М. Б. Слуцкий

В скорбные дни. Кишинёвский погром 1903 года

Моисей Борисович Слуцкий

(1851-1934)

Предисловие редактора

Кишинёвский погром 6–7 апреля 1903 г. стал кровавой зарёй XX в. для всей Европы. Впервые старый мир увидел, что может его ждать. Не только история Бессарабии и России, но и первые шаги тоталитарного национализма, и истоки катастрофы европейских евреев, и кризис гуманизма в духе XIX в. – вот какие (и многие другие) темы пересекаются в этом событии. Шок был тем сильнее, что до этого Бессарабия считалась оазисом тишины и спокойствия. Многим казалось: если где и может случиться что– либо подобное, то только не здесь. Не в Кишинёве, который именно тогда – усилиями легендарного городского головы Карла Шмидта и собранной им команды – уже превратился чуть ли не в образцовый для Юго-Восточной Европы город. Впервые Европа смутно ощутила то, о чём позже, в 1936 г., сказал с трибуны Лиги наций Хайле Селассие I, император Эфиопии – страны, ставшей тогда очередной жертвой фашизма: «То, что происходит у нас сегодня, произойдёт у вас завтра».

Не удивительно, что событиям 1903 г. Даже беглый её обзор увёл бы нас далеко от темы. Только в Кишинёве за последние годы были выпущены три сборника документов и материалов конференций (Кишинёвский погром… 1993; 2000; 2004), мемориальная хроника (Шойхет 2004), русский перевод классической монографии Э. Джаджа (Edward H. Judge) “Easter in Kishinev: Anatomy of a Pogrom” (Джадж 1998). Но свидетелем № 1 по делу о Кишинёвском погроме до сих пор остаётся М. Б. Слуцкий, на плечи которого в те дни легла миссия помощи жертвам.

* * *

Доктор Моисей Борисович Слуцкий (1851–1934) – коренной кишинёвец, что для XIX в. означало – кишинёвец в первом поколении. Приехал он в Кишинёв из Киевской губернии уже гимназистом и связал с этим городом свою судьбу на всю жизнь. Почти полвека он отдал Еврейской больнице – самой старой и самой большой в тогдашнем городе. Не будем подробно пересказывать его биографию: она восстанавливается в основном как раз по тем воспоминаниям, которые читатель держит сейчас в руках. Выделим лишь ключевые моменты и прокомментируем их.

Моисей Борисович Слуцкий родился 1 января 1851 г. в местечке Васильково (ныне город Васильков) Киевской губернии. Рано потеряв отца, он воспитывался у деда-коммерсанта в Бердичеве, родственника знаменитых в то время раввинов. Дед, Леон Эфрусси, занимался коммерцией ни шатко ни валко, предпочитая ей диспуты на духовные темы. Это было очень характерно для тогдашних евреев, у которых, с тех пор как римляне разрушили в 70 г. н. э. Иерусалим и его храм, духовенство осталось единственной аристократией, а его образ жизни и мысли – единственным авторитетом. Но не менее было это характерно для всей Юго-Восточной Европы. Стефан Цвейг, выходец из гораздо более благополучной среды – евреев Австро-Венгрии, уже пользовавшихся равноправием, – в своих предсмертных воспоминаниях писал:

«Каждая состоятельная семья, хотя бы из соображений престижа, настойчиво стремилась к тому, чтобы дать сыновьям “образование”: их заставляли учить французский и английский, знакомили с музыкой, для них приглашали сначала гувернанток, а затем домашних учителей. Но лишь так называемое “классическое” образование, открывавшее дорогу в университет, принималось всерьёз в те времена “просвещённого” либерализма: репутация каждой “приличной” семьи требовала, чтобы хоть один из сыновей именовался доктором каких-нибудь наук» (Цвейг 1991: 62).

И дальше Цвейг описывает систему этого образования: всё время отдано гуманитарным наукам и искусствам, на физическое развитие его уже не остаётся, не говоря уже о развлечениях. Именно такое воспитание имелось в виду ещё полвека назад, когда ребёнка называли «а идиш кинд» – «еврейское дитя». Что же касается престижа учёной степени, то и сегодня еврейские кладбища в Молдове полны надгробий с надписью: «Доктор такой-то».

В России, где евреи всё ещё были скованы средневековыми ограничениями, дело было сложнее: единственным образованием, не требовавшим компромиссов с властями, было религиозное. С горькой иронией описал плоды такого образования Шолом-Алейхем в рассказе «Родительские радости»:

«Один зять у меня родом из настоящей знати, чудо, золотой человек, а способности какие – все достоинства ! К тому же большой знаток талмуда – всегда сидит за священной книгой. Я содержу его с самой свадьбы, потому что, если бы вы его знали, сами сказали бы, что такого грех выпустить из дому – что с ним станется?»

Так или иначе, юного Моисея отдали в хедер – религиозное училище. Но у мальчика явно не было склонности к схоластике, да и учитель попался злобный. Когда выяснилось, что он бьёт ученика, дед забрал его из хедера и отдал в казённое еврейское училище. Скандал был велик: в условиях «черты оседлости», где людей чётко делили по религиозному принципу, обучение в школе под контролем властей было первым шагом к ассимиляции – а это в условиях гетто считалось практически изменой. В. Жаботинский не раз упоминал тогдашнюю поговорку: «дед ассимилятор, отец крещён, сын антисемит». Но в 1862 г. Л. Эфрусси умер, и мать вместе с сыном уехала в Бельцы, к замужней дочери.

В Бессарабии обстановка была другая. Эта область (с 1873 г. – губерния) тоже входила в «черту оседлости», а значит, евреи жили здесь легально. Но в Причерноморье, вошедшем в состав России лишь между 1774 и 1812 гг., перед властями стояла задача: быстро создать многочисленное и лояльное к империи население. Иначе этот край легко мог быть потерян. И российские власти использовали рецепт, уже применённый в Австрии Марией Терезией: привлечь любых переселенцев, обладающих какими-либо навыками и (или) капиталами, гарантировав им гражданские права и веротерпимость. Сверх того, Бессарабии отводилась ещё и особая роль: её пример должен был показывать народам Балкан, насколько российское правление лучше османского. Поэтому власти предоставляли Бессарабии особые льготы, а евреям здесь жилось лучше, чем в бывших польских губерниях, включая Киевскую.

В 1897 г. по первой и последней в Российской империи всеобщей переписи населения евреи Бессарабии составляли 228,5 тысяч человек – то есть 11,8 % жителей губернии (Тройницкий 1905: 68). В городах (без местечек) их доля была ещё больше: 109,7 тысяч, или 37,4 %. В Кишинёве евреев было свыше 46 % жителей, а в Оргееве, Бельцах, местечке Тузора (ныне город Калараш) – около двух третей. В крае, где местное молдавское население оставалось в основном земледельческим, а русское – представлено в основном чиновниками, верхушкой купечества и крестьянами-переселенцами[1], именно евреи составляли основную долю городской мелкой буржуазии (мещанства, как официально назывался этот слой в тогдашней России). Поэтому из них выходила и большая часть лиц умственного труда: врачей, адвокатов, журналистов, нередко и технических специалистов. Именно эти люди в основном и определяли облик старого Кишинёва именно как города – города со своим особым лицом, а не просто «большой деревни» с администрацией и гарнизоном. С их уходом ушёл и старый Кишинёв.

Схожую картину описывает и Стефан Цвейг, вспоминая об утраченной им имперской Вене. Вообще в тогдашней Бессарабии сложилась социальная структура, более характерная для австрийской, чем для русской провинции. Достаточно напомнить, что

«значительная часть деятелей XVII и XVIII вв., принявших участие в формировании и развитии австрийской нации и ставших известными как австрийские патриоты, не были австрийцами по происхождению» (Пристер 1952: 170).

Но и в Бессарабии 1812–1917 гг., пожалуй, три четверти её выдающихся деятелей – в политике, экономике, культуре – были бессарабцами в первом, максимум во втором поколении. Их родной дом был далеко, но именно в Кишинёве они начинали чувствовать себя дома. То, что такая структура общества чревата национальными конфликтами, выяснилось позже.

Такова была среда, в которую попал молодой Слуцкий. Он поступил в 1-ю Кишинёвскую гимназию, в то время единственную в крае и одну из лучших во всей тогдашней Южной России. Руководил ею в те годы Кирилл Петрович Яновский – педагог-новатор, как сказали бы о нём в советское время. Его высоко ценил и поддерживал попечитель Одесского учебного округа, в который входила Бессарабия, – великий русский хирург Н. И. Пирогов. Об авторитете гимназии говорит, например, такой факт: С. Ю. Витте, впоследствии граф и первый премьер-министр России, вспоминал, как он перебрался в Кишинёв из одесской Ришельевской гимназии, чтобы получить настоящие знания, а не просто «корочки» (Витте 1923:

55). Атмосфера дружбы между учителями и учениками, созданная ещё при директоре И. А. Нелидове в 1840-х гг., была по тем временам уникальной (Тарнакин, Матей 2014: 76). Что же касается заслуг самого Яновского, то в 1871 г. он был отозван из Кишинёва на пост товарища попечителя столичного учебного округа, позже был попечителем на Кавказе. А в 1901 г., после убийства Боголепова, Яновскому предлагали даже портфель министра просвещения, но старик не взялся управлять министерством на фоне разгоравшихся студенческих волнений.

С 1864 г. в гимназию стали принимать и детей евреев (Тарнакин, Матей 2014: 89), причём антисемитизма не только не было, но ученики-евреи «составляли в гимназии как бы привилегированную группу» (как замечает сам Слуцкий в восьмой главе воспоминаний). В этот-то период и повезло учиться в 1-й гимназии Моисею Борисовичу. После выпуска (1869) он окончил в 1875 г. медицинский факультет Харьковского университета, а через два года поступил сверхштатным младшим врачом в Кишинёвскую еврейскую больницу. С нею-то и были связаны все 57 лет его дальнейшей жизни.

Никто не знает, когда именно была основана эта больница – самая старая во всей Бессарабии. Большинство исследователей всё же считают, что основал её между 1810 и 1820 г. знаменитый раввин Хаим Тирер из Черновиц. Это тот самый Тирер, который построил и кишинёвскую Большую синагогу на Азиатской (ныне Римской улице, не сохранилась). Средства для больницы дал кишинёвский почётный гражданин Илья Выводцов, много лет возглавлявший и больничный комитет. Напомним, что «почётный гражданин» в России со времён Екатерины II – это купец, за деньги получивший все дворянские права, кроме лишь титула дворянина.

Первые полвека положение в больнице было тяжёлым. Лишь в 1846 г. она получила официальный статус, а с ним – и право на финансовую поддержку от казны. Но в основном больница существовала на средства, взимаемые с представителей еврейской общины, – так называемые «коробочные сборы». Хотя здесь лечились самые малоимущие кишинёвцы без разбора национальности. При этом не хватало ни помещений, ни персонала. Поэтому амбулаторных больных принимали в приюте при больнице, а срочные операции проводились прямо в палате. На одну койку приходилось укладывать двоих больных.

Сразу же приходит на ум советский рецепт решения всех проблем: вот была бы эта больница государственной – не была бы она в таком ужасном состоянии! Так вот, государственной больницы в Кишинёве тогда не было. Была городская (муниципальная) больница, с 1870 г. ставшая земской. А во время Крымской войны здесь разместился военный госпиталь. И лечиться в нём было страшно.

Чего стоит лишь один случай: только за сентябрь 1854 г., во время Крымской войны, в кишинёвском военном госпитале умер 431 солдат. Месяц спустя в битве при Балаклаве потери русских войск были меньше. А ведь на Дунае последнее сражение было 25 июня (при Джурджу), после чего русские войска были вообще отведены с фронта!

Командующий Дунайской армией М. Д. Горчаков, случайно оказавшийся в Кишинёве в это время, назначил расследование. 4 октября 1854 г. генерал С. А. Хрулёв представил рапорт.

«Оказалось, что пища и скудная, и неудобоваримая; борща больные не едят, ибо от него происходят всегда рези в животе и тяжкие боли. На мясо отпускается столько денег, что мог бы быть куплен самый лучший сорт, а покупают самый худший и т. п. Мрут не только больные, но и служители госпиталя: за короткое время умерло из них двадцать пять человек, потому что при тяжелой своей службе они голодают: на них отпускается 3½ фунта мяса в месяц (…) Больные помещались “в подвальном этаже, где очень сыро и в окнах нет ни форточек, ни вентиляторов”. А в тех редких случаях, когда вентиляторы имеются, они никуда не годятся, потому что не очищают воздуха (показание д-ра Быкова генералу Хрулёву). Белье грязное, лекарства либо не выдаются там, где они нужны (например, хинин), либо выдаются, но там, где они не нужны и даже вредны» (Тарле 1941: 50; выделено в оригинале).

Сам генерал С. А. Хрулёв, проводивший это следствие, будущий герой Севастопольской обороны, – через год он будет тяжело ранен при попытке отбить у французов Малахов курган, – даже не был удивлён результатами: то же творилось везде. И это даже в армии, о которой царизм всегда заботился особо! Немудрено, что солдаты, не боявшиеся вражеских пуль и штыков, боялись таких госпиталей.

Что же до гражданских больниц, то и до них доходили гроши. Кроме того, отечественных врачей было очень мало – и дело было вовсе не в «немецком засилье», а в неразумной системе образования. Пётр I начал строить эту систему «с крыши» – прямо с Академии наук и нескольких столичных школ. Лишь при Екатерине II появилось хотя бы по одной школе в каждом уезде. Иными словами, такая система не готовила школьников к получению высшего образования, и нужных специалистов (в том числе врачей) приходилось приглашать из-за рубежа. Многие из этих специалистов – немцев и швейцарцев, – включая Л. Эйлера, пытались сделать всё, что было в их силах, чтобы Россия смогла избавиться от системы «импорта мозгов», но их возможности были невелики. Лишь в 1803 г. стараниями непременного секретаря Академии наук Николауса Фусса была создана стройная система образования (Мументалер 2009: 147–151), лишь тогда появились русские врачи вроде знаменитого М. Я. Мудрова. Но и за полвека эта система принесла мало плодов. Слишком уж настойчиво повторял Николай I: «Мне нужны не умники, а верноподданные» (Тарле 1941: 66), слишком успешны были попытки «фельдфебеля в Вольтеры дать». Казалось ли Грибоедову, что это преувеличенно, а потому и смешно? Но тот же Николай I сделал малограмотного генерала Назимова попечителем Московского учебного округа, а квартального надзирателя – профессором философии в Харьковском университете (Тарле 1941: 157). Поэтому Гоголь даже ничего не утрировал, когда в его «Ревизоре» Артемий Филиппович говорит:

«…чем ближе к натуре, тем лучше, – лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрёт, то и так умрёт; если выздоровеет, то и так выздоровеет. Да и Христиану Ивановичу затруднительно было б с ними изъясняться: он по-русски ни слова не знает».

Лишь в 1860-х гг. это положение начало меняться. Появилась земская медицина, в которую двинулись энтузиасты. Все мы помним тургеневского Базарова и земских врачей у Чехова. А для евреев «черты оседлости» карьера врача была одним из немногих доступных способов вырваться из порядков, мало чем отличавшихся от гетто. Их программой была идеология Хаскалы (еврейского варианта Просвещения), сложившаяся в Германии и Австрии ещё в XVIII в.: гражданское равноправие и лояльность к стране проживания, но без отказа от собственного этнического лица. Частью этого лица была для них и религия, поэтому деятели Хаскалы относились к иудаизму так же, как умеренные просветители – к христианству: без ханжества, но и без иконоборческого фанатизма.

Одним из этих земских энтузиастов и был Моисей Борисович Слуцкий. В 1877 г. он пришёл в Кишинёвскую еврейскую больницу младшим врачом. В 1889 г. он был избран старшим врачом, а в 1899 г. – главным врачом. С этого момента он возглавлял больницу до самой смерти (1934).

Под его руководством больница пережила свой золотой век. Стараниями доктора Слуцкого она приобрела нынешний вид. В 1892 г. архитектор Цалиль Гингер построил главный корпус. В 1897–1898 гг. было открыто три новых корпуса – приюты для престарелых и инфекционное отделение, – и Еврейская больница стала крупнейшей в городе. Была открыта школа для подготовки медицинских сестёр. В 1889–1890 гг. было построено здание для администрации, аптеки и лабораторий, а в 1887–1901 гг. – хирургический корпус. Последнее здание – клуб – было закончено в 1906 г. В итоге на площади в полтора гектара разместился целый десяток корпусов. Здания строили разные архитекторы, поэтому каждое из них своеобразно. Но в основном преобладает стиль эклектики с элементами неоклассицизма и модерна, господствовавший в тогдашнем Кишинёве (Centrul istoric… 2010: 207–208). Уже в 1920 г. Моисей Борисович выделил одно из помещений больницы под приют для девочек-сирот, созданный дамским комитетом во главе с Е. А. Бабич (Копанский 2010: 148).

Авторитет Моисея Борисовича в Кишинёве был огромен. Не раз он избирался гласным (депутатом) городской думы. К тому же старая Бессарабия была почти исключительно аграрным краем, поэтому очень уж больших денег здесь не было ни у казны, ни у общественных организаций. И до, и после 1918 г. больница нередко оказывалась на грани банкротства, и доктору Слуцкому не раз приходилось просить о спонсорской помощи. И ни разу он не встретил отказа – до того его уважали, так доверяли его честному слову.

Между тем наступил XX в. с его грозными проблемами. В Бессарабии тоже начались перемены. До этого губерния могла показаться патриархальным Эдемом:

«Раабен как нельзя более подходил к общему характеру края, в котором среди богатой природы царствовала лень и беззаботность. Малоразвитое, необразованное, зажиточное и спокойное земледельческое население, легкомысленные, жизнерадостные, любящие пожить помещики; снисходительное к своим и чужим слабостям, склонное к внешнему блеску и тяготевшее к представителям власти общество; мало труда и характера, много добродушного хлебосольства и некоторая распущенность нравов – такова в общих чертах Бессарабия, и надо сознаться, что она составляла для своего губернатора вполне подходящую рамку» (Урусов 2004: 34).

Теперь же Бессарабия становится «одним из виднейших центров реакции и обскурантизма» во всероссийском масштабе (Берг 1918: 224). Ещё в Первую Думу губерния избрала умеренных земцев (несколько правее кадетов), но с 1907 г. бессарабские думские депутаты были в основном правыми и крайне правыми. Самой сильной партией в это время был Союз русского народа во главе с аккерманским помещиком В. М. Пуришкевичем, имя которого во всей России было нарицательным. Ещё через полвека после его смерти мне доводилось слышать от матери: «Пуришкевичу бы такую болячку!» Однако в правлении губернского отделения этого Союза молдавских фамилий было почти столько же, сколько и русских (Топиро 1913: 196). Виднейший либерал, барон А. Ф. Стуарт в 1906 г. в прошении об отставке с поста председателя губернской земской управы писал:

«В Бессарабии обозначилось узкосословное, хотя и консервативное течение… Почти во всех уездах земцы старого закала, прогрессисты самого умеренного свойства устранены» (Коварская: 62–63).

Угроза революции в России и распада державы, активность Румынии, испорченные отношения с Австро-Венгрией – главным зарубежным рынком для бессарабского сельского хозяйства – всё это заставляло местных помещиков всеми силами поддерживать шатающееся здание российской монархии.

В таких-то условиях пришлось работать М. Б. Слуцкому во второй половине жизни. И он выдержал все испытания, остался тем, кем был: патриотом своего края, не изменившим ни своей национальности, ни убеждениям. В дни погрома 1903 г. он оказался на самом ответственном (как выяснилось уже позже) посту: под его началом Еврейская больница стала центром помощи жертвам, без различия нации. Об этом много говорить не будем: лучше прочтите саму книгу. В 1919–1920 гг. история повторилась: родильное отделение больницы приняло под свой кров жертв петлюровских погромов в Украине.

На посту Моисей Борисович остался до конца своих дней. Он был членом многих общественных комитетов и попечительских обществ. В 1913 г. он был не только главным врачом и председателем правления Еврейской больницы, но и вице-президентом Бессарабского Медицинского общества (Топиро 1913: 195, 226, 227). В России его заслуги были отмечены чином статского советника, орденами Красного Креста, св. Станислава, св. Анны, св. Владимира; в Румынии – орденами Румынской короны, Meritul Sanitar (За заслуги в области здравоохранения) и другими (Тарнакин, Соловьёва 2011: 142). Его друзьями и коллегами были многолетний главный врач Костюженской психиатрической больницы Анатолий Дмитриевич Коцовский, основатель Кишинёвской инфекционной больницы Тома (Фома Феодосьевич) Чорбэ, врач-офтальмолог Юлия Ал. Квятковская и другие. Кстати, даже в биографиях М. Б. Слуцкого и Тома Чорбэ много общего.

Осенью 1917 г. М. Б. Слуцкий стал одним из основателей кишинёвского отделения общероссийской партии «Еврейская народная группа». Эта партия призывала всех евреев, независимо от социального положения, бороться за реальное гражданское равноправие (Копанский 2008: 21). На выборах во Всероссийское Учредительное собрание в ноябре 1917 г. эта группа вместе с сионистами получила в Кишинёве 8.938 голосов, а все остальные партии, вместе взятые, – 7.690 голосов (из 45.342 избирателей). В Оргееве соотношение между голосами было ещё резче – 1270 и 927, а в Фалештах – даже 1100 и 200 (Левит 2000: 47–51, 250). Это было связано не столько даже с национальным составом городов, сколько с долей евреев в демократических и политически активных слоях общества. Ведь явка избирателей на эти выборы в Бессарабии не превышала одной трети, что видно и по цифрам по Кишинёву.

После 1918 г., когда новые румынские власти отменили ограничения для евреев, существовавшие в царской России, М. Б. Слуцкий стал главой кишинёвской еврейской общины – светской национальной организации. Работу в больнице он продолжал без устали, несмотря на возраст и уже дававшее знать о себе нездоровье. Достаточно прочитать заметку из № 147 кишинёвской газеты «Бессарабия» (выходившей на русском языке, директором был Г. Пынтя) за июль 1920 г. Она стоит того, чтобы привести её целиком, в оригинальном виде. Хотя слог заметки тяжеловесен, но каждое слово говорит за себя:

«Письмо в редакцию

М.[илостивый] г.[осударь], г.[осподин] редактор!

В последних номерах вашей уважаемой газеты, в нескольких статьях, в форме и тоне, не соответствующем достоинству лиц, затрагиваемых ими, трактовался факт ассигнования главному врачу еврейской больницы М. Б. Слуцкому пособия в размере 15000 лей на поездку его за границу для восстановления расстроенного здоровья. Очевидно, что злонамеренные лица поспешили в редакцию и неверным освещением этого факта введи её в заблуждение.

В интересах истины совет Кишинёвской еврейской больницы считает своим долгом представить дело в настоящем свете, почему и просит редакцию дать место в ближайшем номере “Бессарабии” нижеследующему нашему разъяснению.

На заседании от 20 сего июня, без ходатайства о том доктора Слуцкого, не по его инициативе и в его отсутствие, имея в виду, что он верою и правдою прослужил больнице 43 года, в том числе 31 год в качестве заведующего больницей, что для восстановления расстроенного его здоровья необходима поездка на специальный курорт, что такая поездка при нынешних экономических условиях и низком состоянии нашей валюты сопряжена с громадными расходами, при отпадении главного источника его доходов, частной практики, счёл себя не только вправе, но и юридически и морально обязанным прийти ему навстречу и единогласно и единодушно постановил ассигновать главному врачу Слуцкому пособие в вышеуказанном размере. Но, к нашему искреннему сожалению, доктор Слуцкий, поставленный в известность о состоявшемся решении, от пособия категорически отказался. Но совет больницы, имея в виду, что старшие врачи всех кишинёвских больниц, кроме жалованья, в несколько раз большего, пользуются ещё квартирой, отоплением и освещением, тогда как доктор Слуцкий вынужден тратиться на извозчиков, поглощающих нередко значительную часть его жалованья, что доктор Слуцкий, благодаря его энергии, знанию и любви к делу, довёл больницу до такого блестящего состояния, в котором она находилась до войны, что при создавшихся экономических условиях последнего времени больнице грозило неминуемое закрытие и лишь благодаря доктору Слуцкому она продолжала свою функцию, хотя и в сокращённом виде и ныне явилась надежда на полное восстановление больницы, причём открытие хирургического отделения имеет состояться в ближайшие месяцы, что восстановление здоровья доктора Слуцкого не только в его личных интересах, но в значительной мере и в интересах вверенного нам учреждения, которому, хотим верить, доктор Слуцкий ещё долго будет служить, совет не мог относиться формально к этому вопросу и удовлетвориться отказом доктора Слуцкого.

На частных совещаниях предлагалось увеличить доктору Слуцкому жалованье, выдать ему аванс и проч. Но на заседании 27 июня совет в полном составе, обсудив всесторонне этот вопрос, вновь единогласно постановил – убедительно просить доктора Слуцкого принять назначенное ему пособие как долг больницы, как малую компенсацию за его труды, как доплату к тому ничтожному жалованью, которое он получал всё время. Доктор покуда на это своего согласия не даёт, и вопрос ещё остался открытым. Но Совет верит и надеется, что успеет убедить его и добиться его согласия, так как повторяем, это в интересах больницы.

Считаем необходимым ещё добавить, что г. Блуштейн председателем Совета не состоял и не состоит, в решении данного вопроса особой роли не играл и случайно в заседании 20 июня не присутствовал.

В твёрдом убеждении, что в данном вопросе мы поступили правильно и по долгу совести, остаёмся с совершенным уважением.

Председатель Совета Гр. Богон (? – нрзб.).

Члены: Д-р мед. А. Коган, Ш. Шейнберг, Л. Трахтенберг, Дувид Сойбельман, Инженер М. Готлиб, инженер И. И. Блуштейн, Я. [Л.? – Ред.] Тумаркин и О. Бабич.

Место печати.

г. Кишинёв, 30 июня 1920 г.»

Что мы видим в этой заметке? Что и в новых условиях Моисей Борисович оставался врачом-бессребренником, не пользовался даже теми льготами, которые имели врачи других больниц. Что здоровье его пошатнулось, и это очень беспокоило коллег и попечителей: на нём держалась чуть ли не вся работа больницы. Искали способов, как бы ему помочь, но Слуцкий отказывался принять помощь. Что и после 1918 г., уже при румынской власти, никуда, увы, не исчезли из Кишинёва люди, готовые раздуть из всего этого антисемитский скандал в прессе. И что редакция «Бессарабии» – директором этой газеты, напомним, был Герман Пынтя, неоднократный мэр Кишинёва, – сохранила в этом вопросе беспристрастность и не отказала в публикации письма больничного совета.

В последние годы Моисей Борисович писал мемуары, но успел издать только две части (собранные в настоящем томе), доведя изложение до 1903 г. Стоит присоединиться к мнению кишинёвских исследователей Владимира Тарнакина и Татьяны Соловьёвой:

«Даже если Моисей Борисович больше ничего не сделал бы для евреев Бессарабии, это имя осталось бы в истории благодаря его запискам “В скорбные дни” (Воспоминания о Кишинёвском погроме 1903 года), где он с фотографической точностью запечатлел трагедию, о которой узнал весь мир. Конечно, никто лучше Хаима Бялика не передал эмоции о кишинёвских ужасах, чья поэма “Сказание о погроме” (“В городе резни”) сделала одессита одним из самых известных еврейских поэтов XX века. Но каждый исследователь, интересующийся этими событиями, начнёт поиск с воспоминаний главврача еврейской больницы» (Тарнакин, Соловьёва 138).

Доктор Моисей Борисович Слуцкий умер в 1934 г. И, как это в Кишинёве часто бывает, его дело пережило его ненадолго. В прежнем качестве больница существовала до 1941 г. В советское время она специализировалась на травматологии и ортопедии. На её базе был создан Кишинёвский медицинский институт, преподаватели для которого были присланы из Ленинграда уже в конце 1940-х гг. Ещё в 1980-е гг. здесь находилось шесть кафедр этого же института.

А потом рухнул Советский Союз, и Кишинёв затянуло в очередной исторический водоворот. В больницу вернулись проблемы, с которыми боролся ещё Слуцкий, да ещё в худшем виде. Двадцать лет шла борьба с планами «оптимизации». А планы эти были – от полного закрытия больницы до сноса всех её зданий и замены новыми. Трудно ли гадать, чем бы всё это обернулось? Часть отделений пришлось закрыть – в основном по финансовым причинам. Как это было знакомо доктору Слуцкому! Сейчас в корпусах 100 коек – при Слуцком было 120. В наше время основная специализация больницы – гериатрия, то есть лечение старческих болезней.

Остаётся добавить, что дом доктора Слуцкого сохранился хотя бы частично – по улице Измаильской, 23а. А вот память об этом выдающемся человеке в Кишинёве никак не увековечена.

* * *

Каким же предстаёт доктор Слуцкий на страницах этих воспоминаний? Сам он пишет в предисловии, что считает себя «рядовым интеллигентом», что в то время значило немало. В юности он, как и многие его коллеги – студенты-медики 1860-х гг., – был материалистом. Теперь же, к старости, его «религиозное мировоззрение» (глава 28) сводится лишь к признанию того, что Бог есть, и к теории «двух истин», сформулированной ещё св. Фомой Аквинским: наука и религия заняты разными сферами бытия, поэтому они не могут ни подтверждать, ни опровергать друг друга. Но о большем в этой сфере М. Б. Слуцкий не рассуждает: иудейский ли это Бог, христианский или буддийский. Это скорее пантеизм в духе Б. Спинозы или деизм французских просветителей, чем серьёзная религиозность.

Тем более доктор Слуцкий – не революционер. С неприязнью он отзывается и о нигилистах времён своей студенческой юности, и о Бунде – еврейской социалистической партии, пытавшейся использовать Кишинёвский погром для пропаганды своих идей. С глубокой симпатией он пишет о либеральном царе Александре II, с ужасом – о его убийстве, хотя и отдаёт должное духу членов «Народной воли». Он явно был неприятно поражён тем, что его добрый знакомый князь С. Д. Урусов подписал Выборгское воззвание («В скорбные дни», глава 13). Его воспоминания были написаны в годы, когда Кишинёв находился под властью Румынии, а первая часть («За три четверти века») – когда на троне сидел либеральный король Фердинанд. И о Румынии М. Б. Слуцкий говорит доброжелательно, подчёркивая, например, её вклад в русско-турецкую войну 1877–1878 гг., которая для самой Румынии стала «войной за независимость». Его явно более всего устраивала та либеральная система, которая начала складываться (но так и не сложилась до конца) в России при Александре II, а в Румынии – при Фердинанде I. При этом, однако, политика для него оставалась всего лишь внешней обстановкой для единственного настоящего дела – его больницы.

В целом, можно определить политическую позицию М. Б. Слуцкого в духе принципа великого еврейского философа XIII в. Маймонида (Рамбама): «дина лемалхута дина» – «закон земли есть наш закон». Этот принцип означал: пока у евреев нет своего государства, они должны считать своим то государство, в котором живут. И они должны быть лояльными подданными этого государства и соблюдать все его законы – до тех пор, пока это не требует отказа от своей веры. Правда, в революционные эпохи этот принцип перестаёт работать: в такие времена сам «закон земли» слишком быстро и резко меняется. Как могли, приспосабливались еврейские интеллигенты Бессарабии к законам царской России. Но что делать, если эти законы даже самих русских уже в основном не удовлетворяли? Иначе откуда революция? И если правительство само переходило к поощрению национализма, нарушая тем самым границу, до которой евреи должны были подчиняться «закону земли»?

При этом сам М. Б. Слуцкий не был и националистом. Евреи для него – это в основном своя привычная среда. Свои «простые люди», что в данном случае вовсе не означает ни пролетариев, ни «нищих духом». Это значит лишь: я могу их понять, и они меня могут понять, не пытаясь читать между строк, не подозревая, что одни и те же слова для говорящего и для слушающего означают не одно и то же. Но нигде у Слуцкого не найти даже намёков, чтобы какую-либо национальность он считал лучше или хуже всех прочих. Его больница принимала людей без разбора национальностей, хотя врачам порой приходилось трудиться на добровольных началах. И когда он вспоминает своих друзей, то тоже не делит их по национальностям.

Увы, делить их начала сама реальность XX в., когда национализм стал самой массовой идеологией. И не только в России или Румынии – нет, везде, от Франции до Турции, от Латинской Америки до Китая. Версальская система, созданная после Первой мировой войны, стала его триумфом: в её основе лежала мысль, что национальные интересы – превыше всех прочих, и лишь посредником между этими интересами могут служить международные органы, вроде Лиги наций. Этой системы хватило меньше чем на двадцать лет, и её крах в новой мировой войне стал сокрушительным ударом по национализму в Западной Европе.

В таких условиях среди евреев возникло своё течение в том же духе – сионизм. Профессор Ю. Л. Слёзкин оценивает его афористично:

«Сионизм, наиболее эксцентричная разновидность национализма, исходил из того, что лучший способ преодоления еврейской уязвимости состоит не в том, чтобы все стали как евреи, а в том, чтобы евреи стали как все» (Слёзкин 2005: 10).

Но евреев в сионизм выдавливали обстоятельства – невозможность жить прежней жизнью на континенте, охваченном войнами и революциями. Игнатьевские «Временные правила», погромы в царской России и в Польше 1940-х гг., националистические режимы в межвоенной Центральной Европе, нацизм и Холокост – вот те события, которые вызывали всё новые и новые волны исхода европейских евреев в Палестину. Для немногих идеалистов это был путь к мечте, для большинства же – бегство. Сам Теодор Герцль, основатель сионизма, начинал с ассимиляторских проектов. Лишь шок от дела Дрейфуса, когда призывы «Смерть евреям!» раздавались даже в Париже, привёл его к мысли: пока у евреев не будет своего угла, где они были бы полными хозяевами, их жизнь всегда под угрозой. И речь шла именно о «своём угле», не обязательно в Палестине. Как известно, Герцль готов был согласиться на создание такого национального очага в Кении («угандийский проект», предложенный Англией): ему это показалось более достижимым, чем борьба за Палестину. Больше того, отказ Всемирной сионистской организации от «угандийского проекта» привёл Герцля к нервному срыву, кончившемуся смертью.

В Бессарабии сионистское движение начало развиваться с 1890-х гг., получая импульс от каждой новой волны погромов. Отношение к нему М. Б. Слуцкого было непростым, хотя и не без явной симпатии. Так, в 1923 г. он выступил с приветственной речью на открытии «Сионистского дома» в Кишинёве, на углу улиц Киевской и Михайловской – ныне 31 Августа, и Михаил Эминеску (Копанский 2008: 73–74), позже стал одним из основателей Еврейского эмиграционного банка (Копанский 2008: 83–84). В 1930 г. он приветствовал в Кишинёве Владимира Жаботинского – когда-то многообещающего русского журналиста, которого как раз впечатления от Кишинёвского погрома превратили в сионистского деятеля крайне радикального толка. Причём Слуцкий подчеркнул, что приветствует его «как человек беспартийный, но всей душой сочувствующий идее возрождения еврейской Палестины» (Копанский 2011: 41). И всё же сам он до конца жизни не покинул Кишинёв и своё детище – Еврейскую больницу. Здесь, в Кишинёве, было дело всей его жизни, которое он не мог бросить. Свои мемуары он написал по-русски.

Наконец, нелишне обратить внимание на те разделы, где М. Б. Слуцкий говорит о науке своего времени. Здесь он выступает не столько как мемуарист, сколько как просветитель и популяризатор науки, при каждом случае доносящий до читателя новости с её переднего края. Поэтому не будем отмечать, что некоторые взгляды тут явно устарели, что кишинёвский врач того времени не мог достаточно глубоко разбираться в ядерной физике. Не устарел пафос просветительства. И с уважением стоит отнестись к надеждам автора на то, что прогресс науки сможет разрешить социальные проблемы. Этот раздел завершается на торжественной ноте: «Сбудутся смелые предсказания химиков (Бертело) и радиологов (Содди) и настанет золотой век: исчезнет вражда, борьба за существование, соперничество не только между индивидуумами, но и между народами; настанет рай земной. Это – моё научное кредо».

Так определение, которое доктор Слуцкий дал сам себе, – «рядовой интеллигент», – начинает играть новыми красками. И очень характерно, что это – российский интеллигент пореформенной эпохи, земский врач, для которого наука – не просто сфера чистого познания, но средство для практической помощи человечеству. Суждены ему были благие порывы, но и свершить многое было дано – в меру сил, которую сам он не был склонен преувеличивать. Человек, для которого знание и гуманизм были неразделимы, для которого не было жизни вне служения и своему (ставшему своим) городу, и народу, а через них – и всему человечеству. Который разделял «теорию малых дел» в том виде, как её понимали лучшие его коллеги любой национальности. Сочинить очередную утопию или в тысячный раз бросить радикальный лозунг в толпу (а то и бомбу в высокого чиновника) – это не настоящее дело, каким бы оно ни было шумным. А вот вылечить больного ребёнка, защитить в суде невинно обиженного, разъяснить попавшему в тупик человеку его права и возможности – гораздо важнее, гораздо нужнее и понятнее народу. И эту-то линию Моисей Борисович сумел проводить при любой власти, и стойкость при этом от него потребовалась громадная. Его мемуары – прямая иллюстрация к словам Жюля Ренара: «Гораздо труднее быть порядочным человеком в течение недели, чем героем в течение пятнадцати минут».

* * *

Читая воспоминания М. Б. Слуцкого о погроме 1903 г., невозможно не вспомнить другие мемуары о том же времени – «Записки губернатора» князя Сергея Дмитриевича Урусова. Этот человек был назначен губернатором Бессарабии сразу же после погрома. Назначен самим Плеве, со специальным заданием – разрядить обстановку, внести успокоение. Моисей Борисович знал князя Урусова всесторонне – не только как честного и порядочного администратора, с которым нужно было иметь дело по долгу службы и по общественным делам, но и как своего пациента. На «Записки губернатора», впервые вышедшие в 1906 г., он часто ссылается, а иногда и полемизирует с ними. И эти поправки, сделанные очевидцем, достаточно важны.

Так, уже на третий день своего пребывания в Кишинёве князь принял еврейскую депутацию. Сам он вспоминает об этом так: «Какова же была запуганность евреев и как мало нужно было им гарантий от администрации, если они удалились, вполне довольные и почти успокоенные после моих, в сущности, не лестных для них слов» (Урусов 2004: 38). М. Б. Слуцкий, входивший в состав этой депутации, сообщает иное:

«Речь князя произвела на нас неблагоприятное, чтобы не сказать тяжёлое впечатление, и это настроение было настолько общим у всех участников депутации, что, когда мы спускались по ступенькам, выходя из губернаторского дома, все, как будто сговорившись, произнесли одни и те же слова: “его уже успели обработать”».

Положение Урусова было не из лёгких. Его предшественник фон Раабен, управлявший Бессарабией четыре года, жаловался: «Только что я начал знакомиться с губернией [! – Ред.], как мне приходится уезжать из неё» (Урусов 2004: 33). У нового губернатора не было столько времени на раскачку. К тому же обстановка после погрома была тревожной. Город раскололся на две почти равные по численности части, насторожённые по отношению друг к другу. Даже полиция не знала, чьим указаниям подчиняться, если губернатор потребует не допустить погрома, а кто-то другой – наоборот. В. В. Шульгин в книге «Дни», рассказывая о событиях в Киеве на другой день после Манифеста 17 октября 1905 г., описывает, как этот вопрос решил для себя некий поручик: «А всё-таки, если они придут и будут безобразить, – я не позволю. Что такое конституция, я не знаю, а вот гарнизонный устав знаю… Пусть приходят…» Примерно к таким же чувствам должен был воззвать и князь Урусов, когда дал кишинёвской полиции лозунг: «Мы охраняем не евреев, а порядок» (Урусов 2004: 89).

Однако, к чести Сергея Дмитриевича, он сумел не поддаться «обработке». Хотя с Бессарабией он знакомился в дороге по сочинению П. А. Крушевана, хотя ещё на границе губернии его встретил один из главных местных антисемитов-практиков – вице-губернатор Устругов, князь не стал составлять себе мнения до тех пор, пока не разберётся на месте. А разобравшись – занял разумную и справедливую позицию, снискавшую ему всеобщее уважение в крае.

Расходятся оба мемуариста в оценке роли директора департамента полиции А. А. Лопухина. Урусов не верил, чтобы муж его сестры был способен на антисемитские меры. Слуцкий же передаёт впечатление от явно формального «дознания», проведённого Лопухиным в Кишинёве по свежим следам. Однако следует напомнить, что «Записки губернатора» вышли в свет только в 1906 г., когда князь Урусов ещё многого не знал. Даже о погромных листовках, печатавшихся в 1905 г. (во время революции) в жандармском управлении, он услышал от того же Лопухина уже после выхода «Записок».

Стоит прислушаться к мнению американского историка Э. Джаджа, изучившего весь комплекс источников о Кишинёвском погроме и делающего из них обдуманные и осторожные выводы. Как он считает,

«директор полиции был противником антисемитизма: в министерстве он выступал за прекращение антиеврейских ограничений, а позднее помог разоблачить стремление полиции инспирировать антиеврейскую деятельность. В том, что касается кишиневских событий, он без колебаний обвинял правительство: своей антиеврейской политикой, утверждал он, оно вызвало погром, хотя не стремилось к этому осознанно» (Джадж 1998: 141).

Однако в ходе дела он больше заботился о другом: не допустить, чтобы обвинение затронуло власти и чтобы их престиж был подорван. Так, во время суда Н. П. Карабчевский «позволил себе выразиться следующим образом: когда царь Ирод приказал избивать младенцев, то избивали его солдаты, но виноваты, конечно, не солдаты, а Ирод». Эти слова настолько встревожили А. А. Лопухина, что 30 декабря 1903 г. он специально запросил прокурора А. И. Поллана: «была ли, в действительности, приведённая фраза сказана Присяжным Поверенным Карабчевским» (Материалы… 1919: 330). При этом Лопухин прибыл в потрясённый погромом город через пять дней после событий, когда страсти ещё кипели, и его маска «олимпийского спокойствия» в такой момент была совершенно неуместна, что бы за ней ни скрывалось на самом деле.

Сказанное об А. А. Лопухине относится и к оценке обоими мемуаристами роли министра внутренних дел В. К. Плеве. М. Б. Слуцкий без обиняков считает его одним из главных виновников и организаторов погрома. Даже такой осведомлённый деятель, отнюдь притом не революционер, как граф С. Ю. Витте, с уверенностью утверждал в своих воспоминаниях, что погромы – это «провокация, созданная ещё Плеве и затем, во время Трепова, более полно и, можно сказать, нахально организованная» (Витте 1922: 63). Правда, все историки сходятся на том, что граф Витте писал свои мемуары не для науки, а для оправдания собственных действий (а оправдывать было что), поэтому к его заявлениям следует относиться осторожно. Губернатор же полагал, «что Плеве был слишком умён и опытен, чтобы прибегать к такого рода мерам борьбы с евреями, при всей ненависти своей к ним» (Урусов 2004: 31).

Действительно, прямое распоряжение министра устроить погром так и не было найдено. Да и вообще, не такой человек был Плеве, чтобы поставить под угрозу «порядок и спокойствие» ради авантюры с неясным исходом. Самое большее – он мог считать погром полезным для своей политики. Генерал А. Н. Куропаткин в своём дневнике за 11 апреля 1903 г. записал:

«Перед отъездом сидел у меня час времени В. К. Плеве. Говорили о беспорядках в Кишинёве и Кронштадте. Как и от государя, я услышал от Плеве, что евреев следовало проучить, что они зазнались и в революционном движении идут впереди» (Куропаткин 1923: 50).

Но это говорит лишь о том, что Плеве был втайне рад кишинёвской трагедии и не скрыл этого чувства в разговоре с глазу на глаз с доверенным человеком, но не о роли организатора или подстрекателя событий. Тем более что Куропаткин тут же ставит его на одну доску с царём, который явно не стал бы лично заниматься делами на дальней окраине.

Что же касается роли губернатора фон Раабена, то тут оба мемуариста практически согласны. Ни в подготовке погрома, ни в его разжигании фон Раабен участия не принимал, но к его пресечению оказался не готов. Его вина заключалась в преступном бездействии: он даже не знал закона, на основании которого обязан был действовать. Генерал, служивший в основном в штабах, фон Раабен смотрел на своё губернаторство как на синекуру, служащую больше для «соединения здешнего общества» (Салтыков-Щедрин, «Праздный разговор»), чем для каких-либо практических дел. В чём состоят его права и обязанности как губернатора, он не знал и не пытался узнать. Чего стоят его слова уже после отставки: «да покажите мне, наконец, эти правила о призыве войск для содействия гражданской власти, о которых мне протрубили уши» (Урусов 2004: 33). И М. Б. Слуцкий, и С. Д. Урусов согласны, что этот человек, лично честный и порядочный, не годился на роль организатора погрома, но и помешать не мог. Во время событий он сначала был сторонним наблюдателем, потом попросту растерялся, а затем, когда масштаб трагедии прояснился, был превращён в козла отпущения.

В целом, позиция двух либеральных российских интеллигентов – губернатора и главврача Еврейской больницы – оказалась достаточно близка. Конечно, они видели события с разных позиций, поэтому их воспоминания дополняют друг друга. Когда князь Сергей Дмитриевич уезжал из Кишинёва на новое место службы, его провожала вся еврейская общественность города. Переписка между кн. Урусовым и М. Б. Слуцким продолжалась до ноября 1905 г. И по воспоминаниям Моисея Борисовича заметно, как волновала его дальнейшая судьба князя.

* * *

Всё это заставляет нас затронуть больную тему – о виновности правительства и отдельных представителей власти. Подлинные документы, доказывающие их виновность, так никогда и не были найдены. Вообще убеждение, что за каждой трагедией непременно следует искать чью-то личную и целенаправленную злую волю, – средневековый шаблон, на котором основаны и крушевановские «Протоколы». Тем не менее моральная вина царского режима несомненна.

«Хотели погрома в правительстве или нет, но правительство содействовало созданию благоприятной обстановки для него путём насаждения примитивного русского шовинизма и официального антисемитизма, оказания помощи и поддержки местным фанатикам и подстрекателям. Антиеврейское законодательство, государственная репрессивная политика и фаворитизм в отношении антисемитов – всё это содействовало созданию общего впечатления, что антиеврейская деятельность не только разрешалась, но и поощрялась. Нетрудно увидеть, что в этой обстановке амбициозные местные чиновники пытались сделать карьеру с помощью репрессий в отношении евреев, а местные крестьяне и городская беднота уверовали, что антиеврейские насилия отвечают воле царя» (Джадж 1998: 146–147).

Уже одно то, что в отношении евреев всё время применялось особое законодательство, создавало впечатление, что евреи – не в том положении, что все остальные граждане, что они не могут считаться вполне «нашими». И всё это накладывалось на массовое сознание, с его средневековыми предрассудками и психологией единственного царства истинной веры. К тому же это происходило на фоне начавшихся болезненных процессов модернизации, когда массы людей чувствуют себя выбитыми из колеи, когда они ищут виновных (Джадж 1998: 24, 28, 150).

Могли ли российские власти обойтись без антисемитизма? Да, могли. Старая Австрия по своему политическому устройству была династическим государством, таким же анахроничным по политическому устройству, как и царская Россия. Но в Австрии ограничения для евреев были отменены ещё в 1781 г., а антисемитизм отдельных групп (например, немецких националистов) власти не поощряли: он угрожал устойчивости самой монархии. Поэтому в Австрии погромов не было. Евреи пользовались полным гражданским равноправием и до конца остались лояльны Габсбургам. Не менее показателен пример Португалии, где в середине XVIII в. маркиз де Помбал отменил неравноправие «новых христиан» (евреев, насильно обращённых в католицизм) и уничтожил списки, на основании которых инквизиция выискивала этих людей, чтобы шантажировать.

«Одним из последствий реформ Помбала было окончательное решение иудейской проблемы в Португалии. Уравнение в правах “новых христиан” и прекращение их преследования позволило им полностью ассимилироваться с остальной частью населения, к чему они, собственно говоря, и стремились на протяжении нескольких столетий и чему искусственно препятствовал террор инквизиции. Процесс ассимиляции произошёл столь быстро, что несколько десятилетий спустя после реформ Помбала в Португалии исчезли всякие следы “новых христиан”» (Григулевич 1985: 344).

А вместе с ними исчезла и проблема, созданная искусственно и причинившая стране огромный ущерб.

Почему же, однако, российское правительство столь упорно проводило такую самоубийственную политику? Вот тут мы подходим к его главной, хотя и непреднамеренной, вине, и прежде всего перед собственным народом, – преступной несовременности. Машина имперской администрации была создана для решения задач времён ручного производства и крепостного права. В эпоху промышленности и машинной техники она всё ещё пыталась заниматься средневековыми проблемами: истинная вера, права сословий… Расследование крушения царского поезда в Борках (17 октября 1888 г.) выявило, что чиновники свиты думали о чём угодно: кто вправе ехать вместе с царём, кто может указывать машинистам и стрелочникам, – только не о технике безопасности. Нарушить законы Ньютона оказалось опаснее, чем законы Российской империи, и то, что у Ньютона даже и чина-то не было, в данном контексте неважно – что за крамольная мысль! Такая же картина вырисовывается в романе А. С. Новикова– Прибоя «Цусима». Много раз автор, сам побывавший в Цусимском бою, повторяет: высшие офицеры эскадры могли бы стать красой парусного флота, но среди машинной техники они были явно не на своём месте. Даже адмиралу Рожественскому, обрисованному самыми чёрными красками, Новиков-Прибой не отказывает в известных достоинствах: сам не воровал и другим не позволял, сумел провести эскадру через три океана, не потеряв ни одного корабля, от личной ответственности не уклонялся. Для суворовских времён этих качеств было бы предостаточно. Но времена изменились и принесли с собой новый дух. Оказалось, что матрос теперь должен быть грамотным, что грамотного матроса нельзя пороть, что читать он должен не только акафисты… Управлять таким флотом офицеры старой школы оказались не готовы.

Такая же неспособность следовать духу времени сквозит и в действиях властей в связи с Кишинёвским погромом. Царские администраторы в массе своей не были ни тупицами, ни злобными заговорщиками. Но их возможности были крайне ограниченными – не в последнюю очередь из-за экономической отсталости страны: государственные финансы были слабы, а это вынуждало ограничиваться самым дешёвым образцом государственного аппарата (Пайпс 1994: 77–79). Отсюда – жёсткое единоначалие, ответственность чиновников только перед вышестоящими, что вело к принципам: «инициатива наказуема» и «запрещено всё, что не разрешено». Такой аппарат оказывался бессилен при решении сложных задач, особенно связанных с техникой или финансами. Отсюда пассивность и страусиная политика с бесконечной оглядкой «наверх». Вообще российские чиновники очень напоминали своих австрийских коллег. Но и там министр-президент граф Э. фон Тааффе определил работу своего правительства как Fortwursteln (халтура), а социалист Виктор Адлер выразился об австрийской политической системе и того резче: ein Absolutismus gemildert durch Schlamperei – абсолютизм, ограниченный расхлябанностью (Яси 2011: 27, 208). К России это относится ещё больше: австрийские бюрократы всё же славились высокой квалификацией, а российские половину времени в гимназиях изучали латынь. Царская администрация уже не была способна эффективно управлять страной, и в то же время не желала уступить власть добровольно, пока это можно было сделать мирным путём, контролируя, кто придёт на смену. Такая ситуация не оставляла иного выхода, кроме насильственной революции с непредсказуемым исходом.

Сам же механизм принятия властных решений был укрыт покровом «канцелярской тайны» и толкал обывателей к тому ходу мысли, который сегодня называют конспирологией: судить приходится по косвенным и непроверенным данным, ибо подлинная информация никогда не будет доступна.

По всем этим причинам в пасхальный понедельник кишинёвские власти не знали, как поступать. За сутки губернатор дважды направлял телеграммы Плеве, а прокурор Горемыкин – своему министру. До 3.30 Раабен и Бекман не могли решить, кто из них что именно вправе делать. А их подчинённые, в свою очередь, не получали указаний и не смели действовать на собственный страх и риск. Тем более что полицейских в городе было всего двести (на бо´льший штат не хватало казённых средств), а солдаты, получая противоречивые приказы, предпочитали ждать, пока начальство само разберётся, чего оно хочет. Такое поведение подбадривало погромщиков: раз власти не вмешиваются – значит, громить дозволено! Стороннему же наблюдателю это могло казаться только попустительством: результат был тот же.

Когда же начал разгораться скандал в российской прессе, а затем и за рубежом, – оказалось, что российское правительство вообще не умеет объясняться с общественным мнением, на которое нельзя прикрикнуть. Достаточно сказать, что его официальное заявление (в форме циркуляра) появилось лишь через две недели после погрома (Джадж 1998: 81). Такой же замедленной была и его реакция на публикацию в лондонской «Таймс» письма министра Плеве губернатору Раабену, в котором тот якобы требовал «не прибегать к помощи оружия» и ограничиваться «увещаниями». За это время общественное мнение уже успевало сформироваться. Российские власти, вероятно, забыли, что говорят не с безгласной толпой, обязанной видеть правду и мудрость во всём, что им сказано сверху. Такие запоздалые оправдания не просто не вызывали доверия: они создавали впечатление, что «правительство вело себя как преступный заговорщик, пытающийся скрыть свою вину» (Джадж 1998: 145).

Самой тёмной фигурой в этих событиях был, несомненно, барон Л. Н. Левендаль, начальник только что созданного кишинёвского охранного отделения. Современники знали о нём так мало, что никто даже не называет его инициалов. То, что губернатор, уже собравшийся было выехать для усмирения погромщиков, после беседы с Левендалем (содержание которой так и осталось неизвестным) отказался от своего намерения, сразу же вызвало всеобщую уверенность, что барон действовал по приказу Плеве. Между тем, как указывает Э. Джадж (1998: 139), в качестве начальника охранки Левендаль подчинялся не Плеве, а Лопухину, а непосредственно – главе Особого отдела Департамента полиции С. В. Зубатову. Как раз в это время Зубатов пытался создать правительству опору в массах – в виде подконтрольного властям рабочего движения («зубатовщины»), привлекая к нему даже переубеждённых им бундовцев. Последние создали даже особую «Еврейскую независимую рабочую партию», конфликт из-за которой с Плеве положил конец карьере Зубатова. Вполне вероятно, что и Левендаль в Кишинёве должен был действовать в том же духе, что и его прямой начальник в столице. Однако как жандарм он привык действовать тайно, а его встречи с тёмными личностями, среди которых был и Пронин, вызывали подозрения в городе. Поведение Левендаля во время самого погрома было воспринято лишь как подтверждение этих подозрений. Больше того, накануне погрома барон докладывал в Петербург об обостряющейся ситуации и позже даже жаловался, что его предупреждения не были услышаны.

Итак, остаётся согласиться с выводом Э. Джаджа. Версия о стихийном характере погрома не выдерживает критики, но и версия о «руке Петербурга», непосредственно руководившей погромщиками, не опирается на серьёзные доказательства. Наиболее вероятен «третий вариант», хотя и он не снимает вины с правительства. Министерство во главе с В. К. Плеве вряд ли стремилось к погрому – крайнему и неконтролируемому нарушению порядка. Но оно «знало о деятельности Крушевана и Пронина и одобряло её общее направление» (Джадж 1998: 145). Его тревожило положение в Бессарабии – пограничном крае с нерусским населением, где к тому же росло революционное движение. Только в сентябре 1901 г. несколько сот демонстрантов с революционными песнями прошли по главной улице в городской сад (куда допускалась только публика из высшего общества) и прямо возле дома губернатора устроили митинг с призывами к свержению царизма (Черепнин 1965: 528). Характерно, что и в этом случае полиция, увидевшая среди демонстрантов прилично одетых «панычей», долго не решалась что-либо предпринять[2]. Через Бессарабию в Россию перебрасывалась нелегальная литература, а в 1902 г. кишинёвская полиция раскрыла подпольную типографию газеты «Искра», редактировавшейся самим Лениным. Губернию сотрясали стачки рабочих, волнения крестьян. Рядом находилась Румыния, в те годы далеко не дружественная страна.

В таких условиях власти искали себе опору в лице консерваторов и националистов-державников. Крушеван и Пронин как нельзя лучше подходили на эту роль. А их апелляция к «трудовым массам» хорошо вписывалась и в зубатовскую рабочую политику. Правда, оба они были людьми не вполне адекватными. Крушеван в рассказе «Охота на волков» сам признавался в своих ночных кошмарах (Ижболдина 2007: 164). А у Пронина была стойкая репутация не только третьесортного демагога, но и прямого мошенника. Так, уже в Кишинёве он взял подряд на мощение улиц, причём вместо обещанной первосортной брусчатки выписал третьесортный булыжник и прикарманил разницу. Но с этими «шалостями» власти предпочли мириться, а что касается антисемитской риторики – видимо, полагали, что она так громкими словами и останется. Во всяком случае, когда началось «дубоссарское дело» (очередной кровавый навет, о котором сам М. Б. Слуцкий пишет в первой главе воспоминаний «В скорбные дни»), и стало ясно, что обстановка накаляется, были приняты вялые меры: Крушевана заставили напечатать опровержение, решили увеличить число патрулей (Джадж 1998: 146).

Но к этому времени и Крушеван, и Пронин почувствовали сильную поддержку и решили, что их час настал. Крушевана больше волновала тема «экономического засилья» евреев. Ведь на его глазах разорялись не только помещики, но и патриархальное крестьянство, а на смену им шла буржуазия – городская и сельская. Это пугало и Салтыкова-Щедрина, у которого «Убежище Монрепо» кончается воплем: «идёт чумазый!». Но в многонациональной Бессарабии, где этнические группы были в то же время и социальными статусами, «чумазый» персонифицировался: «идёт новое племя!» Племя, которому не дороги ценности патриархального мира, которое разрушит старые сословные рамки, старый образ жизни. Тот же ход мысли мы позже увидим у О. Шпенглера, для которого поместное дворянство – лишь «высшая форма» крестьянства, и оба они противостоят «кочевникам мировых столиц» (Шпенглер 1993: 165). А ещё позже – в нацистской и околонацистской литературе (см.: Мосионжник 2012).

Пронин так далеко замахнуться не умел. Ему достаточно было свести счёты с конкурентами, мешавшими его коммерческим планам (Урусов 2004: 77). Но роль обеих этих фигур в подготовке погрома ясна. Что же до имперской администрации – и столичной, и кишинёвской, – к тому времени она была уже слишком дряблой, чтобы надолго удержать ситуацию под контролем. Власти растормозили и выпустили на волю силу, которой оказались не способны управлять (и слишком поздно это заметили). И хвост стал вертеть собакой. А потом 1905 г. показал, что другой опоры у самодержавия и вовсе не осталось. Приходилось мириться либо с парламентом, ограничивающим власть монарха, либо с Крушеванами.

Итак, власти вряд ли желали погрома, но создали те условия, в которых он стал возможен. Крушеван, Пронин и некоторые близкие к ним лица – желали и организовали. Все наблюдатели заметили, что с самого начала погромщики расходились с Чуфлинской площади уже организованными группами, действовавшими единообразно. Все видели, что христианское население рисовало на дверях кресты или выставляло в окнах иконы – стало быть, заранее было предупреждено, как избежать насилий. И всё же и Крушеван с Прониным, при всей их сознательной виновности, не стояли за каждым брошенным камнем. Они создали и организовали агрессивную толпу, а у этой толпы есть собственные законы поведения (см.: Назаретян 2003). Каковы бы ни были планы Крушевана и его присных, вряд ли они заранее желали такого размаха, чтобы в 100-тысячном городе был повреждён или разрушен почти каждый третий дом. Но чем больше толпа чувствовала вседозволенность, допустимость не только насилия, но и грабежа, – тем больше она выходила из-под контроля. Это не оправдывает виновников погрома, но позволяет понять механику развития событий.

Конечно, мы не ставим себе задачей провести исчерпывающий анализ причин Кишинёвского погрома. На этот счёт есть уже обширная литература. Следует отметить, что многого из сказанного М. Б. Слуцкий в своё время знать не мог. И когда он называет Плеве и Лопухина «главными организаторами погрома» («В скорбные дни», глава 9), – конечно, это общее мнение либеральной интеллигенции того времени, а вовсе не твёрдо установленный факт. Но не забудем: Слуцкий был человеком, лично спасавшим десятки жертв погромщиков – и в 1903 г., и два года спустя, и позже. Кто осмелится требовать от него отрешённой и беспристрастной позиции? Главное достоинство его книги – в фактах, которые он передаёт как очевидец.

* * *

Тексты воспоминаний приводятся по первым изданиям:

Слуцкий М. Б. За три четверти века. Мои воспоминания из детства, юности и полувековой врачебной и общественной деятельности. Часть первая (годы 1851–1900). Кишинёв: Тип. Акц. О-ва «Unser Zeit», 1927. 122 с.

Слуцкий М. Б. В скорбные дни. Кишинёвский погром 1903 года. Кишинёв: Типография М. Авербуха, 1930. 119 + IV с.

В первой из этих книг имеется разночтение: слова «За три четверти века» на обложке даны самым крупным шрифтом, как основной заголовок, на титульном же листе – отсутствуют вовсе. На обороте титульного листа – только одна строчка: «Cenzurat la Cenzura Chișinău» – «Дозволено кишинёвской цензурой». Подцензурный характер обоих изданий следует учитывать при оценке некоторых высказываний автора.

В оригинале использовалась (как и во всей бессарабской печати на русском языке до 1940 г.) дореформенная орфография. В данном издании она приведена к современной. В обоих изданиях много опечаток, особенно в расстановке запятых. В тогдашнем Кишинёве, уже десять лет как не находившемся под властью России, издательства явно испытывали трудности с корректурой на русском языке. В ряде случаев – например, там, где фамилия Склодовской-Кюри передана как «Скадовская», – нет возможности установить, кто допустил ошибку: автор, корректор или наборщик. В данном издании мы исправили только явные опечатки, не создающие двусмысленности.

Все постраничные сноски, помеченные звёздочками, принадлежат автору и воспроизводятся по тексту оригинала. Комментарии от редакции помечены арабскими цифрами и даются после основного текста.

У М. Б. Слуцкого еврейские имена даны в той форме, какую они имели в бессарабском диалекте языка идиш: Ду́вид вместо Давид, Сура вместо Сара и т.д. В данном издании они оставлены без изменений.

Л. А. Мосионжник, доктор истории, доцент университета «Высшая антропологическая школа» (Кишинёв)

Доктор М. Б. Слуцкий

За три четверти века

Мои воспоминания из детства, юности и полувековой врачебной и общественной деятельности

Часть первая

(годы 1851–1900)

Кишинев

Типография Акц. о-ва “Unser Ztlt”

1927

Предисловие

Я давно лелеял мечту написать историю Кишинёвской еврейской больницы. Наша больница существует более ста лет, оказывала в течение этого длинного периода времени стационарную и амбулаторную медицинскую помощь сотням тысяч больных и призрение тысячам старцев. Это учреждение оставалось долгое время единственным лечебным заведением не только в Кишинёве, но и во всей Бессарабии и прошло длинный тернистый путь, пока достигло настоящего своего состояния.

Такое учреждение заслуживает, по моему убеждению, чтобы история его развития и деятельности была запечатлена. А если это так, то на ком лежит обязанность выполнить этот долг перед больницей, как не на мне, проработавшем в этом учреждении полвека, игравшем значительную роль в его развитии и жизни, горевавшем его горестями, радовавшемся его радостями?

Но погружённый в повседневную текущую работу по заведованию больницей, частной практике и общественной деятельности, – я всё откладывал.

1 (14) января прошлого 1926 года исполнилось 75 лет со дня моего рождения и 50 лет моей врачебной и общественной деятельности. Мои друзья, сослуживцы и коллеги по профессии (Союз Бессарабских врачей) торжественно отпраздновали это знаменательное для меня событие. И я пользуюсь настоящим случаем, чтобы снова выразить мою искреннюю признательность всем лицам и учреждениям, которые так или иначе почтили меня своим вниманием.

Итак, я вступил в 76-й год своей жизни и решил, что дальше откладывать нельзя, – может быть поздно.

Я вспомнил следующий факт. Известный учёный Менделеев в 1903 году опубликовал свою работу о мировом эфире. Когда я знакомился с этим трудом, меня поражала неясность многих мест. Чувствовалась какая-то спешка, какая-то недоделанность. И на это указал сам автор, оправдываясь тем, что считал нужным спешить. Он действительно вскоре умер. Я далёк от того, чтобы сравнивать себя с великим Менделеевым, считаю себя рядовым интеллигентом, всё же нахожу необходимым осуществить свою давнишнюю мечту и сознаю необходимым спешить.

Поэтому прошу моих будущих читателей относиться снисходительно к шероховатостям в языке и возможным неточностям и неясностям.

И вот, начертав общий план истории еврейской больницы, я увидел, что жизнь её тесно связана и переплетена с жизнью и деятельностью других учреждений и даже отдельных лиц, что на ней отражались внешние течения, политические и общественные, и что поэтому писать «сухую» историю больницы, игнорируя внешний мир, невозможно.

В самом деле, мыслимо ли, когда я вспоминаю, что при первом вступлении моём в больницу я застал низкую полутёмную комнату в подвале, и в этой комнате было помещение, в котором раньше содержались психические больные, прикованные или привязанные к железным кольцам в столбе, вкопанном в пол, – мыслимо ли в этом случае не упомянуть о враче-филантропе Пинеле, который радикально изменил режим содержания психических больных.

Или мыслимо ли, когда я касаюсь кровавых годов 1903 и 1905, ограничиться сухим перечнем убитых и раненых, доставленных в больницу, и не говорить о самих погромах, живым и близким свидетелем которых я был.

И я решил расширить программу проектируемого мною исторического очерка. Я решил знакомить читателей с выдающимися явлениями данного исторического периода, с теми учреждениями и отдельными лицами, которые приходили в тесный контакт с больницей, и наконец, с фактами, событиями и впечатлениями из моей личной жизни, поскольку они характеризуют ту эпоху или вообще имеют общественное значение. Таким образом, вместо намеченной мною истории еврейской больницы я намерен передать «мои воспоминания». Всё же главная моя задача – история еврейской больницы, и ей будет уделено в моих воспоминаниях первое место. Далее, так как для полноты изложения мне придётся говорить о фактах и событиях из далёкого прошлого, свидетелем которых я не был, то в таких случаях я буду пользоваться историческими документами и сведениями, полученными от очевидцев.

Глава 1

Моё раннее детство

Я родился в г. Василькове Киевской губернии на рубеже между первой и второй половиной прошлого столетия, в ночь с 31 декабря 1850 на 1 января 1851 года.

Рано лишившись отца, я воспитывался в Бердичеве у деда по матери, тогда уже глубокого старика Леона (Лейбцы) Эфрусси. Это был человек далеко не заурядный. Глубокий знаток еврейской письменности, он был не чужд и общеевропейской культуры, по крайней мере, говорил хорошо по-польски, недурно по-русски и по-немецки. Теперь мы хусидом или хасидом[3] называем всякого ортодоксального еврея. Тогда же всё еврейство делилось на две группы – на хасидов, то есть поклонников цадиков[4], и миснагидов – их противников, или, по меньшей мере, относящихся к ним индифферентно. Состоя в близком родстве со многими цадиками (родной брат его жены был знаменитый цадик Нухим Браславский), дед относился к ним отрицательно и никогда с ними не встречался, ещё более отрицательно он относился к их поклонникам, хасидам, которые, чуть ли не обоготворяя своего цадика и рассказывая постоянно о творимых им чудесах, всячески хулили других цадиков и враждовали с поклонниками последних. Эти раздоры проникали даже в семейства: нередко брат враждовал с братом; иногда из-за этой вражды имели место разводы супругов.[5]

Дед слыл за человека самостоятельного, гордого, но корректного и в высшей степени честного. И к нему часто приходили и приезжали за разрешением всяких конфликтов как между отдельными лицами, так и общиною. Он был человек состоятельный, вёл обширную торговлю аптекарскими товарами, которыми снабжал несколько губерний. Интересны формы торговой деятельности того времени. Дед имел собственную фуру, четвёрку лошадей, кучера и двух разъездных приказчиков. После Пасхи отправлялись за товаром в далёкий путь в Гамбург, откуда возвращались домой лишь к осенним праздникам. После этих праздников отправлялись вторично в путь, на сей раз не столь далёкий, – в Броды (Галиция) и возвращались на Пасху.

