Михаил Меньшиков

Письма к ближним

© Смолин М.Б., предисловие, 2022

© РИА Новости, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Жизнь за слово: русская публицистика Михаила Меньшикова

Книга, лежащая перед тобой, читатель, представляет сборник произведений великого мастера слова, Михаила Осиповича Меньшикова (1859–1918). Писателя, игравшего важную интеллектуальную роль в русском обществе начала XX столетия. Публициста, которого, без преувеличения, читала вся тогдашняя Россия.

Жанр его творчества составляет высшую сферу журналистики, поднимавшую сложные общественные вопросы национального бытия. Работая в «Новом времени», в одной из самых распространенных консервативных газет того времени, публицист М.О. Меньшиков вел свой многолетний доверительный разговор со значительной частью нации, до самой революции.

Его искусный и самобытный голос, периодически возвышавшийся на страницах знаменитого суворинского издания, для многих в русском обществе был тем незаменимым руководственным компасом, который делал их жизнь осмысленной, отвечая на те жизненные вопросы, которые читающая публика часто может глубоко бессознательно чувствовать, но не способна сама выразить, не обладая писательским даром.

Во многом именно публицисты, такие «артисты слова», как М.О. Меньшиков, литературно формулировали то глубинное национальное «я», которое изливали на страницах газетной и журнальной печати.

Желая узнать, чем дышало, о чем думало русское общество перед революцией, надо прежде всего читать наиболее ярких публицистов того времени, бывших настоящим голосом нации.

Многолетняя эпопея «Писем к ближним» М.О. Меньшикова – величественный публицистический слепок с общественной жизни тогдашней Российской Империи.

Публицистика как искусство

Публицистика для М.О. Меньшикова была словесным выражением самой жизни. Тем высоким искусством слова, которое вбирает в себя одновременно самые различные составляющие – от религии и науки до политики и философии.

Лучшие мастера этого жанра русской словесности столь же значимы для русской культуры, как и великие художественные писатели. «Хорошие публицисты так же редки, как и хорошие беллетристы… – писал Михаил Меньшиков, – Подобно великим художникам, великие публицисты берут временное для выражения вечного, они влагают в свои труды, посвященные тому или иному случаю, свое постоянное, навсегда отлившееся, высокое понимание вещей… Публицистика – тоже ораторское искусство, только на расстоянии, красноречие не звуков, а чистой мысли… Необходим упорный труд, чтобы драгоценному существу таланта придать, как алмазу, лучезарность, свойство собирать свет в искры… Публицисту приходится – как хорошему поэту – следить, „чтобы словам было тесно, мысли – просторно”. В то время как беллетрист еще читается, хотя бы ему решительно нечего было сказать, от публициста всегда требуется содержание: если не новая мысль, составляющая всегда открытие, – то хоть дельное обобщение или интересный факт, тщательно отпрепарированный от связанных с ним событий. Привычка удерживать свое внимание на серьезном облагораживает мысль»[1].

Но это не все… Публицист не только искусный писатель, но и активный гражданин. Гражданин всегда бодрствующий, окрыленный благородным желанием выяснить и рассказать своим согражданам правду. Публицистика для Михаила Меньшикова было особым гражданским служением обществу, которое он пронес до гробовой доски…

Из моряков в публицисты, из радикалов в консерваторы

Жизненные перипетии Михаила Меньшикова вполне традиционны для русского общества второй половины XIX столетия. Родившись 23 сентября 1859 года в городе Новоржев, Псковской губернии, по отцу Михаил Осипович происходил из священнической семьи, а по матери – из дворянской. В 1873 году, окончив Опочецкое уездное училище, он поступает в Кронштадтское морское техническое училище. После окончания училища М.О. Меньшиков становится флотским офицером (штурманом).

По собственным воспоминаниям, в молодости он был вполне революционно настроен. Таково было время, наполненное народовольческой пропагандой и перенесением религиозного ригоризма в политического сферу.

От участия в революционной деятельности Михаила Меньшикова спасла служба. На его офицерскую долю выпало участие в нескольких дальних морских походах, и постепенно радикализм его первоначальных убеждений сменился умеренным толстовством, которое повлияло на его раннее творчество. О том толстовском периоде творчества Михаил Меньшиков писал: «Думаю, что под безотчетным влиянием этого мыслителя я написал свои лучшие статьи и книги».

В 1884 году он пишет книгу очерков «По портам Европы», как военно-морской гидрограф, составляет несколько гидрографическо-штурманских сочинений: «Руководство к чтению морских карт, русских и иностранных» (СПб., 1891) и «Лоция Абосских и восточной части Аландских шхер» (СПб., 1892). И постепенно, еще находясь на службе, втягивается в мир писательский. Флотский офицер сотрудничает в журнале «Неделя» (с середины 1880-х годов), где вскоре становится ведущим сотрудником.

Укрепив свой писательский дар в чине штабс-капитана, Михаил Меньшиков подает в 1892 году в отставку и всецело посвящает себя публицистике. В те годы под влиянием нравственных идей графа Л.Н. Толстого его публицистика носила весьма морализаторское направление. Статьи, печатавшиеся им в «Неделе», издавались отдельными книгами: «Думы о счастье» (СПб., 1899), «О писательстве» (СПб., 1899), «О любви» (СПб., 1899), «Критические очерки» (СПб., 1900), «Народные заступники» (СПб., 1900).

Сразу же после прекращения журнала «Неделя» (1901) знаменитый издатель и публицист А.С. Суворин (1834–1912) приглашает М.О. Меньшикова к сотрудничеству в своей газете «Новое время». И здесь талант М.О. Меньшикова раскрывается с еще большей самобытной цельностью и публицистической остротой в его «Письмах к ближним», печатавшихся по два-три в неделю, вплоть до весны 1917 года, когда его устранили из газеты, как слишком правого публициста…

Первые годы у Суворина: становление консервативного звучания публицистики

Перейдя в издание А.С. Суворина, Михаил Меньшиков получил значительно более широкую, общенациональную трибуну для своей публицистики. Трибуну менее литературную, но значительно более заостренную политически. Именно в «Новом времени» писательское искусство Михаила Осиповича приобрело уникальное звучание, во многом ставшее национальным голосом русского общества.

Тематически значительно расширился публицистический кругозор. Газетные выступления Михаила Меньшикова приобрели удивительное разнообразие – от вопросов образования и воспитания молодежи до вопросов войны и философии национального духа.

В те годы, начала нового века, господствовавший либеральный дух, своей пропагандой влияя на доверчивую молодежь, подготовил почву для недовольства и активно взращивал революционную смуту. Действуя на живое чувство, преобладающее в молодости над рассудком, пленяя идеалами справедливости, свободы, равенства и братства, адвокатско-профессорско-преподавательский интеллигентский корпус возбуждал в юношестве неугасимый огонь желания наибыстрейшего достижения целей своих новоприобретенных революционных идеалов. Невозможность быстрой реализации своих политических, слабо осознанных идеалов толкала молодых в крайние политические течения – с их терроризмом, экспроприациями и открытыми вооруженными бунтами.

Но и сами либералы, выходя из университетов и адвокатских контор на поприще государственной политики, в силу своей сугубо теоретической политической подготовки, становились самыми злостными антигосударственниками. Деятельные мечтатели на практике становятся самыми опасными политиками; для них нет ничего из своих политических мечтаний, что бы невозможно было осуществить на практике…

В молодые годы, Михаил Меньшиков, сам попавший под влияние революционной среды, хорошо понимал, что «поклонение пред молодежью» не приведет ни к чему хорошему.

«Молодежь всего легче поддается внушению, – утверждал Михаил Меньшиков, – она восприимчива к чему угодно. И когда толпа молодежи слышит лесть, когда старые хитрецы смиренно склоняют пред нею общественные знамена, молодежь и в самом деле думает, что она много значит. На самом же деле теперь, сейчас она ничего не значит, как ничего не значат молодые всходы, пока они не созрели. Молодежи принадлежит будущее, как старикам – настоящее, и, право, такой дележ отвечает самой элементарной честности»[2].

Быть может, именно с этих текстов, посвященных скороспелой молодежи, и начинается настоящий консерватизм Михаила Меньшикова. Консерватизм зрелый, антиреволюционный и мировоззренчески охранительный.

Продолжая свое размышление, он разумно указывал на то, что люди высокого духа, как «дорогое вино», особенно раскрываются в старости: «Для людей нормальных старость есть не только трата сил, но и накопление усилий, накопление искусства жить… Многовековой опыт очень разборчивых народов научил, что хорошая старость и мудрость – синонимы, что старчество – живая высшая школа, носитель гения всей породы… По всей справедливости именно старикам, вынесшим на плечах всю работу своего века, принадлежит первое место в жизни. Старики представляют собою естественный отбор; в общем они умнее и даровитее молодежи. Последняя, будучи не просеяна и не провеяна жизнью, должна оставить позади себя много слабых, глупых, распущенных, изуродованных особей, прежде чем заявит свое право на власть в обществе… Я сказал бы молодежи: – Пока вы молодежь, вы – ничто, как едва поднявшиеся колосья без зерен – еще только солома, а не хлеб. Вся ценность молодости обнаружится лишь в зрелых людях и стариках. Не спешите же кричать о своем достоинстве; сначала докажите его, а для этого нужна долгая жизнь»[3].

Тогда же в публицистике Михаила Меньшикова появляется тема военной опасности для России со стороны Запада, переходящая порой в пророческое предвидение.

«Вдумайтесь в нашу культурную связь с Западом, вы увидите, что она обходится России недешево, что она едва ли возвращает народу то, что берет с него. И все-таки добровольно разорвать эту разорительную связь мы не в силах. Европа – наш очаровательный порок, мы оправдываем его всеми силами души, мы ищем и придумываем тысячи выгод, будто бы извлекаемых нами из общения с Европой, мы – чтобы отстоять это общение – не задумаемся поставить на карту имущество народа, его человеческое достоинство, его независимость. Но помимо наших желаний мир, кажется, идет к тому, чтобы вырвать нас из объятий Запада или по крайней мере сильно их ослабить»[4]…

Он выводил целую схему, периодическую систему иноплеменных нашествий, для русской истории: «В начале каждого века на нас непременно двигаются супостаты. Вспомните одни западные нашествия. В начале XV века – Витовт. В начале XVI – Константин Острожский, в начале XVII – Сигизмунд, в начале ХVIII – Карл XII, в начале XIX – Наполеон. Если и в XX веке этот закон не потеряет действия, то очень скоро, в ближайшее десятилетие, мы испытаем новый «девятый вал» с Запада»[5].

В эти годы, Михаил Осипович окончательно преодолевает мировоззренческое влияние толстовства и уже не готов идти за анархистским морализаторством Льва Толстого против самой человеческой природы и того Промысла, «который таинственным образом, непрерывною работою добра и зла, дает жизни торжество над смертью»[6].

Русско-японская война 1904–1905 годов вызывает у Михаила Меньшикова всплеск гражданских чувств, искреннего переживания за судьбы Отечества: «Я не говорю, что у нас, в русском обществе, погас патриотизм; но, мне кажется, он у нас опасно понижен, особенно в мирное время. Нужен был гром войны, чтобы разбудить наше сознание. Нужен призрак гибели, чтобы шевельнулась острая жалость к родной, столь многими презираемой и почти забытой матери России… Не очевидно ли теперь, что государственное бытие надо отстаивать не на одних полях маньчжурских, но и в ста миллионах точек страны, на каждом „посту”, как бы он ни был незаметен и далек от боя?..»[7].

Расцвет творчества

Революция 1905–1907 годов стала настоящим бедствием для России. То чувство собственности в отношении нашей исторической и национальной славы, которое М.О. Меньшиков называл «царственным», было как бы приглушено. Столь глубоко свойственные нам ощущения победы и одоления трудностей странным образом находились в небрежении, в заброшенной некультивируемости. Нация была столь зашугана всевозможными общечеловеческими и демократическими ценностями, интернационализмами, политкорректностями и прочими атрибутами гражданских «свобод», что боялась своих собственных размеров, своего лица, своего места в мире. Русский человек, как великан в одеждах карлика, боялся пошевелиться, чтобы публично «не оскорбить» окружающих своими богатырским телосложением, чтобы не испугать кого или не обидеть своим полновесным присутствием.

«Чувство победы и одоления, – утверждал М.О. Меньшиков, – чувство господства на своей земле годилось вовсе не для кровавых только битв. Отвага нужна для всякого честного труда. Все самое дорогое, что есть в борьбе с природой, все блистательное в науке, искусствах, мудрости и вере народной – все движется именно героизмом сердца. Всякий прогресс, всякое открытие сродни откровению, и всякое совершенство есть победа. Только народ, привыкший к битвам, насыщенный инстинктом торжества над препятствиями, способен на что-нибудь великое. Если нет в народе чувства господства, нет и гения. Падает благородная гордость – и человек становится из повелителя рабом… Мы в плену у рабских, недостойных, морально-ничтожных влияний, и именно отсюда наша нищета и непостижимая у богатырского народа слабость»[8].

М.О. Меньшиков придавал огромное общественное значение публицистике, ее мощи и ее возможностям влиять на умы людей. Называя публицистику искусством, он настаивал на необходимости для любого народа иметь хорошую публицистику, упадок которой мог бы отразиться наиболее печально на сознании граждан. Считая ветхозаветных пророков первыми публицистами, М.О. Меньшиков явился в своей публицистике, в отношении судьбы России, также настоящим пророком. «России, – писал он, – как и огромному большинству ее соседей, вероятнее всего, придется пережить процесс, какой Иегова применил к развращенным евреям, вышедшим из плена. Никто из вышедших из Египта не вошел в обетованный Ханаан. Развращенное и порочное поколение сплошь вымерло. В новую жизнь вступило свежее, восстановленное в первобытных условиях пустыни, менее грешное поколение».

Разве это не предсказание революции и дальнейшего нашего блуждания в поисках нашего Ханаана – возрожденной России?

В русской консервативной политической литературе можно выделить два рода писателей, одни из которых более чувствовали народность, а другие – государство. В русской литературе часто тот, кто чувствует нацию, не особенно чувствует государственность. И.С. Аксаков и вообще славянофилы – безусловно националисты, или протонационалисты. М.Н. Катков почти не писал об идее нации, Л.А. Тихомиров писал о нации, но в контексте государственности. Есть как бы две взаимопереплетающиеся политические школы в русской публицистике. Одна говорила о нации, другая о государстве. Между этими двумя группами нет антагонизма, а есть лишь призванность одних к рассуждению о нации, а других – о государстве. Одни лучше чувствовали и могли глубже рассуждать о государстве, а другие о нации. Талант одних более располагал к изучению государственности, талант же других – к пониманию народности.

М.О. Меньшиков в таком делении, безусловно, имеет большее отношение к философии нации. Он считал, что именно народность – наиболее угрожаемый пункт в обороне Отечества.

Консервативное сознание в его публицистике проявлялось в культивировании чувства вечного, которое в его время было подавлено борьбой между старым и новым. М.О. Меньшиков очень плодовит, и в его статьях, к сожалению, можно найти немало спорного или скороспелого, в чересчур смелых обобщениях.

Самым интересным у М.О. Меньшикова всегда были рассуждения о национальных проблемах, о русском национализме. Его национализм – это национализм не агрессивный, национализм не захвата или насилия, а, как он выражался, национализм честного разграничения. Разграничения одних наций от других, при котором только и возможны хорошие отношения между нациями. Его национализм не собирался никого уничтожать, как это неоднократно ему приписывали различные недоброжелатели. Он лишь собирался оборонять свою нацию – действие совершенно законное и нравственно должное.

Многие темы брались им штурмом, который не всегда был теоретически и фактически верным, оставаясь, однако, всегда талантливым по форме и всегда энергичным. Много горького говорил он в адрес русского народа и его истории, но делал это всегда искренне. Это тот случай, когда критика идет от лица любящего Родину, а не от безразличного критикана и русофоба.

Писательство всегда было для него подвигом, оно в конечном итоге, стоило ему жизни. При жизни же было наполнено всевозможной на него клеветой и угрозами – поэтому к его словам надо относиться серьезно и с пониманием. Сам Михаил Меньшиков хорошо понимал всю опасность своего публицистического пути, сталкиваясь на нем даже с покушениями на свою жизнь. «В таком серьезном и страшном деле, – писал он, – как политическая борьба, обращать внимание на раздраженные укоры врагов было бы так же странно, как солдату ждать из неприятельских окопов конфеты вместо пуль».

В сложные годы революции 1905 года, и в последующие годы политической борьбы, его ободряющее публицистическое слово было во многом голосом самой русской нации.

Не участвуя напрямую в партийной политический борьбе, М.О. Меньшиков однако был главным идеологом Всероссийского национального союза, детища председателя Совета Министров Российской Империи Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911).

Всероссийский национальный союз не был рожден революционными событиями 1905 года, как большинство правомонархических организаций (кроме Русского собрания), а явился продуктом относительно мирной жизни. Особую роль в прояснении идеологии Союза сыграли публицистические выступления М.О. Меньшикова в «Новом времени», который посвятил не один десяток статей подготовке создания ВНС и разработке его идеологии. Всероссийский национальный союз был образован в Санкт-Петербурге весной-летом 1908 года. В Союз вошли умеренно-правые элементы образованного русского общества: национально настроенные профессора, военные в отставке, чиновники, публицисты, священнослужители. Членами Всероссийского национального союза были многие известные ученые, такие как профессора Павел Николаевич Ардашев, Петр Яковлевич Армашевский, Петр Евгеньевич Казанский, Павел Иванович Ковалевский, Платон Андреевич Кулаковский, Николай Осипович Куплеваский, Иван Алексеевич Сикорский и другие.

По уставу союза, целями его были:

– единство и нераздельность Российской Империи;

– ограждение во всех ее частях господства русской народности;

– укрепление сознания русского народного единства и упрочение русской государственности на началах самодержавной власти Царя в единении с законодательным народным представительством.

Главную задачу Всероссийского национального союза М.О. Меньшиков видел в том, «чтобы национализировать парламент, а через него – и всю страну».

В целом большинство членов Всероссийского национального союза были искренними патриотами Империи, многие из которых засвидетельствовали это не только своей жизнью, но и своей мученическою смертью…

Февральская революционная смута 1917 года закрыла газету «Новое время» и оставила М.О. Меньшикова без любимого дела. Октябрь же не дал М.О. Меньшикову прожить и года под своей властью.

Враги не простили М.О. Меньшикову ничего из его деятельности – ни искреннего патриотизма, ни талантливой публицистики, ни обличения неправды и изуверства…

Он был арестован на Валдае 19 сентября 1918 года. А уже на следующий день, 20 сентября, без суда и следствия, он был расстрелян. Организаторами и исполнителями расстрела были чекисты Якобсон, Давидсон, Гильфонт и комиссар Губа.

Но идеи бессмертны и не теряют творческой силы после смерти своих носителей. После смерти М.О. Меньшикова осталась великая публицистика, которая постепенно возвращается к отечественному читателю.

Михаил Смолин

1902

Железо, золото, спирт

Два миллиарда

С государственной росписью нынешнего года очень трудно справиться. Как тонкое литературное произведение или сложный ученый труд, она захватывает внимание, не сразу вмещаясь в него. Несколько раз читаешь, отмечаешь важные места, пробуешь уловить какие-то напрашивающиеся огромные выводы, какие-то серьезные предсказания – и не можешь. Среди безобразно-длинных, ползущих цифр выделяется одна чудовищная: 1 946 571 976 р. То есть без какой-то мелочи бюджет наш дошел до двух миллиардов рублей. Эта цифра ошеломляет; хочется верить, и тогда какая гордость! Хочется верить, что этот баланс сведен естественно, закономерно, без разорительных напряжений, – и боишься верить, и чувствуешь свое бессилье разобраться среди невместимых в сознание, почти бесконечных величин. Преобладает главное впечатление: какая быстрота! Как стремительно, стихийно, подобно взрыву, увеличивается наш бюджет и как он перестроился на памяти ближайших десятилетий! Все мы помним, как после франко-прусской войны, всего тридцать лет назад, прогремела на весь мир цифра «пять миллиардов». Это была сверхконтрибуция, нечто фантастическое по размерам, и я помню, что самое слово «миллиард» сделалось у нас только тогда общеизвестным. Думали, что конец Франции: она не вынесет такого разгрома. Но переведите на франки наш нынешний бюджет, – он как раз будет равен французской контрибуции и даже превысит ее. Значит, без нашествия неприятеля, путем мирного внутреннего прогресса мы дожили до того, что ежегодно как бы завоевываем сами себя и облагаем колоссальнейшей, какую помнит мир, данью. Нет сомнения, что в начале семидесятых годов, когда наш бюджет был втрое меньше, все сочли бы сказкой, если бы кто-нибудь предсказал подобное crescendo. И что особенно непостижимо, это то, что Россия, искони бедная, оскудевшая, вынесшая разорительную большую войну и две военные экспедиции, вынесшая очень тяжелую ликвидацию крестьянского выкупа, страшные затраты на оборудование железных дорог, портов, флота и пр., эта Россия в самое бедственное десятилетие, после пяти голодовок, холеры и прочих напастей все-таки находит средства поддержать сказочные бюджеты, и сколько бы из нее ни брали – давать, давать и давать. Прямо что-то необъяснимое. Конечно, очень опытные финансисты, может быть, знают секрет, но для нас – рядовой публики – тут тайна, почти неразрешимая.

