армии) умер в начале 1813 г., уволившись «за болезнью» 29 декабря 1812 г.

231

Раевский Николай Николаевич (1771–1829) в 1812 г. командовал 7-м пехотным корпусом и имел чин генерал-лейтенанта.

232

Генерала Н. Н. Раевского сменил генерал Д. С. Дохтуров, а не П. П. Коновницын. 3-я пехотная дивизия под командой Коновницына лишь прибыла на помощь к войскам 6-го пехотного корпуса, защищавшего Смоленск.

233

Ах, дорогой друг мой, я хочу спать (нем.).

234

Толь Карл Федорович (1777–1842), граф (1829), генерал от инфантерии (1826). В 1812 г. полковник, генерал-квартирмейстер 1-й Западной армии.

235

Имеется в виду имение Мощники, которое принадлежало офицеру Сумского гусарского полка Николаю Андреевичу Реаду (1792–1856), впоследствии генералу, погибшему во время Крымской войны. Как вспоминал адъютант Ермолова М. М. Муромцов, молодой гусар Реад «открыл погреб, запасы и нас угостил. На память раздарил он нам вещи из отцовского кабинета, оружие, табакерки и проч. Нечего было жалеть, потому что на другой день все это досталось бы неприятелю» (Воспоминания Матвея Матвеевича Муромцова // Русский архив. 1890. № 3. С. 368.

236

Упомянуты лишь два флигель-адъютанта поляка в 1812 г.: полковник граф Потоцкий Станислав Станиславович (1787–1831); штабс-ротмистр князь Любомирский Константин Каверьевич (1786–1870).

237

Что за шутки? (нем.).

238

Черен как дьявол, но всеми возможными способами (фр.).

239

4-й пехотный корпус под командой генерал-лейтенанта Александра Ивановича Остермана-Толстого (1771–1857).

240

Шульгин Александр Сергеевич (1775–1841), полковник л. — гв. Уланского полка, находившегося в распоряжении генерал-полицмейстера М. И. Левицкого.

241

Горчаков Алексей Иванович (1769–1817), князь, генерал от инфантерии, 24 августа 1812 г. был назначен управляющим Военным министерством.

242

Явная ошибка мемуариста или редактора, поскольку известных офицеров с такой фамилией не было в окружении Барклая в тот момент.

243

Шувалов Павел Андреевич (1776–1823), граф, генерал-адъютант, генерал-лейтенант.

244

— Ни за что в мире, любезный друг. Император, по донесению фельдмаршала, хочет отправить вас в Сибирь. Почему вы не остались при армии?

— Меня послал Барклай, господин маркиз. Какова бы ни была моя участь, я сумею защититься. Соблаговолите только доложить обо мне его величеству.

— Нет, я прикажу сделать это камер-лакею, так как я не хочу быть орудием вашего несчастия (фр.).

245

Грузино — имение А. А. Аракчеева.

246

Голицын Дмитрий Владимирович (1771–1844), светлейший князь (1841), генерал от кавалерии. С 1820 г. московский генерал-губернатор.

247

Н. К. Шильдер, подробно разбиравший эти тексты, считал что письмо напечатано в записках Санглена «по неисправному списку» и в подлиннике оно датировано 10 января 1831 г. (Шильдер Н. К. Два доноса в 1831 г. // Русская старина. 1898. № 12. С. 518).

248

Чернышев Александр Иванович (1785–1857), светлейший князь (1849), генерал от кавалерии, военный министр.

249

Карантин по случаю эпидемии холеры в 1831 г.

250

Полторацкий Константин Маркович (1782–1858), генерал-лейтенант, после 1830 г. тайный советник и ярославский гражданский губернатор.

251

Потапов Алексей Николаевич (1772–1847), генерал от кавалерии, генерал-адъютант.

252

Вероятно это мой тюремщик (фр.).

253

Нет, он обязан исполнять все, что вы ему прикажете (фр.).

254

Разрешено (фр.).

255

Орлов Алексей Федорович (1787–1862), князь, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. В 1812 г. штаб-ротмистр л. — гв. Конного полка.

256

Адлерберг Владимир Федорович (1791–1884), генерал от инфантерии, генерал-адъютант.

257

Я среди знакомых; тем лучше (фр.).

258

Ваш первый дебют в Петербурге превосходен (фр.).

259

Н. К. Шильдер датировал это письмо 4 февраля 1831 г. и написал, что оно «воспроизведено по неверному списку» (См.: Шильдер Н. К. Два доноса в 1831 г. С. 519–521).