Делом своим дед очень мало интересовался. Приказчики наживались, он это отлично знал, но ради своего спокойствия смотрел на это сквозь пальцы, благо и он мог жить вполне прилично. Зато дед любил беседовать и спорить о «высоких материях» с такими же «вольнодумцами», как он сам.

Я обожал деда и жадно прислушивался к его беседам. Я улавливал только то, что часто упоминалось имя царя Николая, и к этому имени всегда относились отрицательно.

Глава 2

Крымская война и смерть Николая I

Когда во мне пробудилось сознательное отношение к окружающему миру, я узнал, что идёт большая война. В наш город приходили и из него уходили войска. Скоро стали приходить «ратники»[6] с крестом на шапках. Мать даже купила мне игрушку в виде маленького ратника. Но я видал и иные картины. Я видал часто, как солдаты влекли евреев. За ними бегала толпа людей, мужчин, женщин и детей. Все охали и плакали, особенно женщины, рвали на себе волосы и громко с причитаниями рыдали. И я знал, что это влекут людей в солдаты. Один факт глубоко запечатлелся в моей памяти. К нам во двор ворвался мальчик лет 12, за ним гнались двое евреев. Мальчик как в воду канул. Преследовавшие его евреи не смели сделать тщательный обыск в доме деда и ушли ни с чем. И я знал, что мальчик «пойманник», а преследовавшие его евреи «ловчие»[7]. Вот разнеслась весть, что Николай умер. И это вызвало всеобщее удовлетворение не только у евреев.

Вскоре узнали, что Николай умер не естественной смертью, а отравился. И эта весть произвела сильное впечатление, так как в этом усмотрели перст Божий[8]. Все вздохнули свободно, тем более что сведения о новом царе были самые благоприятные.

Но вот настал давно жданный мир. К нам стали возвращаться солдаты, оборванные, истощённые, многие на костылях. Они рассказывали об ужасах войны, как они голодали и холодали, как подрядчики вместе с чиновниками грабили. Но и они утверждали, что новый царь добрый и что наступят лучшие времена.

Яркой иллюстрацией «порядков», существовавших во время Крымской войны, может служить рассказ, слышанный мною много лет позже из уст кишинёвского старожила, ныне покойного аптекаря Якова Ивановича Бонгардта. В качестве провизора[9] он был взят на военную службу, и ему было поручено сопровождать транспорт с медикаментами и перевязочными материалами в «дунайскую армию». В Кременчуге узнали, что армия эта выведена из Турции и направлена в Севастополь. Возник вопрос – как быть. За разрешением этого вопроса Бонгардт обратился к тамошнему начальству. Местное начальство заявило, что оно не может изменить распоряжения высшего начальства, а Бонгардту сказали: «ты получил приказ вести транспорт на Дунай, вези и не рассуждай». По прибытии транспорта в Кишинёв оказалось, что за Прутом и Дунаем не было уже ни одного русского солдата. Опять всплыл вопрос: как быть? Решено было запросить Петербург. Прошло много времени, и получился приказ вести транспорт в Севастополь. Когда после многих мытарств по ужасным дорогам транспорт прибыл в Крым, оказалось, что уже заключён мир, и войска уходили[10]. Опять запрос в Петербург и ответ отвести транспорт обратно в Петербург и сдать в главный склад, откуда он был заимствован. Таким образом Бонгардт с обозом пропутешествовал два года и «благополучно» выполнил свою миссию.

Глава 3

Хедер

Когда мне минуло 3 года, меня стал обучать молитвам и еврейскому чтению приходящий «бельфер» (помощник меламеда), а когда мне минуло 5 лет, меня отдали в хедер[11]. По-видимому, во всех хедерах того времени был жестокий режим, но наш меламед, кажется, побил рекорд, он прямо истязал детей. На стене на гвоздике висела плётка, официально она висела для острастки, а в действительности чуть не ежедневно она гуляла по нашим телам. Кроме плётки, наш меламед практиковал в широких размерах и «рукоприкладство» в виде тумаков, дёргания за уши, за волосы и т. д. Детям было внушено, что рассказывать в школе, что творится в хедере, – величайший грех.

В одно из ближайших после моего поступления в хедер воскресенье, когда я видел, что экзекуция приближается ко мне, я прибег к хитрости, заявив, что место, по которому секут, я оставил дома в шабесовых штанах[12]. За этот обман я получил двойную порцию. Привыкши дома к баловству и нежному уходу, я в хедере был так терроризирован, что ничего не воспринимал из преподаваемой «науки». Когда мать стала замечать, что я потерял прежнюю резвость и побледнел, она стала просить меламеда, чтобы он обращался со мною помягче, но меламед заявил, что со мною он должен работать больше, чем с другими детьми, так как я мальчик совершенно тупой. Дай бог, сказал он, чтобы можно было научить его грамоте, чтобы он не остался совершенно «гам-уурец» (мужиком). Такая перспектива очень опечалила мать. Но вот однажды, собираясь меня выкупать, она увидела, что всё моё тело покрыто синяками. С этим она уже не могла мириться, и я был взят из хедера. К счастью, тогда открылся реформированный хедер, который, в отличие от обыкновенного, назывался уже пансионом, а заведующий назывался не меламедом, а учителем. Здесь был совершенно иной режим, учитель меня полюбил, и я ожил. Он вскоре заявил матери, что у меня хорошие способности, чем несказанно её обрадовал. Когда мне минуло 8 лет, дед определил меня в Казённое еврейское училище 1-го разряда (низшее).

Это событие как будто не представляет никакого общественного интереса, но тогда оно вызвало огромную сенсацию среди моих ортодоксальных родственников. Как, говорили: Лейбце Эфрусси, старейший представитель родовитой фамилии, шурин знаменитого раввина Шулим-Нусима Маргулиса и дядя «восходящей звезды» рабби[13] Иойзипа Эфрусси, отдаёт находящегося на его попечении внука в казённую школу, начальником которой состоит христианин (до 1862 года смотрителем казённого еврейского училища мог быть только христианин) и воспитателями какие-то неведомые пришельцы, хотя и называющие себя евреями, но в действительности такие же гои, как их начальник; отдаёт в школу, созданную ненавистным царём Николаем для того, чтобы оторвать еврейских детей от их религии и выкрестить их. Но дед остался непреклонен, и я поступил в училище.

Глава 4

Причины враждебного отношения евреев к Николаю. Рекрутчина

Ещё в детстве меня интересовал вопрос: почему евреи относятся к царю Николаю так враждебно. Но ответ на этот вопрос стал для меня ясен лишь впоследствии. Деспотизм Николая, его ложная внутренняя и внешняя политика, доведшая Россию до жестокой войны, поражения армии и позорного мира, в предвидении которого этот гордый деспот лишил себя жизни, всё это мало интересовало широкие массы еврейского населения. Погружённым в мрак невежества и в повседневную заботу о куске насущного хлеба, им было не до политики.

А повальное взяточничество было даже на руку единичным дельцам, подрядчикам, поставщикам и откупщикам, которым при этих условиях было легче обделывать свои дела[14]. Причины ненависти к Николаю были иные, и на первом плане воинская повинность, или, как тогда говорили, – рекрутчина.

До Николая евреи в России отбывали эту рекрутчину не натурой, а налогом, причём евреи, как мещане, так и купцы, платили налог, одинаковый с купцами христианами. Официальным мотивом освобождения евреев от натуральной воинской повинности было то, что она противоречит требованиям еврейской религии, а действительным – соображения фискальные. Как ни было трудно еврейскому населению при его бедственном материальном положении выплачивать этот крупный налог, оно смотрело на освобождение от страшной рекрутчины как на великую льготу.

Но вот воцарился Николай, и уже в 1826 году последовал указ о привлечении евреев к отбыванию воинской повинности натурою. Принципиально против этого ничего нельзя было иметь. Но в действительности рекрутчина была для евреев ужаснейшим ударом.

Рекрутчина того времени была чрезвычайно тяжела для всего населения, так как продолжалась 25 лет и протекала при ужасных условиях; особенно они были тяжелы для евреев в силу своеобразных условий их жизни.

Евреи женились очень рано, и почти все кандидаты в солдаты были люди семейные, жившие изо дня в день[15]. Привлечение их на военную службу обрекало их семьи на голодную смерть. Евреи бывали часто свидетелями жестоких публичных наказаний солдат (шпицрутены, прогон сквозь строй и т. п.).

Живя замкнутой жизнью, отрезанные от христианского населения непроницаемой стеной, евреи боялись оставлять насиженные места и уходить в далёкую и неведомую Россию, их страшила также необходимость питаться трефной пищей[16].

Но суровость этого закона постепенно усугублялась в отношении евреев.

В 1841 г. еврейский Комитет, то есть Комитет, ведающий делами о евреях, постановил разделить всех евреев на полезных и не полезных; первых совершенно освободить от воинской повинности, а со вторых брать рекрут в три раза больше против христиан. На это постановление Николай наложил резолюцию: «брать в пять раз больше»… Так как «полезных» евреев была небольшая горсточка дельцов, то фактически евреи вынуждены были давать рекрутов в несколько раз большем размере, чем христиане.

По уставу рекрутской повинности 1827 года, с христианского населения брали только в один из двух наборов по 7 рекрут с 1000 человек, а с евреев в каждый набор по 10 человек с 1000.

При недоимках податей стали брать с евреев натурой за каждые неуплаченные 1000 рублей по 1 рекруту.

Для устранения возможности недоимок ответственность за полноту набора была возложена на кагалы[17], но за то как им, так и отдельным лицам было предоставлено право сдавать в рекруты взамен очередных людей беспаспортных или порочных. Из подонков еврейского общества образовался особый класс так называемых «ловчих», которые обманом, хитростью, а иногда грубой силой ловили людей, отнимали у них паспорта и за особое вознаграждение представляли в рекруты вместо очередных. В то же время в целях подготовки хороших солдат последовал указ о привлечении к воинской повинности малолетних евреев, которые отдавались в кантонийские школы[18]. Этот последний указ произвёл величайшую деморализацию. Дети буквально вырывались из объятий матерей, отправлялись в «губернию», а оттуда в далёкую Россию. Тысячи детей гибли по дороге от голода, холода и непосильных переходов, остальные до поступления в школы кантонистов отдавались на прокормление крестьянам в деревнях, где с ними обращались хуже, чем с домашними животными. Несколько улучшило их положение принятие христианства. Но эти измученные дети, слабые телом, но крепкие духом, мужественно переносили всякие мучения и редко отрекались от веры отцов[19] [20].

Так как купцы освобождались от воинской повинности, то появились оригинальные «купцы»: бедняк меламед, которому удалось завербовать несколько детей состоятельных родителей, несчастный фактор[21], состряпавший какое-нибудь выгодное дельце, отказывали себе и своей семье в самом необходимом и становились купцами 3-й гильдии. Менее счастливые для избежания воинской повинности выкалывали себе правый глаз, охотно подставляли руки под топор… Но кагал, на обязанности и ответственности которого лежало безнедоимочное пополнение набора, не дремал и посредством своих агентов «ловчих» покрывал недоимки беззащитными малолетними «пой– манниками». Среди еврейства развилась ужасающая деморализация.

Глава 5

Еврейские казённые училища и отношение к ним различных слоёв еврейского населения

Второю причиною ненависти евреев к царю Николаю было всеобщее убеждение, что он стремится уничтожить еврейскую нацию и еврейскую религию и для достижения этой цели он задумал учредить казённые еврейские училища, которые должны служить этапом для принятия христианства. Ещё при Александре I для приобщения евреев к общеевропейской культуре было разрешено евреям поступать в государственные школы, как низшие, так и высшие. Николай подтвердил это.

Но евреи в государственные школы не шли: им там всё было чуждо, и люди, и язык, и предметы преподавания, которые в их глазах не имели никакой реальной ценности. С другой стороны, они очень дорожили своими национальными школами, хедерами и ешиботами[22], на которых смотрели не только как на образовательные учреждения, но и как на религиозные. И вот в начале сороковых годов Министр Народного просвещения Уваров возымел идею учредить казённые еврейские училища[23], в которых рядом с еврейскими предметами обучали бы и общеевропейским. По мысли Уварова, эти школы должны были служить, между прочим, и этапом для перехода в средние и высшие государственные школы – гимназии и университеты. Одновременно с этим было решено учредить в главнейших еврейских центрах Вильне и Житомире раввинские училища для подготовки «казённых раввинов» и учителей для казённых еврейских училищ. Идея Уварова встретила полное сочувствие и одобрение государя. Эта идея вызвала восторг у лучших представителей еврейства в Западной Европе (берлинского проповедника Ауэрбаха, редактора «Zeit des Judentums» Филиппсона, учёного Леви и др.), она встретила также полное сочувствие со стороны «друзей нового просвещения». Дело в том, что, несмотря на мрак невежества, в котором было погружено русское еврейство, лучи света всё же проникали из Западной Европы, и в более крупных еврейских центрах образовались кружки, которые тайно от своих единоверцев на чердаках, в погребах и даже в отхожих местах занимались изучением предметов европейского образования.[24] Зато затея Уварова встретила определённо отрицательное отношение со стороны кагалов и в особенности со стороны широких масс.

Ближайшим помощником проведения своей идеи Уваров выбрал, и притом весьма удачно, известного еврейского учёного Лилиенталя. Общее убеждение было, что при устройстве казённых еврейских училищ как Уваров, так и Лилиенталь преследовали исключительно цели просвещения; что же касается Николая, то, по общему убеждению, он при учреждении казённых училищ преследовал цели прозелитизма. Иначе нельзя объяснить то усердие, то рвение, которые он в лице своих агентов проявлял к этому делу. Так, 22 июля 1842 года упомянутый д-р Лилиенталь, старший учитель Рижских еврейских училищ, получил от Министерства предложение объездить все крупные еврейские центры и везде пропагандировать идею способствования осуществлению воли царя (учреждению казённых училищ). При этом Лилиенталь получил из средств государства 600 руб. на путевые расходы. Ему было предложено всюду представляться гражданскому и учебному начальству, которому заранее давали знать о его приезде.

Прежде всего Лилиенталь отправился в Вильно[25]. Здесь собралось 100 выборных для заслушания предложения Правительства. Этих выборных Лилиенталь так характеризует: «большие знатоки талмуда, они были вполне невежественны во всех прочих науках, исполнены предрассудков и суеверий и погружены в пучину дикого хасидизма». На сообщение Лилиенталя они откровенно заявили, что мало питают доверия к предприятию министра и с мрачным предчувствием заглядывают в будущее. Наконец один из членов собрания прямо поставил вопрос: не преследуют ли казённые школы цели прозелитизма. Лилиенталь должен был дать уклончивый ответ, но заверил честным словом, что немедленно уйдёт, когда заметит подобную тенденцию. Совершенно неожиданную оппозицию встретил Лилиенталь в Минске. Здесь он должен был выслушать такое заявление: «пока евреи пребывают в нынешнем бесправном положении, образование принесёт им одно несчастье: пока они прозябают во мраке невежества, они не так чувствуют, не так сознают своё бедственное положение, образование же им откроет глаза, и они поймут весь ужас своего унижения и бесправия». Лучший приём Лилиенталь встретил в Одессе и в особенности в Херсоне. Но широкие массы оставались в убеждении, что казённые школы открываются для совращения еврейских детей от их религии. И в этом убеждении их усердно поддерживали меламеды, которые при учреждении казённых училищ переходили в ведение смотрителей, всячески их притеснявших и унижавших; помимо этого, чувство самосохранения подсказывало им, что казённые училища станут их опасными конкурентами.

Ещё одно обстоятельство укрепляло евреев в убеждении об опасности казённых училищ. Это одновременно изданный указ о насильственной стрижке пейсов и срывании традиционного еврейского наряда[26]. Этот указ приводился в исполнение большею частью на улице на виду у всех и сопровождался издевательствами и грубым насилием. В такой атмосфере создались в России казённые еврейские училища.

Глава 6

Ограничение евреев в праве жительства

Третьей причиной ненависти евреев к Николаю были систематические ограничения евреев в праве жительства. Так, в 1829 году из черты оседлости[27] были исключены губерния Курляндская, в 1833 году губернии Астраханская и Кавказская[28] (тогда была одна губерния на Кавказе). В некоторых городах, как Вильно, Житомир и др., даже отдельные улицы стали запретными для евреев. Но самым страшным ударом для евреев был указ 1843 года об изгнании евреев из пятидесятивёрстной пограничной полосы, для Бессарабии запретная полоса была доведена до 100 вёрст. Сотни тысяч семейств были вырваны из насиженных мест и насильственно направлены на Восток, но не за пределы черты. Невольные переселенцы состояли в подавляющем числе из ремесленников, мелких торговцев, посредников, меламедов, и весь этот пролетариат, переселившись на новые места, должен был вступить в отчаянную борьбу с тамошними бедняками из-за куска хлеба. Впрочем, этот ужасный закон, встретивший крайнее осуждение за границей[29], никогда не приводился в исполнение полностью. Большую сенсацию произвело изгнание евреев из Киева[30]. Имеются несомненные исторические данные, что уже в 15 веке в Киеве была еврейская община. В начале царствования Николая Киевская община, после Варшавской и Виленской, была самая значительная. Тогда в России были всего три типографии для печатания еврейских книг: одна в Варшаве для Царства Польского, другая в Вильне для Литвы и третья в Киеве для Украины и обширной Новороссии. На книгах, печатанных в Киеве, красовалась надпись: «Микиев ейце тора» (из Киева исходит Тора). И вот в один скверный день началось выселение евреев. В числе изгнанных был и мой дед по отцу, который поселился в Василькове. Киевские изгнанники рассеялись по всей «черте» и, естественно, пропагандировали ненависть к царю Николаю.

Таким образом, причин для вражды к Николаю было слишком много. Воспоминания о жестоком царствовании этого деспота долго жило в памяти русских евреев и служило темою для многочисленных литературных произведений.

Глава 7

Бердичевское казённое еврейское училище и события до 1862 года

Итак, я поступил в казённое еврейское училище. Здесь мне жилось хорошо. Я был в некотором роде персона грата, так как «начальство» рассчитывало, и не без основания, что моему примеру последуют дети других состоятельных фамилий. Учился я хорошо и переходил из класса в класс с «наградой первой степени», то есть с похвальным листом и книжкой, на переплёте которой золотыми буквами было напечатано: «За благонравие и отличные успехи в науках». Что значит «отличные успехи», я знал, но что такое «благонравие»? Это такое слово, что даже трудно выговорить. И мне объяснили.

Из событий этого времени в моей памяти запечатлелось одно – посещение нашего училища Попечителем Учебного Округа знаменитым Пироговым. Я так много слышал о нём и дома, и в училище, что рассчитывал увидеть какого-нибудь «сверхчеловека». К приезду высокого гостя готовились в училище. В один класс он должен был явиться на урок чистописания. Все ученики были снабжены тетрадями с несколькими прекрасно исписанными страницами, а на последней странице были написаны лишь несколько строк. Ученики должны были держать в руках гусиные перья (других тогда не было), намоченные в чернила, как будто продолжают писать. В моём классе учитель должен был присутствовать на уроке географии. По «программе» один ученик должен был нарисовать на доске карту Великобритании, а я должен был перечислить города Англии. И вот прибыл высокий гость и зашёл в наш класс. Я столько раз повторял свою роль, что, по предложению учителя, «отбарабанил» без передышки чуть ли не 20 важнейших городов Англии и победоносно посмотрел на гостя, но был крайне удивлён и обижен, когда увидел, что мой ответ далеко не произвёл ожидаемого впечатления. Гость лишь улыбнулся, потрепал меня по плечу и предложил мне сказать какую-нибудь басню, расспросил меня о значении этой басни и отдельных слов. С такими же вопросами обратился он и к другим ученикам. Таким образом, наивная хитрость наших педагогов оказалась бесцельной. Но, по-видимому, попечитель остался довольным; он послал нам – ученикам – несколько добрых пожеланий, а с учителями любезно попрощался[31]. Всё же я пришёл домой несколько разочарованным. Второй факт, запечатлевшийся в моей памяти, это появление, насколько припоминаю, в 1861 году, большой кометы[32], вызвавшей сильную панику в народе. Одни утверждали, что это знамение, что скоро будет новая война, по своим размерам превосходящая недавно минувшую, другие говорили, что комета пройдёт мимо земли и своим огненным хвостом сожжёт всё живущее на ней. Дед осмеивал эти предрассудки и старался по мере возможности рассеять их.

Ещё одно событие имело место в то время, именно празднование в 1862 году тысячелетия России. Но, видимо, это торжество прошло в нашем городе настолько бледно, что не оставило значительных следов в моей памяти.

В том же 1862 году умер дед. После шумных похорон дом наш опустел. И хотя суровый старик никогда не проявлял по отношению ко мне особенно нежных чувств, тем не менее смерть это произвела на меня сильное впечатление, И я почувствовал себя осиротелым. Вскоре после смерти деда мать моя вместе со мной и старшей сестрой переехали в Бельцы, где проживала старшая замужняя сестра. Здесь на семейном совете решено было определить меня в Кишинёвскую гимназию, тогда единственную не только в Кишиневе, но во всей Бессарабии и потому именовавшуюся Кишинёвской Областной гимназией[33], а директор, в ведении которого находились не только гимназия, но все остальные училища Бессарабской области, – именовался директор Кишинёвской Областной гимназии и училищ Бессарабской области. Дома считали, что я подготовлен в третий класс, но так как я совсем не учился по-французски, а в гимназии этот язык преподавали с первого класса, то меня на время отдали в частный пансион, где я приобрёл некоторые познания во французском языке.

К началу 1863–64 учебного года меня повезли в Кишинёв и повели на вступительный экзамен в гимназию, которая тогда помещалась в доме, где ныне находится Швейцарская гостиница[34]. Я, конечно, захватил с собою все свои регалии, похвальные листы и награды, которые я получил в училище, и был крайне удивлён и обижен, что на них не обратили никакого внимания. По всем предметам я выдержал экзамен прекрасно, особенно по французскому языку, что, как увидим, причинила мне впоследствии много горя, и тем не менее суровый учитель русского языка Славинский признал меня подготовленным лишь во второй класс, куда я и был принят.

Глава 8

Кишинёвская гимназия и её директор К. П. Яновский

Итак, я гимназист. Меня обмундировали: купили форменную фуражку с красным околышем, заказали два сюртука, мундир и вицмундир. Первый однобортный черный сюртук с «золотыми» пуговицами, со стоячим красным воротником, с золотыми галунами, рукава оканчивались манжетами из красного сукна тоже с золотыми пуговицами, вицмундир – двубортный черный сюртук тоже с золотыми пуговицами, со стоячим красным воротником, но без галунов, а рукава без красных манжет. Определили меня на квартиру к тётке, которая жила в одном дворе с семьей своего племянника и моего кузена Э. В том же дворе жила семья брата супруги г. Э., а неподалеку от неё отец её. И я причинял много горя и стыда всем этим ортодоксальным родственникам и свойственникам, когда по субботам, вместо того чтобы со всеми евреями ходить в синагогу, я в своём ужасном мундире и со связкой книг под мышкой отправлялся в гимназию. Втихомолку передавали, что я даже пишу в субботу. Но tempora mutantur et nos mutamur in illis[35]: прошло немного месяцев, ко мне привыкли, и я как близкий родственник стал своим человеком во всех этих ортодоксальных семьях. Охотно со мною любил беседовать старик Авраам Б., человек религиозный, но весьма толерантный. Я же особенно охотно беседовал с его матерью, тогда уже глубокой старухой, которая мне рассказывала про турка, показывала сохранившиеся у неё мелкие турецкие монеты-пары[36], а также рассказывала о существовавшей ещё при турке еврейской больнице, которую она посещала нередко, приходя на помощь призреваемым в ней.

У меня выплывают приятные воспоминания о дорогой гимназии. Пред моим умственным взором встают образы преподавателей, но все они покрыты лёгким туманом. Рельефно выступает образ незабвенного директора К. П. Яновского, так отчётливо, что если бы я владел кистью, то мог бы его нарисовать. Психологическая загадка: многих учителей, например, учителя латинского языка, я видал ежедневно в течение нескольких лет, Яновского же сравнительно редко, так как он часто отлучался поездками по области. Объяснение нахожу в том, что Яновский всегда производил на нас сильное впечатление и образ его так врезался в нашем мозгу, что нам нетрудно воспроизвести его. Это сильное впечатление вызывалось не страхом перед директором, но каким-то особым чувством, которые мы питали к нему и которое граничит с обожанием. Для характеристики светлой личности Кирилла Петровича приведу короткую выдержку из воспоминаний бывшего воспитанника его, известного публициста барона Икса (Герцо-Виноградского): «К. П. был нашим учителем, руководителем, просвещал нас не только светом науки, но и светом нравственности, стремясь сделать из нас людей. Главнейшей его задачей было развивать в нас лучшие человеческие инстинкты». Я готов подписаться под этими строками обеими руками. Режим в гимназии при Яновском был в высшей степени гуманный: позорные наказания предшествовавшей эпохи – розги, карцер, стояние на коленях – буквально отошли в область преданий. Об антисемитизме не было помину, наоборот, евреи составляли как бы привилегированную группу. Еврейских мальчиков, особенно бедняков, охотно принимали; их одевали, освобождали от платы за учение, снабжали даровыми учебниками. Из каких источников, не знаю наверно, но кажется, из сумм коробочного сбора[37]. Особенно усердствовал в этом отношении д-р Левентон, гимназический врач. Он откапывал бедных мальчиков, и когда ему удавалось определять их в гимназию, он испытывал то чувство удовлетворения, которое, вероятно, испытывает ревностный миссионер, когда ему удаётся привлечь кого-либо в лоно своей религии. Среди товарищей также совершенно не замечалось антисемитизма, и лучшим доказательством может служить тот факт, что в течение нескольких лет до окончания гимназии и после этого я был в самых дружеских отношениях с двумя христианами-товарищами – ныне покойным Константином Балтагой, сыном протоиерея Феодора Балтаги[38], и армянином Артуром Захарьяновым.

А какой был режим до Яновского? Для иллюстрации приведу выдержку из воспоминаний видного местного присяжного поверенного К. Д. Кирьяка: «В класс (второй) вошёл учитель арифметики Соломка, от него несло вином и табаком, и страшным голосом крикнул, обращаясь к ученикам: смотри, дьяволы (любимое его слово), съем как галушки». Маленький Кирьяк чем-то провинился. И учитель подошёл к нему, сильным ударом в спину свалил на пол, затем нагнулся и, взяв его за уши, стащил со скамейки, дотащил со средины класса и поставил на колени. От физического и нравственного потрясения мальчик заболел. А когда он выздоровел и нужно было посещать класс, он горькими слезами умолял отца не посылать его в гимназию. Но отец утешил мальчика тем, что он скоро перейдёт в третий класс, а там учителя добрее.

Во всём этом печальном эпизоде не столько важно, что грубый, пьяный учитель учинил такую дикую расправу над маленьким учеником, а гораздо важнее, что этот инцидент, видимо, был обычным явлением, ибо на него не реагировало ни начальство гимназии, ни даже родной отец, который нашёл достаточным успокоить мальчика[39].

Скажут: при Яновском было другое время, другое веяние. Но я должен заметить, что это гуманное веяние было именно веяние Яновского, ибо позже, в университете, мне нередко приходилось быть свидетелем, как мои товарищи студенты со скрежетом зубовным говорили о гимназии. Я же, когда на каникулы приезжал в Кишинёв, то с увлечением бросался в родную гимназию, целовался с любимым директором и некоторыми учителями.

Считаю уместным сказать несколько слов к характеристике отдельных преподавателей. Большими симпатиями пользовался учитель словесности Лазарев. Он был нашим классным наставником с четвёртого класса, слыл за большого либерала и юдофила. В Совете он заявил, что ученики-евреи – украшение его класса. Но опять повторяю: tempora mutantur. Когда в 1870 году у нас был введён новый суд, он бросил учительство, стал присяжным поверенным и проявлял крайнее юдофобство и ретроградство. Любили мы также и учителя алгебры, физики и космографии. Но, как это часто бывает с хорошими русскими людьми, он был подвержен «рюмочке» и поэтому часто «заболевал»[40]. Характер заболеваний был хорошо известен Яновскому, но он смотрел сквозь пальцы. Чтобы мы не отставали, Яновский сам заменял его. Эти уроки были для нас истинным наслаждением. Физику преподавали в физическом кабинете, и уроки сопровождались опытами[41]. Особенно занимательными были уроки космографии. И если у меня до настоящего времени осталась любовь к науке о мироздании, то этим я обязан К. П. Были у нас и комические персонажи. Французский язык в низших классах преподавал добрейший старик Бален-де-Балю (единственно оставшийся при мне из состава учителей при основании гимназии). Я уже упомянул, что при вступительном экзамене он остался доволен моим ответом, и на этом основании он в течение двух лет, во втором и третьем классе, меня ни разу не вызывал и ставил в четвертных отметку 5; поэтому я переходил без экзамена. Когда же я перешёл в четвёртый класс, то на первый урок пришёл строгий и суровый учитель французского языка в высших классах Кемриц. Справившись по прошлогоднему журналу, он вызвал двух учеников, имевших постоянно отметку пять, – раба Божьего меня и товарища Артура В. Последний вырос в богатом доме, где были гувернантки и гувернёры, и он владел французским языком в совершенстве. Что же касается меня, то так как я без всякого труда получал пятёрки, то совершенно не занимался этим предметом и к переходу в четвёртый класс чуть не забыл читать. Вот Кемриц заговорил с В. по-французски и велел ему написать на доске перевод с учебника на одной половине доски, а другую предоставил мне. Настала моя очередь, и Кемриц заговорил со мною, другим предполагаемым французом. Но я ничего не понял и мог произнести одно слово «comment»[42]. Из этого comment Кемриц понял, что дело обстоит плохо, и уже по-русски предложил мне написать перевод. Я беспомощно стоял у доски, что-то писал и стирал и в результате получил единицу в первый и последний раз в жизни. Нетрудно представить себе, какое впечатление это событие произвело на меня. Был у нас в низших классах субъект ещё более комический, чем Бален-де-Балю, – это учитель немецкого языка Генский. На уроках он что-то говорил, что-то писал, а ученики бывали заняты своим делом: кто готовил урок по другому предмету, кто читал интересную книжку, кто рисовал, чаще всего портрет самого Генского. Вот он пишет что-то на доске. Вдруг комок разжёванной бумаги летит на доску. Генский, не оборачиваясь и не интересуясь узнать, кто виновник этой выходки, снимает комок и по адресу неизвестного говорит «дурак». Общий хохот. Через несколько минут на доску летит другой комок. Повторяется та же история, только по адресу неизвестного отпускается другое ругательство «болван». И так далее, пока не истощится чуть ли не весь арсенал ругательств.

Прежде чем кончить краткое повествование о гимназии, считаю нужным указать на следующий интересный факт. Гимназия была основана в 1832 году. Первыми учителями были большей частью иностранцы (чехи)[43]. Был введён строжайший классицизм. На торжественных актах учителя говорили речи по-латыни; на уроках латинского языка учеников заставляли беседовать между собою по-латыни. После политических событий 1848 года классицизм был изгнан из гимназии, так как в нём видели причину всех «зол», разразившихся в Западной Европе. Почти через 20 лет, когда я учился при Министре графе Толстом, вновь был введён классицизм, в котором тогда усмотрели вернейшее средство для отвлечения юношеских умов от революционных идей.

Учился я в гимназии хорошо, переходил из класса в класс большей частью с похвальным листом. В мае 1869 года наступили окончательные экзамены. Из округа прислали темы для сочинений. Всех тем не припомню, но две запечатлелись: одна гласила – «Жизнь пережить – не поле перейти», а другая – «на какой факультет намерен поступить и почему». И мы, мальчики, поняли, что первая тема для людей, ещё не успевших вступить в жизнь, совершенно не подходит; и большая часть учеников, в том числе и я, писали на вторую тему. Я писал об огромном теоретическом интересе, который представляет ознакомление со строением и жизнью человека, действием лекарств, с сущностью болезней и т. п. Но ещё больший интерес я видел в практической возможности спасать людей от смерти, в крайнем случае, возможности облегчить людские страдания. Сочинение моё понравилось, и я окончил с серебряной медалью.

Глава 9

Отъезд из Кишинёва и вступление в университет

Прошли каникулы 1869 года, и в конце июля надо было готовиться к отъезду в университет. В Бессарабии тогда железных дорог не было, и ближайшей железнодорожной станцией был Тирасполь, куда нужно было ехать на почтовых. И вот три закадычных приятеля: Артур Захарьянов, Константин Балтага и я, решили выехать вместе, хотя я направлялся в Харьков на медицинский факультет, а первые двое – в Петербург, на юридический. Местом отъезда мы выбрали усадьбу Ильинской церкви, настоятелем которой был отец нашего товарища прот. Феодор Балтага. Не могу не сказать несколько слов об этом замечательном священнослужителе. В скромном домике, который он занимал, особенно в ещё более убогом флигельке, постоянно происходили собрания молодёжи обоего пола, сначала гимназистов, а потом студентов, и что удивительнее всего, постоянными участниками этих собраний бывали евреи. Занимались мы политикой, то есть читали сказку о трёх братьях и другие запрещённые книжки, которые не прятались, а лежали открыто на столе в более чем скромной гостиной. Старик Балтага брал эти книжки, просматривал их, клал обратно на стол, замечая лишь: «Э, чем занимаются!» Это был удивительный бессребренник. В качестве настоятеля церкви, учителя Закона Божия, сначала в гимназии, а потом в семинарии, он успел сколотить маленький капиталец, который отдал своему родственнику В. Последний и не думал возвратить, и когда дети приставали к отцу, чтоб он потребовал свои деньги, то старик разводил такую философию: «Если б он имел, то возвратил бы, а не возвращает, значит не имеет». Когда же дети стали настаивать, то старик вооружился храбростью и отправился к должнику. Когда он возвратился домой, то на вопрос детей ответил, что один из членов семьи В. заметил ему: «Батюшка, просим вас оставить нас». Это было рассказано вполне добродушно, и этим окончились попытки получить свои деньги. Особенно характеризует старика Балтагу следующий факт. Его дочь Маша окончила гимназию в 1871 году. Мы уж тогда были студентами и стали упрекать её, что стыдно молодой здоровой девушке сидеть на харчах у отца, ничего не делать и ждать жениха. И под нашим влиянием она объявила отцу, что решила ехать в Цюрих изучать медицину. Надо помнить, что во всей обширной России не было тогда ни одного высшего женского учебного заведения, что во всём Кишинёве не было примера, чтобы женщина, а тем более девушка, затеяла подобную вещь. Дело дошло до Преосвященного[44], который имел по этому поводу с протоиереем крупный разговор. Кончилось тем, что старик Балтага уступил, Маша поехала в Цюрих, а когда открылись высшие женские врачебные курсы в Петербурге, перевелась туда, окончила курс и была первой женщиной-врачом в Кишинёве. Итак, в назначенный день и час, мы, юные путешественники, и наши многочисленные родня собрались в усадьбе Ильинской церкви. Тут были представители и особенно представительницы трёх национальностей: армяне, родные Захарьянова, молдаване и албанцы, родственники Балтаги, и евреи, и между ними немало ортодоксов, мои родственники. Раздавались различные языки: турецкий (армяне), и молдавский, и еврейский. Сыпались благословения, пожелания и причитания. Проводы были многолюдные и весьма торжественные. Не сомневаюсь, что теперь проводы в Америку производят меньшее впечатление, как тогда наши проводы. И вот мы уселись в почтовую бричку и тронулись в путь.

На почтовых мы доехали до Днестра, через реку переехали на пароме, так как даже деревянного моста не было, и приехали в Тирасполь. Как ни слабы мы были в географии, всё же твердо знали, что путь на север не лежит на Одессу, но мы были молоды: старшему спутнику Захарьянову шёл двадцатый год, мне 19-й, а Балтаге лишь 18-й, так что по закону ему нельзя было поступить в университет по малолетству. И мы считали неудобным быть так близко от южной столицы и не заглянуть туда. Приехали мы в Одессу. Первым делом мы сочли нужным освободиться от бессарабских ковров, которыми почему-то все были снабжены. Мотив официальный – уменьшить багаж, перевозка которого дорого стоила, а действительный – увеличить наш оборотный капитал. В занятом нами номере гостиницы был устроен торг, в котором участвовали хозяин гостиницы и некоторые служащие, и вскоре наши ковры очутились в руках новых владельцев, не без выгоды для них. В Одессе мы провели 2 дня и отправились по железной дороге до Елисаветграда[45], а оттуда на перекладных до Кременчуга. Здесь мы расстались, Балтага и Захарьянов поплыли Днепром до Киева, а оттуда поехали дальше в Петербург, а я на почтовых в Полтаву и Харьков. И вот я очутился в чужом большом городе. К счастью, благодаря рекомендательным письмам к моим богатым родственникам, я вскоре прекрасно устроился.

Предстояли вступительные экзамены, так как последовало распоряжение, что все окончившие гимназию, даже медалисты, должны им подвергаться. Нам, будущим медикам, необходимо было держать экзамен по латыни, физике и географии. Что будущим медикам необходимо знать латынь и физику, мы понимали, но при чём тут география? Этого мы тогда не понимали и теперь не понимаем. Я выдержал хорошо по латыни, а по физике настолько хорошо, что экзаменовавший профессор поинтересовался узнать, какой я гимназии. Услышав, что кишинёвской, профессор глубокомысленно поморщил лоб и произнес: «Ки-ши-нёв. Это какой будет губернии?» Я заявил, что Бессарабской области. «А, Бессарабской области… это на Кавказе». Можно представить себе моё удивление. Теперь мы привыкли видеть профессоров на каждом шагу, а тогда они были большой редкостью, и считалось, что профессора – это почти сверхчеловеки. И вдруг я должен был объяснить, что Бессарабия очень далеко от Кавказа. Но вот настал самый страшный экзамен – по географии, которую я знал очень плохо, а вид экзаменатора – серо-желтый, мрачный, не внушал ничего утешительного. Я был ещё более обескуражен тем, что до меня экзаменовался окончивший также с медалью одну из южных гимназий и срезался. «Ну, какие Вы знаете города Харьковской губернии», – обратился ко мне экзаменатор. «Харьков, Валки…» – больше я не знал. А Валки я знал потому, что мы там меняли лошадей. «Как же вам не стыдно не знать городов родной губернии?» Я уже считал себя погибшим, но потому ли, что я имел весьма удовлетворительные отметки по другим предметам, или по другой причине, экзаменатор на моё заявление, что я из Бессарабии, предложил мне перечислить города Бессарабии. И я начал перечислять: Кишинёв, Оргеев, Бельцы, Бендеры – тут последовала заминка, но вскоре я продолжал: Дубоссары, Тирасполь[46]. «Ну, будет с Вас», – сказал экзаменатор и поставил мне удовлетворительную отметку. Когда я отошёл и несколько пришел в себя, то стал размышлять, действительно ли Дубоссары в Бессарабии, не из соседней ли губернии позаимствовал я взятый наудачу город. Что же касается Тирасполя, то я твёрдо припомнил, что для того, чтобы попасть в Тирасполь, нужно было переправиться через Днестр, границу Бессарабии. И представление о профессоре у меня изменилось.

Глава 10

Харьковский университет

И вот я стал студентом медицинского факультета. Но предметы оказались такими неинтересными: зоология, и не высших животных, а каких-то червей, ботаника, минералогия, остеология (часть анатомии)[47] и т.п., к тому же профессор анатомии во время чтения лекции проделывал такие ужимки и гримасы, что я не мог удержаться и выскочил с хохотом из аудитории. А тут явился такой соблазн: рядом с университетом высилось громадное здание судебных установлений, где происходил новый гласный суд. Я заглянул туда и скоро так увлекся, что забыл всякую минералогию и целые дни и даже ночи просиживал на уголовных процессах, особенно когда обвинителем выступал тогда ещё молодой Кони. Вскоре я стал посещать лекции юридического факультета, особенно увлекаясь энциклопедией права, которую читал красноречивый Владимиров. Так продолжалось почти целый академический год. Лишь к концу года я отрезвился, вспомнил свои мечты о медицине и к началу следующего академического года вновь перешёл на медицинский факультет. Всё же часто заглядывал в суд и охотно слушал лекции выдающихся профессоров-юристов. На первом курсе медицинского факультета нас было около 30 человек (впоследствии число поступавших на медицинский факультет доходило до 200) – и им приходилось пользоваться тем же клиническим материалом, которым пользовались мы.

За исключением трёх манкировавших, остальные студенты усердно посещали аудитории, лаборатории, кабинеты, и мы знали, что манкировавшие были революционеры. Являясь изредка на лекции, они собирали пожертвования. Мы понимали, на что они собирают, но охотно давали по мере средств. Вскоре эти трое исчезли с горизонта, и нам стало известно, что двое из них сидят в Харьковской центральной тюрьме. Мы узнали потом, что эти двое ловко ушли из тюрьмы. Туда явились жандармы и предъявили начальнику тюрьмы приказ главного жандармского начальника о препровождении к нему арестованных студентов. Начальник тюрьмы сдал под расписку жандармов требуемых студентов. Вскоре обнаружилось, что и явившиеся жандармы, и предъявленное ими требование сфальсифицированы. Это, конечно, нам очень понравилось. В общем, харьковские студенты моего времени не были революционерами и не считали себя таковыми. Зато, начитавшись Тургенева («Отцы и дети»), большинство студентов считало себя нигилистами. Этот нигилизм выявлялся исключительно внешне: небрежный костюм, длинные волосы, обязательно плед через плечо и толстая дубинка[48] – вот непременные атрибуты нигилизма. Впрочем, нигилизмом щеголяли главным образом студенты-медики, естественники и филологи. Что касается юристов и математиков, то они тщательно отмежёвывались от нигилистов. Таким образом, всё студенчество делилось на две группы: плебеев-нигилистов и аристократов-антинигилистов. Для характеристики этих двух групп студентов позволю себе рассказать два курьёзных эпизода. Был у нас студент-медик М. Летом и зимою он носил один пиджак из лёгкой серой материи (вроде парусины) с огромным жирным пятном вокруг кармана. В таком костюме он явился на студенческий вечер и пригласил танцевать нарядную барышню. Барышня была дочь богатых родителей – отец владел обширным не то гидротерапевтическим заведением, не то просто баней. Барышня, осмотрев своего невзрачного кавалера, отвернулась и заявила, что не желает с ним танцевать. Тогда М. громко заявил: «Вы не хотите со мной танцевать, так я за то к вам в баню больше ходить не буду». Эта выходка вызвала смех, барышня сконфузилась и уехала с бала. А вот другой факт, характеризующий поведение студентов-аристократов. Юрист К. подошёл к буфету и попросил рюмку коньяку. Нечаянно он пролил несколько капель на фартук продавщицы. «Ах, вы запачкали мой фартук, – сказала изящная продавщица, – с вас штраф один рубль». «Один рубль, – спросил студент, – что же стоит весь фартушок?» Продавщица не растерялась и ответила: «25 рублей». Студент заявил: «Фартушок за мной». Барышня сняла фартук и передала его студенту, а тот выложил 25 рублей, большую по тому времени сумму.

В общем, занятия не только на медицинском факультете, но, насколько помнится, и на других факультетах проходили мирно; особых эксцессов не припомню. В моей памяти сохранился лишь один эпизод. Какой-то петербургский профессор, кажется, химик, должен был отказаться от кафедры из-за столкновения со студентами, его назначили к нам. Кто-то провозгласил, что такого профессора допустить нельзя. И вот этот лозунг был подхвачен всеми студентами без различия факультетов, и в известный час, когда приезжий профессор должен был прийти на лекцию в главное здание, на лестнице выстроились в две шеренги студенты и встретили профессора невероятным свистом, стуком, шумом. Бедный профессор не мог дойти до второго этажа и вынужден был возвратиться назад, сопровождаемый ещё большим шумом и гамом. На другой день приезжий профессор оставил Харьков.

Состав профессоров на медицинском факультете был в большинстве скромный. Не было у нас таких знаменитостей, как петербургский Боткин или московский Захар[ь]ин; но все наши профессора были хорошими преподавателями: они не летали в высоких эмпиреях, были близки к студентам, знали их наперечёт и старались по мере сил руководить ими. Стоило студенту отсутствовать несколько дней, и профессор «участливо» спрашивал его: вы были нездоровы? Много лет позже, когда я уже был старшим врачом больницы и имел довольно значительную частную практику, мне приходилось сталкиваться со многими молодыми врачами, и я пришёл к твёрдому убеждению, что окончившие провинциальные университеты выходили с гораздо лучшей подготовкой, чем их коллеги из столичных университетов, блиставших именами профессоров – научных светил.

Впрочем, и у нас были выдающиеся учёные, как профессор физиологии Чулков, химии Бекетов и в особенности краса университета – знаменитый офтальмолог Гиршман.

Считаю уместным сказать несколько слов об этом редком человеке и враче. Гиршман был родом из Курляндии, но в раннем детстве переехал с родителями в Харьков, где окончил гимназию и медицинский факультет. Передавали, что, будучи ещё студентом высших курсов, Гиршман особенно интересовался глазными болезнями и часто высказывал убеждение, что многие больные, особенно из провинции, теряют драгоценнейший дар – зрение – благодаря неумелому лечению. В этом мнении заключалась горькая истина. Дело в том, что до моего поступления в университет (1869 г.) в Харьковском университете, равно как и в других университетах, не было специальной кафедры по глазным болезням. И эта важная отрасль была заброшенным отделом хирургии. Лекции по офтальмологии читались теоретически – без демонстрации больных, за отсутствием специальной клиники и, следовательно, клинического материала. Да и сама офтальмология тогда находилась в младенческом состоянии, так как врачу были доступны лишь наружная поверхность глаза и хрусталик. Естественно, что при таких условиях врачи выносили из университета весьма слабые и смутные познания по офтальмологии. И Гиршман решил посвятить свою жизнь этой отрасли медицины. По окончании университета он был командирован университетом за границу для усовершенствования и специально для изучения любимого предмета.

Обыкновенно такие командировки давались на год, много – два; Гиршман же провел за границей целых семь лет. Ибо он считал, и, надо сказать, вполне правильно, что специалист не может и не должен быть невеждой в других областях знаний (что, к сожалению, бывает очень часто). Совершенствуясь у корифеев офтальмологии – Грефе, Пагенштехера и Гельмгольца, он работал у знаменитого патологоанатома Вирхова, у не менее знаменитых физиологов Дюбуа-Ремонда[49] и Брюкке, известных клиницистов Траубе и Опольцера, у математика Кинтера и других. И лишь после продолжительного искуса, обратившись большим запасом теоретических и практических знаний, молодой Гиршман возвратился в родной Харьков. Здесь после нескольких блестящих пробных лекций Гиршман получил приват-доцентуру по глазным болезням, и ради него была основана самостоятельная офтальмологическая клиника при медицинском факультете Харьковского университета (1868 г.). Ну ещё в бытность мою студентом (70–75-е годы) положение глазной клиники было весьма плачевным: специального помещения не было, глазные больные ютились в мезонине хирургического корпуса, в нескольких низеньких комнатах без достаточного света и воздуха, тут же приходилось оперировать. Специальных средств тоже не было, так как глазная клиника не значилась в бюджете. Но энергичный Гиршман умудрялся добывать средства из остатков сметных назначений по хирургическому отделению, в значительной мере вносил личные средства, и в общем больные содержались довольно прилично.

Скоро слава о молодом «добром» профессоре распространилась далеко за пределы Харькова; к Гиршману стали стекаться больные из разных мест, даже из далёкой Бессарабии. Слава Гиршмана распространилась и среди врачей. В 1869–70 гг., как известно, в большей части России было введено земство[50] и создался институт земских врачей. Сотни врачей рассеялись по глухим уголкам – местечкам и сёлам и стали работать среди народа.

«Участковый земский врач», почти всегда единственный в своём околотке, не мог уклоняться от лечения распространённых в народе глазных заболеваний и часто сознавал свою беспомощность. Поэтому масса врачей разных возрастов устремлялась к апостолу офтальмологии Гиршману. Вокруг него образовалась целая многолюдная школа, состоявшая из студентов и приезжих врачей. Оригинальную картину можно было видеть в клинике: рядом с молодёжью-студентами фигурировали врачи, убелённые сединой. И Гиршман, всегда доступный, доброжелательный, старался всеми силами выполнять добровольно взятую миссию – распространения среди своих многочисленных слушателей познаний по офтальмологии. Он привёз с собой из-за границы новый инструмент – офтальмоскоп (глазное зеркало), который давал возможность проникнуть в глубину глаза, видеть глазное дно, сосок зрительного нерва с его разветвлениями, кровеносные сосуды. Владея этим инструментом в совершенстве, он обучал своих учеников умению пользоваться им. При этом он объяснял, что ознакомление с глазным дном «сетчаткой» важно не только для правильного лечения глазных заболеваний, но для диагноза многих других, особенно мозговых заболеваний. Память у Гиршмана была феноменальная: приходит в клинику серый мужичок, который лечился у него два года тому назад, и Гиршман его сразу узнаёт. Ещё больше нас поражала его работоспособность. Его рабочий день начинался в 9 часов утра и с небольшими перерывами продолжался до 2 часов ночи, а иногда ещё позже, ибо он не уходил из кабинета, пока не принял последнего пациента. При этом он обнаруживал полное презрение к «презренному металлу». Его удивительная работоспособность сохранилась до глубокой старости, как я это узнавал от своих пациентов, лечившихся у него.

Пред моим умственным взором встаёт обаятельный образ этого «святого» человека[51] (так его прозвали все, которым приходилось сталкиваться с ним). Небольшая хрупкая фигура с прекрасным одухотворенным бледно-матовым, типически семитским лицом, с какими-то особенными, необыкновенно ласковыми глазами, в которых светилась какая-то искра Божия, чёрными вьющимися волосами и чёрной бородой. Вечно подвижный, спешащий, как будто боящийся потерять без пользы единую драгоценную минуту, он оставлял незабываемое впечатление.

Пред нами неоднократно возникал вопрос: каким образом в этом слабом на вид теле таится такой колоссальный запас неугасающий энергии? И много лет позже, после продолжительной врачебной деятельности, я нашёл объяснение этому феномену. Я думаю, что не только я, но и другие врачи констатировали тот факт, что люди с сильным духом лучше переносят хронические болезни, чем люди со слабым духом. Старое латинское изречение гласит: Mens sana in corpore sano (здоровый дух в здоровом теле). Но это изречение можно перефразировать таким образом: sub mente sano corpus sanum (мощь духовная побеждает физическую слабость). Имея обширную практику, будучи профессором и директором клиники, Гиршман этим не удовлетворялся, и можно смело сказать, что в Харькове не было ни одного доброго дела, ни одного полезного учреждения, в котором Гиршман не принимал активного участия. О его многочисленных научных трудах я не буду говорить, скажу лишь, что нет ни одного руководства по офтальмологии и физиологии, где бы не цитировались его ценные работы.

В 1893 году праздновали с необычайной торжественностью двадцатипятилетие его врачебной деятельности. Из многочисленных произнесённых речей я приведу лишь одну выдержку, но достаточно характерную: «ты сеял свет в буквальном и переносном смысле». В сентябре 1920 года я узнал из издающихся в Париже русских газет, что Гиршман жил в последние годы в нужде и умер на восемьдесят первом году жизни от… сыпного тифа. Он пал, таким образом, одной из многочисленных жертв большевистского режима[52].

Ещё один крупный дефект был в моё время на медицинском факультете как Харьковского, так и других провинциальных университетов – это отсутствие специальной клиники и кафедры по душевным болезням. Психиатрия была «придатком» к частной патологии и терапии, теоретический курс которой читал угрюмый и малообразованный профессор Кремянский (тот самый, который экзаменовал нас при вступлении в университет по географии, и который, как уже раньше было сказано, проявил в ней «солидное познание»). Этот важный пробел большая часть студентов, в том числе и я, пополняли частыми поездками в центральную земскую психиатрическую лечебницу, находившуюся в 6–7 верстах от Харькова (Сабурова дача). Директор лечебницы радушно нас встречал и демонстрировал пред нами наиболее типичные случаи психических заболеваний.

Не могу удержаться, чтобы не передать циркулировавший при мне среди студентов следующий пикантный анекдот. Творцом русской психиатрии считается известный профессор Петербургской медико-хирургической академии Балинский. В психиатрии и криминалистики было распространено учение Ломброзо о наследственности и существовании рождения преступных типов. Балинский разделял этот взгляд и придавал большое значение в вырождении потомства значительной разнице в возрасте родителей. Балинский пользовал сына генерала, мальчика лет 6–7, у которого были налицо все признаки врождённого преступника – он лгал, воровал, мучил домашних животных. Отцу ребёнка в момент его рождения было около 60 лет, а матери 20. Белинскому удалось упросить мать мальчика, чтобы она «ради науки» разрешила демонстрировать ребенка на лекции об искусстве и, конечно, при соблюдении строжайшего инкогнито. И вот перед многолюдной аудиторией, состоявшей из врачей и студентов высших курсов, Балинский продемонстрировал мальчика, отмечая все его психические и физические дефекты, и указал предполагаемые причины вырождения ребенка. После окончания «блестящей лекции» Багинский подошёл к генеральше и благодарил её за то, что она в интересах науки согласилась исполнить его просьбу. «Да, – сказала она, – всё это хорошо, но дело в том, что мой муж не отец моего несчастного сына, а действительный отец его – молодой и здоровый адъютант». Конфуз!

Не было и специальной клиники по кожным и венерическим болезням, которые входили в курс общей хирургии, и мы пользовались громадным клиническим материалом по этим болезням в городской больнице.

Акушерским материалом мы пользовались в городском родильном приюте. На очереди всегда значились два студента, один четвёртого и другой пятого курса: «очередные» вызывались во всякое время дня и ночи при ожидаемых родах, причём студент четвёртого курса оставался в роли наблюдателя, а пятого курса принимал более активное участие.

Так компенсировали дефекты в научной постановке факультета.

Отрадное явление представляли две важнейшие клиники – терапевтическая (внутренние болезни) и хирургическая. Клинического материала было вполне достаточно – по 40 коек в каждой клинике, а так как студентов на четвёртом и пятом курсе было приблизительно столько же, то каждый студент имел постоянно в своем ведении (был «куратором») одного больного; между тем много лет позже число студентов высших курсов увеличилось в несколько раз, а число коек оставалось то же. Директором «внутренней» клиники был выдающийся ученик Боткина, к сожалению, рано умерший, Лашкевич. Несмотря на своё болезненное состояние, он работал неутомимо. Периодически каждый из нас демонстрировал и разбирал «своего» больного при всей аудитории, и профессор экзаменовал «куратора», что заставляло его быть настороже. Директором хирургической клиники был профессор Грубер – прекрасный оператор и хороший преподаватель. И, уходя из клиники, мы испытывали полное удовлетворение и сознание, что теоретические знания, приобретённые на третьем курсе, расширяются и освещаются наблюдениями в клинике. Всякий умерший в клинике подвергался вскрытию, при котором присутствовала значительная часть студентов и обязательно куратор с историей болезни в руках.

Покойный Вирхов ставил в упрёк врачам, что они испытывают удовольствие, когда оправдывается их диагноз, хотя бы он был смертным приговором для больного. И это совершеннейшая истина. Даже мы, студенты, лишь будущие врачи, испытывали удовлетворение, когда наш прижизненный диагноз, подтверждённый профессором, оправдывался на секционном столе. Но бывали и обратные случаи. В этих случаях корректный, но беспощадный профессор патологической анатомии Крылов иногда находил извинительные причины ошибочного диагноза, но подчас резко критиковал и осуждал неправильный диагноз. Это заставляло не только нас, кураторов, но и профессоров быть крайне осторожными в постановке диагноза; в сомнительных и затруднительных случаях диагноз ставился под вопросительным знаком.

При мне в хирургической клинике и родильном приюте был введён новый, открытый великим англичанином Листером (профессор в Эдинбурге и Лондоне) антисептический метод производства операций и последовательного лечения ран. Сущность учения Листера состоит в применении «антисептики», т.е. умерщвление или обезвреживание патогенных (болезнетворных) микробов посредством дезинфекционных веществ, главным образом карболовой кислоты, во всём, что приходит в соприкосновение с раной, – в воздухе, на руках хирурга и его помощников, на инструментах и перевязочном материале. Мне приходилось в высшей степени редко видеть те грозные, можно сказать, роковые осложнения ран и родильного процесса, как рожа, дифтерит, антонов огонь[53], общее заражение крови (пиемия, септицемия, родильная горячка, теперь носящие общее название бактериемии), которые бывали до Листера. Многие операции, особенно сопряженные со вскрытием полостей и считавшиеся запретом, стали достоянием хирургии.

Операции при мне производились таким образом: на некотором расстоянии от операционного стола находилось ведро с раствором карболки; служитель посредством большого пульверизатора пускал «шпре», то есть мельчайший дождь этого раствора, который орошал операционное поле, руки и инструменты оператора, перевязочный материал и проч. Однако эта «медаль» имела и оборотную сторону: хирургу приходилось работать иногда при нескольких последовательных операциях довольно продолжительное время, вдыхая воздух, пропитанный карболкой, что влекло за собою хроническое отравление и преждевременную смерть лучших мировых хирургов. И антисептика стала этапом к введению «асептики», то есть к применению идеальной чистоты во всём, что приходит в соприкосновение с раной – педантичной чистке рук хирурга и его помощников, «стерилизации» инструментов и перевязочного материала (очищение их перегретым паром). Асептика была введена у нас в больнице гораздо позже, когда я уже был главным врачом, и хирургическим отделением заведовал д-р Стратиевский.

Справедливость требует сказать, что задолго до Листера, в 1850 году, молодой малоизвестный немецкий врач Земмельвейс высказал смелую мысль, что хирургические больные и особенно родильницы отравляются врачами и студентами их грязными руками, инструментами, наконечником ирригатора и т.п. Но это идея была встречена медицинским миром весьма враждебно: не хотели допустить, чтобы врачи могли убить своих пациентов. И нужен был высокий авторитет Листера, чтобы разрушить рутину. Впрочем, ещё при мне один известный хирург провинциального университета относился иронически к новому методу, который он рассматривал как «моду». «А ну, Иван, пужай бактерию», – говорил он в шуточном тоне служителю, приказывая ему пускать «шпре».

Так мирно и безмятежно протекли пять лет. Настал II семестр, – осень 1875 года, время окончательных экзаменов, которые прошли вполне благополучно.

В один прекрасный вечер в конце декабря мы были вызваны в университет. Декан Зарубин дал нам подписать «факультетское обещание», по которому мы обязались не выдавать семейных тайн наших пациентов, не поносить других врачей и т.д. И вручил нам временные свидетельства на звание врача. Он поздравил нас и послал нам лучшие пожелания в нашей будущей деятельности.

Что я чувствовал, когда с волнением принял диплом врача? Я испытывал чувство весьма сложное и неопределённое. С одной стороны, я сознавал, что в жизни моей произошёл перелом, что я уже не учащийся, а человек, получивший почётное и ответственное звание врача; с другой стороны, меня пугала неизвестная будущность. Дело в том, что, как я уже упомянул, с материальной стороны мне жилось в университете очень хорошо: я имел у богатых родственников хорошо оплачиваемые уроки, которые давали мне возможность не только жить удобно, но на каникулы ездить в первые годы моего студенчества в Кишинёв, а позже, по семейным обстоятельствам, за границу. Теперь этот источник доходов (уроки) прекратился; ибо не подобает врачу заниматься уроками. Нужно было думать о новых источниках – службе и частной практике…

Через несколько дней я выдержал экзамен на звание уездного (судебного) врача[54] и в начале января 1876 года поехал в Кишинёв.

В дороге, которая продолжалась несколько дней и сопровождалась многими пересадками, я имел достаточно времени думать о будущем, но успокаивал себя мыслью, что частная практика наверное будет. Основывал я это предположение на том, что, когда я приезжал в Кишинёв на каникулы после перехода на второй и третий курс, то ко мне являлись больные с лёгкими заболеваниями, особенно часто приносили детей с детским поносом. И эти непрошенные пациенты бывали крайне удивлены, когда я отказывался их осматривать, заявляя, что я ещё не видал ни одного пациента и не могу взяться за лечение. Я бывал вынужден объяснить, что на первых курсах изучаются науки, которые служат лишь фундаментом для медицины. Для пациентов это было странное открытие, ибо, как показали дальнейшие беседы, даже у более интеллигентных людей существовало представление, что на первых курсах изучаются лёгкие заболевания, на следующих курсах более тяжёлые, а на пятом – самые ужасные болезни, как сыпной тиф, чума, холера и т.п.

Глава 11

Начало моей практики. Нравы кишинёвских врачей. Моя служба в Бендерском земстве

Приехал я в Кишинёв. Ныне приезд нового врача в Кишинёв проходит совершенно незаметно и, во всяком случае, не производит никакого впечатления ни на публику, ни на врачей. Совсем иначе было более пятидесяти лет тому назад. Приезд нового врача был целым событием. Я вспоминаю, что, будучи гимназистом, я играл с товарищами в мяч, но вдруг кто-то крикнул, что едет петербургский доктор (покойный Леви), и мы бросили игру и выбежали на улицу, чтобы посмотреть на петербургского доктора. Новоприбывший врач должен был проделать целый церемониал. Прежде всего, он должен был представиться врачебному инспектору и предъявить ему свой диплом. Инспектор оповещал всех аптекарей о приезде нового врача, без чего они не имели права отпускать по его рецептам лекарства. Затем новоприбывший делал визиты всем врачам и аптекарям, хотя бы был с ними давно и близко знаком, и вскоре следовали контр-визиты. Объявление в газетах не помещали по той простой причине, что своей газеты в Кишинёве не было, а иногородние выписывались в ничтожном количестве; по всему городу расклеивались печатные объявления с указанием адреса новоприбывшего врача и часов приёма. Некоторые для пущей важности указывали в объявлениях, какой императорский университет они окончили, зная отлично, что все без исключения российские университеты именовались императорскими.

Должен констатировать, что отношение ко мне моих новых коллег было довольно доброжелательным, по крайней мере, внешне; но, за исключением небольшой группы врачей, составивших как бы союз для взаимного поддержания друг друга, отношения между врачами вообще были большей частью враждебные. Недоразумение между двумя старыми врачами Л. и Гр. закончилось даже дракой. Когда я приехал в Кишинёв, по городу ходили рассказы о пикантных конфликтах, бывших незадолго до того между врачами, героем которых был некий Кан., знающий врач, но зловредный товарищ. Этого Кан. пригласили к ребёнку, страдавшему летним детским поносом. Он осмотрел ребёнка, посмотрел на рецепт, прописанный до него д-ром Б., и, ничего не говоря, попросил мать ребёнка, чтобы ему дали бумагу и перо. «Дай доктору бумагу, перо и чернила», – крикнула мать больного. «Чернил не надо», – заметил Кан. Все переглянулись, и всё же были поданы все принадлежности для писания. Но доктор взял кусок бумаги и, обмакнув перо в бутылочку с лекарством, написал рецепт. Дело в том, что Б. прописал ребенку лекарство, куда входило полуторахлористое железо и танин. Оба эти средства отдельно рекомендуются при поносе, но при смешении их получаются чернила. Можно себе представить, какой эффект произвело в публике известие, что д-р Б. вместо лекарства прописал бутылочку чернил. Тот же Кан. сыграл с другим врачом В. ещё более коварную шутку. На Старом базаре, который тогда именовался Майдан[55], с одной торговкой стало дурно, и она отошла в сторону, и её вырвало. Случайно рвотные массы попали в мышиное гнездо, и мышенята, которым, видимо, эти едкие массы не понравились, повыползали из норы. Торговка и прибежавшая к ней на помощь товарка решили, что это она вырвала мышенят. Собралась толпа. В это время проезжал молодой доктор В., который подъехал к толпе. Он тоже поверил, что мышенят вырвала больная. И вот часть рвотных масс и несколько мышенят собрали в горшок, и доктор повёз своё открытие во врачебное отделение Губернского правления. Врачебный инспектор фамильярно сказал молодому коллеге: «Ну что ты, дурень, болтаешь, разве можно, чтобы в желудке живого человека жили мыши; убери эту дрянь». В. немного опешил. Но тут подвернулся Кан. и убедил В., что он сделал великое открытие, которое может обессмертить его имя, что неодобрительное отношение инспектора объясняется или его невежеством, или завистью, и уговорил В. представить свою находку во Врачебное Отделение при рапорте. На сей раз инспектор решил использовать этот случай и затеял дело. По закону врачебный инспектор, заметив явное невежество со стороны врача, имеет право лишить его практики и заставить вторично держать экзамен. И немало хлопот и денег стоило бедному В., чтобы затушить это дело. В. должен был оставить Кишинёв, так как этот комический эпизод сделался достоянием не только врачей, но и публики, и уехал в Петербург, где, впрочем, сделал блестящую карьеру.

Постепенно ко мне стали являться пациенты, что доставляло мне большое нравственное удовлетворение, не из-за грошового, в буквальном смысле этого слова, гонорара, а потому, что эти больные давали мне возможность проверять свои силы, свои знания, приносить пользу. Но затем последовало разочарование и чувство обиды, когда больной, которого я тщательно исследовал, потеряв на это массу времени и энергии, больше ко мне не являлся и, таким образом, лишил меня возможности видеть плоды своих трудов. Ещё обиднее бывало, когда я узнавал, что мой пациент, не окончив курса прописанного мною лечения, обращался к другому врачу, и последний, накануне беседовавший со мной очень любезно, только намекал пациенту, что прописанное лекарство хорошее, но не вполне подходит к данному случаю. Другие бывали и более откровенными и заявляли: «зачем вам обращаться к молодому врачу, когда у нас так много старых и опытных врачей». От всех этих уколов по самолюбию оставался вполне понятный горький осадок, и я, отклонив предложение о поступлении в действующую армию[56], решил занять должность земского врача, чтобы таким образом получить возможность работать вполне самостоятельно. Свободных мест было много, так как значительная часть гражданских врачей поступила на военную службу. Я принял место земского врача Бендерского уезда в богатой болгарской колонии Комрате. Но здесь вскоре последовало ещё большее разочарование. В моём ведении официально находился обширный район – вся западная половина уезда, но фактически весь уезд, так как другой земский врач пошел на войну, а уездный врач был прикомандирован к Бендерскому военному госпиталю и как уездный врач числился лишь на бумаге. Вся моя деятельность как земского врача ограничивалась разъездом и оказанием медицинской помощи случайно попадавшим мне больным, так как во всём уезде не было ни одной больнички, ни одного приёмного покоя. Лекарства из аптеки крестьяне отказывались покупать, и приходилось довольствоваться ничтожным запасом медикаментов, бывших у меня в распоряжении.