– Ваше величество, – сказали однажды Наполеону I, – народ чрезмерно обложен. Народ этого не вынесет.

– О, – отвечал Наполеон, – вы не знаете, сколько народ может вынести. Он все вынесет.

Этот анекдот о неисчерпаемости народной повторяется у нас на глазах. Я говорю это не в суд и не в осуждение нашей финансовой политики. Откровенно сознаюсь, что министерство компетентнее меня и если делает ошибки, то я не в состоянии доказать их документально. Я хочу только уловить главные черты этого колоссального экономического процесса, который, подобно урагану, стихийно развивает свою втягивающую силу.

Возьмите любого 70-летнего старика. В сущности, что такое семьдесят лет в тысячелетней истории государства? Ничто. Но на самом деле это одна четырнадцатая всей истории, и в учебнике из тысячи страниц по крайней мере сотня таких, которых свидетелем был вот этот не сошедший еще со сцены человек. А так как мы живем в сумасшедшее по быстроте время, то в семьдесят лет вмещается, может быть, работа семи столетий. В 1832 году наши государственные расходы не достигали 142 миллионов, и теперь они дошли до 1.946 миллионов. То есть теперь мы ежегодно тратим около четырнадцати годовых бюджетов николаевской эпохи. Правда, с тех пор население увеличилось более чем вдвое, – но все же, значит, бюджет развивался в шесть-семь раз быстрее, чем росло население. Нет ни одной страны, в которой приходо-расход рос бы с такой тревожной быстротой. В Англии за эти 70 лет бюджет увеличился лишь в два с половиной раза, во Франции – в 23/4 раза. Будучи страною, неизмеримо отставшею от западных стран в смысле культуры и богатства, Россия имеет самый высокий (абсолютно) бюджет. – «Что ж такое, – говорят на это, – зато на каждого жителя во Франции приходится в два раза больше налогов, чем у нас». Но, с одной стороны, француз в среднем во много раз богаче среднего русского, с другой – этот «средний русский» существо весьма неустановленное. Нельзя делить наши 1 946 миллионов на 134 миллиона населения. В числе последних, как надо полагать, миллионы людей ускользают или почти ускользают от обложения, например сибирские, среднеазиатские и кавказские инородцы. Мне кажется, едва ли много участвует в бюджете и деревенский пролетариат. Великое множество людей у нас не потребляют почти ничего кроме хлеба и воды. С них взятки гладки. На платежеспособное население падает, значит, гораздо более, чем «средние» пятнадцать рублей в год. Сказать – сколько именно – нельзя, да этим еще ничего бы не было сказано. Важно знать – тяжело человеку обложение или не тяжело, а это так индивидуально, для всякого своя мерка. Если исключить бродячие, кочевые племена, с которых едва ли что перепадает в казну, если исключить многочисленный класс на рубеже нищеты, исключить общественные группы, содержимые государством, а также детей, стариков, праздных женщин, – если разложить бюджет только на производителей богатства, то сумма получится на каждого весьма внушительная.

Тема для диссертации

Вообще, сколько каждый из нас платит государству? Сколько берет от него? Этого никто не знает, как при вдыхании и выдыхании никто не считает воздуха. А между тем даже в приблизительных цифрах это было бы интересно вычислить. Абсолютные цифры здесь, конечно, невозможны; общество, как атмосфера, необходимо и потому неоценимо для нас в каждую минуту, как и мы ему. Но важно было бы определить отношение хоть в том, что доступно учету. Мы знаем поземельные, сословные, земские, городские налоги и проч., но известно ли кому-нибудь, сколько они платят косвенных налогов на чае, сахаре, пище, одежде, предметах необходимости и роскоши? Чтобы узнать это, каждому пришлось бы вооружиться подробными каталогами тарифных и акцизных обложений и множеством иных пособий. Было бы интересно, если бы какой-нибудь ученый взял известное число реальных семейств из разных классов общества – от поденщика до директора департамента и купца 1-й гильдии – и обследовал бы их статистически, т. е. выспросил бы со всеми подробностями и возможно точно, сколько в среднем данная семья тратит в год провизии, вина, кофе, чаю, сахару, табаку, пряностей, закусок, духов, мыла, сколько изнашивает одежды, сколько, одним словом, платит на всех облагаемых прямо или косвенно предметах потребления. Сюда пришлось бы прибавить приблизительный накладной процент, который купцы перелагают на потребителей, как их долю обложения. Получилась бы, конечно, не абсолютная, но все же красноречивая цифра, которую каждому обывателю следовало бы знать и помнить, как меру его участия в государственной работе. Теперь нечто подобное известно только капиталистам. Если вы имеете в бумагах миллион, то платите казне около двух с половиною тысяч в год. Но сколько мы платим прямыми и косвенными налогами?

Я предлагал одному студенту, нуждавшемуся в работе, заняться этой интересной темой. Если бы обставить ее научно, вышел бы всем нужный и важный труд, могла бы выйти блестящая диссертация, блестящая статья. Юноша сначала взялся было за дело, но потом предпочел давать отчеты о заседаниях ученых обществ. Ужасно мы не любим самостоятельного труда.

Мне кажется, пока никто из нас даже приблизительно не знает, сколько он лично платит государству, сколько платит средний крестьянин, мещанин, купец, эта колоссальная, мистическая цифра – два миллиарда в год – ровно ничего не говорит. Может быть, она страшно трудна, – кое-какие намеки на это чувствуются, а может быть, она совсем легка, и, следовательно, нужно ждать дальнейшего роста миллиардов. Если из заработанной вами тысячи рублей вы платите пятьдесят, шестьдесят рублей в год, то это куда ни шло, не слишком заметно, но если платите сто, двести, то это уже серьезный ущерб. Сообразно своей жертве государству, каждый почувствовал бы необходимость и более серьезного нравственного участия в его судьбе. Теперь мы все беспечны, теперь в государственных делах мы крайне невежественны, совсем равнодушны к ним. В сущности, как живет государство русское – для простого обывателя это столь же чужой вопрос, как то, чем и как живет государство китайское. Ни о том, ни о другом мы ничего не знаем достоверно, и потому ни о чем не заботимся. Может быть, отсюда ряд бесчисленных, непрерывных измен отечеству, совершаемых обывателями в те моменты, когда слепой закон становится им на дороге. Тысячами уловок и военных хитростей мы обходим этого всемогущего, но беспомощного общего врага – общее благо, и все эти бесчисленные измены и маленькие победы над государством где-нибудь слагаются, вероятно, в весьма внушительный итог. Наоборот, – ясное сознание своей реальности, как данника государству, внесло бы более благородные к нему отношения.

Еще раз Петровская реформа

Не стану говорить ни о заслугах, ни об ошибках действующей у нас системы, – я уже доложил, что ровно ничего не понимаю в этом деле. Может быть, никаких ошибок нет, и если нет, то перед нами налицо нечто достойное глубокого внимания. Если нет «ошибок в задании», как говорят математики, то в деятельности министерства финансов перед нами прямо гениальный, методически развиваемый, грандиозный план, который по внутреннему существу очень похож на дело Петра Великого. Пред нами еще раз, и уже, кажется, «начисто», стремительно-быстрое, не на словах, а на деле пересоздание великого варварского государства в культурное. Пред нами стройная, строгая, ясная, холодная система, цель которой – решительный переворот в самых основах национальной жизни. Или я ошибаюсь, или мы нечаянно вошли в самую кипучую струю нашей истории и в лице г. Витте имеем одного из самых решительных реформаторов, какие когда-либо являлись. Как и при Петре I, реформе подлежит наша бедность, наша вопиющая отсталость, наша деревенская первобытная придурковатость, с которыми прямо-таки опасно становится жить на свете. Пошехонцы и головотяпы – этот тип теперь роскошь; это нам уже не по средствам. Положение вещей таково, что если великому народу угодно хлопать ушами и чесать в затылке, то пусть исчезает с этого света, так как теперь не тот век. На Западе стоят у нас плечом к плечу могучие, высокоодаренные, богатые, закованные в броню до кулака включительно добрые соседи – немцы, англичане и подвластные их духу спутники. На Востоке стоит вооруженная с ног до головы культурная Япония и тяготеющий к ней Китай. Быть великой державой между Западом и Востоком ныне вовсе не синекура. Развалиться на пятьсот лет в сладком far niente теперь нельзя. Сто миллионов полуварваров, разучившихся есть суп и уже питающихся чем попало, вымирающих местами, как австралийцы, – это вовсе не сила, это скорее слабость нации, и нужно очень быстро, как при Петре, спасать это заспавшееся племя из исторической трясины, в какой оно завязло. Нельзя, может быть, терять ни одного десятилетия, ни одного года. Пусть этот быстрый переход будет несколько болезненным – что же делать! Он не будет длиться вечно. Но необходимо всему народу стать, наконец, на ноги и зажить новой, деятельной, трезвой, умной жизнью, какою живет Европа. Отставать теперь не время – теперь во что бы ни стало нужно идти вперед, наверстывать упущенное, бежать хотя бы из всех сил, хотя бы задыхаясь. Каждая минута драгоценна, упущенного не воротишь!

Таким мне представляется – если нет ошибок в задании – тайный смысл нашей финансовой политики. Она – вся порыв, вся натиск, вся героическое одушевление, которое города берет. Поэтому в ней не может не быть элемента риска, ибо qui ne risqué ne gagne. Только этим можно объяснить стремительно развертывающийся бюджет в стране, где народное хозяйство почти столь же стремительно падает. Когда мне говорят, что рост государственного хозяйства – прямое следствие общего подъема сил в России, – я не в состоянии вместить этой мысли. Извините – отвечаю я, – я этому не верю. Бюджет наш носит чрезвычайный характер, он основан на росте обложений и росте займов, он похож на героическое усилие, предпринятое для исключительной цели. Конечно, всякий государственный человек желает блага родине, – и Алексей Михайлович желал, и Петр I, но Петр почувствовал – как и все его поколение – необходимость крутого перелома и «придал мощно бег державный» корме засевшего тогда на мели корабля России. Вдумайтесь в предприятия нашего министерства финансов. Поражает их молниеносная решительность и необъятный масштаб. Окиньте глазом столь широко разросшееся государственное хозяйство, неслыханно быстрое развитие железнодорожной сети, необычайно смелую золотую реформу и небывалый по размерам опыт винной монополии. Размах прямо Петровской эпохи.

Еще раз повторяю, что мои замечания – как профана – не имеют цены. Оценка деятельности г. Витте принадлежит истории. Но, как профан, я не могу же не видеть, что перед нами совершается нечто поразительное по размерам, нечто полное страшной, совсем как бы не русской энергии и почина прямо богатырского. К чему все это приведет – я не решусь сказать, но без уверток и задних мыслей признаюсь, что не совсем не верю в успех. Почему – если это система ясная и для всех открытая, если народ наш не окончательно погибший, – почему нам не выкарабкаться из теперешнего трудного положения?

Трудные времена

Что нынче очень трудные времена, не скрывает и государственная роспись. В одном истекшем году неурожай в 42-х губерниях вынул из народного кармана четверть миллиарда рублей. А сколько вынули их пожары, болезни, пьянство – и счету нет. На последнем съезде естествоиспытателей доктор Поляк доказывал, что благодаря одной санитарной запущенности, благодаря (есть за что благодарить!) чрезмерной смертности, благодаря потере этих десяти лишних человек на тысячу (у нас умирает 36 против 20-ти на Западе) мы теряем ежегодно более полутора миллиарда, т. е. почти еще один бюджет, и уже безвозвратно. А 20 pro mille еще не крайний предел возможного оздоровления: в иных странах он даже доведен до 16. Мы – обеспеченные классы, стоящие на берегу, неясно представляем себе последствия бурь, разыгрывающихся в народном море. Нам все кажется, что голод – это «ничего», «как-нибудь обойдется», и действительно, он как-нибудь обходится. Но что терпеть крушение не то же самое, что смотреть на него, показывают хотя бы эти жестокие цифры «недобора в населении», вызванного «недобором в зерне». По сведениям медицинского департамента, если взять 1890 год за нормальный (прирост населения 2 274 000 душ), то в следующие семь лет на увеличении смертности и уменьшении рождаемости Россия потеряла:

Сложите эти цифры – получите за шесть лет войны с неурожаями колоссальную потерю в 4 113 000 человек. Самая жестокая из войн за эти сто лет – крымская – отняла у нас только 120 000 человек. Мне кажется, все наши потери убитыми и ранеными в войнах со времен татар все же не достигают четырех миллионов. Надо еще заметить, что и прирост 1890 года нельзя считать средним: он гораздо ниже возможной нормы. Надо и то принять в расчет, что последствия неурожая не отражаются на рождаемости и смертности обеспеченных классов, которых у нас, вероятно, наберется миллионов тридцать. Значит, урон собственно коренного, деревенского люда должен быть еще значительнее. Но даже четыре с лишком миллиона населения: ведь это равняется потере нескольких губерний, потере Финляндии и почти всего Прибалтийского края. Представьте себе, что Швеция покусилась бы отнять у нас не только Финляндию (в сущности, чуждую нам во всех отношениях), но даже один уезд, даже одну деревню на левом берегу Торнео. Вся Россия зашевелилась бы, и мы не пожалели бы миллиарда на войну. Но и тут – «во глубине России, где вековая тишина» – и тут идет война, хотя и бесшумная, и тут жертвы, и тут смерть, только в размерах невероятно более огромных. Народ не выработал для этой борьбы столь стройной системы, как против внешних нашествий, оттого и гибнет в большем числе. Но, может быть инстинктивно, он мобилизуется и заставляет правительство – как при Петре – принимать крайние меры спасения. Не путем петиций, как на Западе, а, может быть, невысказанною болью своего положения, сосредоточенною надеждою народная масса внушает верхам, что нужны быстрые действия. Иначе я не могу найти причин столь внезапной финансовой мобилизации у нас. Если во время войны понятны внешние займы и внутренние переборы, то война, если хотите, уже идет, и с врагом ничуть не менее неумолимым, чем турки или немцы. Война идет с нашею бедственною отсталостью и вытекающим из нее народным разорением. Удачно или нет, это другой вопрос, но министерство финансов в течение ряда лет ведет не «тихое и мирное житье», как лет двадцать и дальше тому назад, а жизнь боевую, полную самых упорных напряжений, полную тактики и стратегии, весьма решительных маршей и диверсий. Борьба, как видно, затяжная, непрерывная, и чем кончится – неизвестно, но она идет, и вся страна до последнего человека вовлечена в нее, и мне кажется, неблагородно было бы уклоняться от участия в ней теперь, не поддержать общего дела. Помимо неустанной и обдуманной работы, нужно живое сознательное участие всех в народном деле. Вместо завистливого злословия нужно побольше трезвой критики и хоть немножко сочувствия. Да что сочувствия – это было бы уже слишком великодушно, не по-русски… Хотя бы справедливости немножко – и то была бы большая поддержка делу. В общественном злорадстве, составляющем рабскую черту наших нравов, гибнут и мелкие, и великие порывы, но, я думаю, злорадство в данном случае, как и слепая вера, питается невежеством общества. Побольше бы света в этой области, побольше нравственного и реального участия в родной жизни – и общая злоба не отравляла бы воздух до степени общего удушья…

Две сети

Железо, золото, спирт – вот три кита нынешней финансовой политики, да разве еще постепенно растущее лесное хозяйство. В одно десятилетие протяжение железных дорог у нас удвоилось, и заявлено желание довести густоту их до западноевропейской. Значит, мы еще только в начале этого огромного строительного процесса, и работы хватит в одном этом направлении на 20 или 30 лет. Значит, рано закрываться нашим чугуноплавильным, рельсопрокатным, железоделательным заводам и угольным копям – они еще в начале своей карьеры. На древний, православный, первобытный мир природы с ее дремучими лесами и безбрежными степями решительно набрасывается железная сеть. Это не только символ, но и действительная сеть, в которую, наконец, будет поймана природа, – это неодолимое, от века дикое существо, над приручением которого измучилось великое племя наше, и само измучилось, и ее, природу, измучило. Опыт огромный, кое-где удавшийся западному человечеству. Почему нам не повторить его?

Многие, и я в том числе, смотрят на железные дороги с тревогой, как и на разлив фабричного капитализма, как вообще на культуру Запада. Железные дороги вносят несказанный погром в наше старославянское, первобытное миросозерцание, в суровый, но поэтический строй жизни, сложившийся на земле. Помирить европейские начала с идиллией натурального хозяйства, безусловно, невозможно. Но если так, если все это неотвратимо, если никакими силами не спасешься от доменной печи и железнодорожной станции, то, мне кажется, следует покориться новой культуре, то есть овладеть ею. Поскорее отгадать загадку сфинкса, пока он нас не съел. Может быть, вооруженные новыми условиями, мы снова припомним счастье жить среди природы и будем добиваться его уже сознательно. Что такое железные дороги? До сих пор это желоба, по которым наше богатство течет за границу. Теперь это так, но возможен и иной наклон, когда по тем же желобам чужое богатство потечет в нашу сторону, или еще лучше – возможно равновесие сил, когда эти артерии человечества дадут возможность быстрой взаимопомощи, непрерывного питания всеми всех. Теперь, когда Россия мучительно перерождается, теперь нам все больно, почти все убыточно, все опасно. Но дайте справиться, нарасти новой коже, и нервы перестанут зудеть. И железные дороги и заводы в общем пока разорительны, они не вошли в нравы, не срослись с психологией народной; народ ими не овладел. Овладеет – почнет работать ими с тою же уверенностью и производительностью, как некогда телегой и топором. Говорят: «Железные дороги не по силам столь бедной и малопродуктивной стране. Надо строить их по мере роста народной энергии. Все должно органически развиваться». На это можно заметить, что, может быть, самая спешная-то постройка в наше время и есть самая органическая. Это вопрос сложный. Пока мы двигались в постройке по-черепашьи, дороги давали убыток, теперь несемся вскачь, и они начинают приносить доход. Это все равно как бронхи в легких: одни крупные бронхи были бы в убыток организму, в связи с мелкими они дают ему прибыль. Может быть, чем дальше мы углубляемся в железнодорожное строительство, тем ближе к тому, чтобы вернуть затраченные на него миллиарды. Может быть, всего опаснее теперь раздумывать и оглядываться назад. Железные дороги не нами сочинены и не каприза ради покрыли собою целые материки. Железные дороги – это вновь созданное Богом явление природы, это сеть путей, идущая на смену сети рек и озер, видимо исчезающей с лица земли. Если бы нам с неба упала новая Волга, Ока, Днепр, Дон с их тысячами притоков, мы не отказались бы от них. Странно было бы отказываться и от железных путей. Они, а за ними родственный им мир открытий посылаются тем же Промыслом, и, может быть, нужно только возможно скорее осуществить у себя все эти намерения природы. Мир пересоздается. Жизнь меняется. Может быть, лучшая политика – это не отставать от кортежа наций и войти не позже их в новые условия. Tarde venientibus – ossa. Опоздавшим на пир остаются кости.

Всеми этими рассуждениями я, ничего не понимающий в финансах, стараюсь подавить в себе тревогу за наш бюджет и объяснить себе героическую предприимчивость г. Витте. Железо, золото, спирт – все это далеко не элементы моего мировоззрения. Но я не смею предъявлять к человеческому роду требование, чтобы он чувствовал и думал по моей программе. Человечество упорно стоит за железо, золото, спирт, и я чувствую, что обязан пойти на некоторые уступки. Пусть будут железо и даже золото, лишь бы они были обузданы народной совестью. Если сверх железной сети на Россию наброшена искусно золотая, если денежное обращение наше теперь начинает быть правильным, если государство наконец выполняет свои кредитные обязательства, оплачивая ничего не стоящую бумажку золотом, то с этим помириться еще можно. Или откажемтесь совсем от денег (что вы на это скажете?), или, владея этим опасным средством, будем обращаться с ним честно. Золотое обращение, мне кажется, – просто честное обращение с деньгами со стороны государства. Вы скажете: «Можно и золото народное растрачивать зря». Но мне кажется, что золото слишком благородно для произвола с ним. Его нельзя штамповать без меры, нельзя наводнять им рынок, и раз утечет оно – нельзя вернуть одним почерком пера. Самая природа золота, раз мы решились твердо держаться его, требует крайней осторожности со стороны казны: золото столько же регулирует министра финансов, сколько он его. Пожалуй, даже больше. Во всяком случае, в золотом обращении мы следуем примеру самых обдуманных и строгих насчет денег наций.