260

Меншиков Александр Сергеевич (1787–1869), светлейший князь, генерал-адъютант, адмирал. В тот момент флигель-адъютант полковник Меншиков занимал пост директора канцелярии Главного штаба и принял от Санглена 143 дела 16 марта 1816 г.

261

Бенкендорф Александр Христофорович (1781–1844), граф, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, шеф корпуса жандармов и начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

262

Имеется в виду Голицын Андрей Борисович (1791–1861), князь, генерал-майор, автор поданной Николаю I записки (фолианта) «О иллюминатстве в 1831 году». После этого доноса о масонском засилье и заговоре, помещен для расследования в Кегсгольмскую крепость в январе 1831, где находился четыре месяца. Затем удален от службы, жил под надзором полиции в Курской губернии, Новом Осколе, Владимирской губернии. С 1841 разрешено жить, «где пожелает», кроме Москвы и Петербурга. Удаленному от дел Санглену Николай I поручил дать отзыв на этот фолиант А. Б. Голицына, нашедшего почти всюду следы глобального масонского заговора в России.

263

Голицын Александр Николаевич (1773–1844), действительный тайный советник, обер-прокурор Синода.

264

Наконец нам сделали признание (фр.).

265

Кстати (фр.).

266

Давыдов Денис Васильевич (1784–1839), известный партизан в 1812 г., военный писатель и поэт.

267

Паскевич Иван Федорович (1782–1856), светлейший князь Варшавский, граф Эриванский, генерал-фельдмаршал.

268

Санглен был женат на Екатерине Карловне, урожденной фон Мейер. В их семье родились в 1799 г. Алексей и Федор; в 1802 г. Егор; в 1804 г. Варвара; в 1812 г. Анна; в 1814 г. София; в 1815 г. Аполлон.

269

Учтивости (фр.).

270

От редакции «Русской старины»: Историограф «Царствования и войн эпохи Александра I», генерал-лейтенант М. И. Богданович, передал нам перед своею кончиной, именно 7 июля 1882 г., два списка «Записок» Я. И. де Санглена. В одном из них, и именно в списке позднейшем, есть две неоконченные копии тех всеподданнейших записок, какие де Санглен представил в феврале 1831 г. императору Николаю Павловичу во исполнение высочайшего повеления.

Помещаем эти неоконченные страницы, дающие, однако, понятие о всем труде де Санглена, вызвавшем благодарность государя Николая Павловича. Вот они:

Письма к императору Николаю I по окончании разбора бумаг князя А. Б. Голицына,

представленные его императорскому величеству Яковом Ивановичем де Сангленом.

I

Санкт-Петербург. 1831 года, февраля 20-го дня.

Во всех бумагах сих, намеков, ударений на лиц — пропасть; доносов — гибель; лжи — неисчетно, — и едва ли можно доселе еще принять что-либо в доказательство. Не менее того, если и обратить внимание на это здание сплетней и приступить к действию, — с другой стороны, нельзя окончательно предположить, чтобы в сих бумагах чего-нибудь не крылось; но что такое? От кого? На что поставил меня, которого не знал? Если, государь! Не желаете дело предать забвению, так как оно не имеет никаких основательных доказательств, или на время его оставить, приказав следить за ним, не откроется ли что впоследствии; то вот чем надо пополнить. Удостоенный рассмотрением сих бумаг, по долгу присяги, совести и чести осмеливаюсь повергнуть план действий. Усердие чистое мое примите, государь!

Нужно избрать человека верного, знающего, беспристрастного, ловкого, облеченного вашею доверенностию, чтобы стараться получить оправдание всех лиц, в бумагах сих поименованных, объявя цель уличения клеветы.

Никто ни в чем обидеться не может, особенно, когда дадут каждому на волю писать, что угодно, не нарушая должного уважения к сим особам. Когда все ответы собраны будут, представить их на воззрение вашего императорского величества. Не блестнуть умом — желание мое, а еще менее завесть инквизицию; нет! но со всею откровенностию представить то, что только может служить для пользы общей.

Повергая все с верноподданнической преданностью, прошу ваше императорское величество, как милость, отпустить меня к моему семейству.