Бывали случаи, когда проявлялась полная моя беспомощность. Так, я обнаружил одно село, всё население которого было поражено чесоткой. Я выписал из земской управы все нужные медикаменты и вместе с фельдшером (их было у меня трое в различных пунктах) состряпал мазь. Но для лечения чесотки нужно было несколько смен белья, а такой роскоши крестьяне не знали; нужно было применять ванны, но такое требование вызвало лишь смех[57]. Между тем все эти требования легко могли быть выполнены в самой примитивной больнице. Если сравнить жалкое состояние земской медицины в 70-х годах и прекрасное состояние её через какие-нибудь двадцать лет позже, когда в небольших местечках стали производить самые сложные хирургические операции, можно воочию убедиться в чрезвычайно продуктивной деятельности земства. Но в то время, когда я служил в Бендерском земстве, условия для работы врача были весьма безотрадные. В довершение беды я не имел возможности выполнять свои прямые обязанности даже в описанных выше скромных размерах, ибо постоянно отвлекался судебным следователем и полицейскими чинами для выполнения обязанностей отсутствующего уездного врача. Дело в том, что строилась военная Бендеро-Галацкая железная дорога[58]. Среди рабочих не было молдаван или вообще бессарабцев, строители дороги путем обмана и ложных обещаний привезли дешёвых рабочих из восточной России и эксплуатировали их самым бессовестным образом. Лето 1877 года было необычайно жаркое, рабочие работали с раннего утра до позднего вечера, и работа была тяжёлая. Одеты они были в одних рубахах, столь же чёрных, как земля, в которой они копошились, и усеянных паразитами. Я бывал нередко свидетелем того, как для избавления от паразитов они разводили костры из хвороста и, оставшись в костюме Адама, на дыму удерживали свои рубахи, но с собой они таких экспериментов делать не могли, и волосистая часть груди кишела паразитами. Питались эти люди скверно. Надсмотрщики уверяли, что по воскресениям и праздничным дням они получают горячую пищу с говядиной. Этого я не видал, а видел их будничную пищу: грубый, чёрный, плохо испечённый хлеб и огурцы, громадные жёлтые огурцы, которые обсыпались крупной солью; всё это запивалась водой. Я не считал возможным оставаться равнодушным к прискорбному положению. Моё звание земского врача давало мне право указывать на недопустимость подобных условий содержания рабочих. И лишь после моих настоятельных требований рабочим стали выдавать кипяченую воду и даже чай по утрам. Эти обозлённые люди часто вступали в кровавые схватки, как между собою, так и с мирными жителями, так как огороды и сады были слишком заманчивы, и мне приходилось постоянно «свидетельствовать»[59].

Всё это вместе взятое производило на меня удручающее действие, и я подал прошение о принятии меня на службу в Кишинёвскую еврейскую больницу. Это моё ходатайство было удовлетворено, и я был назначен сверхштатным младшим врачом без жалованья.

Это было в октябре 1877 года, и с того момента я стал живым свидетелем и активным участником в жизни больницы.

Глава 12

Краткая история Кишинёвской еврейской больницы до 1877 года

Раньше чем знакомить читателя с положением и деятельностью кишинёвской больницы во время моего поступления на службу в это учреждение, я считаю нужным изложить вкратце историю больницы до этого момента.

По имеющимся у меня сведениям, еврейская больница в Кишинёве существовала ещё при турецком владычестве и долгое время была единственным лечебным заведением не только в Кишинёве, но и во всей Бессарабии. Но вот уже неоспоримый исторический факт. В Юбилейном сборнике города Кишинёва (1812–1912 гг.), изданном городским управлением и составленном по официальным документам, на странице 165 мы читаем: в Кишинёве издавна имелась еврейская больница, которая помещалась где-то на окраине. В 1826 году попечители больницы ходатайствовали перед городской управой в отпуске средств из еврейских сумм, хранившихся в управе, на постройку нового здания больницы, так как тогдашнее пришло в негодность. Хотя это ходатайство поддерживалась врачебной управой, она всё же было отклонено, и больница оставалась в прежнем здании.

Интересно запечатлеть имена членов первой по времени Кишинёвской городской управы и их образовательный ценз. Градский глава Ноур[60], кроме архиметики [так в оригинале – Ред.], ничего не знает, гласный Христов знает архиметику европейскую и турецкую, гласные Фаров и Петрович – архиметику, а гласные Литманович и Неверов ничего не знают. Хотя, как мы видим, знания членов Управы были очень скудные, но одно они твёрдо знали, что отпускать еврейские деньги на постройку здания для еврейской больницы вместо пришедшего в негодность не следует.

Впрочем, как мы увидим из дальнейшего, такого же мнения держалась власть и 50 лет спустя.

Итак, мы узнаём, что в 1826 году, т.е. более 100 лет тому назад, еврейская больница, существовавшая уже издавна, помещалась в старом здании, успевшем прийти в негодность. Еврейская больница долгое время была единственным лечебным заведением в Кишинёве и во всей Бессарабии, ибо из того же источника (стр. 158–164) мы черпаем следующее: по инициативе и настойчивому ходатайству врачебного инспектора Вольфингера перед губернатором Гартингом, последний в мае 1814 г. обратился к населению с воззванием, в котором указывалась необходимость иметь городскую больницу и население приглашалось вносить добровольные пожертвования на осуществление этого благого дела. Этот призыв увенчался успехом: поступили 289 червонцев, 1706 руб. 48 коп., 20821 левов и 30 пары[61], затем из благотворительного фонда 60000 левов. 20 декабря 1817 г. врачебная управа донесла полномочному наместнику А. Н. Бахметьеву, что городская больница открыта.

Таким образом, с 1817 года в Кишинёве стали функционировать две гражданские больницы – городская и еврейская, совершенно независимые друг от друга. Обе больницы помещались «где-то на отдалённых окраинах города». В действительности они помещались: городская – там, где теперь находится центральная больница, а еврейская – на территории, которую ныне занимает. На какие средства они содержались, неизвестно: надо думать, что на средства частной благотворительности, и, во всяком случае, влачили жалкое существование. В 1828 году император Николай I лишил Бессарабию самоуправления и всех льгот и привилегий, которые были ей дарованы Александром I при присоединении Бессарабии к России. И в Бессарабии водворились управление и порядки, какие были по всей России, в том числе был учреждён приказ Общественного призрения, в ведение которого перешли обе больницы.

В сущности, тогда образовалась лишь одна больница, так как еврейская больница стала филиальным отделением городской, и врач, заведующий еврейской больницей под именем младшего врача, был подчинён общему старшему врачу. Когда я осенью 1877 года поступил в еврейскую больницу, там работал в качестве делопроизводителя старик Гарковский, «приказный» чиновник, прикомандированный к еврейской больнице. Не в пример другим «приказным» это был честнейший человек и редкий бессребреник, и от него я узнавал многое из мрачного «приказного» времени. Николаевский режим, удавивший всё живое, действовал вовсю и в больнице. Заведующий врач еврейской больницы – чиновник, назначенный приказом в качестве младшего врача всецело подчинялся общему старшему врачу и был до такой степени несамостоятелен, что приписываемые им лекарства поступали на контроль и утверждение старшего врача и тогда лишь отпускались из больничной аптеки, причём экономии ради вычеркивались все сколько-нибудь дорогостоящие лекарства и заменялись другими. Как гроза старший врач являлся в еврейскую больницу и, видя её безотрадное положение, распекал всех, но ничего не предпринимал для улучшения этого положения. А заведующий еврейской больницей был совершенно бессилен что-нибудь сделать.

В 1844 году был установлен в Кишинёве коробочный сбор, поступивший в ведение Приказа. Средства коробочного сбора должны были идти главным образом на еврейскую больницу. Как «Приказ» распоряжался средствами коробочного сбора, неизвестно, но факт тот, что еврейская больница оставалась в том же ужасном состоянии, нуждаясь во всём. Естественно, что население боялось больницы как чумы, избегало её, вследствие чего больница пустовала, а расходы по содержанию выводились по штату честнейшим делопроизводителем, не получившим даже сведений о действительном числе призреваемых. Перед ревизией брались «напрокат» здоровые люди и укладывались на койках. Это не анекдот, а факт, подтверждённый многими. Впрочем, это была лишь проформа, так как ревизорам эта проделка была хорошо известна.

Для характеристики нравов того времени считаю уместным сообщить следующий трагикомический эпизод. Грозный губернатор Феодоров приехал в еврейскую больницу. В сопровождении больничного врача В. и полицейского чиновника он обходил больницу и заглянул в примитивное отхожее место, находившиеся под одной крышей с больницей. Впечатление было такое, что он мгновенно выскочил оттуда. Оставив в отхожем месте врача и поставив полицейского чиновника сторожить у дверей, сам уехал. Лишь спустя довольно продолжительное время прислал гонца с приказом освободить врача из оригинального и довольно неприятного места заключения. А между тем бедный врач был совершенно неповинен, так как неоднократно робко заявлял старшему врачу о необходимости вывозить нечистоты, но «экономии ради» это не исполнялось.

К 1870 году в Бессарабии было введено городское земское самоуправление. Городская больница, переименованная в губернскую земскую, перешла в ведение губернского земства, а еврейская, ставшая вновь самостоятельной, – в ведение новоизбранной городской думы. Для заведования больницей дума избрала Совет, куда вошли лучшие представители местного еврейского общества, ныне, конечно, уже покойные, – А. Ш. Гринберг, А. Д. Дынин, доктор Гросман, Абрам Бланк и другие. Старшим врачом был В. Л. Беренштейн, европейски образованный и культурный человек.

Общая физиономия больницы резко изменилась: дух «приказный» исчез, злоупотребления прекратились и перешли в область преданий в буквальном смысле этого слова. Но если моральная физиономия больницы изменилась к лучшему, то материальное состояние оставалось безотрадным.

Глава 13

Краткая история больницы с 1877 до 1879 года

В октябре 1877 года, как я уже сказал, я оставил службу в Бендерском земстве и принял должность сверхштатного младшего врача без содержания в кишинёвской еврейской больнице.

Старшим врачом был д-р Левентон, занявший этот пост после того, как д-р Беренштейн переехал временно за границу. Штатным ординаторам (младшим врачом) был доктор Леви[62], а я третьим врачом. Вскоре д-р Леви поступил на военную службу и отправился в действующую армию, и нас осталось двое, причём я временно занял должность штатного ординатора с жалованьем 50 руб. в месяц, по тому времени довольно значительным. Доктор Левентон был разносторонне образованный врач, идеально честный человек, но в высшей степени бесхозяйственный, наивный и феноменально рассеянный. О различных, часто курьёзных эпизодах его рассеянности долго ходили легенды в больнице. При таком «хозяине» и при таком малоопытном помощнике, каким был я, в больнице могли быть всякие злоупотребления. К счастью, смотрителем был престарелый, но честный человек Варшавский; заведующим кухней, т.е. всем продовольствием больных, был честный добросовестный труженик Бенцион Килийский, а заведующая бельем и прачешней – столь же честная Сура-Лея Бланк. По крайней мере, присматриваясь к их деятельности, хотя это не входило в круг моих прямых обязанностей, я выносил такое впечатление. Но в аптеке, снабжавшей дорогими лекарствами стационарных и амбулаторных больных, а также в широком размере и городских несостоятельных больных, были невероятные злоупотребления. Больничный фельдшер Рыжий Абрамович проделывал такие штуки: для записи рецептов как для стационарных, так и амбулаторных больных он ежедневно приготовлял чистый лист бумаги, сложенный в длину на 4 четвертушки, и записывал лекарства под диктовку доктора, но так как доктор Левентон скреплял своей подписью лишь последний столбец, то фельдшер на чистых страницах до записи больничных рецептов вписывал лекарства для себя. И какие лекарства! Алкоголь, прованское масло, миндальное масло, рыбий жир и множество лекарств для своих довольно многочисленных частных пациентов, которых прельщал тем, что снабжал их даровыми лекарствами. Ещё хуже обстояло с управляющим аптекой; он не только злоупотреблял при приёме медикаментов, обкрадывая вместе с фельдшером больницу, но, что было хуже, обкрадывал больных, отпуская сколько-нибудь ценные средства в половинном размере. И когда я открыл эту панаму[63] и указал на неё своему старшему врачу, то он просил своих подчинённых больше этого не делать, а меня успокаивал тем, что больше этого делать не будут.

Доктор Левентон скоро уехал в Петербург, рассчитывая на протекцию министра Витте[64], с которым жил в одной комнате в подвальном этаже дома по Андреевской улице, когда они были вместе воспитанниками кишинёвской гимназии. Я же, неопытный врач, остался один и стал заведывать большой больницей под официальным названием И.о. старшего врача.

Но обстоятельства сложились благоприятные. Отклонив все предложения о поступлении в действующую армию, я, чтобы выполнить гражданский долг, стал работать безвозмездно в лазарете Красного Креста, состоявшем в ведении супруги Губернатора Н. И. Шебеко.

Старшим врачом этого лазарета был врачебный инспектор Л. А. Моровский, учёный врач (бывший доцент Университета), советами и руководством которого я охотно пользовался. Нас сблизило ещё и то, что Моровский был Председателем медицинского Общества, а я был выбран секретарём его. И он никогда не отказывал мне в совете, когда я приглашал его во всех затруднительных случаях в моей больничной работе. А советоваться было о чём: в Кишинёве стали являться частые случаи сыпного и возвратного тифа во время скопления здесь массы войск до объявления войны, а затем заносимые с театра войны. Таких больных я, к счастью, никогда раньше не видел. Говорю «к счастью», повторяя слова известного старого, опытного берлинского профессора, который, читая студентам лекцию об этих болезнях, хвастал тем, что никогда их не наблюдал, высказывал надежду, что и впредь их не увидит, и желал того же своим слушателям, ибо эти формы тифов возникают среди некультурного населения, живущего бедно, грязно и крайне скученно. Особенно эти болезни являются спутником армий во время войны при переутомлении, плохом питании и антисанитарном содержании.

Вскоре в больницу стали поступать больные, которые приводили меня в крайнее недоумение. Это были молодые женщины, соломенные вдовы, мужья которых находились на войне, в крайне тяжелом состоянии. Симптомы заболевания этих больных совершенно затрудняли диагноз: высокая атипическая температура, обильная разнообразная сыпь по всему телу, опухание желёз; были даже случаи летального исхода. Я призвал на помощь доктора Моровского. И после всестороннего совещания мы пришли к заключению, что эти заболевания суть сифилис в крайне острой форме. Я, конечно, заинтересовался этим фактом и из литературы узнал, что когда сифилис появился в Европе впервые в конце XV-го столетия во время войн в северной Италии (впрочем, вопрос о том, существовал ли раньше сифилис, до сих пор спорный[65]), болезнь это отличалась большой жестокостью и давала огромный процент смертности. Достаточно сказать, что сифилис получил название variola magna, то есть большая оспа. А каждый знает, что до открытия Дженнером предохранительной прививки коровьей оспы (в конце XVIII столетия) оспа была бичом человечества, уносившим ежегодно сотни тысяч жертв. С течением времени сифилис потерял острый характер (как полагают, вследствие того, что всё человечество уже сифилизовано и поэтому в значительной степени иммунизовано) и лишь при особенных условиях вновь обостряется. И, видимо, на театре войны в Болгарии крайне антисанитарные и антиморальные условия вызвали такое обострение болезни. Я позволил себе отметить этот факт, так как в дальнейшей моей полувековой практике я больше таких заболеваний не наблюдал, хотя много лет заведовал сифилитическим отделением больницы.

Плохо обстояло дело с хирургией. Мелкие операции я был вынужден сам делать, а в более серьёзных случаях прибегал к услугам здравствующего и поныне д-ра В. И. Твердохлёбова[66], бывшего тогда ординатором земской больницы, к слову сказать, тоже не хирурга.

С возвращением д-ра Левентона я вздохнул свободнее. Вся больница была разделена на две части, но не по роду болезни, а по полу – мужским отделением стал заведовать я, а женским Левентон.

В начале 1879 года доктор Леви возвратился с войны и занял своё место штатного ординатора, а я был переведён в «первобытное состояние» – сверхштатного младшего врача без оклада.

Через 2 года умер д-р Левентон. Леви занял пост старшего врача, а я место Леви – штатного ордината.

Глава 14

Состояние еврейской больницы при моём поступлении на службу

Состояние больницы в то время было в высшей степени плачевно. Единственным источником её содержания был коробочный сбор, так как и частных пожертвованиях не было и помину, а плата за лечение была ничтожна – местные больные ничего не платили, а иногородние по 30 коп. в сутки, причём большая часть из них уклонялась и от этой скромной платы. Коробочный сбор находился в ведении Губернского правления, а городская управа, будучи вообще исполнительным органом думы, по отношению к коробочному сбору была исполнительным органом Губернского правления. Городская управа для составления проекта бюджета коробочного сбора назначала «зажиточных и оседлых», числом 12–14 человек. В течение нескольких вечеров без всяких инцидентов зажиточные составляли проект бюджета, который поступал в управу, по одобрении последней утверждался Губернским правлением; последнее и назначало торги.

Нужно, однако, сказать, что сумма, ассигнованная на больницу, была вполне достаточна для безбедного её содержания.

Но несчастье заключалось в том, что здания больничные, ветхие, тесные, не удовлетворявшие самым примитивным требованиям больничной гигиены, были настолько малы по размерам, что могли вместить не более 40–60 человек, а в действительности вместе с богадельными призревали около 120. Здания больничные состояли из флигеля, сохранившегося до сих пор, в котором помещались в двух комнатах богадельники-мужчины и в двух комнатах женщины; ныне там содержится часть женщин-богадельниц. В этих же комнатах за неимением другого помещения происходил и приём амбулаторных, причём в более просторных мужских палатах ставился столик и стулья для врача и больного, а в женском отделении врач устраивался на окне. При богадельне не было не только ванной комнаты, но даже примитивного отхожего места. К зданию богадельни примыкал ещё более ветхий длинный флигель, в котором помещались две кухни и кладовые. К этому флигелю примыкал главный корпус – собственно больница. Это здание состояло из двух половин, соединённых даже в ясную погоду полутёмным коридором, ибо освещался только небольшим потолочным окном. О вентиляции этого коридора, хотя бы естественной, не могло быть и речи. Каждая половина здания, мужская и женская, состояла из следующих палат: 1-я для венериков и сифилитиков; эта палата, в свою очередь, состояла из двух частей, отделённых перегородкой, даже без дверей, – большая часть для венериков и меньшая для сифилитиков; 2-я большая палата для тифозных, главным образом больных сыпным и возвратным тифом, которые не переводились; 3-я для других инфекционных – рожистых, скарлатинозных, дифтеритных и проч.[67]; 4-я хирургическая и гинекологическая, и ещё 5-я для общих больных.

Теснота была такая, что приходилось класть по двое больных на одной койке, а при наплывах больных – даже на полу. Все эти разнородные больные пользовались общей примитивной ванной комнатой и общим отхожим местом, находившимся под одной крышей с больничным зданием. Этим же отхожим местом пользовались и богадельные, которым приходилось переходить при этом холодном открытым коридором. Отхожее место не соответствовало количеству нуждающихся в нём, вследствие чего нередко приходилось ожидать очереди, и было загажено до последней степени. Водой, и притом плохой, больница снабжалась из колодца (давно засыпанного) и в очень скромных размерах привозной фонтанной[68].

Особой операционной комнаты не было, и вообще не было свободных комнат. О серьёзных операциях при таких условиях не могло быть речи, а неизбежные неотложные оперативные действия производились на кровати больного, причём остальные больные частью выходили тогда в коридор, те же, которые были болезнью прикованы к кровати, прятали голову под подушкой, чтобы не быть невольными свидетелями кровавых сцен. Но и эти несложные операции давали огромный процент смертности вследствие общего антисанитарного состояния больницы. Асептики тогда ещё не знали, а прибегали к антисептике, т.е. к карболке. И запах карболки, испарения людей и вонь от отхожего места отравляли атмосферу, которая производила одурманивающее действие на свежего человека. В том же корпусе находилась и контора. И масса людей – посещавших больных, поставщики, нуждавшиеся в справках в конторе – приходили в эту ужасную атмосферу и разносили заразу по городу.

Психических больных при моём вступлении в больницу уже не было, но помещение, где они прежде содержались, сохранилось до настоящего времени и теперь служит одним из многих складов для дров. Это небольшая комната в подвальном этаже старой богадельни вышиною около 3 аршин[69] с двумя окошечками у самого потолка, снабжёнными железной решёткой; в середине кирпичного пола был сделан толстый дубовый столб, в который были ввинчены железные кольца; к этим кольцам привязывали больных. Столб этот при мне был удалён. Это «психиатрическое отделение» не должно, однако, смущать, ибо таково было содержание психических больных во всём мире. Правда, ещё в первой четверти прошлого, XIX века великий французский психиатр-филантроп Пинель проповедовал идею, что психические больные не дикие звери, которых нужно держать на цепи, не преступники, даже в том случае, когда они в припадке безумия совершили преступление, не бесноватые, из которых нужно выбивать нечистую силу жестокими физическими воздействиями, а люди, больные люди и притом самые несчастные и беззащитные больные, к которым следует относиться более гуманно, чем к другим больным.

Предо мною картина[70] (Битнер В. В. «Мозг как орган мышления»), изображающая момент, когда в присутствии Пинеля психические больные освобождаются от оков: на первом плане перед Пинелем стоит молодая красивая девушка, с которой снимают цепи, за ней окруженная служителями группа больных в различных позах, соответствующих различным формам психических заболеваний, ждущая очереди. Но идея благородного Пинеля медленно прививалась к сознанию человечества и ещё медленнее осуществлялась на практике.

Должен, однако, заметить, что с введением в 1870 году в Бессарабии земства, Кишинёвская городская больница, переименованная в губернскую земскую, была реорганизована. Старшим врачом был приглашён просвещённый врач Ф. И. Перетяткович. При нём немедленно был приспособлен отдельный корпус для психического отделения, где принцип Пинеля строго соблюдался[71].

Глава 15

Отношение Общества и Совета больницы к её плачевному состоянию

Возникает вопрос: как относились к врачебному положению еврейской больницы местное общество и больничные деятели?

Еврейское население относилось совершенно индифферентно, видимо, полагая, что в еврейском «экдыше»[72] иных «порядков» и не может быть; недоразумения возникали разве на почве отказа в приёме вследствие переполнения. Что касается Совета и больничных врачей, то они отлично сознавали весь ужас положения, для них было ясно, что на развалинах отжившей больницы нужно построить новую, которая удовлетворяла бы современным требованиям науки и потребностям населения. Но откуда было взять средства? Выводы науки указывали, что на постройку больницы полагается по тысяче рублей на каждую койку, и следовательно, на постройку больницы в 120–150 кроватей нужна была сумма в столько же тысяч рублей. Однако та самая задача, которая выплывала в других еврейских центрах, там всегда разрешалась благополучно, в Кишинёве же казалась несбыточной мечтой. Обратиться с воззваниями к «любителям всего доброго и благородного», как это делали берлинские общественные деятели? Но таких любителей в Кишинёве и теперь очень мало, а тогда их было ещё меньше[73].

Единственное, что Совет мог сделать, он сделал. На средства, образовавшиеся путём строгой экономии из сметных назначений на содержание больницы, был выстроен в 1887 году новый павильон на 25–30 человек для помещения проституток и части женщин, больных общими болезнями. Совместное пребывание проституток с другими больными представляло на практике огромные неудобства, так как проститутки своим поведением шокировали других больных. Всё же открытие нового барака дало возможность использовать освободившиеся палаты в старом здании для более свободного размещения оставшихся больных. Но скоро обнаружилось, что постройка нового павильона была лишь слабым паллиативом, ибо спрос на больничные койки постоянно прогрессировал, и конфликты между публикой и врачами на почве отказа в приёме в больницу за переполнением её не только не прекращались, но стали проявляться чаще и в более резкой форме. Эти конфликты были неизбежны. Так, из печатных отчётов больницы за 1887 год видно, что среднее ежедневное число больных (кроме богадельных) было 91 человек, а в 1888 году уже 101,5. Между тем медицинская статистика гласит, что на каждую тысячу человек населения полагается пять больничных коек, следовательно, на еврейское население Кишинёва того времени в 40–50 тысяч нужна была больница в 200 кроватей. Правда, часть больных евреев (психические, военные и другие) пользовалась в нееврейских лечебных заведениях, зато значительная часть иногородних из ближайших местечек и деревень стучалась в дверь Кишинёвской больницы за отсутствием на месте лечебных заведений.

Глава 16

Моё назначение старшим врачом больницы

В начале 1889 года в составе администрации больницы произошли крупные перемены. Когда я по нездоровью оставался дома, совершенно неожиданно для меня заехал ко мне И. К. Леви и заявил, что он бесповоротно решил оставить должность старшего врача и от своего имени и имени Совета предложил мне занять его пост. Мотив был тот, что я более молодой, более энергичный, менее занятый частной практикой и, кроме больницы, нигде не служивший (как это ни странно, еврей Леви тогда и много лет после этого служил по духовному ведомству в качестве врача при мужском духовном училище, и лишь спустя 15 лет при губернаторе Харузине сочли это неудобным), смогу вывести больницу из её плачевного положения. При этом Леви заявил, что он не намерен прервать связь с больницей и желает быть членом Совета больницы, чтобы по мере сил способствовать её развитию. Мне, тогда ещё сравнительно молодому врачу, такое предложение, конечно, льстило, но меня пугала трудность предстоящей мне задачи, в частности, постоянные конфликты с публикой, в особенности же меня смущал мотив моего приглашения, так как я опасался, что не оправдаю возложенных на меня надежд. Что касается приведённых доктором Леви причин к его отставке, то я не сомневался в их искренности, так как отношения к нему Совета больницы были весьма дружеские, и так же были доброжелательные отношения к Леви врачебной инспекции. Должен прибавить, что материальных выгод это повышение не сулило мне никаких, так как я в качестве ординатора получал 600 руб. в год, а оклад старшего врача был 700 рублей. После некоторых колебаний и повторного категорического заявления Леви, что он во всяком случае оставит должность старшего врача, я принял предложение и 13 марта 1889 года я был утверждён министром в должности старшего врача. Моё место штатного ординатора занял д-р К. А. Иоельзон.

Вследствие переезда А. Д. Дынина в Одессу председателем Совета был избран М. О. Блуменфельд.

Глава 17

Состояние больницы при моём занятии должности старшего врача

Предо мною печатный отчёт больницы за 1889 год, первый год моего заведования больницей, из которого приведу главнейшие данные о состоянии и деятельности больницы за этот год.

Администрация

Председатель Совета: М. О. Блюменфельд; члены Совета: Г. М. Коган, С. И. Лившиц, д-р С. Мучник, И. Ф. Рейдель и М. Л. Фукельман.

Врачи: ст. врач М. Б. Слуцкий, штатный ординатор К. А. Иоельзон, сверхштатные врачи: Б. Е. Хаселев, А. М. Шабад и Р. М. Блуфштейн. Управляющий аптекой Б. Н. Маргулис.

Средства больницы:

Приход: 1) Из сумм коробочного сбора 31,488 руб. при переводе на леи по среднему курсу 3.148.800 л[74].

2) За лечение иногород. больных 860 руб. 10 коп. – 86.010 л.

3) Процентов с принадлежащих больнице ценных бумаг и капиталов 520 руб. 40 коп. – 52040 л.

4) Пожертвования 323 руб. 98 коп. – 32398 л.

5) Разные поступления 442 руб. 73 коп. – 44273 л.

Всего 33,635 руб. 11 коп. – при переводе на леи 3,363,511 л.

К 1 января этого года наличными остаток прошлого года 5421 руб. 30 коп.

В Обществе Взаимного Кредита для приращения процентами 851 руб. 14½ коп.

Всего 6272 руб. 44½ коп.

2)[75] Процентными бумагами, приобретёнными на свободные средства больницы, 3100 руб.

3) Неприкосновенный капитал, пожертвованный А. Д. Дыниным, 4000 руб.

Почин образования неприкосновенного капитала, проценты с которого должны были идти на содержание койки имени жертвователя, принадлежит бывшему Председателю Совета А. Д. Дынину, внёсшему 4000 рублей процентными бумагами на учреждение койки имени покойной супруги его Софии Самойловны Дынин[76].

Деятельность больницы за 1889 год

К 1 января оставалось больных 117, прибыло в течение года 1527, всего 1644.

Выздоровело и выписалось с облегчением 1374

Умерло 140

Процент смертности 8,8 %

Оставалось к 1-му января 1890 года 124

Среднее ежедневное число больных, кроме богадельных 97

Из общего количества бывших на пользовании две группы больных были наиболее многочисленными, а именно 285 инфекционных и 280 венериков и сифилитиков.

Имея в виду, что 280 больных венерическими и сифилитическими болезнями не дали ни одного смертельного исхода, надо признать процент смертности 8,8 % весьма значительным.

Амбулаторных посещений 11,886.

Средняя стоимость содержания больного в день 74,3 коп. Если исключить из общей суммы расхода стоимость лекарств, отпущенных амбулаторным и городским больным, то действительная стоимость суточного содержания стационарного больного будет 68,8 коп., или столько же лей.

Количество лекарств, отпущенных из аптеки, было 56,450: 25,788 нумеров для призреваемых в больнице и 30,662 нумеров для амбулаторных и городских больных. Стоимость одного лекарства 11,3 коп.

Прочитавший этот отчёт должен бы прийти к заключению, что больница находилась в блестящем состоянии: превышение прихода над расходами, запасный капитал, довольно интенсивная деятельность. Но при посещении больницы последовало бы полное разочарование, доходящее до ужаса. В том же отчёте, рисующем в прекрасном виде финансовое положение больницы, значится: «больное место Кишинёвской еврейской больницы – это помещение – старое, не удовлетворяющее современным требованиям больничной гигиены и при этом настолько тесное, что не только невозможна правильная сортировка больных по категориям болезней, но в зимние месяцы решительно нет физической возможности разместить в ней всё число находящихся на пользовании больных; в ещё худшем состоянии находится здание больничной аптеки».

Для всех было ясно, что для приведения больницы в удовлетворительное состояние необходима радикальная мера: срыть до основания старые негодные здания и на их месте, а также на обширном пустопорожнем месте больничной усадьбы построить новую больницу по современной барачной (павильонной) системе, причём отдельные павильоны, предназначенные для различных групп больных (хирургических, инфекционных, сифилитиков и проч.), должны быть разбросаны по обширной, к счастью, территории больничной усадьбы, в значительном расстоянии друг от друга среди обильной растительности. Но всё это казалось несбыточной мечтой. И вновь решили прибегнуть к паллиативу на имевшийся запасный капитал – построить новый павильон для аптеки, приёмного покоя и конторы.

К концу отчётного года здание было закончено и в начале 1890 года оборудовано. Больница обогатилась прекрасным помещением для аптеки с лабораторией, прилично обмеблированной и снабжённой новыми штанглазами[77], посудой и проч. Также были удовлетворительно обставлены контора и приёмная. Этот паллиатив, как всякий паллиатив, принёс временную пользу: освободившиеся в главном здании помещения конторы и прёмного покоя были использованы для помещения больных. Но всё же главное здание больницы, старое и негодное, со всеми описанными вопиющими дефектами, – осталось. И надежда и желание создать на месте старой больницы новую, современную, стали моей заветной мечтой.

Глава 18

Ходатайства об ассигновании денег на постройку нового здания больницы

Вспоминаю, что два обстоятельства подействовали на меня особенно удручающим образом и вместе с тем послужили сильным стимулом энергичной деятельности для осуществления моей давнишней мечты. В качестве врача-эксперта по психиатрии я вместе с ныне покойным помощником врачебного инспектора Равой и директором Костюженской лечебницы Коссаковским был командирован в Херсон по нашумевшему делу Бутми де Кацмана, убившего Ойзера Диманта[78]. По окончании процесса мы остались на один день в Херсоне для ознакомления с тамошними лечебными заведениями и посетили также еврейскую больницу. Я был приятно и в то же время неприятно поражён, когда увидел прекрасное больничное здание, правда, построенное по старому казарменному типу, но просторное, светлое, в котором больные были размещены свободно при достаточной изоляции различных форм заболеваний. И я подумал: как же это так – небольшая Херсонская община умудрилась создать приличную больницу, а пятидесятитысячное еврейское население Кишинёва мирится с невозможным «экдышем». Второе обстоятельство было следующее. В Кишинёв приехал по своим личным делам старший врач Бердичевской еврейской больницы и выразил желание осмотреть нашу больницу, в чём, конечно, я не мог ему отказать. При обычных обходах нашей больницы, видя её жалкое состояние, я всегда испытывал горькое чувство, а теперь моё положение было совсем критическое, ибо я знал, что Бердичевская еврейская больница помещается в роскошном парке бывших владельцев города. И вот, обходя больницу вместе с гостем, я испытывал то чувство, которое, вероятно, испытывает человек, сидящий на скамье подсудимых. Гость видел ужасное состояние больницы – крайнюю скученность, тяжёлую атмосферу, полумрак, близкое общение разнородных больных; из чувства деликатности он ничего не говорил, но часто произносим звук: «ннда». Этот звук, как будто ничего не выражающий, для меня был весьма красноречив. Я находился под гнетущим впечатлением этих обстоятельств и, думая свою тяжелую думу, наткнулся на следующий факт. Сметы расходов по коробочному сбору составлялись, как сказано выше, собранием «зажиточных и оседлых» и по одобрении городской управой поступали на утверждение Губернского правления. Губернское же Правление вело определённую тактику, направленную на то, чтобы сумма, получаемая от подрядчика при отдаче коробочного сбора с торгов, значительно превышала сумму сметных назначений. В крайнем случае, последние сокращались, лишь бы получились значительные остатки. Куда же шли эти «остатки по коробочному сбору», эти кровные еврейские деньги, выручаемые с каждого куска мяса, потребляемого еврейской беднотой? Куда угодно, только не на нужды еврейской массы. Видимо, деятели Губернского правления держались того же взгляда, которого придерживались в 1826 году члены городской управы, знавшие «архиметику европейскую и турецкую» и отказавшие в отпуске еврейских денег на постройку еврейской больницы.

На эти остатки была устроена чугунная решётка вокруг «казённого» сада[79], построено роскошное здание второй Кишинёвской мужской гимназии[80], на эти остатки был замощён город Хотин[81], построена женская гимназия в Аккермане[82] и т.д. Мы узнали, что, кроме уже незаконно розданных еврейских денег, имеются ещё значительные суммы в распоряжении Губернского Правления. Когда эти вопиющие факты стали достоянием больничного Совета, было постановлено войти с энергичным ходатайством об отпуске «остатков» на постройку новой еврейской больницы.

Условия для успешного исхода нашего ходатайства на месте были весьма благоприятны: Губернатором был честный, корректный генерал Константинович, врачебным инспектором был благородный, чуждый антисемитизма Ф. И. Перетяткович, а городским головой – здравствующий и поныне К. А. Шмидт. И вот в том же 1889 году Совет больницы представил в городскую управу подробную докладную записку, в которой яркими красками описаны были все недостатки и нужды больницы и заявлено было ходатайство об отпуске с капитала, образовавшегося из остатков коробочного сбора по городу Кишинёву, суммы в сорок тысяч рублей на постройку новых зданий больницы, а именно: 1) хирургического павильона с операционным залом, перевязочной и изоляционными палатами; 2) особого здания для проституток (одержимых венерическими и сифилитическими болезнями); 3) наконец, особого павильона для заразных больных, необходимость изолирования которых от других больных ясна.

Может возникнуть вопрос, зачем понадобилось для небольшого числа проституток (8–10 человек) построить специальный корпус? Но причины для этого были вполне основательные. Мои многочисленные наблюдения над проститутками привели меня к твёрдому убеждению, что почти все они психопатки. Предшествовал ли психоз их позорной профессии, или, наоборот, психоз явился результатом профессии, трудно сказать, но я склоняюсь в пользу первого предложения. Их поведение немыслимо при нормальной психике. Так, помимо того, что они своими криками, песнями и ссорами, которые нередко переходили в драки, нарушали покой других больных, у большинства была болезненная страсть обнажать свои половые органы перед мужчинами, особенно перед здоровыми посетителями: увидев постороннего мужчину, проститутка выскочит, бывало, в коридор, обнажит свои половые органы и с хохотом вбегает в палату. Между ними бывали и типические садистки. Так, вспоминаю один характерный случай. В больницу поступила совсем молодая, довольно красивая девушка, как уверяли, дочь приличных родителей из Бендер; вся задняя поверхность тела её была исполосована кровоподтёками, очевидно, вызванными сечением верёвкой или ремнём. На вопрос, кто причинил ей эти истязания, она ответила, что упала. Мы её подлечили и выписали. Через несколько недель она поступила вновь в таком же состоянии, как в первый раз. И это повторялось несколько раз, а затем она исчезла из виду. Несомненно, что это была садистка, или, вернее сказать, мазохистка, испытывавшая при причинении ей истязаний половое удовлетворение. Не менее показателен другой факт. Все проститутки в то время содержались в домах терпимости, под наблюдением городового врача, и находились в ведении пристава 4-го участка[83]. Однажды проститутка обращается к ныне покойному доктору Шабаду с просьбою, чтобы он её выписал из больницы. На указание доктора, что он не может её выписать, так как она ещё не совсем здорова, проститутка заявила, что выбьет все стёкла. Это было сказано так добродушно, что доктор не обратил особого внимания на сказанное. Однако больная сняла туфлю и стала приводить в исполнение свою угрозу. Я был в конторе, и мне дали знать. Что было делать? Я её выписал, но сообщил приставу причину преждевременной выписки и просил её вразумить. Через несколько дней её прислали вновь в больницу. Она стала шёлковой, а на теле были явные признаки «вразумления».

Из сказанного явствует, какое зло для больницы представляли проститутки и как необходимо было их совершенно изолировать. Но этого мало. Публика, в том числе и проститутки, считали венерическое и сифилитическое заболевания идентичными. Между тем это две совершенно различные группы заболеваний, и венерический больной может легко заразиться сифилисом и обратно. Поэтому необходимо было изолировать эти две категории болезней и устроить особые ванные комнаты, уборные и проч. По всем этим причинам понадобилось особое поместительное здание[84].

С момента моего вступления в должность старшего врача больницы я начал письменную войну с председателем Губернской земской управы, доказывая, что призрение венерических и сифилитических больных лежит по закону на земстве. Но лишь в 1906 году мне удалось освободить больницу от большого зла «сифилитических и венерических больных».

Здание, построенное для проституток, было использовано для учреждённой при больнице школы акушерок и учёных сиделок (сестёр милосердия[85]).

После сделанного отступления возвращаюсь к судьбе нашего ходатайства. Оно встретило полное сочувствие и поддержку со стороны губернатора Константиновича: как корректный человек, он, видимо, испытывал неловкость в том, что своей подписью скреплял составляемое Губернским правлением явно несправедливое распределение сумм коробочного сбора, не вникая в суть дела[86]. Врачебный инспектор Ф. И. Перетяткович положил резолюцию, в которой подтвердил все недопустимые дефекты больницы и необходимость их устранения. А городской голова К. А. Шмидт дал свою апробацию на удовлетворение ходатайства больницы. И наше ходатайство со всеми одобрительными документами было послано в Петербург, а через некоторое время получилось предложение хозяйственного департамента Министерства Внутренних Дел[87] прислать планы и сметы проектируемых больничных зданий.

Это предложение послужило для нас верным симптомом благоприятного исхода нашего ходатайства. Планы и сметы в сумме 33,985 руб. 90 коп. и повторные апробации со стороны местных властей пошли в Петербург. После продолжительного и томительного ожидания планы были возвращены с указанием, что они не могут быть утверждены вследствие «технических дефектов». Делать было нечего. Чтобы «забронировать» планы после переделки их, согласно указаниям строительного Отделения Хозяйственного департамента, исправление их было поручено официальному лицу, губернскому архитектору[88]. Исправленные планы пошли в Петербург, но через много месяцев повторилась та же история. Планы были возвращены вследствие их неудовлетворительности… Ясно было, что Петербург не хочет расстаться с еврейскими деньгами; ясно было, что Петербург считает более справедливым, чтобы деньги эти шли на замощение города Хотина, на постройку женской гимназии и т.п., чем на удовлетворение вопиющих нужд еврейского населения. Что было делать? Помириться с этим печальным фактом? После долгих совещаний решено было делегировать меня в Петербург для личного поддержания нашего ходатайства. Планы были вновь исправлены и поехали в Петербург, и я вслед за ними.

Глава 19

Министр Горемыкин и директор медицинского департамента Рагозин. Удовлетворение ходатайства больницы

Для характеристики различных типов высшей петербургской бюрократии того времени я приведу две сценки. Я явился в дирекцию Медицинского департамента и представился дежурному чиновнику. Он прежде всего поинтересовался узнать, генерал ли я, и получил ответ, что генерал, да не вполне, ибо я был лишь статским советником[89], он заявил, что мне придётся ждать очереди, против чего, конечно, я не возразил. Моя фамилия и должность были записаны, и я на листе увидел, что отдельно стоят две фамилии генералов, затем список из 12–14 обыкновенных смертных. Раздался звонок, и чиновник с листом направился к кабинету начальства. Раньше других вызвали генералов, и я был крайне удивлён тем, что визиты обоих продолжались не более 12–15 минут. Ещё быстрее шёл прием негенералов, и через какие-нибудь 20 минут наступила моя очередь. Несколько обескураженный поспешностью приёма, так как я собирался говорить много и долго, я вошёл в кабинет Его Превосходительства директора г-на Рагозина. Яркими красками я начал рисовать печальное положение больницы, но тут же увидел на лице «начальства» выражение крайнего нетерпения; начальство это начинало ежеминутно посматривать на висевшие позади меня стенные часы, давая мне этим понять, что я ему надоел. Когда же я заговорил о коробочном сборе, директор департамента вдруг прервал меня, объявив: «Вы хотите получить деньги для вашей больницы из коробочного сбора, тогда вы обратились не по надлежащему адресу, ибо коробочный сбор находится не в моём ведении, а в департаменте хозяйственном». Возмущённый таким отношением, я встал и в повышенном тоне сказал: «Я полагал, что когда главе медицинской части в империи докладывают, что в конце XIX столетия существует больница, которая является позором для культурной страны, как Россия, то это должно его касаться; но я вижу, что я действительно ошибся по адресу». Это моё резкое выступление произвело впечатление. Директор переменил тон, попросил меня вновь сесть, стал расспрашивать о докторе Перетятковиче, и разговор наш кончился тем, что он обещал мне устроить в ближайшую пятницу аудиенцию у министра, подготовив предварительно почву для благоприятного исхода нашего ходатайства.

В назначенный день я отправился к министру И. Л. Горемыкину, к тому самому, который был председателем Совета Министров после Витте и затем председателем Совета Министров в последние годы пред революцией.

В приёмной я застал уже много народу; чиновник записал меня, и я стал выжидать. Неожиданно распахнулись широко двери, среди вставшей публики прошла фигура министра, затем пред ним распахнулись противоположные двери, и они вместе с чиновником скрылись. Через несколько минут чиновник вышел и направился прямо ко мне со словами: «Пожалуйте, доктор». Чем объяснить такое отношение? Было ли это выражение внимания к моему званию и занимаемой должности, или господин Рагозин подготовил почву, – не знаю. Я вошёл в кабинет министра, он любезно протянул мне руку и указал кресло. Я изложил скорбную историю больницы. Министр терпеливо и внимательно выслушал меня, и когда я кончил, объявил мне: «Ваше ходатайство будет удовлетворено». Через несколько дней я узнал в Строительном отделении, что министр приказал планы больницы рассмотреть и, если в них окажутся какие-либо дефекты, то не возвращать их, а исправить.

При мне планы были исправлены и утверждены. Должен заметить, что, когда решено было меня делегировать в Петербург, то некоторые члены Совета находили, что без взяток в Петербурге ничего нельзя сделать и что без взяток моя поездка бесцельна; мало того, некоторые утверждали, что придирки к планам вызваны желанием получить мзду за утверждение их. Я взяток никому не давал, но полагал, что за исправление планов, что не лежало на обязанности служащих строительного отделения, – уплатить следует. На вопрос мой, сколько следует за исправление планов, я получил ответ – ничего; и я на этой теме в препирательство не вступил. Уехал я домой, когда «собственными глазами» видел резолюцию министра об удовлетворении ходатайства больницы.

Прошло целых три года, в течение которых наше ходатайство и планы новых зданий путешествовали из Кишинёва в Петербург и обратно, когда наконец 2 декабря 1895 года в распоряжение Совета поступила просимая сумма в 33,958 руб.

Глава 20

Учреждение при больнице интерната. Паника по поводу появления отдельных случаев холеры

Из печатного отчёта больницы за 1891 год мы вновь узнаём, что администрация больницы должна была систематически отказывать в приеме больных «за неимением места», так как суточное число призреваемых достигло 132,5 человек, считая в том числе 23 богадельных. Сравнительные цифры среднего ежегодного ежедневного числа больных – за последние пять лет было: в 1887 – 91, 1888 – 101,5, 1889 – 97, 1894 – 103,8, наконец, в 1891 – 109,5.

Из выдающихся событий за этот год нужно отметить в учреждении при больнице интерната. Крайняя необходимость иметь постоянное дежурство врачей сознавалась давно. При больнице не имели квартиры ни старший врач, ни смотритель. Таким образом, после ухода врачей больница оставалась без хозяина. Но, помимо этого, отсутствие врача в течение большей части суток, в особенности ночью, нередко имело весьма нежелательные последствия при явившейся необходимости в немедленной медицинской помощи как призреваемым в больнице, так в особенности прибывающим из города. Но до открытия и оборудования административного здания учреждение интерната не могло быть осуществлено за неимением помещения. Первыми интернами были приглашены молодые врачи И. А. Эфрусси и М. Г. Мунблит, которые, к счастью, в виде исключения здравствуют и поныне.

Обязанности врачей-интернов, как видно из отчёта за тот год, были сформулированы так: 1) постоянное очередное дежурство в больнице для оказания в случае надобности во всякое время дня и ночи медицинского пособия как призреваемым в больнице, так равно и больным, доставляемым из города; 2) заведование амбулаторией и приёмом стационарных больных; 3) постоянный надзор за порядком в больнице, особенно во время отсутствия других врачей; 4) поверка в количественном и качественном отношениях всех продуктов и припасов, доставляемых в больницу, равно как пищи, отпускаемой из кухни. Из этого перечня явствует, какое громадное значение имело учреждение интерната для улучшения медицинской и хозяйственной части больницы.

В 1892 году замечается одно странное явление: в то время как в первые 9 месяцев этого года число стационарных и амбулаторных больных, равно, как число лекарств, отпускаемых из больничной аптеки, были больше, чем во всё предшествовавшее время, все эти цифры резко падают в осенние месяцы того же года. Так, в осенние месяцы последних лет среднее ежедневное число стационарных больных доходило до 120 человек, в сентябре же 1892 года оно упало до 80, и в октябре до небывалой цифры 72 человека. Число амбулаторных посещений уменьшилось почти наполовину. Объяснение этого факта следующее: в августе месяце стали проявляться в Кишинёве отдельные случаи холеры[90], и администрация распорядилась, чтобы все лечебные заведения и практикующие врачи направляли всех подозрительных по холере больных в специально устроенный «холерный барак». И вот среди населения стали распространяться толки, что врачам дан приказ отравлять всех холерных больных, а в случаях сомнения направлять в страшный барак, где тоже отравляли. Поэтому «благоразумие и осторожность» подсказывали – по возможности не обращаться к врачам. Мы видим, таким образом, что средневековые страхи перед врачами, особенно во время эпидемии, находили ещё почву в населении Кишинёва в конце XIX столетия. Далее в отчёте за этот же год приводится уже указанный нами факт возвращения планов предполагаемых новых построек вследствие их технических дефектов.

Глава 21

Крупные пожертвования. Мысль постройки больницы на новом месте

В течение последующих трёх лет в жизни больницы особых перемен не было, и планы проектируемых построек путешествовали из Кишинёва в Петербург и обратно. Единственным отрадным явлением было то, что благой пример А. Д. Дынина стал находить подражателей: от К. Л. Равицкого поступил в неприкосновенный капитал один билет Херсонского банка в 500 рублей, от З. Л. Брадичанского такие же билеты на 300 руб., и затем по завещанию умершего в Одессе Бориса Питкиса 10,000 рублей без указания назначения.

В 1896 году поступило вновь крупное пожертвование: бессарабец, тайный советник доктор Д. И. Выводцев оставил по завещанию в пользу больницы 10,000 рублей. Все капиталы больницы: полученный из остатков коробочного сбора, капиталы Питкиса и Выводцева и запасные капиталы были превращены в процентные бумаги и отданы на хранение в Государственный банк для приращения процентами. Счастливое время, когда больница получала проценты вместо того, чтобы она, как ныне, платила проценты. Настал момент, когда больница располагала капиталом около 64,000 руб. (34,000 из коробочного сбора, 20,000 Питкиса и Выводцева и около 10,000 сбережений). Казалось, что Совет должен был бы приступить к осуществлению давнишней мечты о постройке новой больницы. Между тем мы в отчете за 1896 год читаем то же, что и прежде: больница страдала всеми дефектами, которые обусловливались недостаточностью помещений, крайним переполнением, невозможностью проводить изоляцию и проч. Этот кажущийся непонятным факт имеет следующие объяснения. Как только выявилась возможность построить новую больницу, в Совете стали раздаваться голоса о необходимости бросить старую больничную усадьбу (с построенными на ней двумя новыми зданиями) и на вырученные от продажи деньги, а также на имеющийся в распоряжении Совета строительный капитал приобресть другое место и на нём построить новую больницу. Мотивы были следующие: 1) нынешняя больничная усадьба представляет постоянный уклон по направлению от Николаевской улицы к Андреевской, и на некотором расстоянии от Николаевской улицы находится крутой обрыв, вследствие чего из обширной больничной территории может быть использована лишь небольшая часть её, 2) по той же причине (уклон) всякое построенное здание обязательно должно иметь малополезный подвальный этаж, 3) всё пространство больничный усадьбы от нового административного здания до граничащей с ней усадьбы конной почты (теперь часть этой усадьбы застроена казармами) в течение многих лет служила местом свалки навоза от конной почты, 4) больница, существующая много десятков лет на одном месте, есть очаг заразы, а близость Бычка[91], периодически разливающегося, порождает малярию[92].

И вот начались поиски новых мест, на что был затрачен почти год. Лишь 15 декабря 1896 года этот вопрос был решён окончательно. В этот день в больнице было созвано большое совещание, в котором участвовали весь больничный Совет, все больничные врачи, врачебный инспектор Ф. И. Перетяткович, городской голова К. А. Шмидт, губернский санитарный врач А. В. Корчак-Чепурковский и инженеры Гольденвейзер и Гингер. По предложению председателя Совета старший врач больницы ознакомил присутствующих с подлежащими обсуждению вопросами. Вот краткое извлечение из доклада старшего врача.

«Причины, побудившие Совет мечтать о постройке больницы на новом месте, могут быть разделены на две группы: 1) санитарно-гигиенические и 2) технические. Что касается опасений первой категории, то многолетние наблюдения показывают, что случаев инфекционных заболеваний среди постоянных обитателей больницы (богадельных и служащих) никогда не замечали, также не наблюдались заболевания малярией, и это объясняется тем, что больничная усадьба лежит высоко над уровнем Бычка, а богатая растительность на части усадьбы, лежащая за обрывом, служит не только источником чистого воздуха, но и защитой от малярии. Что же касается технических или, вернее сказать, топографических неудобств, то они легко устранимы: так, часть усадьбы над обрывом достаточно велика для свободного размещения павильонов, а полуподвальные этажи могут быть использованы для служб, складов и т.п. Затем предположение, что значительное пространство между административным зданием и усадьбой конной почты негодно, совершенно не подтвердилось: раскопки, сделанные во многих местах, обнаружили девственную почву, а на глубине около аршина имеется “материк”». Далее в докладе было указано, что все поиски свободных мест, которые были бы годны для больницы, не увенчались успехом: место Твердохлебовой, на конце Киевской улицы[93], а также Руссо, напротив участка Твердохлебовой, – маломерны, а место за огородом Шлаина слишком далеко и низменно.

По выслушании доклада старшего врача все присутствовавшие сделали детальный осмотр всей больничной усадьбы. После этого совещание пришло к заключению, что серьёзных причин к забракованию нынешней больницы нет, и одобрило изложенный Старшим врачом общий план постройки новой больницы. Составлен был в этом смысле протокол, подписанный всеми присутствующими.

Глава 22

Постройка новых больничных зданий

Ранней весной 1897 года приступлено было к постройке всех трёх больничных павильонов. Осенью 1898 года они были закончены, и их открытие было обставлено весьма торжественно. Больница устроила обед, на котором присутствовала вся больничная семья, и приглашённые представители власти, и многие представители общества. Произносились речи, указывалось на дальнейшие нужды больницы, провозглашались тосты, наилучшие пожелания и похвалы по адресу больничных деятелей. Всё было «как у людей», как в культурных европейских центрах при подобных торжествах, с той лишь разницей, что там в подобных случаях сыпались щедрою рукою пожертвования, а у нас покушали, похвалили и разошлись по домам.

Но использовать прекрасные новые здания ещё долго нельзя было. Необходимо было нивелировать и замостить дикое место, на котором построены были эти здания и которое пустовало с незапамятных времен; нужно было оградить себя заборами как со стороны Николаевской улицы, так и со стороны соседей, которые, пользуясь прежней необитаемостью этого места, устроили здесь проход с Андреевской улицы на Николаевскую. Нужно было оборудовать эти здания. Особые затруднения представляло оборудование хирургического корпуса, в частности, операционных зал, так как инвентарь (инструментарий, операционную мебель и проч. принадлежности) нужно было выписать из-за границы и притом край необдуманно ввиду истощения средств.

1900 год ознаменовался весьма грустным событием: умер Михаил Осипович Блуменфельд. Смерть этого выдающегося общественного деятеля была тяжкой, незаменимой потерей не только для нашей больницы, но для всего общества. Михаил Осипович родился в Кишинёве, отец его был кишинёвским раввином и преподавателем еврейского Закона Божия в гимназии.

Воспитывался Михаил Осипович в Кишинёвской гимназии и в Московском университете, где получил золотую медаль за сочинение по хирургии. Когда в 1870 году Кишинёвская городская больница перешла в ведение земства и переименована была в губернскую земскую, старшим врачом был приглашён Ф. И. Перетяткович, который поставил непременным условием принятия этой должности – приглашение Михаила Осиповича в качестве ближайшего его помощника. И д-р Блуменфельд служил в земской больнице в качестве заведующего хирургическим отделением до самой смерти. После того как д-р Перетяткович стал врачебным инспектором, несколько раз менялись старшие врачи, но доктора Блуменфельда как еврея обходили. За участие в турецкой кампании (1877-1878 гг.) он получил орден Владимира, который тогда давал право на потомственное дворянство[94], но и тут помешал «еврей». Бессарабское дворянство, с многими членами которого он был в приятельских отношениях, всё же не могло решиться принять в свою среду еврея, и он остался «российским дворянином». Отдавая массу времени и энергии своим служебным обязанностям и имея обширную практику, он тем не менее стоял во главе почти всех благотворительных и просветительских еврейских учреждений. В нашей больнице он был Председателем Совета и безмездным[95] хирургом. Выполнение последней обязанности было особенно трудно и неблагодарно, так как ему приходилось работать при самых невозможных условиях.

И Михаил Осипович не дожил до того счастливого момента, когда новое хирургическое здание, оборудованное по последним требованиям науки, стало функционировать, здание, в котором он с большим успехом мог бы проявлять свой недюжинный хирургический талант. Михаил Осипович страдал диабетом (сахарной болезнью). Он приехал домой из Петербурга больным. Здесь обнаружилось, что он нуждается в серьёзной операции в области уха. Ему пришлось вновь поехать, на этот раз в Берлин, где он после операции скончался. Тело его было привезено в родной Кишинёв и здесь было предано земле с большой торжественностью. Это печальное событие имело место 15 июня 1900 года.

Глава 23

Больничный устав

В том же, 1900 году в нашей больнице был введён устав, существующий до настоящего времени. До того все лечебные заведения руководствовались общим врачебным уставом. В 1899 году был опубликован новый врачебный устав, и администрация нашей больницы получила из Министерства предложение выработать свой устав применительно к «нормальному». Новый врачебный устав имел весьма благоприятные последствия, так как он упразднил ту двойственность власти, которая существовала во всех российских, как гражданских, так и военных лечебных заведениях, когда старший врач ведал медицинскую часть, а на смотрителе или заведующем лежала хозяйственная часть, и между ними происходили постоянные конфликты. По новому уставу фактическим хозяином больницы являлся врач, переименованный в главные врачи. Для нашей больницы это нововведение не внесло ничего нового, так как не только при мне, но и при моих предшественниках смотритель был лишь служащим, исполнявшим распоряжения заведующего врача. Новый устав точно определяет права и обязанности трёх органов правления – Совета, главного врача и правления и их взаимоотношения, причём надо констатировать, что он предоставляет главному врачу слишком много прав, которые, думаю, нигде главный врач не считает возможным использовать. Но необходимость составить устав в больнице была использована для того, чтобы изъять больницу из ведения городской думы и передать в ведение городской управы[96]. К этому побуждало то обстоятельство, что при царе Александре III искажены были все великие реформы его предшественника, и притом, главным образом, во вред еврейству. И в результате приходилось всемерно оберегать еврейские учреждения от вмешательства в их дела городской думы, перестроенной на началах почти полного изъятия евреев.

По городовому положению 70-го года[97] евреи выбирались в гласные думы тем же порядком, что и христиане; было лишь то ограничение, что гласных «нехристиан» должно было быть не больше одной трети всего числа гласных. При Александре III была введена та новелла[98], что евреи-гласные не выбирались, а назначались особым по городским делам присутствием, т.е. фактически губернатором и притом в ничтожном числе, так что в Кишинёвской думе полагалось только лишь четверо гласных евреев. При таких условиях еврейское население бойкотировало думу, и в 1906 году гласных евреев не было. А между тем антисемитизм рос параллельно с общей реакцией, и Кишинёвская городская дума стала крайне антисемитской. На это красноречиво указывает следующий факт. Когда открылась первая дума без участия евреев, то гласный Лазарев (как потом оказалось, еврейского происхождения), присяжный поверенный, бывший учитель гимназии, когда-то большой либерал, воскликнул: «Ну, слава Богу, теперь в Думе не пахнет жидовским духом». Между тем городским головой был К. А. Шмидт, товарищем головы Киров[99], членом управы – Сербинов и другие лица – все люди прежнего закала. Было в высшей степени рискованно оставить больницу в руках такой думы, которая могла избрать в административный совет людей, готовых задушить нашу больницу, с таким трудом и усилиями начавшую принимать вид благоустроенного лечебного заведения. И вот мы в проект устава внесли параграф 14-й, гласящий: заведование больницей и богадельней возлагается на Совет, в состав которого входят главный врач больницы, один из старших врачей по очереди на один год и шесть членов, назначаемых Кишинёвский городской управой из среды почтеннейших, именитых жителей евреев на 4 года. К счастью, этот пункт прошёл незамеченным, и устав был утверждён Министром[100].

Глава 24

Итоги деятельности и финансового положения больницы за период времени с 1889 по 1900 год

Заканчивая краткий исторический обзор нашей больницы в 19-м столетии, остановимся на цифровых данных о деятельности и финансовом положении её за последние 12 лет с 1889 года (момент вступления моего в должность заведующего врача) до 1900 года включительно.

Данные эти представлены в нижеследующих таблицах:

Исследование этих таблиц показывает следующее:

Из таблицы А видно, что финансовое положение больницы было вполне удовлетворительно. Приход постоянно превышал расход, а в 12 лет получился остаток 21,737 руб., что дало возможность построить здание аптеки и административное здание и сверх того, к 1 января 1901 года всё же оказался остаток в 12,000 руб. Средняя ежедневная стоимость содержания больного – около 65 копеек – должна быть признана весьма умеренной, так как в параллельно функционировавших больницах эта стоимость доходила до 1 рубля и даже больше. Значительное колебание цифр в различные годы объясняется тем, что, кроме обычных расходов на пищу, администрацию, отопление, освещение, которые почти не менялись, были расходы, которые производились не ежегодно, как, например, крупный ремонт, заготовка белья и некоторые другие.

Финансовое положение больницы за период времени 1889–1900 гг.

Общий остаток к 1 января 1901 года 12,600 руб.

В таблице Б обращает на себя внимание большой процент смертности, особенно если принять во внимание, что венерики и сифилитики давали нуль смертности. Минимальный был в 1890 году – 8 процентов, а максимальный – 10,7 в 1899 году и даже 12,2 в 1900 году. Между тем, как это мы видим из отчётов за начальные годы текущего столетия, когда общая физиономия больницы с постройкой новых павильонов резко изменилась, процент смертности упал до 6 или 7. Вообще максимум нормальной смертности в больницах не должен превышать 10 процентов. Такая большая смертность объясняется двумя причинами – крайнею скученностью больных и вообще антисанитарным состоянием больницы, с одной стороны, а с другой – тем, что больничные врачи, вынужденные постоянно отказывать в приеме больных за неимением места, подбирали более тяжёлых, которые, естественно, давали большой процент смертности. Этим же объясняется и громадный амбуланс, который с 40 больных в день в 1889 году достиг 90,3 в 1900 году: отказывая в стационарном пользовании, врачи старались компенсировать амбулаторной помощью.

Данные о деятельности больницы за время с 1889 по 1900 год

В таблице В останавливает внимание громадное количество инфекционных заболеваний, особенно тифов, число которых в некоторые годы (1892 и 1893) достигало чуть не 20 процентов всех поступивших больных. Это указывает на крайне антисанитарное состояние города.

Примечание. В 1901 году открыта в Кишинёве городская заразная больница, которая отвлекла значительную часть инфекционных больных[101].

Различные группы заболеваний, пользованных стационарно в период времени 1889–1900 гг.

Состав администрации больницы в 1900 г.

Совет:

председатель С. И. Лившиц (после смерти М. О. Блуменфельда); члены Совета: Е. Гальперин, Г. Коган, И. Леви, Ш. Перельмутер, И. Рейдель и М. Фукельман.

Врачи:

главный врач М. Слуцкий; старшие врачи отделений: К. Иойльзон, Б. Хасилев. Младшие врачи: А. Шабад и Р. Блуштейн-Зильберштейн.

Глава 25

Эволюция в медицине

Хотя настоящий мой скромный труд отнюдь не претендует на роль научного трактата, тем не менее считаю необходимым в немногих и доступных для неспециалистов словах познакомить читателя с теми новыми учениями, которые возникли в течение последнего полустолетия, и с теми коренными изменениями многих научных взглядов, которые господствовали в бытность мою студентом (первая половина семидесятых годов) и в настоящее время. Ведь я, старый практический и больничный врач, не был пассивным зрителем происходившей перед моими глазами колоссальный революции в медицине – той отрасли знания, которой я посвятил всю мою жизнь. Естественно, что я не могу вычеркнуть из моих воспоминаний тех научных веяний и течений, которые производили на меня особенно сильное впечатление и которыми по мере сил я руководствовался в моей практической деятельности.

Я упомянул уже, что на смену антисептики выступила благодетельная асептика.

Скажу далее, что по поводу происхождения инфекционных болезней высказывалось «предположение», что они вызываются вступлением в организм человека (и животных) особых мельчайших живых существ (микроорганизмов). За отсутствием реальных и прямых доказательств авторы должны были прибегать к косвенным. Из них важнейшим были следующие соображения:

«Если бы инфекция вызывалась вступлением в организм особого яда, неорганического или органического, или какого-нибудь фермента (бродила), то эффект должен был проявляться немедленно или очень скоро, как это бывает при всех отравлениях; между тем при инфекции проходит иногда много дней и даже недель, пока болезнь проявляется (инкубационный период). Это может быть объяснено только тем, что инфекция – живой яд, который, поступая в организм человека или животного в незначительном количестве, не может проявить своего действия. И лишь размножаясь в организме, этот яд достигает такого количества, которое достаточно для отравления организма. Но способность размножения присуща исключительно живым существам – растениям или животным».

То предположение, которое нуждалось в косвенном подтверждении, превратилось в реальный факт. Постепенно были найдены специфические паразиты почти для всех инфекционных болезней. Создалась самостоятельная новая наука – бактериология (учение о бактериях), которая имеет огромное значение, как диагностическое, так равно профилактическое (предупредительное) и терапевтическое.

Иллюстрацией могут послужить несколько примеров.

Всем известна страшная болезнь – бешенство, которая вызывается укусом бешеных животных, чаще всего собаки. После довольно продолжительного инкубационного периода половина укушенных заболевала, и все без исключения заболевшие погибали. Теперь, благодаря изобретённому Пастером способу предохранительной прививки, процент заболеваемости от укушения с 50 упал до 1. Сущность этих предохранительных прививок заключается в следующем:

Ещё древние врачи допускали существование в человеческом (и животным) организме особой целительной силы (vis medicatrix naturae)[102], которая борется с болезнями. Существование этой целительной силы теперь признано несомненным фактом: живой организм обладает многими средствами борьбы с инфекцией. На первом плане стоит открытый Мечниковым «фагоцитоз»: в живом организме циркулирует масса самостоятельных мельчайших клеток, которые каким-то непостижимым путём (который Мечников сравнивает с обонянием) узнают о проникновении врага – бактерий. Как дисциплинированная армия, они устремляются к месту проникновения бактерий и вступают с ними в войну, в буквальном смысле этого слова набрасываются на бактерии, пожирают и переваривают их, почему Мечников дал им названия фагоцитов (пожирающих клеток).

В большинстве случаев фагоциты остаются победителями; не подлежит сомнению, что часто таким путём мы, не сознавая этого, спасаемся от бактерий и не заболеваем. Но иногда фагоциты падают побеждёнными; бактерии, победив врага, вступают в организм, размножаются и вызывают болезнь. Если бы дело ограничилось этим, то, благодаря способности микроорганизмов бесконечно размножаться, все заболевшие погибали бы. В действительности же бактерии-победители, вступая в организм, встречают новых врагов, новых защитников организма, находящихся главным образом в кровяной сыворотке, в которой вырабатываются «антитела» и «антитоксины», противодействующие бактериям. По выздоровлении от большинства инфекционных заболеваний эти антитела остаются в организме и обусловливают «иммунитет» (невосприимчивость) новому заболеванию. Можно, однако, вызвать и «искусственный иммунитет», вводя в человеческий организм «антитела», выработанные в другом животном, или искусственно увеличивая количество «антител» в человеческом организме. В частности, профилактическое лечение от бешенства производится таким образом. Яд бешенства находится главным образом в спинном и продолговатом мозгу больного животного. Если этот мозг подвергнуть высушиванию в течении 14 дней, то вирулентность (ядовитость) его делается минимальной. Эмульсию из этого обезвреженного мозга впрыскивают человеку, у которого вследствие этого увеличивается количество «антител». Затем постепенно впрыскивают эмульсию мозга менее высушенного и, следовательно, более ядовитого. Через 15–20 дней впрыскивают эмульсию из свежего мозга, что вызвало бы неизбежную смерть, если бы её впрыснуть без предварительной подготовки укушенного. На сей раз это вызывает лишь иммунитет к заражению и поэтому предупреждает появление болезни у укушенного.

Иллюстрацией диагностического значения бактериологических исследований может послужить следующий пример. Мы имеем больного, у которого обнаружено заболевание зева. Для постановки диагноза кусочек налёта (мазок) подвергают бактериоскопическому и бактериологическому исследованию. Если мы в мазке находим специфическую для дифтерита лёффлеровскую бациллу[103], мы с несомненностью ставим диагноз – дифтерит; если находим «стрептококк» или «стафилококк» – стрептококковую или стафилококковую инфекцию; если мы не находим никаких специфических микробов, ставим диагноз – простая катаральная ангина.

Для иллюстрации терапевтического значения бактериологии можно взять ту же болезнь – дифтерит. Как известно, эта болезнь давала прежде огромный процент смертности. Ныне, благодаря вспрыскиванию подкожно или, ещё лучше, внутривенно антидифтеритной сыворотки, процент смертности резко понижен. Анти– дифтеритная сыворотка приготовляется таким образом. Лошади постепенно впрыскивают в возрастающих дозах жидкость, содержащую токсины (яды) дифтерита, и делают таким образом лошадь иммунной к дифтериту, а кровяной сывороткой такой лошади успешно лечат больных детей, благодаря богатому содержанию «антител» в этой сыворотке.

В последнее время вырос и расцвел новый метод лечения болезней – органотерапия. Сущность этого метода заключается в следующем. В организме человека (и высших животных) имеется целый ряд фабрик или лабораторий, так называемые железы, в которых вырабатываются различные продукты (секреты), необходимые для правильной жизни. При заболевании какой-нибудь железы, когда она перестаёт вырабатывать свой продукт или вырабатывает его в недостаточном количестве, развиваются болезни, характер которых зависит от того, какая железа подверглась заболеванию. Так, например: при заболевании надпочечных желёз возникает болезнь, известная под именем бронзовой, или Аддисоновой; когда перестаёт функционировать щитовидная железа, расположенная на передней области шеи, впереди дыхательного горла, развивается болезнь – микседема, или слизистый отек, и т.д.