Вот насчет спирта я иного мнения.

Поклонение алкоголю

В дни праздничные казенные лавки для продажи водки открывают не раньше 12 часов. Предполагается, что обедня в это время уже отошла. Задолго до полдня у казенных лавок образуется толпа, очень длинный хвост, как у театральной кассы. Тут и ломовые извозчики, и кухарки, подростки, нищие, дворники, плотники, сапожники, мастеровые. Стоят налегке, кто в чем выскочил, дрожат от холода, сплевывают бегущую слюну, подшучивают, переругиваются.

Есть что-то страшное в этом стоянии у врат питейной лавки под торжественный гул колоколов, когда в храмах идет служба. Похоже на то, что и тут идет какая-то служба. Как будто перед святилищем и здесь чего-то ждут, каких-то поднимающих душу внушений. Потому именно, что день праздничный, священный, по-видимому, желают провести его особенно, как будто даже религиозно, на свой лад, конечно. Когда двери открываются, в толпе проносится радостный вздох. По очереди чинно старик исчезает в дверях за подростком, баба за стариком, молодой парень за бабой, пока не покажется обратное шествие уже с прозрачными, как слеза, бутылками в руках. У всех удовлетворенные, но в то же время серьезные, проникновенные физиономии. Несмотря на присутствие городового, многие не могут утерпеть и хлопают дном бутылки о ладонь. Поразительна самая сцена распиванья. Человек снимает шапку, набожно крестится широким русским крестом и очень серьезно, почти строго начинает лить в горло водку.

Это крестное знамение, которое я наблюдал множество раз, всегда повергало меня в самое грустное изумление. Что это такое? Страшно вымолвить, но ведь это совсем уже религиозный обряд! Я нарочно всматривался: это тот же искренний, простодушный, православный крест с тою же молитвенною серьезностью. Когда станешь припоминать, что теперь в народе без водки уже ничего не делается, что без нее – праздник не в праздник, что все великие моменты жизни – рождение, крещение, заключение брака, смерть, все великие воспоминания христианства и истории, все юридические и бытовые акты непременно требуют питья водки и без нее уже невозможны, то почувствуешь, что тут мы имеем дело действительно с культом. Водку уважают, ее называют «водочкой», «винцом». О ней постоянно говорят, – прислушайтесь к любой простонародной толпе. О ней мечтают, ею похваляются. Иной бедняк – и таких очень много – выпьет на гривенник, а шумит на целковый. Притворяется, что пьян, чтобы не уронить себя в своем обществе. Слагаются пословицы, поговорки, анекдоты, особый эпос пьянства. «Сегодня праздник: как ни бейся, а к вечеру пьян напейся». Привычка переходит в обычай, обычай – в чувство долга. Не напиться пьяным становится иногда уже неприличным, и напиваются, пропивая все, что есть на себе. Хоть казенная монополия и введена для того, чтобы защитить нищету от ростовщиков, народ наш весьма изобретателен, когда дело коснется действительно дорогих для него интересов. Тотчас, как исчезли кабатчики, раздевавшие пьяных догола, – явились частные перекупщики, которые обитают вблизи казенных лавок и которые продолжают раздевать пьяницу догола. Новая операция требует всего десяти лишних минут против прежней. Если у мужика нет ничего своего, продают жалкое женино тряпье, материну кофточку, платок. Тут порыв неудержимый, тут полное самоотречение. Люди, привычно пьющие, имеют особенную психологию; они ни о чем почти не думают, как только о водке. Она не сходит у них с языка, мечта о ней заслоняет им мир. В этой области есть свои мученики и подвижники, для которых богом служит губительный дух, отнимающий у человека разум. Когда я слышу тревоги относительно успехов раскола и ересей среди народа, я невольно улыбаюсь. Что такое наш жалкий, если сказать по правде, раскол и еще более жалкие ереси в сравнении с этой незамечаемой мрачной манией, охватившей чуть не весь народ наш до степени торжествующего культа? Вот наш главный раскол, вот самая опасная ересь! Пьянство проникло во все священные торжества жизни, оно вытесняет древние формы обрядности, переделывает их по-своему. Когда мужик уже не может молиться Богу без водки и что-нибудь чтить без опьянения, я чувствую, что здесь урон для истинной религии гораздо более серьезный, чем если бы тот же мужик увлекся Евангелием, хотя бы до собственного, несколько рискованного понимания его. Раз Евангелие, то все же поминается хоть Имя Христово, хоть нечто из Его учения западает в душу. В жгучем же культе алкоголя человечество утверждается во всем поганом и гадком, с чем когда-либо приходило в соприкосновение. Пьянство, как мне кажется, – это истинный сатанизм. Говорят, кое-где за границей дьяволу устраивают храмы и служения. Я плохо этому верю. Едва ли сатана удовольствовался бы столь скромным культом. Подпольная вера для гордого духа показалась бы оскорбительной. Если вообще существует этот сказочный антибог, то он должен был создать себе поклонение столь же явное и столь же громкое, как и то, которым люди чтят Творца. И я думаю, что широкое пьянство, которому предаются христианские народы (в отличие от трезвых магометан, буддистов и евреев), всего более похоже на религию врага Христова. Пусть в этой непризнанной религии нет определенного ритуала, но зато есть крайне определенная убежденность и жар последователей. Недаром алкоголь получил название духа (spiritus): первые, кто открыли его, были твердо убеждены, что материальное тело не могло бы столь могущественно влиять на душу другого человека. Они думали, что спирт – это демоническая сила, с которою как с таковой нужно быть крайне осторожным. И в этом они были как нельзя более правы.

Обольстительное зло. – Последнее слово науки

Завораживающее действие алкоголя таково, что ему поддаются не только простые смертные, но и представители высшего авторитета. И в тех кругах, где слагается общественное мнение, и в тех, где оно переходит в закон, всегда было достаточно поклонников спиртного наркоза. От Владимира Св. до Петра Великого пьянство считалось признаком молодечества, богатырской удали. Голос апостола: «Не упивайтеся вином» – совершенно исчезал в очарованиях, которыми облечен этот порок. С ранних времен, почти с XIV века, когда был открыт спирт, во всех странах поняли неотразимую силу этого соблазна и стали пользоваться им с корыстными целями. Ни на что так охотно народ не жертвует денег, как на водку, и государство еще в глубокую старину было подкуплено в пользу спирта огромными доходами от него. Откупная, акцизная, монопольная система сменили одна другую и чередовались, но вовсе отказаться от эксплуатации питей государство было не в силах. Напротив, в старинные грубые времена казна принимала чуть что не насильственные меры для распространения этого порока. При Иване Грозном отец подвергался смертной казни, если он позволял себе увести родного сына из «кабака царева». И в самом народе, и в образованном кругу держался предрассудок, что умеренное потребление водки полезно. Это было до такой степени искреннее заблуждение, что водка (как и табак) входили в ежедневный паек солдата. Деревенские парни, оторванные от сохи, которым водка была противна, на службе приучались к пьянству. По странной, необъяснимой причине безобразие этого порока не кажется безобразным, ужас не ужасает. Голос науки, во всех других областях уважаемый, здесь едва лишь выслушивается; следовать ему никто не хочет. Напрасно наука утверждает, что пьянство сродни безумию, что до 42 % сумасшествий, до 38 % самоубийств, до 80 % преступлений, до 40 % всех случайных смертей вызываются пьянством. Напрасно статистика свидетельствует, что почти половина всех катастроф вызывается опьянением, оно все еще кажется допустимым, неопасным, почти желательным, подчас – похвальным. Есть целые корпорации из числа наиболее почетных, где пьянство культивируется, как почти предмет специальности. В деревне, если молодой батюшка не пьет, крестьяне начинают на него смотреть косо. Им кажется, что он нарушает святость праздника и общую радость. В военном быту полковые праздники оканчиваются кутежами, и офицер, отказывающийся от этого обычая, считается плохим товарищем. В высших учебных заведениях годовые праздники сопровождаются пьянством, иногда самым безобразным. Когда снимаются помещения для устройства студенческой вечеринки, заранее отводится «мертвецкая». Немецкие студенты, которые во многом глупее своих европейских товарищей, возводят пьянство на степень культа. Свирепствует этот порок и между литераторами, художниками, актерами. Сколько на нашей памяти погибло от водки талантливых русских писателей, и иногда так трагически! Если наши великие люди не поддавались ни сумасшествию, ни пьянству, зато сколько было задавлено алкоголем людей высокодаровитых: Помяловский, Курочкин, Мей, Кущевский, Омулевский, Аполлон Григорьев, оба брата Успенские, Писемский, Решетников, Левитов, Терпигорев и многие другие. Не будем говорить о живых, на наших глазах неудержимо гибнущих от пьянства. Казалось бы, как не убедиться, что это хуже чем порок, что это непрерывный источник порочности, горький поток зла, распадающийся брызгами насилий, преступлений, помешательств, самоубийств. Казалось бы, как не вступить с этим дьявольским культом в ожесточенную борьбу. На самом же деле никакой борьбы нет, и на все увещания науки общество отвечает затверженной равнодушной фразой: «Злоупотребление спиртом действительно вредно, но умеренное потребление его полезно».

Полезно ли, однако, это «умеренное потребление»?

Доктор Крецмер в последней книжке «Ежемесячн. Сочинений» дает новейшие данные науки по этому важному вопросу. Если прежде некоторые ученые думали, что «немножко алкоголя – полезно», то теперь этот взгляд приходится решительно оставить. Тщательные исследования профессоров Ноордена и Кассовица окончательно установили, что алкоголь яд и только яд. Прежде думали, что спирт хоть и яд, но в то же время питательное вещество. Это оказалось грубым заблуждением. Спирт только яд. Как все остальные яды, он в больших дозах действует смертельно, в меньших же – сообразно степени отравления – раздражает ткани. Доктора Трибуле и Матье в последнем специальном сочинении по этому вопросу признают спирт во всех случаях ядом, не имеющим никаких укрепляющих, питательных и вообще полезных свойств. Спирт увеличивает жир в крови, разлагает красные кровяные тельца и образует кровяные шлаки, ядовитое действие которых производит похмелье. У пьяниц нет неповрежденного органа: желудок, печень, почки, сердце – самые важные и самые тонкие приборы изнурены этой отравой. Уже 1/4 чарки спирта заставляет сердце работать как бы лишний час в сутки, 1/2 чарки заставляет его работать как бы четыре лишних часа. Этот бич сердца служит частою причиною гипертрофии и ожирения его. Еще пагубнее влияние спирта на нервы. Проф. Крепелин, д-р Ашаффенберг и Смит делали опыты над людьми, занимающимися умственной работой. Уже от 1/3 до 2/3 чарки спирта (бутылка мозельвейна, 21/2 бут. пива) тотчас понижают умственные способности. Чтение вслух, умственный счет, выучивание наизусть, решение задач – все это сразу делалось трудным, но стоило прекратить дачу вина, – те же лица становились как будто даровитее. Пробовали давать наборщикам по 1/4 чарки спирта в день, и они производили на 10–19 % меньше, чем обыкновенно, «хотя им казалось, будто они хорошо и легко работают». Д-р Кирц наблюдал двух врачей; им давали ежедневно перед сном по четыре бутылки пива в течение двенадцати дней. Их работоспособность упала на 25–40 %. В занятиях монотонных, ремесленных, канцелярских это уменьшение энергии и интеллекта не так заметно; но в области творческой – тотчас обнаруживается огромный упадок. Изобретательность, желание и способность достигать совершенства у пьяниц сменяются рутиной. Как настоящее орудие дьявола, спирт тем опасен, что он обманывает сознание. Пьянеющему человеку кажется, что он делается свежее, что усталость исчезает, что силы растут, между тем в действительности все идет наоборот, силы падают и падают до окончательного одурения. Трудно представить себе, до какой степени дорого в данном случае обходится физиологическая иллюзия.

Не только в личной судьбе множества миллионов людей, но и в их потомстве спирт производит опустошительные катастрофы. Половина всех идиотов, глухонемых, падучных и т. п. происходит от пьяниц. Одно увеличение армии этих калек могло бы показать трезвой части общества, что дольше ждать нельзя, что нужны какие-нибудь решительные меры. И действительно, есть страны, где не ждут, где начинают бороться со злом раньше, чем оно сделается неодолимым. Хотя Северная Америка не исключительно пьяная страна, хотя в шести штатах там вовсе запрещена продажа спиртных напитков, а в 16-ти штатах приняты крутые меры против пьянства, но именно в этой стране общество всего энергичнее борется с алкоголизмом. Министр Эврет высчитал, во что обходится для Северной Америки потребление спирта. За одно десятилетие (1860–1870 года) оно обошлось в три миллиарда 600 миллионов долларов. За десять лет, по вычислению министра, погибло вследствие пьянства до 300 000 человек, было послано в детские приюты до 100 000 детей и до 150 000 человек отправлено в тюрьмы. Прибавьте сюда 2 000 самоубийц, прибавьте горькую участь до 200 000 вдов и до миллиона сирот, оставленных пьяницами, – вот приблизительный подсчет человеческих жертв тому темному духу, который кроется в спирте. Это в Америке, где свободное общество вооружено с головы до ног для нравственной и политической борьбы со всеми социальными недугами. У нас было бы трудно найти подходящие цифры и трудно вообще найти примеры сколько-нибудь серьезной борьбы с пьянством.

Противожизненный эликсир. – Непьющий пьяница

В середине века мечтали об открытии волшебной жидкости, возвращающей человеку молодость и жизнь. Но подобно тому, как вместо философского камня открыли порох, так вместо жизненного эликсира открыли водку. Дух познания с самой жестокой иронией ответил на человеческие надежды. Первое действие спирта таково, что он получил мистические имена: это – «дух вина», «водка жизни» (I’eau de vie), «огненное вино» и т. п. Если бы задаться целью изобрести противожизненный эликсир, то из всех ядов нельзя было бы придумать более подходящего для этой цели. Все сильные яды – честные, откровенные по действию, явно губительные – не могли бы войти в употребление и уже в силу этого оказались бы не опасными для жизни. Для истребления человека нужен яд, дающий иллюзию возрождения, приподнимающий самочувствие, действующий коварно, завораживающий, прежде чем убить. Чуть не до момента гибели организм остается обманутым; он чувствует упадок жизни, но готов приписать его чему угодно, только не вину. Напротив, от вина он ждет воскресения сил, и каждый раз ему кажется, что он ощущает его. О, если бы гибель от пьянства была бы мгновенная!

За алкоголиками, медленно погибающими, тянется потомство идиотов, эпилептиков, психопатов, самоубийц и еще более обширное и неопределимое потомство людей, как будто совсем здоровых, но с пониженной жизнеспособностью. Припомните героев Тургенева и Чехова, наших русских рефлектиков, гамлетиков, нытиков, слабняков. Критики тридцать лет подряд все разгадывают эти родные типы, а в сущности это вовсе не типы, а клинически верно срисованные люди алкогольного вырождения. Все эти бездеятельные, угнетенные, хилые, вздорные герои – потомки армейских капитанов, подьячих, «кутейников», мещан, потомки поколений, сильно пивших. Говорю это без тени осуждения или злорадства. От спиртной отравы погибают не только пьяницы. Сколько талантливых трезвых людей хиреет Бог весть от какой причины при самых счастливых условиях, точно на них лежит какое-то тайное проклятие. Порасспросите хорошенько, – в большинстве случаев это потомство пьяниц.

– Я не пью водки, – говорил мне один писатель, – не пью потому, что алкоголь мне противен. Но я чувствую, что я отравлен им еще в утробе матери. Я не пью, но желудок у меня такой, как будто я пил, – катаральный, слабый. Я не пью, а мое сердце, почки, печень, нервная система построены по складу пьяниц, и эти органические, наследственные расстройства едва ли излечимы. Я не пью, но трезвый иногда чувствую опьянение, как будто пил. Будучи трезвым, я прихожу иногда в бешенство из-за пустяков, я способен на жестокость, на буйство, совершенно как пьяный. Я не пью, но часто переживаю угнетенное состояние бесконечной тоски, упадка духа, бездеятельности, злобы на весь мир.

– Что же это такое? – спрашиваю я.

– Да просто похмелье. Наследственное похмелье от того пьянства, которому предавались мои деды и прадеды в прошлые века. Они умерли и сгнили, а расстройство и души и тела осталось в нас, потомках. Поистине в чужом пиру похмелье! Я человек вполне трезвый, но мне иногда кажется, что лучше бы я уже пил. Может быть, вялое сердце, наследственно привыкшее к подстегиванию водкой, работало бы лучше, а может быть, спившись, я поскорее бы ликвидировал свой счет с природой. И за свои-то грехи тяжело страдать, а тут страдаешь за чужие. Вы видите, как я отвратительно живу. Меня считают даровитым, я – известность, мне хорошо платят. Но вглядитесь внимательнее, и вы увидите, что я глубоко несчастный человек, что жизнь моя сложилась ужасно бездарно. И вся наша порода так. Сколько я понимаю, наша семья могла бы дать ряд блестящих деятелей государству и не дала ни одного. И прадед, и дед, и отец, и дяди заражались пьянством еще в молодости. Многие не доучивались, не дослуживались, не дорабатывали никакого дела до конца, выходили в отставку и погружались в глушь деревни. В деревне рай, но они тянули горькую, отравляли жизнь своим женам и детям и рано умирали.

– Так что, вы против даже умеренного употребления водки?

– Ах, Боже мой, слушать тошно. Эта заученная фраза об «умеренном потреблении», ей-Богу, жестока. Вы понимаете, я вовсе не пью водки и все-таки погибаю от нее. Я потерял отца и родного брата от пьянства, теперь на моих глазах другой брат спивается. У меня маленький сын – и я со страхом замечаю в нем роковое любопытство к вину; он пьет его с удовольствием, когда дадут глоток; от запаха вина ноздри у него расширяются. Непременно будет пьяница, и я чувствую, что ничем от этого его нельзя спасти. Я окружен пожаром, где тлеет все дерево моей породы и я сам, а вы резонируете об умеренном потреблении вина. Да и не обо мне речь. Загляните же в народную жизнь, поглядите Христа ради на это море слез, пучину нестерпимого страдания, вносимого в жизнь водкой. Посчитайте же миллионы разоренных изб и квартир, десятки миллионов раздетых жен и детей, примите в расчет кромешные мучения самих пьяниц, прямо сгорающих как бы в адовом огне. Тут явление, батенька, серьезное. Тут вопрос о самой расе русской, о ее физическом бытии. Думать, что будущее народа нашего зависит от Порт-Артура или Багдадской дороги, – простое ребячество, а вот если «загноился народ от пьянства», как уверял знаток народной жизни Достоевский, если засмердел он винным тлением до того, что иностранцев вроде Вогюэ просто тошнит от картин Горького, картин очень правдивых, хоть и безнадежных, то это вопрос трагической глубины. Ведь никто, решительно никто не знает, куда мы идем; история – как тяжелый поезд – мчит нас с инерцией, бороться с которою мы, видимо, не в силах. Перед нами огромный крайне обедневший народ, худо кормленный, болезненный, беспомощный, – из сил выбивающийся на работе. И кроме всех других бед и напастей, перед ним ставится ежегодно восемьдесят миллионов ведер водки. Их нужно выпить, эти 80 миллионов! Спросите врачей: уже одного ведра достаточно, чтобы из трезвого человека сделать пьяницу, и подумайте, какая идет широкая фабрикация этого порока. Подумайте же, как энергически переделывается человек, которого Бог создал трезвым. Подумайте, чем все это может кончиться…

Так рассуждает о пьянстве непьющий пьяница, отравленный еще в утробе матери.

Национальная опасность

Или «все ничто в сравнении с вечностью» и нужно «жить, как набежит», или в самом деле в пьянстве перед нами государственная опасность, о которой стоит подумать. О ней и думают, скажете вы: существует даже алкогольная комиссия, которая вступила благополучно в пятый год своего существования. Однако, не вторгаясь в права комиссии, мне кажется, государству необходимо на что-нибудь решиться в этом страшном вопросе.