ІІ

Я читал с достодолжной примечательностию бумаги кн. А. Б. Голицына. Прежде нежели перейду к постепенному разбору оных, необходимым считаю кинуть общий взор на сию «сhаmbrе оbsсurе», где каждый, все и всякое проходит мимо очей, как тень, но тела не дощупаешься. Кажется, что кн. Голицын, видя упущения по некоторым частям государственного управления, искал причину, корень оных, и попав кое на что, обнаружившееся некогда по иллюминатству, на людей, которые в то время о том знать долженствовали, подвел все под одну единицу и мысль. Обманщик, обманутый, все без разбору, по его мнению, вредные иллюминаты. Увлеченный фанатизмом веков протекших, пристрастием, иногда, кажется, ненавистью к некоторым лицам, перешагнув за закон нравственности, который позволяет разбирать дела людские, а не намерение, от нас, человеков, сокрытые, известные одному Богу сердцеведцу, в запальчивости своей забывает все приличие, ссылается на людей, которых едва в лицо знает, никогда с ними не говаривал, а правила их еще менее ему известны, как, например, я.

Однако ж нельзя не отдать и той справедливости князю Андрею Голицыну, что фанатическое усердие водило пером его и что среди пестрых произведений его испуганного за государство воображения, грядет что-то как-будто основанное, ему темно понятное, похожее на карательную Немезиду, угрожающую в будущем каким-то бедствием, и что кое-где из развалин протекшего он попадал на истину.

Приступаю к разбору тех мест, кои в листках его до меня касаются, или лучше, до тех времен, в которых близкий к государю я был свидетелем многого и действующим лицом во многом.

Постигая во всей полноте волю его императорского величества, возложившего на меня пояснения сих бумаг, скажу я, как пред Богом сердцеведцем, карающим рано или поздно всякую неправду, то, что знаю. Ложь всегда была мне чужда!

Первая значительная бумага — письмо на высочайшее имя от 15 января 1831 г. Я Вейсгаупта не иначе читал, как отрывками. Никак утверждать не могу, чтобы Сперанский получил звание регента; и принят ли даже он в иллюминаты? Ибо чем докажу это? Слышал от многих, но это ничего… Следовательно, не знаю. Какая логика в этой статье, можно ли упрекнуть иллюминатов в цели, которая ведет к мечтательному водворению всеобщей морали? Как? Водворение всеобщей морали — мечта? Чего же требует Евангелие, как не водворения морали, объясним слово — нравственности? И каким образом мораль, нравственность, трудятся над низвержением царей и престолов. Кто когда-либо и где назвал подобные пустяки нравственностью, моралью? Это — решительно не знать, о чем говоришь, и этого подтвердить не могу, ибо ни о каком поручении Вейсгаупта Сперанскому не знаю. Я не смею спросить, почему полагают, будто я способен на подобную подлость, когда осмеливаются такое повеление влагать в уста императора Александра. Отвергаю совершенно сию низкую и подлую клевету и готов утвердить присягой, для меня делом нешуточным, истину слов моих. Что Фесслер почти выслан был в Саратов, это я может быть лучше кого-либо другого знаю, но чтобы Сперанский все проекты новых постановлений посылал к Фесслеру и проч. — ни утверждать, ни отрицать не могу: ибо не знаю; но сомневаюсь; кажется, это не ускользнуло бы. Фесслер был тогда, как известный иллюминат, под…

(Продолжения этого письма нет в наших рукописях «Записок» Я. И. де Санглена. — Примеч. Ред.)

271

Разбор и критические замечания Санглена на сочинение А. Б. Голицына приведены также в работе Н. К. Шильдера (См.: Шильдер Н. К. Два доноса в 1831 г. С. 530–536).

272

Санглен здесь ошибся. Еще 21 января 1831 г. было объявлено Высочайшее повеление князю А. Б. Голицыну отправиться в Кесгольм.

273

Варгин Василий Васильевич (1791–1859), серпуховской купец 1-й гильдии, поставщик комиссариатского департамента Военного министерства. Был для взыскания долгов взят под стражу в 1830 г. и заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. После 13 месяцев заключения был выслан в Выборг.

274

Гадкий (мерзкий) роялист (фр.).

275

Издатели записок расшифровали «N» как «Август Коцебу», который жил в России с 1781 г. и состоял на русской службе; а в 1783 г. он переехал в Ревель, где основал любительский театр. В этот период в Ревеле не было другой подобной фигуры, к которой могли бы относиться характеристики Санглена. Коцебу Август Фридрих Фердинанд (1761–1819), популярный немецкий драматург, романист, газетный агент на русской службе. Убит студентом К. Зандом.

276

Празнование этого дня рождения А. Коцебу вероятно происходило 3 мая 1794 г.