Органотерапия (и всякая другая терапия) не в состоянии восстановить нарушенную деятельность железы, но она стремится вводить в больной организм тот продукт, который ему недостаёт, заимствовав его из соответствующего органа животного. Так, против микседемы дают тиреоидин, продукт, вырабатываемый щитовидной железой, заимствованный из этого органа животного. Немало распространена и болезнь, называемая диабетом, или сахарным мочеизнурением. Как известно, главным продуктом нашего питания является углевод крахмал (хлеб, картофель, разные крупы содержат большое количество крахмала). В организме употреблённый в пищу крахмал превращается в сахар и постепенно через печень поступает в кровь. В организме сахар сгорает, причём как при сгорании всякого горючего материала (дерева или угля) скрытая в нём потенциальная сила (энергия) освобождается в виде тепла, которое согревает наши тела, и механической силы, дающей нам возможность двигаться, работать. При диабете циркулирующий в крови сахар или вовсе не сгорает (тяжёлая форма болезни) или сгорает в недостаточном количестве, накапливается в крови и выделяется через почки (с мочой). Выделяемый без пользы для организма сахар не только лишает больного значительного количества горючего материала, но этот излишек сахара, циркулируя в крови, раздражает органы и ведёт к целому ряду расстройств. Несколько лет тому назад путём целого ряда экспериментов и наблюдений было установлено, что поджелудочная железа вырабатывает особый продукт, являющийся главным фактором в процессе сгорания сахара. Этот продукт назван «инсулин». Добытый из поджелудочной железы животных, он вводится подкожно в организм диабетика и в значительной мере ослабляет болезнь; при наступлении грозных явлений, известных под именем диабетической комы, инсулин спасает от неминуемой смерти.

Органотерапия находится ещё в периоде развития, и, несомненно, ей предстоит великая будущность.

Скажу несколько слов о тех резких переменах в научных взглядах, которые имели место в последнее время.

В бытность мою в университете господствовало учение корифеев (Либермейстера, Цимсена и друг.) того времени, что опасным врагом больных является сопутствующая всякой инфекционной болезни повышенная температура (лихорадка), с которой поэтому следует бороться холодными ваннами и жаропонижающими средствами. Было забыто изречение Гиппократа: «Лихорадка очищает тело посредством тепла». Теперь мы вновь смотрим на высокую температуру при инфекциях как на спасительное стремление организма бороться с внедрившимися бактериями: высокая температура увеличивает фагоцитарную деятельность, способствует выработке антител и помогает более быстрому окислению и разрушению токсинов (ядовитых веществ). Благодетельное влияние высокой температуры подтверждается целым рядом экспериментов, из которых приведу один: нормальная температура курицы 42–43 (при такой температуре человеческая жизнь немыслима). Куры переносят безнаказанно впрыскивание многих заразительных веществ; но если их после заражения поместить в холодильник и, таким образом, искусственно понизить их температуру, они все погибнут; выпущенные на свободу при наступлении нормальной для них температуры, многие выздоравливают. Естественно, что ни один современно мыслящий врач не будет бороться с повышенной температурой при инфекционных заболеваниях; разве в тех случаях, когда температура достигает размеров, грозящих жизни больного.

Общее кровопускание с древнейших времен считалось могущественным лечебным средством. Но им, без сомнения, стали злоупотреблять: считалось за правило при всяком воспалении лёгких, при всяком воспалении брюшины делать обильное кровопускание.

Затем последовала реакция, и в течение двух лет моего пребывания в клинике я не видел ни одного кровопускания. Современный врач держится золотой середины. Мы, конечно, далеки от того, чтобы всякому заболевшему воспалением лёгких пустить кровь; но, с другой стороны, бывают случаи, когда значительная часть лёгких запружена воспалением, а здоровой части грозит отёк, единственным спасительным средством является кровопускание. То же самое можно сказать о кровопускании при уремии (отравление мочой), при многих отравлениях и при других случаях, причём после кровопускания впрыскивают раствор сахара (глюкозу) или физиологический раствор. Таким образом, общий запрет кровопускания недопустим[104].

Из только что изложенного мы видим, какие колоссальные успехи сделала медицина за последние полстолетия: зародились и расцвели отдельные прикладные науки, резко изменились научные взгляды. Всё это, несомненно, оказало благотворное влияние на течение и исход болезней. Тем не менее я, на основании своих полувековых наблюдений, пришёл к твёрдому убеждению, что не меньшую роль в этом отношении сыграл тот факт, что общая физиономия лечебных заведений резко изменилась к лучшему. Из предшествовавшего моего повествования не трудно было понять, в каком ужасном антисанитарном состоянии находилась наша больница 25–30 лет тому назад, а из дальнейшего выяснится, в каком состоянии она находится ныне[105]. Такая же метаморфоза имела место почти во всех больницах. Для иллюстрации укажу на следующее. В 1900 году я провел два дня в Варшаве для ознакомления с тамошними лечебными заведениями, главным образом с еврейской больницей. Большая часть её помещалась в старом здании – одном огромном трёхэтажном корпусе, замыкавшем небольшой дворик. В этом корпусе были огромные палаты, вмещающие 20–25 кроватей; но воздух в них был спёртый, было мало света; находилась больница чуть ли не по соседству с базаром. И я вздохнул свободно и радостно, когда после этого оказался в новостроящейся больнице, расположенной в обширном парке и состоящей из отдельных небольших павильонов в значительном отдалении один от другого.

Глава 26

Великая революция в науке естествознания

На исходе прошлого столетия были сделаны открытия, которые произвели полный переворот в научном мировоззрении. И я думаю, что мои читатели не посетуют на меня, если я в кратких словах познакомлю их (или, быть может, возобновлю в их памяти) с великой научной революцией, которая произвела потрясающее впечатление на весь научный мир и не только на активных научных работников, но и на скромных любителей, которые следят за научным прогрессом, в том числе и на меня.

Рентгенология. В 1895 году Вюрцбургский профессор Рентген, работая над «круксовой трубкой»[106], совершенно случайно открыл особые лучи, обладающие удивительным свойством проникать через непрозрачные для световых лучей вещества. Рентген назвал эти лучи икс-лучами, но вскоре они получили название рентгеновских. Эти лучи не производят впечатления на глаз, не преломляются и не отражаются; они действуют на фотографическую пластинку и ионизируют воздух, т.е. из изолятора превращают его в проводник электричества, почему всякое наэлектризованное тело в сфере влияния этих лучей теряет электрический заряд.

Проницаемость различных тел в отношении икс-лучей бывает неодинакова и зависит от плотности тел; так, они хорошо проходят через бумагу (даже толстую книгу) и почти не проходят через тонкую пластинку свинца; через пластинку алюминия в 10 раз большую они проходят свободно. Что касается тканей человеческого тела, то мягкие части пропускают рентгеновские лучи гораздо лучше, чем кости.

Создалась целая наука – рентгенология, которая получила громадное применение в медицине как для диагностических, так равно и терапевтических целей. Посредством этих лучей можно открыть в человеческом организме местонахождение металлических инородных тел (пули или иглы), можно видеть величины и движение сердца, тёмные места в лёгких (рубцы) и т.д. Этими лучами лечат многие болезни: особенно неоценимые услуги они оказывают при лечении кожных заболеваний (экзема, парша, стригущий лишай и друг.). Во всех культурных центрах имеются специальные рентгеновские кабинеты, даже в нашем скромном Кишинёве таких кабинетов, вполне оборудованных, несколько.

Радиоактивные вещества. В 1896 году Беккерель сделал замечательное открытие, что некоторые тела, как уран, торий, актиний ядра, самостоятельно, без понуждения извне испускают особые лучи, невидимые для глаза, но действующие на фотографическую пластинку; эти лучи названы Беккерелевскими, а сами тела названы радиоактивными. Это открытие поразило весь учёный мир и послужило предметом дальнейших исследований. Вскоре в Париже супруги Кюри (г-жа Кюри родом полька Скадовская)[107] извлекли из урановой руды особое вещество, названное в честь польки Скадовской полоний[108], которое обладает в 400 раз большею радиоактивностью, чем урановая руда. Наконец, в 1898 году супруги Кюри извлекли из этой руды новое вещество, радиоактивность которого в миллион раз сильнее и которое они назвали радий.

Свойства радия поразительны. Он светится в темноте, имеет собственную температуру (один грамм радия выделяет в час 100 малых калорий); эта удивительная способность противоречит общему убеждению, что лишь живые существа вырабатывают тепло; он даёт отчётливое изображение предметов на фотографической пластинке, помещённой в светонепроницаемом конверте, сильно ионизирует воздух; он самый тяжёлый элемент в природе, атомный вес его равняется 257,9 (атомный вес водорода 1, это самый лёгкий элемент в природе, атомный вес кислорода 16, железа 56, ртути 200, урана 240). Радий испускает природа лучей – альфа, бета и гамма-лучи. Первый род лучей сильно ионизирует воздух, сильно действует на фотографическую пластинку и слабо отклоняется электромагнитом, следовательно, несёт с собою частички материи (гелий), заряженные положительным электричеством. Бета-лучи самые замечательные – они действуют как предыдущие, но сильно отклоняются магнитом; они двигаются со скоростью света (300,000 км в секунду) и состоят из мельчайших частиц, которые названы электронами. Наконец, третий род лучей не отклоняется магнитом, слабо действует на фотографическую пластинку, не обладает сильной степени проницаемости; это, видимо, рентгеновские лучи. В Иоахимстале (близ Карлсбада)[109] находятся руды, содержащие до 50 % окиси урана; но на 3 миллиона частей урана приходится одна часть радия, и трудностью добывания его объясняется его необычайная дороговизна.

В распоряжении известного профессора Содди (Глазго) находится 30 миллиграммов радия; в течение трёх лет это количество радия отдало 200,000 калорий, а такое же количество угля при полном сгорании отдало бы лишь 250 калорий; между тем радиоактивность радия не только не уменьшилась, но даже увеличилась. Впрочем, радий не вечен: он постоянно распадается, но период распада продолжается 2500 лет. Кроме указанных трёх родов невидимых лучей, радий испускает ещё два газа – гелий и эманацию[110]. Гелий самостоятельный элемент: он имеет свой специальный атомный вес (4), свой спектр. Эманация тоже газ (атомный вес 85), подчиняется общим для всех газов законам (плотность обратно пропорциональна давлению), при известной температуре (65) превращается в жидкость, а при температуре 71 в твёрдое тело. Продолжительность существования эманации – несколько дней. Атом радия скован из двух элементов – гелия и эманации. Радиоактивные вещества способны передавать радиоактивность другим предметам, близко находящимся – это так называемая индуктивная радиоактивность, которая может быть стёрта бумагой, и тогда радиоактивность переходит на неё. Радий потомок урана, который при распаде даёт целый ряд поколений; отцом радия считается ионий[111], а дочерью эманация; последний потомок урана – свинец. Период распада урана восемь тысяч миллионов лет, радия 2600 лет, эманации 5–6 дней, полония 200 дней. Другие радиоактивные тела – торий, актиний тоже имеют потомство. Все продукты распада радиоактивных веществ являются самостоятельными элементами, не похожими друг на друга. Таким образом, осмеянная идея алхимиков о возможности перехода одного элемента в другой, по крайней мере теоретически, оказалась совершенно верной. По господствующему в настоящее время убеждению радиологов, вся «мёртвая» природа, особенно металлы, постепенно распадаются и выделяют энергию, но на это требуются тысячи миллионов лет. Таким образом, ультравещественные свойства радия присущи всей мёртвой природе.

Электронная теория

Электрон предел делимости материй и в то же время и мельчайшая частичка энергии. Электрон стоит на рубеже между материей и энергией (электричеством) и может превратиться как в первую, так и во вторую; он в противоположность атомам не индивидуален: в то время как атом кислорода резко отличается от атома железа, электрон обоих тел идентичен. Атом состоит из множества пар положительных и отрицательных электронов, которые находятся в беспрерывном движении. Атом водорода приблизительно в 2000 раз больше электрона и поэтому состоит из тысячи пар электронов; атом кислорода в 16 раз тяжелее атома водорода и поэтому состоит из 1000 пар, помноженной на 16, т.е. состоит из 16000 пар; ртуть – из 100000 пар и т.д. Но электроны, сколько бы их ни было в атоме, несравненно меньше самого атома: так, электрон такого тяжелого элемента, как ртуть, всё же в 1010 раз меньше его атома. Электрон – вот сущность, из которой построена вся материя и энергия. Радиоактивные вещества представляют системы непрочные и потому сравнительно скоро распадаются; другие элементы более стойки и поэтому распадаются медленнее.

Глава 27

Теоретические и практические результаты открытия радиоактивных веществ

Открытие радиоактивных веществ и ознакомление с их чудесными свойствами произвели на учёный мир и рядовых любителей естествознания ошеломляющее впечатление и ввергли в разочарование, доходившее до отчаяния. Учёные готовы были признать «банкротство старой науки», той самой науки, перед которой они недавно преклонялись. И неудивительно… В конце истекшего 19-го столетия ученые праздновали триумф естествознания. Думали, что великие законы, открытые в этом столетии, исчерпывающе объясняют все явления природы, считали, что грандиозное научное издание, строившееся в течение веков, закончено – до такой степени закончено, что крупных открытий в области естествознания больше быть не может; возможны разве мелкие открытия, которые должны служить отделкой и украшением величественного научного здания. И вдруг… открытие радиоактивных веществ и стройная электронная теория обратили в прах это казавшееся «незыблемым» здание, и на развалинах его приходится приступить к новому строительству.

Для характеристики настроения учёных приведу слова профессора Хвольсона: «открытие радиоактивных веществ и связанной с ними величественной электронной теории имели влияние гибельного землетрясения, которое разрушило всё, что считалось наиболее прочным; всё научное здание представляет груду развалин». В самом деле, атомистическая теория, возникшая ещё в древности и обработанная в последнем столетии, оказалась совершенно несостоятельной: атомы, считавшиеся пределом делимости материи, оказались сложными телами, состоящими из громадного количества мельчайших частиц – электронов, которые теряют свою индивидуальность (в то время как атом золота не может превратиться в атом азота или фосфора, электрон различных элементов совершенно идентичен).

Закон Лавуазье о вечности материи, о её несозидаемости и ненарушаемости оказался неверным: предел материи – электрон – теряет вещественность и перестаёт быть материей.

То же самое нужно сказать о теории Мейера-Гельмгольца[112] о вечности энергии и о существовании двух различных сущностей – материи и энергии: электрон с одинаковым правом может считаться и энергией, и материей и, теряя свойства энергии, может превратиться в материю и обратно.

Великий закон Ньютона о всемирном тяготении не применим к электрону, который, теряя вещественность, не подчиняется больше этому закону.

Наивным оказалось убеждение натуралистов, что естествознание завершило «свой цикл»: радиология открыла громадное поле для дальнейших изысканий и открытий.

Когда первый пыл разочарования и пессимизма прошёл, вспомнили, что развенчанная «старая наука» оказалась на практике действительной: старая Ньютоновская астрономия с поразительной точностью предсказывает затмения солнца и луны, определяет движение планет; старая механика не только служит надёжным руководством в технике, но открыла новое поле применения в воздухоплавании. Как же примирить эти противоречия? На выручку явилось великое открытие Эйнштейна «теории относительности», которая устанавливает, что раньше открытые законы верны, но не абсолютно, а относительно.

Ознакомление со свойствами радиоактивных веществ разрешило давнишнюю загадку физиков и астрономов: почему наша планета Земля, путешествуя вместе с Солнцем в абсолютно холодным мировом пространстве, до сих пор не остыла? Почему не остыло Солнце, беспрерывно извергающее колоссальное количество энергии, ничтожную часть которой перехватывают все вращающиеся вокруг неё планеты, а гораздо большая часть бесцельно уходит в мировое пространство? Теперь считают несомненным, что как на Солнце, так равно и в недрах Земли находятся громадные количества радиоактивных веществ, которые, распадаясь, постепенно выделяют колоссальную энергию, поддерживают температуру солнца (8–10 тысяч градусов) и согревают землю. Это предположение подтверждается следующим фактам: геологи давно определили в 2½ удельный вес земной коры, состоящей из металлов и солей их (известь, глина, песок, гранит и друг.), т.е. кора тяжелее воды в 2½ раза, а удельный вес всей Земли в 5–6. Ясно, что в глубине Земли должны быть элементы гораздо более тяжёлые, чем составляющие кору, а такими тяжёлыми элементами являются только радиоактивные вещества.

Что касается практических результатов открытия радиоактивных веществ, то пока они весьма незначительны. Радиология нашла применение в медицине особенно для лечения злокачественных новообразований; присутствием радиоактивных веществ объясняется благотворное действие горячих минеральных источников (Карлсбад, Франценсбад, Мариенбад, Крейцнах и др.)[113], также лиманов и грязи.

Каковы достижения в области медицины благодаря радию, указывают следующие факты. Всемирно известный Пирогов заболел раковым поражением полости рта. Тогдашняя медицина была бессильна спасти его, и он погиб (в 1881 году). Между тем несколько лет тому назад заболел той же болезнью менее знаменитый, но весьма популярный одесский хирург З., который после двукратной поездки в Париж для лечения радием выздоровел. По имеющимся у меня достоверным сведениям, он сохранил полную работоспособность и продолжает свою полезную деятельность.

В будущем радиоактивные вещества должны, по убеждению всех радиологов, произвести полный переворот в экономической и социальной жизни человечества.

Вот что говорит по этому поводу известный глазговский радиолог Содди. Если мы зададим себе вопрос, какое открытие человека должно считаться величайшим, какой момент в жизни человечества должен считаться тем, который изменил всю жизнь человека, то на эти вопросы может быть один ответ: тот момент, когда человек научился по своему желанию добывать огонь. До того первобытный человек был окружён неисчерпаемыми источниками энергии – дремучими лесами, громадными залежами угля, но он не умел извлекать скрытую в них потенциальную энергию и в борьбе с окружающей природой он мог использовать лишь свою личную силу, в лучшем случае силу приученных животных. Но вот человек научился добывать огонь и посредством его извлекать энергию из так называемых горючих веществ. И вся наша культура – все наши фабрики, заводы, паровозы, пароходы и проч. черпают энергию из этого источника. Иссякнет этот источник – и вся наша промышленность, все наши современные способы передвижения прекратились бы, и человек впал бы в первобытное состояние. А этот момент, по уверению такого авторитета, как покойный Менделеев, недалёк: леса большей частью истреблены, а запасы каменного угля и нефти близки к истощению. Правда, предполагается в будущем использовать другие источники энергии – силу ветра, водопадов, приливы и отливы морей; быть может, удастся фиксировать и использовать излишек солнечной энергии, но, во всяком случае, человеку предстоит сильная борьба за своё существование, за сохранение созданной веками культуры. Но вот, с открытием радиоактивных веществ современный человек очутился в таком же положении, в каком был первобытный: перед ним неисчерпаемый источник энергии – источник неизмеримо больший, чем до сих пор известные, заключающийся не только в радиоактивных веществах, но во всех элементах. Одна тонна урана заключает в себе количество энергии, достаточной для освещения Лондона в течение целого года. Но период распада урана равняется тысячам миллионов лет, а период распада других элементов ещё больше. И человек бессилен задержать или ускорить это освобождение энергии. Даже гораздо меньший период распада радия длится около 2½ тысяч лет. Содди сравнивает современного человека с владельцем железного шкафа, в котором хранятся несметные богатства, но владелец его не в состоянии разбить этот шкаф или найти к нему ключ. И тем не менее все радиологи единогласно убеждены, что этот ключ будет найден.

И тогда… если современный человек, располагая сравнительно ничтожным количеством энергии, мог создать современную технику, то самое смелое воображение не в состоянии нарисовать последующий переворот в жизни человека. По утверждению Содди, человеку тогда удастся расплавить льды полярных стран и превратить их в цветущий сад, он оросит пустыни, вообще превратит земной шар в цветущий сад. Такого же убеждения держится и профессор Меер. Но Содди идёт ещё дальше и допускает возможность переселения в другие миры, как ныне человек переселяется в другие страны. Впрочем, уже сам Содди называет это свободным полетом фантазии. Считаю уместным напомнить, что знаменитый французский химик Бертело нарисовал такую картину будущего. Синтетическим путём химии удалось создать жиры и углеводы (крахмал); предстоит то же самое в отношении белков, что, без сомнения, состоится в ближайшем будущем. И когда мы получим для этого дешёвую силу, мы сможем приготовлять фабричным путём все необходимые пищевые припасы. Нивы, виноградники и пастбища исчезнут, человек перестанет убивать и пожирать животных и станет более кротким и нравственным. Человек будет жить в избытке – наступит золотой век.[114]

Итак, со всех сторон обещают человеку рай земной.

Но я должен разочаровать читателя. Другие ученые – астрономы заявляют, что звезда Вега идёт навстречу нашей солнечной системе и столкновение неизбежно; и тогда обе эти небесные системы рассыпятся в прах. И эта страшная катастрофа случится скоро, именно через 71.000 лет. По нашим человеческим понятиям это срок громадный, но если принять во внимание, что, по уверению тех же астрономов, наша старушка Земля существует много тысяч миллионов лет, то время в несколько десятков тысяч – один миг. И возникает вопрос: осуществятся ли раньше надежды радиологов и химиков, или зловещие предсказания астрономов? Я лично хочу верить, что задолго до катастрофы наступит золотой век и в течение многих тысячелетий человек будет наслаждаться счастливой жизнью.

Глава 28

Моё религиозное мировоззрение

Ещё в древности существовали два противоположных мировоззрения – материалистическое, или атомистическое, и виталистическое (от латинского слова vita – жизнь), или анимистическое (от слова anima – душа).

Материалисты (Демокрит, основатель этого учения, греческий философ, живший за пять веков до Р. Х.) учили, что в природе существует одна лишь материя и управляющие ею физико-химические силы. Материя состоит из мельчайших частичек – атомов. Атомы больше неделимы, хотя занимают известное пространство. Различные виды материи зависят от величины, формы и расположения атомов. Душа тоже атом, и духовные явления ничем не отличаются от телесных.

Виталисты (основатель этого учения Аристотель, живший за 4 столетия до Р. Х.), не допуская, чтобы в мире существовали одна лишь материя и слепые бессознательные силы, признали, что жизненные явления управляются особой силой – жизненной силой (vis vitalis). Оба эти мировоззрения в древности уживались мирно.

Надо иметь в виду, что тогда господствовало геоцентрическое учение: Земля (геа) считалась центром Вселенной; она, как полагали, стоит неподвижно и вокруг неё вращается солнце, которое освещает и согревает её днём, а на ночь погружается в океан, с тем чтобы вновь выплыть на горизонте; луна освещает ночью, а звёзды служат разве для украшения; там, где материки Африки и Европы сближаются (Гибралтарский пролив), стоят так называемые «геркулесовы столбы», и на географических картах того времени красовалась надпись – Hic defficit mundus (здесь кончается мир). Естественно, что взоры и мысли человека не простирались за пределы Земли.

Настало мрачное средневековье с инквизицией, подавлявшей всякую свободную мысль, и материализм, естественно, замер. Лишь с наступлением эпохи возрождения наук и особенно в 18-м веке материализм вновь воскрес. Выступил целый ряд ученых – Прислэ, Гольбах, Ламетри (написавший известное сочинение L’homme machine)[115], которые защищали материализм. Лавуазье установил факт, что организм человека состоит из тех же элементов, из которых состоят животные и растения и даже мёртвая природа: воздух, воды морей и океанов, земная кора; он же доказал, что жизнь есть горение, причём при сгорании (то есть при соединении с кислородом воздуха) наших тканей и принятой пищи выделяется скрытая в них потенциальная энергия, которая нас согревает и даёт нам механическую и психическую силу, подобно тому, как при сгорании дерева и угля в печи освобождается энергия в виде света и теплоты. Механизм дыхания сравнивали с работой раздувального меха, химизм дыхания – освобождение в лёгких нашей крови от угольной кислоты и поглощения из вдыхаемого воздуха кислорода – сводили на обыкновенный физический закон диффузии газов. В сердце видели эластический насос, глаз – оптический инструмент, по уверению Гельмгольца, довольно несовершенный и т.д. В 19-м столетии материализм достиг апогея. Целый ряд учёных явился горячим, можно сказать, фанатическим защитником и проповедником материализма. Молешотт утверждал, что мысли есть результат движения материи; Карл Фогт считал, что мозг вырабатывает мысль, как печень желчь или почки мочу; Растан прикидывал, что человек заведённый механизм, как заведенные часы; Бюхнер в своём известном сочинении «Материя и сила» выступил горячим защитником материализма[116].

За отрицанием витализма следовал атеизм. Когда Наполеон I спросил знаменитого астронома Лапласа, почему он в своём капитальном сочинение «Небесная механика» ни разу не упоминает о Боге, Лаплас ответил: «в этой гипотезе (о существовании Бога) не вижу никакой надобности, – всё ясно, всё понятно, всё объясняется законами материи и физико-химических сил».

Другой ученый, Лаланд, выразился ещё резче: «Своими глазами, вооружёнными телескопом, я обследовал всё небо и нигде не находил квартиры Бога». Бюхнер говорит: «Религия нас учит, что после смерти мы переселимся на небо, а наука нам доказывает, что мы уже находимся на небе, ибо наше солнце со всеми своими планетами, в том числе с землёй, составляют частичку млечного пути; если есть Бог, то почему он никогда не проявляется, почему он заставляет человеческий ум в течение тысячелетий мучиться над разрешением вопроса о бытии Бога и т.д.».

Таким образом, материализм был признан единственным верным учением, основанным на научных данных, а витализм наивной детской фантазией, пережитком далёкого прошлого. И это мировоззрение доминировало до 70-х годов прошлого столетия. Естественно, что под влиянием этого общего течения, особенно после детального ознакомления с упомянутой книгой Бюх[н]ера, я стал убеждённым материалистом.

С 70-х годов начинается перелом в умах представителей науки. На арену выступает целый ряд выдающихся авторитетов, которые отвергают грубый материализм и горячо проповедуют бывший в загоне витализм (анимизм), переработанный и переименованный в неовитализм. Бунге, Дюбуа-Реймон, Бородин, Вирхов, Бехтерев, вот громкие имена их. Бунге доказал, что многие даже простые растительные процессы (пищеварение, деятельность желёз и прочее) не могут быть объяснены действием физико-химических сил; что же сказать о психических процессах? По этому поводу Дюбуа-Реймонт в своей знаменитой речи «О границах познания природы» говорит следующее: «Сознание не только не может быть объяснено из его материальных условий, но по природе своей никогда не сможет быть объяснено: – между духом и материей непроходимая пропасть, через которую ум человеческий никогда не перешагнёт; было бы в высшей степени интересно, если бы мы могли видеть, как наш мозг работает при математических вычислениях, какая пляска атомов углерода, водорода, азота и проч. происходит, когда мы испытываем приятное музыкальное ощущение, какая буря молекул происходит при ощущении боли, какой вихрь при аффектах. Даже при этих условиях духовные явления были бы совершенно непонятны, и мы стояли бы перед ними так же беспомощно, как теперь».

Что сказать о великой тайне наследственности, в силу которой через одну клетку передаются не только физические, но и моральные и интеллектуальные качества предков[117], иногда отдалённых (атавизм).

Наблюдение многих естествоиспытателей над одноклеточными живыми существами привели их к убеждению, что даже у этих простейших имеются задатки разума и сознания. Так, рассказывают, что когда Мечников в кругу близких впервые изложил свою фагоцитарную теорию, то один из слушателей заметил: «Вы так картинно, так живо описываете деятельность фагоцитов, что можно подумать, что у них есть разум». «Так и есть», – заметил Мечников. Другой учёный, Ценковский, изучивший жизнь монад, пришёл к убеждению, что способы отыскивания пищи этими микроскопическими существами с несомненностью указывают на наличность у них сознания. Такого же мнения придерживается Энгельгардт. Академик Бехтерев указывает (психологические вопросы), что уже на пороге жизни замечается психическая деятельность; а Геккель прямо говорит о «клеточной душе». Если у существ, занимающих самую низшую ступень, имеется рудиментарный разум, то мыслимо ли допустить, чтобы в бесконечной вселенной, атом который составляет наша Земля, отсутствовал бы руководящий Разум и чтобы управляли одни лишь слепые бессознательные силы природы.

Но материалисты неохотно сдавали позицию, казавшуюся столь прочной, и между монистами (то есть отрицающими существование души и допускающими, что вся наша психика есть результат деятельности мозга) и дуалистами разгорелся спор. «Если вы, неовиталисты или анимисты, допускаете существование самостоятельной души, сущности не материальной, не вещественной, то как вы объясните тот общеизвестный факт, что небольшое количество наркотиков или просто лишняя рюмка вина может отуманить душу». На это дуалисты возражают: «Мы не отрицаем того, что душа проявляет свою деятельность только через мозг, который является орудием души; но правильная игра бывает лишь тогда, когда играет умелый артист, и инструмент в порядке; если в инструменте струны расслаблены, перепутаны или порваны, игра будет фальшивая.

Все перечисленные вами вредные вещества действуют на материальный мозг, но не на душу». Но вот более резкое возражение материалистов: «Вы отвергаете материализм, признаваемый наукой в течение веков, что же вы даёте взамен?». На это неовиталисты отвечают: «Старое, но вечно новое философское положение гласит: Nihil est in intellectu quod ante non fuerit in sensu[118], т.е. мы можем иметь представление только о явлениях, доступных восприятию нашими органами чувств; поэтому мы не можем отрицать, что вокруг нас происходят физические явления, о которых мы не имеем никакого представления по той простой причине, что они неуловимы нашими органами чувств; тем более мы не можем иметь представление о явлениях высшего порядка – духовных процессах, о Боге, совершенно недоступных нашему пониманию по ограниченности его и недоступности этих явлений для наших органов чувств; об этих явлениях высшего порядка мы можем иметь лишь убеждение, основанное на логических умозаключениях». Фаусек говорит: «Анимизм не может дать объяснение явлениям жизни; но его заслуга очень велика тем, что он дискредитирует грубый материализм».

Следует помнить, что даже во время расцвета материализма раздавались резкие голоса мыслителей, убежденных в бытии Бога. Так, великий философ Декарт (жил в первой половине 17-го века) среди многих доказательств бытия Бога приводит следующее: «Все наши сведения о внешнем мире доставляют нам наши органы чувств, но они часто обманывают нас, и потому эти сведения не могут претендовать на достоверность, но откуда берется врождённая человеку идея о Боге? Она не доставляется нам нашими органами чувств, но есть результат нашего внутреннего убеждения, а потому она достоверна».

Но не только Декарт, но и многие мыслители даже в периоды апогея материализма заявляли себя убеждёнными теистами. Так, Ньютон в так называемом тангенциальном движении небесных тел видел перст Божий[119]. Даже великий безбожник Лаплас не мог удержаться, чтобы не воскликнуть: «О мудрец, укажи мне ту руку, которая бросила планеты по касательным линиям к их орбитам».

Мне кажется всё же, что самое верное решение этого вопроса дал профессор Герцен. Заявляя себя убежденным унитаристом, т.е. допуская, что вся наша психика есть результат деятельности одного лишь мозга, он всё же признаёт, что этот вопрос не может быть решён наукой, а есть дело внутреннего убеждения – веры (Герцен «Физиология души»).

Итак, современная наука категорически отвергает материализм и вытекающий из него атеизм и во всяком случае признаёт, что нашему разуму доступны только те явления, которые воспринимаемы нашими органами чувств: сверхчувственный (трансцендентальный) мир может быть объектом только нашего внутреннего убеждения.

Как относится философия к религии? Древнегреческие философы относились безусловно отрицательно к господствовавшей официальной политеистической религии. Платон, Аристотель, Сократ были убежденными монотеистами, а последний возвысился даже до идеи бессмертия души и за эту «ересь» он поплатился жизнью.

Средневековое христианство совершенно поработило философию, которая, по выражению В. Вундта[120], превратилась в «служанку теологии»[121]. С возрождением наук начинается постепенно раскрепощение философии. Кант первый высказал идею, что философия и религия должны взаимно признать независимость друг от друга и разнородность своих задач[122]. Философия, как всякая наука, имеет дело с чувственным миром, который только и может быть предметом нашего познания. Напротив того, предмет религии – сверхчувственный мир, который может быть объектом наших желаний и надежд, отнюдь не доступен теоретическому познанию. Так как оба мира по своему содержанию вполне отличны друг от друга, то философия так же мало может ставить религиозному миросозерцанию определённые границы, как мало религия уполномочена и способна вмешиваться в дела науки. Поэтому подобно тому, как религия совершенно не касается вопроса о том, движется ли земля в мировом пространстве, происходит ли человек от обезьяны и т.д., точно так же и философия не имеет никакого дела к вопросу, как человек по своим религиозным потребностям относится к сверхчувственному миру, дополняющему чувственный мир.

Позднейшие философы только развили учение Канта. «Чувственный мир есть мир рассудка, трансцендентальный – мир чувств» (Шлейермахер). «Религия есть продукт чувства; философия – продукт мыслящего разума» (Гегель).

Таким образом, и современная философия разделяет тот же взгляд, что наука, и признаёт полную самостоятельность и независимость религии от философии и вообще от всякой науки.

Под влиянием этих новых деяний, новых течений научной мысли в моём мировоззрении произошёл переворот; я постепенно отставал от материализма, уступившего место иному мировоззрению: на нашей маленькой планете Земле всё живущее, от амёб и инфузорий и кончая человеком, проявляет сознание и разум; мыслимо ли допустить, чтобы в бесконечной вселенной, состоящей из бесчисленного множества отдельных миров, господствовали одни лишь слепые бессознательные силы природы, мыслимо ли допустить отсутствие господствующего и управляющего Мирового Разума, Мировой Воли. И наши чувства и рассудок (логика) властно требуют признания Верховного Разума, Верховной Воли, сущность которых непостижима для нашего понимания, вследствие его ограниченности и отсутствия у нас органов восприятия сверхчувственных явлений.

С чувством глубокого морального удовлетворения ознакомился я с речью знаменитого современного физика Томсона, произнесенной в 1909 году на съезде Британской ассоциации естествоиспытателей, выдержку из которой я сейчас приведу: «По мере того как мы продвигаемся вперёд в наших научных завоеваниях, пред нами открывается всё большее поле для дальнейших изысканий; мы уподобляемся человеку, который, поднимаясь с вершины на вершину, видит всё больший и больший горизонт. И мы должны воскликнуть – велики твои деяния, Творец!»

Это уже не гордое, самомненное заявление натуралистов прошлого столетия, что гипотеза о существовании Бога излишня, ибо все явления природы исчерпывающе объясняются законами материи и силы; это – смиренное преклонение представителя самой точной науки – физики пред величием Творца. Да! Мы должны признать существование Творца, носителя Верховного Разума и Верховный Воли.

Глава 29

Моё научное мировоззрение

Величайший мудрец древности Сократ сказал: «Я знаю одно, – я знаю, что ничего не знаю». Мыслители конца прошлого столетия утверждали (до открытия радиоактивных веществ), что они знают всё; что великие законы Материи и Силы, открытые в истекшем столетии, объясняют все явления природы, что естествознание завершило свой цикл, и дальнейших открытий в этой области быть не может.

Какое из этих двух противоположных мнений верно? Оба не соответствуют действительности. В настоящее время мы не вправе повторить слова Сократа, сказанные 2300 лет тому назад, ибо за этот длинный период времени человеческий гений сделал массу великих открытий и изобретений, совершенно изменивших кругозор человека.

Наивное геоцентрическое мировоззрение, господствовавшее во времена Сократа, давно отвергнуто; установлено с несомненностью, что наша Земля не центр Вселенной, а ничтожная частичка её. Вопреки нашему субъективному ощущению, что Земля стоит неподвижно, а Солнце движется вокруг неё, мы теперь знаем, что Земля движется вокруг Солнца, которое в свою очередь со всем своим семейством, 8 большими планетами и их спутниками и несколькими сотнями малых планет движутся в мировом пространстве со скоростью 25 километров в секунду. Мы знаем далее, что так называемые неподвижные звёзды – такие же миры, как наше Солнце, и подобно ему движутся по прямым линиям по всем направлениям и раньше или позже неизбежно сталкиваются и превращаются в прах – «космическую пыль». Из последней путём сгущения формируются новые миры и т.д. Таким образом, общий закон, что всё живущее рождается, живёт некоторое время и погибает, применим не только к живым существам, обитателям нашей Земли, но также и к небесным телам.

Человеческий гений изобрёл два инструмента, дополняющие слабые способности нашего глаза: микроскоп, дающий нам возможность видеть бесконечно малые предметы, благодаря чему открыт новый, до того неизвестный мир мельчайших живых существ, и телескоп, способствующий изучению неба. Фотография и спектральный анализ дали возможность исследовать небесные тела, определить их химический состав, причём оказалось, что вся Вселенная, начиная от инфузорий и кончая небесными телами, построена из одного материала, сотни различных кирпичей, так называемых элементов. Эти же два способа исследования дали возможность определить вес небесных тел и скорости их движения. Открыт великий Ньютоновский закон всемирного тяготения, изучены свойства материи и силы (энергии). А в последнее время исторгнута у природы ещё одна тайна – радиоактивные вещества.

Неверно и гордое мнение натуралистов, что построенное ими здание естествознания закончено и больше открытий в этой области быть не может: полная несостоятельность этого мнения доказана радиоактивными веществами, открывшими громадное поле для дальнейших исследований и открытий.

Остаётся третье мнение, представителем которого является Дюбуа-Раймон: между материальными и духовными явлениями существует пропасть, через которую человеческий ум никогда не перешагнёт. Я охотно присоединился бы к этому мнению при условии, если бы слово «никогда» было заменено словом «пока». Я всецело разделяю убеждение немногих оптимистов, которые верят, что раньше или позже человеческий ум перешагнёт через эту пропасть и проникнет в сокровенные тайны духовных и вообще трансцендентальных явлений. Для такой веры имеются все данные.

Прежде всего надо помнить, что головной мозг современного культурного человека представляет громадное поле для дальнейшего развития. Известный венский психиатр и психолог профессор Мейнерт утверждает, что в коре больших полушарий современного культурного человека имеется от 600 до 1200 миллионов клеток, из которых каждая может служить вместилищем для определённого представления или понятия, а число представлений у самых развитых людей в несколько раз меньше. Следовательно, в коре имеется масса пустых амбаров, готовых принять новые представления. Но умственные способности человека зависят не только от количества клеток, но и от качества их, а также от количества и качества ассоциационных путей (нервных волокон, соединяющих отдельные клетки и группы их), эти элементы совершенствуются и качества их передаются по наследству.

Но этого мало. Вспомним в нескольких словах биографию человечества. Биологи единогласно утверждают, что первыми обитателями земли были простейшие животные – амёбы и инфузории. Путем постоянной эволюции и дифференциации развилась вся современная фауна земли, возглавляемая человеком. Между человеком и высшими обезьянами существует близкое кровное родство. Но обезьяна, вопреки мнению Дарвина, не предок человека. Предком обоих этих видов были обезьянообразные животные[123]. От них пошли два параллельных поколения, из которых одно достигло до развития нынешних высших обезьян (горилла, оранг-гутанг [так в тексте – Ред.], шимпанзе), а другое вследствие каких-то неизвестных счастливых обстоятельств превратилось в человека. По утверждению знаменитого анатома Гексли, анатомически высшие обезьяны очень близки к человеку, ближе, чем к низшим обезьяна, но психически неизмеримо ниже – они совершенно не способны к абстрактному мышлению[124]. Много лет тому назад в Гамбургском зоологическом саду делались попытки к изучению обезьяньего языка, на граммофоне запечатлевались звуки, издаваемые обезьянами при различных состояниях. И какая разница между этими звуками и речью современного культурного человека, способного выражать самые тонкие чувства, самые тонкие изгибы души, высшие идеи. Далее надо иметь в виду, что сознательная жизнь человечества длится немного тысячелетий, что человечество переживает период ранней юности, даже, пожалуй, младенчества. И этот гениальный младенец, одарённый искоркой Божьей и недаром гордо присвоивший себе названия Homo sapiens (мудрый человек), сидя на крошечной земле, сумел обнять своим умственным взором всю Вселенную и сделать все громадные открытия, краткий перечень которых я только что сделал.

Если бы сто лет тому назад кто-либо предсказал изобретение телефона, граммофона и радиотелеграфа, то разве не смеялись бы над этим «фантазёром»; разве кто-нибудь поверил бы, что человек, в силу закона всемирного тяготения прикованный к земле, победит этот закон, поднимется ввысь и будет путешествовать по воздуху, как по суше и воде.

Пройдут десятки тысяч лет, и путём постепенной эволюции разовьётся новый человек – сверхчеловек (Übermensch), который будет так же высоко стоять над нынешним человеком, как последний над обезьянообразными предками. В течение немногих тысяч лет коллективному человеческому уму удалось приподнять небольшой уголок в завесе, скрывающей природу, и заглянуть туда одним оком; пройдут десятки тысяч лет, и человеку удастся сорвать завесу, и пред его умственным взором предстанет обнажённая природа.

Древние египетские жрецы были носителями всего человеческого знания: они были представителями религии и философии, они были натуралистами (астрономами) и врачами. С течением времени разные отрасли знаний разошлись, появились специалисты разных отраслей знаний и создался даже конфликт между религией и естествознанием.

В настоящее время замечается обратное явление: естествознание стремится ассимилировать медицину (Пастер и Мечников, сделавшие так много для теоретической и практической медицины, не были врачами) и отчасти философию (натурфилософия), вместе с тем замечается стремление к примирению науки с религией.

Настанет момент, когда все отрасли человеческого знания сольются в одно всеобъемлющее знание, которое раскроет все тайны природы, поймёт явления не только чувственные, но и сверхчувственные.

Сбудутся смелые предсказания химиков (Бертело) и радиологов (Содди) и настанет золотой век: исчезнет вражда, борьба за существование, соперничество не только между индивидуумами, но и между народами; настанет рай земной. Это – моё научное кредо.

Глава 30

Важнейшие явления и события в жизни русских евреев и в общегосударственной жизни за последнюю четверть XIX века. Сионизм

Я хочу поделиться своими воспоминаниями о важнейших событиях и явлениях как в жизни русских евреев, так равно и в общегосударственной жизни за последнюю четверть прошлого, XIX века.

На первом плане я имею в виду великое национальное движение среди евреев, возникшее и расцветшее во второй половине прошлого столетия, – сионизм. То немногое, что я намерен напомнить об этом национальном движении, я говорю не «фронту сионизма», который, без сомнения, в этом отношении более осведомлён, чем я, а «тылу» и читателям-христианам, в руки которых может попасть настоящий мой скромный труд. Я придаю особенное значение этому вопросу и не могу обойти его молчанием потому, что не могу представить себе еврея, который не лелеял бы мечты о создании еврейского гнезда, еврейского «дома». Если молодые народы, недавно выступившие на историческую арену, имеют каждый клочок земли, которые считают своим отечеством, то неужели старый еврейский народ должен составлять печальное исключение? Тот народ, который первый провозгласил великую идею монотеизма и заветы которого восприняло всё культурное человечество; тот народ, который создал величайшую литературу и внёс значительную лепту в общую сокровищницу человеческого знания… Но на какую же землю могут претендовать евреи, как не на ту, которую предки завоевали после упорной борьбы; на которой они основали государство, существовавшее почти тысячу лет и павшее после отчаянного сопротивления под ударом более сильного врага. На какую же страну могут претендовать евреи, если не на ту, в которой они основали первый в мире величественный храм единому Богу, в которой раздавался вещий глас пророков и которую, несмотря почти на двухтысячелетнюю разлуку, они называют не иначе как «Эрец Исроэль», то есть Земля Израиля. О возвращении в эту землю евреи молятся ежедневно.

Но для выполнения всякой национальной идеи необходима активная армия, «фронт», и этот фронт составляют активные сионисты. Однако фронт может тогда иметь успех, когда он находится в тесном контакте с тылом, который снабжает его материальными и моральными средствами; и этим тылом должно быть всё еврейство.

Тяготение евреев к Палестине не прекращалось во всё время рассеяния их. Тоска по Палестине ярко высказывалась как в народном эпосе, так и в поэтических творениях. Также не прекращалось переселение в Палестину, несмотря на всякие опасности и трудности. Тысячи евреев переселялись туда, чтобы провести там последние свои годы и чтобы прах их покоился в Святой земле. Многие добывали горсточку святой земли, которую они завещали положить в их могилу на чужбине. Тяготение евреев к Палестине особенно усилилось в XIX столетии, когда в Западной Европе пробудилось национально-освободительное движение всех народов. В начале 60-х годов стали раздаваться отдельные могучие голоса (М. Гессен, Э. Лоран), которые пропагандировали идеи возвращения евреям прав политической нации. Пользовавшийся большим авторитетом раввин Калишер проповедовал мысль, что евреи, не дожидаясь пришествия Мессии, должны колонизировать Палестину. В конце 60-х годов М. Монтефиоре и представитель Alliance Israëlite Неттер приступили к практическому осуществлению этой идеи, приобрев участок земли близ Яффы для еврейской колонии и основали агрономическую школу там же. В конце 70-х годов несколько лиц приобретают значительный участок земли, на котором затем возникла колония Пейсах-Тыква [Петах-Тиква. – Ред.][125]. Пионером сионизма у нас в Кишинёве был д-р Я. М. Бернштейн-Коган. Не могу не вспомнить один эпизод из эпохи зарождения сионистского движения в Кишинёве. Я пользовал в качестве врача некоего Б. К. Во время одного моего посещения больного родные его говорят мне: «Хотите видеть интересное представление?» – «В чём дело?» – «Во дворе, в сарае д-р Бернштейн-Коган собрал кружок мальчиков и девочек и проповедует им сионизм». Я поинтересовался и пошёл в сарай. Я. М. сидел на табурете перед столиком, а на скамейках сидела пара десятков молодых людей обоего пола, перед которыми д-р развивал идеи и цели сионизма. Когда я вышел, я подумал – чудак этот доктор, теряет драгоценное время на проповедование какой-то фантазии; и перед кем? Перед мальчиками и девочками. Прошли годы, и эти мальчики и девочки превратились в зрелых людей и вошли в тот фронт сионизма, о котором я упомянул.

Бывшие на юге России в начале 80-х годов еврейские погромы усилили стремление к эмиграции, главным образом в Палестину. У нас в Кишинёве по инициативе и под руководством упомянутого уже доктора Левентона образовался кружок, в котором участвовал и я, задавшийся целью тем или иным путём способствовать улучшению положения евреев. Должен заметить, что погромы последней четверти XIX века были «игрушкой» в сравнении с кровавыми событиями 1903 и 1905-х годов, а тем более – с ужасами, имевшими место позже на Украине. Но в конце XIX века с «непривычки» евреи сильно реагировали на них. Тяжёлое впечатление произвело на наш кружок известие, что на Берлинском конгрессе, созванном для выработки условий мира между Турцией и Россией[126], представитель последней князь Горчаков, когда поднялся вопрос о положении русских евреев, категорически запротестовал, ссылаясь на то, что никто не вправе вмешиваться во внутренние дела России. Этот же Горчаков, когда зашла речь о предоставлении равноправия евреям во вновь сформировавшихся государства (Румынии, Болгарии, Сербии и Черногории), также пытался, но безуспешно, воспрепятствовать равноправию, указывая на то, что будто евреи уклоняются от всякого производительного труда. Наш кружок решил превратиться в общество поощрения евреев к земледельческому труду. Двум молодым членам кружка, мне и покойному доктору Флисфейдеру, было поручено выработать устав этого общества. Устав министром не был утверждён[127]. Тогда наши силы были направлены к способствованию эмиграции, и на первом плане имелась в виду Палестина. Для ознакомления с условиями в Палестине туда нами был делегирован известный Иосиф Рабинович, который, к сожалению, тогда ещё пользовался нашим доверием. Рабинович привёз отчаянный отзыв об этой стране, которая, по его словам, представляет дикую пустыню. И мы вынуждены были направлять свои слабые силы на эмиграцию в Америку. В других еврейских центрах порыв, преимущественно молодёжи, был гораздо сильнее: учащиеся бросали школы и шли в Палестину. В России и в других странах образовались кружки палестинофилов (друзей Сиона), которые стремились не только к основанию в Палестине земледельческих колоний, но ещё в большей мере к подъёму самосознания путём изучения еврейского языка, истории и литературы. И свершилось чудо: древнееврейский язык, который все считали мёртвым, воскрес. Посещая в качестве врача различные еврейские дома, я бывал нередко свидетелем, как дети обоего пола свободно разговаривали на древнееврейском языке; мне приходилось нередко видеть детей, погружённых в чтение книжки, и, к своему удивлению, я убеждался, что книжка (видимо, повесть или рассказ) написана на древнееврейском языке.

В 1890 году был утверждён устав Общества вспомоществования евреям – земледельцам и ремесленникам в Сирии и Палестине, и был также утверждён Комитет этого Общества в Одессе. Но мы все, спешившие записаться членами этого общества, были разочарованы, так как утвержденный устав совершенно не соответствовал представленному проекту: обществу не разрешалось так или иначе способствовать эмиграции евреев в Палестину, что, собственно, составляло главную задачу Общества. Были сильные защитники сионистской идеи и среди христиан. Так, известный путешественник сэр Лоуренс Олифан усиленно хлопотал пред турецким правительством о разрешении евреям основывать колонии в Палестине; впрочем, у нас в Кишинёве циркулировало предположение, что он преследовал прозелитические цели. Зато наряду с этим сионизм встречал врагов и среди евреев. С одной стороны, против сионизма восстали ассимилированные и обеспеченные классы, в особенности германские патриоты, которые высказывали опасение, что сионизм усилит антисемитизм; с другой стороны, фанатики, видевшие в сионизме противоречие их религиозному мировоззрению.

К концу прошлого столетия среди палестинофилов вырисовываются три течения: 1) духовные палестинофилы – их главная цель не колонизация Палестины, которая должна идти самостоятельно, а национальное воспитание новых поколений и развитие в еврействе национального самосознания, 2) практические палестинофилы, которые считали главной задачей колонизацию (инфильтрацию) Палестины. Наконец, третье течение, созданное Теодором Герцелем [так в тексте. – Ред.], – политический сионизм, который проповедует созданию в Палестине еврейского государства.

В 1897 году в Базеле состоялся первый конгресс сионистов, в котором, главным образом, решено было приступить к усиленной деятельности пред европейскими государствами в смысле санкционирования еврейского «дома» в Палестине. В 1900 году был четвёртый съезд сионистов в Лондоне для возможного объединения различных течений в сионизме.

Таково было положение сионизма в конце описываемой нами эпохи – во второй половине XIX века.

О дальнейшем движении и развитии сионизма в текущем столетии мы поговорим впоследствии.

Глава 31

Религиозное движение, созданное Иосифом Рабиновичем

В последней четверти 19-го столетия в Кишинёве возникло национально-религиозное движение евреев, созданное Иосифом Рабиновичем. Движение это в противоположность сионистскому не нашло никакой почвы в широких кругах еврейства; как фейерверк оно вспыхнуло, и как фейерверк быстро погасло, не оставив никакого следа.

Иосиф Рабинович родился в Оргеевском уезде, в детстве изучал Талмуд, в котором, по-видимому, приобрёл солидные познания. Уже сравнительно взрослым поступил он в Оргеевское уездное училище, по окончании которого он занялся сначала торговлей, а затем приехал в Кишинёв и стал заниматься адвокатурой в бывшем тогда коммерческом суде. С Рабиновичем я стал встречаться довольно часто в одном знакомом доме. Постоянные темы разговора были погромы, произошедшие на юге России. Рабинович высказывал следующую мысль: волей судьбы евреи рассеяны среди христианских народов, которые питают к ним вражду; но эту вражду можно уничтожить. На наше замечание, что причин вражды христиан к евреем много, и расовая и религиозная и ещё в большей мере экономическая, Рабинович загадочно замечал: «есть средство». В созданный д-ром Левинтоном «кружок» был приглашён и Рабинович, который тогда впервые выступил на общественную арену. По возвращении из Палестины, куда он нами был делегирован, Рабинович сначала осторожно в кругу родственников и близких, а затем и открыто стал проповедовать следующее учение. Ограничения и стеснения заставляют многих евреев перейти в христианство, причём, как показывают наблюдения, многие ренегаты сами и ещё больше их потомство становятся юдофобами. Для устранения этого печального факта и примирения с христианами необходимо, чтобы евреи отказались от надежды на пришествие Мессии и признали, что Мессия уже давно пришёл в лице Иисуса Христа; при этом евреи должны сохранить свою религиозную самобытность: обрезание, соблюдение субботы и исторических еврейских праздников и богослужение на древнееврейском языке. Вскоре о пропаганде Рабиновича узнал господин Фальтин, пастор и миссионер Лондонского Общества распространения христианства[128]. Он принял Рабиновича и его учение под своё покровительство. Вот что пишет Фальтин в Лондон в своем отчете за 1884 год: «сверх нашей скромной работы на Божественной ниве – обращения израильтян к своему Царю и Богу, Господь открыл нам неожиданно обширное поле к распространению царства Его». И затем сообщает о созданном Рабиновичем национально-религиозном иудео-христианском движении.[129]

Это сообщение было напечатано в лондонской газете «Times» и перепечатано во многих европейских и даже американских газетах. Дошло оно до профессора Дейлича[130], известного переводчика евангелия на древнееврейский язык, и Дейлич в редактированном им журнале весьма сочувственно отнесся к затее Рабиновича. Как же реагировало на пропаганду Рабиновича кишинёвское еврейское общество? Как человек, по своей профессии и общественной деятельности сталкивающийся со многими лицами, я могу сказать, что еврейское общество отнеслось к затее Рабиновича равнодушно-презрительно. Распространённые в Кишинёве две одесские газеты реагировали различно: ретроградная и антисемитская газета «Новороссийский Телеграф»[131] взяла движение, вызванное Рабиновичем, под свою защиту, а либеральный «Одесский листок»[132] отнёсся отрицательно. Своей политической газеты в Кишинёве тогда не было. Крайне отрицательно высказался о Рабиновиче и его учении еврейский журнал «Гамейлиц»[133], который в номере 71 за 1884 год называет Рабиновича негодяем, отступником, чуть ли не сумасшедшим. Далее «Гамейлиц» выражает сожаление, что Рабиновичу удалось отуманить глаза такому «высокочтимому и глубоко учёному мужу, как профессор Дейлич». Последний не оставил этого без ответа, и завязалась горячая полемика между профессором и «Гамейлицем». Что касается отношения к затее Рабиновича представителей православия, то в «Кишинёвских епархиальных ведомостях»[134] появился следующий отзыв: «Учение Рабиновича представляет собой нечто среднее между христианством и еврейством; Рабинович позволяет себе по своему усмотрению одно исключить из христианства, другое из иудейства, что недопустимо». Наконец, высший представитель православия местный архиепископ Сергий нигде открыто не высказывался по поводу иудео-христианского учения; но, по имеющимся у меня достоверным сведениям, он относился безусловно отрицательно по следующим мотивам, с которыми, мне кажется, нельзя не согласиться: чтобы евреи массами пристали к новому учению – мало вероятия, ибо еврей, намеревающийся уйти от еврейства, перейдёт в религию определённую и давно существующую; зато имеется опасность, что православные люди усмотрят в учении Рабиновича примирение Нового Завета с Ветхим и пристанут к этому учению, образуя таким образом ещё одну секту. Благодаря протекции пастора Фальтина, Рабиновичу было разрешено устроить храм для «израильтян Нового Завета». На фасаде этого храма красовалась на древнееврейском и русском языках следующая надпись: «Итак твёрдо знай весь дом Израиля, что Бог соделал Господом и Христом сего Иисуса, которого вы распяли»[135]. Весь храм вмещал до 200 человек. Против сидений у стены устроен был аналой; над ним изображены были на древнееврейском языке 10 заповедей, а по бокам начертаны с одной стороны – молитва «Отче наш», а с другой – символ веры израильтян Нового Завета. По субботам и христианским праздникам Рабинович совершал богослужение на древнееврейском языке и говорил проповеди на жаргоне[136]. Когда в молитвах упоминалось имя Иегова, он так и произносил это слово, тогда как евреи, как известно, вместо этого слова обыкновенно говорят Адонай[137]. Этим Рабинович хотел подчеркнуть, что Мессия уже пришёл. Он сам и последователи его сидели в храме без шапок[138]. Хотя вначале Рабинович создавал еврейскую секту, признающую Христа Мессией, однако в своих проповедях он стал уже призывать к созданию чисто христианской секты: «Да воззрим же, братья, на Того, которого пронзили. Он был первородный и единородный Сын Божий» (речь в страстную пятницу 1 апреля 1886 года).[139]

В речи от 5 июня 1886 года имеется такое место: «Да Христос всё. Он первородный сын Бога. Он – Тора. Он – Бог».

Вместе с тем в речах Рабиновича встречаются такие отзывы по адресу евреев, каких не позволил бы себе никакой антисемит. Так, обращаясь к слушателем со словами «любезные братья», он говорит: «Проклятие охватывает нас с каждым днём всё более и более», «народ избранный стал народом проклятым» и т.п[140].

По приглашению из Берлина Рабинович отправился туда. В Берлине было решено, что Рабинович должен креститься, и для этого он поехал в Лейпциг, где принял крещение от конгрегационного пастора[141]. Шаг этот имел роковые последствия для всей затеи Рабиновича. Его немногочисленные адепты, которые раньше смотрели на него как на реформатора иудейства, узрели в нём обыкновенного прозелита и отшатнулись от него. Отстав также и от еврейства, они приняли крещение от пастора Фальтина. Последний, видимо, обиженный тем, что Рабинович, решив креститься, отвернулся от него, совершенно охладел к Рабиновичу, что видно из дальнейших его отчётов в Лондон; и Иосиф Рабинович остался одинок. Вскоре он умер, здание храма «израильтян Нового Завета» перешло в частные руки, и от всей затеи Рабиновича осталось скромное кладбище, на котором похоронен он сам и несколько его близких родственников[142].

Глава 32

Кровавый навет. Кутаисское дело

Я хочу сказать несколько слов об одном прискорбном и позорном явлении, которое встречалось весьма часто в средние века, но совершенно исчезло в Западной Европе в последние два столетия. В России оно периодически вспыхивало ещё во второй половине истекшего столетия и даже в нынешнем. Я имею в виду нелепые обвинения евреев в употреблении для своих религиозных надобностей христианской крови. В частности, я намерен напомнить о знаменитом Кутаисском процессе.

Исторически с несомненностью установлено, что древние римляне обвиняли в этом страшном преступлении первых христиан. Когда христианство окрепло, эти обвинения к концу второго столетия исчезли и не проявлялись в течение целого тысячелетия. Но вот с 12-го столетия настала мрачная эпоха господства инквизиции. Многие тысячи людей гибли на эшафоте и на кострах по обвинению в безверии, колдовстве, в сношениях с дьяволом и т.п. И то самое обвинение, которое предъявлялось язычниками к первым христианам, обрушилось теперь со стороны христиан на евреев. Надо иметь в виду, что обвинение евреев было для многих весьма выгодно.

Дело в том, что рыцарство, жившее нерасчетливо и выше своих средств, состояло постоянным должником у евреев. Осуждение же и казнь кредиторов по тогдашнему закону отдавало их имущество духовенству, а должников освобождало от долгов. А всякое обвинение обязательно кончалось осуждением и казнью, ибо обвиняемые готовы были признать себя виновными в каком угодно преступлении для того, чтобы смерть избавляла их от невыносимых инквизиторских пыток. Для иллюстрации укажу на следующий несомненный исторический факт, имевший место в более позднее время. В 1590 году в Эрзеруме судили еврея по обвинению в убийстве христианина. Обвиняемый сознался и был сожжён. Вскоре мнимый убитый оказался живым. Целый ряд пап, начиная с Иннокентия IV в 1247 году и кончая Климентом XIII и XIV в 18-м столетии, издавали буллы, эдикты, указы, защищавшие евреев от нелепого навета, причём откровенно указывали на истинную причину обвинений: «некоторые духовные и светские князья», говорится в одной булле, чтобы не по праву присвоить себе имущество евреев, выдумывают против них безбожные обвинения.[143] Такие же указы издавались императорами и королями. Лютер также выступал защитником евреев. Но обвинения евреев были слишком выгодны, и они повторялись в Европе вплоть до 17-го столетия, когда в Европе последовало общее смягчение нравов[144].

Польские короли, начиная с Болеслава (1264 год) и кончая Августом III (1762 г.), все защищали евреев от нелепого навета[145]. Что касается России, то император Александр I 6 марта 1817 года издал указ, в котором требовал, «чтобы впредь евреи не были обвиняемы в умерщвлении христианских детей… по одному предрассудку, что якобы они имеют нужду в христианской крови». Но уже в царствование того же государя возникло «Велижское дело», которое тянулось с 22 апреля 1822 года по 1830 год, когда Государственный Совет оправдал евреев, а доносчиц и ложных свидетелей осудил.[146]

При Николае I в Кременце жил в нищете учёный еврей Левензон. Он написал несколько сочинений и в одном доказывал, что евреи не употребляют христианской крови. Это сочинение было переведено на английский язык и в таком виде попало в руки англоману князю Воронцову. При встрече с министром Уваровым Воронцов ознакомил его с этим сочинением, а последний при случае доложил об этой книге Николаю I, который назначил нищему философу пожизненную пенсию[147]. Граф Уваров как-то был проездом в Кременце и посетил Левензона. Указ Александра I, милостивое отношение Николая I к автору сочинения, доказывающего нелепость кровавого навета, и посещение министром Уваровым автора этого сочинения оказали влияние на администрацию, и обвинение евреев в убийстве христианских детей на время заглохло. Но в 1850 году возникло так называемое Суражское дело, по которому Монтефиоре списался с князем Воронцовым. Последний ответил, что серьёзных улик против евреев нет и что он евреев освободил.

Интересен следующий эпизод. В 1871 году в газете «Современные известия» появилось следующее сообщение: «Если до сих пор ещё некоторые сомневались в справедливости обвинения, что евреи употребляют христианскую кровь, то теперь всякое сомнение исчезло». В Перми перед Пасхою похищен был мальчик. Сделан был обыск у одной еврейки, и полиция собиралась уже уходить, когда одному пришла счастливая мысль постучать по стене, и в одном месте послышался звук пустоты. Содрали обои, и в потайном шкафу висел зарезанный мальчик вниз головой, а под ним чаша с кровью. «Повторяем, – говорит газета, – что факт этот несомненен».

Нетрудно представить себе, какое впечатление произвела эта заметка, перепечатанная в других газетах. Киевский раввин г. Цукерман телеграфировал Пермскому губернатору, который телеграфно же ответил, что это сообщение «чистый вымысел»[148], и таких сообщений было немало. Во все времена евреи находили защитников от нелепого обвинения; среди них следует отметить профессора Франца Дейлича, Меера и других. В России защитником евреев от кровавого навета выступил в царствование Николая I, как мы уже сказали, еврейский ученый Левензон, а в 1861 году известный профессор Хвольсон, который в своей книге «О некоторых средневековых обвинениях против евреев» научно доказал нелепость этого обвинения.

В 1876 году появилась книга Лютостанского, в которой автор силится доказать, что евреи употребляют христианскую кровь. Книга Хвольсона было мало распространена, а книга Лютостанского всячески рекламировалась, выдержала несколько изданий, разошлась в огромном количестве экземпляров и, без сомнения, оказала своё действие. Чтобы судить о добросовестности автора, достаточно указать на следующий факт. Лютостанский сообщает, что в привилегии, данной евреям Казимиром Великим[149], упоминается между прочим о запрещении евреям красть детей. Хотя нелепость такого утверждения очевидна, ибо нельзя допустить, чтобы в привилегии говорилось о запрещении, но профессор Хвольсон проверил ссылку на эту привилегию, и оказалось, что в ней устанавливается запрещение красть еврейских детей, ибо бывали нередко примеры, когда ревностные католики похищали еврейских детей и обращали их в католичество.

Сам Хвольсон рассказывал, что его коллеги по университету упрекали его в том, что он не опровергал Лютостанского, Хвольсон на это отвечал, что не подобает профессору вступать в полемику с извозчиком. Но нам думается, что такое оправдание несостоятельно, ибо общественные интересы должны подавлять самолюбие. Какое влияние имела книга Лютостанского, видно между прочим из того, что к первой части её приложено письмо Московского генерал-губернатора князя Долгорукова, который благодарил Лютостанского за присланную прекрасную книгу.[150] И я убеждён, что эта книга подготовила почву к возникновению громкого Кутаисского дела.

Сущность этого процесса вкратце следующая: 4 апреля 1878 года пропала христианская малолетняя девочка Сарра Медебадзе и 6 апреля был найден её труп. Народная молва обвинила нескольких евреев в похищении и убийстве девочки, в то время, когда она, возвращаясь из леса домой, пересекла дорогу, по которой ехали евреи. Местные власти разделили это предположение, и началось «дело».

Я пережил после этого два громких «еврейских» процесса – Дрейфуса и Бейлиса, которые взволновали весь культурный мир. Но я категорически утверждаю, что Кутаисский процесс, на который в Западной Европе слабее реагировали, на русское еврейство и в частности на меня лично произвёл более значительное впечатление. Заволновался и Петербург, откуда были делегированы двое защитников – Александров (знаменитый защитник Веры Засулич) и Куперник. Первый взял на себя защиту подсудимых и с железной логикой, предъявляя составленную им карту местности, доказал, что девочка Сарра физически не могла очутиться близ проезжавших евреев, а второй выяснил всю нелепость кровавого навета. Коронный суд оправдал всех подсудимых, а судебная палата, куда дело поступило по протесту прокурора, приговор утвердила. Но этим дело не кончилось. Разгорелась полемика между газетами и, что ещё гораздо более привлекло общественное внимание, полемика между профессором Хвольсоном и знаменитым историком профессором Костомаровым. По поводу Кутаисского дела Хвольсон выпустил брошюру: «Употребляют ли евреи христианскую кровь». В этой брошюре Хвольсон между прочим рассказывает, что когда в начале 60-х годов возникло «Саратовское дело»[151], при Министерстве внутренних дел была учреждена комиссия, которая должна была рассмотреть отобранные у подсудимых книги и вообще исследовать вопрос, употребляют ли евреи христианскую кровь для своих религиозных целей. Между отобранными книгами была одна, заключавшая в себе молитвы и песни в первые два вечера еврейской Пасхи. При этой книжке была картинка, на которой изображены были люди, режущие детей и выпускающие их кровь в ванну. Под картинкой была подпись на древнееврейском языке, которую, однако, никто прочесть не мог. Картинка эта производила такое впечатление, что люди, раньше не верившие в грубый предрассудок, увидев её, приходили к твёрдому убеждению, что евреям нужна христианская кровь. Когда книжка с картинкой дошла до Петербурга и была передана профессорам Левензону [Левисону. – Прим. ред.] и Хвольсону, то они, осмотрев картинку, разобрали надпись. Оказалось, что надпись, хотя и изображённая еврейскими буквами, была сделана по-испански[152], а картинка изображала египтян, режущих еврейских детей, чтобы приготовить ванну для фараона, который, по преданию, лечился ваннами из крови от проказы[153]. Г. Костомаров высказался в ответной статье, помещённой в «Новом Времени»[154], что он допускает существование еврейской секты, употребляющей христианскую кровь. Возник письменный диспут между обоими профессорами, и Хвольсон в корректной форме, но вполне научно, доказал несостоятельность доводов известного историка. Так закончилось это знаменитое дело.