Если действительно алкоголь – яд и только яд, во всех дозах вредный, если действительно он вносит тяжкие расстройства и в тело, и в душу людей, если он ведет к вырождению и помешательству, если он понижает хотя бы только на 25–40 процентов работоспособность нации, то это враг опаснее всех иноплеменников, взятых вместе. Правда, спирт – превосходное средство обложения; государство здесь облагает налогом более чем роскошь, – потребность болезненную и порочную, как бы даже воюя с испорченностью общества. Но так как давно доказано, что развитие пьянства прямо пропорционально общедоступности водки, что оно быстро понижается с сокращением кабаков и с повышением цены спирта, то роль государства тут далеко не академическая. Ошибочная политика может вызвать чуть не повальное пьянство, – политика милосердная и расчетливая может сократить его до нуля. Вспомните историю так называемой Готеборгской системы; благодаря ей скандинавские страны из самых пьяных и бедных сделались самыми трезвыми и цветущими. Вспомните историю штата Мэн и пяти штатов, последовавших его политике. Этот штат полвека назад был самым отсталым в Америке, погибающим от пьянства и нищеты. Теперь – благодаря абсолютному запрещению спирта – это чуть ли не самый богатый штат в Америке. Маленькое государство – самодержавный член великого союза – имел мужество искренно и героически взглянуть на вековое зло и решиться, так сказать, на ампутацию порока. Россия – вы скажете – не штат, к ней опыт маленьких государств неприменим. Почему? И слон, и мышь имеют одну и ту же физиологию. Россия теперь самый отсталый штат христианской семьи народов. Но если бы иметь мужество маленького Мэна, может быть, через полвека, всего через полстолетия, на глазах детей наших, Россия могла бы сделаться одною из богатейших и культурнейших стран. Какой бы это был прекрасный переворот, какая бы светлая эра и как бы ожило наше бедное племя под своим широким небом!

Образованность и ученость

Природа как школа

Я живу в маленькой зимней даче на окраине одного из тех небольших городков, которые – как мелкие спутники солнца – окружают северную столицу с юга. Теперь эти городки совсем засыпаны снегом. На дворе, куда выходят мои окна, прямо снежные горы. На крышах, перилах, выступах лежат пышные белые подушки; сучья тополей, протянувшиеся через двор, часто гнутся от снегу. Какая благодать, если верить примете: снежная зима предвещает хороший урожай. Зима стоит на удивленье ровная, свежая, тихая, – сухой перепадающий снег удивительно выметает атмосферу, и наш царскосельский воздух мне кажется просто горным по чистоте. Если к этому проглянет еще солнце – что это за прелесть наша зима! И как мы счастливы тем, что помещены в нашем климате, в калейдоскопе постоянно меняющихся миров. Представьте себе, если бы у нас был всего один климат, например вечное лето. Мы, я думаю, вчетверо поглупели бы, как дикари тех стран, где ходят голыми. Из нашей психологии выпало бы три четверти содержания: не было бы очаровательной весны, ни задумчивой осени, ни вот теперешней мистической зимы. Как обеднели бы мы впечатлениями! Жители вечного климата находятся как бы в вечной ссылке в местность, откуда нет выхода. Жители наших стран, наоборот, точно четыре раза в год путешествуют от тропиков к полюсам или, если хотите, от одной планеты на другую. Не настаиваю на этой мысли, – но почему расцвет цивилизации всегда в умеренном поясе не объяснить просто богатством тех впечатлений, которые дает природа этих стран? Это как бы роскошно обставленная школа, увешанная картинами, снабженная моделями, инструментами и пособиями: даже ленивый ученик кое-чему здесь научается. Наоборот, полярные и экзотические страны напоминают плохие школы, где даже даровитый ученик встречает однообразные стены, где вечный наш учитель – природа – только и может преподать, что два-три урока. Вы скажете, что цивилизации возникали в Египте, Индии, Вавилонии – странах жарких. На это замечу, что эти страны – жаркие лишь теперь. Восемь или девять тысяч лет назад, когда зарождалась культура в Азии, а Европа обсыхала от ледникового периода, – Египет, Сирия и Индия были гораздо прохладнее. Это ясно не только a priori, но и из многих мест Библии. То же Греция и Сицилия героической эпохи. Они имели наш теперешний климат. Когда Южная Европа сделается нестерпимо жаркой (что уже началось), – цивилизация перейдет, может быть, на северное побережье. Кто знает – на обширных приполярных пустынях Вятской, Архангельской, Вологодской губерний, на необъятных тундрах Сибири, у побережья растаявшего океана, где теперь находят кости мамонта, может быть, зацветет когда-нибудь новая роскошная жизнь…

Но я отвлекся. Выглянуло солнце, иду в парк.

Деревенский университет

Вчера вечером был легкий туман, – сегодня рощи одеты инеем восхитительного блеска и свежести. Идешь – не надышишься сладким воздухом, не налюбуешься художественною красотой деревьев. Ели, кедры, пихты, пригнетенные снегом, стоят в белых, точно горностаевых ризах, – дубы, березы, клены кроме снега опушены инеем, как матовым серебром, и осыпаны бриллиантовой пылью. Плакучая береза – вся точно из серебряной паутины – стоит, как растрепанное привидение, как замерзшее облако. Стоит, не шелохнется.

Для меня истинная жизнь – под открытым небом, в присутствии неисчерпаемого изящества природы, среди ее красок, линий, форм, звуков, всегда облагороженных, смягченных. На воздухе я становлюсь здоровее, моложе, счастливее. Как жаль мне тех десяти лет юности, которые я провел в душных стенах разных учебных заведений. Решительно не могу постичь, почему средние и высшие школы сосредоточены в ущельях городов, в смрадных ямах, где промозглый воздух пересыщен грязными испарениями. Если бы это зависело от меня, я бы даже низшие школы вынес бы за городскую черту. Разве не ясно, что городской воздух – яд, что ничтожное уже процентное увеличение угольной кислоты поражает нервы, вносит упорные расстройства. Отчего мы все так страшно раздражительны? Отчего целое тысячелетие культуры не дало нам той милой вежливости, при всей изысканности почти искренней, которою отличаются южные, проводящие свое время на воздухе народы? Отчего даже маленький начальник у нас «рвет и мечет», журналист злобствует и клевещет, студент волнуется? Я где-то слышал гипотезу, что все это будто бы оттого, что у нас не растут тыквы и что поэтому все у нас более или менее заражены глистами. Забавная теория, но похожая на правду. Слишком многие ведут себя у нас так нервно, капризно, бессильно, как будто и в самом деле их грызет какой-то тайный червь. В pendant этой теории предложу другую. Все мы раздражительны, может быть, просто от неврастении, а неврастеники главным образом от недостатка кислородного питания нервов, от воздушного голода. Выселите хиреющую молодежь за город, в тишину, простор, свободу, ясность деревенских условий, и психология ее заметно поздоровеет. Если бы еще немножко физического труда, да притом производительного – вроде обслуживанья школьных ферм, огородов, садов, – и физическое, и душевное равновесие молодежи стали бы еще возможнее. Мысль о перенесении университета в деревню, о студенческих фермах покажется невероятной. Как, чтобы юристы летом пахали землю? Чтобы филологи задавали коровам корм, кормили свиней? Правда, все это звучит забавно. Но, с другой стороны, подумайте, какому множеству юристов и филологов приходится каждый день слоняться из конца в конец огромного города за грошовыми уроками или согнувшись в три погибели сидеть за глупейшей, часто безнравственной перепиской, чтобы обедать в кухмистерской за четвертак. Деревенский труд и благодарнее, и благороднее. Как жаль, что мы боимся социальных опытов как огня. Давно бы пора попробовать устроить деревенский университет, университет-деревню, вдали от города, где бедняки-студенты в этот прекрасный рабочий возраст летом вырабатывали бы себе своими руками провизию на зимние учебные месяцы. Этот опыт всего возможнее именно в России. Зимой в нашем климате почти никакой работы, – только учиться.

И как хорошо было бы учиться в здоровых условиях быта, среди очарований природы, в независимости собственного труда. Вы скажете, а публичная библиотека? А студенческие вечера с танцами в Дворянском собрании? А театры, опера, картинные выставки, ученые доклады на углу Морской и Невского?

Да, конечно, со всем этим пришлось бы расстаться. Культурный город имеет свою поэзию. Но ведь и деревня ее имеет, ту поэзию, которою вскормлено детство человеческого рода, со всею прелестью труда, религии, чистой любви, здоровья, – поэзию непосредственного познанья из уст самой природы.

Ученость и образование

В Петербурге работают комиссии огромного государственного значения. Одновременно с особым совещанием относительно подъема сельской промышленности работает комиссия о работе школы. Обе – в своем роде Эльбрус и Казбек текущей государственной жизни. Более широких горизонтов, более трудного подъема, чтобы охватить их, более центрального положения в кряже наших жизнестроительных задач нельзя и придумать. Учебная реформа так или иначе решает вопрос о душе народной, сельская – о физическом бытии. От образованности народной в значительной степени зависит и хлеб насущный, как и от хлеба – образованность. Около обоих фокусов этого магического эллипса реют тысячи мнений, теорий, требований, желаний; проекты громоздятся друг на друга, и количество мысли подавляет ее качество. Позвольте сказать несколько слов, что я об этом думаю.

Мне кажется, одно из важных затруднений учебной реформы то, что не совсем точно разграничены понятия образованности и учености. Обыкновенно предполагается, что неученый человек не совсем образован, а что ученый – тем самым уже и есть образованный человек. Но это глубокая ошибка. Образованность – это широта знаний, ученость – глубина их; согласитесь, что смешивать глубину и широту нельзя. Вы скажете, образованная душа, как океан и небо, должна их совместить. На это я замечу, что способные на это люди необычайно редки, они «единственны», как океан и небо. В старину великие философы вмещали в себе до некоторой степени полноту им современного знания. Но тогда и само знание не отличалось ни широтой, ни глубиной. Нынче всеобъемлющие умы – вроде Конта или Спенсера, – очевидно, во множестве областей знания невежды, и это, конечно, не в укор им. Мне кажется, что безмерно выросшее человеческое познание требует вполне определенного решения: чего хотим мы в каждом данном случае – образованности или учености.

Неясность понимания здесь происходит от слишком устаревших, потерявших смысл названий: «среднее и высшее образование». Предполагается, что гимназии дают среднюю образованность, а университеты, институты, академии – высшую. Но это совершенно неверно. По огромному вниманию государства к средней школе и тому волнению, которое переживает общество по поводу реформы гимназий, чувствуется, что, несмотря на устаревшие термины, так называемое среднее образование и есть именно то, что составляет народную образованность, и что именно оно всего нужнее стране. Чтобы резче оттенить мою мысль, позвольте выразиться несколько парадоксально. Мне кажется, что высшие школы вовсе не дают образования: они дают только ученость. Они заканчивают не общее, а какое-нибудь специальное развитие человека, как юриста, историка, физика, химика, инженера, врача. У людей, прошедших теперешнюю высшую школу, общее образование ничуть не выше, чем у людей средней школы; иногда, пожалуй, даже ниже. Специализировавшись на какой-нибудь отрасли знаний, человек невольно отстает от всех остальных, тогда как юноша с духовной жаждою, оставшийся при среднем образовании, невольно интересуется всем на свете. Путем самостоятельного чтения он продолжает познание по тем многочисленным направлениям, какие заложены в программе средней школы. Старинное слово «университет» совершенно не подходит к теперешней высшей школе, она теперь для этого слишком специальна. Университетом теперь следовало бы называть хорошо поставленную гимназию, с развитием тех высших классов ее, которые когда-то входили в университетскую программу. Конечно, специальные школы всегда останутся высшими курсами наук, но только своих наук. С дальнейшим ростом знаний нужно ждать дальнейшей специализации их, дальнейшего дробления факультетов. За общим курсом юридических или других наук непременно должны будут учреждаться особенные школы, например только государственного права или только химии. Эти сверхуниверситеты уже и появились в виде семинарий высших наук, напр. по филологии, археологии и т. п. Ясно, что чем дальше идет учение человека, тем более оно суживается и тем более теряет характер образования. Между тем все понимают, что стране нужны не столько ученые люди, сколько образованные, что специалисты требуются лишь как представители знаний, тогда как образованные люди представительствуют нечто большее. Они представители миросозерцания данной эпохи, национального разума, представители культурного процесса, всегда идущего в народе. В тысяче точек, безусловно, необходимы специалисты, но в миллионе точек нужны образованные люди. Пусть они будут невежественны в химии, в торговом праве, в мыловарении, в греческом синтаксисе, но зато они должны нести в себе дух своего века, дух истории страны, ее искусства, литературы, а главное – того огромного, неуловимого, бесконечно важного предмета, который называется действительностью, который нигде не преподается, но который один дает окончательное образование. Глубокий химик или филолог хоть и живут среди действительности, но удалены от нее более, нежели люди гражданского быта, чиновники, купцы, офицеры, священники. Вообще «специалист подобен флюсу, полнота его односторонняя», как верно выразился известный мудрец.

Государство обдумывает теперь не специальности, а более важную свою нужду – общее образование, тот процесс, которым вырабатывается образованное сословие. Задача огромного государственного значения. Специалисты на худой конец могут быть выписаны из заграницы, как это и делалось и до сих пор иногда делается, – но образованное общество из заграницы не выпишешь. Оно должно вырасти дома, оно должно быть национальным, оно – как стихия – должно создаваться в неизмеримо более огромном масштабе, нежели горсть специалистов. Если у нас установился взгляд, что человек, не прошедший высшей школы, недостаточно образован и ему нельзя поручить место, напр., акцизного или податного чиновника, то это странное суеверие, опровергаемое жизнью на каждом шагу. Оно возникло из неразличения, что такое наука и что такое образованность, из неуважения к природному разуму, из рабского преклонения пред книжной ученостью. В старину, при Сперанском, когда у нас почти не было средней школы или она была элементарна, когда университеты давали более общее, чем специальное, образование, тогда был смысл требовать высшего диплома для рядовой государственной службы, нынче же роли школ значительно изменились. Гимназия разрослась, вобрала в себя некоторые общие курсы старого университета, сделалась общедоступной, – университет же вместе с ростом наук разбился на специальности, приобрел многое в учености и потерял почти все в универсальности. Традиционное предпочтение специального диплома общему теперь держится уже как рутина. На самом же деле насколько необходимы сведущие специалисты, приставленные к практическому делу, настолько бесполезны и уже ни на что не годны малосведущие специалисты, болтающиеся без дела, отставшие от своей специальности. Эти юристы, служащие по акцизной или почтовой части, эти доктора или математики, дающие уроки истории и пишущие романы, все эти люди чаще всего с пониженным образованием в сравнении с теми, кто не тратил четырех-пяти лет на овладение специальными сведениями, оказавшимися потом ненужными. Мне кажется, теперь, когда мы в начале народно-культурного развития, мы еще можем позволить себе расточительность интеллигентных сил, но с каждым десятилетием это будет труднее допустимо, и наконец страна должна будет ввести строгую экономию в это высшее свое хозяйство. Нужно будет так устроить, чтобы средняя школа, самая продолжительная по числу лет, давала бы законченное общее образование, чтобы это образование считалось достаточным для всякого рода деятельности, кроме узкоспециальных, и чтобы узкоспециальное познание пользовалось привилегией лишь в своей, строго определенной области. При таком условии в так называемые высшие школы шли бы только люди определившегося призвания, которые действительно могли бы быть хорошими специалистами. Не было бы в высших школах той страшной толкотни и тесноты, которые очень часто парализуют самую возможность обучения. Если из задних рядов огромной, как площадь, аудитории не слышно профессора, если нет возможности спросить у него объяснения, если натуралистам приходится заниматься практическими работами по очереди, за неимением места в лабораториях, если профессорам приходится работать на две смены, переутомляясь во время экзаменов до одурения, то все это не просто нелепость, а нелепость губительная, убивающая самое существо дела, для которого пришли в школу. Получается учение «для проформы», насквозь фиктивное, полное недобросовестнейшего обмана. Студенты делают вид, что что-то знают, профессора делают вид, что верят им, и ставят удовлетворительный балл, и затем все это прикрывается, как фиговым листом, дипломом с огромною печатью и «правами». Молодые люди в погоне не за знаниями, а за этими правами теряют лучшие свои годы, отстают в общем образовании и выходят часто круглыми невеждами, чтобы занимать потом ответственные места. Вместо того чтобы обеспечить на этих местах присутствие действительно образованных людей, государство принуждено терпеть людей без знания и без развития, с фальшивою, так сказать, пробою. «Человек с высшим образованием», а на самом деле часто это жалкий недоучка, ищущий «хоть каких-нибудь занятий». Мне кажется, пора освободить школу и общество от ложного представления, будто специальное образование есть высшее образование, пора эмансипировать последнее от учености и вообще разграничить эти два понятия в политических правах. Если школьная ученость будет лишена исключительных привилегий вне своей специальности, то толпа учащихся отхлынет от так называемой высшей школы к великой выгоде и школы, и общества. В школе будет просторнее, в ней будут, наконец, действительно учиться, в ней специальные знания будет находить молодежь, действительно ищущая их. «А остальная толпа?» – спросите вы. А остальная толпа, без определенного призвания, без исключительного таланта, хорошо сделает, если останется при общем образовании и примется поскорее за практическую работу. Ей должно быть обеспечено хорошее общее образование и должны быть предоставлены общие права, причем сама практическая работа, сама жизнь должна давать отличия и преимущества. Решающим критерием в карьере образованных людей должен быть не диплом, а талант.

Труд как школа

О, если бы образованные юноши поскорее принимались за практическую работу! Какой бы это был выигрыш и для них, и для страны! У нас теперь молодежь учится почти до тридцати лет, все живя на родительской шее, на стипендиях или грошовых уроках. Не только детство, но и молодость проходят вне той школы, которая всего нужнее, вне школы производительного труда, без великого научения, как честно добывать хлеб. В деревне с ранних лет ребенок втягивается в жизненную работу, в возраст самый восприимчивый он изучает все подробности своего будущего ремесла. С ранних лет ребенок приобретает привычку к серьезному напряжению, охоту к нему, неутомимость. Не то у нас, где полжизни проводится за постылой (будемте откровенны) книгой. В бесконечных приготовлениях к жизни молодежь растрачивает свою свежесть, и самая способность к упорному труду атрофируется.

Мне кажется, государству следует хорошо поставить общее образование, для чего следовало бы не сокращать, а увеличить его объем присоединением общих университетских курсов. Гимназии следовало бы преобразовать в лицеи, дающие не ученость, но законченное образование. Обеспечив исключительным талантам специальные школы, следует поскорее сажать остальную молодежь за практическую работу. Отмените общие права специальных знаний – и молодежь сама попросит живой работы. Кто знает, – в числе глубоких причин так называемых «студенческих волнений» нет ли отчасти просто лени, просто скуки, органического отвращения к специальному обучению того большинства, которое по самой природе не имеет особого призвания? Может быть, молодежи инстинктивно хочется той работы, на какую она способна, хочется живого, производительного дела. Труд интересный, любимый, с которым сроднился, который наполняет жизнь, – его, может быть, не бросили бы ни для какой обструкции. Бросают обыкновенно то, что недорого.

Реформа средней школы… До какой степени ясно чувствуешь, что это реформа школы вообще, что гимназический вопрос решает и университетский, и народно-школьный. Средняя школа есть государственная по преимуществу; начальные училища могут быть предоставлены семье, общине, уезду, – высшие училища по природе своей международны, как международна в наш век сама наука. Но средняя школа, дающая не ученость, а образование, непременно должна быть связана с гражданским миросозерцанием страны, с теми культурными, нравственными началами, которые дают человеку духовный образ. Так как русский юноша есть прежде всего человек, то в образование его должно прежде всего входить то, что считается у нас человечностью, т. е. христианское представление о достоинстве, чести, долге, героизме. Затем, так как русский юноша – русский, в образование его должно входить то, что делает нас русскими: близкое знакомство с родным народом и родной страной. Далее, – так как русский юноша европеец, то в образование его должно входить и то, что делает людей европейцами, – возможно отчетливое знакомство с началами гуманной цивилизации, с основами литературы, наук и искусств Запада. Словом, средняя школа имеет предметом дать законченного гражданина, обладающего не глубиною знаний, но достаточною их широтою. Образование непременно должно быть универсальным, энциклопедическим, охватывающим всю сферу пытливости человеческой, дающим возможность образованному человеку сознательно отдаться той или другой специальной деятельности.