277

Де Круа Карл Евгений (1651–1702), герцог из нидерландского аристократического дома Круа, служил в датской, австрийской, саксонской и русской армиях. Прибыл в Россию лишь в 1700 г. и сразу получил из рук Петра I высший чин генерал-фельдмаршала (вторым после Ф. А. Головина в истории русской армии). Однако в ноябре 1700 г. в сражении при Нарве проявил себя плохим командующим, спасаясь от начавших избивать своих иностранных офицеров солдат, бежал к шведам и сдался в плен. Умер в Ревеле (Таллине) в неоплатных долгах, из-за чего долгое время оставался непогребенным. Тело его удивительным образом неплохо сохранилось, лежало под стеклянной крышкой в церкви Св. Николая на протяжении 160 лет и было предметом любопытства путешественников. Заимодавцы собирали с любопытных плату, которая шла на погашение его долгов. Захоронено тело в 1863 г.

278

Во главе (фр.).

279

Кюстер — у протестантов смотритель церковных помещений.

280

Де Санглен вспомнил о герцоге К. де Круа почти через 40 лет, когда выпустил брошюру «Подвиги русских под Нарвою в 1700 году» (М., 1831). Первоначально в виде статьи она была помещена в «Московском телеграфе».

281

На другой день узнал я, что летавшие по церкви гости не были душами усопших, как я полагал, но ночные птицы, которые в железных латах завели гнезда свои. Оне влетали сквозь большое отверстие, где стояла погребальная колесница. Не змеи, как мне казалось, ползали по полу, а товарищи мои, которые ползком на брюхе искали дверь, чтобы выйти из церкви. Стон происходил от господина фон П., который был не в меру толст. Он счастливо дополз до дверей и благополучно пролез до половины тела, но когда она тяжелым блоком своим обхватила толстое брюхо, он далее пролезть не мог, испугался, думал, что не пускает его герцог де Круа, стонал, просил у него пощады и помилования. Худощавый г-н N. (Август Коцебу), отыскавший ту же дверь, наткнулся на него, догадался в чем состоит дело, переполз через несчастного, растворил дверь побольше и выручил г. фон П., который все еще оглядывался, не бежит ли за ним герцог де Круа. Прочие товарищи, не найдя дверей, выползли сквозь большое отверстие, род свода, в которое влетали и улетали ночные птицы.

282

Салтыков Иван Петрович (1730–1805), граф, генерал-фельдмаршал.

283

Цицианов Павел Дмитриевич (1754–1806), князь, генерал от инфантерии, главнокомандующий в Грузии. Убит во время мирной церемонии сдачи г. Баку.

284

Демутов трактир — популярный трактир купца Демута в центре Петербурга, где сдавалось около 60 одноместных номеров. Современный адрес: Большая Конюшенная 27.

285

Репнин (Репнин-Волконский) Николай Григорьевич (1778–1845), князь, генерал от кавалерии, генерал-адъютант.

286

Репнин Николай Васильевич (1734–1801), князь, генерал-фельдмаршал.

287

Разумовский Кирилл Григорьевич (1728–1803), граф, генерал-фельдмаршал, последний гетман Малороссии и Войска Запорожского.

288

Шешковский Степан Иванович (1727–1794), тайный советник, состоявший «при особо порученных от ее императорского величества делах», заведовавший тайной канцелярией.

289

Разумовский Алексей Кириллович (1748–1822), граф, действительный камергер, тайный советник, сенатор, министр народного просвещения.

290

Шереметев Петр Борисович (1713–1788), граф, генерал-аншеф, обер-камергер, сенатор.

291

Принц Генрих Прусский (1726–1802), брат прусского короля Фридриха II Великого.

292

Чернышева Анна Родионовна (1744–1830), урожденная Ведель, графиня, статс-дама, жена графа З. Г. Чернышева.

293

Чернышев Захар Григорьевич (1722–1784), граф, генерал-фельдмаршал.

294

Волынский Артемий Петрович (1689–1740), российский государственный деятель. С 1738 кабинет-министр императрицы Анны Иоановны. Противник «бироновщины». Во главе кружка дворян составлял проекты государственного переустройства. Был обвинен в измене, судим и казнен.

Content

Яков Иванович де Санглен
Записки. 1793–1831

Яков Иванович де Санглен и его записки

Записки Якова Ивановича де Санглена

Александр I

Император Николай Павлович

Рассказы Якова Ивановича де Санглена

В память графу Александру Ивановичу Кутайсову

Примечания