Глава 33

Дело Дрейфуса

В 1895 году в Париже выплыл громкий процесс Дрейфуса. Я думаю, что буду недалёк от истины, если скажу, что история едва ли знает другой пример, когда бы процесс одного лица, и притом занимающего довольно скромное общественное положение, так взволновал бы весь культурный мир, как «Дело Дрейфуса». В тихом и далёком от Парижа Кишинёве все сознательные элементы, в том числе и я, были увлечены этим делом, волновались, жадно ловили всякие известия о ходе дела и возмущались и негодовали, когда видели явное пристрастие как следователей, так и судей. Много лет спустя, когда я в 1920 году участвовал в качестве представителя от Бессарабии на Всемирном еврейском съезде в Карлсбаде, я слышал мудрые слова Наума Соколова: «Евреи, рассеянные по всему земному шару, всё же составляют одно целое, один коллективный организм. И лучше всего это видно из того, что, подобно индивидуальному организму, чувствующему боль при уколе мизинца, так точно огромный еврейский коллективный организм испытывает боль, когда где-либо на земном шаре страдают евреи». И эти мудрые слова вполне подтвердились на процессах Кутаисском, Дрейфуса, и позже Бейлиса.

Суть процесса Дрейфуса следующая. Блестящему и богатому артиллерийскому офицеру Альфреду Дрейфусу было предъявлено тягчайшее для военного обвинение в измене; в том, что он передал германскому военному агенту в Париже какие-то важные документы. Доносчиками и обвинителями выступили два офицера – Эстергази и Анри, которые сами потом оказались изменниками[155]. Военные власти поверили доносчикам, Дрейфус был судим и осуждён, разжалован и сослан на далёкий Чёртов остров. Но на этом дело не закончилось. Новый начальник справочного бюро полковник Пикар усомнился в виновности Дрейфуса и высказал мнение, что действительным виновником является сам Эстергази. Известный писатель Эмиль Золя опубликовал в защиту Дрейфуса свое знаменитое «J’accuse» (Я обвиняю). Но военное начальство поощряло всё, что говорилось во вред Дрейфусу, и душило всё, что служило к его защите[156]: Пикар был переведён в Тунис, а Золя за обвинение военных властей был судим и приговорён к тюремному заключению. И знаменитый писатель должен был бежать в Англию. Но общественное мнение не успокоилось, и под его давлением дело было вновь пересмотрено. Невзирая на то, что германский агент заверил суд честным словом, что он никогда в сношениях с Дрейфусом не состоял, а получил документы от другого лица, Дрейфус вновь был осуждён, хотя признали смягчающие обстоятельства. Президент Лубэ помиловал Дрейфуса, но он этим не удовлетворился и для реабилитации себя требовал возобновления дела, в чём правительство ему отказало.

Многим может показаться странным, что я в своих воспоминаниях уделяю много места процессам Кутаисскому, Дрейфуса, а потом и Бейлиса, в то время, когда я лично никакого касательства к этим процессам не имел. Но если иметь в виду те переживания, те волнения, которые испытывала подавляющая часть еврейства, в том числе и я, если вспомнить, что все три процесса интересовали не как личные, ибо личность подсудимых было совершенно неизвестна, а как принципиальные, ибо в основе их лежали – в делах Кутаисском и Бейлиса жестокое средневековое суеверие, а в деле Дрейфуса нескрываемой антисемитизм, то мне кажется, нельзя не согласиться, что в своих воспоминаниях обо всём пережитом я не мог обойти молчанием эти события. Должен ещё заметить, что во время всех этих процессов довольно откровенно высказывалось, что евреи действуют «золотом». Во время процесса Дрейфуса французская пресса прямо писала, что образовался специальный дрейфусовский синдикат, располагающий громадными суммами. И это было мнение не только французской прессы. Для курьёза расскажу следующий факт. Я как-то зашёл во врачебное отделение Губернского правления и застал там двух своих приятелей – врачебного инспектора и его помощника. «Ах, кстати вы пришли: скажите нам по совести, во сколько вас обложили по делу Дрейфуса?». Я шутки ради назвал крупную сумму, и они мне тотчас поверили и многозначительно переглянулись. Мне, однако, стоило много труда убедить их, что ни я и никто другой в Кишинёве никем не обложены.

Во всём этом процессе одно не подлежит сомнению: Дрейфус пал жертвой антисемитизма, которым в сильной степени была заражена в конце 19-го столетия высшая военная иерархия просвещённой Франции

Глава 34

Революционные движения в России. Русско-турецкая война 1877–1878 годов

Приближаясь к окончанию своих воспоминаний о фактах и событиях второй половины истекшего столетия, я считаю нужным сделать беглый обзор политической жизни в России за этот период времени.

Александр II вступил на престол 18 февраля 1855 года. Это царствование ознаменовалось целым рядом величайших реформ: освобождением крестьян от крепостной зависимости, судебной реформой (гласный суд, присяжные заседатели, адвокатура, институт выборных мировых судей), введением городского и земского самоуправления, всеобщей воинской повинности, новых уставов университетского и гимназий. Вся Россия встретила эти реформы с восторгом и глубокой благодарностью, но нашлись крайние элементы, которые мечтали о республике, коммуне и составили оппозицию правительству. Вначале оппозиция имела характер более невинный, выражаясь в пропаганде социалистических идей среди крестьян и рабочих, но потом приняла характер террористический, проявившийся в убийстве целого ряда должностных лиц, а затем и покушениях на жизнь царя. Благородного, добродушного царя буквально стали травить, одно за другим последовали покушения на государя: Каракозова и Березовского, попытки вызвать крушение поезда под Александровском и под Москвой, взрыв в зимнем дворце. Правительство вынуждено было принять целый ряд репрессивных мер и получился circulus vitiosus[157]: усиление репрессий усиливали террористические выступления и обратно.

В начале 70-х годов начались волнения на Балканском полуострове. Первыми восстали против турецкого владычества босняки и герцеговинцы. Турки в отместку стали свирепствовать в Болгарии. Сербы и черногорцы заступились. На помощь восставшим славянам из России шли тысячи добровольцев, миллионы пожертвований, но официально Россия долго не выступала. Добродушный, мягкосердечный Александр II долго не решался на открытую войну, но вынужден был уступить «общественному мнению», а в действительности давлению кучки бюрократов и камарильи. Официально последние русские цари продолжали именоваться самодержцами; но, как справедливо замечает Карабчевский, они «были безвольными тряпками, игрушками в руках тех или иных бюрократов, правивших Россией».[158]

Были сформированы две армии: одна Кавказская, главнокомандующим который был назначен великий князь Михаил Николаевич, а другая – западная с главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем старшим. Наш Кишинёв ожил: здесь были штабы армии, масса войск, подрядчики и поставщики. Наше медицинское общество тоже ожило. К нему присоединились военные врачи, и оживлённые заседания происходили два раза в месяц: один раз под председательством прежнего председателя Моровского, другой раз под председательством бывшего Одесского окружного военно-медицинского инспектора Приселкова, который был назначен главным медицинским инспектором в действующей армии. Секретарями были д-р Лион и я, и мы были завалены работой по составлению протоколов. Заседания наши были многолюдные, оживлённые и интересные: обсуждались главным образом вопросы военной гигиены и в особенности новый способ лечения ран – антисептический (об асептике тогда еще не знали).

Вот приехал в Кишинёв главнокомандующий Николай Николаевич старший, названный так в отличие от сына Николая Николаевича младшего (верховного главнокомандующего в последней войне). Главнокомандующий поселился в доме Катаржи[159] по Каушанской улице, которая потом была переименована в Николаевскую. Начались смотры войскам, парады. Многие наши врачи поступили на военную службу. Вспоминаю один курьёз. Был у нас аптекарь Выводцев: видя, что многие врачи, его близкие знакомые, поступают на военную службу, и зная, что его родной брат доктор находится в приятельских отношениях с Приселковым, он вздумал также вступить на военную службу, о чём подал прошение Приселкову. Последний, прочитав прошение, смутился и сказал: «К сожалению, не могу удовлетворить ваши ходатайство, ибо по закону провизора мозаики[160] не могут быть приняты на военную службу». На что Выводцев заметил: «Странно, мозаика всегда и везде высоко ценится, а у вас она в полном пренебрежении».

Николай Николаевич вскоре заболел. Пользовали его военные врачи и доктор Моровский. От него я узнал, что великий князь заболел болезнью, которую мы теперь называем аппендицитом. В настоящее время этот термин общеизвестен; тогда же он не существовал, и болезнь, которую мы теперь называем этим именем, называлась тифлитом[161], пери– паратифлитом, то есть воспалением слепой кишки и окружающих тканей. Вскоре к больному прибыл великий хирург Пирогов, но о хирургическом вмешательстве не было и речи. Ныне оперативное лечение аппендицита практикуется с блестящим успехом не только в Кишинёве во всех хирургических отделениях больниц и в специальных хирургических лечебницах, но также и в провинции. Но тогда (ровно 50 лет тому назад) всякая операция, сопряжённая со вскрытием брюшной полости, считалась недопустимой, и если смельчак профессор в клиниках позволял себе производить такие операции, то они давали колоссальный процент смертности. Из этого, однако, не следует делать вывод, что теперь выросло новое поколение более искусных хирургов. Таких мастеров, как Пирогов, Бильрот, Лангенбек и др., и теперь немного. Но сила в том, что общая физиономия лечебных заведений резко изменилась к лучшему, что везде в сколько-нибудь благоустроенных больницах строжайше проводится великий принц «асептики», т.е. соблюдение педантической чистоты во всём, что так или иначе приходит в соприкосновение с раной. Это не значит, конечно, что я хочу умалить значения опыта и искусства.

Великий князь выздоровел, и Пирогов получил орден Белого орла[162]. Пирогову приписывают следующую остроту: «Я ему (т. е. великому князю) дал белого орла, и он мне дал белого орла». Дело в том, что Пирогов прописал великому князю каломель[163], который носит ещё и другое название «aquila alba», т.е. белый орёл.

В моей памяти выплывают два эпизода, относящиеся к моменту болезни великого князя. Пирогов частных больных вообще не принимал, но кто мог хорошо задобрить фельдшера, тому последний устраивал приём у профессора. Вот, одному моему пациенту, туберкулёзному, страдавшему частыми лёгочными кровохарканьями, удалось быть принятым Пироговым. Профессор внимательно исследовал больного, успокоил его и прописал ему лекарство. И вот, больной счастливый, ободрённый, несёт драгоценную ношу – рецепт – в аптеку, но – о ужас: аптекарь говорит ему, что лекарство стоит 14 копеек. Пирогов прописал несколько драхм (тогда десятичная мера у нас ещё не была в ходу) раствора полуторахлористого железа (liquor ferri sesquichlorati). Больной в слезах прибежал ко мне. У него составилось убеждение, что он потерянный человек, ибо, объяснил он мне, профессор, видя его безнадёжное состояние, пожалел его деньги на дорогое лекарство. И я никак не мог его успокоить. Больной опустился, потерял аппетит и сон и через несколько недель действительно умер. Я считаю вероятным, что рецепт в 14 копеек ускорил его смерть.

Второй эпизод – следующий. У больного великого князя ночью дежурил доктор Выводцев. Человек полный, затянутый в мундир, Выводцев пыхтел в жаркой комнате. Это заметил больной и велел доктору снять мундир и накинуть на себя его шинель. «Не смею, Ваше Высочество, – заявил Выводцев, – не имею право надеть платье с генеральными погонами». «Ничего, – сказал великий князь, – тот не солдат, кто не надеется быть генералом». Слова великого князя сбылись. Выводцев после войны получил генеральский чин действительного статского советника[164], затем тайного советника и звание придворного врача; но тем не менее, когда он уже в следующее царствование, Александра III, умер, и похоронная процессия шла по Невскому проспекту, полиция заставила процессию свернуть в сторону и двигаться по второстепенным улицам, ибо сочла «неприличным», чтобы жидовские похороны шли по Невскому.

В начале апреля 1877 года в Кишинёв прибыл государь с блестящей свитой. Государю была отведена квартира в дворянском (губернаторском) доме[165] на Московской улице, которая по этому случаю была переименована в Александровскую.

Я имел возможность дважды внимательно и продолжительное время изучать лицо государя и по нему судить о душевном состоянии царя. В Кишинёв прибыла из Харькова пехотная дивизия, которая в ожидании смотра царя расположилась на полицейской площади[166] и прилегающих улицах. Местность эта тогда имело далеко не тот вид, что сейчас. Зданий судебных установлений и Городского банка ещё не было, на всей площади не было ни одного деревца, и в ту зиму она представляла сплошное болото. Также не было и монументального здания городской думы, а на её месте было здание пожарной команды, – конюшни, каланча и проч. Не было также домов, что против полицейской площади, и там среди пустой улицы стоял небольшой домик, где помещалось нотариальная контора моего товарища по гимназии Андреева. Здесь я устроился на возвышенном месте, удобном для наблюдения. Мостовых в Кишинёве совершенно не было, и в эту сырую, дождливую зиму, благодаря многочисленному обозу и артиллерии, улицы были совершенно разбиты и во многих местах стали не только непроходимыми, но и непроезжими. На более бойких местах на тротуарах стояли извозчики и за пятачок перевозили через улицу на противоположную сторону. Там после трудного путешествия, сопровождавшегося криком и гиком, они отдыхали в ожидании новых пассажиров. Только что прибывшим усталым войскам предстояла такая дилемма – или продолжать стоять, или опуститься в грязь. На площади уже находился главнокомандующий со свитой, когда дали знать, что государь едет. Но ехать посреди улицы было очень трудно, и государь поехал по тротуару, а за ним растянулась длинная в одну лошадь кавалькада многочисленной свиты. Начался смотр. Я всматривался в физиономии солдат, – они имели вид усталый и унылый, даже присутствие любимого царя не ободряло их. Я всматривался в лицо государя, оно было серьёзно и печально, и мне показалось, что он страдает при мысли, что по его мановению эти люди идут на страдания и смерть. И только лица «блестящей» свиты сияли. Второй раз я имел возможность близко изучать выражение лица царя 12 апреля на Рышкановке при объявлении войны. Лицо государя была ещё пасмурнее, ещё печальнее, чем на Полицейской площади, и многие уверяли, что, когда государь «поздравил» войска с походом, у него по щеке скатилась слеза. В тот же день войска перешли Прут и вступили в пределы Румынии, а на Кавказе в пределы Турции.

Была ли это война популярна? Впечатление, вынесенное мною тогда, было, что она не была популярна. Раздавались голоса: «Мы идём освобождать балканских славян от жестокого турецкого ига, а им живётся лучше, чем русскому мужику». Настроение солдат было подавленное, пессимистическое. У моей сестры, например, квартировало несколько солдат. Собираясь в поход, они попросили пустые бутылки для воды. Сестра им дала и в шутку сказала: смотрите же, привезите мне бутылки обратно. «Нет, барыня, – ответили они, – и мы не вернёмся, и Ваши бутылки пропадут». И подобные заявления я слышал от многих солдат. В Румынии к русским войскам присоединилась румынская армия под начальством князя Карла[167]. И молодая румынская армия во всё время войны шла об руку с русской, не уступая ей в стойкости и храбрости. После двухмесячной стоянки в Румынии, во время которой у нас в Кишинёве и, без сомнения, по всей России немало волновались в ожидании опасной переправы через Дунай, последняя совершилась в начале июня при ничтожных потерях. Началась война.

Николай Николаевич и его окружение уверяли, что предстоит им приятная «военная прогулка», но на деле оказалось иное: турки оказывали отчаянное сопротивление, много крови русской и румынской было пролито (под одной Плевной легло несколько десятков тысяч людей), прежде чем соединённые армии в половине февраля 1878 года подступили к Константинополю. Султан просил мира, и 19 февраля (день вступления Александра II на престол) был заключён Сан-Стефанский мирный договор. Главнокомандующий поспешил поздравить государя, находившегося тогда в Петербурге.

Россия вздохнула свободно. Но тут вмешалась коварная Англия, которая не согласилась на условия договора и придвинула свой флот к Константинополю. Австрия тоже приняла угрожающее положение[168]. Лишь в июне того же, 1878 года на конгрессе в Берлине под председательством «честного маклера» Бисмарка были выработаны и утверждены окончательные условия мира, которые в значительной мере сузили условия Сан-Стефанского договора. В результате войны Румыния, Сербия и Черногория получили полную независимость; Болгария стала вассальным, но вполне самостоятельным княжеством, восточная Румелия оказалась под властью султана, но получила административную автономию. Россия получила Измаильский уезд от своей союзницы Румынии, которая в свою очередь получила Добруджу. В Азии Россия получила Ардаган, Карс и Батум с округами. Зато государства, не участвовавшие в войне и не понесшие никаких жертв, получили львиную долю наследства от Турции: Австрия заняла Боснию и Герцеговину, а Англия остров Кипр. Наиболее обиженной осталась Румыния. Вообще результаты войны не оправдали значительных жертв, понесенных Россией и Румынией.

Глава 35

Дальнейшее революционное движение в России. Смерть Александра II

По общему убеждению, война 1877–1878 годов, кроме официальной цели – освобождения христиан от турецкого ига, имела ещё целью отвлечь внимание неспокойных элементов от внутренней политики на внешнюю. Правящие сферы России думали прибегнуть к методу, к которому мы, врачи, часто прибегаем, ставя банки, мушки и горчичники. Но и эта цель не была достигнута. После войны революционные вспышки ещё усилились и параллельно шли репрессии со стороны правительства. Тысячи зелёной молодёжи арестовывались, заключались в тюрьмы и за недостаточностью улик высылались администрацией. Лишь 193 были преданы суду (знаменитый процесс 193). В числе подсудимых была и будущая «бабушка русской революции» Екатерина Брешковская, и Перовская, будущая цареубийца. Последняя тогда была оправдана, и, по уверению Карабчевского, она тогда действительно была неповинна, но дальнейшее своё «воспитание» она получила в тюрьме. Интересно, что большинство подсудимых обвинялось в том, что имело в виду «в более или менее отдалённом будущем» изменить государственный строй. Это выражение стало ходячим в публике. Каково же было отношение общества к правительству в то время? Отношение было безусловно отрицательное. Забыты были великие заслуги Александра в первые годы его царствования; даже вполне благонамеренные люди испытывали чувство обиды и негодования, когда после Берлинского конгресса только что освобождённые народы Балканского полуострова получили конституцию, а Россия, и только она, во всей христианской Европе продолжала оставаться под гнётом самодержавия, или, вернее сказать, под гнётом жандармов и явных и тайных сыщиков. Показателем настроения может служить знаменитый процесс Веры Засулич, стрелявшей в петербургского градоначальника Трепова. Когда после блестящей речи защитника её Александрова присяжные заседатели вынесли ей оправдательный приговор, многочисленная публика, заполнившая зал заседания, разразилась бурными аплодисментами, совершенно незнакомые дамы обнимали и целовали руки Александрову; на улице, прилегающей к суду, громадная толпа устроила Засулич и её защитнику грандиозные овации. И волна чувства удовлетворения покатилась из зала суда по всей России и докатилась до далёкого Кишинёва.

После ужасного события 1 марта[169] и у меня, и других лиц, более сведущих в политике, с которыми мне приходилось беседовать, возникал вопрос: почему Александр II, человек от природы не злой и либерального образа мыслей, так цепко держался за самодержавие, приносившее ему столько несчастья. Проведши последние годы своей жизни в постоянных опасениях, в постоянной тревоге, он, казалось бы, должен был понять, что систематические покушения на его жизнь должны раньше или позже закончиться катастрофой. И тогда, и теперь многие того мнения, что если бы Александр II после Берлинского конгресса дал России конституцию с ответственным перед Думой министерством и таким образом сбросил бы со своих плеч бремя самодержавия и сопряжённую с ним ответственность, перенеся её на министров и Думу, участь его и, быть может, дальнейшая судьба всей России были бы иные. Шопенгауэр, этот мрачный философ, говорит: «Жизнь – величайшее зло на земле, а природа так жестока, что внушила человеку привязанность к этому злу». Я позволю себе перефразировать это изречение и скажу, что самодержавие в последние годы стало не только анахронизмом, но и злом, а последние российские монархи не имели мужества расстаться с этим злом.

Глава 36

Александр III. Николай II

Воцарился Александр III. Раздались голоса, и в частности, голос философа Владимира Соловьёва, что цареубийц не следует казнить, что «на безумие не следует ответить безумием». Но все сомнения были устранены словами нового государя: «сын не вправе миловать убийц отца». Все цареубийцы были казнены, за исключением Геси Гельфман, которой по случаю беременности казнь была отсрочена. Рассказывают, что эти фанатики, совершив злое дело, оставались спокойными как на суде, так и перед самой казнью. Кроме Рысакова[170], лица осуждённых были светлее и радостнее лиц, их окружавших.

Вся Россия волновалась в ожидании ближайшего будущего. Как мы уже сказали, после Берлинского конгресса, установившего конституционный образ правления в новых возникших на Балканском полуострове государствах, русские люди, даже самые лояльные, стали открыто возмущаться. «Как, – говорили в обществе, – мы, освободители, дали свободу порабощённым народам, а сами остались под гнётом самодержавия». Сам царь колебался, какой курс взять. Около трона стояли две враждебные партии. С одной стороны – Лорис-Меликов, Милютин, Абаза и другие, с другой – граф Толстой, Катков и мрачный «Торквемада» Победоносцев, и последние одержали верх. 29 апреля 1881 года появился известный манифест, в котором говорилось, что государь вступил на царство «с верою в силу и истину самодержавия, власть которую мы призваны утвердить и сохранить для блага народа нашего от всяких на неё поползновений».

Настало тяжёлое царствование Александра III. Его министры душили всё живое, всё честное. Министр юстиции Муравьёв (обвинитель по делу об убийстве Александра II) во имя поддержания самодержавия обезличил судей, которые стали слепыми исполнителями его приказаний. Из его ведомства уходило всё талантливое и честное в адвокатуру или на частную службу, а места ушедших занимали бездарные карьеристы, готовые на всё. Министр военный, Ванновский, снабдил армию агентами, которые доносили о малейшей неблагонадёжности офицеров. Министром внутренних дел стал Игнатьев, а потом граф Толстой. При первом были изданы знаменитые временные правила[171], и при втором был учреждён институт земских начальников, которые, вопреки давно признанному положению о разделении власти, объединяли в своём лице судебные и административные обязанности. Городовое земское положение, устав университетский, устав больничный были «исправлены» в том смысле, что участие местных людей было доведено до минимума и их заменили бюрократы. Были введены усиленная и чрезвычайная охраны. Не дремал и обер-прокурор Синода Победоносцев: стали преследоваться раскольники, особенно штундисты[172], которые были признаны вредной сектой. В Прибалтийском крае усилилось принудительное обращение в православие. Особенной жестокостью отличались «мероприятия» против евреев, но о них речь будет особо.

Во внешней политике Александр III был «миротворцем», и ради мира он заключил противоестественный по тому времени союз с Францией. Я вспоминаю, как, сидя однажды в ресторане, я вдруг услышал «Марсельезу». Публика передвинулась; не знали, встать ли, или нет. Когда же мне случилось быть в Петербурге, я с удивлением узнал из уст близких к политике людей, что фактически Александр III не управлял государством, что, передав управление в руки «надёжных» министров, он был спокоен. В Петербурге прозвали этих министров «узурпаторами самодержавной власти».

Несмотря на богатырском сложение, Александр III заболел хроническим воспалением почек. Он переселился в Ливадию; около него были два знаменитых врача, телесный – берлинский профессор Лейден, и духовный – известный протоиерей Иоанн Кронштадтский, и 20 октября 1894 года он скончался.

Я видел в Петербурге памятник Александру III. Царь сидит на грузном коне, который, как кажется зрителю, едва выдерживает тяжесть всадника. Что этим хотел выразить автор проекта памятника князь Трубецкой? Неужели конь изображает Россию?[173]

Воцарился Николай II. Опять волнения, опять надежды. Но речь молодого царя, сказанная представителям Тверского земства, ясно указала политический курс, который нужно было ожидать. «Мне известно, что в последнее время в некоторых земских собраниях слышится голос людей, увлёкшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления… пусть же знают, что этого не будет».

Почему в России стремление к конституции, которою пользуется весь культурный мир, представляло собой бессмысленную мечту? Какой злой гений подсказал слабовольному царю эти роковые слова?[174]

Глава 37

Положение евреев во второй половине XIX столетия

Скажу несколько слов о положении русских евреев во второй половине 19-го столетия. Каково было это положение при Николае I, мы уже знаем. С воцарением Александра II оно резко изменилось к лучшему, но с наступлением общей реакции в последние годы этого царствования и в последующие, одновременно с ростом антисемитизма оно постепенно ухудшалось, и это ухудшение достигла апогея к концу XIX столетия.

Право жительства и передвижения. Я не буду говорить о незначительных расширениях этого права в первые годы царствования Александра II[175] и столь же незначительных ограничениях в последующие царствования. Остановлюсь подробнее на Игнатьевских «временных правилах 3 мая 1882 г.». В силу этих правил евреям воспрещалось вновь селиться вне городов и местечек. Интересен мотив, которым оправдывалось издание этих правил: указывалось на необходимость оградить евреев от раздражения крестьян, так как раздражения могли бы, мол, вылиться в погромы[176]. Тут вполне применима поговорка: избави, Боже, нас от друзей… Создалась, таким образом, черта в черте оседлости. Администрация толковала эти правила в распространительном смысле. Результаты толкования и применения были подчас поразительны. Так, Сенату пришлось разъяснить, что еврей, покинувший селение для отбывания военной службы, не теряет права возвратиться домой. Далее, администрация стремилась елико возможно переименовывать местечки в селения и тем ещё более ограничивала территорию, на которой дозволено было проживание евреев.

Государственная и общественная служба. По закону 1861 года евреям, получившим учёные степени, разрешалось поступать на государственную службу по всем ведомствам, но в царствование Александра III последовал целый ряд циркуляров, в которых предлагалось избегать дальнейшего приёма евреев на службу, и фактически упомянутый закон был сведён на нет.

При введении земских учреждений (1864 год) евреи по уставам об этих учреждениях не были ограничены в правах и стали избираться в гласные и члены земских управ. Обнародованное городовое положение 1870 года установило лишь то ограничение, что евреи могли быть гласными и членами управы в количестве ⅓ общего числа. Что же касается активного избирательного права, то в этом отношении евреи не подверглись никаким ограничениям и, таким образом, имели полную возможность влиять на общую физиономию городских дум.

В земском положении 1890 года было постановлено, что евреи лишаются права какого бы то ни было участия в земских выборах.

То же самое имело место в городовом положении 1892 года: евреи были почти лишены права принимать какое-либо участие в городской общественной жизни. Порядок был установлен такой: составлялся особый список евреев, которые имели бы право участвовать в городских выборах, если бы они не были бесправными евреями, и из этого списка особое по городским и земским делам присутствие (а фактически губернатор) назначало гласных в количестве не более 1/10 части общего состава думы. Получались такие курьёзы: я, например, человек с высшим образованием, тогда уже чиновник шестого класса, владелец крупной недвижимости, не получал повестки для участия в городских выборах, а мой сосед по дому, человек безграмотный и притом горький пьяница, исполнявший иногда у меня обязанности дворника, получал приглашения, смысла которых он и не понимал.

Мы, представители местного еврейского общества, собирались неоднократно для обсуждения создавшегося положения и решили бойкотировать думу. И избранная по новому закону дума на радость гг. Лазаревых блистала отсутствием евреев. То же самое повторялось почти во всех городах черты. К счастью, городским головой вновь был избран К. А. Шмидт, и благодаря ему евреи ещё сохраняли возможность отстаивать свои интересы в городской управе.

Суд и адвокатура. При судебной реформе и учреждении института выборных мировых судей евреи не были ограничены в правах. Точно так же они избирались наравне с христианами в присяжные заседатели, с тем лишь ограничением, что еврей не мог быть старшиной присяжных. Это ограничение вначале не было известно обывателям, в том числе и мне, и на этой почве возникали quid pro quo[177]. Так, однажды, когда по жребию попал в присяжные заседатели и я, и председательствовавший предложил нам избрать старшину, некоторые назвали мою фамилию, и тут выяснилось, что я как еврей не могу удостоиться этой чести.

Насколько мне известно, евреи очень скромно использовали право участия в магистратуре. У нас в Кишинёве, например, некоторое время было двое почётных мировых судей: доктора В. Л. Беренштейн и М. О. Блюменфельд, в Комрате судебным следователем был Левентон (брат доктора). Зато евреи устремились в адвокатуру, но и в этой области повторилось то же, что и в других областях, где участие евреев в государственной жизни оказалось заметным. Уже в 1889 году последовало Высочайшее повеление о допущении евреев в присяжные поверенные лишь с разрешения Министра юстиции, и таким образом фактически доступ евреев в это сословие был закрыт. Одновременно и выдача свидетельств на право ведения дел помощниками присяжных поверенных в качестве частных поверенных поставлена была в зависимость от разрешения министра юстиции. К чести сословия присяжных поверенных петербургского округа, не только Совет, в котором фигурировали такие лица, как Турчанинов, Люстик, Карабчевский и др., но и общие собрания высказывались всегда против ограничения евреев при приёме в присяжные поверенные.

Школа. Каково было положение евреев в средних и высших учебных заведениях в период 60-х и первой половине 70-х годов, явствует из моих воспоминаний о пребывании моём в гимназии и в университете в этот период времени.

Но с наступлением общей реакции последовал и здесь переворот. Установлено было процентное отношение учеников евреев к христианам. Это ограничение, как почти все ограничения евреев, действовало деморализующим образом на представителей школы. Развилось взяточничество, явное и замаскированное. Более состоятельные евреи вынуждены были приглашать учителей гимназии для подготовки своих детей к вступительному экзамену, хотя они в этой подготовке совершенно не нуждались. Я знаю случай, когда учитель гимназии предложил состоятельному отцу гимназиста купить у него овёс, в котором этот совершенно не нуждался. Овёс был куплен и сейчас же был перепродан с значительной потерей. Бывали случаи, например, в Кишинёвской Торговой школе, преобразованной потом в коммерческое училище, когда евреи платили за учение христианских детей, чтобы «нагнать» процентное отношение. Начальникам гимназий предлагалось принимать еврейских детей лишь в том случае, когда их родители «представят достаточное ручательство, что они в состоянии предоставлять им все необходимые удобства для занятий». Таким образом, доступ в средне-учебные заведения оставался открытым лишь для детей немногих богатых родителей. Ещё хуже обстояло дело при поступлении в высшие учебные заведения. Здесь соблюдалась та же «законная норма», и немногие счастливцы, которым удавалось окончить гимназию, в большинстве случаев из-за нормы лишались возможности поступить в высшие учебные заведения. Происходило это из-за того, что многие христиане, окончившие гимназию, довольствовались этим и поступали на военную или гражданскую службу; для евреев же гимназический аттестат не представлял никакой реальной ценности. Многие христиане поступали в учебные заведения, доступ в которые стал закрыт для евреев (военно-медицинская академия, электротехнический институт, театральное училище и многие другие). Некоторые факультеты (историко-филологический, математический) в практическом отношении не могли ничего давать евреям. И еврейская молодёжь вынуждена была толпиться бесцельно у входа на медицинский факультет и в меньшей мере на юридический. Естественно, что громадные затруднения для поступления евреев в государственные учебные заведения вызвали стремление к открытию еврейских школ, но правительство всячески тормозило это. Некоторые учителя устраивали у себя на дому занятия с группами детей, но полиция разгоняла детей и привлекала к ответственности учителей. В 1893 году опубликован был курьезный закон, запрещавший в хедерах обучение русской грамоте, так как, как сказано было, это «не соответствует видам правительства»[178]. Каким образом обучение еврейских детей русской грамоте могло быть опасным для правительства, остаётся загадкой.[179] [180]

Воинская повинность. Уже 26 августа 1856 года последовал указ, отменявший исключительные законы в отношении выполнения воинской повинности евреями. Обнародованный в 1874 году устав всеобщей воинской повинности не содержал в себе никаких особых постановлений или ограничений относительно евреев. Но уже через короткое время с усилением реакционного направления стали издаваться различные изменения и дополнения к уставу, постепенно ухудшившие положение евреев относительно условий несения ими этой повинности. Еврей не мог дослужиться даже до звания фельдфебеля, вольноопределяющиеся не допускались к экзамену на прапорщика, евреев не принимали в некоторые части войска, они не могли занимать должности писаря и проч. Стали раздаваться голоса, особенно в антисемитской прессе, что евреи уклоняются от воинской повинности. Для устранения этого правительство стало принимать ряд мер: евреи стали призываться отдельно от христиан, для пополнения недобора стали принимать льготных, даже первого разряда; вопреки общепризнанному началу, в силу которого никто не отвечает за проступки другого, стали налагать штрафы в 300 рублей на ближайших родственников неявившегося в рекрутское присутствие. Между тем беспристрастное ознакомление с этим предметом показывало, что евреи отбывали рекрутскую повинность даже в большем размере, чем христиане, ибо отношение количества солдат-евреев к общему числу состоявших на военной службе оказывалось больше отношения еврейского населения к нееврейскому. Откуда же являлись недоборы по спискам призываемых? Найти объяснение этому нетрудно. Начиная с 70-х годов усилилась эмиграция евреев в Палестину и Америку. Ни сами эмигранты и никто другой не принимали мер к исключению их из списка лиц, подлежащих набору.

Далее, вследствие плохой регистрации умерших, в списках лиц, подлежавших набору, весьма часто фигурировали «мертвые души». Мне, как старшему врачу больницы, нередко приходилось выдавать удостоверения о том, что призываемый к отбыванию воинской повинности умер в больнице за 15 и более лет до того.

Глава 38

Отношение чиновничества и русского общества к преследованиям евреев

Возникает вопрос, как мог еврей существовать и сохранить человеческий облик при своём бесправии? Ответ даёт Юлий Гессен, в названном выше исследовании:[181] «Если бы, – говорит он, – законы о евреях осуществлялись во всей их полноте, еврейский народ в России неизбежно погиб бы. Но еврей покупал право на жизнь в прямом и полном смысле этого слова, начиная с глухих углов и кончая столицей, еврей покупал себе облегчение». Недаром у евреев выработалось такое суждение о русском чиновнике: «Он хороший человек, он берёт взятки»[182].

Как относился русский народ к преследованиям евреев? Тёмный люд, видя бесправие и унижения евреев, стал смотреть на них как на низшую расу, стоящую вне закона, и результат этого понимания сказался в виде целого ряда погромов на юге России в последней четверти 19-го века.

Но справедливость требует сказать, что широкие круги интеллигенции: студенты, земские деятели, врачи, адвокаты, писатели и публицисты, наконец, просто культурные обыватели осуждали преследования и не одобряли действий правительства, направленных к ограничению прав евреев. Обращаясь к верхам русского общества, мы можем смело сказать, что высшая умственная аристократия России – Пирогов, гр. Л. Н. Толстой, философ В. С. Соловьев, писатель Вл. Гр. Короленко[183], профессор и публицист Кавелин и многие другие (за редкими исключениями) выражали симпатии к еврейскому народу, негодование и возмущение по поводу преследований евреев правительством, в особенности по поводу погромов. Вот что говорит профессор Кавелин относительно погромов: «В мирное время, когда власть во всеоружии, и никто не препятствует безусловному господству личной и имущественной безопасности, толпы врываются в дома мирных граждан, истребляют и грабят их имущества, их самих подвергают оскорблениям и насилиям… Это поистине ужасно; когда закон ставит различие между подданными по вере и национальности, рознь племён и вер возводится в принцип, оскорбляющий нравственное чувство»[184].

Весьма показательным для характеристики отношения высшей интеллигенции к еврейству может служить составленная в 1890 году по инициативе В. С. Соловьёва декларация. К сожалению, она не могла быть своевременно опубликована в России, а появилась за границей и лишь гораздо позднее, в дни свободы 1905 года, стала известна широкой читающей публике в России[185]. Я приведу лишь окончательный вывод этой декларации: «Мы самым решительным образом осуждаем антиеврейское движение как безнравственное по существу и крайне опасное для будущности России». Под этой декларацией красуются подписи Л. Н. Толстого, В. С. Соловьёва, писателя Вл.Гр. Короленко, будущего председателя 1-й Государственной Думы С. А. Муромцева, П. Н. Милюкова, профессоров: Герье, Тимирязева, Янжула, Ф. Фортунатова и множества других представителей науки и литературы. Особенную благожелательность к евреям проявлял Владимир Соловьёв. Вот что, между прочим, пишет он: «Еврейские мыслители, относящиеся отрицательно к христианству, стоят гораздо выше таковых же из христиан – Спиноза выше Вольтера, Сальвадор выше Ренана».[186] [187]

В другом месте того же сочинения Соловьёв, глубоко верующий христианин, говорит: «Крепко веруя в Сущего Бога, Израиль привлёк к себе Богоявление и Откровения; веруя также и в себя, Израиль мог вступить в личные отношения к Иегове, стал к Нему лицом к лицу, заключил с ним договор – служит ему не как пассивное орудие, а как деятельный союзник».[188]

Что касается рядовой интеллигенции, то на основании личных впечатлений я могу сказать, что она относилась к евреям вполне доброжелательно. Так, в корпорации врачей антисемитизм никогда не проявлялся, по крайней мере наружно. В Бессарабском медицинском обществе долгое время существовал обычай, что президентом бывал врачебный инспектор. Зато вице-президентом всегда бывал еврей. Я лично с тех пор, как окончательно поселился в Кишинёве, был постоянным членом президиума – сначала секретарём, затем вице-президентом, и наконец президентом. Что касается корпорации адвокатов, то, насколько мне известно, и здесь существовали доброжелательные и товарищеские отношения между всеми членами, независимо от религии. В конце описываемой эпохи в Кишинёве был учреждён «университетский кружок» – клуб, членами которого могли быть исключительно лица с высшим образованием. Здесь по вечерам собирались представители различных интеллигентных профессий: педагоги, врачи, адвокаты, члены магистратуры; здесь читались лекции, велась игра в карты и мирная беседа, и за редкими исключениями не замечалось проявлений антисемитизм. В состав Совета старшин входили всегда евреи, в том числе и я.

Что касается суда, то тут были разные веяния. В общем отношение к евреям среди деятелей коронного суда и избранных судей, мировых (представителей общества) было далеко не одинаково. В закрытых заседаниях окружного суда по уголовному отделению я в течение чуть ли не 25 лет участвовал в качестве врача-эксперта по психиатрии. Здесь бывали иногда проявления антисемитизма. Вспоминаю несколько таких случаев. В ожидании прихода председателя я сидел в кабинете товарища его, где обыкновенно происходили эти заседания. Товарищ прокурора знакомил члена суда с каким-то уголовным делом. «Далее, – сказал он, – идут показания свидетелей евреев, которым нельзя дать веры». Увидев меня, он спохватился, но… слово, что воробей, – вылетит, не поймаешь. Вспоминаю другой случай. Рассматривалось дело молодого еврея, приказчика магазина готового платья, обвинявшегося в похищении и продаже товаров своего хозяина. Возникло сомнение в его психическом состоянии. Во время заседания зашёл новый председатель суда К. и остался присутствовать на заседании. Прочли доклад судебного следователя о психическом состоянии испытуемого. В этом докладе между прочим сделана была ссылка на слова испытуемого, говорившего, что он возьмёт в кредит готовое платье на миллиарды рублей, откроет огромный магазин, но своим кредиторам не уплатит ни копейки и таким образом сделается миллиардером. Очевидно было, что испытуемый одержим болезнью, известной под именем прогрессивного паралича и часто сопровождающеюся бредом величия[189]. «И здесь сказывается жидовская жилка», – заметил председатель К. Произошло общее замешательство, присутствующие переглянулись между собой, посмотрели на меня, шепнули на ухо председателю.

У меня в памяти запечатлелись две случайные беседы с двумя видными судебными деятелями. Оба были мне известны как люди вполне приличные и корректные, но мысли, которые они высказывали, не оставляли сомнений в характере отношений их к евреям. Из беседы выяснилось, что один из них антисемит, другой юдофоб. Обычно в разговорной речи оба эти термина: антисемит и юдофоб – считаются синонимами, но оказывается, что есть действительная разница между этими понятиями, соответствующая значению этих слов: антисемит относится враждебно к евреям без реальной причины, просто потому, что они семиты, люди другой расы. Юдофоб же, как показывает самое слово, боится еврея как опасного конкурента. Как-то раз в упомянутом университетском кружке я застал в столовой за бутылкой вина товарища председателя Ц. и присяжного поверенного Г. Я поздоровался с ними, но, видя, что оба навеселе, намеревался уйти. «Ну что поделывают ваши сионисты?» – спросил меня Ц. «Слава Богу, процветают», – сказал я. «А я горячий сионист», – заявил он. Услышав это, я, конечно, заинтересовался и подсел. «Мы, арийцы, – продолжал он, – не можем уживаться с семитами, это два химических элемента, которые не только не могут соединиться и образовать одно целое, но взаимно отталкиваются. Вот я, человек бедный, готов уделять часть своего жалованья для переселения евреев в Палестину и желаю евреям на их родине всех благ». А между тем он с приятелем-семитом распивал вино и вёл дружескую беседу. Этот оригинальный «сионист» был в то же время типическим антисемитом. Но вот я как-то вёл беседу с другим интеллигентом, тоже товарищем председателя окружного суда, К. «Я человек не злой и далеко не враг евреям, но я их боюсь: вот Ваш сын учится вместе с моим сыном, и они со временем выступят вместе на жизненную арену; мой сын не приспособлен для борьбы, а ваш унаследовал от целого ряда предков, закалённых в борьбе, эту способность, и он задавит моего, и я обязан не допустить этого».

Зато мировые судьи проявляли большую толерантность и даже благожелательность к евреям. Так, бесправные помощники присяжного поверенного, лишённые права выступать в мировых учреждениях более трёх раз в году наравне со всеми гражданами, допускались в действительности к ведению дел беспрепятственно, и таким образом судьи мужественно принимали на себя ответственность тем, что нарушали закон, несправедливость которого была для них очевидна.

Интересно, наконец, отметить отношение к евреям со стороны нашего дворянства. Соблюдая во внешних сношениях с евреями полную корректность, оно проявляло на практике нетерпимость во всех тех случаях, когда евреи, удостоившиеся звания дворянина, пытались записаться в местное дворянское общество. Так, я уже указал, что доктор Блюменфельд, который получил на войне (1877-1878 гг.) орден Владимира, дававший право на дворянство, не был принят в среду бессарабского дворянства, несмотря на то, что состоял в дружеских отношениях с многими дворянами. Другие обладатели того же ордена уже не делали даже попыток в этом отношении. Не лучше обстояло дело и с получением других почётных званий евреями. Как сказано было выше, ещё в 70-х годах видные представители кишинёвского еврейского общества д-р Беренштейн и Блюменфельд были почётными мировыми судьями. Во время реакции последней четверти прошлого столетия некоторые евреи, в том числе и я, получившие высшее образование и обладавшие имущественным цензом, в течение многих лет значились в списках лиц, имеющих право на это звание; но, видя общее настроение, мы не делали даже попыток выставлять свою кандидатуру, хотя закон не устанавливал в этом отношении никаких ограничений.

Суммируя сказанное об отношении христианского общества к евреям в течение всего реакционного периода, приходится сделать вывод, что антисемитизм в России культивировался исключительно правительством. Широкие общественные круги и особенно интеллигенция (люди свободных профессий) не разделяли этого настроения и не проявляли его; лица же и учреждения официальные находились под давлением и влиянием правительства и в своих отношениях к еврейству окрашивались в цвет, угодный и желательный высшему начальству. Для многих чиновников антисемитизм служил как бы признаком добросовестного исполнения служебных обязанностей. Конечно, и среди официальных лиц бывали нередко стойкие убеждённые люди, которые не поддавались господствующему влиянию. Примером таких гуманных и просвещённых деятелей может служить здравствующий и поныне бывший кишинёвский городской голова К. А. Шмидт.[190]

По поводу бесконечной цепи гонений, которым подвергались евреи в описанную эпоху, невольно вспоминаются слова Владимира Соловьёва, высказавшего такую оригинальную мысль: «Лучшим доказательством национальной живучести еврейства может служить антисемитическое движение. Ожесточенность этого движения во всяком случае свидетельствует о крепости еврейства. Не толкай пьяного, он сам упадёт, говорит талмудическая пословица. Своим усиленным толканием антисемиты показывают уверенность в том, что еврейство твёрдо стоит на своих ногах».[191]

Нам остаётся утешиться тем, что антисемитизм доказывает живучесть и крепость еврейской нации.

Глава 39

Причины враждебного отношения русского правительства к евреям

Почему русское правительство относилось так враждебно, с такой ненавистью к своим еврейским подданным? Говорят – потому, что евреи революционеры. Но я категорически утверждаю, что во время моего почти 7-летнего пребывания в университете (на юридическом и медицинском факультетах) студенты-евреи были лояльнее своих христианских товарищей. Но когда во второй половине царствования Александра II произошёл значительный перелом во внутренней политике с уклоном вправо, тогда зародились противодействующие силы, организация которых постепенно втянула в себя и некоторую, очень незначительную часть еврейства. Власть же, начиная с верхов и кончая низами, вынужденная смотреть на революционные вспышки, как на зло, с которым нужно бороться репрессиями, никак не могла мириться с фактом участия в революции хотя бы и горсточки евреев и прибегала, помимо общих репрессий, к особым притеснениям и унизительным ограничениям, направленным специально против евреев, и этими притеснениями она толкала еврейскую молодёжь в революцию. Власть не понимала, или, вернее сказать, не хотела понимать, что еврей такой же человек, как все люди, и что и у него имеется нервная система, которая не может не реагировать на внешнее раздражение. Неудивительно поэтому, что еврей, после долгих мытарств окончивший гимназию и недопущенный в университет или окончивший юридический факультет и лишённый права заниматься своей профессией, к которой он готовился столько лет, не оставался стоическим философом и не сохранял лояльного отношения к правительству. А изгнанные из 50-вёрстной полосы, из местечек, которые по капризу вице-губернатора переименовывались в селения, разве они не должны были стать ярыми врагами правительства. В течение длинного ряда лет я ездил за границу и бывал не только в крупных центрах, но и в маленьких пограничных с Россией галицийских городах, как Броды и Сокаль. Я постоянно обращал внимание на то, что галицийский еврей, произнося имя покойного ныне императора Франца Иосифа, не говорил иначе как: «наш Франц Иосиф, да здравствует он»[192]. Я знаю такой факт: Франц Иосиф должен был присутствовать на манёврах у русской границы около Брод; был величайшей у евреев праздник, Судный день, когда верующие проводят весь день в синагоге. Что было делать? Нельзя было не приветствовать императора. Тогда евреи устроили за городом шатры, где молились, и откуда вышли навстречу императору со свитками Торы. И это было сделано не по приказу начальства, а по искреннему сердечному влечению. Ещё вспоминаю такой случай: еврейская девушка по имени Шейндль (красивая) поднесла Францу Иосифу букет, и император сказал ей: «Scheindl heist du und schön bist du» (ты называешься красивой и сама красива) и с этими словами поцеловал её. Такие факты оставляли всегда глубокое впечатление среди евреев. Я положительно утверждаю, что евреи Галиции были, если можно так выразиться, верноподданнейшими подданными; а галицийские евреи ничем не отличаются от евреев русской черты оседлости. Гуманное отношение со стороны отдельных благородных и честных представителей государственной власти всегда очень ценилось евреями и вызывало искреннюю их признательность. В Бессарабии такими честными служителями долго были губернаторы Константинович и позже кн. Урусов. Они не были юдофилами, а относились к евреям лишь корректно. Евреи ценили и уважали первого и чуть не обожали последнего. В душе русского еврея всегда жило сознание, что все преследования и унижения исходят не от добродушного русского народа, а исключительно от царского правительства, и к этому правительству они не могли не относиться враждебно.

На этих скорбных мыслях я оканчиваю свои воспоминания о второй половине истекшего 19-го столетия.

Д-р М. Б. Слуцкий

В скорбные дни

Кишинёвский погром 1903 года

КИШИНЕВ

Типография М. Авербуха

1930

Предисловие

Прошло более четверти века со времени первого Кишинёвского погрома 1903-го года.

Многие из пострадавших и свидетелей этого ужасного события сошли с жизненной арены. Выросло новое поколение. Одни сохранили смутное воспоминание, другие знают о погроме лишь понаслышке. Пройдут еще годы… и время – этот могущественный фактор всеисцеляющий, всесглаживающий и предающий все забвению, сотрет всякое воспоминание о разыгравшейся в Кишинёве трагедии, о том урагане, который пронесся над Кишинёвом, причинив смерть, увечья и разорение многим невинным жертвам.

Но мне думается, что эта кровавая страница не должна быть вырвана из истории. И я как ближайший очевидец этого ужасающего события, взволновавшего весь культурный мир и вызвавшего его горячий протест и крайнее возмущение, считаю нужным запечатлеть это событие; тем более что, насколько мне известно, нет ни одного более или менее полного описания Кишинёвского погрома. Быть может, настоящий мой скромный труд послужит материалом для будущего историка.

Пусть грядущие поколения, которые, хочу верить, будут жить в лучших политических и социальных условиях, узнают об одном из многих печальных эпизодов мрачного, канувшего в вечность времени.

Мое глубокое убеждение, создавшееся во время погрома и оставшееся крепким и ныне, более 25 лет спустя, что русский народ не повинен во всех еврейских погромах, бывших и до и после Кишинёвского. Темные невежественные массы служили лишь слепым орудием в руках агентов царского правительства, видевшего в евреях врагов существовавшего политического режима.

В течение моей долгой жизни, я, начиная с гимназии и университета и кончая полувековой врачебной и общественной деятельностью, сталкивался с различными слоями населения и пришел к убеждению, что как русский народ, так и наши бессарабские молдоване добродушны, чужды религиозной или национальной вражды. Но постоянные преследования и унижения евреев внушали темному люду представление, что евреи люди низшей расы, враги отечества, нелюбимы царем, и невежественная масса легко могла поверить словам злонамеренных агитаторов, что царь не только разрешил, но даже приказал «на Пасхе бить жидов». Я должен указать, как я уже об этом говорил в другом месте (см. «Мои воспоминания») что цвет русского народа: представители науки, литературы, философской мысли всегда возмущались притеснениями евреев, в особенности погромами, что рядовая интеллигенция всегда проявляла по отношению к евреям корректность, даже доброжелательство; травили евреев исключительно продажная пресса и продажные агенты власти, которые в угоду правительству науськивали на них темный народ.

В своем повествовании о погроме я постараюсь быть елико возможно объективным, отрешившись от чувств возмущения и негодования, памятуя, что объективизм лучший способ выяснения истины. Поэтому я буду игнорировать фантастические рассказы о разорванных пополам детях, о массовых изнасилованиях женщин. Погром 1903-го года был достаточно жесток и не нуждается в сгущении красок. Я буду сообщать лишь то, что я видел «собственными глазами», затем постараюсь нарисовать общую картину погрома на основании того, что я видел после погрома и на основании рассказов пострадавших и очевидцев.

Я намерен также в настоящем очерке дать характеристику тех «героев», которые подготовляли погром, принимали в нем прямое или косвенное участие или проявляли свою человеконенавистническую деятельность после погрома; вместе с тем я хочу рассказать о тех друзьях евреев, которые выявляли к нам доброжелательство и сочувствие.

Пусть имена и тех и других будут сохранены в памяти потомства.

Автор.

Глава 1

Настроение в Кишинёве до погрома

Уже в начале 1903 года по городу стали циркулировать слухи, что в трактирах, питейных заведениях и других местах собирается темный люд, и какие-то агитаторы, частью местные, частью пришлые, проповедуют народу о засилии евреев и о необходимости борьбы с ними. Скоро распространился более грозный слух, что в трактирах и на специальных собраниях читается указ царя, повелевающий «на Пасхе бить жидов». Перед самой Пасхой пущен был слух, что в Дубоссарах пропал христианский мальчик, которого, без сомнения, похитили жиды, чтобы использовать его кровь для своих религиозных надобностей.[193]

Еврейское население Кишинёва заволновалось и потребовало принятия каких-либо предупредительных мер. Неоднократно обращались к губернатору фон Раабену. Он успокаивал, заверял, что никаких беспорядков не будет – но ничего не предпринимал.

Тогда несколько человек, в том числе и я, отправились к епископу Якову[194]. Цель нашего визита была упросить владыку, чтобы он сам и подведомственное ему духовенство разъяснили народу всю нелепость кровавого навета и вообще проповедовали корректность и гуманность по отношению к евреям.

Наш визит был довольно продолжительным, но мы ушли совершенно разочарованные. Епископ проявил полное незнакомство с главнейшими принципами еврейской религии. Ему, видимо, было неизвестно, что среди запретной для евреев пищи кровь занимает первенствующее место, что раньше, чем приготовить пищу, удаляют кровь из мяса различными способами, что нигде в еврейской духовной литературе, как это констатировали в разные времена сотни христианских богословов и высшие христианские иерархи, нет намека на допущение такого варварского обычая, как употребление христианской крови. Для него, по-видимому, было новостью, когда мы ему сообщили известный исторический факт, что римские язычники также обвиняли первых христиан в употреблении человеческой крови для религиозных целей и за это подвергали их тысячами растерзанию дикими зверями в цирках.

Из уклончивых ответов архиерея очевидно было, что он далек от намерения выступить защитником евреев; наоборот, из этих ответов сквозило, что он сам допускает реальность кровавого навета. И это предположение подтвердилось через несколько дней. Мой приятель, врачебный инспектор Перетяткович передал мне, что на обеде по случаю освящения построенной при 2-й гимназии церкви епископ сказал ему: передайте вашему доктору Слуцкому, что напрасно он отрицает употребление евреями христианской крови; конечно, в этом грехе повинны не все евреи, а исключительно секта «хусидов»[195], но они это тщательно скрывают от таких евреев, как Слуцкий и ему подобные.

Впрочем, и я и другие представители еврейского общества, с которыми мне приходилось беседовать, были убеждены, что страхи напрасны, что недопустимо, чтобы в ХХ веке были погромы при наличности целой армии охранителей общественного спокойствия в лице явной и тайной полиции, жандармского и отдельно охранного управления, которые предназначены для предупреждения всяких беспорядков. Нам в голову не могла придти мысль, что все эти «охранники» сами устроят погром и будут участвовать в нём[196]. Но широкие массы еврейского населения, особенно обитатели окраин, жившие среди христиан, не переставали волноваться и требовали принятия мер. Повторно ходили к губернатору и получили те же успокоительные заверения. С другой стороны, и христианский тёмный люд верил, что на Пасхе начальство разрешит поживиться за счёт евреев. Еще до погрома ко мне приходили торговцы готовым платьем на Старом базаре и рассказывали, что перед Пасхой (самое горячее для них время) – когда они зазывали публику в свои лавочки, то получали ответ: «Охота нам брать вашу дрянь и платить деньги, когда на Пасхе мы сможем брать даром лучшее платье».

Такова была в Кишинёве атмосфера в дни, предшествовавшие погрому.

Глава 2

Погром

Настало воскресенье 6 апреля, первый день христианской Пасхи и последний день еврейской.

Я провел этот день по обыкновению: был в больнице, сделал несколько визитов к больным и нигде, кроме обычного праздничного настроения, ничего не замечал. Впрочем, уже вечером, когда я сидел у себя в кабинете при закрытых ставнях, кем-то был брошен камень. Я выскочил на улицу, но хулигана и след простыл. Я этой выходке не придал особого значения и лёг спать совершенно спокойно, решив, что наши страхи действительно были напрасны. Но впоследствии я узнал, что уже в воскресенье после полудня были беспорядки, хотя они носили сравнительно невинный характер: выбивали стёкла, избивали прохожих, но тем не менее в дома не врывались, тяжких ранений и убийств не было. Узнал я между прочим, что на моего коллегу, доктора Рисса, напало несколько человек, которые стали его избивать; но на помощь ему явился какой-то неизвестный молодой человек и со слезами: «Не смейте его обижать, это наш доктор» вырвал его из рук хулиганов.

На другой день, 7 апреля, рано утром я узнал, что жильцы дома моего, почти все лавочники, торгующие на Новом базаре, крайне волнуются, так как им сообщили, что на базаре идет разгром лавок. Я вышел на балкон и увидел следующее: толпа хулиганов, вооружённая дубинами, с криком и гиком громит питейное заведение, находившееся в соседнем доме. Скоро часть толпы отделилась и стала ломать двери и окна в двухэтажном доме, что напротив моего дома. Некоторые жильцы моего дома отправились на Новый базар, чтобы узнать, что там творится, и, возвратившись, сообщили нам, что есть много тяжело раненных и убитых, которых везут в еврейскую больницу. Я опять вышел на балкон. Погромщики уже успели ворваться в двухэтажный дом, и из окон летели на улицу мебель, постель, платье, домашняя утварь. Часть громил осталась на улице и с остервенением ломала и топтала ногами выбрасываемое, даже еврейские книги рвались по листам; некоторые более «практичные» уносили вещи. Я стоял в раздумии, не зная, что мне делать. Я сознавал, что в такую критическую минуту я должен быть на своем посту в больнице. Но как я мог оставить свою семью – жену и двух малолетних детей, которые волновались, нервничали и находились ещё под впечатлением от недавно постигшего нас ужасного несчастья – смерти нашего старшего сына…

Но вот я увидел спасителей: к моему дому подъехал незабвенный друг мой, впрочем, не только мой друг, но друг человечества и еврейской части человечества, доктор Николай Антонович Дорошевский[197] в сопровождении молодого артиллерийского офицера, с которым я часто встречался; оба они настояли, чтобы мы покинули свою квартиру и переселились к Дорошевскому. Естественно, что мы с благодарностью приняли это предложение. Прислугу отправили на кухню, ставни и двери квартиры заперли. Жена и дети уселись в извозчичьи дрожки, мы втроем – Дорошевский, офицер и я конвоировали, и мы тронулись в путь к Николаю Антоновичу. Громилы посматривали на нас довольно недружелюбно, но вид офицера с револьвером в руке удерживал их от агрессивных действий.

Улицы, по которым мы проезжали, были совершенно пустынны, в окнах многих домов были выставлены иконы; полиции нигде не было видно, даже на постах не было городовых. Раза два мы встречались с толпами подростков, вооружённых дубинками и направлявшихся с верхней части города вниз. Мы благополучно приехали к Николаю Антоновичу, жившему на Купеческой улице недалеко от Подольской, и у него застали уже несколько еврейских семейств. Я уже собирался отправиться в больницу, но услышанные нами крики и шум заставили нас всех выйти на улицу. И мы увидели следующее: на противоположной стороне улицы, квартала полтора ниже, громилы уничтожали какую-то лавку. Отчаянные крики раздавались оттуда, но помощи ниоткуда не было. То же самое происходило и на Подольской улице, где громили большой гастрономический магазин Фельдштейна. Скоро по Подольской улице стали проходить погромщики, неся всякое награбленное добро; многие на ходу распивали прямо из посуды спиртные напитки. Но вот мы обрадовались: с Александровской улицы к нам продвигался отряд солдат с офицером во главе. Мы не сомневались, что безобразиям будет положен конец. Однако, к крайнему нашему удивлению, солдаты прошли мимо дома по Купеческой улице, где неистовствовали громилы, как будто ничего не замечая, прошли мимо нас, прорезали Подольскую улицу, по которой возвращались громилы с добром, награбленным в магазине Фельдштейна, и пошли дальше вверх. Мы развели руками… и пришли к заключению, что в городе происходит не бунт опьяневшей толпы, а организованный властями погром евреев.

Тем же извозчиком, который нас привез, я отправился в больницу, невзирая на беспокойство семьи и не без риска.

По дороге в верхней части города я раза два встречал отряды солдат с офицерами во главе, которые дефилировали. Я недоумевал: зачем расхаживают войска, когда они не принимают никаких мер к прекращению беспорядков? Потом мне передавали, что это распоряжение последовало из опасения, что хулиганы, опьянённые вином и кровью, могут броситься и на богатых христиан. Во всяком случае, тот факт, что дефилирование войск имело место исключительно в верхней, аристократической части города, не может вызывать сомнений.

По дороге я нагнал кучку парней с дубинками; они остановились и далеко недружелюбно посмотрели на меня. Я погнал извозчика, громилы за мной не погнались, и я благополучно приехал в больницу.

Глава 3

Еврейская больница в дни погрома

В приёмной больницы я нашел значительное число раненых, а во дворе больничной усадьбы немало здоровых, большею частью женщин и детей, которые укрывались в больнице. Раздавались стоны, плач, крики. Скоро собрался почти весь врачебный персонал, и мы приступили к работе. Часть врачей с фельдшерицами осталась в приёмной. Здесь сортировали раненых: более тяжелые уводились и уносились как стационарные больные в незадолго до того открытый специальный хирургический корпус; менее серьезно раненным оказывалась помощь здесь, на месте. В приёмной раны очищались от грязи и пуха (пух от разорванных перин и подушек носился в воздухе и прилипал к свежим ранам) и накладывались перевязки. Но легко раненные, получив нужную помощь, не решались уходить и оставались в больничной усадьбе, устраиваясь на ночь в пустовавших летних бараках. Другая часть персонала вместе со мною стала работать в хирургическом павильоне, оказывая помощь тяжело раненным. Помимо физических ранений, почти все пострадавшие подверглись также травме психической: они нервничали, были возбуждены, некоторые бредили и даже галлюцинировали. Наряду с этим полтораста больных, находившихся в больнице еще до погрома, под влиянием тяжелого зрелища доставляемых раненых и убитых и сведений о происходивших в городе событиях пришли в крайне нервное состояние, беспокоясь о судьбе своих близких, оставшихся в городе. Со многими были истерические припадки.

A раненые и убитые все прибывали.

Знакомый мне извозчик, с которым я часто ездил, привез в больницу тяжело раненного и уехал; через полчаса привезли его труп на его же выезде.

И в этом аду нам приходилось работать. Вдруг посреди работы мы услышали отчаянный крик и вопль многочисленной толпы, укрывавшейся в больничной усадьбе. Оказалось, что кто-то пустил слух, будто готовится нападение на больницу; некоторые утверждали даже, что огромная толпа громил уже приближается к больнице. Хотя я мало верил в это, тем не менее счёл нужным сообщить об этом по телефону губернатору, и вскоре прибыл для охраны больницы отряд солдат во главе с офицером. Последний, впрочем, меня «утешил», заявив, что на следующее утро ожидается прибытие из соседних деревень большого количества крестьян. Погром, следовательно, примет большие размеры.

Так как нормальная жизнь в городе замерла, поставщики не доставили в больницу продуктов. К счастью, однако, у нас после окончившейся еврейской Пасхи были достаточные запасы, и мы имели возможность накормить не только больных и служебный персонал, но также и легко раненных, которые после оказания им медицинской помощи не уходили домой, и даже здоровых, приютившихся в больнице. В незадолго до того открытом хирургическом павильоне был полный комплект инструментов и значительный запас перевязочного материала, но к вечеру я, к ужасу, увидел, что этот запас истощается. Я телефонировал об этом губернатору и через короткое время прибыл околоточный надзиратель и вручил мне… фунт ваты, что похоже было на насмешку. Я вновь вызвал к телефону губернатора и ознакомил его с положением в больнице. На сей раз околоточный с городовыми прибыли в больницу и вместе с укрывавшимся в больнице приказчиком нашего постоянного поставщика отправились в его магазин. Тогда лишь под прикрытием полицейских доставили в больницу большое количество перевязочного материала. A раненые и убитые прибывали всё в большем числе. Убитые укладывались рядом, на полу деревянного барака; по еврейскому обычаю около покойников были поставлены зажжённые свечи, и двое старцев богадельников дежурили поочерёдно около них, читая молитвы.

Всю ночь врачебный персонал и прислуга оставались на ногах и лишь к утру успели оказать первую помощь всем раненым.

В течение ночи мы слышали отчаянные крики со стороны Скулянской рогатки, а прибежавшие оттуда люди сообщили нам, что там идёт повальный погром.

Настало утро 8 апреля. Мы узнали, что из Петербурга получился приказ о передаче власти военному командованию в лице начальника гарнизона генерала Бекмана, и в короткое время погром был ликвидирован без единого выстрела. Генерала Бекмана я знал лично. Он держал себя так скромно, что неоднократно приезжал ко мне на кабриолете в качестве пациента; это был в высшей степени корректный человек, чуждый антисемитизма. Для характеристики этой светлой личности достаточно указать на следующий факт: Бекман, очень богатый человек, после большевистского переворота бежал с семьей в Финляндию и скоро оказался без средств. Но финляндский сейм, памятуя его гуманную деятельность в бытность его финляндским генерал-губернатором, назначил ему солидную пожизненную пенсию. И я считаю большим счастьем, что именно в его энергичные и честные руки выпала миссия усмирения озверевшей толпы громил.

С прекращением погрома в городе наступило сравнительное спокойствие. Но не то было в больнице. Полиция подбирала всех убитых, валявшихся на улицах, в дворах и разгромленных домах и доставляла их в больницу, а обитатели этих домов, особенно на окраинах, разбежавшиеся по всему городу и возвратившиеся после прекращения погрома в свои жилища, находили там тяжело раненных, которые в разгаре погрома не могли быть доставлены в больницу, и направляли туда же. И весь медицинский персонал и прислуга больницы продолжали без перерыва работу весь день и всю ночь с 8 на 9 апреля. Многие в изнеможении падали с ног и засыпали где попало.

Стали являться родные раненых и убитых, и в хирургическом павильоне, а особенно в бараках, где лежали убитые, разыгрывались сцены, не поддающиеся описанию. Лица убитых были до такой степени обезображены, что ближайшие родные – жёны, дети покойников не сразу их узнавали: разбитые черепа, из которых вываливались мозги, размозжённые лица с вывороченною нижнею челюстью, залитые кровью и облепленные пухом не напоминали прежние дорогие им черты. Они часто узнавали покойников лишь по платью. И тут происходило нечто ужасное: с нечеловеческим криком и воплем тормошили они покойников, многие падали и рядом с покойником бились в конвульсиях.

9 апреля в больницу прибыли власти в лице прокурора, следователей, полиции, жандармского полковника и врачебного инспектора. Они быстро осмотрели раненых и довольно подробно убитых. Уже один вид лежавших на полу тридцати семи изувеченных трупов и горящие около них свечи, видимо, произвели потрясающее впечатление на представителей власти, а подробный осмотр заставлял многих из них отворачиваться с печатью ужаса на лице. Что касается меня, то хотя я уже тогда был немолодым врачом, видевшим всякие виды, я все же не мог сдержаться и истерически разрыдался. Был составлен подробный протокол, и я получил письменное разрешение на погребение убитых.

Было добыто несколько больших платформ, на них рядышком были уложены убитые, и необычайная и ужасная похоронная процессия потянулась из больницы к еврейскому кладбищу: впереди двигались платформы с убитыми, за ними плелись ближайшие родственники, большею частью женщины и дети, оглашая воздух нечеловеческими криками и воплем: многие в изнеможении падали на землю. Их поднимали, приводили в чувство, и они плелись дальше.

И в больнице настало сравнительное спокойствие.

Во время погрома и после него многие еврейские женщины пришли к нам на помощь для ухода за больными, а эта помощь нам была необходима, так как весь персонал был буквально измучен. Из этих добровольных наших помощниц особенно выделились своею самоотверженностью две молодые девушки Анна Ткач и безвременно погибшая Надежда Кенигшац. Для характеристики глубокой отзывчивости и сердечности последней может служить следующий факт: среди жертв погрома находился в больнице некий Шмилек; вся кожа его от многочисленных ударов дубиной представляла сплошной кровоподтек, во многих местах кожа была размозжена, гангренизирована и издавала сильнейшее зловоние, так что я должен был его поместить в отдельной небольшой комнате. И в этой ужасной атмосфере Надежда проводила дни и ночи, ухаживая за несчастным. Лишь мольба приехавшей в больницу матери её и мои настойчивые уговоры заставили её на короткое время отлучиться домой, после чего она опять прибежала к своему Шмилеку, и я смело заявляю, что пострадавший выздоровел исключительно благодаря её самоотверженному уходу.

Мир праху твоему, неизвестно где покоюшаяся дорогая дочь еврейского народа!

Считаю своим долгом отметить чрезвычайно сердечное и участливое отношение незабвенного городского головы Карла Александровича Шмидта к пострадавшему еврейскому населению. В разгаре погрома он употреблял все усилия к его прекращению, но безуспешно[198]. После погрома он всячески стремился залечить причинённые раны. Между прочим, узнав об отсутствии хлеба в больнице (пекарни не работали), он телеграфно выписал из Одесской городской пекарни значительное количество хлеба для больницы. Когда я высказал ему свое опасение, что не хватит дров, он немедленно прислал из своей квартиры почти весь имевшийся у него запас.