Если все это верно, то огромная ошибка загромождать школу какою-нибудь дисциплиною специального характера. Общеобразовательная школа не может быть ни филологической, ни математической, ни естественно-историческою. Пусть она будет университетом в древнем значении этого слова, пусть она дает начальные познания и в языках, и в математике, и в естественной истории, но по возможности так, чтобы все эти отделы были уравновешены и не душили бы друг друга. Большая ошибка глядеть на среднюю школу лишь как на ступень к специальной. Вовсе не то между ними отношение. Образованность совершенно самостоятельна и независима от учености. Если она ступень, то такая, через которую в случае нужды легко шагает истинное призвание. Великие ученые выходили или прямо из самоучек, как Фарадей или Эдисон, или из школ, не дававших им никакой подготовки. Если бы в течение курса образовательной школы у юноши открылось ясно выраженное призвание к чему-нибудь, то, мне кажется, не было бы расчета терять золотое время над формальным прохождением всей программы. Такого юношу следовало бы прямо вводить в его будущую специальность, разрабатывая самую мощную жилу его способностей, пренебрегая второстепенными. Талантливым специалистом нужно родиться, – и затем вся роль воспитания – не отвлекать его от цели, для которой он пришел в мир. Требование, чтобы все юношество поголовно проходило семилетний курс, несообразно с природой. Одному семи лет мало, другому много. Для людей исключительных, стремящихся как можно скорее к заветной области, семилетний искус может быть роковым. За семь лет призвание может заглохнуть; для призвания ведь тоже всего пригоднее эти годы ранней юношеской впечатлительности, когда душа жадно ищет свойственного ей хлеба и, часто не находя его, поглощает камни. Общее образование, способствуя некоторому развитию заурядных способностей, притупляет исключительные. Постоянно отвлекаясь в сферы чуждые, неинтересные, ненужные ей, душа переутомляется, и в специальной школе ей иногда недостает той свежести, того яркого вдохновения, которыми отличались обыкновенно самородки.

В одной высшей школе – в Академии Художеств, мне кажется, требование гимназического диплома уже доказало свою вредоносность. Мы имели ряд блестящих талантов, не получивших среднего образования. С тех пор как стали его требовать, ни число талантов, ни сила их не увеличились ни в какой сколько-нибудь заметной степени. Огромный мир народных дарований, мир бедняков, для которых даже средняя школа недоступна, был навсегда отгорожен от искусства. То же следует сказать о требовании гимназического диплома от музыкантов или актеров. Но и все науки – если взглянуть на них творчески – те же искусства, все требуют увлечения, таланта, и если для живописи или музыки нет необходимости подробно знакомиться со всеми музами, то же самое для химии или медицины.

Я уверен, что многие не согласятся с этой мыслью. Возможно ли полное развитие таланта при недостаточном образовании? Пусть Репин кончил только уездное училище, но, может быть, если бы он прошел еще гимназию, то вышел бы вторым Рафаэлем. Но я замечу, что так как неизвестно, что вышло бы с Ильей Ефимовичем в этом случае, то можно предположить и обратное, т. е., пройди он гимназию, из него не вышло бы и Репина. Если бы лучшие годы юности, с 12 до 19, он посвятил бы не рисованию, а латинским глаголам и алгебре, то, может быть, мы имели бы одним посредственным столоначальником больше и одним высокодаровитым художником меньше. Я далек от того, чтобы утверждать, что образование вредит таланту или что оно ему вовсе не нужно. Я говорю лишь то, что принудительное и слишком громоздкое образование может отвлечь природу юноши от более драгоценного процесса – художественного развития, именно в те годы, упустить которые гибельно. Я утверждаю также, что образование дело наживное, что был бы налицо талант, и он сам непременно найдет способы дополнить те сведения, какие ему действительно необходимы для полноты развития. Наши замечательные художники, конечно, немало работали над собственным образованием; отсутствие диплома не помешало ни Крамскому, ни тому же Репину сделаться художественными критиками; прекрасный язык их свидетельствует о всей полноте образованности, какая доступна.

Всем этим я хочу сказать одно: каждой развивающейся душе должны быть предоставлены средства развития, но нужно остерегаться, чтобы избыток или несвоевременность средств не сбивали ее с цели.

Заживо похороненные

Гоголь умер 43 лет, приблизительно в теперешний возраст А.П. Чехова, которого все мы считаем еще молодым писателем. Считаем не столько по возрасту, сколько по внутреннему предчувствию, что этот огромный талант едва тронут, что он должен дать и непременно даст в будущем целый ряд произведений той законченности и полноты, какая дается лишь под старость. Сорока лет Лев Толстой уже был автором «Войны и мира», но никто, конечно, и представить себе не мог, чтобы тем ограничилось его творчество. Великий талант был налицо, но жизненная работа его была на три четверти впереди. В 43-летний возраст Гончаров еще был только автором «Обыкновенной истории», не было на свете ни «Обломова», ни «Обрыва». Достоевский в 43 года не написал ни одного из своих великих романов. Тургенев не написал еще «Отцов и детей», «Дыма», «Накануне», «Нови». Таким образом, нет сомнения, что и 43-летний Гоголь не все сказал, для чего был послан в мир. Он унес с собой «какую-то великую тайну», говоря словами Достоевского о Пушкине, тайну роскошного расцвета замыслов, которые в средине жизни еще едва намечены. А так как перед самой смертью, в порыве меланхолии, Гоголь сжег всю работу своих последних лет, то мы знаем этого писателя совсем молодым и даже приблизительно не в состоянии судить, какая с ним вынута огромная умственная сила из русской жизни. Если прибавить к Гоголю погибшие еще более трагически великие таланты Пушкина, Лермонтова, Грибоедова…

Просто язык немеет от этой непостижимо-бедственной судьбы наших гениев. Можно подумать, что в нравственной жизни общества есть свои цветы и свои морозы и что самые нежные, самые благоуханные явления духа в иную эпоху губит тот тайный холод, то варварское неуважение к таланту, которое непременно найдет предлог, чтобы погубить великого человека, подвести его под жало клеветы, под пистолетную пулю, под случайность опасного труда. Уже на глазах Пушкина началась гибель весеннего расцвета нашей интеллигенции. Батюшков, Козлов, Языков, Веневитинов, Чаадаев, Баратынский, Дельвиг – прямо богатырское поколение по свежести чувства и благородству мысли, и вот один сходит с ума, другой слепнет, третий спивается, четвертый умирает от чахотки, пятый объявлен сумасшедшим, тот самый, что, по мнению Пушкина, «в Риме был бы Брут, в Афинах – Периклес». И общество, и природа как будто не выносили зарождающейся в России гениальности.

– Как это вы его не уберегли? – горько упрекал своих друзей Пушкин, узнав о смерти юноши Веневитинова.

Царь нашей поэзии не знал, что над ним самим уже закинута петля общественной низости, того «злорадства и предательства», которые отравляли жизнь не ему одному, а всем великим, хоть и не всех свели в могилу.

В самом деле, в грустные дни пятидесятилетия смерти Гоголя прилично вспомнить этот застарелый грех русского общества. Один старый публицист пишет, что общество наше, видимо, созрело. Тот самый Гоголь, за сочувственный некролог которому Тургенев был посажен на месяц под арест, этот Гоголь официально чествуется теперь всей Россией и циркулярно назван «великим писателем земли русской». Значит, мы созрели. Так ли, однако? То есть, конечно, до некоторой степени созрели – иначе было бы совсем непостижимо, что мы за народ. Но недаром, по какой-то злой иронии вещей, мы празднуем не только дни рождения наших великих людей, но и дни их смерти. Празднуем одинаково искренно, с одинаковым торжеством. Если бы не знать, что жестокость – часто только простодушие и равнодушие ко всему на свете, можно бы подумать, что эти запоздалые памятники великим людям, эти посмертные юбилеи являются выражением не горя, а некоторой радости общества, некоторого удовольствия сознавать, что беспокойный человек уже в могиле, что уже полвека, как тлеют кости его, что он уже до такой степени не опасен, что можно за это наградить его и памятником. Вы негодуете, читатель, – но право же, если вдуматься в обычное настроение и благородную природу русского обывателя, то…

Но поведем речь далее.

Талант и долголетие

В освободительную эпоху мор талантов как будто прекратился. Второе поколение великих писателей было долговечно. В шестидесятые годы мор продолжается только среди публицистов: слишком рано исчезают со сцены блестящие таланты Добролюбова, Писарева, Ап. Григорьева, Чернышевского, но беллетристы и поэты живут дольше прежнего. Чем это объяснить? Может быть, тут не простая случайность. Может быть, несколько смягчился нравственный климат общества – по крайней мере в отношении той мысли, которая умела благоухать. Гибли боевые таланты, разными терзаниями и заразами бывали измучены ближайшие к ним ряды художников – Помяловский, Некрасов, Мей, Щедрин, но чистое искусство уже чувствует себя свободнее в обществе. Великие художники, как Тургенев, Достоевский, Толстой, приобретают неслыханно высокое значение, как умственные вожди своего века, как представители русской цивилизации в семье народов. Говорят: «Любимцы богов умирают рано». Причина этому может быть та, что любимцы богов обыкновенно ненавидимы людьми, и боги стремятся поскорее освободить великую душу от теснящей ее толпы. Но если толпа наконец покоряется небесному посланничеству, великие люди, как послы в дружественной стране, заживаются долго. Достоевский, правда, не дожил до 60 лет, Тургенев умер 65 лет, т. е. оба все же не дожили одного или двух десятилетий, но потерять 20–30 % своих дней за право жизни еще не считается лихвенным процентом. Гончаров, державший себя как бы в мягком футляре, вдали от жизни, умер глубоким стариком. Группа беспечальных поэтов была еще счастливее: Тютчев, Майков, Фет, Полонский скончались в возрасте за 70 лет, а А. М. Жемчужникову, еще здравствующему, уже 80 лет. Чем беспечнее муза, чем выше Олимп, на котором отгораживают себя замечательные люди, тем, по-видимому, они ближе к богам и по долготе жизни.

Из этой маленькой справки возрастов уже ясно, что вопреки ходячему мнению гений по природе своей вовсе не хрупок. Будучи носителем жизни по преимуществу, как бы скоплением ее энергии, он предназначается для очень долгой жизни, что доказывается множеством примеров от Платона и Софокла до Гете и Гюго. Шопенгауэр, сам живший долго, утверждает, что великие люди не подвержены душевным болезням, а могучий мозг, как известно, в состоянии поддержать даже хилое тело. Если же, вопреки природе, великие люди иногда умирают плачевно рано, едва загоревшись в небе, как метеор, то причина этому – как в горении метеора – сопротивление холодной среды. Чтобы дополнить аналогию, следует прибавить, что, может быть, сам гений есть не что иное, как горение духа, вызванное чрезмерным сопротивлением атмосферы, в которую он попадает.

Огромное большинство писателей, как и обыкновенных смертных, умирают не естественной смертью, от несчастных случаев, болезней. Происхождение болезней до сих пор мистическое. При слишком бедственных условиях жизнь как бы ищет спасения в смерти, и оставшиеся силы ее становятся самоубийственными. Кто знает, что именно измучило Гоголя? Может быть, его собственное могучее воображение. Обыкновенные люди видят действительность как бы сквозь туман; люди одаренные видят ее во всей яркости ее пустоты. Зрелище тогдашней жизни, зрелище неисчислимых мертвых душ, сосредоточенное в мозгу писателя, как в объективе, могло обвевать его такою смертью, что он заживо зачах. С другой стороны, в лице Христа он видел человеческий образ, облагороженный до божественного совершенства, и душу писателя прямо тянуло вон из столь погрязшего в мертвечине тела. Тысячи видимых и безотчетных ран, тысячи давлений, не всегда ощутимых, могли в итоге довести этот впечатлительный дух до отвращения к жизни. Легко сказать: «периодическая меланхолия». Может быть, если бы жив был Пушкин (которого Гоголь прямо боготворил и которому приписывал все свои замыслы), если бы жили Грибоедов, Лермонтов, горячо любимый Языков, Дельвиг, Баратынский – все точно скошенные на корню какой-то темной силой, – если бы Гоголь был так счастлив, чтобы жить в семье великих сверстников, по подъему духа равных ему, то на него не напал бы тогда этот непостижимый страх смерти, сведший его в могилу, страх человека, оставшегося в пустыне. Может быть, и меланхолии никакой не было бы. Рубите один корень – хиреют и его соседи.

Творцы событий

Вывод отсюда, конечно, тот, что обществу необходимо беречь своих великих людей. Мы настолько цивилизованны, что продаем картофель или сало по тройной итальянской бухгалтерии, знаем, что такое «nostro» и «lоrо». Но есть экономия высшая, не свечных огарков, а той нежной, неуловимой первостихии, которая называется гением человека, духом расы. Эта первостихия способна накапливаться и тратиться, тратиться иногда безумно, хотя именно из нее овеществляется все, что мы имеем, до картофеля и сала включительно. Иногда говорят: гений не в количестве, а в качестве работы. Достаточно было Грибоедову написать одну пьесу, чтобы стать великим писателем. Так, однако, и количество работы, вносимой в общество великим мастером, много значит. Одна пьеса – один червонец, но умственный капитал общества, как и всякий капитал, составляется не из единицы, а из множества, из накопления, доходящего до избытка. Если бы наши деды сумели сберечь автора «Горя от ума», если бы он в течение двадцати или тридцати лет дал целый ряд блестящих классических комедий, если бы он развернул в них весь пафос негодования, всю остроту своей сатиры, – неужели вы думаете, что это не отразилось бы на тогдашних нравах, на общественном укладе того времени? Мне кажется, что один такой автор – предоставьте ему себя обнаружить – мог бы существенно повлиять на историю русского народа. Уже один он, например, мог бы ускорить на несколько десятилетий падение крепостного права. А ведь еще ранее Грибоедова, в еще более суровый век погибла, едва раскрывшись, не менее могучая сила Фонвизина…

Качество в искусстве – все, но как много значит и количество работы! Представьте себе, что рядом с Грибоедовым неутомимо трудятся титанические таланты Пушкина, Лермонтова, Гоголя, – ведь этакая дружина в самом деле могла бы сдвинуть тогдашнюю Россию с мертвой точки, сдвинуть несравненно более решительно и победоносно, чем это удалось сделать их же молодым попыткам вместе с напряжениями «людей сороковых годов». Кто знает, начнись у нас шумное просветительное движение всего двадцатью годами ранее, – может быть, не было бы и севастопольского погрома, не было бы той робости во внутренней и внешней жизни, какою отличалась вторая половина века и гнет которой чувствуется и теперь.

Не будем преувеличивать исторической роли писателей, но не станем и уменьшать ее. Вспомните роль Данте и Петрарки в их отечестве, роль энциклопедистов во Франции, немецкой литературы в Германии. Со времен Гомера и Гезиода, которые «сочинили» богов и своей героической поэзией отковали крепче стали духовное единство эллинов, с еще более глубокой древности, когда Пятикнижие Моисея явилось ферментом для благороднейших брожений в человечестве, – писатели, мыслители, поэты были истинными вдохновителями истории, в каком бы иногда пренебрежении она ни находилась. Наше общество может пренебрегать современными писателями, но оно во власти прежних, которым ставит монументы. Наши деды пренебрегали Гоголем и Фонвизиным, но покорялись французской литературе. В эпоху Шекспира и Мольера их недостаточно чтили, но были очарованы римскими классиками. Так или иначе, но дух народный всегда в плену писателей, назовите их боянами, трубадурами, поэтами, романистами, философами. Этот плен, конечно, есть лучший залог народной свободы, самый сладкий плен, какой возможен. Если народ от природы даровит и благороден, если есть в нем тяготение к высокому, то он окружает своих поэтов нежною заботою; они у него в чести, им предоставлены все средства сказать свои вещие слова. В таком народе разум и вдохновение являются реальною творческою силою. В сущности, не кто иной, а именно поэты – внушением своим – ведут войны и устанавливают законы. Они на вид легкомысленны, они говорят красивые слова, но в этом все. Волнуя тысячи сердец, они заставляют биться их, как челноки, ткущие ткань нового миросозерцания, новых вкусов. А в этом все. Но если народ не одарен от природы, если нет в его духовном облике той красоты, которою отличаются избранные породы, то присутствие гения в нем составляет драму, самую горькую, какая есть на свете. Драму и для гения, и для толпы. Благородный Чацкий задыхается в Москве; с его умом и сердцем он встречает «миллион терзаний», слагающихся в «горе» от ума. Но и грубая знать тогдашнего времени жестоко оскорблена Чацким. Этот острый ум и свежая, как кислород, совесть жгут старое общество, – не лечат его, не питают, а только жгут. Возникает не союз, как Гомера с его толпой, а борьба, в данном случае неравная. «Вон из Москвы!» Покорные этому грустному лозунгу все тогдашние таланты спешили вон из жизни. Но когда из общества отходит гений, с ним отходит возбуждающее начало. Дух общественный как бы засыпает, жизнь останавливается и, как стоячая вода, делается затхлой. В таком обществе есть и время, и пространство, но нет движения. Наоборот, только с нарождением гениальных людей начинаются события, и с нарождением не столько деятелей, сколько мечтателей. Собственно «воля» в обществе всегда есть, – недостает очаровательного «представления», которое направило бы волю к действию. Писатели, художники, философы, артисты – они истинные зачинатели событий, потому что только они владеют оплодотворяющим дух творчеством.

В чем сущность всякой великой вещи, литературной и философской? В том, что она всегда событие, и для самого автора, и в силу этого событие и для читателей. Великое произведение есть всегда некая эра в жизни автора; задолго до написания его он чувствует нашествие на себя какого-то особого духа, постепенно растущего, наконец требующего выхода. Писатель ждет этого настроения со страхом, как беременная женщина – родов, но и с тем же тайным умилением, с тою же нежною, тревожною любовью к тому, что явится. Каждый ребенок, сколько бы их ни было, событие, так и каждая истинно великая вещь. Она организуется в душе автора, как глубоко многозначительный акт его жизни, акт внутренний, исходящий из недр природы. В обществе неодаренном – редки великие образцы, редки вот эти события духа. Но как они ни тонут в океане обыденного, все же только они и воспитывают разум общества, – медленно или быстро, смотря по количеству капель, падающих на камень.

О молодежи и стариках

«Гибель богов» нашей гоголевской эпохи, вытеснение из жизни молодых талантов дает повод коснуться странного явления в нашем обществе – поклонения пред молодежью. В шестидесятые годы, которых я не помню, говорят, это поклонение доходило до комических преувеличений: «отцы», заслуженные и почтенные, искренно считали себя ничтожеством пред задиравшими нос розовыми студентами. «Дорогу молодежи!» – кричали тогда. Но та молодежь теперь уже состарилась, и пора бы с добродушием, свойственным старости, признаться, что презирать «старикашек», отцов своих, тогдашняя молодежь не имела права. «Отцы» дали все же, как-никак, эпоху великих реформ, выдвинули Тургенева, Достоевского, Льва Толстого. А их «дети», резавшие лягушек? Не скажу, чтобы они вовсе ничего не дали, но аванс почтения, взятый ими, еще до сих пор, так сказать, далеко не погашен гонораром.

Культ почтения пред молодежью поддерживается, мне кажется, искусственно теми второстепенными деятелями, которые ищут прежде всего успеха и заискивают перед толпой. Чувствуя, что честными средствами – талантом, знанием, серьезной работой – им не взять, эти господа страшно лебезят перед теми читательскими кругами, которые всего легче поддаются обману. Молодежь – излюбленная публика их, потому что у нее нет опыта, нет знания жизни, нет сложившихся прочно вкусов и убеждений. Молодежь всего легче поддается внушению, она восприимчива к чему угодно. И когда толпа молодежи слышит лесть, когда старые хитрецы смиренно склоняют пред нею общественные знамена, молодежь и в самом деле думает, что она много значит. На самом же деле теперь, сейчас она ничего не значит, как ничего не значат молодые всходы, пока они не созрели. Молодежи принадлежит будущее, как старикам – настоящее, и, право, такой дележ отвечает самой элементарной честности.

Что такое, в сущности, старость? Люди дурные и ограниченные в старости бывают необыкновенно жалкими. С одряхлением плоти выступает, как из рубища, отвратительная их сущность – животный эгоизм, и нужно много милосердия, чтобы искренно мириться со столь обездушенным, почти разлагающимся существом. Но другое дело – люди высокого духа. Старость для них, как для дорогого вина, состоит в беспрерывном раскрытии их прекрасной сущности, проглядывающей, как розовое тело из ветшающей ткани. Гоголь очень тонко заметил, что дурные люди делаются к старости злее, добрые – добрее. Для людей нормальных старость есть не только трата сил, но и накопление усилий, накопление искусства жить. В эпохи высшего совершенства человеческого типа – у древних язычников, древних иудеев и древних христиан – не молодость, а старость была предметом культа. «Старец» – это был род титула, ему были присвоены общественные почести. В присутствии старика, кто бы он ни был, юноша не смел садиться. Из старцев составляли сенат, правительство. Многовековой опыт очень разборчивых народов научил, что хорошая старость и мудрость – синонимы, что старчество – живая высшая школа, носитель гения всей породы.

Вообще старость сама по себе не может не считаться некоторым достоинством. Дожить до преклонных лет – это значит быть хорошей, крепкой породы и, сверх того, это значит проявить незаурядный разум, спасающий от тысячи опасностей и безрассудств. Если человек не истратил себя, как расточитель, если он донес и тело, и душу свою невредимыми до склона лет, это единственный неопровержимый экзамен его жизнестойкости и, если хотите, нравственной порядочности. Вы скажете, что старость есть сохранивший себя эгоизм, свидетельство неспособности пожертвовать собою обществу. Но еще Бог весть, чья жертва нужнее – мгновенная ли гибель иного юноши или многолетний труд человека, до самой старости отстаивающего свое знамя. Если верно, что победа принадлежит самоотверженным и храбрым, то оставшиеся на поле битвы – не все трусы. Из кричащей толпы молодежи три четверти не доживут и до пятидесяти лет; половина не дотянет до сорока. И погибнут не «за други своя», не на подвиге самоотвержения, а от пьянства, сифилиса, обжорства, истощения, от праздности и азарта, от крайней неряшливости тела и духа. Старость, во всяком случае, дает нечто законченное, тогда как преждевременная смерть всегда есть задача, брошенная на половине. Исключительные люди, доживающие до глубокой старости, ничуть не теряют ясности сознания. Напротив, они приобретают как бы совсем новое озарение, отблеск иного, нездешнего разума, к которому они близки.

Для меня лично умный старик – самый интересный собеседник, какой возможен. С юношей, который ничего не знает, о чем с ним говорить? Если он умен, он полон жажды знания, но знания, еще не приобретенного. Нужны долгие десятилетия, чтобы ум его созрел среди живых впечатлений действительности, в прикосновении с вековым разумом народным, в стихиях искусства, литературы, нравственных преданий, в кругу идей шестидесяти столетий нашей цивилизации. Это дается не сразу даже одаренным людям. Необходимо, чтобы человек самолично извлек огромный запас ощущений из жизни и углубил их до степени знания, проверенного и точного. Умный старик – сразу чувствуешь, что он страшно много видел и пережил, что нет чувства, нет мысли, на которые он сотни раз не откликался бы сердцем, не продумал бы их, не перестрадал. Поэтому у такого старика всякая мысль как бы заранее разработана вширь и вглубь, речь его обо всем содержательна и любопытна, это не черновик мышления, а нечто начисто переписанное. Умный старик – как умная книга: где ни раскройте ее страницы, она везде интересна. Таковы талантливые старые писатели, артисты, священники, генералы, купцы, крестьяне.

Нет сомнения, что, как и в древности, старики – самое рассудительное и самое снисходительное сословие в государстве. Говорю – снисходительное в смысле того великодушия, которое свойственно мудрости и которого недостает вместе с мудростью так называемой «пылкой молодежи». По всей справедливости именно старикам, вынесшим на плечах всю работу своего века, принадлежит первое место в жизни. Старики представляют собою естественный отбор; в общем они умнее и даровитее молодежи. Последняя, будучи не просеяна и не провеяна жизнью, должна оставить позади себя много слабых, глупых, распущенных, изуродованных особей, прежде чем заявит свое право на власть в обществе.

Бережение сил

Если интересны вообще умные старики, то в какой безмерной степени интересны люди гениальные, дожившие до старости! Их немного таких, но тем драгоценнее их присутствие в обществе. Не говоря о Гете, случайные мнения которого в последние его годы дали возможность незначительному его собеседнику составить одну из интереснейших книг в мировой литературе, – не говоря о прекрасной старости многих других, вспомним наших великих старцев – Тургенева, Достоевского, Льва Толстого. Вместе с возрастом эти писатели входили в новое, особенно серьезное, особенно глубокое настроение. Если мелкие звезды закатываются незаметно, исчезая во мгле еще далеко до горизонта, то солнце именно к концу дня кажется наиболее величественным; закат для него – самый значительный, самый торжественный момент дня. Жизнь великого человека пред естественной кончиною встает во всем ее историческом значении. Подумайте, например, об авторе «Войны и мира», которого драгоценные дни Господь еще раз милостиво продолжил. При его могучей впечатлительности, при его способности все видеть и все понимать, – подумайте, что значило прожить семь десятилетий сознательной жизни? Человек, который родился в век Пушкина и Лермонтова и был их современником, который вырос в культуре тридцатых годов, в глухое время крепостного права, в стародворянской семье, человек, который отчетливо помнит почта все царствование Николая I и переживает уже четвертое царствование, человек, который не в книгах читал, как мы, а лично участвовал в давно забытых войнах на Кавказе и под Севастополем, – человек, лично переживший всю великую драму освобождения крестьян и в ней участвовавший, – друг старых славянофилов и западников, перед которым прошла вся плеяда тургеневского века… Какой это огромный жизненный опыт, и при чудесном даре проникновения в дух вещей – какая работа мысли! Если иной молоденький доцент в двадцать пять лет имеет уже степень «доктора истории», то сравните с ним этого глубокого старца, жившего столь долго! Такие люди живут не праздно. Тургенев, Достоевский, Толстой – они первые на глазах наших ввели Россию в семью народов как равноправного члена, они первые от имени народа русского внесли в человечество дар, от которого гордая цивилизация не отказалась. И не лишено значения то, что величайшая в этом отношении заслуга принадлежит самому старому из названных писателей. Я уверен, что тот же подвиг выполнило бы с не меньшим блеском и поколение Пушкина, Лермонтова, Грибоедова: силы этой молодежи были безмерны, но судьба не дала им просто времени, просто жизни. Они обнаружили лишь качество своего гения и не успели обнаружить количества его.

Возвращаюсь к спору между молодежью и стариками. Я сказал бы молодежи: – Пока вы молодежь, вы – ничто, как едва поднявшиеся колосья без зерен – еще только солома, а не хлеб. Вся ценность молодости обнаружится лишь в зрелых людях и стариках. Не спешите же кричать о своем достоинстве; сначала докажите его, а для этого нужна долгая жизнь. Честный юноша, желающий не украсть, а заслужить честное имя, со страхом и трепетом глядит на подвиг жизни, предчувствуя, что он не легок. Он очень труден, гораздо труднее, чем всякое представление о нем, и единственное, что делает его одолимым, – это если он разложен на долгие годы.

Позвольте еще прибавить вот что. Если только честная старость доказывает право на уважение, то долг стариков – всеми средствами доводить молодежь до честной старости. Если даже великие таланты теряли половину и три четверти своего значения, не дожив до полноты возраста, то раннее сошествие со сцены молодых сил – самая гибельная трата, какая возможна. Поднявшимся, заколосившимся всходам должно быть обеспечено правильное созревание. «Отцы», родившие «детей», должны еще раз выходить их до окончательного их гражданского рождения. Дав детям бытие, необходимо дать и зрелость. С молодежью очень много возни, даже с простонародною молодежью, но что делать. Приходится ухаживать и за домашними животными, и за растениями, ухаживать со всею нежностью и вниманием, на какие хозяева способны. Хотите урожая в будущем, обилия плодов земных – не жалейте труда, искусства, бессонных ночей, тревоги. Насколько противно фальшивое подделыванье под вкусы молодежи, гадкая погоня за популярностью, настолько необходима серьезная забота о нравственных и физических условиях, при которых молодая душа растет, забота о солнце, воздухе, влаге, тепле, просторе, обо всем, чего требует не каприз, а сама природа. Мы счастливы и горды, что нашими современниками были великие старики, имена которых не умрут. Надо и детям подготовлять то же счастье, оберегая «долготу» их лет. Очень многие замечательные люди в юности приводили в отчаяние своих родителей, но зрелый возраст доказал, что они сбережены были не напрасно.

Нравственное движение за границей

Этика и свободомыслие

Нравственное движение на Западе преследует, в сущности, те же цели, что и церковь, но исключительно светскими средствами. Казалось бы, обе стороны должны были бы вступить в союз между собою, но присутствие там и здесь крайних элементов мешает этому. Так называемые «свободомыслящие» иногда не хотят и слышать о сближении с церковью. Эта нетерпимость осуждается этическим союзом, как это ясно сказалось, между прочим, на конференции, созванной секретарем союза д-ром Ф. В. Ферстером. Один «свободный мыслитель» упрекал этическое движение в том, что оно стремится к примирению с церковью. Член союза г-жа Альтшуль нашла нужным ответить на это обвинение. «Потому только, что г. Ферстер говорит с жаром и с симпатией о религиозной идее, его нельзя упрекать в приверженности к клерикалам. С каких пор горячность убеждения, интерес и симпатия к религии называются клерикализмом? Мои чувства свободно мыслящей мне дороги, но я никогда не считала свободную мысль сплошным отрицанием всего. Основываясь на естественной истории творения, свободная мысль действительно делает человека гражданином Вселенной и дает множество импульсов к добру. Но при всей моей любви и уважении к свободной мысли, я не могу быть слепой и глухой ко всему, что думает и чувствует мой ближний. Уважение, с которым мы, этики, относимся к религиозной жизни, дает ей новую жизненную силу, без которой она постепенно угасла бы. Этические союзы стремятся делать людей „добрыми” ради того, чтоб они сделались счастливее. А если так, то можно ли пренебрегать тем, что служит источником счастья для множества людей?»

«Есть много свободных мыслителей, убежденных в том, что нет никакой нужды давать жизни религиозное объяснение. Им кажется, что это выдумка священников. Мне, напротив, желание давать жизни сверхъестественное объяснение кажется потребностью, так глубоко укоренившейся в человеческой душе, что многие люди, наверное, продолжали бы верить в сверхъестественную силу, управляющую их судьбой, и в том случае, если б все священники разом исчезли с лица земли и если б наше познание природы дошло до такой ступени развития, при которой совсем не оставалось бы для человека неразобранных загадок».

«Роль этика не может, стало быть, заключаться в том, чтоб заглушать религиозное чувство. Напротив, он должен следить за тем, чтоб этот источник счастья оставался чистым. Если религиозное чувство, как мы надеемся, будет развиваться в глубину, вероятно, в будущем оно разобьет общество на небольшие группы, в которых и будет культивироваться и чтиться, как чисто индивидуальное убеждение, тогда как культура этики, могущей соединять людей всяких религиозных воззрений, будет все более и более связывать общие интересы».

«Терпимость не есть только снисхождение. Она есть ласковое усилие понять мысль другого человека. Мало признать за другими право быть другого мнения. Надо усилием ума понять это чужое мнение, освоиться с чувствами, с образом мыслей других людей настолько близко и интимно, насколько это может позволить нам собственный образ мыслей и наши собственные чувства. Такова терпимость этика. Надо пожелать, чтоб таковой же сделалась и терпимость свободомыслящего».

«Мы присоединяемся к этим словам, – говорит г. Ферстер. – Если мы хотим приобрести людей для того, чтоб организовать возвышенное общество, говорит один из корреспондентов „Ethical World“, мы не должны начинать с осмеивания наших ближних и их прошлого».

«Всегда надо судить о христианстве, – говорит Stanton Coit, – по его лучшим авторам, по трем первым Евангелистам, по св. Павлу, св. Августину, св. Фоме Аквинскому, Мартину Лютеру, Тейлору, Неандру и другим вместо того, чтобы судить о нем по плохим и наименее развитым писателям. Что касается самих христиан, мы должны судить о них по лучшим образчикам человечества. Не будем приписывать христианству ошибок, вызванных эгоизмом некоторых христиан. Не будем смешивать религию с ее представителями и не будем осуждать ее за их ошибки, как это делали Шелли и радикалы. Следует читать лучшие речи великих проповедников и посещать лучшую из ортодоксальных церквей (la meilleure église ю orthodoxe) по меньшей мере двенадцать раз в год. Это лучшее средство для того, чтоб поддерживать дружбу с ортодоксами, которые будут любить нас и доверять нам так же, как и мы им».

«Мы ведь не сражаемся за убеждения: важные задачи настоящего указывают на то, как важно, как необходимо деятельное сотрудничество людей, мужчин и женщин, каковы бы ни были их религиозные убеждения. Нетерпимость и гордость, вызываемая различием исповеданий, исчезают именно в этом примирении людей на почве человечности, в этом союзе, где люди научаются уважать друг друга, не спрашивая, из какого источника всякий почерпает свое вдохновение. Величайший из наших свободных мыслителей, Лессинг, убежден в том, что только нравственные качества того, кто будет носить настоящее кольцо, дают возможность узнать его, а никак не словопрения и не ссоры из-за различия во мнениях. – Это желание согласия не делает нас мрачными. Относительно многих печальных сторон западной церкви мы радикальнее свободных мыслителей».

«Основывая для жизни и для воспитания светскую этику, мы отнимаем этим у западной церкви ее основание и мы избавляем народы от страха перед свободной мыслью. Именно потому, что большинство свободных мыслителей, и наиболее выдающиеся между ними, держались только отрицания вместо того, чтоб создать новую веру и философию, – множество людей осталось и до сих пор привязанными к церкви, многие возвращаются к ней, а правительства и педагоги колеблются объявить религию частным делом каждого».

«Но, скажут мне, как же с такими мыслями можете вы надеяться соединить между собой верующих? Признает ли верующий светскую этику? – Да. Это только вопрос времени, так как светская нравственность столь же необходима верующему, как и свободомыслящему. – Почти везде западная церковь мирится с политикой насилия и милитаризма. В женском вопросе она защищает патриархальный взгляд. В законе относительно развода она стоит за узкое и тираническое отношение к этому вопросу. Ясно, что верующим нужен верный, надежный руководитель для того, чтобы приложить их древние принципы к задачам современной цивилизации. Ведь и верующему приходится в настоящее время считаться с важными столкновениями нашего времени; эти столкновения потрясают и его совесть и мучат его. Церковь не может противиться светской этике, если она серьезно смотрит на свое пастырское призвание. В отдельных случаях это уже и встречается. Французское католичество, в лице одного из своих выдающихся представителей, выразило недавно свое восхищение по поводу педагогических учреждений господ Pécaut и Buisson».

Нравственное движение и благотворительность

Феликс Адлер, один из первых проповедников этической культуры, развивал следующие мысли на конгрессе американских обществ.

Этическое движение, говорит он, должно прежде всего пробуждать сознание необходимости социальных реформ. В высших и низших классах общества многие живут в полном равнодушии, не чувствуя ни своей ответственности, ни своего сообщничества в несчастьях настоящего времени. Прежде чем мы будем в состоянии рассчитывать на содействие значительной части общества в деле преобразования, надо развить и углубить в обществе нравственные потребности. Это лучший ответ, говорит Адлер, тем, кто упрекает наше движение в том, что оно не действует на практике. Воспитание народной воли, а не благотворительные общества, – будет иметь глубокое и целительное социальное действие. Усилия добиться уменьшения рабочих часов и развитие организации рабочих пропадают даром из-за тысячи мелких недоразумений и препятствий, которые можно победить только путем интеллектуального и нравственного воспитания народа. Тот, кто хочет излечивать причины, а не отдельные симптомы социальной болезни, должен требовать многого от доброй воли и чувства справедливости людей, которых никакой благотворительностью не изменить, пока они живут в настоящих условиях и привычках их жизни и мысли. Истинная задача этического движения – приобретать сторонников социальной реформы, влияя на людей нравственно.

Почему же этические союзы принимают такое деятельное участие в делах благотворительности? Во-первых, потому, что врач, желающий исцелить болезни в корне, никогда не пренебрегает возможностью и утишить хоть на несколько мгновений страдание; во-вторых, потому, что деятельность этого рода представляет хорошую школу социального изучения для тех, кто ей предается. Поэтому мы и стараемся устраивать деятельную благотворительность таким образом, чтоб она служила поучением для занимающихся ею, а не поощряла необдуманность тех, кто дает милостыню.

Этические союзы стоят еще далеко от общественной жизни, но они представляют случай сообща исследовать великие задачи и грозные явления, которые со всех сторон обволакивают и терзают нашу кажущуюся цивилизацию. Не заслуживает ли это деятельной поддержки со стороны умных мужчин и серьезных женщин?

Сколько родителей томится тревогой в момент, когда приходится подвергать молодого человека опасностям и соблазнам городской жизни! Пусть же они радостно приветствуют наши союзы, которые укрепят в молодом человеке чувство долга, осветив его в его сознании. За исключением некоторых курсов, жизнь не дает того, что мы предлагаем; не дает этого ни университет, ни академия художеств, ни технические институты, ни клиники, ни военные школы. Молодые люди не посещают проповедников и не руководствуются в жизни религиозным наставлением. Видимо, чего-то недостает этой молодежи, даже тем из них, которые в семье получили прочное нравственное воспитание. Надо оплодотворить новыми идеями это воспитание, данное семьей; надо пробудить в молодежи, вместе с отвращением к эгоизму, деятельное желание принимать постоянное участие в борьбе против этого эгоизма. А решение содействовать очищению человечества очищением самого себя – будет прекрасным идеалом, который даст юноше серьезность и степенность, которые будут сопровождать его среди всех столкновений страстей, мнений.

Нравственное движение вне союзов

В «Volkswirtschaft Mitt напечатано интересное письмо о торговом положении Новой Зеландии, прочитанное на митинге английских фабрикантов. В этом письме из Новой Зеландии говорится, что колония эта не обращалась к английским торговым домам ввиду того, что немецкие фабриканты лучше удовлетворяли ее. Очевидно, обладание колонией не то же, что экономическое господство на колониальном рынке. Страна может разориться экономически, несмотря на огромные колониальные владения и на могущественный флот, потому что пушки и политический «престиж» могут оказаться недостаточными для того, чтобы обеспечить сбыт ее товаров.

Лорд Фаррер, президент английского «клуба Cobden», доказал эту истину путем убедительных статистических данных.

В статье, озаглавленной «Le commerce suit-il le pavillon?», он восстает против нелепого шовинизма нашей эпохи, по которому выгода одной нации покоится на ущербе, причиненном другой. Он разбирает далее, опираясь на экономическую историю предыдущего века, следующие вопросы: правда ли, что необычайное развитие английской торговли во второй половине этого столетия вытекает из расширения «всемирной Империи»? Зависит ли наш рынок от политического влияния? Исключены ли мы из торговли там, где не развевается наш флаг? Есть ли повод думать, что увеличение политического и торгового могущества других стран вызывает упадок нашей торговли?

Вот как отвечает лорд Фаррер на эти вопросы, со статистическими документами в руках. «С тех пор как наше политическое влияние распространилось на Египет, наша торговля в этой стране очень слабо развилась. Следовательно, нет необходимости подчинять страну нашей политической власти, когда мы хотим вести с ней торговлю. Торговля Англии с заграницей втрое превосходит ее торговлю с подвластными ей странами. Эта пропорция не изменилась, несмотря на необычайное распространение английского владычества во второй половине столетия… Говорили, что торговля наша находится в зависимости от могущества нашего флота: история последних пятидесяти лет опровергает это ходячее мнение. Торговля не следует за флагом; она следует за установленными ценами. Успех нашей торговли зависит не от национальности наших коммерсантов, а от качества и деятельности нашего торгового производства. Издержки, которых требует политика насилия, издержки на гигантские вооружения с целью защиты наших «владений» нисколько не возбуждают и не возвышают ценности и искусства нашего производства. Еще менее будет экономических выгод, если наша политика приведет нас к войне с Францией, Россией или Германией. Не найдется достаточно обширных рынков для того, чтоб уплатить наши военные издержки и в том случае, если мы выйдем из войны победителями».

«Все факты за то, что увеличение империи ничуть не стоит в связи с расширением нашей торговли. Торговля зависит от других условий; поэтому зависть наша к увеличению других государств совершенно неуместна. Если даже они устроят таможни в своих владениях, мы пройдем через это там, где наша торговля представляет внутренний залог успеха. Цивилизуя иностранные территории, могущество торговли будет во всяком случае увеличиваться к выгоде наших индустриальных продуктов. Чтоб избежать ссор, желательно, конечно (и это было бы лучшим ответом на манифест Царя), чтоб правительства соединились с целью разрешить во вновь занятых территориях свободную экономическую конкуренцию всех торговых наций. Тогда не было бы причины продолжать эту погоню за политическим и территориальным могуществом. На взаимных отношениях покоится экономия всего мира. Торговля, которая будет служить к процветанию других наций, будет содействовать и нашему прогрессу. „Мир на земле, и да будут люди счастливы!“ Таков должен бы быть девиз международной торговли, в наши дни более, чем когда-либо».