Глава 4

Жертвы погрома

Всего убитых и смертельно раненных в апрельские дни было сорок девять человек; из них 37 доставлены были в больницу в эти печальные дни убитыми, четыре жертвы умерли дома, доставлены были позже и похоронены лишь 14 апреля; наконец, в больнице умерло от ран 8 человек.[199]

Всех пострадавших, явившихся за помощью в больницу было около 495; из них около 400 легко раненых, лечившихся амбулаторно, и 95 тяжело раненных, находившихся на излечении стационарно в больнице. Из этих 95 раненых, как мы уже сказали, умерло восемь. Все они поступили в безнадёжном состоянии и умерли вскоре после поступления в больницу. Ш. У. 66 лет умер через 5 часов после поступления в больницу – раздробление черепа с повреждением мозга; И. Ц., 42 лет мужчина – те же повреждения, – умер на 2-й день; И. К., 30 лет мужчина – умер на 3-й день – три колото-резаные раны головы и сотрясение мозга; X. Л. К., 38 лет женщина, умерла на 4-й день – повреждения черепа и сотрясение мозга; Ш. Ц., 60 лет мужчина, умер на 6-й день – ранение головы, раздробление ребер; Ф. Ц., девочка 12 лет, умерла на 6-й день – перелом и раздробление черепа, сотрясение мозга; М. К., 30 лет мужчина, умер на 7-й день – перелом черепа и костей лица; наконец, X. Н., 52 лет мужчина, умер на 2-й день от острого воспаления брюшины – его, видно, долго и систематически били по животу.

Остальные 87 пострадавших, поступивших с ранами, до нельзя загрязнёнными землёй, соломой и пухом, выздоровели, хотя при поступлении подавали на это мало надежды. Для иллюстрации приведу несколько кратких историй болезни этих раненых. Б. З., 23 лет мужчина – ушибленные раны головы и лица, в течение 17 дней находился в бессознательном состоянии (буйный бред, галлюцинации преследования, непроизвольные мочеиспускания и дефекация), выздоровел через месяц, хотя с некоторым ослаблением умственных способностей. A. К., 21 года мужчина – ушибленные раны головы и лица, перелом нижней челюсти, перелом костей носа, сильный ушиб левого глаза с кровоизлиянием внутри глаза, – выздоровел через 2 месяца, потеряв зрение на повреждённом глазу. Э. Б., 63 лет мужчина – раны головы и лица, перелом лобных костей, перелом рёбер, вывих и перелом правой руки, – выздоровел через 3 месяца. И. Ц., девочка 9 лет – раны головы, перелом височной кости, масса ушибов всего тела, выздоровела через 2 месяца. И. С., 72 лет мужчина – 3 раны головы, перелом левого предплечья, масса кровоподтёков на туловище и конечностях, долго лихорадил, выздоровел через 3 месяца. И. Р., 51 года мужчина – верхние и нижние веки представляли сплошной кровоподтёк, на мягком нёбе ушибленно-рваная рана, крайне затруднённое глотание (видимо, погромщик «шутки ради» ударил его палкой в рот), вся спина покрыта сплошными кровоподтёками; очевидно, несчастного сначала били по лицу, а когда он инстинктивно повернулся спиной вверх, стали бить по спине – выздоровел через 3 месяца. Громилы не щадили ни возраста (от 9–12 лет до 72), ни пола (4 женщины); излюбленным местом были головы и лица, преобладали раны ушибленные, меньше было колото-резаных. Осложнений ран, несмотря на их загрязненность, было мало – 3 случая рожи. Все больные выздоровели.

И теперь, более четверти века спустя, я со спокойною совестью могу повторить то, что я сказал Совету больницы на первом заседании после погрома: в ужасную минуту народного бедствия больница с честью выполнила свой долг.

Глава 5

Общая картина погрома

Из главы 3-й настоящего очерка явствует, что я был свидетелем лишь начала погрома. Затем, перед моими глазами прошли все жертвы погрома, как убитые, так и раненые. Теперь я позволю себе нарисовать общую картину происшедшего на основании виденного мною после погрома и сведений, полученных от пострадавших и очевидцев.

Через 3 дня после погрома я забрал свою семью от Н. А. Дорошевского и возвратился домой. Мой дом и жильцы его не пострадали; было лишь выбито несколько стёкол в окнах и дверях, выходящих на улицу. Когда мы открыли парадные двери, то нашли на полу между наружными и внутренними дверьми брошенную через разбитое стекло безграмотную записку, в которой «благодарный пациент» сообщал, что он отстоял мой дом.

В течение двух дней я объезжал город, Верхняя часть города почти не пострадала; пострадала исключительно нижняя часть, где живет малосостоятельный класс и беднота. Всюду деревья были обсыпаны пухом, как снегом. Во многих домах зияли отверстия от вырванных дверей и окон. На улицах валялись обломки мебели, посуда, разорванная постель, платье, страницы из разорванных еврейских книг, нередко больших фолиантов. По этим мелким обломкам и отрывкам можно было судить, с каким остервенением работали громилы. Я посетил разгромленные синагоги, где были разорваны и осквернены свитки Торы; посетил наиболее разгромленные многолюдные дома. Дом по Шмидтовской улице № 33 был совершенно разгромлен; все квартиры и обстановка разорены, все жильцы, не успевшие разбежаться, были избиты и изранены. В этом доме были убиты двое: Бенцион Галантер и юноша Беньямин Баранович. Отец этого мальчика поведал мне следующее. Когда громилы подступали к этому дому, семья Барановичей спряталась на чердаке, а шестнадцатилетний Беньямин нашел убежище в отхожем месте. Хулиганы его извлекли оттуда и стали избивать. Родители, находясь на чердаке, слышали вопль мальчика: «Папа! спасай меня, меня убивают». И нетрудно представить себе, что испытывали родные, которые продолжали скрываться на чердаке, притаив дыхание. Они знали, что, если выйдут из своего убежища, то мальчика не спасут, а сами погибнут.

Такую же картину разгрома представлял другой дом по той же Шмидтовской улице № 54. Все жильцы, застигнутые в этом доме, были избиты и изранены, а старик Шойл Кельман Волиович был смертельно ранен и умер через несколько дней. Но и те, которые, ища спасения, успели бежать, избивались и убивались на улице.

Однако описанное мною бледнеет пред тем, что происходило на Азиатской улице. На этой отдалённой густонаселённой и грязной улице, недаром называющейся Азиатской, жил из-за нужды беднейший класс населения. И на этом злосчастном месте погром почему-то принял особенно грозную форму. Сначала довольствовались разрушением жалких лачуг, уничтожением несчастного скарба и избиением обитателей этих лачуг. Убийств ещё не было. Но затем, разгромив кабак и подкрепившись вином, громилы бросились на многолюдный дом № 13[200]. Овший Берлацкий, его дочь Хайка и не живший в своем доме, но случайно оказавшийся там домовладелец Мойше Махлин спрятались на чердаке. Видя, что громилы добираются туда, они с громадными усилиями разобрали черепицу крыши и через образовавшееся отверстие взобрались на крышу, но громилы последовали за ними. И тут разыгралась ужасная сцена. Берлацкий, дочь его и Махлин бегали по крыше, а хищные звери в образе людей гнались за ними. Вскоре громилы их «поймали» и стали при хохоте стоявшей на земле толпы сбрасывать несчастных по одиночке с крыши. Хая уцелела, а Мойше и Овший были убиты.

Хаим Нисензон с женой спрятались в погребе, и быть может, они там и уцелели бы, но слыша отчаянные крики избиваемых и убиваемых, они выбрались из погреба и побежали через улицу по направлению к противоположному двору. Хаим успел добежать, когда заметил, что жена отстала от него и возвратился назад к ней. Громилы увидели и бросились на них. Убегая от преследователей, Хаим упал в лужу. Убийцы его настигли и стали избивать в то время, когда он метался в грязной луже. Полагая, что он уже мёртв, они оставили его и бросились опять громить квартиры. Вскоре Нисензон очнулся и стал проявлять признаки жизни – он стал охать и размахивать руками, как бы прося помощи. Это заметили евреи, жильцы противоположного дома и, рискуя собственною жизнью, бросились к нему, надеясь вытащить его из лужи и перенести его к себе. Это увидели убийцы. Евреи, желавшие его спасти, разбежались, и Нисензон был добит, на сей раз уже насмерть. Четвёртый был стекольщик Мордко Гриншпун. Он со своей семьёй спрятался в сарае. Туда проникли громилы и один молдованин сосед, которого все жильцы этого дома, в том числе и Гриншпун, хорошо знали, ударил Мордко ножом, затем громилы добили его дубинами на виду у жены и детей.

Интересно, что около дома № 13 стоял на своём посту городовой, и невдалеке стояли солдаты. Несмотря на отчаянные мольбы о защите, они оставались безучастными зрителями происходившего на их глазах ужаса, отговариваясь тем, что не получили никакого «приказа».

Я заглянул в дом № 7 по Подольской улице. Дом и вся обстановка были разгромлены. На улице рядом с обломками мебели, оконных рам, посуды и проч. лежала разбитая железная касса. Владелец дома и этой кассы Руди уверял меня, что громилы около часа работали над кассой ломом и молотками на виду у соседей христиан, проходившей публики и даже полиции, и никто не мешал этой работе.

Сильно пострадали две окраины города: местность около городской бойни и так называемая Скулянская рогатка. В районе около бойни преобладало христианское население. Между ним и евреями до погрома были добрососедские, можно сказать, даже дружественные отношения.

До полудня 7 апреля там было спокойно, хотя евреи, получая постоянно от прибегавших из города сведения о происходящих там ужасах, конечно, волновались. После полудня из города пришёл городовой на пост около бойни и поговорил с молдаванами. Ограничился ли он лишь «информацией» о том, что происходит в городе, намекнул ли он, что им не следует отставать от города, пришли ли они сами к такому заключению, неизвестно. Но факт тот, что вслед за приходом городового собралась кучка хулиганов, и начался погром. Большая часть христиан вначале не участвовала в погроме, и многие даже укрывали в своих домах евреев, бросивших на произвол свои жилища. Но громилы стали подступать к этим домам и под угрозой заставляли выгонять на улицу укрывавшихся, где их избивали. В одном христианском доме женщины укрыли нескольких детей. Пришел домохозяин, обругал женщин и выбросил на улицу плачущих детей. Дурной пример нашел подражателей, число погромщиков увеличилось, и не один десяток раненых был доставлен в больницу из этой далёкой и до того мирной окраины. Особенно пострадал некий Меер Вайсман. Он до погрома был слеп на один глаз – ему выбили второй глаз.

На другой окраине – Скулянской рогатке, весь день 7 апреля прошёл довольно «благополучно»: подонки тамошнего населения ушли на «работу» в город, рассчитывая там иметь лучшую наживу, чем у своих соседей, и лишь по дороге избивали попадавшихся прохожих. Еврейское население, получая сведения о творившихся в городе ужасах, укрывалось частью у своих соседей – христиан, частью на находящемся в конце этой окраины еврейском кладбище, а большинство оставалось дома. На ночь хулиганы возвратились домой, и всю ночь с 7 на 8 апреля мы в больнице отчётливо слышали отчаянные крики, идущие с этой рогатки, – там шёл жестокий повальный погром. И немало раненых и убитых было доставлено в больницу ранним утром 8 апреля, когда в городе погром был уже прекращён. В доме Дувида Коваля разыгралась такая же трагедия, как в доме № 13 по Азиатской улице. В доме Коваля жил сам хозяин дома с женой и дочерью, приехавший в гости жених дочери, только что возвратившийся с военной службы, и ещё несколько евреев. Окна и двери дома были заперты, и жильцы на всякий случай вооружились чем попало. Видя, однако, что в дом ломится большая толпа, они проломали стену, отделявшую их дом от дома соседа Штирбу, надеясь там укрыться. Но Штирбу стал с заряженным ружьем и заявил, что застрелит каждого, кто переступит порог его двора. В эго время громилы уже успели ворваться в дом, и несчастные очутились меж двух огней. Попытки защищаться ожесточили погромщиков, и Дувид, жена его, дочь, её жених и ещё 3 еврея были убиты – всего 7 человек.[201]

Каждый, незнакомый с условиями, в которых протекал погром, невольно должен был задать себе вопрос: почему евреи, составлявшие в некоторых районах города большинство населения, не оказывали противодействия громилам и не сорганизовали самообороны. Приезжавшие в наш город после погрома для информации иногородние и иностранные посетители посылали упрёк по адресу евреев и даже обвиняли их в трусости.

В действительности, однако, евреи делали неоднократные попытки к самозащите, но все эти попытки немедленно подавлялись полицией и войсками. И таких примеров мы можем привести много. Так, по свидетельству жившего в районе винной площади[202] подрядчика Крипса и многих других, на этой площади собралось большое число еврейских мясников, вооружённых орудиями своей профессии – большими ножами и топорами, с целью не только воспрепятствовать разгрому своих жилищ, но также выбить громил из ближайших районов, и, несомненно, они сумели бы разогнать трусливых мародёров. Но явилась полиция и под предлогом недопустимости сборищ стала разгонять мясников. Когда же те не подчинились, прибыл отряд солдат. Действуя сначала прикладами, а затем, угрожая штыками, солдаты очистили площадь от евреев.

У лавок по Пушкинской улице между Николаевской[203] и Харлампиевской, по Екатерининской и части Харлампиевской (где все лавки еврейские) выстроились хозяева и их приказчики, вооружённые чем попало, и хулиганы не смели подступить к лавкам. Явилась полиция и отряд драгун, они разогнали защитников, а более упорных арестовали. И после этого громилы ограбили все лавки на этих улицах и унесли и даже увозили награбленные товары. Обширный магазин готового платья Ландесмана в доме на углу Николаевской и Пушкинской был очищен до последней пары брюк. Многие хулиганы тут же на виду у всех переодевались в новое платье при громком хохоте толпы. И таким образом, толки, которые шли ещё до погрома, что нет надобности покупать старьё, когда во время погрома можно будет получить новое платье даром, вполне оправдались.

Знакомые мне извозчики, с которыми я часто ездил, сообщили мне, что на Старом базаре[204] собрались ломовые извозчики, носильщики и легковые извозчики, жившие в том районе, все народ здоровый и не трусливый. Вооружившись дубинами, топорами, они порешили, как мне передавали рассказчики: «пусть падут некоторые из нас, но и громилам достанется». Явился сильный отряд полицейских, многих арестовали, а остальных разогнали. Но там где полиция не успевала или не могла очищать поле для деятельности громил, там погрома не было. Так, в нижней части Екатерининской улицы около лавок собралась значительная вооружённая толпа евреев, которая стала продвигаться вверх, навстречу громившим расположенные выше лавки. И громилы при виде продвигающейся толпы евреев разбежались по поперечным улицам. Ныне покойный инженер Куш, человек благородный и самоотверженный, собрал свою «вольную пожарную дружину», состоявшую из христиан и евреев, расставил её по многим кварталам Киевской и Подольской улиц, и все попытки громил проникнуть в охраняемые Кушем районы моментально подавлялись. То же имело место в другой части города, на Харлампиевской улице, где устроил охрану начальник музыкантской команды Чернецкий. Даже там, где отдельные лица проявляли попытки к сопротивлению и полиция не вмешивалась, погрома не было. Подрядчик Крипс жил в своём доме в «железном ряду». Часть дома занимал его магазин с выходом на Шмидтовскую улицу, а в другой части была его квартира с выходом на «винную площадь». Громилы 7 апреля несколько раз подступали к его дому с обеих сторон. Но достаточно было ему дать несколько выстрелов, чтобы хулиганы трусливо разбежались.

Из этих примеров ясно, как легко полиция могла бы подавить погром, если бы… она этого хотела.

Я думаю, что нарисованная нами далеко не полная картина даёт достаточное представление о том ужасном урагане, который в течение первых дней христианской Пасхи 1903 года пронёсся над мирным еврейским населением г. Кишинёва.

Глава 6

Поведение местных властей и общества во время погрома

Как держала себя местная власть во время погрома? Полиция, как мы уже указывали выше, или бездействовала, или не допускала самообороны, а в некоторых местах поощряла громил. Полицеймейстер Ханженков разъезжал по улицам верхней части города и делал праздничные визиты, когда в нижней части валялись на улицах убитые и раненые. A губернатор, как мне доподлинно известно, оба вечера 6 и 7 апреля провёл в клубе за картами. Утром 7 апреля нашлись смельчаки, которые, оставив свои дома и семьи, пришли к дому губернатора. Пристав Козловский, встретив их, заявил, что губернатор ещё спит и его нельзя беспокоить. Тогда они побежали к городскому голове К. А. Шмидту и с плачем просили защиты. Шмидт с горечью ответил, что ничего сделать не может, что все его попытки к прекращению погрома не увенчались успехом и – расплакался. Это была тяжёлая и трогательная картина: стоял официальный глава города и мирные граждане и вместе рыдали!

Тогда бросились к вице-губернатору Устругову, но и от него получился ответ, что ничего сделать не может, что всё зависит от губернатора. И толпа евреев с риском для жизни вновь направилась к губернатору. К ним присоединились доктор Мучник, адвокат Кенигшац и раввин Этингер. На сей раз губернатор вышел и заявил, что сейчас едет в город и примет меры, и действительно приказал заложить экипаж. Когда запряжённый экипаж стал у подъезда, явился начальник охранного управления Левендаль и зашёл к губернатору. O чём он говорил с губернатором, неизвестно, но после ухода Левендаля последовало распоряжение распречь лошадей, и губернатор велел передать собравшимся евреям, что не может отойти от телефона, ибо должен по телефону отдавать распоряжения. Стоял ли он у телефона, неизвестно, но что никаких распоряжений не последовало, это факт.[205]

Как держало себя христианское общество во время погрома?

Большинство проявляло индифферентизм и оставалось дома под охраной выставленных в окнах икон. Некоторые любители «сильных ощущений» разгуливали по улицам нижней части города, наблюдая, как громили еврейские дома и убивали мирных сограждан. Эти люди напоминают мне древних римлян, которые стремились в цирк, чтобы насладиться зрелищем растерзания дикими зверьми христиан. Наконец, были и такие, к стыду их, даже интеллигенты, которые издевались над убиваемыми и поощряли громил. Из подобных интеллигентов своим активным подстрекательством отличился блестящий представитель местной аристократии нотариус Писаржевский. Последний, между прочим, вскоре после погрома, сидя на скамейке в городском саду, застрелился, и оправданием ему может служить то, что судебно-медицинское вскрытие обнаружило резкие ненормальности в его черепе[206].

Но я должен констатировать, что наряду с только что описанными отрицательными фактами имели место и отрадные. Во многих христианских домах, не без риска для себя, укрывали евреев. Так, с признательностью мне указывали на семью покойного бывшего городского головы Шуманского. В окнах дома были выставлены иконы и за этими иконами укрывали евреев, а когда дом переполнился, стали прятать их в обширном саду и флигеле во дворе, а плачущих детей успокаивали и подкармливали. Указывали на протоиерея Лашкова (родственника ныне живущего протоиерея Лашкова), который вместе со своим сыном, известным публицистом, укрывали евреев. Эти благородные люди даже получили весьма трогательное благодарственное письмо от некоего Давида Патлажана. Подрядчик Крипс бежал с семьёй из дому и укрылся в «армянской ограде»[207], в той части её, где помещались казармы Минского полка. В этой обширной ограде его все знали, так как в качестве подрядчика он там постоянно работал. Жившее в казармах низшее начальство сначала его любезно приняло. Вскоре, однако, туда стали подъезжать подводы, нагруженные награбленными товарами, которые через забор перебрасывались во двор, и пребывание там Крипса нашли неудобным. Тогда он перебежал с семьёй в ту часть «ограды», где помещается армянская консистория и живёт армянский архиерей. Там уже укрывалась масса евреев, и Крипса тоже любезно приняли.

И таких примеров было немало.

Были отдельные попытки увещевать и удерживать громил. Так, в разгаре разгрома дома № 13 по Азиатской улице мимо этого дома проходил священник. Он остановился и стал убеждать громил не осквернять преступлениями самого священного христианского праздника. Его обругали, пригрозили ему, и он должен был удалиться. Жена врачебного инспектора Перетятковича вышла с молитвенниками в руках из церкви и тоже старалась усовестить громил: «Вы считаете грехом разорить гнездо ласточки и выбросить её птенцов, а в такие святые дни вы разоряете дома мирных людей и избиваете их», – говорила она; но её слова остались гласом вопиющего в пустыне. В разгаре погрома, когда кровь лилась рекой, нашлись бессовестные агитаторы, которые распространяли слух, будто евреи напали на старый собор, выбили все окна и убили двух священников. И тогда только вмешался епископ Яков, опубликовав в единственной и притом крайне юдофобской местной газете «Бессарабец»[208], что всё это выдумки злонамеренных людей.

Существовала ли до погрома вражда между христианами и евреями? Я категорически утверждаю, что никаких признаков такой вражды не было, как я об этом указывал в предисловии. Могу лишь добавить следующее. Я много лет жил в своём доме недалеко от окраин и в качестве врача часто ездил как к живущим там христианам, так и к евреям и часто бывал свидетелем таких умилительных сцен: на квартире тяжело больного еврея я заставал соседей христиан, которые поддерживали больного, когда я его исследовал, сопровождали меня при выходе и интересовались исходом болезни, прибавляя: «Дай Бог, чтобы он выздоровел, хороший человек». Каким же образом эти люди вдруг озверели? Какой психический или, вернее сказать, психопатический акт произошёл в душе этих тёмных людей? Этому я могу дать лишь такое объяснение. В каждом человеке по закону атавизма живёт зверь – первобытный дикарь. Под влиянием религии и культуры, хотя бы примитивной, наконец, из боязни наказания этот зверь укрощается и засыпает. Но после того, как в течение нескольких месяцев бессовестные агитаторы его будили, при повышенном праздничном настроении и под влиянием выпитого вина зверь проснулся.

Вначале он ещё не был так свиреп. И 6 и утром 7 апреля имели место лишь маловажные преступления: швыряли камни в окна еврейских домов, избивали прохожих, но тяжких ранений и убийств не было; не было также и вторжений в обитаемые жилища. Но безнаказанность этих преступлений вызвала в умах тёмных людей убеждение, что, избивая евреев, они делают патриотическое дело, что они этим угождают начальству, быть может, даже самому царю, так как им неоднократно толковали, что получен указ царя «На Пасхе бить жидов». И зверь окончательно рассвирепел.

A когда военная власть стала укрощать погромщиков и арестовывать их, они уразумели, что творят нечто преступное, – и тогда зверь присмирел и вновь притаился.

Глава 7

После погрома

Вскоре после погрома прибыл в Кишинёв и посетил еврейскую больницу командующий войсками граф Мусин-Пушкин. Он обошёл со мною все палаты, в которых находились раненые, интересовался вероятным исходом причинённых жертвам повреждений, и я видел на лице его явное возмущение. На двух скамейках вестибюля хирургического отделения уселись граф, его многочисленная свита, в том числе и генерал Бекман, и я. В густых красках я описал ему все виденные мною ужасы. Граф во всём обвинял губернатора фон Раабена, который сам не принял мер и не передал своевременно власть военному командованию…

В описываемый период еврейское население продолжало волноваться, и слухи, один фантастичнее другого, циркулировали в городе. Особенно беспокоил население предстоящий обычный весенний уход войск в лагерный сбор под Бендерами.

Через несколько дней после отъезда графа вечером пришли ко мне местные старожилы Гр. Коган и Ел. Рейдель и потребовали, чтобы я немедленно поехал в Одессу и упросил командующего войсками, чтобы он, ввиду крайне неспокойного положения в Кишинёве, не выводил оттуда войск. Я в тот же вечер выехал и утром был у графа. Он принял меня любезно и заявил, что немедленно по телеграфу снесется с военным министром и обратится с ходатайством о разрешении не выводить войска из Кишинёва. Это ходатайство телеграфно было удовлетворено.

12 апреля приехал в Кишинёв директор департамента полиции Лопухин «для дознания». Несколько представителей еврейского населения, в том числе и я, отправились к нему. Мы ему вручили докладную записку, в которой были описаны все ужасы погрома. Лопухин её быстро пробежал, видимо, не читая. Словесно мы ему заявили, что его полиция бездействовала, оставаясь равнодушной зрительницей погрома, и что она препятствовала самообороне, а в некоторых случаях даже поощряла громил. Лопухин не защищал полицию, не возражал, а упорно молчал, сохраняя олимпийское спокойствие и величие. И мы ушли в полном недоумении…

14-го числа Лопухин уехал. Таким образом, он пробыл в Кишинёве немного более суток и за это короткое время успел сделать подробное «дознание».

Вскоре после возвращения Лопухина в Петербург появилось как результат «дознания» следующее правительственное сообщение: «В Кишинёве местное еврейское население подверглось нападению толпы рабочих. Несмотря на усилия полиции и затем и прибывших ей на помощь войсковых частей… беспорядки приняли угрожающий характер». Это сообщение представляет наглую ложь: какую роль играла полиция во время погрома, мы уже сказали; что же касается войск, то, не получив приказа, они, дефилируя по городу, оставались безучастными зрителями погрома. И только когда власть была передана военному командованию, погром был немедленно прекращён.

Когда же по поводу Кишинёвского погрома раздался крик негодования и возмущения всего культурного мира, когда о погроме заговорила вся европейская пресса и последовал запрос в английском парламенте, компания Плеве – Лопухин сочла нужным для своего оправдания выпустить второе «Правительственное сообщение», которое гласило: «Произведенное расследование выяснило, что беспорядки возникли вследствие создавшихся обострённых отношений между христианами и евреями. Озлобленная толпа стала бросать камнями, потому, что хозяин карусели, еврей столкнул женщину с ребенком на руках с занятого ею места и ударил так, что она упала и выронила ребенка… Этот случай послужил ближайшей причиной беспорядков. На следующее утро толпа евреев, значительно превышающая количественно собравшуюся там же группу христиан, и вооруженная палками напала на последних». Это второе сообщение представляет собой от начала до конца бессовестную выдумку, сочинённую в Петербурге.

Естественно, что такие правительственные сообщения не могли внести в еврейское население успокоение. Евреи продолжали жить в постоянной тревоге, жизнь в городе совершенно замерла, разрушенные дома не реставрировались, еврейские лавки оставались закрытыми, торговля и промышленность прекратились.

При таких обстоятельствах местное еврейство решило отправить в Петербург делегацию в надежде найти там правду, по меньшей мере, гарантию, что погромы не будут повторяться. В делегацию были избраны – ныне покойные А. Ш. Гринберг, Л. Б. Гольденштейн и здравствующий поныне Е. С. Кенигшац. В Петербурге делегация раньше всего посетила [С.] Ю. Витте, который слыл юдофилом.

Хитроумный Витте, учитывая общее настроение, дал уклончивый ответ: он, министр финансов, не имеет-де никакого касательства к Министерству внутренних дел. Лишь через несколько дней после приезда наша делегация была допущена к Плеве. Подозрительный и трусливый министр, очевидно, поручил сначала собрать сведения о благонадёжности делегатов. На всякий случай в приёмной тщательно почистили щёткой платье делегатов, причём старательно терли места, где находились карманы. Это был слабо замаскированный обыск. И лишь после этой процедуры делегаты предстали пред грозные очи всесильного министра. Когда Кенигшац делал доклад, а стоявший рядом с ним взволнованный и страдающий сердцем Гольденштейн положил руку под застёгнутый фрак на область сердца, Плеве взволновался и сделал движение в кресле. Гольденштейн понял причину волнения министра и опустил руку. Плеве повторил ту самую ложь, которая имела место в правительственных сообщениях, а именно: что погром был стихийной вспышкой эксплуатируемого христианского населения и что правительство непричастно к погрому, и при этом прибавил, что, если евреи желают жить спокойно в России, то пусть не занимаются революцией, в противном случае жизнь их в России станет невыносимой. «Таких евреев, как он, – сказал Плеве, указывая на ортодоксального Гринберга, – царь любит»… Этим окончилась миссия наших делегатов, и они возвратились домой ни с чем.

Через некоторое время поехал туда же, в Петербург, доктор Бернштейн-Коган. Он обратился к двум хотя и неофициальным, но пользовавшимся большим влиянием лицам – к князю Мещерскому, издателю журнала «Гражданин», и протоиерею Иоанну Кронштадтскому. Мещерский, аристократ по происхождению (внук Карамзина), ровесник рано умершего старшего сына Александра II и наследника престола Николая, был назначен товарищем по занятиям и играм к наследнику. Когда второй сын Александра II, тоже Александр, унаследовал от брата право на престол и его невесту Дагмару, впоследствии императрицу Марию Феодоровну, то он из уважения к памяти покойного брата приблизил к себе Мещерского, и эта близость не нарушалась как в бытность Александра наследником, так и впоследствии, когда он вступил на престол. Мещерский крайне злоупотреблял этой близостью: он постоянно выпрашивал различные подачки то в виде пособия журналу (60.000 руб. в год) то лично для себя; но, помимо этого, брал мзду от различных лиц, прибегавших к нему за поддержкой их ходатайств.

Что касается Николая II, то этот безвольный, вечно колеблющийся человек то отталкивал Мещерского и лишал всяких пособий, то опять приближал его и возвращал пособия. К описываемому моменту милость царя была так велика, что он говорил Мещерскому «ты» (величайшая честь). Естественно, что, зная настроение царя и особенно лютого антисемита великого князя Сергея Александровича, Мещерский счел для себя неудобным и, что ещё важнее, невыгодным выступить лично или в своем влиятельном журнале защитником евреев.

Что касается Иоанна Кронштадтского, фанатика, дорожившего своею громадной популярностью среди правых и суеверных поклонников, то он тоже считал неудобным заступиться за евреев. Мало того – после визита Пронина, описавшего по-своему самый погром и причины, вызвавшие его, Иоанн Кронштадтский счёл нужным выпустить «обращение» против евреев.

И миссия доктора Бернштейн-Когана тоже окончилась полной неудачей.

A евреи продолжали волноваться. Хотя Бессарабия была объявлена на положении «усиленной охраны» и, несмотря на то, что после увольнения по телеграфу губернатора фон Раабена временно исполнявший его обязанности вице-губернатор Устругов для поддержания порядка разъезжал по городу в экипаже, запряжённом тройкою почтовых лошадей в сопровождении двух жандармов, всё же евреи, хорошо зная отношение к ним антисемита Устругова, мало надеялись на его защиту.

И евреи с нетерпением ждали приезда нового губернатора.

Глава 8

Виновники погрома

Мы уже указывали, что погром подготовлялся систематически ещё задолго до Пасхи многими агитаторами, местными и пришлыми, как потом оказалось, вдохновляемыми и руководимыми начальником охранного отделения Левендалем. Последний же, в свою очередь, несомненно, действовал по приказанию центральной власти. Но, помимо этих наемных агитаторов, действовали двое добровольцев Крушеван и Пронин, которые не только подготовляли погром, но продолжали травить евреев и после обрушившегося на них бедствия и даже делали неоднократные попытки к повторению погрома. На фоне событий того времени фигуры того и другого представляются настолько яркими, что я считаю необходимым дать место в своём очерке характеристике этих двух «героев».

Был ли Крушеван убеждённым антисемитом?[209] Думаю – нет. В начале своей публицистической деятельности он проявлял либерализм и нередко выступал даже в защиту евреев. В 90-х годах прошлого столетия он приехал в Кишинёв. Здесь местной газеты не было, а были в ходу две одесские газеты: либеральные и юдофильские – «Одесские Новости» и «Одесский Листок». Крушеван сообразил, что своевременно издавать в Кишинёве местную газету противоположного направления, причём он учитывал и настроение высших сфер. Вначале, однако, его «Бессарабец» слабо проявлял реакционно-антисемитские тенденции; но какой-то конфликт с упомянутыми одесскими газетами послужил ему поводом к резкому изменению фронта. Скоро Крушеван убедился, что быть публицистом реакционером и антисемитом выгодное дело: он обратил на себя внимание не только местных «охранников», но и петербургских, стал персоной, и тираж его газеты значительно увеличился. Во времена Плеве по мере роста реакции и всегда идущего параллельно с ней антисемитизма росли авторитет и значение Крушевана. O «подготовительной» к погрому деятельности Крушевана свидетельствуют выдержки из его газеты «Бессарабец». В № 32-м за 1903-й год в статье «Мимоходом» говорится, что еврей приготовляет вино из водопроводного крана в бочке, в которой находится патока, анилин, фуксин, а то просто бузина, и… вино готово. Это вино вытесняет настоящее и губит виноделие. В № 39-м говорится о синдикате еврейских врачей, который выработал инструкцию для своих членов, заключающую полный кодекс мошенничеств и шарлатанизма. В № 46-м в статье «К еврейскому вопросу» приводится выписка из газеты «Свет», которая рекомендует отбирать от евреев, поступающих на государственную или общественную службу подписку, что они не состоят членами тайного общества. И тут же сделана оговорка самой редакции «Бессарабца», что она находит это непрактичным, ибо «что значит для еврея обязательство». И в таком духе статьи повторялись изо дня в день. Быть может, найдутся люди, которые скажут, что все это мелочи; но капля воды, систематически и долго падающая на камень, в конце концов точит его.

Когда уже после погрома в Петербурге еврей Дашевский сделал неудачное покушение на Крушевана, последний окончательно рассвирепел. Он требовал для Дашевского смертной казни, мотивируя это требование тем, что он, Крушеван, не простой человек, а великий патриот и государственный деятель, а потому Дашевский государственный преступник.[210]

Когда в 1906 году происходили выборы в первую Государственную Думу, адепты Крушевана выставили его кандидатуру в депутаты от г. Кишинёва; но на сей раз эта попытка окончилась неудачей, и только при выборах во 2-ю Думу, под давлением правительственных агентов и вследствие сплочения всех реакционных элементов, Крушевану удалось попасть в Государственную Думу, где он продолжал ещё резче и настойчивее проявлять свою «патриотическую» деятельность в издаваемой им в Петербурге газете «Знамя». Крушеван был также избран в гласные Кишинёвской городской думы. В связи с этим заслуживает внимания следующий эпизод: часть гласных, поклонники Крушевана, сделали думе предложение присвоить одной из улиц Кишинёва имя Крушевана. Из 40 гласных нас, евреев, было всего четверо, и естественно, это предложение нас сильно волновало, ибо в случае принятия его создалась бы иллюзия, что всё городское население в лице его избранников одобряет деятельность Крушевана. К чести думы, это предложение было отклонено. Совершенно неожиданно Крушеван скоропостижно умер летом 1909 года.

Похороны прошли с большою помпою.

Похоронен он был не на общем кладбище, где покоятся обыкновенные смертные, а в центре города, в митрополии.

Что сказать о другом погромном агитаторе Пронине? Юдофобствовал ли он по убеждению? Отнюдь нет. Уже потому, что у него вообще не было никаких убеждений. Он был одержим двумя страстями – жаждой наживы и непомерным самомнением и тщеславием. Выходец из центральной России, он очутился в Одессе, где стал подрядчиком по замощению улиц. Чтобы несколько удовлетворить свое тщеславие, он добыл за небольшую мзду звание персидского консула. Таких персидских консулов было в России великое множество. Они были чуть ли не во всех более крупных городах.

Рассказывают, что одесский градоначальник Зелёный вызвал Пронина для «объяснений» по поводу жалоб, поступивших к нему от рабочих, которых тот безбожно эксплуатировал. Пронин напялил на себя мундир консула и явился к Зелёному. Последний его любезно принял, усадил и стал расспрашивать о проживающих в Одессе персидских поданных. Затем также любезно заявил ему, что беседа с ним как с консулом закончилась и что он, градоначальник, намерен поговорить с ним, Прониным, как с подрядчиком. И вдруг заревел: «Встать, мерзавец! Если ты… – и пошел поток ругательств (а насчет ругательств Зелёный был первый специалист), – будешь грабить рабочих, то я тебя согну в бараний рог… – и пошел новый поток ругательств. И Пронин вышел из кабинета градоначальника далеко не так торжественно, как вошёл туда.

Из Одессы Пронин приехал в Кишинёв, где тоже занялся подрядами. A бактерия тщеславия продолжала его грызть. Как же он мог выдвинуться? Догадливый Пронин понял, что в лихолетие правления Плеве единственный путь для этого – жидоедство; кстати, и лавры Крушевана тоже ему не давали покоя.

И Пронин со свойственной ему энергией стал вести проповедь антисемитизма среди тёмного люда, подготовляя его к погрому. На суде над погромщиками роль Пронина в подготовке погрома настолько выяснилась, что адвокаты всячески пытались превратить его из свидетеля в подсудимого, но ловкий Пронин сумел вывернуться. Однако и после погрома Пронин продолжал свою «деятельность».

Пользуясь своим званием члена тюремного комитета, он постоянно посещал арестованных погромщиков, давал им советы и собирал для этих «невинно пострадавших» и их семейств пожертвования. Кончилось тем, что губернатор князь Урусов лишил его звания члена тюремного комитета. В зиму 1903–1904 года Пронин делал неоднократно попытки возбуждать ритуальные процессы. Видя, как далеко неугомонный Пронин зашёл по пути сеяния раздора, князь Урусов вынужден был наконец выслать его из пределов Бессарабии. Но в «центре» деятельность Пронина встречала полное одобрение. По словам самого Пронина, сказанным губернатору кн. Урусову (см. Записки Губернатора стр. 92–93), он был весьма любезно принят Плеве, который отнесся очень сочувственно к его «патриотической деятельности». Пронин приписывал себе фразу, сказанную будто бы им в разговоре с Плеве о том, что в России, дескать, только два настоящих патриота: первый – Плеве, а второй – он, Пронин. Однако из утверждений Пронина вполне заслуживает доверия только та часть рассказа, которая касается милостивого приёма у Плеве.

И Пронин, таким образом, стал играть политическую роль. Для характеристики этой во всяком случае незаурядной личности интересно отметить следующее: Пронин постоянно вёл какие-то процессы и обивал пороги судебных канцелярий. Считая себя в своём болезненном самомнении не только знатоком народной медицины, но и великим юристом, он никогда не обращался к адвокатам. Но этот великий юрист умер без завещания, оставив необеспеченной свою незаконную семью. И по поводу его наследства возникли бесконечные процессы, которые лишь недавно закончились.

Какую роль в погроме играл губернатор фон Раабен?

Я знал этого человека близко не только потому, что обращался часто к нему по разным общественным делам, но главным образом потому, что он нередко посещал наш университетский клуб, где я в качестве старшины принимал его. Я имел, таким образом, достаточно случаев познакомиться с ним поближе, и не только в официальной обстановке, но и в обстановке, лишённой официальности и натянутости. Особенно это бывало, когда он оставался в клубе на ужин за общим столом. Держал он себя очень просто и приветливо. Вообще это был человек добродушный и чуждый антисемитизма. Каким он был командиром дивизии на Дону, я не знаю, но в Бессарабии он смотрел на губернаторство, как на почётную и выгодную синекуру. Делами он почти не занимался, поручив управление губернией своему помощнику вице-губернатору Устругову. Время фон Раабен проводил или в клубах, или на званых обедах у наших хлебосольных помещиков в городе или в деревне. И нельзя допустить, чтобы Плеве, затеяв кровавое дело, посвятил в него добродушного и чуждого антисемитизма губернатора. На долю Раабена выпало сыграть роль козла отпущения: он был уволен без прощения, что не имело бы места, если бы он был соучастником кровавой затеи Плеве – Лопухина. Несколько времени после погрома, когда Раабен был уже уволен от должности, он через своего бывшего старшего чиновника особых поручений Шуманского, моего близкого приятеля, просил меня зайти к нему. И тут бывший губернатор буквально со слезами на глазах уверял меня, что погром был для него полной неожиданностью, ибо он не верил в возможность его, что он безвинно пострадал, так как не только лишился места, но подвергается постоянным обвинениям и чуть ли не проклятиям со стороны иностранной прессы; он просил меня реабилитировать его перед еврейским обществом, к которому он всегда относился доброжелательно. Я тогда ему поверил, а теперь, ознакомившись всесторонне со всеми обстоятельствами, предшествовавшими погрому и сопровождавшими его, окончательно убедился, что в подготовке и организации погрома Раабен участия не принимал. На ближайшем заседании представителей еврейского общества я доложил о ходатайстве бывшего губернатора. Оно вызвало страстные дебаты, и большинство присутствовавших решило «не выдавать ему свидетельства о честном поведении».

И действительно, фон Раабен виновен и сильно виновен. Можно ещё простить ему то, что он не принимал никаких предупредительных мер: если мы, представители еврейского общества, не зная, что погром организуется центральным правительством, не верили в возможность осуществления его и в реальность страхов, то это тем более извинительно ему. Но, когда погром уже вспыхнул, он в качестве представителя высшей власти в губернии не имел права оставаться безучастным зрителем. Он должен был немедленно передать власть военному командованию либо сам принять самые энергичные меры. Затем, представляется крайне подозрительной беседа, которую вёл с губернатором приехавший к нему 7 апреля начальник охранного отделения Левендаль, после чего Раабен отменил свою поездку в город. Надо думать, что Левендаль тогда посвятил его в истинную причину происходивших ужасов и в то, что всё делается по приказу центральной власти. Раабен, следовательно, поддался внушению о том, что ему не следует вмешиваться. Как честный человек и добросовестный администратор он не имел права бездействовать, даже рискуя пойти против воли высшей власти. В крайнем случае, он должен был сложить с себя ответственность, передав власть военному командованию. Но он этого не сделал и сам не принял никаких мер. И в этом его вина, великая вина[211]. Губернатор фон Раабен стал проявлять признаки жизни… слишком поздно. Так, 18 апреля в местной газете был опубликован губернаторский приказ, запрещавший собираться толпою, носить оружие и проч. Затем 20 апреля он же, губернатор, собрал во дворе своей квартиры полицию, мещанского старосту, ремесленного голову, волостных и сельских старшин ближайших местностей и объявил им, что они не должны верить, будто начальство, а тем более сам царь разрешают бить евреев, что это выдумка злонамеренных людей, которых следует задерживать и представлять начальству. Если бы губернатор сделал это на 3 недели раньше, то, быть может, погрома не было бы.

Что касается вице-губернатора Устругова, то он тоже не был причастен к организации погрома по той простой причине, что Плеве и Лопухин, вполне полагаясь на начальника охранного отделения Левендаля, считали ненужным посвящать в затеянное ими кровавое дело лишних людей. Но Устругов всею своею деятельностью в Бессарабии, несомненно, создал благоприятную почву для погрома. Своими распространительными толкованиями ограничительных о евреях законов и безжалостным применением их в извращённом виде, он внушал подчинённым, что евреи стоят вне закона, и что по отношению к ним допустимы всякие злоупотребления. В тех случаях, когда по жалобе заинтересованных Сенат отменял решения Губернского правления, Устругов или под разными мотивами игнорировал указ Сената, либо применял его лишь к данному делу, а в дальнейшем по тождественным делам продолжал толковать закон по-своему. Впрочем, в некоторых случаях Устругов проявлял не для всех объяснимую крайнюю снисходительность.

После приезда губернатора князя Урусова Устругов был переведен на Кавказ. Когда князь Урусов был уже товарищем министра и замещал последнего в Сенате, было сделано постановление предать Устругова суду за систематическое игнорирование указов Сената в бытность его вице-губернатором в Бессарабии. Но тут Устругову повезло – он умер до суда.

Начальник бессарабского губернского жандармского управления полковник Чернолуский (не следует смешивать с начальником охранного отделения) тоже не был причастен к погрому по той же причине, что и Устругов. Кроме того, полковник Чарнолуский был занят исключительно борьбой с «крамолой». Ознакомившись с доссаром[212] жандармского правления за весь интересующий меня 1903 год, я был поражен тем, что во всем доссаре ни единым звуком не упоминается о погроме; видимо, жандармы считали его слишком маловажным событием, да притом не входящим в круг их компетенции.

Главным организатором и руководителем погрома на месте, несомненно, был начальник охранного отделения фон Левендаль. Все нити жестокого замысла сосредоточивались в руках Левендаля, который был действительным доверенным по организации погрома и исполнителем тайных приказов, исходивших из Петербурга в этот период времени. Он приехал в Кишинёв в декабре 1902 года и поселился в доме С. Ландау по Александровской улице. Хозяева дома знали, что он назначен начальником охраны, они видели, что к нему приходят какие то неизвестные люди, что к нему захаживает Пронин, но им, конечно, не приходило в голову, с какою миссией он приехал. Когда вспыхнул погром, Левендаль успокаивал своих хозяев, гарантируя им безопасность, и в дом Ландау стали стекаться с разных концов города их многочисленные родственники. Но если Левендаль гарантировал безопасность своим хозяевам по знакомству, то за приличную мзду, как говорили, он обеспечил безопасность некоторым богатым коммерсантам.

Выше мы уже упомянули о загадочном визите Левендаля к губернатору фон Раабену днём 7 апреля. Полицеймейстеру же Ханженкову тот же Левендаль внушил, что по распоряжению департамента полиции местная полиция не должна вмешиваться в беспорядки до получения соответствующего приказа, в результате чего в ожидании приказа полиция или действительно бездействовала, либо препятствовала самообороне, а в некоторых случаях, уже по собственной инициативе поощряла погромщиков.

За умелое и успешное выполнение данного ему высшим правительством поручения Левендаль был достойно награждён: скоро после погрома он занял солидный пост при Киевском генерал-губернаторе.

Глава 9

Главные организаторы погрома

Главными виновниками и организаторами погрома нужно признать министра внутренних дел Плеве и его ближайшего помощника, директора департамента полиции Лопухина. Плеве по происхождению поляк и по рождению католик.[213] Ради карьеры он принял православие, благодаря своим выдающимся способностям, он быстро прошёл все ступени служебной иерархии и занял ответственный пост прокурора Московской Судебной палаты. Здесь Плеве проявил необычайный либерализм, особенно при выступлениях в качестве обвинителя в политических процессах. Поэтому, когда Александр II, терроризированный частыми покушениями на его жизнь, решил переменить курс внутренней политики и в 1880 году пригласил Лорис-Меликова на созданный для него пост «начальника верховной распорядительной комиссии», в сущности, диктатора, последний назначил директором департамента полиции либеральствующего Плеве. По поручению Лорис-Меликова Плеве выработал проект конституции, которая должна была быть обнародована в первых числах марта 1881 года. Проект этот, предусматривавший учреждение законосовещательной Думы, был составлен в духе проекта конституции, выработанного спустя четверть века министром Булыгиным. Но 1 марта безжалостно был убит царь-освободитель Александр II, а новый царь, Александр III, как известно, после непродолжительного колебания издал знаменитый манифест, по которому самодержавие было объявлено единственным якорем спасения России. Лорис-Меликов должен был уйти, и пост министра внутренних дел занял граф Игнатьев, который повёл крайне реакционную политику. Плеве быстро приспособился к новому курсу, и бывший помощник Лорис-Меликова, автор проекта конституции, принял деятельное участие в составлении знаменитых игнатьевских «Временных правил 3 мая 1882 года», коими запрещалось евреям «вновь селиться вне городов и местечек», что создало черту в черте оседлости.

После Игнатьева[214] во все время царствования Александра III и в первые годы царствования Николая II сменялись министры, один реакционнее другого, но Плеве оставался на посту начальника полиции, проводя политику своих патронов. После ухода министра внутренних дел Дурново, который показался царю слишком мягким, Николай II наметил двух кандидатов на этот пост – Плеве и Сипягина и спросил мнение министра финансов Витте, которого он терпеть не мог (Николай II вообще ненавидел выдающихся людей), но с мнением которого он считался. Осторожный Витте уклонился высказать свое мнение и посоветовал обратиться к Победоносцеву. Последний, по словам Витте (см. Воспоминания Гр. С. Ю. Витте, гл. 1, стр. 31), дал такую характеристику обоим кандидатам: «Плеве подлец, а Сипягин дурак», и министром был назначен Горемыкин. Скоро и последний, по мнению Николая II, оказался тоже слишком слабым, и был заменен «дураком» Сипягиным. Когда Сипягин был убит, выбор остановился на «подлеце» Плеве, который 4 апреля 1902 года добился своей давнишней цели.

И Плеве, как большинство ренегатов, стал афишировать своё православие и русофильство. Первым долгом он счёл нужным отправиться на поклонение в Москву в Троицко-Сергиевскую лавру. Затем стал проявлять свой патриотизм и преданность православию в систематическом преследовании иноверцев и инородцев, главным образом евреев. Я был свидетелем в Петербурге такого факта: к присяжному поверенному Ш., моему близкому родственнику, явилась депутация от какого-то польского города для исходатайствования разрешения на ремонт костёла, который пришёл в полное разрушение. Невзирая на настойчивые хлопоты и всевозможные доводы, в этом ходатайстве было отказано. Точно так же оставались без удовлетворения аналогичные ходатайства старообрядцев. По настоянию Плеве было издано Высочайшее повеление об экспроприации церковного имущества армян. Этот грабёж вызвал возмущение всего армянского народа, но только после смерти Плеве указ этот был отменён. И всё же главным объектом преследований и притеснений стали евреи, и вот эта «патриотическая» деятельность Плеве завершилась организацией знаменитого Кишинёвского погрома 1903 года и последующими погромами, которые должны были терроризировать еврейское население и таким образом удержать его от революционных выступлений.

Крайне реакционная, можно сказать, преступная деятельность Плеве, вызвала настолько глубокое возмущение во всех слоях русского общества без различия национальности, что даже лица, вполне лояльные по своим политическим воззрениям и относившиеся отрицательно к террористическим актам, тем не менее, по отношению к Плеве считали допустимыми всякие меры насилия. Он действительно был уничтожен, и Россия вздохнула свободнее!

Плеве принимал необычайные меры для охраны своей личности. Он очень редко выезжал и то почти исключительно на Балтийский вокзал и оттуда по железной дороге в Царское Село с докладом к царю. Так было и 15 июня 1904 года, через год и 2 месяца после Кишинёвского погрома. Позади кареты, в которой ехал Плеве, по обеим сторонам её и впереди на различных расстояниях его сопровождали охранники на велосипедах, но это не помешало Сазонову бросить бомбу, которая превратила тело Плеве в груду костей и мяса.

Не меньше внимания останавливает на себе и другой вдохновитель погрома, Лопухин. Благодаря своим связям и недюжинным способностям, он быстро делал служебную карьеру и достиг поста прокурора Харьковской судебной палаты. Когда в 1902 году вспыхнуло восстание крестьян в Полтавской и Харьковской губерниях, и губернатор князь Оболенский безжалостно усмирял восставших, причём сёк их, не считаясь ни с возрастом, ни с полом, блюститель закона прокурор Лопухин не только одобрял действия Оболенского, но и поощрял его. И оба героя этой расправы были вознаграждены: Оболенский был назначен генерал-губернатором Финляндии, а Лопухина Плеве сделал своим помощником, назначив его директором департамента полиции. Лопухин вполне оправдал надежды Плеве. О беспристрастном «дознании» директора полиции, произведённом в Кишинёве, и о правительственных сообщениях, явившихся результатом этого дознания, мы уже говорили. Лопухин всячески препятствовал тому, чтобы общество получило правильное представление о Кишинёвском погроме. В этом отношении характерен следующий факт. Известный еврейский общественный деятель барон Гинзбург пригласил присяжного поверенного Карабчевского, который участвовал в качестве адвоката в погромном процессе, сделать доклад о погроме в небольшом собрании, которое должно было состояться в доме барона. Когда об этом стало известно Лопухину, он призвал к себе Карабчевского и сначала в вежливой форме предложил ему отказаться от доклада; когда же Карабчевский категорически заявил, что не видит причин к отказу, то Лопухин сразу переменил тон и пригрозил Карабчевскому ссылкою. Заседание так и не состоялось (Карабчевский – «Что мои глаза видели», том 2-й).

Когда осенью 1905-го г. Витте стал премьер-министром и последовал знаменитый указ 17 октября, Лопухин был губернатором в Ревеле.

Думая, что уже бесповоротно утвердилась свобода в России, Лопухин счёл нужным проявлять отчаянный либерализм. Начальник Ревельского гарнизона донёс на него главнокомандующему гвардией и петербургского военного округа великому князю Николаю Николаевичу, который сообщил об этом царю. Последний, не разбирая дела, уволил Лопухина без прошения[215]. Обиженный Лопухин явился к Витте и сообщил ему, что в подвальном этаже помещения департамента полиции имеется тайная типография, в которой печатаются провокаторские и погромные прокламации, и что эти листки рассылаются в громадном количестве по всей России. Лопухин, в сущности, донёс на самого себя, ибо типография эта возникла при нём.

Витте проверил заявление Лопухина, которое оказалось правильным. Типографию закрыл и донёс об этом царю. Николай II принял это сообщение, по словам Витте, «без удивления и возмущения».

В отместку за «измену» против Лопухина было возбуждено уголовное обвинение в связи с деятельностью знаменитого провокатора Азефа.

Председателем суда был назначен сенатор Варварин, которого всегда назначали, когда нужно было подсудимого обязательно осудить. Лопухин был приговорен к каторге; потом приговор был смягчён, и он был сослан в Сибирь. Ирония судьбы: директор департамента полиции, по распоряжению которого сотни людей ссылались административным порядком в Сибирь, сам оказался там. Впоследствии Лопухин был помилован и возвратился в Москву, где пытался поступить в сословие адвокатуры. Но совет присяжных поверенных, ввиду его прежней деятельности в качестве директора департамента полиции, отказал ему в приёме. Тогда он поступил на службу в какой-то петербургский частный банк, а после большевистского переворота бежал в Париж, где и умер в марте 1928 года.

Князь Урусов в своих «Записках губернатора» старается обелить Лопухина, своего близкого родственника (Лопухин был женат на родной сестре Урусова), и утверждает, что «подозрения относительно участия подчинённого ему департамента в устройстве погрома недопустимо». Но дальше в том же своем произведении (стр. 165–166) Урусов должен был признать, что «события 1905–1906 г. г., ревизия Савича в Томске, сенатора Турау в Киеве, деятельность союза русских людей[216]… ответ министра внутренних дел на запрос Государственной думы по поводу тайной типографии…, рапорт Маркова [Макарова. – Прим. ред.] о погромной деятельности жандармских офицеров Комисарова и Будновского и т. п., всё это содействовало изменению моего первоначального мнения, и то непонятное и недосказанное в Кишинёвском погроме, что прежде вызвало во мне недоумение, я стал относить к действию некоторых тайных пружин, управляемых высоко стоящими лицами». К числу этих высоко стоящих лиц нельзя не отнести директора департамента полиции.

В № 4 парижской газеты «Возрождение» от 4 марта 1928 года помещён некролог о Лопухине за подписью Чебышева, который тоже силится обелить Лопухина. Чебышев всё же приводит изложенный нами выше факт, касающийся роли Лопухина в качестве прокурора Харьковской судебной палаты во время восстания крестьян в Полтавской и Харьковской губерниях. Этот факт служит достаточной характеристикой личности Лопухина.

Глава 10

Отношение Царя Николая II к евреям и влияние, которое оказывало отношение Царя к евреям на возникновение погромов

Хочу верить, что «к тем тайным пружинам, которые, по словам князя Урусова, управлялись высоко стоящими лицами» при организации погромов, не прикоснулась рука царя; но, с другой стороны, трудно допустить, чтобы компания Плеве – Лопухин затеяла кровавое дело, взволновавшее весь мир, без ведома царя, так сказать, на собственный страх и риск. Остается допустить следующее. Зная крайне враждебное отношение царя к евреям, Плеве и Лопухин сознавали, что, осуществив «патриотическое дело», которое, по их убеждению, должно удержать евреев от революционных выступлений, они ничем не рискуют, что могут ожидать лишь одобрения, но отнюдь не осуждения. Если Кишинёвский тёмный люд мог поверить в действительность царского указа, якобы повелевшего «на Пасхе бить жидов», то это могло иметь место исключительно благодаря тому, что нелюбовь царя к евреям была общеизвестна. Витте в своих «воспоминаниях», том 1, стр. 192–193, категорически заявляет, что Плеве не был антисемитом, но что он юдофобствовал в угоду царю и московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу.

Таким образом, явно враждебное отношение Николая II к евреям создало в России атмосферу, при которой могли возникнуть и действительно возникли как Кишинёвский, так и последующие погромы.

Общеизвестные факты, подтверждённые и Витте, рельефно рисуют отношение царя Николая II к евреям. По поводу доклада Витте о том, что в помещении департамента полиции печатаются погромные прокламации, которые рассылаются в огромных количествах, мы уже указали, что доклад этот был выслушан царём «без удивления и без возмущения». Значит, это ему было известно. Когда расследование о жестоком погроме в Гомеле[217] выяснило, что погром был организован жандармским офицером Подгоричаном, и об этом было доложено царю, то он положил резолюцию, – «это касается министра внутренних дел», последний же назначил Подгоричана полицеймейстером. Когда при премьер-министре Витте министр граф Толстой представил Николаю журнал Совета Министров об отмене ограничений для евреев в праве обучаться в учебных заведениях, то император Николай вернул этот журнал без резолюции. Когда же позже Столыпин представил положение Совета Министров о процентной норме при приёме евреев в учебные заведения, то царь немедленно утвердил это положение. И таких фактов мы могли бы привести множество.

Но я думаю, что рельефнее всего отношение царя Николая II к евреям и к еврейским погромам выявляется из письма его к матери, императрице Марии Феодоровне от 27 октября 1905 года (написано 12 дней спустя после знаменитого манифеста 17 октября). Привожу из этого письма места, заимствованные из книги В. В. Шульгина «Что нам в них не нравится?» (стр. 283). «В первые дни после манифеста нехорошие элементы сильно подняли головы, но потом наступила сильная реакция и вся масса преданных людей воспряла. Результат получился понятный и обыкновенный: у нас народ возмутился наглостью и дерзостью революционеров и социалистов, а так как 9/10 из них жиды, то вся злость обрушилась на них, – отсюда еврейские погромы. Поразительно, с каким единодушием и сразу это случилось во всех городах России и Сибири. В Англии, конечно, пишут, что беспорядки были организованы полицией, как всегда, старая знакомая басня! Но не одним жидам пришлось плохо, досталось и русским агитаторам: инженерам, адвокатам и другим скверным людям».

Не подлежит сомнению, что, если бы после кишинёвского погрома от лица верховной государственной власти последовало резкое и категорическое осуждение еврейских погромов и антисемитской пропаганды, то погромов больше не происходило бы. Доказательством тому служит следующий факт: после убийства Столыпина в Киеве еврейское население этого города было охвачено паникой из страха пред возможностью погрома, и многие жители бежали из Киева. Но уезжая из Киева на третий день после катастрофы, царь на вокзале потребовал от генерал-губернатора Трепова, чтобы антиеврейские беспорядки не были допущены (A. А. Волков. Около царской семьи. Париж 1928, стр. 49), и никаких эксцессов действительно не было. Этот случай наглядно показывает, что погромы не могут происходить против воли властей.

Глава 11

Отношения между христианским и еврейским населением после погрома. Отношение прессы к погрому

Можно было ожидать, что после обрушившегося на еврейское население несчастья между христианским и еврейским населениями установятся доброжелательные отношения, что христианское общество проявит к евреям сочувствие и соболезнование. Но случилось нечто совершенно неожиданное. С одной стороны, общее бедствие, общая кровная обида сблизили и объединили всё местное еврейство; во многих евреях, ассимилированных, порою забывших, что они евреи, пробудилось национальное чувство, – они почувствовали себя евреями. Они воспылали гневом против царского правительства, виновника погрома, и эмиграция в Америку, в Палестину, в Западную Европу приняла колоссальные размеры. С другой стороны, произошел громадный сдвиг и в психологии христианского населения, при чем выявилось два течения: прогрессивные элементы проявляли сочувствие к евреям и возмущение по адресу виновников погрома. Лучшим подтверждением этому служит тот факт, что наиболее передовое сословие, адвокатское, делегировало в Кишинёв выдающихся своих представителей, присяжных поверенных, – Соколова, Карабчевского, Зарудного, Переверзева, Куша и др., для участия в погромном процессе с целью выяснить пред всем миром истинную, не извращённую правительственными сообщениями картину погрома и его виновников. И эти люди бескорыстно потратили для этого массу энергии и времени. Но рядом с этим «патриоты своего отечества», почти исключительно чиновники, воспылали гневом против евреев. Скрытый в них унаследованный антисемитизм ярко всплыл наружу. Этот антагонизм между христианами и евреями стал обнаруживаться даже среди молодежи в школах, где на этой почве нередко происходили крупные недоразумения, которые раньше никогда не имели места. Но особенно резко вражда к евреям выявилась в общественных собраниях, Так, евреи, постоянные посетители клуба «Благородное Собрание», раньше бывшие в приятельских отношениях с членами-христианами, сочли нужным прекратить посещение клуба, где уклонялись от подачи им руки и вообще отворачивались от них, как от зачумленных. Даже в «Университетском кружке», членами которого были люди исключительно с высшим образованием, создалась крайне тяжёлая атмосфера. Нам, евреям, приходилось постоянно вести споры о причинах погрома, о виновниках его, о лживости правительственных сообщений, с такими людьми, которые всегда казались весьма корректными и чуждыми антисемитизма. В конце концов как христиане, так и евреи перестали посещать наш клуб, и это симпатичное и культурное учреждение, в котором читались лекции разными специалистами и по всем отраслям знания, должно было закрыться. Смешно сказать, но это факт: христиане, за редкими исключениями, перестали обращаться к еврейским врачам даже в тех случаях, когда евреи были их постоянными врачами.

Чем объяснить такое странное и на первый взгляд непонятное явление?

Общий крик негодования и возмущение всего культурного мира по поводу Кишинёвского погрома задели «национализм» царских слуг, и они стали вымещать свой гнев и чувство оскорбления на невольных виновниках причиненной им обиды – на евреях. Это же настроение подогревалось ещё и следующим обстоятельством.

Европейская печать, особенно лондонская, прислала в Кишинёв своих делегатов, которые интервьюировали представителей местного еврейского общества, и, получив точные информации [так в оригинале. – Ред.], увезли их домой. И вся иностранная печать выражала свой протест и резкое возмущение по адресу русского правительства. Дошло до того, что, когда вскоре после погрома русский царь собирался в Рим, чтобы отдать ответный визит королю, вся итальянская печать запротестовала, и многие газеты прямо заявили, что эта поездка может вызвать неприятные царю эксцессы. Римская полиция довела до сведения правительства, что она слагает с себя всякую ответственность за последствия, и, таким образом, предполагаемая поездка царя не состоялась.

Что касается русской печати, то рептилии[218], как «Новое Время», «Московские Ведомости» и т. п., всячески старались защитить правительство от «напрасно взводимых на него обвинений». Вот одна из характерных для того времени корреспонденций из Кишинёва, появившаяся на столбцах «Нового Времени»: «Убито 38 евреев и двое русских. Всех раненых было около 500 чел., в том числе 67 христиан. Среди последних восемь были с огнестрельными ранами и пять с ожогами от серной кислоты. Из евреев никто таких ран и повреждений не получил». Ясно, что эта корреспонденция, сочинённая, по всей вероятности, в Петербурге, и не заключающая ни одного слова правды, имела целью подтвердить правительственные сообщения в том, что в Кишинёве 7 апреля произошла драка между евреями и христианами, затеянная первыми, и что христиане, хотя их было гораздо меньше, тоже пострадали, всё же одержали победу.

Либеральная печать, находившаяся под прессом цензуры, всё же выражала свои симпатии евреям и крайнее возмущение по поводу погрома[219]. Явились смелые честные люди, которые открыто и верно осветили разыгравшуюся в Кишинёве трагедию. К таким принадлежит знаменитый писатель Владимир Галактионович Короленко, который лично посетил Кишинёв, и в своем очерке «Дом № 13», в ярких красках нарисовал картину погрома.

В самом Кишинёве обнаружились два совершенно противоположных течения. С одной стороны свирепствовал Крушеван, который в своем «Бессарабце», единственном в то время печатном органе, выходившем в Кишинёве, в исправленном виде повторял ложь правительственных сообщений и продолжал усиленную травлю евреев. Крушеван дошёл до такой беззастенчивости, что доказывал, что евреи сами устроили погром, желая, таким образом, вызвать симпатии и сочувствие иностранцев и заполучить побольше денег. В каком освещении представлялись им события, об этом могут свидетельствовать следующие выдержки из «Бессарабца». В № 9б за 1903 год говорится: «ещё вопрос, кто больше пострадал – евреи или христиане». В № 94: «В этом погроме нашла себе выход народная злоба, которая давно копилась под гнётом эксплоататоров»… и т. д.

С другой стороны, заговорила громко нелегальная печать, которая своими прокламациями по поводу погрома наводняла Кишинёв и другие города. Предо мною несколько экземпляров этих прокламаций. Одна из них озаглавлена – «Кто виновник Кишинёвской резни». Под обычным социал-демократическим заголовком: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» в этой прокламации выражается сочувствие и соболезнование пострадавшим евреям и возмущение по адресу правительства, единственного виновника резни. Прокламация заканчивается призывом: «Долой преступное, злодейское самодержавие и да здравствует правление народа». Другая прокламация озаглавлена: «К обществу». В ней опровергается заявление второго «Правительственного сообщения», будто рабочие участвовали в погроме. В обеих прокламациях рядом с выражениями сочувствия евреям народ, в частности еврейская молодежь, призывается к восстанию. Такого же содержания были листки на еврейском языке, выпущенные «Бундом». Видимо, эти прокламации имели в виду использовать погром для революционных целей.

Глава 12

Губернатор князь С. Д. Урусов

После долгого и томительного ожидания населения Кишинёва 23-го июня приехал в Кишинёв новый губернатор князь С. Д. Урусов. Встреча была весьма торжественная: по обеим сторонам Александровской улицы выстроились рядами жители и среди них, главным образом, евреи: мужчины, женщины и дети, которые при проезде приветствовали губернатора криками «ура», махали платками и шляпами. На другой день утром явились на приём все официальные лица – представители правительственных и общественных учреждений. Губернатор сказал им краткое, малосодержательное слово, в котором, главным образом, напирал на необходимость соблюдать строгую законность. На следующий день явилась довольно многочисленная депутация от еврейского населения. В ответ на краткое приветствие, с которым евреи обратились к вновь прибывшему губернатору, последний произнес длинную, видимо, заранее приготовленную речь. В своих «Записках губернатора» князь Урусов уверяет, что «они (депутация) удалились вполне довольные и почти успокоенные», что, однако, далеко не соответствует действительному впечатлению, произведённому на нас словами нового губернатора. Речь князя произвела на нас неблагоприятное, чтобы не сказать тяжелое впечатление, и это настроение было настолько общим у всех участников депутации, что, когда мы спускались по ступенькам, выходя из губернаторского дома, все, как будто сговорившись, произнесли одни и те же слова: «его уже успели обработать»[220]. A впоследствии мы узнали, что это действительно было так: вице-губернатор Устругов выехал навстречу князю в Бендеры и уже на пути в Кишинёв успел изобразить кишинёвских евреев в самом невыгодном свете, закончив свой доклад словами – «с этой язвой (евреями) поделать ничего нельзя» (см. Записки губернатора, стр. 23).

Почему же речь нового губернатора произвела на нас такое удручающее впечатление? Прежде всего князь в своей речи потребовал от депутации, «чтобы евреи добросовестно подчинялись тем ограничениям их личных и имущественных прав, которые установлены для них законом, не стараясь их нарушать и обходить». Я уже в другом месте (см. Мои воспоминания: «За три четверти века», стр. 114) привёл мнение известного знатока русского законодательства о евреях Юлия Гессена («О жизни евреев в России», стр. 135), который говорит буквально следующее: «Если бы законы о евреях осуществлялись во всей их полноте, еврейский народ в России неизбежно погиб бы; но еврей покупал право на жизнь в прямом и полном смысле этого слова. Начиная с глухих углов и кончая столицей, еврей покупал себе облегчение». Далее в своей речи князь обмолвился поразившей всех фразой: «потерпевшие в значительной степени получили помощь, и материальную и нравственную». Если ещё может быть речь о материальной помощи благодаря сыпавшимся со всех концов мира пожертвованиям, то какую нравственную помощь они получили за тяжкое оскорбление, нанесённое всему еврейству, какое нравственное удовлетворение получили изувеченные и осиротелые? Наконец, князь советует евреям «в экономической борьбе пользоваться плодами победы (!) с осторожностью и тактом». Какую экономическую победу одерживают евреи, представляется совершенно непонятным.