Академия мира

В газете «Nation» профессор фон Бар из Геттингена обсуждает манифест Царя и доказывает, что третейский суд невозможен там, где его не поддерживает мнение образованного общества. Это мнение не может создаваться ежедневной прессой, подчиняющейся влиянию партий и правительств. Следует организовать международную академию, где люди независимые излагали бы правительствам и народам факты, относящиеся к каждому столкновению. «Такая академия могла бы не только подавать свое мнение по требованию правительства – что чрезвычайно важно для поддержания мира, – но она могла бы выражать свое мнение по просьбе представителей народа относительно вопроса, который еще не привел к острому столкновению правительств. Эта академия могла бы, если б ей были даны средства наводить справки на месте, освещать общественное мнение отчетом, который она издавала бы по собственному почину; она подбодряла бы этим же и правительства к тому, чтоб они предпринимали своевременные предосторожности. Сколько противоречий видели мы в отчетах о делах Армении и Крита! Сколько раз мы видели, что влиятельная печать страны отказывается верить официальным отчетам другого государства (например, отчетам консулов Востока). Может быть, можно бы избегнуть несказанных бедствий, если б общественное мнение могло пользоваться верными сведениями и точными отчетами». Все это можно применить и к внутренним вопросам цивилизации. Везде чувствуется недостаток в центрах для правильной оценки фактов; чем острее становятся столкновения контрастов, тем настоятельнее чувствуется необходимость соглашения. Профессор Ферстер на конференции в Берлине заявлял о необходимости устройства такого рода центров, в которых со всею серьезностью обсуждались бы события. Затем ораторы, с должного разрешения, просвещали бы общественное мнение полученными выводами. Простая академия мира не могла бы удовлетворить этой задаче. Как показывают недавние события, вопросы нынешней политики тесно связаны не только с вопросами экономическими, но и с вопросами нравственными. Такая академия должна была бы быть только отделением «Академии для преобразовательной интеллектуальной работы», создание которой проектируется этическим союзом.

Народные университеты во Франции

По инициативе г-на Deherme в Париже возникло общество народных университетов и «La Coopération des ideés» – журнал, редактируемый г. Deherme. Вот что говорил Temps о вновь возникшем обществе: «Общество народных университетов возникло без шуму, без треску. Оно, впрочем, представляет не что иное, как естественное и логическое развитие идеи, которая вызвала уже несколько лет тому назад создание журнала „La Coopération des ideés“. Энергичному и преданному делу социального прогресса человеку, г. Deherme, удалось открыть в Ст. – Антуанском предместье небольшую залу, – не очень элегантную, не очень комфортабельную, но что гораздо лучше – очень переполненную каждый вечер. В ней собираются люди всех воззрений и всех исповеданий и в присутствии чрезвычайно внимательной аудитории говорят о вопросах, которые как нельзя лучше известны им. За конференцией следует беседа, в которой принимают участие все присутствующие. Было бы удивительно, если б к концу вечера несколько верных мыслей и ясных понятий не прибавились бы к познаниям молодых и зрелых людей, которые идут туда за поучением. Можно ли было удовлетвориться этой маленькой залой с ее деревянными скамейками, ее печкой и несколькими книжными полками? Deherme думал иначе и хорошо сделал. Он думал, что можно питать более честолюбивые замыслы и попробовать, с более широкими средствами, распространять свое влияние. Он обратился к добрым чувствам тех, кто с уважением относится к народному образованию и кто считает, что народное образование после школы весьма необходимо для свободной демократии, которая желает оставаться свободной. Он пригласил некоторых лиц соединиться с ним и предложил общую программу, которая не касается никаких догматов и доктрин и главная мысль которой есть распространение в народе нравственности, красоты и истины».

«„Часы досуга“, – говорится в уставе нового общества, – очень скучны и даже опасны – одинаково для рабочего, чиновника и крестьянина, если у них нет охоты к серьезному и здоровому чтению; а между тем здесь они могут проводить эти часы не только приятно и достойно, но и пользоваться ими для своего развития физического, умственного и нравственного, то есть для своей социальной эмансипации». Такова цель общества: сделать то, чтоб досуг работника служил к его возвышению и развитию в нем его человеческого достоинства, вместо того, чтоб служить, как это часто случается, и без его вины, к уничтожению всего, что есть в нем лучшего.

Средства в народном университете разнообразны. Прежде всего преподавание курсов и лекций; но нужно, чтоб преподавание чередовалось и с развлечениями. В народном университете, кроме зал, предназначенных для уроков различных учителей, предполагается музей, зала для спектаклей, зала для фехтования и гимнастики, зала для бесед, библиотека, всегда открытая, кабинет для консультаций врачебных, юридических, экономических, ресторан, комнаты для молодых людей и пр. и пр. Могут подумать, что слово университет не годится для обозначения всего этого. Но я не нахожу этого. Университет, по своему определению, есть место, в котором преподается всем доступная сумма знаний известной эпохи и средства к исследованиям, которыми располагает эпоха. Народный университет есть место, где народ может найти соединение всех элементов нравственности, культуры и развития индивидуального и коллективного.

Женщины приглашены к участию в этом деле. Они постараются улучшать своими посещениями, советами, дружеским отношением участь семейств, главы или члены которых придут в народный университет за тем, что он обещает своим посетителям. Сколько между нашими студентами добрых желаний, которые ищут себе применения! Сколько готового усердия, которое не знает на что истратиться! Сколько разбросанных начинаний, которым недостает только центра и связи. Народные университеты будут местом соединения этого самопожертвования и энтузиазма».

«Для того чтоб родиться и жить, им нужны средства и убежденные сотрудники. Они найдутся. Найдутся в большем или меньшем количестве, для начала, но не может быть, чтоб они не нашлись. Складчины, пожертвования, завещания придут на помощь. Что касается людей – они уже налицо. И они готовы работать». «Общество, – говорится еще в уставе, – не будет ожидать возможности сделать все, что оно хочет, и будет делать то, что оно может».

«Вслед за первым народным университетом Франции в Ст. – Антуанском предместье остальные возникнут в подражание ему и как бы по его призыву. Первый народный университет будет скромным или роскошным, смотря по собранным средствам, но во всяком случае он будет». Такова формула г-на Deherme, которую я нахожу прекрасной.

В сборнике общества его уставу предпослано следующее предисловие:

«Наше честолюбие велико: мы желаем истины, красоты и нравственной жизни для всех; мы хотим, чтоб и народ пользовался этими благами, принадлежащими человечеству: мы хотим, чтоб, как солнце, светящее для всех глаз, свет учения встал для всех умов».

«Мы хотим настоящей цивилизации, которая не оставляет позади себя большинство людей, цивилизации, которая не будет делом и выгодой для некоторых, а такой, к которой все призваны и в которой все одинаково принимают участие».

«Наше общество не проповедует никакой особенной доктрины политической, религиозной или философской. Его задача – высшее образование народа и его эстетическое воспитание. Оно воздерживается от всякого прозелитизма и исключает только исключения. Оно не хочет, разделяя и озлобляя умы, воспитывать членов партий; оно хочет воспитывать людей, соединяя их в искреннем искании истины и добра, в наслаждении прекрасным. Дух, оживляющий нас, – свободный дух».

«Часы досуга рабочего, чиновника, крестьянина – самые скучные и опасные часы для них; а между тем их можно употребить не только приятно и достойно, но и воспользоваться ими для своего развития физического, умственного и нравственного, т. е. для социальной эмансипации».

«Мы противопоставим свои народные университеты кабакам и cafe-concert’aм.

Народный университет должен заключать в себе:

1. Залу для лекций и курсов для высшего образования.

2. Залу для курсов отдельных обществ для второклассного обучения.

3. Вечерний музей с реальными промысловыми профессиональными курсами.

4. Залу для спектаклей.

5. Залу для фехтования и гимнастики.

6. Залу ванн и душей.

7. Салон для беседы.

8. Библиотеку, всегда открытую.

9. Лабораторию.

10. Кабинет для консультаций врачебных, юридических и экономических.

11. Аптеку.

12. Ресторан трезвости (tempérance).

13. Несколько меблированных комнат для отдачи внаем молодым людям всех сословий.

14. Образцовую школу для народных воспитателей.

15. Справочное бюро и т. п.»

«Мы надеемся организовать в хорошую погоду научные и эстетические экскурсии, посещения музеев или просто дружеские прогулки. Университеты будут распространять свое влияние и на семейства своих членов, на их жен, детей, подмастерьев, слуг. Они будут стараться не только об улучшении их положения с помощью всякого рода союзов, но будут стремиться и к облагорожению и улучшению домашнего очага. Деятельность университета в этом смысле будет предоставлена дамам, состоящим в комитете. Наше обучение будет сердечное. Его сила, плодотворность и могущество будут заключаться в том, что в наших университетах народ будет чувствовать себя дома, в семье, в кругу искренних друзей. Мы обратимся к душе. Преподавание наше будет жизненно. Мы сольемся с народом в его удовольствиях, в его трудах, в его страданиях. Молодым поколениям мы дадим таким образом побуждение к деятельности и смысл жизни, который возвысит их. Мы восстановим социальное согласие, водворяя справедливость. Желая создать людей покорных, создают возмущающихся; мы хотим воспитать людей свободных с здравыми суждениями, хотим во всех развить привычку к размышлению и критике. Но общество наше не будет ждать возможности сделать все, что оно хочет, и будет делать то, что оно может. Оно примется действовать сейчас же, постоянно и всякими путями. Это будет лучшим свидетельством его жизненности и силы. Оно должно будет не терять из виду того, что главная задача его – устройство образцового народного университета, настоящего дворца для народа. Это самое трудное. Но раз возникнет один такой университет, остальные явятся всюду. Франция – страна энтузиазма. Дело нуждается в больших средствах и особенно в большом количестве преданных ему людей. Мы уверены в том, что не будет в них недостатка. Впрочем, мы рассчитываем привлечь их сочувствие и их усилия к нашему делу не тем, что мы будем говорить, а тем, что мы будем делать».

«Общество наше есть общество деятельности, деятельности терпеливой, методичной, упорной и глубокой. Оно соединится со всяким школьным союзом, который будет ему предложен обществом обучения. Если же это предложение не последует, оно возьмет на себя инициативу, как только это будет возможно. Стремления общества разбросаны, надо их свести к одному и дать им организацию. Мы выработаем мало-помалу, с помощью всех, методу народного образования.

Состав комитета:

Председатель: г-н Габриэль Сэайль, профессор Сорбонны.

Вице-председатели: г-н Дельбэ, директор свободной коллегии социальных наук, и г-н Анри Мишель, профессор Сорбонны.

Главный секретарь: г-н Жорж Дегэрм.

Комитет пропаганды считает в рядах своих избранное общество литераторов и пишущих женщин, публицистов, профессоров, инспекторов университета, военных в отставке и т. д. Это все те лица, имена которых мы привыкли видеть во главе всякого великодушного и демократического предприятия. Несколько выдержек из устава познакомят с характером и задачей основанного общества.

1. Общество народных университетов основано для того, чтобы организовать и развивать высшее образование и нравственное воспитание народа во Франции.

2. Общество предполагает основать по народному университету в каждом большом городе Франции и прежде всего в Париже; оно предполагает везде организовать группы для высшего народного образования, издавать лучшие лекции и распространять их, основывать библиотеки, читальни и передвижные музеи для всех существующих групп.

3. Общество не имеет никакого характера политического и религиозного.

4. Наименьший годовой взнос – шесть франков.

Местопребывание общества находится в Париже, 17 ruе Paul-Bert».

Этическое преподавание

Анекдоты и биографии, особенно для младших детей, очень полезны. Но их недостаточно для того, чтоб дать понять детям отношения, которые соединяют их с их ближними. Конечно, рассказы о хороших поступках, о великих деяниях, совершенных другими людьми, всегда подействуют на сердце; но не надо слишком долго занимать детей рассказами о том, что делали другие. Надо показывать им, как сами они могут быть любящими и великодушными и как часто это бывает трудно. Способность проникать в души других приобретается навыком и упражнением. Учитель должен воспользоваться для этого детскою наблюдательностью, развивать ее и направлять на людей, вместо того, чтоб останавливаться исключительно на животных и растениях. Только таким образом ребенок почувствует все тонкие красоты Евангелия. Вот пример. Детям на уроке Закона Божия говорят, что Иисус Христос дружил «с мытарями и грешниками». Дети озадачены. В школах сторонятся от лентяев и непослушных. Разве учителя и родители не советуют им сторониться от сидящих «на последней скамейке»? – Я спросил как-то детей: «Есть ли у вас в классе дерзкий, невоспитанный и ленивый ученик?» – «Есть». – «Как же вы относитесь к нему?» – «Мы не говорим с ним и не играем с ним; мы даже не смотрим на него!» – «И вы думаете, что он сделается от этого лучше?» Дети погрузились в размышление. «А не думаете вы, что он сделается еще более дерзким? Разве каждому из вас не нужна дружеская рука, доброе ласковое слово, как цветку нужно солнце?» Я постарался дать детям почувствовать, каково должно быть душевное состояние мальчика, от которого все отвернулись, и был обрадован, когда они, по собственному побуждению, придумали и предложили действительные средства для того, чтобы исправить своего товарища. Теперь им будет понятно и то, почему Христос искал общества мытарей и грешников.

Школьная жизнь представляет много случаев для пробуждения такта и психологической наблюдательности. Начиная с отношения детей к учителю. Как живет этот человек, что он ощущает, когда изнемогает под тяжестью непослушания своего класса? Какими знаками внимания, какой деликатностью может класс выразить свое почтение к тяжелому призванию этого человека?

У детей столько же склонности к этим добрым чувствам, как и к дурным шалостям. Надо только не поощрять их небрежность и показывать им, сколько человеческого счастья им доверено.

Мы говорили также о борьбе с пьянством и о различных формах нравственного спасания людей. Как, например, спасти гневливого человека, находящегося во власти этой ужасной страсти? И здесь надо жертвовать собою, то есть владеть собою и подавать пример терпения. Как спасти лжеца? Стараясь из всех сил заставить его говорить правду. Все это особенно важно для детей, которым приходится воспитывать своих младших сестер и братьев.

Самое главное – никогда не пытаться действовать на детей отвлеченными моральными истинами, а представлять им примеры, сравнения, факты из действительной жизни. У меня в классе были дети евреев, христиан и свободно мыслящие. При таких условиях было легко учить их терпимо относиться к тем, кто думает иначе, чем они. С этой целью я говорил им о культе «Скрипада» (святые следы шагов Адама на Цейлонском пике). Этот след ступни на камне служит предметом культа самых разнообразных религий. Буддисты говорят, что это след ноги Будды, явившегося туда затем, чтоб разогнать сонмище нечистых духов. Браманисты учат, что Шива ступил сюда в момент своего вознесения на небо. По арабской легенде, это след Адама. Португальцы думают, что это след св. Фомы; китайские богомольцы Цейлона – что это след первого человека, Тван Коа. Представители этих различных религий стекаются группами богомольцев на вершину горы, где стоит общий храм, охраняемый буддистскими священниками. Это изображение мирного божественного культа, совершаемого разными нациями и разными религиями, сильнее действует на детей, чем всякие увещания о терпимости.

Учитель постарается только заставить детей самих давать объяснение. – «Если человек, поднявшись на вершину, не войдет в храм, а сядет на скалу и будет любоваться чудным пейзажем, можно ли назвать его за это менее благочестивым, чем другие?» Начиная с этого, можно перейти к гонениям на христиан и евреев, к судам над еретиками и к религиозным войнам. Исторические факты не должны быть представляемы детям разбросанными и без связи; они должны с детства запечатлеться в их уме, как нравственные идеи. Надо побуждать детей к тому, чтоб все, что они узнают, содействовало укреплению и очищению их совести.

Особенно действительны сравнения из жизни природы, когда детям указывают на глубокое родство, которое связывает существование человека с жизнью природы и на удивительную концентрацию космических сил в душе человека. Говоря о самообладании, мы прежде сказали о разнузданных элементах и о побежденных силах природы, присоединив к этому известное стихотворение Шиллера («Песнь о колоколе»), потом мы сказали о некоторых чудесах пара и электричества, о роли динамита при устройстве туннелей. Затем мы перешли к непобежденным силам человеческой души, к обычаю мести и vendett’ы. Мы говорили о благодетельном действии общественной жизни на эти инстинкты, побеждаемые милосердием и альтруизмом. Я прибег к следующему сравнению. Старые скрипки великих скрипачей устроены в самых тонких частях таким образом, что даже самый грубый удар смычка в руках неискусного скрипача не мог вызвать из них резкого звука. Так и наша душа: снабдив ее добрыми мыслями и чистой волей, мы можем быть уверены в том, что она будет отвечать великодушными чувствами даже и на грубое прикосновение к ней.

В другой раз я взял предметом урока тему «Это мелочи!». Я начал с того, что показал детям несколько микроскопических препаратов и рассказал им об образовании коралловых рифов, созидаемых крошечными микроскопическими животными. Я напомнил им о разрушительной роли, которую играют в человеческой жизни бактерии. Наконец, я обратил внимание на то, как необходимо следить за мельчайшими вещами и в нашей жизни, так как и всякая мелочь прибавляет что-нибудь к добру или злу нашей жизни. Я дал им понять, что дурное действие злого слова или грубого суждения не прекращается; я привел в пример не только сплетни и клеветы, но и события из всеобщей истории. Я напомнил им некоторые случаи из антисемитской борьбы во Франции и в Алжире и указал на то, какую ответственность принимает на себя тот, кто публично заявляет жестокие и немилосердные мнения, считая это пустяком и мелочью.

Из этих кратких указаний ясно, что светское этическое обучение не суше, чем сама жизнь, и что это обучение нисколько не претендует ни прибавить к древней философии что-нибудь новое, ни заменить ее, но стремится только приложить ее наставления к действительной жизни и к разнообразным людским отношениям, как говорит Иеремия Готхельф, верующий христианин: «Я знал десять заповедей. Но к чему знать десять заповедей, если не знаешь духа своих способностей, слабостей и если не знаешь, что в жизни зло и дурно? Многие люди знают по имени добродетели и пороки, но не узнают их, встречая их в жизни, и еще менее узнают их в своей душе. Мне кажется, что география нашего сердца так же нужна нам, как география Шпицбергена; а наука и история человеческой души так же важна, как и история наслоений земли или трех сыновей Ноя. Все, что видимо и осязаемо, должно преподаваться детям. Но им не дают ключа, открывающего царство духа, – не дают познания собственной души».

Великое страхование

Княгиня М.Н. Щербатова

Неожиданно скончалась княгиня Марья Николаевна Щербатова. Некрологов ее в печати я что-то не заметил. Между тем петербургскому обществу, не слишком богатому замечательными людьми, прямо было бы стыдно не помянуть добрым словом эту редкую женщину, необыкновенно скромную, в высшей степени достойную и потому, может быть, оставшуюся в тени. К сожалению, я ее знал не близко, и цель этой заметки – только вызвать о покойной чьи-нибудь более подробные воспоминания. Неужели и до сих пор верно замечание Пушкина, что «замечательные люди исчезают у нас бесследно»?

Впервые я встретил М.Н. Щербатову лет семь назад у Н.П. Вагнера, известного профессора, спирита и «Кота мурлыки». Прочтя некоторые мои статьи в «Неделе», профессор пригласил меня устроить с ним этическое общество, на манер тех, которые так успешно распространились на Западе благодаря проповеди Феликса Адлера. Я, конечно, с радостью согласился, т. е. решил попробовать, что из этого может выйти. Составился маленький кружок, в котором бывали проф. Якоби, Н.Н. Неплюев, В.Г. Чертков, Л.И. Веселитская, А.В. Половцов, П.И. Бирюков и многие другие. Была и княгиня Марья Николаевна. Кружок наш распался довольно скоро. Не знаю, как другие, но я сразу же почувствовал, что из хорошей затеи ничего не выйдет, что без устава действовать неловко, а провести подходящий устав – нет надежды. И даже составить-то устав было бы очень трудно. По русскому обычаю мы почти все оказались при особом мнении относительно самых первоначальных вопросов этики. Как русские люди, т. е. люди искренние, мы почти все почувствовали неискренность свою, неготовность для дела слишком высокого, где нужны не фразы, а дела. Кружок постепенно распался, и я с тех пор очень долго не видал княгини Щербатовой. Я знал, что она издает небольшой этический журнал («Воскресная беседа»), небогатый по содержанию, не блестящий, с отгенком западного пиетизма, но в высшей степени порядочный, благородного тона. Знал, что княгиня основала общежитие и убежище для бедных девушек из петербургских горничных, швей и т. п., – род клуба, где дамы из общества и интеллигентные девушки являлись руководительницами. Что-то очень похожее на «гильдии», устраиваемые этическими обществами на Западе, о чем писал И.И. Янжул (гильдии – одна из самых умных стратегических мер той «армии», которая сорганизовалась там для спасения ближних). Одна моя знакомая дама, жена писателя, была приглашена Щербатовой, и я подумал, что если все будут такие же распорядительницы, то это будет чудное учреждение, истинно доброе дело. Затем я потерял из виду деятельность княгини. Года идут, года бегут, все мы заняты своим делом, затормошены. Неожиданно и с большой грустью я узнаю, что журнал Щербатовой исчез со сцены, а затем, что она вышла из основанного ею общества для бедных девушек. Как жаль, – думал я. Удивительно, как все у нас хрупко. Можно подумать, точно над всем висит, как какое-то заклятье, стих поэта:

Сердце будущим живет,

Настоящее – уныло,

Все мгновенно, все пройдет… —

и только уже в виде прошлого, лишь как материал для «Русской старины» и безобидного чтения, жизнь становится для нас своей и «милой». Жаль мне было истинно-добрых попыток княгини Щербатовой. Но вот недавно, в начале этого февраля, я получил от нее письмо. Она просила заехать к ней или указать, когда она может заехать ко мне, чтобы переговорить «по очень-очень важному делу». За недосугом я медлил отвечать; тогда явился лакей княгини с запросом, получено ли ее письмо и какой будет ответ. Значит, дело спешное, важное. Принятое близко к сердцу. Чем же волновалась эта добрая женщина перед неожиданной своей кончиной?