Скоро, однако, новый губернатор ближе познакомился с некоторыми представителями местного еврейского общества – ныне покойным Л. Б. Гольденштейном, доктором Мучником, Е. С. Кенигшацем и мною (я, в частности, сделался его домашним врачом и стал бывать у него чуть ли не ежедневно). Он на практике изучил все те ограничения, которые давят еврея на каждом шагу, лишая его элементарнейших человеческих прав. Кроме того, он ознакомился с теми злоупотреблениями, которые творились в отношении евреев в Губернском правлении, возглавляемом Уструговым. O том, как на нём отразилось это более близкое знакомство с евреями и их жизнью, об этом свидетельствуют следующие слова князя: «Во мне возникло по отношению к кишинёвским евреям какое-то чувство расположения и признательности, сохраняемое мною до сего времени» (Записки губернатора, стр. 45). Что же касается еврейского населения, то два акта, совершённые Урусовым вскоре после его приезда в Кишинёв, привлекли к нему все симпатии. Во-первых, он обратился с ходатайством к военным властям об уводе войск в обычный лагерный сбор под Бендерами, заявив при этом, что ручается за полный порядок и спокойствие в городе. Это ходатайство было удовлетворено. Таким образом, кн. Урусов добился отмены распоряжения, о котором после погрома хлопотали местные евреи. Но заявление губернатора, что он принимает на себя ответственность за порядок, внесло полное успокоение. Вторым актом было разрешение торжественно хоронить свитки Торы, разорванные и осквернённые погромщиками. Когда все приготовления были окончены, губернатор вечером сообщил казённому раввину, что на другой день в 9 часов утра должны состояться похороны. И оригинальная, редкая даже в истории евреев и вместе с тем величественная похоронная процессия потянулась к кладбищу от большой синагоги, что на Павловской улице, в которой были собраны свитки Торы со всех разгромленных синагог. Впереди шли раввины, за ними на носилках, покрытых чёрными покрывалами, несли в особой глиняной посуде свитки Торы, и далее растянулась толпа в несколько десятков тысяч людей – мужчин, женщин и детей. Порядок был образцовый, инцидентов никаких не было. Привлекал к себе внимание и симпатии кн. Урусов и другими своими поступками. Часто в сопровождении своего старшего чиновника особых поручений Шуманского князь бродил по городу, особенно по нижней части его, самой неблагоустроенной, в которой ютилась исключительно еврейская беднота.

Неоднократно по пятницам, вечером проходил он по Староармянской или Азиатской улицам и через открытые окна, большей частью никем незамеченный, наблюдал, как за накрытым столом ели субботнюю трапезу. Картина, которая создавалась торжественной субботней обстановкой – горящие свечи в медных подсвечниках, стоявших на столе, и за столом отец семейства, окружённый детьми и домочадцами, и, наконец, традиционные субботние песнопения, всё это приводило князя в умиление, и, как мне передавал Шуманский, вызывало с его стороны всегда одни и те же слова: «Смотрите, как еврейский простолюдин проводит свой праздник и как наш». И это стало известно в городе. Я вспоминаю такой курьёз. Однажды утром во время приёма прибежала ко мне еврейка, крайне взволнованная и испуганная. В чем дело? Что случилось? Оказалось, что она торгует на базаре пряниками. Подошли к ней два господина и купили «жёлтый пряник». После ухода покупателей она случайно узнала, что это был сам губернатор в сопровождении своего чиновника. И она пришла в ужас, ибо её жёлтый пряник был подкрашен не яичными желтками, а какою-то дрянью, и она боялась, что этот пряник повредит губернатору. Но я её успокоил, заверив, что если еврейские желудки благополучно переваривают её пряники, то и губернаторскому желудку он не повредит, и её «обман» не будет обнаружен…

Жизнь в Кишинёве постепенно входила в норму: дома реставрировались, торговля и промышленность возобновились и вместе с тем мало-помалу евреи стали посещать гулянья и театры.

Но компания Крушеван – Пронин не успокоилась и продолжала возбуждать христианское население против евреев. Они старались использовать для этого неудачи японской войны, повторяя на все лады, что евреи всячески помогают японцам. И в течении зимы 1903–1904 гг. неоднократно делались попытки к повторению погрома. Так, однажды христианский мальчик пришёл в склад древесного угля за покупкой и, когда еврей-хозяин взял нож, чтобы срезать бечевку от мешка угля, мальчик выскочил из сарая с криком, что еврей хотел его зарезать. Как ни нелепо было это предположение, при условии, что дело происходило днём и в амбаре было ещё несколько человек евреев и христиан, тем не менее Пронин заволновался, ездил в полицию и уговорил родителей мальчика подать заявление властям о покушении еврея на убийство ребенка. Естественно, что расследование этого обвинения обнаружило всю его нелепость. Вскоре после этого какая-то женщина выскочила на улицу с криком, что у неё пропала девочка, которую, без сомнения, «похитили жиды». Собралась толпа, стали раздаваться крики, угрозы… Но вскоре девочку привели её родственники, у которых она гостила.

Пред самой Пасхой имел место более серьёзный случай. Христианская девушка, служившая у еврея, ставя самовар, вздумала полить горевшие угли керосином из бутылки. Керосин в бутылке вспыхнул, бутылка лопнула, а горевший керосин полился на платье девушки и причинил ей смертельные ожоги. Трагическое происшествие со сгоревшей девушкой дало новую богатую пищу для кривотолков. Создалась легенда, будто хозяин питался изнасиловать прислугу и, когда она оказала сопротивление, он в отместку облил её керосином и поджег. Нужно ли говорить о том, что случай этот Пронин не преминул использовать. Он натравливал родителей и жениха погибшей девушки на её бывшего хозяина, в клубе подробно рассказывал, как его расследование обнаружило ужасный поступок злодея хозяина и т. п. Строгое дознание выяснило, однако, что во время несчастного случая с девушкой хозяин даже дома не был.

Перед Пасхой 1904 года создалась крайне напряженная атмосфера, которая постоянно сгущалась, благодаря продолжавшимся неудачам несчастной японской войны, вину за которые злонамеренные люди возлагали на евреев. Настроение в Кишинёве перед Пасхой 1904 года было более зловещее и более возбужденное, чем пред Пасхой 1903 года. Но губернатор Урусов не бездействовал, как его предшественник, а петербургские канцелярии не склонны были к повторению кровавой бани. Не было налицо и второго такого организатора погрома, каким был охранник Левендаль. Решительность нового губернатора выразилась прежде всего в том, что он приказал выслать из Кишинёва самого Пронина, невзирая на популярность, которой последний пользовался в определённых кругах. Были приняты и все другие необходимые меры полицейского характера к предупреждению повторения погрома, и погром, конечно, не повторился. Интересен следующий факт. Кишинёвским полицеймейстером был полковник Рейхард, человек чуждый антисемитизма и дельный, но типичный полицейский чиновник. В совещаниях с полицеймейстером о мерах к предупреждению беспорядков Урусов замечал в ответах своего подчиненного какую-то недоговоренность, уклончивость. Но вот пред самой Пасхой Урусов получил шифрованную телеграмму от Плеве, который под личною ответственностью губернатора предписывал принять все меры к предупреждению беспорядков. Видимо, охранники сообщили Плеве о крайне тревожном настроении в Кишинёве, и ввиду того, что погром 1903 года причинил русскому правительству массу неприятностей в виде возмущения мировой прессы, запроса в английском парламенте, выступления государственных людей в Америке и пр., Плеве, творец первого погрома, убоялся его повторения. Когда Урусов ознакомил Рейхарда с этой телеграммой, последний ожил и категорически заявил: «Будьте спокойны, князь – беспорядков не будет»[221]. Очевидно, что до ознакомления с министерской телеграммой он не знал, какого курса держатся в Петербурге, и потому затруднялся решить, какой тактики ему самому следует придерживаться.

Таким образом, в 1904 году погром был предупрёжден, в сущности же, отсрочен на 1½ года (октябрь 1905 года).

На второй день Пасхи я был приглашён к Урусовым в качестве враче. По окончании врачебного визита меня попросили на чай в столовую, где было много гостей. Князь был хорошо настроен, убедившись, что в Кишинёве всё спокойно и нечего опасаться беспорядков. Принесли князю телеграмму. Прочитав её, он радостно улыбнулся и заявил мне: «Это духовный раввин Зельман Прейгер поздравляет меня с праздником – надо будет к нему заехать».

Вышеприведенные факты стали известны широким слоям еврейского населения и стяжали князю признательность и любовь со стороны евреев, достигшие мало-помалу степени обожания. Но эти же широкие массы не знали, что князь при приезде в Кишинёв, благодаря влиянию недругов евреев, был очень предубежден против них. И, однако, по мере более близкого ознакомления с евреями он поистине их полюбил и вместе с тем стал проявлять по отношению к ним заботливость и стремление улучшить их положение в России. Так, осенью 1903 года Урусов получил от Плеве предложение высказать свое мнение о положении евреев в Бессарабии и о тех изменениях в законодательстве о евреях, которые желательны.

Князь Урусов потратил много времени и энергии, чтобы ознакомиться со всеми ограничительными законами о евреях, и вместе со своим благородным помощником, вице-губернатором И. Л. Блоком, выработал ответ на запрос министра. В этом ответе высказывалось, что ограничения и притеснения евреев не только жестоки, но большею частью бесполезны и часто вредны с государственной точки зрения.

В середине января 1904 года в Петербурге открылся, чуть ли не в сотый раз, съезд «еврейской комиссии» для обсуждения «еврейского вопроса». Председателем этой комиссии был назначен князь Оболенский, тот самый, который в бытность харьковским губернатором учинил жестокую расправу над крестьянами. Среди членов комиссии были доброжелатели евреев, но были и сильные противники их, и среди последних – московский обер-полицеймейстр Трепов, правая рука генерал-губернатора Сергея Александровича. На все поставленные вопросы Трепов давал один ответ: «Я одобряю всякую меру, если только она направлена против евреев». Тем не менее по инициативе князя Урусова суждения были направлены по следующему пути: принято было за исходный пункт, что евреи равноправны со всеми российскими гражданами. Затем предстояло рассмотреть каждое ограничение евреев в отдельности и обсудить, насколько оно необходимо. Создалась атмосфера, довольно благоприятная для евреев. Но совершенно неожиданно в конце января 1904 года вспыхнула японская война, и все губернаторы, участники комиссии, получили предписание немедленно отправиться в свои губернии в связи с ожидавшейся мобилизацией. Таким образом, работы комиссии были прерваны.

Тем не менее деятельность «комиссии», а в особенности подробная записка Урусова, имела благоприятные последствия. Был упразднён закон, запрещавший евреям жить в пятидесятивёрстной от границы полосе. Так называемые «Игнатьевские временные правила 3 мая 1882 года», запрещавшие евреям «вновь селиться вне городов и местечек», постепенно смягчались. Также смягчены были суровые правила при приёме евреев в средние учебные заведения.

В июле 1904 года был убит Плеве, и на пост министра внутренних дел был призван князь Святополк-Мирский, а в октябре кн. Урусов получил от нового министра внутренних дел телеграмму с извещением о назначении его губернатором в Харьков. Эта весть быстро распространилась по Кишинёву и вызвала общее сожаление.

Но князю не хотелось покидать «милую Бессарабию». Как-то в разговоре со мной по этому поводу Урусов высказался мне откровенно, что боится Харькова. Три высших учебных заведения, университет, институты, политехнический и ветеринарный, создавали благоприятную обстановку для частых эксцессов студентов, а наличность большого числа военных и судебных чинов вызывала возможность конфликтов. Между тем при состоянии его здоровья (князь страдал жестокими припадками астмы) ему необходимо было спокойствие. Урусов поехал в Петербург, и после настойчивых ходатайств министра внутренних дел последовало другое Высочайшее повеление о назначении Урусова губернатором в Тверь.

Глава 13

Отъезд из Кишинёва князя Урусова и дальнейшая судьба его

15 ноября 1904 года в здании Талмуд-Торы происходило прощание супругов Урусовых с еврейским обществом. Собрались представители евреев не только г. Кишинёва, но и других городов и местечек. Был поднесён прочувственный адрес, вложенный в роскошную папку. Чествование носило характер весьма торжественный и трогательный. Мне было поручено сказать от имени еврейского общества прощальное слово. В своей речи я указал на ту роль, которую князь играл на съезде губернаторов, когда по его инициативе и авторитетному голосу были в значительной мере смягчены ограничительные для евреев законы. Упомянув, что еврейское общество постановило увековечить память о князе присвоением одной больничной койке его имени, о чем было отмечено и в прочитанном адресе, я продолжал: «Пройдут годы, пройдут многие годы и мы, ныне живущее и действующее поколение, сойдем с жизненной арены, а на смену нам выступят новые поколения. И увидят новые поколения на стене одной из палат еврейской больницы мраморную доску и на ней золотыми буквами сделанную надпись – кровать имени князя Сергея Дмитриевича Урусова. И спросит одно поколение другое: кто такой был князь Урусов и за что современное еврейство выразило ему свою признательность? И расскажет одно поколение другому печальную страницу из истории евреев в Бессарабии и расскажет ему также, какую светлую, благодетельную роль сыграли Вы в этот исторический момент». В конце речи я выразил пожелание, чтобы его единственный сын вырос достойным своих родителей.

Князь был глубоко тронут и заявил, что он только выполнил долг администратора и человека.

На другой день в зале Благородного собрания состоялся прощальный банкет. В 6 часов вечера собрались представители всех сословий: дворянства, купечества, мещанского и ремесленного обществ, представители администрации, магистратуры и общественных учреждений почти всей Бессарабии. Городской голова Л. Е. Сицинский прочел адрес, в котором указывалось, что за короткое время своего губернаторства, князь Урусов снискал любовь и уважение всех сословий. Во время банкета было произнесено много речей, в которых князь и княгиня Урусовы обрисовывались как просвещенные, гуманные и отзывчивые люди и общественные деятели.

Вскоре затем Урусов уехал в Тверь.

Я полагаю, что мои читатели не посетуют на меня за то, что я сообщу краткие сведения о судьбе Урусова после оставления им Бессарабии.

В Твери Сергей Дмитриевич оставался недолго. Когда в октябре 1905 года премьер-министром стал Витте и приступлено было к реформированию кабинета, была выдвинута кандидатура Урусова на пост министра внутренних дел. Находили всё же, что он как не боевой человек не подходит для этого поста при весьма тревожном настроении в стране. Поэтому Витте, желая привлечь его к активной государственной деятельности, убедил его занять пост товарища министра. Но князя Урусова более привлекала роль народного представителя, чем высокий административный пост, и он чрез короткое время выставил свою кандидатуру и прошёл в качестве депутата в 1-ю Государственную Думу. В этой роли Урусов проявлял активную деятельность. Особенно сильное впечатление произвела нашумевшая речь его о погромной деятельности департамента полиции. Об этой закулисной тёмной работе он довёл до сведения Думы и всей России. Товарища министра и фактического диктатора Трепова, в ведении которого находился департамент полиции, где печатались и рассылались по всей России погромные прокламации, Урусов с думской трибуны назвал «вахмистром по воспитанию и погромшиком по убеждению», и эта кличка осталась за Треповым навсегда. После разгона 1-й Думы кн. Урусов подписал историческое «Выборгское воззвание»…[222]

Я был поражён, когда узнал, что это воззвание подписано князем Урусовым. Посещая весьма часто князя в бытность в Кишинёве, я успел познакомиться с его политическим мировоззрением, которое шло далеко вправо от программы «кадетов». При этом он был человек не боевой и как человек больной дорожил покоем. Князь переписывался со мною и из Твери, и из Петербурга, когда он был товарищем министра. В последнем своём письме ко мне, написанном ещё на бланке товарища министра внутренних дел и помеченном четырнадцатым ноября 1905 г., он высказывает следующие мысли: «Я несу обязанности довольно сложные, но не боевые: заседаю в Сенате и Государственном Совете, заменяю Министра по текущим департаментским делам и вовсе не участвую в разрешении общих вопросов нашей внутренней политики. Не так интересно, зато спокойно и сознание отсутствия ответственности дает мне спокойный сон и хороший аппетит…

Должен сознаться, что не вижу ясно, что именно надо в настоящее время делать, чтобы восстановить нормальный порядок народной и государственной жизни. Но я уверен, что, если бы население дало возможность Правительству вздохнуть, то последнее осуществлением манифеста 17-го октября и созывом Думы умело бы ввести жизнь в русло, не вызывая нарекания в подавлении свободы. Публике следовало бы на время прекратить свистки и шикания, дать доиграть первый акт и судить о всей пьесе не по началу».

От этого письма веет склонностью Урусова к спокойной жизни и в нём ясно выражена психология либерала, далёкого от крайних течений. Как же он мог подписать «Выборгское воззвание», явно революционный акт? Остаётся допустить одно из двух: или 1-я Государственная Дума, «Дума народного гнева» совершенно изменила его политическое мировоззрение, либо, что, по моему мнению, более вероятно, он вынужден был плыть по общему течению против своих убеждений.[223]

Урусова судили вместе с другими «выборжцами». На вопрос председателя – чем он занимается, он скромно ответил – «землевладелец». Его присудили к тюремному заключению и лишили активного и пассивного избирательного права. Таким образом, его политическая карьера закончилась, и он переселился в своё имение.

Последующая судьба его была столь же печальна, как и судьба большинства людей его круга, доживших до большевистских дней: он погиб при большевиках в крайней нужде, лишившись и семьи и имущества.[224] [225]

Глава 14

Суд над погромщиками

После получения приказа из Петербурга о передаче власти военному командованию, погром, как мы указали выше, был ликвидирован в течение короткого времени. При этом были произведены аресты громил на месте преступления. Последние были поражены тем, что раньше им разрешали грабить и избивать евреев и чуть ли не поощряли к этому, а теперь их бьют и арестовывают. Кроме того, уже после ликвидации погрома было арестовано много лиц, на которых указывали как на участников погрома и у которых было найдено награбленное у евреев добро. Всех арестованных было несколько сот человек. Значительная часть их обвинялась в краже и присвоении чужой собственности. Они судились группами по 15–20 человек у мирового судьи. Суд был весьма снисходительный. Многие были оправданы, так как утверждали, что найденные у них вещи они подобрали на улице с намерением возвратить их собственникам или для представления полиции. Другие приговаривались к заключению в тюрьму на срок от 1 до 3 месяцев. Обвиняемые же в более тяжких преступлениях – грабеже, причинении ран и убийстве были преданы суду Одесской судебной палаты с участием сословных представителей. Предварительное следствие было поручено судебному следователю по важнейшим делам Фрейнату, тому самому, который позже, во время мировой войны, был уличён в измене и который избёг казни лишь потому, что изменил своим товарищам по измене, выдав их с головой. Фрейнат пытался вести следствие крайне тенденциозно, но допрошенные свидетели в большинстве случаев не соглашались подписывать показания в том виде, как он их формулировал, и сами их записывали. Обвинительный акт был составлен вполне объективно прокурором Горемыкиным, человеком корректным, беспристрастным и чуждым антисемитизма. Ещё до начала суда заволновалась юдофобская пресса во главе с «Новым Временем». Эта газета пустила слух, что адвокаты – гражданские истцы «были куплены Комитетом по оказанию помощи пострадавшим от погрома за счёт поступивших к нему пожертвований». Эго была гнусная клевета, как это видно из приведённого ниже денежного отчета Комитета, в котором подробно указаны все статьи расхода. Отчёт этот был проверен и утверждён губернатором князем Урусовым. Да, кроме того, чтобы «купить» корифеев русской адвокатуры, приехавших в большом числе из столицы и других городов и проведших в Кишинёве долгое время, понадобилось бы затратить сотни тысяч. В действительности адвокаты – истцы добровольно, по собственной инициативе и совершенно бескорыстно принесли эту жертву, движимые чувством негодования по поводу происшедшего, а также и желанием выявить на суде истинных виновников погрома, находившихся далеко от залы заседаний. Посыпались нападки на прокурора Горемыкина. «Новое Время» его обвиняло в юдофильстве и пристрастии к евреям, указывая на то, что среди обвиняемых не фигурирует ни один еврей, тогда как, по утверждению этой газеты, во время погрома были убиты многие христиане. На самом деле в земскую больницу во время погрома были доставлены лишь двое христиан: один цыган, умерший скоро, как показало вскрытие, от обострившегося старого хронического воспаления почек, и труп мальчика Остапова, умершего от колотой раны, нанесенной штыком солдата во время усмирения. Горемыкин должен был оправдываться перед министром юстиции тем, что ни к нему, ни к его товарищам не поступило ни одной жалобы христианина, который пострадал бы лично или имущественно во время погрома. На Горемыкина стали коситься даже его коллеги и другие представители власти за исключением князя Урусова, который сохранял к прокурору самые дружеские отношения. В конце концов, положение Горемыкина стало настолько тяжелым, что он должен был перевестись товарищем прокурора тифлисской судебной палаты, что было для него, в сущности, понижением по службе.

Между министром внутренних дел Плеве и министром юстиции Муравьевым возникло разногласие по вопросу о том, где должен происходить процесс и при открытых ли или закрытых дверях. Было решено, что дело должно разбираться в Кишинёве, но при закрытых дверях. Председателем суда был назначен старший председатель одесской судебной палаты Давыдов, обвинителем – товарищ прокурора палаты Джибели, а сословными представителями – бендерский предводитель дворянства А. Ф. Крупенский[226], аккерманский городской голова Беликович и волостной старшина Ворниченской волости Чекан. Чем руководствовались при назначении сословных представителей – неизвестно, хотя об этом не трудно догадаться. К суду были привлечены не только кишинёвские громилы, но также участники погрома в с. Бачое, где была убита одна еврейка на станции Мерены. Привлечённые к ответственности за изнасилование были освобождены за отсутствием улик. Защитниками по назначению были присяжные поверенные Мальский, Городецкий и Лобунченко. Кроме защитников по назначению, явились и многие приезжие защитники «по соглашению», в том числе и известный антисемит, московский присяжный поверенный Шмаков и местные адвокаты Боди и Мекко. Для участия в процессе в качестве гражданских истцов приехали в Кишинёв орлы российской адвокатуры – Карабчевский, Чекерул-Куш, Зарудный, Шишко, Литвицкий, Кальманович, Цвилинг, Пергамент, Моргулис, Ратнер, Гольденштейн, Соколов и помощник присяжного поверенного Грузенберг. Талантливый Грузенберг, как еврей, не был ещё удостоен звания присяжного поверенного.

Особенностью процесса было то, что между государственными обвинителями и гражданскими истцами не было никакой солидарности, как это бывает в других делах. Истцы менее всего интересовались понесёнными евреями убытками, потому, во-первых, что эти убытки были в достаточной мере покрыты пожертвованиями, сыпавшимися щедрою рукою со всех концов мира, да ещё и потому, что с сидевшей на скамье подсудимых голытьбы брать было нечего. Гражданских истцов, кроме того, мало интересовала участь подсудимых, ибо один вид их, поведение и объяснения на суде с несомненностью доказывали, что эти тёмные невежественные люди служили слепым орудием в руках злонамеренных агитаторов. Не оставалось сомнений, что, совершая тягчайшие преступления, эти люди действовали в убеждении, что выполняют патриотический подвиг, угождают начальству и даже царю. Задача гражданских истцов состояла, прежде всего, в том, чтобы доказать, что многим, фигурирующим в роли свидетелей, в действительности место на скамье подсудимых. Особенно они старались превратить из свидетеля в подсудимые Пронина, но этому ловкому человеку так и удалось вывернуться. Затем, путем допроса свидетелей христиан и самих подсудимых, истцам, с несомненностью, удалось установить, что погром не возник на почве экономической или расовой вражды. На задаваемые подсудимым вопросы, что побудило их нападать на евреев, они отвечали: «Начальство разрешило, царь велел». Наконец, важнейшая задача истцов – была доказать, что истинные вдохновители и организаторы погрома находятся далеко от зала заседания и на недосягаемой высоте…

Так как двери суда были закрыты, то, естественно, в русской прессе не могло быть никаких сведений о том, что происходит в зале суда. И, однако, к адвокатам, собиравшимся ежевечерне в «университетском кружке», являлись лица со специальной целью узнавать о ходе процесса. Они затем уезжали на пограничную станцию Унгени, откуда передавали полученные ими сведения через границу ожидавшим там агентам иностранной прессы. Таким образом, цель закрытия дверей суда была совершенно не достигнута.

Остаётся сказать несколько слов о роли и личности председательствовавшего в суде над погромщиками старшего председателя Одесской судебной палаты В. В. Давыдова. С Давыдовым мне приходилось встречаться неоднократно в доме князя Урусова, где он жил во всё время процесса и где, как сказано было выше, я бывал часто в качестве домашнего врача. На меня Давыдов производил впечатление просвещённого, опытного судьи, человека корректного и чуждого антисемитизма. И, действительно, в начале процесса он не стеснял адвокатов. Но затем, несомненно, под влиянием давления из центра он стал ограничивать адвокатов, останавливая их, когда они задавали свидетелям и подсудимым вопросы, по его мнению, выходившие из рамок процесса. На этой почве между ним и гражданскими истцами возникали частые конфликты. И гражданские истцы, видя, что всё возможное ими уже достигнуто и дальнейшее пребывание их на суде бесцельно, демонстративно ушли.

Процесс длился очень долго, и приговор суда был объявлен при открытых дверях. В общем приговор был весьма снисходителен: многие были оправданы «за недоказанностью улик», большинству было дано снисхождение и они были приговорены к лишению прав и ссылке в Сибирь и даже к каторге на короткие сроки. Потом говорили, будто царь всех помиловал. Это, однако, не решаюсь утверждать, так как не располагаю точными данными.

Еврейское население всё же было удовлетворено приговором и успокоилось. На бывшие в апреле месяце ужасы стали смотреть как на стихийную катастрофу в роде землетрясения, наводнения или колоссального пожара и, во всяком случае, как на событие, совершенно исключительное.

Так закончилась ужасная апрельская трагедия. И никому в голову не приходило, что через какие-нибудь полтора года после знаменитого манифеста 17 октября, в Кишинёве, как и в других городах, произойдут новые, ещё более жестокие погромы.

Приложения

Приложение I

Комитет по оказанию помощи еврейскому населению г. Кишинёва, пострадавшему от беспорядков в апреле месяце 1903 года

После погрома проявилась среди еврейского населения большая нужда, и не только непосредственно пострадавшие поставлены были в необходимость искать помощи, но вследствие того, что жизнь была совершенно выбита из колеи и временно замерла, ещё больше людей впало в нужду из-за потери заработка: ремесленники, мелкие торговцы, рабочие. В результате появилась масса «косвенно пострадавших», не менее нуждавшихся. К счастью, вскоре после погрома, взбудоражившего весь мир, стали сыпаться щедрые пожертвования. Таким образом, жизнь вызвала необходимость создать «комитет по оказанию помощи». Поэтому уже через несколько дней после погрома представители еврейского населения обратились к начальнику губернии с просьбой исходатайствовать в Министерстве внутренних дел разрешение на открытие временного комитета по сбору пожертвований и оказанию помощи пострадавшим. По получении разрешения комитет был сформирован и 13 апреля 1903 года открыл свои действия.

Председателем Комитета был избран доктор Ю. Мучник, товарищами председателя – Е. Рейдель и Е. Гальперин, казначеями М. Клигман и Ш. Перельмутер, секретарем и делопроизводителем Н. Ройтман, а членами – И. Красильщик, Л. Гольденштейн, Д. Сойбельман, д-р Бернштейн-Коган, Е. Кенигшац, д-р Слуцкий и другие.

Прежде всего Комитет поставил себе задачу снабжать продовольствием и предоставить временный приют погромленным. Для определения степени нужды и размера убытков пострадавших на помощь Комитету пришли районные попечители Общества пособия бедным, которые имели в этом деле опыт. Для приема заявлений в помещении дешевой столовой было учреждено особое бюро. Заявления с результатами обследования поступали в Комитет, который удовлетворял просителей в соответствии с наличностью кассы в данный момент. Вскоре число заявлений и вместе с тем средства Комитета настолько увеличились, что Комитет должен был выделить из своей среды особую «распределительную комиссию» для выдачи пособий. Комитет взял на себя общее руководство всеми делами, сбор пожертвований и разрешение более крупных пособий лицам, особенно пострадавшим. В Комитет переносились также дела, по которым в распределительной комиссии возникало разногласие или же заявлялось неудовольствие по поводу отказа или размера оказанного пособия. В первое время все пособия выдавались в виде долгосрочных займов, в обеспечение которых принимались особого рода обязательства, но затем в заседании Комитета от 3 мая по предложению присутствовавшего на этом заседании Наума Соколова (редактора «Гацефиры») было постановлено: все пособия признать безвозвратными. По мере роста поступления пожертвований разгромленные стали получать добавочное пособие, равное, а иной раз даже вдвое большее против первоначального. Для снабжения пострадавших платьем, бельём и обувью был учрежден особый «Дамский комитет».

Для оказания помощи «косвенно пострадавшим» была избрана особая комиссия.

Размер пособий колебался от нескольких десятков до нескольких тысяч рублей, в зависимости от степени нужды и размера убытков.

После оказания посильной временной помощи всем как прямо, так и косвенно пострадавшим Комитет занялся обеспечением семейств убитых. Для каждой осиротевшей семьи был назначен особый куратор, на обязанности которого лежало подробное обследование состава семьи и степени её нужды. По докладу куратора Комитет назначал сумму для обеспечения семьи, в общем, довольно значительную. Капиталы, предназначенные для обеспечения семей убитых, после оказания временной помощи и ликвидации временного Комитета были переданы Обществу пособия бедным, которое вместе с кураторами расходовало их по мере надобности на содержание и воспитание сирот.

Всем пострадавшим, желавшим эмигрировать как в Палестину, так и в Америку выдавалось пособие. Было также выдано пособие некоторым благотворительным и просветительным учреждениям (подробные цифры помещены в денежном отчете Комитета).

Когда вспыхнул погром в Гомеле, туда был делегирован Н. М. Ройтман для ознакомления на месте с размерами бедствия. Туда были возвращены 1855 р. 90 коп., которые Гомель пожертвовал Кишиневу, и обещана дальнейшая помощь, если таковая понадобится.

Так как сумма поступивших пожертвований превзошла всякие ожидания и превысила даже потребность в помощи всех пострадавших, то Комитет ассигновал сто тысяч рублей для учреждения двух земледельческих колоний: одной в имении барона Гинзбурга в Оргеевском уезде и другой в Палестине.

Временный Комитет функционировал до 25 марта 1904 года, и остаток поступивших пожертвований в размере 11,036 руб. передал кишинёвскому Обществу пособия бедным.

За время существования Комитета он имел 55 заседаний, на которых рассмотрено было 892 заявления. Комиссия по оказанию помощи косвенно пострадавшим собиралась ежедневно 2 раза – утром для раздачи пособий и вечером для предоставления трудовой помощи.

Из представленного краткого очерка видно, какую колоссальную, сложную и разнообразную работу выполнил Комитет и состоявшие при нём комиссии и какую громадную пользу они оказали еврейству в тяжелую годину обрушившегося на него бедствия.

Приложение II

Денежный отчет Комитета по оказанию помощи пострадавшему от беспорядков еврейскому населению г. Кишинёва в 1903 году

После погрома пожертвования в пользу пострадавших стали поступать буквально со всех концов мира, начиная с крайнего востока – Порт Артура (2465 р.), Владивостока (297 р.) и Шанхая (20 р.) и кончая далеким западом – Нью-Йорка (181,179 руб.), Чикаго (32,736 руб.), Филадельфии (15,365 р.), Сан-Франциско (92 р.); начиная с севера – Гельсингфорса (25 р.) и кончая югом – Баку (13,155), Владикавказ (509 р.), Яффа (169 р. 35 к.), Иерусалим (45 р. 55 к.). Все без исключения столицы Европы отозвались на кишинёвское бедствие – Петербург (161,663 р.), Москва (28,911 р.), Лондон (53,128 р. 67 к.), Берлин (38,273 р.), Будапешт (10 743 руб.), Вена (4,000 руб.) Париж (3,514 р.), София (1,376 р.), Бухарест (1,881 р. 79 к.) и т. д. Крупные центры России и заграницы внесли значительные пожертвования – Варшава (47,051 р.), Киев (42,606 р.), Баку (13 155 р.), Вильно (5097 р.), Белосток (4525 руб.), Екатеринослав (7922 р.), Иркутск (4,740 р.), Гамбург 26,450 р., Бреславль 6,019 р., Франкфурт-на-Майне (4716 р.) и т. д.

Размеры пожертвований колебались в самых широких границах. Рядом с крупными поступали очень скромные суммы из таких мест, географическое положение которых мне совершенно неизвестно: Яково 1 р., Шацк 1 р., Скаруто 2 р., Сетятин 2 р., Опошня 3 р., Марьинерка 5 р. 65 к., Жуковка 4 р. 75 к., Ворновица 3 р. 24 к., Белоусово 2 р. 25 к. и т. д.

Особенно интересны эти копейки: они красноречиво говорят, что во многих местах трудовая беднота сколачивала по копеечке, желая внести и свою лепту, памятуя, что «с миру по нитке – голому рубашка». Пожертвования поступили с 738 мест, буквально рассеянных по всему земному шару.

Пресса отнеслась весьма отзывчиво к постигшему кишинёвское еврейство несчастью и собрала значительные суммы: журнал «Восход» – 50140 р., газета «Новости» – 46897 р., «Гамелиц» – 9925 р., «Дер Фрайнд» – 12000 р., «Газман» – 1830 р. и т. д. Особенного внимания заслуживает тот факт, что известные артисты Шаляпин и Комиссаржевская устроили в пользу кишинёвских погромленных специальный вечер.

Не менее интересно отметить, какую отзывчивость проявило кишинёвское население к своим пострадавшим согражданам, Кишинёв пожертвовал 58028 р. 75 к. Имея в виду, что погром обрушился исключительно на бедноту и мелкий люд и что богачи совершенно не пострадали, надо признать, что Кишинёв мало отозвался на это бедствие.

Всего в распоряжение Комитета поступило 999 884 р., а вместе с наросшими процентами по текущему счету – 1,010,343 р. 30 к.

Ознакомившись детально с подлинным денежным отчетом, утверждённым Губернатором князем Урусовым, я был поражен одним фактом: в этом отчете перечислены все без исключения жертвователи, но среди них не значатся некоторые фамилии наиболее богатых в то время лиц из числа кишинёвских жителей – евреев.

Вся поступившая в распоряжение Комитета сумма в 1 010,343 р. была распределена следующим образом:

Судьба капитала в 100,000 р., ассигнованных на колонизацию – следующая:

Капитал этот был передан временно кишинёвскому Обществу пособия бедным, причём 50,000 были предназначены на учреждение еврейской колонии в имении барона Гинзбурга в Оргеевском уезде, с условием, чтобы ЕКО (еврейское колонизационное общество) доассигновало остальную сумму, необходимую для учреждения этой колонии; другие же 50,000 р. должен был получить одесский комитет вспомоществования земледельцам и ремесленникам в Сирии и Палестине при условии, если этот комитет устроит колонии в Палестине.

При этом было выговорено, что, если в течение трех лет колонии не будут устроены, то эти 100 000 должны оставаться в распоряжении Правления кишинёвского общества пособия бедным, что и случилось в действительности. Тогда по инициативе ныне покойного председателя Правления общества пособия бедным был приобретён дом на имя юридического лица – этого общества.

Кроме этого вещественного наследия от погрома кишинёвское еврейское общество получило наследие невещественное, но в высшей степени полезное. По инициативе O. В. Кенигшац и при ближайшем сотрудничестве A. М. Ткач (ныне г-жи Якир) был учреждён дневной приют для сирот погромленных, а потом для бедных детей вообще. В этом учреждении дети проводят весь день, здесь они получают пищу и одежду; здесь же их обучают и воспитывают. В 1929 году нам посчастливилось принимать участие в праздновании двадцатипятилетнего юбилея этого полезного учреждения и вместе с тем и юбилея его учредительниц.

Приложение III

Карл Александрович Шмидт и Николай Антонович Дорошевский

В предисловии к настоящему очерку я обещал дать надлежащую оценку личности и роли в кишинёвских событиях 1903 года не только вдохновителей и руководителей погрома, начиная с Плеве и кончая Крушеваном и Прониным, но также и тех благородных и самоотверженных деятелей, которые в этот трагический момент открыто выступили в защиту евреев и, протянув им руку помощи, оказали громадную моральную поддержку своим протестующим голосом. И, словно звёзды в тёмном небе, рельефно выделялись фигуры этих стойких и бескорыстных борцов за человеческое достоинство и права угнетённых. Их имена не могут быть забыты.

Деятельность Карла Александровича Шмидта и Николая Антоновича Дорошевского неразрывно связана с недавним прошлым и всеми выдающимися событиями в жизни кишинёвского населения. Память о них не должна умереть.

Карл Александрович Шмидт был другом человека в лучшем смысле этого слова – он любил «человека» независимо от принадлежности его к той или иной национальности или религии.

Карлу Александровичу приходилось работать во времена реакции последних лет царствования Александра II, которая постоянно усиливалась в последующие царствования и достигла апогея в мрачное лихолетие управления Плеве. Под натиском все растущей реакции многие гнулись «по ветру», но К. A. стоял прямо, как крепкий дуб, и, когда сила сопротивления у него иссякла, он устранился от работы, но не изменил своим убеждениям.

К. А. – сын врача. Родился в 1846 году. Окончил с серебряною медалью кишинёвскую гимназию (тогда единственную) в 1863 г. и Новороссийский университет, по юридическому факультету в 1868 г. По окончании университета он занял должность судебного следователя и 20 сентября 1877 г. был избран на ответственный пост кишинёвского городского головы.

В мою задачу не входит дать хотя бы самый поверхностный отчет о многосторонней и в высшей степени плодотворной деятельности К. А. на этом посту. Достаточно сказать, что все улучшения, касающиеся благоустройства, оздоровления и культурного преобразования города, проведены в жизнь по его личной инициативе и под его непосредственным руководством.

К. А. Шмидтом открыт инвалидный дом, ремесленное училище, преобразована мужская прогимназия в полную гимназию (вторая), замощён почти весь город, установлено трамвайное движение, учреждён городской ломбард, устроен городской водопровод на средства, полученные от облигационного займа, возведено монументальное здание городской думы и создана городская бойня, вполне отвечавшая в то время потребностям города и требованиям гигиены. Кроме того, трудами и энергией Карла Александровича Шмидта был создан целый ряд просветительных и благотворительных учреждений, как то: народные школы, попечительство о бедных, ночлежные приюты и пр. По его же инициативе было приступлено к постройке Пушкинской аудитории по случаю исполнившегося в 1899 году столетнего юбилея со дня рождения поэта.

Карл Александрович неизменно стоял на страже общественных идеалов шестидесятых – семидесятых годов прошлого века, и, когда при Александре III началось разрушение института мировых судей, в Кишинёве в числе немногих других городов этот институт был сохранён благодаря энергичным настояниям Карла Александровича.

В итоге плодотворной деятельности К. А. Шмидта Кишинёв уже на рубеже двадцатого столетия из грязного провинциального городка достиг своего нынешнего благоустроенного состояния. Кишинёвское общество в лице его представителей, гласных думы всегда высоко ценило заслуги Карла Александровича. Он избирался городским головой единогласно пять раз. 16 апреля 1884 г. при третьем избрании ему была поднесена серебряная вызолоченная цепь – эмблема городского головы.

В 1902 г. было отпраздновано двадцатипятилетие его служения городу. Чествование Карла Александровича носило на редкость сердечный и задушевный характер. В этом чествовании принимал участие буквально весь город: гласные думы, представители всех учреждений и организаций, представители всех классов и всех сословий.

Именем Карла Александровича Шмидта была названа одна из главных улиц (Гостиная), и он был избран почётным гражданином Кишинёва.

Гуманное и доброжелательное отношение К. А. Шмидта ко всем национальностям ярко выразилось после введения нового городового положения 1890 года, по которому евреи были почти устранены от участия в городском самоуправлении.

Еврейское население в первое время решило совершенно бойкотировать городскую думу. К этому времени под влиянием новых веяний и настроений состав гласных думы оказался явно реакционным и антисемитским. Но во главе городского самоуправления всё же оставался К. А. Шмидт, против которого не решались ещё выступить даже наиболее правые и реакционные элементы.

Он продолжал пользоваться уважением даже у своих политических противников.

В этот тяжёлый период К. А. нисколько не изменил прежнего курса и своего отношения к евреям. Он был по-прежнему их доброжелателем и заступником. Не имея своих представителей в думе, евреи обращались со всеми своими нуждами и ходатайствами непосредственно к К. А. Шмидту и неизменно находили в нём стойкого защитника своих прав. Имя Карла Александровича Шмидта стало настолько популярным и любимым в еврейской массе, что, говоря о нём, евреи никогда не называли его по фамилии, а только по имени и отчеству, а часто даже любовно по имени.

Реакция росла, и с каждым годом управление городом в этих условиях становилось для К. А. более тяжелым. Усиление национальной нетерпимости, преследование евреев и армян и политический гнёт, достигшие при Плеве апогея, действовали удручающим образом на благородную и чуткую душу К. А. и делали для него почти невыносимым бремя управления городом.

Погром окончательно надломил его силы. Когда разразился погром, евреи по обыкновению прибежали к своему постоянному заступнику Карлу Александровичу Шмидту, и этот когда-то сильный и властный человек разрыдался, как ребёнок, сознавая своё бессилие. Всё же он делал, что мог: уже 9 апреля Шмидт созвал чрезвычайное собрание думы, которая под его давлением послала телеграфное настойчивое ходатайство Плеве о принятии решительных мер против повторения беспорядков. К. А. открыл подписку в пользу пострадавших евреев и внёс свою лепту. Он посещал больницу, обходил раненых и увечных и говорил им слова утешения. Он справлялся о нуждах больницы и по мере возможности удовлетворял их.

A атмосфера в городской думе все сгущалась. На арену выступил новый гласный, «знаменитый» Крушеван, и он обвинял и думу и управу и косвенно самого городского голову в бесхозяйственности и даже в злоупотреблениях.

Привыкший в течение многих лет к всеобщему и вполне им заслуженному уважению, К. А., обессиленный, не мог выдержать этих грязных нападков и 14 сентября 1903 г. через 5 месяцев после погрома, подал в отставку, не закончив срока своих полномочий.

И дума отставку приняла!

Постепенно стали забывать о К. А…

Последние годы своей жизни К. А. провел вдали от общественной работы, прикованный болезнью к постели.

Но в 1926 году, когда после почти десятилетнего перерыва было восстановлено в Кишинёве городское самоуправление, наконец вспомнили о Карле Александровиче Шмидте, и 31 марта избранная коммунальным советом делегация в составе примаря[227] Себастиана Теодореску, члена совета Ф. М. Станевича и меня, а также Генерального секретаря примарии A. К. Сибирского посетила К. А. Примарь прочёл адрес, в котором отмечались выдающиеся заслуги Карла Александровича пред городом и было приведено постановление коммунального совета об увеличении ему пенсии.

Я в своей речи между прочим подчеркнул тот факт, что в делегации участвуют люди различных национальностей и возрастов, и в этом надо видеть символ того, что всё население города, без различия национальности продолжает чтить Карла Александровича и помнит его исключительные заслуги.

Карл Александрович, тронутый до слёз, благодарил делегацию и коммунальный совет.

Заканчивая свои воспоминания о Карле Александровиче Шмидте, я хочу привести несколько строк из последнего полученного мною от него письма, помеченного 2 апреля того же, 1926 года. «В моей прошлой деятельности я всегда прислушивался к Вашему мнению и вижу, что в этом случае шёл по правильному пути, имея общий с Вами идеал человека без различия национальности и религии. Сознание это меня несказанно радует».

Больше я Карла Александровича не видел, а через два года после этого его не стало.

Карл Александрович тихо скончался 9 апреля 1928 года.

* * *

Николай Антонович Дорошевский родился в 1857 г. Среднее образование получил в Одесской Ришельевской гимназии, по окончании которой поступил на естественный факультет Новороссийского университета. По окончании университета занял место преподавателя физики в Одесском реальном училище. Видный одесский врач д-р Бардах, гимназический и университетский товарищ Николая Антоновича Дорошевского, так характеризует последнего в своем надгробном слове:

«Я знал Н. А. мальчиком, юношей, зрелым мужем; менялся его физический облик, но не менялась благородная сущность его души; пламя любви, заложенное в благородное сердце мальчика, с годами разгоралось всё ярче».

Не менее трогательный отзыв дает о Дорошевском также знавший его с юношеских лет проф. А. Д. Коцовский.

«Воспоминание о Н. А. возникает в моей памяти, – говорит профессор, – как образ идеального педагога и человека. Он стремился не только обучать нас, но выработать из нас честных и полезных граждан и людей».

Осенью 1881 года Н. А. оставил службу в училище и поступил в медико-хирургическую академию. По окончании академии он занял должность санитарного врача в Одессе, где в то время во главе санитарной организации стоял известный учёный И. И. Мечников.

Из деятельности Дорошевского в качестве санитарного врача заслуживает внимания следующий случай. Проф. Мечников заинтересовался вопросом о кризисе при возвратном тифе, который в то время свирепствовал в Петербурге. Н. А. по поручению Мечникова выехал в Петербург, где произвел искусственное заражение обезьян возвратным тифом и затем больных животных отвёз в Одессу. Находясь всё время в соприкосновении с заражёнными обезьянами, он сам заболел возвратным тифом в тяжёлой форме, но сознание того, что он с опасностью для жизни послужил науке, явилось для него вполне достаточным нравственным удовлетворением.

В 1888 г. Николай Антонович переехал в Кишинёв, где занял должность младшего врача, заведующего сифилитическим отделением губернской земской больницы. Но обязанность ординатора не могла поглотить всецело Николая Антоновича, и он свою кипучую энергию направил на радикальную реорганизацию больницы и земской медицины в Бессарабии вообще.

В 1892 г. в Бендерском уезде вспыхнула эпидемия холеры. Земство решило отправить туда для борьбы с эпидемией санитарно– врачебный отряд. И это опасное и ответственное поручение принял на себя Николай Антонович Дорошевский, который стал во главе отряда. Затем, в 1896 г., вспыхнула холера в Хотине, и опять тот же Дорошевский становится во главе командированного туда отряда. Работая самоотверженно на эпидемии, Дорошевский сам заражается и едва выживает.

Помимо врачебной деятельности, Н. А. принимает самое активное участие во всех просветительных и благотворительных учреждениях, откликаясь всегда одним из первых на всякое культурное и общеполезное начинание или являясь инициатором его.

Николай Антонович всегда мало заботился о собственных интересах и, нетребовательный в личной жизни, он все свои силы отдавал на служение науке и человеку. Естественно поэтому, что он чутко отзывался и болезненно воспринимал все преследования и унижения, которым подвергались евреи.

Незлобивый по своей натуре, Николай Антонович не мирился с деспотическим режимом, господствовавшим в то время в России, и всегда, всей душой поддерживал оппозиционные движения наиболее передовых слоев русского общества.

Погром 1903 года вызвал в нем глубокое возмущение существующими порядками, и он самоотверженно, с опасностью для собственной жизни помогал спасению многих еврейских семейств.

Расточительно тратил Николай Антонович свои слабые физические и богатые духовные силы и в ночь с 23 на 24 декабря 1910 г. на 53-м году жизни он угас.

Величественны были похороны этого благородного человека. Многотысячная толпа из представителей всех классов и национальностей провожала его на место вечного успокоения. И не только близкие и родные, но и многие посторонние семье Дорошевского проливали горячие слёзы у свежей его могилы.

И сейчас, почти двадцать лет спустя, когда пред моими глазами встает светлый образ Николая Антоновича, я невольно вспоминаю слова, сказанные у могилы его одним из близких друзей Дорошевского, тоже ныне покойным, Я. М. Коган-Бернштейном: «Для тебя не было ни Эллина, ни иудея, для тебя все люди были одинаково дороги, одинаково близки».

Приложение IV

Перечень убитых во время погрома

В больницу в эти дни были доставлены 37 человек убитых. Мужчины:

1. Зельцер Ихил Иосифов

2. Махлин Мойше Хаскелев

3. Берладский Овший Абрамов

4. Кайнарский Копель Даниелев

5. Туник Яков Элькунев

6. Коган Абрам Нутов

7. Миндюк Мотель Дувидов

8. Ульмер Сруль Яковлев

9. Шелестян Сруль Лейзеров

10. Баранович Беньямин Шимонов

11. Фанарчик Зися Дувидов

12. Галантер Бен-Цион Дувидов

13. Гольдис Хаим-Лейб Дувидов

14. Хацкилевич Дувид Нисенов

15. Вулер Симха Кивов

16. Лыс Герш Янкелев

17. Крупник Иеуда Шмулев

18. Крупник Исаак Меер Иделев

19. Дрохман Дувид Мойшев

20. Гриншпун Мордко

21. Белицкий Исаак-Дувид Менделев

22. Кантор Иось Абрамов

23. Болгар Герш Хаимов

24. Нисензон Хаим Шулим-Нисенов

25. Урман Шмуль Борух Зейликов

26. Вайнштейн Абрам Ицхок Иосифов

27. Кигель Мойше-Цви Шмиль-Шимонов

28. Брохман Арон Ицков

29. Розенфельд Ицхок Янкелев

30. Гринберг Герш Данилиев

31. Хоридон Дувид Абрамов

Женщины:

32. Коза Кейла Лейзеровна

33. Кицис Рейзя Фроимовна

34. Фанаржи Хая-Сура Абрам-Менделевна

35. Бергер Этя Рефул-Гершовна

36. Спивак Фаня Ицковна

и мальчик 10 лет

37. Фишман Шимон

Характер повреждений и увечий, причиненных этим мученикам, был дан раньше.

Кроме того, позже были доставлены еще четыре жертвы, которые умерли дома и похоронены лишь 14 апреля.

38. Волиович Шоель-Кельман Ушеров

39. Кигельман Хая-Лея Дувидовна

40. Бунзи Фейга Кива-Дувидовна и годовалый ребенок

41. Лашков Шмуль Михелев

Литература

Абакумова-Забунова Н. В. 2006. Русское население городов Бессарабии XIX в. Кишинёв: Business-Elita. 519 с.

Берг Л. С. 1918. Бессарабия. Страна – Люди – Хозяйство. Петроград: Огни. 247 с., ил., карт. («Круг знания»).

Брик Е. 2017. История евреев Молдовы. Кишинёв: б. и. 192 с.

Витте С. Ю. 1923. Воспоминания. Детство. Царствования Александра II и Александра III. Берлин: Слово. URL: http://az.lib.ru/w/witte_s_j/text_0010.shtml (дата обращения: 23.10.2017).

Витте С. Ю. 1922. Воспоминания. Царствование Николая II. Том II. Изд. 2. [Берлин:] Слово. URL: http://az.lib.ru/w/witte_s_j/text_0060.shtml (дата обращения: 06.08.2009).

Гейне Г. 1959. Мысли, заметки, импровизации // Гейне Г. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 9. Москва: ГИХЛ. С. 141−198.

Григулевич И. Р. 1985. Инквизиция. 3-е изд. Москва: Политиздат. 448 с., ил. («Библиотека атеистической литературы»).

Джадж Э. 1998. Пасха в Кишинёве: Анатомия погрома / Пер. с англ. К. Л. Жигни. Кишинёв: Лига. 200 с., ил.

Зеленчук В. С. 1979. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинёв: Штиинца. 287 с.

Ижболдина И. А. 2007. «Волки» Павла Крушевана // Журнал этнологии и культурологии. Т. II. Кишинёв: Институт культурного наследия АН РМ, 161−165.

История Кишинёва 1966: История Кишинёва / Отв. ред. И. Г. Будак. Кишинёв: Картя молдовеняскэ.

Кандель Ф. 1988. Книга времён и событий. Том I. Очерки истории российских евреев до 1881 года. Иерусалим. URL: https://felixkandel.org/index.php/books/419.html (дата обращения: 10.08.2018).

Карабчевский Н. П. 2017. Судебные речи. Часть 2. Москва: Юрайт. 291 с. («Антология мысли»).

Квятковская Ю. А. 1937. Воспоминания Ю. А. Квятковской // Воспоминания врачей Юлии Ал. Квятковской и Марии П. Рашкович и краткие биографии К. А. и С. П. Дорошевских, Е. П. Джунковской и Е. И. Кристи-Сицинской. Париж: б.и. С. 3–104.

Кишинёвский погром… 1993: Кишинёвский погром 1903 года: Сб. ст. и докл. науч. конф., сост. в Кишинёве по случаю 90-летия еврейского погрома и трагедии Холокауста, постигшей евреев в годы Второй мировой войны / Отв. ред. И. Э. Левит. Кишинёв: Лига. 138 с., ил.

Кишинёвский погром… 2000: Кишинёвский погром 1903 года: Сборник документов и материалов / Гл. ред. Я. М. Копанский. Chișinău: Руханда. 524 с., ил.

Кишинёвский погром… 2004: Кишинёвский погром 1903 года: Взгляд через столетие. Материалы международной научной конференции / Сост. Я. М. Копанский. Chișinău: Pontos. 174 с., ил.

Коварская Б. 1993. Александр Фёдорович Стуарт (1842–1917) (к 150-летию со дня рождения основателя Бессарабского общества естествоиспытателей и любителей естествознания // Revista de istorie a Moldovei. № 3. С. 54–63.

Копанский Я. М. 2008. Еврейское национальное движение в Бессарабии в межвоенный период (1918—1940 гг.). Кишинёв: Высшая антропологическая школа; “Business-Elita” SRL. 369 с. («Наследие народов Молдовы»).

Копанский Я. М. 2010. Исторические портреты: Видные деятели еврейского движения в Бессарабии и Молдавии XX века. Кишинёв; Тель-Авив: Beit Nelly Media. 195 с.

Краус Г. 2009. Ленин и евреи // Стыкалин А. С. (отв. ред.). Средняя Европа: Проблемы международных и межнациональных отношений. XIIXX вв. Памяти Т. М. Исламова. Санкт-Петербург: Алетейя. С. 311–345. («Studia Hungarica. Центральноевропейские исследования». Т. 4).

Крупенский А. Н. 1912. Краткий очерк о бессарабском дворянстве. 1812-1912. К столетнему юбилею Бессарабии. Санкт-Петербург: б.и.

Крушеван П. А. (ред.). 1903. Бессарабия. Графический, исторический, статистический, экономический, этнографический, литературный и справочный сборник. Кишинёв: Издание газеты «Бессарабец»; Москва: Типография А. В. Васильева. URL: http://oldchisinau.com/lib/bessarabia/bessarabia.html (дата обращения: 24.10.2017).

Куропаткин А. Н. 1923. Дневник А. Н. Куропаткина / Предисл. М. Н. Покровского. Нижний Новгород: Нижполиграф. Кушко А., Таки В. (при участии Грома О.). 2012. Бессарабия в составе Российской империи (1812−1917). Москва: Новое литературное обозрение. 400 с.: ил. («Historia Rossica / Окраины Российской империи»).

Левит И. Э. 2000. Год судьбоносный: от провозглашения Молдавской Республики до ликвидации автономии Бессарабии (ноябрь 1917 г. – ноябрь 1918 г.). Кишинёв: Bibliotheca “Pro-Moldova”. 500 с.

Материалы… 1919: Материалы для истории антиеврейских погромов в России. Том I. Дубоссарское и Кишинёвское дела 1903 г. / Под ред. и с вступ. ст. С. М. Дубнова и Г. Я. Красного-Адмони. Петроград: Типогр. «Кадима», 1919.

Мосионжник Л. А. 2012. Технология исторического мифа. Санкт-Петербург: Нестор-История. 404 с.

Мументалер Р. 2009. Швейцарские учёные в Санкт-Петербургской академии наук. XVIII век / Пер. с нем. И. Ю. Тарасовой. Санкт-Петербург: Нестор-История. 234 с.

Назаретян А. П. 2003. Агрессивная толпа, массовая паника, слухи. Лекции по социальной и политической психологии. Санкт-Петербург: Питер. 192 с.: ил.

Норок б.г.: Рассказывает директор городской клинической больницы № 4 Норок Диана Дмитриевна. URL: http://medportal.md/detail_news.php?detail_news=1184&id=1 184 (дата обращения: 14.01.2018).

Пайпс Р. 1994. Русская революция. Часть I. Агония старого режима. Москва: РОССПЭН.

Пристер Е. 1952. Краткая история Австрии / Сокр. пер. с нем. Н. М. Соболевой, М. П. Соколова и Л. П. Хвостовой; ред. и предисл. М. А. Полтавского. Москва: Изд-во иностранной литературы. 510 с.

Свиньин П. П. 2001−2002. Описание Бессарабской области. Stratum plus. 6. С. 342−413.

Слёзкин Ю. Е. 2005. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. (Yuri Slezkine. The Jewish Century) / Авториз. пер. с англ. С. Б. Ильина. Москва: Новое литературное обозрение. 544 с.

Тарле Е. В. 1941. Сочинения в XII томах. Том VIII. Крымская война. Ч. I. Москва: АН СССР. 561 с. Тарле Е. В. 1944. Сочинения в XII томах. Том IX. Крымская война. Ч. II. Москва: АН СССР. 627 с.

Тарнакин В., Матей З. 2014. Учебные заведения Кишинёва XIX – начала XX веков. Кишинёв: Pontos. 268 с.

Тарнакин В., Соловьёва Т. 2011. Бессарабские истории: Историко-краеведческие журналистские расследования. Chișinău: Pontos. С. 138−142.

Топиро Б. А. (ред.). 1913. Иллюстрированный адрес-календарь Бессарабской губернии на 1914 год. Издание Бессарабского губернского статистического комитета. Кишинёв: Типография Бессарабского губернского правления.

Тройницкий Н. А. (ред.). 1905. Первая всеобщая перепись населения Российской империи. III. Бессарабская губерния. Изд. Центр. стат. комитета Мин. внутр. дел. Санкт-Петербург: типография «Слово».

Урусов С. Д. 2004. Записки губернатора. Кишинёв: Litera AVN.

Хайнеман и др. 2006: Наука, планирование, изгнание: Генеральный план «Ост» национал-социалистов / И. Хайнеман, В. Оберкроме, С. Шлейермахер, П. Вагнер; пер. с нем. В. Резе (каталог выставки) и Н. Дмитриевой (материалы сайта, общая редакция). URL: http://scepsis.ru/library/id_2246.html (дата обращения: 19.1 1.2008).

Халиппа И. Н. 1900. Город Кишинёв времён жизни в нём Александра Сергеевича Пушкина // Труды Бессарабской губернской учёной архивной комиссии / И. Н. Халиппа (ред.). Том 1. Кишинёв: Тип. Э. Шлиомовича. С. 97–170.

Цвейг С. 1991. Вчерашний мир / Пер. с нем.; предисл. Д. Затонского; вступ. ст. К. Федина. Москва: Радуга. 544 с. («Век XX: Писатель и время»).

Черепнин Л. В. (отв. ред.). 1965. История Молдавской ССР. Том 1. Изд. 2-е, перераб. и доп. Кишинёв: Картя молдовеняскэ. 676 с.

Шимов Я. 2003. Австро-Венгерская империя. Москва: Эксмо. 608 с. («Имперское мышление»).

Шойхет А. (авт., сост.). 2004. Возвращаясь к событиям столетней давности: Хроника памятных дней Кишинёвского погрома 1903 г. Chișinău: Pontos. 84 с., фотогр.

Шорников И. П. 2001. Общественно-политическая и литературная деятельность П. А. Крушевана: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Тирасполь. URL: http://www.dissercat.com/content/obshchestvenno-politicheskayai-literaturnaya-deyatelnost-pa-krushevana (дата обращения: 11.07.2015).

Шпенглер О. 1993. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. Гештальт и действительность / Пер. с нем., вступ. ст. и примеч. К. А. Свасьяна. Москва: Мысль. 663 с.

Эйдельман Н. Я. 1986. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII – начало XIX столетия. Москва: Мысль. 368 с.

Яси О. 2011. Распад Габсбургской монархии / Пер. с англ. О. А. Якименко; А. Г. Айрапетов. Москва: Три квадрата. 608 с.

Centrul istoric… 2010: Centrul istoric al Chişinăului la începutul secolului al XXI– lea: Repertoriul monumentelor de arhitectura / T. Nesterov, B. Gangal, E. Rabalco [et al.]. Chişinău: Arc. 568 p.

Colesnic Iu. 2016. Chişinăul nostru necunoscut. Ed. al II-lea, revăzută. Chişinău: Cartier. 632 p.

1

Разумеется, это справедливо лишь в самых общих чертах, к тому же население края не ограничивалось только этими тремя группами. См. подробнее, например: (Зеленчук 1979; Абакумова-Забунова 2006; Брик 2017).

2

Любезное сообщение доктора истории В. Н. Поливцева.

3

Хасидизм – ортодоксальное и мистическое течение в иудаизме, возникшее в XVIII в. Делится на ряд направлений, самое известное из которых – Хабад Любавич.

4

Ца́дик – буквально «праведник», местный религиозный авторитет в хасидизме.

5

Примечание: Желающим ближе ознакомиться с хасидизмом могу рекомендовать очерк «Мысли о хасидизме» И. Г. Оршанского (Еврейская библиотека, том 1, 1871 г.).

6

Ратники – крестьяне-ополченцы, которых русское правительство вынуждено было призвать во второй половине Крымской войны. Армия в России в то время комплектовалась за счёт рекрутских наборов, поэтому быстро восполнить боевые потери было сложно. Ратники не успевали пройти курс военного обучения и поэтому в боях не сыграли особой роли. Но среди крестьян распространился слух, что после войны добровольцы будут освобождены от крепостной зависимости. Этот слух взволновал всю крестьянскую массу, крайне напугал помещиков и стал одним из непосредственных поводов к отмене крепостного права после Крымской войны.

7

Об этих понятиях см. гл. 4.

8

Слухи о самоубийстве Николая I распространились сразу же после его смерти 18 февраля (2 марта) 1855 г. во всех слоях русского общества. Если в простонародье действовало мистическое убеждение, что русский царь не может умереть своей смертью – его всегда «изводят бояре» (см., напр.: Эйдельман 1986: 28, со ссылкой на Н. А. Добролюбова), то образованные круги считали, что виной всему – неудачи в Крымской войне. По их мнению, тяжёлые поражения заставили царя понять, что его близорукая внешняя политика втравила Россию в войну с могущественной коалицией, а внутренняя – не позволила рассчитывать на успех в этой войне. В доказательство ссылались на явные проявления депрессии, овладевшей Николаем I в последние месяцы его жизни (см.: Тарле 1944: 193, 317−319). Тем не менее версия о самоубийстве царя не подкреплена документами, хотя этому вопросу посвящена обширная литература.

9

Провизор – фармацевт, имеющий право управлять аптекой. В старой России – учёная степень, ниже магистра фармации, предполагала не только научные знания, но и административные навыки.

10

Отвод Дунайской армии в пределы России продолжался с июня до конца августа 1854 г. Парижский мирный договор, окончивший Крымскую войну, был подписан 18(30) марта 1856 г., причём в Крым эта весть пришла далеко не сразу.

11

Хе́дер – еврейская начальная религиозная школа. Учитель в такой школе назывался мела́мед. Обучение в хедере было платным, допускались только мальчики, а учебные предметы ограничивались религией. Уже с XVIII в. такая система обучения подвергалась критике со стороны еврейских просветителей.

12

Ша́бес (идиш), шаббат (иврит) – суббота. В этот день полагалось одеваться лучше, чем в будни.

13

Ра́бби (в Синодальном переводе Нового Завета – равви) – «учитель, наставник»; уважительное обращение к духовному лицу, а позднее – к образованным людям вообще. Родовая знать у евреев исчезла ещё в результате падения Иудейского царства (587 г. до н. э.), и единственной элитой осталась образованная верхушка, до Нового времени совпадавшая с духовенством. Обращение «рабби» было настолько почётным, что включалось в аббревиатуру имён. Так, крупнейший еврейский философ Средневековья – Маймонид – на иврите обозначается как Рамбам, что расшифровывается: рабби Моисей бен Маймон.

14

Взяточничество при Николае I было феноменальное и повальное, начиная с низов и кончая верхами. Царю это было хорошо известно, но этот всесильный деспот сознавал своё бессилие в борьбе с этим злом. Рассказывают, что, когда самое близкое к Николаю лицо, Клейнмихель, указывало ему на вопиющие злоупотребления высших представителей власти, он ответил: «Что, брат, будем делать? Я не беру взяток, ты не берёшь взяток, но разве мы вдвоём можем управлять Россией?» Ещё рассказывают, что, когда Николай посетил какой-то губернский город и после смотра войскам губернатор предложил ему посетить гражданские учреждения, Николай ответил: «зачем? Я их хорошо знаю по Ревизору Гоголя».

15

Вероятно, автор хотел сказать: «со дня на день», то есть без надёжного источника доходов.

16

Трефная пища – не кошерная, нечистая с религиозной точки зрения. Список пищевых запретов см.: Левит 11; Второзак. 14.

17

Кагал – еврейский общинный совет, представлявший всю общину в отношениях с местной администрацией.

18

Правильно – «школы кантонистов». Так назывались солдатские дети, пожизненно приписанные к военному ведомству и обучавшиеся в особых школах. В дальнейшем их ждала служба либо унтер-офицерами, либо узкими специалистами при армии, от юристов до музыкантов. Система кантонистов была заимствована из Пруссии в 1805 г. и существовала до 1826 г. Как и система военных поселений, она была призвана создать замкнутое военное сословие, чтобы обеспечить армию постоянным резервом и в то же время избежать военного обучения крестьян, которое сделало бы крестьянские восстания крайне опасными.

19

Смотри: Никитин – «Век пережить не поле перейти» (рассказ отставного солдата). Еврейская библиотека 1873 г., том IV; Оршанский – «История выключки». Еврейская библиотека 1878 г., том VI; Г. И. Богров. «Пойманник». Быль. Еврейская библиотека 1873 г., том IV.

20

Такая ужасающая картина для России того времени не была чем-то исключительным. Известно, что едва ли половина новобранцев добиралась живыми до своих частей, так как отпущенный на них провиант присваивали сопровождавшие их офицеры. Уже во время Крымской войны «дело доходило до появления эпидемий голодного тифа, истреблявших полки, что было вызвано исключительно безудержным грабежом. Ни в одной абсолютистской державе в Европе того времени всё-таки подобных явлений в таких фантастических размерах не было: нигде не было такой безысходно тяжёлой обстановки солдатской службы, как в России» (Тарле 1940: 70, выделено в источнике). Как отмечали многие декабристы, уже сдача неблагонравных лиц в рекруты вместо очередников означала, что военная служба чуть ли не официально приравнивалась к наказанию. Особенно много о подобных явлениях в России писали именно в связи с Крымской войной, показавшей, что никакой героизм солдат не может перевесить пороки тогдашней государственной и военной системы.

21

Фактор – так тогда называли маклеров или деловых посредников.

22

Еши́ва, иешива (мн. ч. – ешибот) – высшее еврейское религиозное училище, готовившее выпускников к званию раввина.

23

Казённые еврейские училища были созданы в 1847 г. по указу, подписанному Николаем I в 1844 г., в виде сети начальных школ и двух раввинских училищ в Вильно и Житомире. Помимо того, что они должны были служить орудием ассимиляции, возникала и другая серьёзная проблема. Выпускники этих школ оставались подчинены всем ограничениям, связанным с пребыванием в черте оседлости, а в рамках этой черты им негде было применить полученные светские знания. Таким образом, они ещё острее чувствовали своё неравноправное положение, о чём и говорили еврейские представители в Минске – М. Б. Слуцкий пишет об этом чуть дальше. Однако Ф. Кандель (1988: очерк XXIII.2) указывает, что власти смотрели на казённое просвещение как на средство борьбы с влиянием Талмуда, и отмечает как парадокс, что «правительство так жаждало обратить этот народ в православие‚ что предоставляло евреям такие привилегии‚ которых было лишено большинство христианского населения». При Александре II казённые еврейские училища были преобразованы в обычные начальные школы.

24

М. Г. Моргулис. К истории образования русских евреев.

25

Вильно (Вильнюс), бывшая столица Великого княжества Литовского, был крупнейшим городом «черты оседлости», в котором евреям разрешалось проживать. Для российских евреев он стал своего рода «культурной столицей». Здесь же находились основные центры хасидизма.

26

При Николае I был введён налог на шитьё, а в 1844 г. – и на ношение традиционной для российских евреев одежды, под предлогом того, что эта одежда «отталкивает евреев от всякого сообщения с христианами». С 1.01.1851 ношение еврейской одежды было полностью запрещено (Кандель 1988: очерк XXIII.1). Исполнение этого закона сопровождалось произволом низшего начальства и полиции. Генрих Гейне упоминал «те самые ножницы, которыми в Польше режут бороды у евреев» (Гейне 1959: 185).

27

Черта оседлости – район, где российские власти допускали проживание евреев. Была введена в 1791 г. указом Екатерины II. Охватывала территории, доставшиеся России от Речи Посполитой, а также Новороссию (Северное Причерноморье). В этих пределах евреи имели право жить только в городах и местечках, кроме морских крепостей (Николаев, Севастополь и др.). Границы черты оседлости со временем несколько менялись, а правила проживания евреев в разных её частях были различны (в Бессарабии, в частности, они были мягче, чем в большинстве других губерний). Право жить вне черты оседлости еврей мог получить либо после крещения, либо при гораздо менее выполнимых условиях: купец 1-й гильдии, обладатель учёной степени, солдат, отслуживший полный 25-летний срок, и т. п. Черта оседлости рухнула в 1915 г., когда германское наступление вызвало огромную волну беженцев. Формально она была упразднена Временным правительством в марте 1917 г.

28

Кавказской до 1847 г. называлась Ставропольская губерния.

29

В частности, знаменитый английский банкир и политический деятель сэр Мозес Хаим Монтефиоре (1784–1885) в связи с этим указом впервые посетил Петербург. Он был милостиво принят Николаем I, искавшим в то время сближения с Англией, и попытался добиться от царя улучшений в положении российских евреев. Николай, однако, ограничился обещаниями, которые остались невыполненными.

30

В апреле 1835 г. Николай I подписал «Положение о евреях», согласно которому им запрещалось селиться в Киеве, Севастополе и Николаеве.

31

Н. И. Пирогов не терпел показухи и умел её разоблачать, но поддерживал талантливых педагогов. На эту тему есть несколько рассказов, один из них связан и с Кишинёвской гимназией (Тарнакин, Матей 2014: 78–79).

32

«Большая» (или «великая») комета 1861 года была видна невооружённым глазом в течение трёх месяцев и выглядела как звезда с несколькими хвостами, направленная вертикально вниз. Такое зрелище могло произвести даже более сильную панику, чем вид кометы 1811 года.

33

До 1873 г. Бессарабия была не губернией, а областью. Это значило, что в её администрации учитывались не только общие для империи законы, но и местные особенности.

34

Нынешний адрес этого дома – проспект Штефан чел Маре, 148, на углу проспекта, улицы Г. Бэнулеску-Бодони и центральной площади. С 1835 до 1874 г. на этом месте находились два здания, которые с 1846 по 1865 г. арендовала областная гимназия. Лишь в 1886–1903 гг. было построено собственное гимназическое здание, которое сейчас занимает Национальный музей истории (ул. 31 Августа, 127).

35

Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (латинское крылатое выражение, восходящее к Овидию).

36

Пара́ – мелкая турецкая монета, выпускавшаяся с 1623 по 1942 г. Имела хождение и в Дунайских княжествах: до сих пор один из разговорных синонимов слова «деньги» у молдаван – parale (множественное число от «пара»). В 1770-е гг. пара приравнивалась к полутора русским копейкам, позже – до двух копеек.

37

Коробочный сбор (таксе, идиш) – внутриобщинный налог, прежде всего на кошерное мясо. Доходы от него шли на погашение долгов еврейских общин перед государством, а остаток – на внутриобщинные нужды. Этот косвенный налог был весьма тяжёл, так как часто сдавался на откуп. Коробочный сбор был введён в еврейских общинах Речи Посполитой в XVII в., сохранён в Российской империи и упразднён в 1917 г. вместе со всем законодательством о евреях.

38

Феодор Балта́га был настоятелем Свято-Ильинской церкви, находившейся близ нынешнего дома по ул. Г. Бэнулеску-Бодони, 26 (снесена в 1960-1961 гг.).

39

Подобные «методы» педагогики ещё в XVIII − начале XIX в. были обычны. Ср. воспоминания о детстве Г. Р. Державина, А. Т. Болотова и даже будущих царей – Петра III и Николая I.

40

Этим учителем был коллежский советник Дмитрий Осипович Белоусов (Памятная книжка Бессарабской области на 1862 год, с.258). Вот что пишет о нём в своих воспоминаниях граф С. Ю. Витте: «В Кишинёве мой брат нашел учителя математики, некоего Белоусова. На другой день по возвращении моего брата из Кишинёва, мы с ним отправились из Одессы сначала по железной дороге до станции Раздельной, а потом на перекладных в Кишинёв. В Кишинёве мы поступили пансионерами к этому учителю гимназии Белоусову, о чем дали знать отцу, который был всем случившимся крайне удивлен. […] Этот учитель математики Белоусов был прекраснейший человек, но имел один порок – он пил. Так как напивался он довольно часто, то мы нередко бывали свидетелями сцен, происходивших между ним и его женой, которая также пила. Бывало, дня по 2−3 мы его совсем не видали, так как он в это время сидел у себя безвыходно в комнате и пил. Тем не менее занимались мы очень усердно и в это время у меня проявились большие способности к математике. Наконец, прошло 6 месяцев, и наступил срок держать выпускной экзамен. В это время директором гимназии был Яновский, который впоследствии был попечителем учебного округа на Кавказе, а потом членом Государственного Совета (в то время, когда я сделался министром). Яновскому, который был тоже математик, мой учитель Белоусов сказал про меня, что я обладаю большими математическими способностями, вследствие чего Яновский уговорился со мной следующим образом: если, при самом строгом экзамене, я по всем математическим предметам, то есть по арифметике, геометрии, алгебре, физике, математической физике, метеорологии, физической географии, математической географии – одним словом, по всем физико-математическим предметам получу по пяти, то тогда он меня проведет и даст мне хороший аттестат и по другим предметам» (Витте 1923: 56−57).

41

Для закупки этих приборов, на которые Бессарабское дворянское собрание выделило 1000 рублей (по тем временам очень большая сумма), К. П. Яновский в 1858 г. лично ездил в Париж. Созданный им физический кабинет считался лучшим во всём Одесском учебном округе (Тарнакин, Матей 2014: 78).

42

Как? (франц.).

43

Сведения о присутствии в Бессарабии чехов до 1880 г. другими источниками не подтверждаются.

44

Кишинёвским архиепископом в то время, с 1871 по 1882 г., был Павел (Лебедев).

45

С 1924 г. – Зиновьевск, с 1934 г. – Кирово, с 1939 г. – Кировоград, с 2016 г. – Кропивницкий.

46

Дубоссары и Тирасполь в то время входили не в Бессарабию, а в Херсонскую губернию. Вместо них следовало назвать, кроме перечисленных выше городов, ещё Сороки, Хотин и Аккерман (ныне Белгород-Днестровский).

47

Остеология – раздел анатомии, посвящённый костям.

48

Так же описывали нигилистов и другие авторы воспоминаний. Что касается дубинки, то она, видимо, должна была напоминать об античных киниках (философах школы Диогена). Киники действительно ходили с дубинкой, напоминавшей о палице Геракла.

49

Правильно – Дюбуа-Реймон. Впрочем, в дальнейшем тексте издания 1927 г. эта фамилия писалась несколькими разными способами.

50

Земства – выборные сословные органы, созданные по указу Александра II от 1 января 1884 г. на губернском и уездном уровне. Выборы в них были организованы так, чтобы большинство «гласных» (депутатов) представляло интересы местного дворянства. Выборы проводились раз в три года. Земство включало земское собрание (созывавшееся ежегодно под председательством предводителя дворянства) и земскую управу как исполнительный орган. В сферу деятельности земств входили нужды местного развития: образование, медицина, страхование, почта, некоторые сферы экономики. В Бессарабии земство было создано в 1873 г., когда область была преобразована в губернию. До 1906 г. оно было довольно либеральным и много сделало для развития края. Но позже, когда помещики были напуганы Первой русской революцией и ростом национализма, бессарабское земство перешло на позиции державничества и стало едва ли не самым реакционным во всей России.

51

Ср. отрывок из письма А. П. Чехова к А. В. Суворину от 4 января 1898: «Здесь харьковский окулист Гиршман, известный филантроп, друг Кони, святой человек…»

52

Это довольно характерная ошибка, поскольку М. Б. Слуцкий имел возможность узнавать о положении в Советской России только из эмигрантских газет. Л. Л. Гиршман умер в Харькове 21 января 1921 г., дожив почти до 90 лет. Городская газета «Коммунист» отозвалась на его смерть некрологом, в котором, в частности, говорилось: «Великий интернационалист духа, никого не обидевший и никогда не солгавший» (https://velykiukrainci.livejournal.com/30477.html). Следует учесть и то, что прижизненные издания воспоминаний М. Б. Слуцкого были подцензурными.

53

Антонов огонь – устаревшее название перитонита (воспаления брюшины).

54

В обязанности официального уездного врача входила и судебно-медицинская экспертиза.

55

Майдан – буквально «площадь»: персидское слово, перешедшее в турецкий язык, а из него – и в языки соседних с Османской империей народов.

56

Иными словами, настал апрель 1877 г., когда началась последняя Русско– турецкая война (1877–1878). Бессарабия тогда оказалась ближайшим тылом русской армии.

57

Район, где довелось работать М. Б. Слуцкому, лежит в сухой Буджакской степи, где почти нет непересыхающих рек. Так, от Комрата до ближайшей крупной реки – Прута – около 35 км по прямой. Поэтому вода в тех местах всегда была дефицитной.

58

Эта дорога, длиной 305 км, была необходима для подвоза войск и военных материалов на фронт. Крупнейший железнодорожный магнат С. С. Поляков тогда обещал Александру II, что построит дорогу в кратчайшие сроки. И действительно, строительство началось в сентябре 1877 г., а в начале ноября по дороге уже пошли эшелоны, что до сих пор является мировым рекордом железнодорожного строительства. Дорога действует и сегодня, но доходит только до Рени: участок Рени-Галац был разобран в 1920-е гг. по стратегическим соображениям. (Любезное сообщение кишинёвского историка В. Н. Поливцева.)

59

То есть производить медицинское освидетельствование жертв инцидентов.

60

В данном случае М. Б. Слуцкий ошибается: в 1826 г. городским головой Кишинёва был уже не Ангел Ноур, а Дмитрий Петрович Ловчинский.

61

В первое время после присоединения к России в Бессарабии обращалось несколько видов денег, соотношение между которыми менялось так часто, что перевод из одной монетной системы в другую был затруднителен. Лев (точнее, лей) – первоначально голландская монета с изображением льва (левендалер), с XVII в. обращавшаяся и в Османской империи. «В 1823 году один лев, смотря по курсу, равнялся 60–70 копейкам ассигнациями» (Берг 1918: 68, сноска 1), то есть 15–17 копейкам серебром. После ликвидации автономии Бессарабской области (1828) хождение иных денег, кроме русских, было прекращено.

62

Леви, Иван Карлович. О нём подробнее говорится дальше.

63

Панама – в то время нарицательное обозначение крупной финансовой аферы. Выражение восходит к скандалу вокруг краха французской компании по строительству Панамского канала (1889).

64

Вероятно, здесь путаница в датах: С. Ю. Витте впервые стал министром (путей сообщения) лишь в 1892 г. В описываемое время (в 1879 г.) Витте жил в Петербурге и занимал должность начальника эксплуатационного отдела при правлении Общества Юго-Западных железных дорог.

65

Этот вопрос не решён однозначно и по сей день. Пандемия сифилиса началась в Европе с конца XV в., вскоре после открытия Америки, и распространялась из Испании и Италии. Это породило гипотезу, самую распространённую и сегодня, что сифилис был завезён в Европу из Нового Света. Однако рецепты лечения сифилиса препаратами ртути встречаются уже в китайских медицинских руководствах VII–X вв.

66

Умер во время печатания настоящей книги.

67

Примечание: Городской заразной больницы тогда ещё не было, и все инфекционные больные-евреи поступали в еврейскую больницу.

68

«Фонтаном» в Кишинёве называли источник на склоне под Мазаракиевской церковью, самой старой из сохранившихся в городе церквей. В 1829-1834 гг. он был благоустроен на средства городской думы, и отсюда вода развозилась по городу в бочках. «Двадцативедерная бочка воды в начале 60-х годов стоила 50−70 копеек серебром» (История Кишинёва 1966: 58). Лишь в 1892 г., усилиями городской думы во главе с К. А. Шмидтом, была сдана в эксплуатацию первая очередь водопровода, обслуживавшая лишь центр тогдашнего города. В остальных районах водопровод появился в течение последующих 20 лет, в основном в виде уличных колонок.

69

Аршин – 71,12 см. Итак, высота потолков в этой комнате – чуть более 2 метров.

70

Тони (Антуан) Робер-Флери (1837–1911). «Доктор Филипп Пинель освобождает от оков психически больных в больнице Сальпетриер в 1795 году». Холст, масло. Эта картина воспроизводится в большинстве работ по истории психиатрии, включая учебники по психическим болезням. Её репродукцию можно увидеть и в русской Википедии, в статье о Пинеле.

71

Специализированная психиатрическая больница в Костюженах (ныне город Кодру, примыкающий к Кишинёву с юга) была открыта позже. Её первая очередь была сдана в эксплуатацию лишь в 1891–1893 гг. Губернатор С. Д. Урусов позже вспоминал: «В семи верстах от Кишинёва, в 1902−1904 годах, строился новый городок – земская лечебница для душевнобольных, стоившая громадных денег. Это было любимое детище барона Стуарта, и, действительно, вряд ли в России найдётся лечебница, подобная Костюженской. Однако уже при мне, когда еще не все её здания были оборудованы, начались критика и жалобы на дороговизну больницы и на затруднение содержать её средствами земского сбора» (Урусов 2004: 116).

72

Э́кдыш (нем. Heqdesh, от ивритского бейт hекдеш, «дом посвящения») – богадельня, также еврейская больница или вообще благотворительное учреждение. Название возникло в еврейских общинах Германии и Австрии в средние века. (Благодарю Тимура Кораева за любезное разъяснение.)

73

Дореволюционная Бессарабия была сельскохозяйственной губернией с очень слабо развитой промышленностью. Поэтому здесь не было больших капиталов, а нехватка денег для общественных организаций была хроническим явлением.

74

То есть при переводе русских дореволюционных рублей в румынские леи 1927 г., когда публиковались эти воспоминания.

75

Таков порядок нумерации в оригинале.

76

Так фамилия в оригинале.

77

Штанглаз, или штанглас, – аптечная тара, из которой берутся небольшие дозы веществ для приготовления лекарств по рецепту. Обычно это бутыли или банки с притёртыми крышками.

78

Это дело, получившее широкую известность, рассматривалось в Херсонском окружном суде 15–17 мая 1897 г. Дворянин В. Бутми де Кацман, владелец имения Цауль в Сорокском уезде Бессарабской губернии, 27 июля 1895 г. в состоянии аффекта убил своего кредитора Ойзера Диманта, явившегося описывать имение. До этого Димант успел прославиться как бессарабский Гобсек, как ростовщик, стремящийся не столько даже к обогащению, сколько к полному разорению своих жертв, которыми оказались многие бессарабские помещики. Поэтому слушание дела было перенесено в Херсон, так как обеспечить его беспристрастность в Кишинёве было затруднительно. Судебно-медицинская экспертиза, в которой участвовал и М. Б. Слуцкий, установила у Бутми де Кацмана опухоль головного мозга, что вело к психической неустойчивости. В этих условиях бесцеремонное поведение кредитора спровоцировало аффект. Защитником на суде выступал Н. П. Карабчевский, добившийся оправдательного приговора (Карабчевский 2017: 5-23; URL: http://urait.ru/uploads/pdf_review/D5D86B24-840A-4F59-87D4-BF33720C9712.pdf).

79

Имеется в виду центральный парк Кишинёва, заложенный в 1818 г. и сменивший несколько названий (ныне – Публичный сад Штефана Великого и Святого). Горожанам он больше известен как Пушкинский парк, по памятнику Пушкину работы А. М. Опекушина (1885), тем более что сам Пушкин в кишинёвский период своей жизни (1820–1823) любил отдыхать в этом саду. Чугунная решётка была установлена в 1865 г. для защиты парка от хулиганства и потравы скотом; спроектировал и установил её Александр Осипович Бернардацци – самый знаменитый архитектор старого Кишинёва. Вплоть до революции 1917 г. доступ в сад (тогда уже «парк») был открыт только для «благородной» и состоятельной публики, входившей по пропускам.

80

Вторая Кишинёвская мужская гимназия была открыта в 1871 г. по ходатайству К. П. Яновского в качестве прогимназии, в полную гимназию преобразована в 1884 г. Специальное здание для неё было построено в 1895 г. Оно оказалось достаточно вместительным и комфортабельным, чтобы в 1940 г. в нём разместился ЦК Компартии Молдавии. Во время Второй мировой войны здание было полностью разрушено; сейчас на его месте (проспект Штефан чел Маре, 168) – здание Службы информации и безопасности Молдовы.

81

Хотин – ныне город Черновицкой области Украины. Во времена М. Б. Слуцкого – самый северный уездный город Бессарабской губернии. При этом Хотинский уезд, населённый в основном украинцами, считался самым «помещичьим» во всей губернии: крестьянских и казённых земель здесь до 1861 г. почти не было.

82

Аккерман – ныне Белгород-Днестровский в Одесской области Украины. До 1917 г. – второй по величине и значению город Бессарабии, морской порт на полпути между Одессой и устьями Дуная. До 1812 г. эти земли были населены турками и буджакскими татарами; при переходе Бессарабии в состав России турки её покинули, а татары были выселены. Опустевшие земли стали казёнными, а затем были розданы в основном колонистам (в основном болгарам, гагаузам, немцам, русским казакам), создавшим здесь крупные фермерские хозяйства. Поэтому Аккерманский уезд был сравнительно богатым, а население города – очень смешанным в этническом отношении. Помещичьих имений в уезде было сравнительно мало, хотя именно аккерманским помещиком был, например, В. М. Пуришкевич.

83

Весь Кишинёв делился на четыре полицейских участка, или части (5-й включал южные предместья), нумерация которых не была постоянной. Здесь имеется в виду северо-восточная часть старого города, к востоку от Старого базара, населённая в основном беднотой. В полицейском протоколе, составленном 9−12 апреля 1903 г., отмечается: «Четвёртая часть сплошь населена беднейшим еврейским классом, на котором погром отразился особенно чувствительно» (Материалы… 1919: 152).

84

Это рассуждение – отголосок тогдашних медицинских споров. Вплоть до 1837 г. не было ясно, считать ли сифилис и гонорею разными болезнями или разными формами проявления одной и той же болезни. Кроме того, сифилис передаётся не только половым путём, но и контактным – например, через посуду, зубные щётки, полотенца, слюну и пр. В условиях повальной антисанитарии эти пути были настолько существенны, что заставляли рассматривать сифилис отдельно от прочих венерических болезней, хотя бы с практической точки зрения – с целью профилактики заражения. Как видим, М. Б. Слуцкий придерживался именно этой позиции.

85

В наши дни – медицинские сёстры.

86

После реформ 1860-х гг. объём задач, возлагаемых на губернаторов, значительно возрос, а сами эти задачи усложнились. Между тем путь к губернаторской должности открывало только классическое образование, основанное на древних языках и оторванное от практики. А увеличить штат губернских чиновников Российская империя не могла, так как её отсталая экономика вела к хронической нехватке финансов. См., например, сказку «Праздный разговор», написанную бывшим вице-губернатором – М. Е. Салтыковым-Щедриным. К тому же губернатор по штату состоял председателем целого ряда местных организаций и комитетов, физически не успевая лично вникать в их дела.

87

В дореволюционной России Министерство внутренних дел было не просто органом общественной безопасности, но и высшим органом государственной администрации: так, именно чиновниками этого министерства считались губернаторы. По объёму функций оно напоминало не столько МВД европейских стран, сколько ведомство великого визиря на Востоке. До 1905 г., когда был учреждён пост Председателя Совета Министров, министр внутренних дел был вторым лицом в управлении государством после императора. Поскольку министерства здравоохранения в России до 1918 г. не существовало, эта сфера также входила в компетенцию министра внутренних дел.

88

Губернским архитектором в то время был Григорий Степанович Лозинский. Должность городского архитектора в Кишинёве в 1894 г. исполнял инженер М. К. Чекеруль-Куш (по данным губернского адрес-календаря на 1895 год).

89

Гражданский чин статского советника (5-го класса) по военной иерархии был промежуточным между полковником и генерал-майором. В Кишинёве рубежа XIX–XX вв. этот чин имели многие гражданские служащие, в том числе врачи.

90

Холера была в Молдавии острой проблемой ещё в советское время, а в открытых водоёмах холероподобный вибрион обнаруживается и в наши дни. Основным путём, по которому холера заносилась в Бессарабию, были морские порты, прежде всего Одесса.

91

Бычок (разг.) – то есть Бык, речка, на которой расположен Кишинёв.

92

Бессарабия была территорией, эндемичной по малярии. Решительные меры по борьбе с рассадниками этой болезни были предприняты лишь в 1940-1950-х гг.

93

Киевская улица – ныне ул. 31 Августа 1989. Судя по нумерации домов, речь идёт об участке на её западном конце, близ нынешней Больницы скорой помощи.

94

Орден Св. Владимира был учреждён в 1782 г. и вручался чиновникам не ниже 7-го класса. С 1845 г. награждение орденами Св. Владимира и Св. Георгия любой степени давало право на потомственное дворянство (для остальных орденов такое право давало только награждение 1-й степенью). Поскольку во второй половине XIX в. орден Св. Владимира жаловался довольно широко, с 1900 г. награждение им стало давать только права личного (ненаследственного) дворянства.

95

Безмездный – то есть работающий без взимания платы с больных. «Безмездными» называются врачи-бессребренники, причисленные к лику святых: Козьма и Дамиан, Пантелеймон (храм которого стоит почти в самом центре Кишинёва) и Ермолай и др.

96

Городская дума была представительным органом власти, городская управа – исполнительным.

97

«Городовое положение» 16 июня 1870 г., утверждённое Александром II, расширяло полномочия городских дум и выборное начало при их формировании. Думы становились бессословными, любой избиратель мог быть избран, хотя существовал имущественный ценз. Положение содержало и органичительные меры: так, число нехристиан в составе городской думы не могло превышать одну треть, а городской голова не мог быть евреем.

98

При Юстиниане I был составлен свод римского права – Corpus juris civilis. Все законы, принимавшиеся в Византии после этого, назывались «новеллами» – новыми законами, то есть дополнениями к основному своду. В дальнейшем так стали называть любые кодифицированные изменения в законодательстве.

99

Кировы, или Хировы, – известный в Кишинёве болгарский купеческий род.

100

Министром внутренних дел в этот период (1899–1902) был Д. С. Сипягин.

101

Эту больницу основал один из пионеров кишинёвского здравоохранения – Тома Чорбэ (Фома Феодосьевич Чорба), друг М. Б. Слуцкого. Ныне и сама инфекционная больница, и улица, отделяющая её от Медицинского университета, носят имя Тома Чорбэ.

102

Лечебная сила природы (лат.).

103

Она же – дифтерийная палочка Клебса-Лёффлера, или Corynebacterium diphtheriae, возбудитель дифтерии. Термин «дифтерит» раньше обозначал целый ряд воспалений, при которых на поражённом участке образуются плёнки. Во времена Слуцкого он использовался как синоним термина «дифтерия»; в наши дни вышел из употребления как слишком неопределённый.

104

Кровопускания вышли из медицинской практики с 1950-х гг., когда были открыты современные антигипертензивные (начиная с раунатина) и мочегонные средства.

105

Речь идёт о той части воспоминаний, которую М. Б. Слуцкий, по-видимому, не успел издать.

106

Круксовая, или геслеровская, трубка состоит из полой стеклянной трубки, в которой помещены две несоприкасающиеся металлические пластинки и в которой после запаяния воздух разрежен до крайности; при соединении этой трубки с источником электричества из катода выделяются особые лучи.

107

Правильно – Склодовская (Skłodowska).

108

От латинского Polonia – Польша.

109

Иоахимсталь – ныне Яхимов, на чешском склоне Рудных гор, старинный центр горной добычи. Здесь, в частности, чеканились серебряные монеты – иоахимсталеры, ходившие в России XVII в. под именем «ефимков». Карлсбад – ныне Карловы Вары, бальнеологический курорт на западе Чехии.

110

«Эманация радия» – радон-222.

111

Ионий – устаревшее название тория-230.

112

«Теория Мейера-Гельмгольца» – первое начало термодинамики.

113

Перечислены знаменитые водные курорты в Западной Чехии: Карлсбад (Карловы Вары), Франценсбад (Франтишкови-Лазне), Мариенбад (Марианске-Лазне), – а также в Рейнланд-Пфальце (Бад-Кройцнах).

114

Примечание. Покойный друг мой М. И. Готлиб неоднократно высказывал убеждение, что скоро наступит момент, когда человеческие нравы смягчатся, войны прекратятся и наступит всеобщий мир. Для этого нужно одно лишь легко осуществимое и средство: человек должен перестать убивать и пожирать живые существа, он должен стать вегетарианцем.

115

«Человек-машина» (франц.).

116

Перечислены авторы, которых Ф. Энгельс отнёс к числу «вульгарных материалистов»: физиолог Якоб Молешотт (1822–1893), зоолог и палеонтолог Карл Фохт или Фогт (1817–1895), врач и естествоиспытатель Людвиг Бюхнер (1824–1899). Доводя материализм до крайности, эти авторы пытались свести и сознание к чисто механическим или химическим процессам. Так, Я. Молешотту принадлежит известный афоризм: «Человек есть то, что он ест». Однако в России 1860–1870-х гг. (а это, напомним, годы учёбы и самого М. Б. Слуцкого) их идеи были очень популярны среди студентов, особенно медиков, как противовес официальной церковной доктрине. В романе Тургенева «Отцы и дети» нигилист Базаров – как и Слуцкий в те же годы, студент-медик, – рекомендует в качестве полезного чтения для Николая Петровича именно брошюру Л. Бюхнера «Материя и сила», притом взамен Пушкина.

117

Наследственная передача моральных и интеллектуальных качеств – распространённое в ту эпоху заблуждение.

118

В разуме нет ничего, чего прежде не было бы в ощущениях (лат.) – девиз сенсуализма, согласно которому, данные органов чувств суть единственный источник наших знаний и представлений.

119

Тангенциальное ускорение – ускорение, направленное по касательной к траектории (в данном случае планетарной орбиты). Если бы всемирное тяготение было единственной силой, под действием которой движутся планеты, то последние немедленно упали бы на Солнце, однако планеты всё же движутся по орбитам. Стало быть, источником тангенциального ускорения служит какая-то другая сила, о природе которой Ньютон не мог ничего сказать. Поэтому он приписал её источник первотолчку, приданному Богом, и утверждал, что движение планет – это «перегородка, отделяющая друг от друга природу и перст Божий». О религиозности Ньютона хорошо известно. Ему принадлежат даже богословские трактаты в арианском духе. Однако Ньютон умел не смешивать свои религиозные убеждения с научными фактами и выводами. Первотолчок для него был не догматом веры, а всего лишь рабочим допущением до установления новых фактов.

120

Выражение: «Философия – служанка теологии» – на самом деле восходит ещё к Фоме Аквинскому, крупнейшему католическому философу XIII в., взгляды которого в обновлённой форме (неотомизм) в наши дни являются официальной философией Ватикана.

121

В. Вундт «Введение в философию», стр. 18–19.

122

Эта идея («теория двух истин») впервые высказана тем же Фомой Аквинским в его «Сумме теологии». По его мнению, религия и философия (в которую Фома Аквинский включал и науку) исследуют один и тот же мир, но с разных точек зрения. Поэтому между ними не может быть противоречия, если только одна (любая) из сторон не вторглась в несвойственную ей сферу знания. Галилей высказывал ту же идею: «Религия учит тому, как попасть на небо, а не тому, как устроено небо».

123

Иными словами, автор хочет сказать, что обезьяны современных видов не являются предками человека, но происходят от общих с ним предков.

124

Примечание: Соколовский. Человековедение. Основы антропологии и этнографии. Стр. 18–19.

125

Петах-Тиква (на иврите «врата надежды») – одно из первых еврейских сельскохозяйственных поселений в Палестине, основанное в 1878 г. Сыграло важную роль в становлении Израиля. Ныне – город с населением в 230 тыс. чел., входит в агломерацию Тель-Авива.

126

Берлинский конгресс 1878 г., о котором говорится далее, в главе 34.

127

Ещё при Николае I в Бессарабии было создано около десятка так называемых «еврейских земледельческих колоний», где евреи занимались крестьянским трудом. Евреи беспокоили правительство и правящую аристократию не столько своей религией (в России, кроме православных, на законных основаниях жили также католики, протестанты, мусульмане, буддисты и приверженцы традиционных культов), сколько как буржуазные элементы, поведение которых не укладывалось в рамки, привычные для традиционных сословий феодального общества. Поэтому Николай I видел «решение еврейского вопроса» в том, чтобы перевести евреев к тому же образу жизни, который был характерен для этих сословий. Этой цели и служили земледельческие колонии, созданные и в других южных губерниях, кроме Бессарабии. При Александре II государственная политика по созданию еврейских земледельческих колоний стала свёртываться.

128

Лондонское общество распространения христианства среди евреев (Church’s Ministry Among Jewish People, CMJ) – миссионерское общество англикан-евангелистов, существующее с 1809 г. по сей день. Основано при участии видного политика и филантропа У. Уилберфорса. В наши дни – одно из 10 официальных миссионерских агентств англиканской церкви с отделениями в нескольких странах, включая Израиль.

129

А. Лион. Хроника, выпуск III, 1891 год.

130

Правильно – Делич или Делицш (Delitzsch). См. указатель имён.

131

«Новороссийский телеграф» – первая частная газета в Одессе, выходила с 1869 по 1900 или 1903 г. (с перерывами). Расцвет её приходится на 1874-1897 гг., когда её издателем и редактором был М. П. Озмидов. По направлению примыкала к «Московским Ведомостям», проводила националистическую и антисемитскую линию.

132

«Одесский листок» – газета либерального направления, выходившая с 1880 по 1920 г. При тираже около 10 тысяч экземпляров была крупнейшей провинциальной газетой в тогдашней России. В ней, в частности, сотрудничали Т. Герцо-Виноградский, В. Жаботинский, В. М. Дорошевич и другие видные публицисты того времени. После 1905 г. газета стала органом партии кадетов.

133

«Гамейлиц» (правильно «Ха-Мелиц», «Защитник») – газета просветительского направления, издававшаяся на иврите в 1860–1871 гг. в Одессе, а в 1871–1904 гг. – в Петербурге. Ставила своей задачей «посредничество между правительством и евреями, между просвещением и верой». Публиковала распоряжения правительства, научно-популярные статьи, особенно по еврейской истории, а также художественные произведения, в частности, Х. Н. Бялика. К палестинофильскому движению газета поначалу отнеслась отрицательно, но затем стала его рупором. В начале XX в. утратила популярность в связи с появлением новых еврейских газет, по сравнению с которыми «Ха-Мелиц» выглядела более консервативной.

134

«Кишинёвские епархиальные ведомости» – печатный орган епархии, первый журнал в Бессарабии, выходивший с 1867 г. На его страницах печатались не только сугубо церковные материалы. Так, именно в этом журнале в 1910-е гг. были опубликованы статьи А. Матеевича по этнографии молдаван.

135

Деян. 2:36.

136

«Жаргоном» ещё в начале XX в. назывался язык идиш – разговорный язык евреев Восточной Европы (ашкенази, то есть «немецких»), сложившийся в XIII–XIV вв. на основе швабских диалектов средневекового верхненемецкого языка.

137

С точки зрения ортодоксального иудаизма, это даже не просто святотатство, нарушающее третью заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно» (Исх.20:7), – но и самозванство. Считается, что публично произнести настоящее имя Бога имеет право только Мессия. Так, самый знаменитый лжемессия Шабтай Цви (1626–1676) именно этим актом публично заявил о своих притязаниях.

138

Ещё одно нарушение традиции: правоверный еврей не вправе пройти более четырёх шагов с непокрытой головой. Традиция сложилась на Востоке, где костюм без головного убора считался неполным.

139

Речи Рабиновича, издание Аксельруда, Кишинёв, 1893 г.

140

В этом отношении И. Рабинович следует за пророками Ветхого Завета, особенно Иезекиилем и Осией, выражавшимися порой гораздо резче. Но эти пророки бичевали не иудаизм как таковой: напротив, они добивались строгого следования его нормам, обрушиваясь на вероотступничество, аморальность, а иногда (Амос) – и на социальные проблемы. Однако несомненно, что произносить такие речи в условиях «черты оседлости» было более чем неосторожно.

141

Конгрегационисты, или индепенденты – разновидность кальвинизма, сложившаяся в Англии в конце XVI века. Во время революции 1640–1660 гг. к этой группе принадлежали Кромвель и Дж. Мильтон. Конгрегационисты отрицают церковную иерархию как вид «деспотизма». Они считают, что Христос присутствует в любом собрании верующих, поэтому каждая конгрегация сама избирает пасторов и других служителей культа (считающихся равноправными).

142

В своей попытке Иосиф Рабинович был не одинок. Сам Теодор Герцль, основатель сионизма, по свидетельству близко знавшего его Стефана Цвейга, начинал ещё радикальнее: «он создал фантастический план, как раз и навсегда покончить с еврейской проблемой путём воссоединения еврейства с христианством через добровольное массовое крещение. С фантазией истинного драматурга он представлял себе, как возглавит огромное многотысячное шествие австрийских евреев к собору Святого Стефана, чтобы там в беспримерном символическом акте навсегда освободить от проклятия и ненависти отверженный народ». Лишь под впечатлением от дела Дрейфуса, когда Т. Герцль в качестве корреспондента венской газеты «Neue freie Presse» был в Париже и стал свидетелем антисемитской вакханалии, он пришёл к идее, что только создание самостоятельного еврейского государства решит эту проблему. При этом он был готов создать такое государство не в Палестине, а в любом месте, которое может быть отведено для этой цели. См.: Цвейг С. Вчерашний мир. Воспоминания европейца. Глава «Universitas vitae».

143

Вл. Г. Короленко. «К вопросу о ритуальных убийствах».

144

Для Европы конца XIX в. кровавый навет был уже слишком несовременен, слишком отдавал средневековьем. Для этого периода за пределами Российской и Османской империй здесь можно назвать, пожалуй, лишь случай в глухом уголке Венгрии в 1882 г. – «печально известный процесс в Тисаэсларе, где евреев обвинили в убийстве христианской девочки якобы для ритуального жертвоприношения. После некоторых колебаний правительство решительно встало на сторону евреев и подавило движение, которое подпитывалось за счёт предрассудков и нечистых мотивов. Этот печальный эпизод способствовал росту венгерского национализма среди евреев, которые стремились теперь продемонстрировать свою верность венгерской государственной идее» (Яси 2011: 412). По поводу тисаэсларского дела выступил сам Лайош Кошут, заявивший, что подозрения в ритуальных убийствах – это позор для Венгрии и что такие обвинения недостойны современной цивилизации. Подобный же процесс («дело Хилснера») в 1899–1900 гг. разгорелся в Чехии, причём защиту обвиняемого взял на себя сам Т. Г. Масарик. В остальных случаях антисемитские кампании получали уже более «современную» мотивировку – политическую (дело Дрейфуса) или экономическую. То, что в России кровавые наветы всё ещё принимались всерьёз, существенно подрывало её репутацию в глазах европейцев.

145

Поселение евреев в Польше традиционно датируется 1096 г. В известной серии картин Яна Матейко «Деяния цивилизации», посвящённой польской истории, этим годом датирована картина «Принятие евреев». Однако массовое переселение евреев в Польшу произошло во время Великой чумы 1340-х гг., когда по всей Европе прокатилась волна погромов. Именно тогда король Казимир III Великий (1333–1370) дал евреям убежище в Польше, которую чума обошла стороной. Это было связано со стремлением короля оживить городскую жизнь, привлекая бюргеров из-за рубежа. В Речи Посполитой, превратившейся в дворянскую республику, евреи получили если не гражданское равноправие, то всё же законное место, гарантированное властями. К началу разделов Польши (к 1772 г.) в её пределах жило больше евреев, чем во всём остальном мире. В России бывшие польские владения составили основную территорию «черты оседлости».

146

Н. Д. Шигарин. «Об употреблении евреями христианской крови».

147

Напомним, что ещё до конца XIX в. пенсия (не только в России, но и в Европе) была не пособием по нетрудоспособности или старости, а наградой в виде регулярных пожизненных выплат, даваемой за особые заслуги. Впрочем, сообщение о пенсии, назначенной Левензону Николаем, скорее всего, ошибочно. Лишь в 1858 г., то есть уже при Александре II, правительство выдало ему три тысячи рублей за переиздание двух его книг. Зато известно, что Левензон разработал программу реформ положения евреев в России, прежде всего в области просвещения. Эту программу он надеялся осуществить с помощью русского правительства и поэтому излагал её в проектах, поданных на имя Николая I, его брата Константина Павловича и министра народного просвещения С. С. Уварова (см.: Электронная еврейская энциклопедия: http://eleven.co.il/jews-of-russia/education-secular-culture/12370/).

148

Шигарин. L. C. [видимо, locus citatus – «цитированное место» – Ред.]

149

В 1334 г. Казимир III подтвердил привилегию, выданную Болеславом V Стыдливым в 1264 г., для евреев Великой Польши, а в 1364 г. – для евреев всей Польши.

150

Лютостанский. Талмуд и евреи, книга 1-я.

151

Весной 1853 г. в Саратове были найдены тела двух мальчиков с признаками обрезания. Подозрение пало на всех евреев города, и арестованных было столько, что в городских тюрьмах не хватило мест. Лжесвидетели дали самые нелепые показания, затем начались наветы о похищении мальчиков не только евреями, но и местными украинцами и немцами-колонистами. Дело тянулось восемь лет. Суд снял с евреев обвинение в убийстве, но Государственный совет отменил это решение и осудил обвиняемых, хотя и не подтвердил ритуальный характер убийства. См.: Кандель 1988: очерк XXIV.5.

152

То есть подпись была сделана на сефардском языке – языке испанских евреев, основанном на староиспанском, но пользовавшемся еврейским алфавитом. После изгнания из Испании в 1492 г. евреи-сефарды жили в Османской империи и странах Магриба. В наши дни сефардский язык сохраняется в Турции.

153

Это явно поздняя легенда того же уровня, что и кровавые наветы. В тексте Ветхого Завета этой истории нет.

154

«Новое Время» – одна из крупнейших газет России (1868–1917), в 1876-1912 гг. издававшаяся А. С. Сувориным. Поначалу умеренно-либеральная, эта газета позже перешла на консервативно-охранительные позиции. М. Е. Салтыков-Щедрин не раз критиковал эту газету и присвоил ей иронические псевдонимы: «И шило бреет» и «Чего изволите?». Во время дела Дрейфуса и во время суда над погромщиками в Кишинёве (Материалы… 1919: 200−202) публиковала антисемитские выступления. Здесь имеются в виду «Замечания» Н. И. Костомарова на книгу Д. А. Хвольсона (Новое Время, 1879, № 1172).

155

Здесь М. Б. Слуцкий не вполне точен. Полковник Юбер Анри не занимался шпионажем в пользу Германии, но сфабриковал подложные документы, на основании которых был осуждён Дрейфус. После разоблачения подлога Ю. Анри был арестован и вскоре повесился в камере. Однако многие, в том числе полковник Пикар, считали смерть Анри не самоубийством, а замаскированным убийством опасного свидетеля. Что же касается майора Ф. Эстергази, то его роль – как в шпионаже против Франции, так и в фабрикации дела Дрейфуса – была документально доказана.

156

Смысл дела Дрейфуса был, разумеется, гораздо глубже, чем травля одного лица. Процесс Дрейфуса был использован националистами и монархистами, оплотом которых был Генеральный штаб, для компрометации республиканского режима. Дрейфусары же – защитники Дрейфуса – защищали прежде всего демократию, справедливый суд и права личности. Этим и объясняется как предвзятая позиция судей, так и компромиссный исход суда в Ренне: Дрейфус был вновь осуждён, но тут же помилован. Окончательно он был оправдан лишь в 1906 г.

157

Порочный круг (лат.).

158

Карабчевский. «Что глаза мои видели» часть 2 страница 7.

159

Катаржи – одно из крупнейших боярских семейств Бессарабии и Запрутской Молдовы, первое упоминание о котором восходят к 1630 г. До самого 1917 г. владели огромными вотчинами, в том числе городом Бельцы. Кишинёвский дом Катаржи сохранился по адресу: ул. Колумна (бывшая Николаевская), 106.

160

Здесь двусмысленность: по-французски mosaïque – мозаика, mosaïstes – приверженцы религии Моисея (иудеи, караимы, самаритяне, фалаша и др.).

161

Греч. τυφλόν – слепая кишка.

162

Орден Белого орла – высшая государственная награда Польши. Учреждён в 1705 г. С 1831 по 1917 г. был российской наградой высокого статуса, вручавшейся чиновникам не ниже IV класса по Табели о рангах.

163

Каломель – хлористая ртуть. Минерал с кристаллами белого цвета, чернеют при действии аммиака. Применялась как противомикробное средство, но вызывала тяжёлые осложнения. С появлением антибиотиков вышла из медицинского употребления.

164

Чин IV класса Табели о рангах; на военной службе ему соответствовал чин генерал-майора.

165

Этот дом был построен в 1823–1825 гг. боярином Иордаке Варфоломеем (которого не раз упоминал Пушкин), но уже через год при распродаже имущества Варфоломея был куплен одесскими банкирами Маразли. С 1840-х гг. до самой революции арендовался властями под губернаторскую резиденцию. Здание разрушено во время Второй мировой войны, ныне на его месте – оперный театр им. Марии Биешу (проспект Штефан чел Маре, 152).

166

Полицейская площадь – квартал рядом с городской думой. Ныне в этом квартале располагаются здания Органного зала (бывший Городской банк), окружного суда и театра им. М. Эминеску, оставшееся место занимает сквер, который горожане называют «кишинёвским Арбатом». Застройка площади началась на рубеже XIX–XX вв. В те же годы напротив (в месте, которое автор описывает через несколько строк) был построен огромный магазин братьев Фитовых.

167

До 1881 г. Румыния имела статус не королевства, а княжества.

168

Позиция этих держав объяснялась тем, что Англия уже управляла османскими владениями через кредиты, предоставленные ею султанскому правительству, и поэтому любые планы раздела Турции задевали её интересы. Австрия же опасалась за жизненно важный для её торговли дунайский путь. Кроме того, освобождение славян Османской империи грозило обострением национальных проблем в Австрийской империи, где славяне составляли около половины населения.

169

1 марта 1881 г. император Александр II был убит членами подпольной организации «Народная воля»; руководила этим покушением Софья Перовская.

170

Н. И. Рысаков, бросивший в царя первую бомбу, пытался спасти свою жизнь и дал показания на всех остальных участников заговора (в том числе ещё не арестованных), но всё же был казнён вместе с остальными.

171

Об этих Временных правилах см. ниже, гл. 37.

172

Штундизм – сектантское движение, зародившееся в середине XIX в. в южных губерниях под влиянием немецкого пиетизма. Было особенно распространено в Херсонской, Екатеринославской, Киевской и Таврической губерниях, а в Бессарабии – в Кишинёвском, Бендерском и отчасти Аккерманском уездах. Основной упор штундисты делали на самостоятельном изучении Библии каждым мирянином и на моральной чистоте. С 1860-х гг. штундизм преследовался российскими властями, а в 1894 г. под влиянием К. П. Победоносцева был признан «одной из наиболее опасных в церковном и государственном отношениях сект». К концу XIX в. штундисты влились в ряды баптистов. Впрочем, при Победоносцеве преследовались не все старообрядцы и сектанты, а лишь некоторые их течения, не говоря уже о том, что смешивать штундистов с русскими старообрядцами всё же не стоит.

173

Сразу же после русской революции 1917 г. этот памятник был снесён одним из первых.

174

Это была одна из первых публичных речей Николая II. По утверждению большинства авторов (как современников, так и историков), царь читал её по бумажке, что в ту пору было не принято. Поэтому Николай спрятал бумажку в шапку, которую держал в опущенной руке и изредка в неё подглядывал. От волнения он не разобрал стоявшие в тексте слова «несбыточные мечтания» и произнёс: «бессмысленные мечтания». Учение Фрейда о диагностическом значении оговорок тогда ещё не было создано, но и без того эта фраза была отмечена всей русской общественностью и стала крылатой.

175

Так, в 1859 г. право жить вне черты оседлости получили евреи – купцы 1-й гильдии (правда, как раз на Бессарабию право причисления к этой гильдии не распространялось). С 1861 г. запрет был отменён для обладателей учёных степеней доктора, магистра и кандидата; с 1865 г. – с врачей; с 1879 г. – с любых медработников (вплоть до аптекарских помощников и акушерок) и лиц с высшим образованием. Однако это была капля в море, особенно если учесть, что приём евреев в высшие учебные заведения наталкивался на «процентную норму».

176

Сопоставим это со свидетельством доктора Иезекииля Мучника о положении в Бессарабии: «…после издания Временных правил 1882 года многие деревни просили об оставлении у них “жиданов” (евреев), указывая на то, что без них невозможно обойтись» (цит. по: Копанский 2010: 94).

177

Недоразумения, путаница (лат.).

178

Вероятно, имеется в виду закон «О надзоре за деятельностью меламедов и содержимых ими школ» (РГИА. Ф.1149. Оп. 11).

179

Юлий Гессен. О жизни евреев в России, стр. 111.

180

Ссылка даётся по изданию: Гессен Ю. О жизни евреев в России. Записка в Государственную Думу. Санкт-Петербург: Типогр. тов. «Общественная Польза», 1906. 138 с. URL: http://www.library6.com/3596/item/308992 (дата обращения 11.08.2018). Предисловие к этой записке датировано 1 июля 1906 г. (ст. ст.), то есть предназначалась она для 1-й Думы.

181

Юлий Гессен. О жизни евреев в России, стр. 135.

182

Ср. с рассказами Шолом-Алейхема, где самое страшное обозначение для чиновника – «бессребренник», не идущий навстречу даже за деньги.

183

Постоянная в данной книге ошибка: Владимир Короленко был не Григорьевич, а Галактионович.

184

Цитируется по статье: Кавелин К. Д. Наши инородцы и иноверцы (1881) в кн.: Собрание сочинений К. Д. Кавелина. Том II. Публицистика. Санкт-Петербург: Типогр. М. М. Стасюлевича, 1898. Стлб. 1087−1096. Указанные слова – стлб.1087−1088.

185

Подробности об истории этой декларации см.: Короленко В. Г. «Декларация» В. С. Соловьёва: К истории еврейского вопроса в русской печати. URL: http://www.vehi.net/soloviev/korolenko.html

186

Владимир Соловьев. Еврейство и христианский вопрос, стр. 10–11.

187

Вл. Соловьёв здесь имеет в виду двухтомник Ж. Сальвадора «Иисус Христос и его учение» в сравнении с «Жизнью Иисуса» Э. Ренана.

188

Вл. Соловьев, то же сочинение, стр. 23.

189

Прогрессивный паралич – психические проявления третичного сифилиса. В описываемую эпоху научная психиатрия делала лишь первые шаги: так, термин «шизофрения» появился лишь в 1908 г., маниакально-депрессивный психоз был выделен как отдельное заболевание в 1896 г. Поэтому практически все случаи бреда величия ошибочно диагностировались как прогрессивный паралич. Это произошло, в частности, с Ф. Ницше и породило целую лавину слухов о его биографии.

190

Умер во время печатания настоящей книги.

191

Вл. Соловьев. Талмуд, стр. 25.

192

В Австрии евреи получили гражданское равноправие ещё при Иосифе II (1780–1790). В эпоху после 1848 г., когда рост националистических движений грозил разорвать государство на части, евреи понимали, что при любом разделе наднациональной монархии Габсбургов для них места не найдётся. Поэтому они дольше других народов сохраняли лояльность – до такой степени, что венгерский публицист и политик Оскар Яси даже считает их (вместе с капитализмом) одной из восьми основных сил, сохранявших до 1918 г. единство Австро-Венгрии (Яси 2011: 213−221). Франц Иосиф это понимал и поэтому не допускал антисемитизма в политике. Так, когда в 1895 г. бургомистром Вены был избран христианский социалист Карл Люгер (Lueger), сделавший себе имя на антисемитской риторике, Франц Иосиф («сам император был воплощением национальной и религиозной терпимости») трижды отказывался утвердить итоги выборов, заявив: «Пока я правлю, Люгеру не бывать бургомистром моей столицы!». Он утвердил Люгера в апреле 1897 г., лишь с четвёртой попытки, получив гарантии, что новый бургомистр в еврейском вопросе не пойдёт дальше громких слов (Шимов 2003: 319−320).

193

Мальчик этот Михаил Рыболенко [в материалах дела – Рыбаченко. – Прим. ред.], как обнаружило следствие, был убит своим родственником Тимощуком с целью устранения его от наследства после богатого деда, с тем чтобы единственным наследником оставался бы сын Тимощука. Когда участник убийства Тищенко обратился к Тимощуку с вопросом, зачем он колет ножиком уже мертвого Мишу, убийца объяснил: это необходимо для того, чтобы можно было сказать, что его убили жиды u кололи для добывания его крови. (Будущность 1903 г. № 28-й).

194

Кишинёвским архиереем в 1899–1903 гг. был Иаков (Пятницкий).

195

Имеются в виду хасиды, мистическое течение в иудаизме. Секуляризованные евреи, вроде М. Б. Слуцкого, были далеки от мистических идей хасидизма. Но вообще утверждение, что одна часть евреев употребляет кровь тайком от остальных евреев же, – приём, достаточно распространённый в антисемитской пропаганде вплоть до наших дней.

196

После бывших на юге России еврейских погромов последовало высочайшее повеление от 10 мая 1882 года, которое гласило: Правительство твёрдо решило неуклонно преследовать всякие насилия над личностью и имуществом евреев; а 12 марта 1901 года министр Сипягин разослал губернаторам циркуляры, в которых говорилось, что своевременное принятие мер к прекращению уличных беспорядков возлагается на личную ответственность должностных лиц.

197

О Н. А. Дорошевском см. Приложение III.

198

Об этом сам К. А. Шмидт писал в своих показаниях по делу о погроме. Так, вечером в воскресенье на углу Бернерской и Харлампиевской улиц он обнаружил группу людей, один из которых с помощью двух других пытался камнем разбить дверь лавки, а рядом патруль из трёх драгун. «Я сейчас же подъехал к ним и, указав на происходящее, просил их поехать туда и прогнать трёх громил. “Нам разрешено ехать домой,” – получил я в ответ. “Хорошо, – сказал я, – но проезжайте только мимо этой лавочки и усиленным аллюром, они увидят вас и разбегутся.” “Нам, милый человек, разрешено ехать домой,” – был вторичный ответ» (Материалы… 1919: 214). Вскоре то же повторилось возле городской бойни. Хотя К. А. Шмидт добился у генерала Бекмана, начальника кишинёвского гарнизона, телефонного приказа о выделении патруля для охраны бойни, солдаты не желали выполнять приказ, пока городской голова, выведенный из себя, не бросился на них чуть ли не с кулаками (там же: 215). К. А. Шмидту оставалось лишь следить за исправностью городских служб на случай пожара или голода.

199

Поимённый перечень жертв погрома, считая в их числе только убитых и смертельно раненных, приведён в отдельном приложении к настоящему очерку, посвящённом памяти этих мучеников.

200

Трагическим событиям, разыгравшимся в этом доме и вокруг него, посвящён очерк В. Г. Короленко «Дом № 13». Короленко посетил Кишинёв через два месяца после погрома.

201

По распоряжению приехавшего вскоре после погрома в Кишинёв прокурора Одесской судебной палаты Паллана судебные следователи по районам обследовали весь город и констатировали – 600 разгромленных торговых и 700 жилых помещений.

202

Винная площадь находилась в районе Харлампиевской, или Золотой улицы (ныне улица Александру чел Бун). До конца XIX в. эта улица была торговым и деловым центром города.

203

Николаевская улица считалась границей между «старым городом», где жила в основном беднота, и «новым» (верхним) городом, застроенным уже по-европейски.

204

Старый базар находился в центре нижней части города, близ нынешнего проспекта Григоре Виеру. В 1941 г. он оказался в центре Кишинёвского гетто. Ныне на его месте – родильный дом.

205

Впрочем, для охраны банков, почтово-телеграфной станции, водопровода и присутственных мест были приняты меры; только об охране мирных граждан никто не подумал.

206

Об адвокате Писаржевском см. также в очерке В. Г. Короленко «Дом № 13».

207

Армянская ограда – огороженный участок в центре города, где находилась резиденция армянского епископа и связанные с нею постройки. Занимала два нынешних квартала между улицами Штефана Великого, 31 Августа, Тигина (Бендерской) и Армянской.

208

«Бессарабец» – газета, издававшаяся П. А. Крушеваном на деньги Г. А. Пронина. Об этих лицах подробнее см. ниже, гл. 8.

209

Выходец из обедневших помещиков, П. А. Крушеван сочетал молдавский патриотизм с русскими державными идеями. Бессарабию он знал отлично, а изданный им в 1903 г. справочник «Бессарабия» стал первой энциклопедией края, до сих пор не утратившей своего значения (Крушеван 1903). Однако его идеалом было общество помещиков и патриархальных крестьян. Гарантом сохранения такого общества, по его мнению, могла быть только царская монархия. Когда в 1906 г. в Кишинёве начала выходить первая газета прорумынской направленности «Basarabia», Крушеван сразу же подверг её яростным атакам (Кушко, Таки 2012: 288). Но главную угрозу для своей патриархальной утопии он видел в буржуазном развитии. А поскольку в этносословном обществе Бессарабии основная часть буржуазии была представлена именно евреями, то антибуржуазность Крушевана приобрела форму «экономического антисемитизма» (Кушко, Таки 2012: 225, 266). В борьбе с еврейским засильем» Крушеван не брезговал и прямыми фальшивками, самой скандальной из которых стали «Протоколы сионских мудрецов», составленные агентом русской полиции в Париже П. И. Рачковским. «Его вина тем больше, что он распознал фальсификацию, но, руководствуясь интересами текущей политической борьбы, всё же предал этот текст гласности» (Шорников 2001). Будучи избран во II Думу, Крушеван стремился сделать крестьян союзниками помещиков и так активно защищал их интересы, что рассорился с помещичьими депутатами, на чём и кончилась его думская карьера. В целом взгляды П. А. Крушевана можно оценить не только как «феодальный социализм» (Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии, III, 1), но и как один из источников будущего фашизма. Напомним, что не только программа Союза русского народа, но и гитлеровский план «Ост», и проекты идеологов режима Виши во Франции рисовали будущее собственных стран как «эффективное аграрное общество» (Хайнеман и др. 2006). При этом следует учесть, что «в сравнении с социальным составом других национальностей структура российского еврейства отличалось ярко выраженным “буржуазным” характером, что уже само по себе было чревато столкновением с традиционными социальными и политическими структурами» (Краус 2009: 314, там же ссылки на венгерскую литературу). Так, по данным переписи 1897 г., в сфере торговли было занято почти 40 % всех российских евреев и лишь 1,7 % русских; 35,5 % евреев было занято в промышленности, и лишь 3,35 % – в сельском хозяйстве (там же), что не могло не вести к различиям в общественном сознании. В силу всего этого «в мелкобуржуазном сознании (…) экономическая борьба получила ложное теоретическое объяснение. Евреям приписывали уже не только злоупотребления крупного финансового капитала, но и вину за весь болезненный процесс, в ходе которого ремесленники и мелкие торговцы становились жертвами больших промышленных предприятий» (Яси 2011: 221). Поэтому использование нацистами наследия П. А. Крушевана, особенно «Протоколов сионских мудрецов», далеко не случайно. Не случайно и то, что как нацистам в Германии, так и Сталину в годы кампании против «безродных космополитов» так легко было выдавать свой антисемитизм за «социализм». Сказанное подтверждается и тем, что в странах «третьего мира», где евреев нет или их мало, а позиции традиционных классов сильны, модернизация вызывает те же проблемы, но роль евреев достаётся местным диаспорным группам: китайцам в Юго-Восточной Азии, индийцам в Восточной Африке и Афганистане, «сирийцам» в Латинской Америке (Слёзкин 2005: 54−58). См. подробнее: Мосионжник 2012: 364-367.

210

Дашевский был осужден окружным судом с присяжными заседателями к лишению всех личных и особых прав и преимуществ и отдаче в арестантские роты на 5 лет; сенат отклонил кассационную жалобу. Сама рана была признана безопасной, но обвинение было формулировано как «покушение на жизнь».

211

В лондонской газете «Times» появилось письмо, якобы посланное министром Плеве губернатору Раабену и каким-то образом будто бы выкраденное из его письменного стола. Приводим это письмо: «Министр Внут. Дел. Канцелярия. 25-го Марта 1903-го года № 341. Совершенно секретно. Г-ну Бессарабскому Губернатору. До сведения моего дошло, что во вверенной вам области готовятся большие беспорядки, направленные против евреев, как главных виновников эксплоатации местного населения. Предлагаю во избежание раздражения христианского населения прекратить беспорядки мерами увещания, вовсе не прибегая однако к оружию». Письмо это, несомненно, апокрифическое: осторожный Плеве не мог передать в посторонние руки уличающий его документ, a губернатор фон Раабен, корректный и добродушный человек, не был подходящим лицом для выполнения столь жестокого дела. Князь Урусов, который в своих записках останавливается на этом вопросе, тоже считает письмо подложным. (См. Записки губернатора стр. 158–159).

212

Доссар (рум. dosar) – досье.

213

По поводу истинно-русских государственных деятелей этой эпохи какой-то петербургский остряк сочинил такой стишок: «Плеве, Витте, фон, Ламздорф, Фредерик-барон, и целый легион чисто русских имен».

214

В Петербурге уверяли, что Игнатьев подал еврейским представителям барону Гинзбургу, Варшавскому и другим довольно прозрачные намеки на крупную взятку, и когда эти намеки остались безрезультатными, последовали «временные правила».

Насколько эти слухи соответствуют действительности, я утверждать не берусь, но в еврейских кругах Петербурга выражалось неодобрение недогадливости еврейских финансистов.

215

Увольнение без прошения (в XIX в. называлось «выключкой»), в отличие от обычной отставки, было мерой наказания. При этом власть не была обязана объяснять причины своего решения, а уволенный не имел права ни жаловаться, ни вновь поступить на государственную службу.

216

То есть «Союза русского народа», основной крайне правой организации в тогдашней России.

217

Гомельский погром начался 29.08.1903, по свежим следам Кишинёвского погрома. 36 евреев, пытавшихся во время этих событий организовать самооборону, были отданы под суд вместе с погромщиками.

218

Выражение «рептильная пресса» впервые было использовано О. фон Бисмарком в значении: якобы независимая, но заискивающая перед правительством пресса.

219

Вот некоторые наиболее характерные выдержки из издававшихся в столице и провинции газет: «Южный Край»: «Можно было подумать, что погромы уже отошли в область мировых преданий, что теперь даже менее культурные классы населения уже не способны на массовое проявление кровожадных и хищнических инстинктов. Но увы – нашлись и теперь злые люди, которые пробудили в коснеющей в невежестве массе гнусные инстинкты». «Киевлянин» (отнюдь не юдофильская газета): «Антиеврейские беспорядки являются несчастьем для евреев, но и позорны и несчастны для христианского населения. Нельзя без негодования и ужаса представить себе то, что происходило в Кишинёве». В «Новостях» Юрий Веселовский пишет: «Я испытываю, конечно, негодование, ужас, горе, сострадание, но если бы я захотел одними словами определить мое душевное состояние, я бы сказал – мне стыдно». И такие отзывы мы могли бы привести почти из всех газет и журналов.

220

В своих записках кн. С. Д. Урусов указывает, что до назначения в Кишинёв он вообще мало интересовался еврейским вопросом, к тому же: «О Бессарабии я знал в то время столько же; сколько о Новой Зеландии, если не меньше» (Урусов 2004: 11). Первичные сведения он почерпнул из справочника «Бессарабия», издателем и редактором которого был П. А. Крушеван (Урусов 2001: 23). Впрочем, до прибытия на место кн. Урусов решил воздержаться от преждевременных выводов.

221

Эта подробность приводится со слов самого губернатора в его «Записках» (Урусов 2004: 89–90).

222

«Выборгское воззвание» – принятое в литературе название обращения от 9 (22) июля 1906 г. «Народу от народных представителей» – к народу от группы депутатов только что распущенной Первой Думы. Суть его сводилась к призыву к гражданскому неповиновению (прежде всего – не платить налоги и не призываться в армию) до тех пор, пока правительство не созовёт Думу вновь. Было подписано 180 депутатами, в том числе кн. С. Д. Урусовым (от партии Демократических реформ) и Л. Е. Сицинским (от кадетов). Большого результата воззвание не имело. Все его «подписанты» (как говорили в советское время) были осуждены на три месяца тюрьмы и лишены избирательных прав.

223

Рассказывали, что Витте, ознакомившись с «воззванием», сказал: «если бы даже требование его осуществилось, и население перестало бы платить налоги, то это не причинило бы ущерба казне, ибо излишек денег крестьян все же поступил бы в казну, но не непосредственно, a через «царев кабак».

224

См. П. П. Заварзин «Жандармы и Революционеры» (Воспоминания), стр. 85.

225

Это ошибка М. Б. Слуцкого, вызванная скудостью достоверных сведений о событиях в СССР. Князь Сергей Дмитриевич Урусов после революции служил в советских учреждениях и даже получил в 1923 г. орден Трудового Красного Знамени за исследования Курской магнитной аномалии. Умер он в Москве в 1937 г.

226

Вероятно, это опечатка. Бендерским уездным предводителем дворянства с 1902 по 1911 г. был Фёдор Дмитриевич Крупенский, коллежский асессор (Крупенский 1912: осн. часть, с. 36). Этому могущественному семейству, известному ещё с XVII в., принадлежало 52 голоса в дворянском собрании (Урусов 2004: 112), так что Бессарабию иногда называли «губернией Крупенских».

227

Примарь (рум.) – мэр; примария (primăria) – мэрия. Впрочем, выборная примария, в которую вошёл М. Б. Слуцкий, просуществовала недолго. Врач-офтальмолог Юлия Квятковская вспоминает: «Только в 1926 г. я была кооптирована в коммунальный совет, который возглавлялся тогда примарём Себастианом Теодореску. Чуть не полтора года ком. совет и примария не занимались делом, а только воевали с С. Теодореску, пока не добились того, что он ушёл, а место примаря занял Г. В. Пынтя. При нём можно было начать работу в санитарной комиссии, но именно только начать, а сделать что-либо не удалось, так как с приходом к власти царанистов [крестьянской партии, у власти с 10.11.1928. – Ред.] и совет, и выборная примария были упразднены» (Квятковская 1937: 101).

Content

М. Б. Слуцкий
В скорбные дни. Кишинёвский погром 1903 года

Предисловие редактора

Доктор М. Б. Слуцкий За три четверти века Мои воспоминания из детства, юности и полувековой врачебной и общественной деятельности

Предисловие

Глава 1 Моё раннее детство

Глава 2 Крымская война и смерть Николая I

Глава 3 Хедер

Глава 4 Причины враждебного отношения евреев к Николаю. Рекрутчина

Глава 5 Еврейские казённые училища и отношение к ним различных слоёв еврейского населения

Глава 6 Ограничение евреев в праве жительства

Глава 7 Бердичевское казённое еврейское училище и события до 1862 года

Глава 8 Кишинёвская гимназия и её директор К. П. Яновский

Глава 9 Отъезд из Кишинёва и вступление в университет

Глава 10 Харьковский университет

Глава 11 Начало моей практики. Нравы кишинёвских врачей. Моя служба в Бендерском земстве

Глава 12 Краткая история Кишинёвской еврейской больницы до 1877 года

Глава 13 Краткая история больницы с 1877 до 1879 года

Глава 14 Состояние еврейской больницы при моём поступлении на службу

Глава 15 Отношение Общества и Совета больницы к её плачевному состоянию

Глава 16 Моё назначение старшим врачом больницы

Глава 17 Состояние больницы при моём занятии должности старшего врача

Глава 18 Ходатайства об ассигновании денег на постройку нового здания больницы

Глава 19 Министр Горемыкин и директор медицинского департамента Рагозин. Удовлетворение ходатайства больницы

Глава 20 Учреждение при больнице интерната. Паника по поводу появления отдельных случаев холеры

Глава 21 Крупные пожертвования. Мысль постройки больницы на новом месте

Глава 22 Постройка новых больничных зданий

Глава 23 Больничный устав

Глава 24 Итоги деятельности и финансового положения больницы за период времени с 1889 по 1900 год

Глава 25 Эволюция в медицине

Глава 26 Великая революция в науке естествознания

Глава 27 Теоретические и практические результаты открытия радиоактивных веществ

Глава 28 Моё религиозное мировоззрение

Глава 29 Моё научное мировоззрение

Глава 30 Важнейшие явления и события в жизни русских евреев и в общегосударственной жизни за последнюю четверть XIX века. Сионизм

Глава 31 Религиозное движение, созданное Иосифом Рабиновичем

Глава 32 Кровавый навет. Кутаисское дело

Глава 33 Дело Дрейфуса

Глава 34 Революционные движения в России. Русско-турецкая война 1877–1878 годов

Глава 35 Дальнейшее революционное движение в России. Смерть Александра II

Глава 36 Александр III. Николай II

Глава 37 Положение евреев во второй половине XIX столетия

Глава 38 Отношение чиновничества и русского общества к преследованиям евреев

Глава 39 Причины враждебного отношения русского правительства к евреям

Д-р М. Б. Слуцкий В скорбные дни Кишинёвский погром 1903 года

Предисловие

Глава 1 Настроение в Кишинёве до погрома

Глава 2 Погром

Глава 3 Еврейская больница в дни погрома

Глава 4 Жертвы погрома

Глава 5 Общая картина погрома

Глава 6 Поведение местных властей и общества во время погрома

Глава 7 После погрома

Глава 8 Виновники погрома

Глава 9 Главные организаторы погрома

Глава 10 Отношение Царя Николая II к евреям и влияние, которое оказывало отношение Царя к евреям на возникновение погромов

Глава 11 Отношения между христианским и еврейским населением после погрома. Отношение прессы к погрому

Глава 12 Губернатор князь С. Д. Урусов

Глава 13 Отъезд из Кишинёва князя Урусова и дальнейшая судьба его

Глава 14 Суд над погромщиками

Приложения

Приложение I Комитет по оказанию помощи еврейскому населению г. Кишинёва, пострадавшему от беспорядков в апреле месяце 1903 года

Приложение II Денежный отчет Комитета по оказанию помощи пострадавшему от беспорядков еврейскому населению г. Кишинёва в 1903 году

Приложение III Карл Александрович Шмидт и Николай Антонович Дорошевский

Приложение IV Перечень убитых во время погрома

Литература

1