Я увидел княгиню в ее старомодной скромной квартире на Итальянской значительно постаревшей, но все по-прежнему величественной, строгой и серьезной, как семь лет назад. Она совсем не напоминала светских дам-благотворительниц, или напоминала лучших из них. Что-то истинно-религиозное, библейское чувствовалось в ее фигуре и тоне, даже как будто немножко квакерское.

Вот о чем она меня «беспокоила». Она столько видела на своем веку людей несчастных, всеми покинутых, погибающих среди нашего культурного общества, буквально как в дремучем лесу. Рабочий люд, например: трудно себе вообразить, на каком краю пропасти бредет этот многомиллионный класс. Случайное несчастье, болезнь, увечье, наконец старость, и человек мгновенно оказывается на дне пропасти. Вчера он был рабочий, сегодня он нищий, полный отчаяния. Ему остается или преступление, или беспробудное пьянство, или самоубийство, или, наконец, готовый на все это, он бродит среди селений и городов, как страшный призрак, озлобленный, зловещий… Это ужасно! Но княгиня живала за границей и подолгу в разных местах, она старалась наблюдать жизнь, она убедилась, что эта гадкая нищета вовсе не естественный закон, что с народным бедствием можно бороться. В Бадене, Саксонии и других местах Германии она была поражена благосостоянием рабочих; она натолкнулась на явление, у нас совершенно неизвестное, но чрезвычайно благодетельное и любопытное. Княгиня спросила меня, знаю ли я что-нибудь о германском государственном страховании рабочих.

Я сказал, что в общих чертах имею об этом понятие.

– Ах, это нечто такое огромное по значению, такое важное! Я прямо была изумлена, чего можно достигнуть этим Arbeiterversicherungsgesetz. И в такой короткий срок, вы не поверите, что все немцы теперь или почти все застрахованы от болезней, от несчастных случаев, от старости, то есть почти от всех бедствий, какие их могут постигнуть. Застрахованы, конечно, бедняки: люди богатые, те застрахованы своим богатством, но какая это могучая поддержка для бедняков!

Я попросил княгиню рассказать подробнее ее наблюдения. Оказалось, она видела близко немецких рабочих и поселян и расспрашивала их; к сожалению, они с иностранцами скрытны. Она осматривала их жилища, больницы. Подробностей она не знает, знает только, что во всей Германии лет около пятнадцати действует государственный закон, по которому каждый заболевший рабочий, или выбитый из колеи каким-нибудь несчастьем, или сделавшийся инвалидом от старости, получает или временную поддержку, или пенсию, причем эта пенсия так рассчитана, что составляет лишь известную часть необходимого для жизни бюджета. Другую часть рабочий должен сам добыть: это представляет импульс для его дальнейшей деятельности. По наблюдениям княгини, закон этот необычайно поднял и благосостояние народное, и дух народный. В Германии исчез этот вечный кошмар, гнетущий обездоленные классы в других странах, исчез этот подлый страх очутиться на улице, ужас голодной смерти. Хоть маленький, хоть половинный заработок обеспечен во всяком случае – для всякого желающего честно работать. Страховые кассы размножились чрезвычайно и собрали огромные капиталы; на них устраиваются, кроме выдачи пенсий, хорошие жилища для рабочих, больницы, санатории, богадельни и множество других учреждений. Просто сердце радуется, до какой степени бедняки счастливы и как они благословляют этот благодетельный закон.

Я спросил княгиню, чем я собственно могу служить ей в данном случае.

– Ради Бога, поддержите у нас эту идею… Дайте ей громкую известность…

Я улыбнулся, и, должно быть, несколько криво. Княгиня поспешила снова в восторженных выражениях повторить, как все это важно. Ведь этот страховой капитал – фонд народный, что cheville ouvrière, на которой держится весь груз бесчисленных нужд народных. Ради Бога!

– Что же я могу сделать? Написать статью?

Княгиня вздохнула грустно.

– И не одну статью, и не ряд их. Это вопрос огромный. Решительно необходимо, чтобы наконец обратили на него внимание.

Мы помолчали.

Я подумал с глубоким сокрушением: как это, однако, все нечаянно у нас и все необеспеченно. Вот женщина достойная, княгиня, жена генерала, уже старуха, очевидно, с обширными стародавними связями в свете. Если бы речь зашла о протекции какому-нибудь юноше или проведении какого-нибудь личного дела, у нее нашлось бы множество людей, к которым она могла бы обратиться. Но как речь зашла о деле общественном, о народном интересе, ей не к кому обратиться, как к простому журналисту, человеку без титулов, без связей, без всякого влияния. И я вспомнил, что это не в первый раз ко мне обращаются с общественными темами разные титулованные господа и генералы: «Напишите то-то», «Отметили бы это». На меня всегда эти просьбы производят неприятное впечатление.

– Простите, княгиня, – сказал я. – Я никак не могу вам обещать сколько-нибудь заметной поддержки. Я очень сочувствую вашей идее, – не столько ей, сколько одушевлению, с каким вы ее приняли, и вашему горячему состраданию беднякам. Но что могу я, что можем мы, журналисты, поделать с вопросом столь государственного значения? У нас в распоряжении только перо и капля чернил. У вас же есть обширный круг знакомства в свете, есть, несомненно, многие люди, глубоко вас чтущие и влиятельные. Вот в какую область следует перенести ваше прекрасное одушевление…

– Ах, вы не знаете…

<…>

Дальнейшей – интересной, но невеселой беседы нашей я приводить не стану.

Прощаясь с княгиней с тем, чтобы скоро увидеться снова, я спросил ее об ее обществе, устроенном для бедных девушек, о погибшем журнале.

– Что касается общества, я вышла из него. Причина та, что туда в качестве распорядительниц нахлынули молодые дамы… несколько иного настроения, чем мое, иного склада мысли. Очень милые и одушевленные добрыми целями, но других идей. Мне показалось, что нужно уступить им место.

Эту деликатность я понял и согласился, что так действительно лучше.

– Что касается журнала, то… – Княгиня сделала грустный жест.

Милостыня без милосердия

Я дал слово княгине Щербатовой собрать, какие мне доступны, данные о государственном страховании и написать о нем статью или ряд их. Не успел я заняться этим вопросом, как она скончалась… Так как мне в некотором смысле как бы завещано это предсмертное волнение благородной женщины, то мне хочется теперь же, не откладывая в долгий ящик, выполнить хоть часть того, о чем она просила. Может быть, кто-нибудь поддержит в печати и обществе мысль, о которой когда-то, лет 10–15 назад, много говорили в журналах. Поговорили и, по обычаю нашему, замолчали.

Что такое государственное страхование? С тех пор как свет стоит, люди мудрые ломали голову о том, как победить зло, как в этих суровых условиях остывающей планеты нашей оберечь бесконечно нежное и хрупкое существо – жизнь, как охранить ее от мучений нищеты, болезни, рабства. Приходили вероучители, философы, пророки, поэты, мечтатели. Их лучшие вдохновения записаны в священных книгах, но все их гимны и мечты не более как вопль, обращенный к небу и оставшийся без ответа. Нищета и рабство до сих пор преследуют человечество, как тень по дороге истории. Можно бы подумать, что несчастья – удел наш, что мир лежит во зле, и это закон вечный. Но вот совершенно неожиданно, в наше скучное время, из самых прозаических голов, какие были на свете, из самых подозрительных в нравственном отношении, из головы Наполеона III и князя Бисмарка выходит мысль, которая, по-видимому, самым простым и «пошлым» способом осуществляет мечту пророков. Эта мещанская по своей природе мысль – обязательное взаимное страхование. Не милосердие, не благородство, не всепрощение, не самоотверженный героизм, а аккуратное выплачивание стольких-то пфеннигов в неделю из своего заработка в Ort-, Betriebs– und Krankenkassen, с тем, чтобы уже совсем не нуждаться в милосердном самарянине и в шаткой добродетели ближнего. Если прежде гремел завет: «голодного накорми», «больного посети» и пр., то теперь все как бы радикально меняется: в расчетной книжке каждого трудящегося христианина в точных параграфах выражено, когда и в какой мере ты будешь накормлен, вылечен и при каких условиях кроме теплого и сухого помещения ты получишь еще и маленькие карманные деньги.

Мне, откровенно скажу, эта гениальная идея, составляющая сущность так называемого государственного социализма, в свое время казалась очень противной. Почему? Может быть, потому только, что я слишком врос в старинный свободный поэтический быт, в котором родился. Я родился во времена, когда общественная власть еще не проникла до глубин народной жизни, когда каждый признавался свободным в том смысле, хотел ли он благоденствовать или погибать, делать подвиги благоразумия или грубейшие ошибки, быть здоровым или болеть. Я родился в век, когда каждому разрешалось – за невозможностью уследить за этим – жить так хорошо или так скверно, как кто способен. Но, видимо, наступают другие времена. Постепенно все классы, весь народ требуется к отчету. Собиравшаяся целые тысячелетия государственность просачивается сквозь всю толщу человечества и всю ее связывает в одну как бы горную породу. У нас собственно, в России, еще все возможно и ничто почти не начато, но у умных немцев такие вещи, как праздность, лень, разгул, заблуждения, мечты и страсти, становятся нетерпимыми. Государство, уравновешенное, как стальная машина, вводит в жизнь граждан корректив, который устраняет всю так называемую драму жизни. – Кассы! Сберегательные кассы! Взаимное страхование! Вот лозунг новой эпохи.

Мне кажется, если бы Лютер восстал из гроба и явился в Германию, он с грустью увидел бы, что его знаменитые 95 тезисов в Виттенберге теперь совершенно никому не интересны, что жизнью выдвинуты другие тезисы, похожие на записи в приходно-расходной книжке. Он увидел бы, что без новых ересей сама собой слагается новая великая реформация, очень тихое, вполне материалистическое, но могучее движение, обещающее пересоздать теперешнюю культуру.

Море цифр

Вся Германия покрыта теперь, гораздо гуще, чем храмами, кассами страхования: одних так называемых Krankenkassen под разными наименованиями около 23-х тысяч, в которых застраховано на случай болезни около 9 ½ миллионов мужчин и около 2-х миллионов женщин (сведения эти относятся к 1-му января 1899 г.). Свыше 500 других, более крупных учреждений страхуют от несчастных случаев, причем здесь застраховано около 17-ти миллионов человек. Затем еще около 40 особых страховых учреждений обеспечивают около 13-ти миллионов человек на случай старости и неспособности к труду. Так как благодетельная реформа пришлась крайне по душе немцам, то едва ли не весь – не только рабочий, но и вообще трудящийся люд вовлечен в эту сеть обеспечения, в эту огромную национальную мобилизацию против тройственного союза болезни, увечья и старости. Бисмарк, который заимствовал у Наполеона III мысль об обязательности страхования, желал поставить во главе закона такую статью: «Каждый немец застрахован от несчастных случаев». Его смелый проект смутил либералов и был урезан, но постепенно в течение шестнадцати лет его расширяли, и теперь страхование охватило почти всю народную толщу.

Характерная черта этой экономической реформации – обязательность. Желает рабочий или нет, но раз он работает, тем самым он уже застрахован в известной сумме. Сумма, конечно, не Бог весть какая – грошовая, однако она имеет огромное психологическое значение, как обломок мачты для утопающего. Минимум – возможность не погибнуть, а это бесконечно важно в панике бедствий. В страховании общинном (где взносы всего ниже) премии на 2/3 уплачиваются рабочими, на 1/3 – хозяевами и держатся около 11/2 % заработной платы. Для этого на десять лет вперед устанавливается приблизительный средний заработок; он колеблется от 75 пф. до 31/2 марок в день. Чернорабочие в Пруссии, особенно дешевые, те вносят еженедельно от 6 до 7 пф. в неделю (от 3 до 4 коп.), да хозяева от 3 до 4 пф. Согласитесь, что это немного. Правда, и в случае болезни выдается здесь немного: от 50 до 60 пф. в день, на что едва можно просуществовать. В Берлине и портовых городах, там выдача повышается до 11/2–1,8 марок в день, что уже достаточно. Те, кто заболевают вследствие пьянства, от драк или разврата, или не получают вовсе пособия, или в уменьшенном размере, так что страховые кассы служат и делу нравственности. Несравненно выгоднее страхование в так называемых Orts-, Betriebs– и Baukrankenkassen. Здесь кроме пособия на случай болезни особые деньги выдаются на погребение, на пособие роженицам (трехнедельный заработок их) и пр. Тут премии доходят до 3–41/2 %, зато в случае болезни рабочие с третьего дня заболевания получают половину среднего заработка и продолжают получать его в продолжение 13 недель. Кое-где эти нормы даже расширены – до одного года и до 3/4 заработка, кое-где роженицам дают помощь в течение 6 недель, а в случае погребения выдают семье 40-дневный заработок и пр. Вообще существует стремление не сокращать, а развивать помощь. Холостым рабочим и желающим семейным предоставлены особые больницы, причем выдается кое-что и на карманные расходы.

Болезнь, собственно, основной источник разоренья, и потому сеть Krankenkassen особенно густа. Но по этой сети разбросаны узоры других, более богатых страховых учреждений – от несчастных случаев и старости. Прежде в Германии действовал тот порядок, который отживает свой век в России: в случае увечья рабочему приходилось судом добиваться какой-нибудь помощи от хозяина фабрики. Теперь ответственность фабрикантов заменена обязательным с их стороны страхованием рабочих. Совершенно на манер того, как страхуют домашний скот, там страхуют и рабочих, к великой выгоде последних. В случае увечья рабочему без всяких исков и проволочек выдается пенсия – небольшая, однако не менее 2/з заработка, и возмещаются расходы на лечение. В случае смерти от несчастного случая семья получает на похороны 20-дневный заработок потерпевшего (но не менее 30 марок), вдова получает пенсию в размере 1/5 заработка мужа и 15 % заработка за каждого из детей до достижения ими 15-летнего возраста. В общем пенсия должна быть не выше 3/5 заработка. Даже родители рабочего имеют право на пенсию, если его вдова с детьми получают менее 3/5 заработка.

В сеть обязательного страхования от несчастных случаев вовлечены не только рабочие, но и огромный класс мелкого чиновничества, где оно не обеспечено государственной пенсией, все труженики, получающие менее 3 000 мар. (около 1 500 p.), причем пенсия доходит иногда до полного оклада жалованья.

Третий вид обязательного страхования – на случай старости. Ему подвержены все наемники, рабочие, ученики, приказчики, сельские батраки, домашняя прислуга, домашние учителя и учительницы, – все зарабатывающие не более 2 000 мар. в год. Здесь страховые расходы несут пополам хозяева и рабочие: премия, смотря по заработку – от 14 пф. до 36 пф. в неделю, наклеиваемых марками в особых книжках. Право на пенсию получается уплатою премии в продолжение 1 200 недель, т. е. не ранее 23 лет. За домашнюю прислугу платят хозяева, и сверх того государство дает свою субсидию – по 50 мар. в год на каждую выслуженную пенсию. Старческая пенсия, смотря по премии, достигает от 110 до 230 марок в год. Конечно, эти суммы очень скромны, но, во-первых, они постепенно увеличиваются по мере того, как молодые поколения, еще не вошедшие в это страхование, будут приближаться к старости; во-вторых, предполагается, что каждый честный труженик что-нибудь скопил себе под конец жизни и помимо пенсии.

Когда читаешь подробности рабочего страхования, просто трогательно видеть, как все нужды бедняка обдуманы, и не только с умом, а и добрым сердцем. На первый взгляд может ли что-нибудь прочное устроиться на жалкие пфенниги рабочих, выплачиваемые понедельно, на такие же капельные взносы хозяев? А на самом деле из капель составляются моря. Еще четыре года назад Krankenkassen тратили до 160 мил. марок в год, причем не только никогда не нуждались в деньгах, но успели путем остатков скопить запасный капитал в 150 мил. марок. Расчет обязательного страхования держится на том, что из ста застрахованных в среднем не более 35 пользуются услугами касс, и на каждого больного в среднем приходится 17 дней болезни.

Мне не хочется пестрить статью цифрами, но общий ход страхования обработан добросовестными немцами с математической подробностью, исчислены все общие и индивидуальные черты этого дела. Подобно другим великим изобретениям – окружающие народы могут брать его в готовом виде.

Подъем культурный

Как это часто бывает, косвенные последствия доброго дела неизмеримо превысили прямые. Не только народ окреп психологически, получив уверенность в своем существовании, но что всего удивительнее, – класс хозяев, бывший до этого только эксплуататором, теперь добровольно сделался народным благодетелем. Так как страховые расходы от несчастных случаев несут только хозяева, то оказалось, что прямой интерес их – заботиться о предупреждении увечий, о тщательном лечении заболевших и т. п. И действительно, на последней всемирной выставке в Париже все были поражены, до какой высокой степени совершенства германские хозяева довели предупреждение несчастий. То, чего не в силах были вызвать милосердие и разум, государственный закон и голос церкви, явилось как по волшебству, когда этого потребовал прямой коммерческий расчет. Этот расчет заставил идти по пути гораздо дальше, чем требует закон.

Например, закон разрешает предпринимателям переложить на рабочие кассы лечение увечных в первые три месяца, но предприниматели «великодушно» возлагают это на себя. Оказалось, что хозяевам гораздо дешевле немедленно же вылечить рабочего и как можно скорее вернуть его способность к труду, чем потом всю жизнь платить ему пенсию. Именно в первые-то три месяца болезни решается, излечима она (при хорошем лечении) или превращается (при дурном) в хроническое увечье. Поэтому союзы фабрикантов завели для рабочих великолепные больницы, из которых некоторые, как в Бохуме, Галле и Ронсдорфе, обошлись каждая в 700–750 тысяч марок. При соответствующем лечении 90 % потерпевших выздоравливают, и хозяева сохраняют миллионы марок в кармане. То же и со страхованием на случай старости. Прямой расчет страховым учреждениям елико возможно тщательнее заботиться о здоровье народном, заставляя этим как можно дольше платить страховую премию. Отсюда явилось обеспечение не только здоровья, но и достаточного отдыха, питания и нравственной удовлетворенности рабочих. Особенно невыгодны обществу заразные и скоротечные болезни, – и страховые кассы подняли упорную борьбу против чахотки, завели для рабочих санатории, колонии, курорты и пр. Берлинская колония для рабочих обошлась более чем в 2 мил. марок. Благодаря чисто коммерческому расчету ежегодно от 10 до 15 тысяч чахоточных пользуются тем превосходным способом лечения, который называется комфортом. Требования закона далеко отстали от практики, как только почувствовалось, что милосердие коммерчески выгодно. Первая по оборотам касса страхования – лейпцигская – творит, напр., такое беззаконие: вместо обязательных по закону 16 недель пособия при болезни рабочего она поддерживает его в течение 34 недель, лечит даром не только членов кассы, но и семейства их, выдает на погребение жен и детей и пр. Под название «медицинской помощи» в 1898 г. вошло: 641/2 тыс. литра молока, 43 тыс. ванн разного рода, около 6 тыс. даровых очков, более 14 тыс. бутылок медицинского вина и минеральных вод. Касса содержит в горах две санатории, а в иных случаях отправляет больных на курорты. Касса нанимает для рабочих 226 врачей, 80 аптекарей, 9 оптиков и бандажистов, 20 массажистов и массажисток и 11 бань.

Надо вникнуть в эту «пошлую прозу» страховых касс, больниц и бань, – ей-Богу, от нее пахнет ландышем. Весною возрождения веет, когда попробуешь представить себе, сколько человеческих слез осушено, сколько горьких мук облегчено ими…

Обязательное страхование выдвинуло еще одну неожиданность, хотя такую естественную. Оказалось, что доходы всех этих десятков тысяч страховых касс выросли до 314 миллиардов марок (в 1899 г.), а чистый остаток – до одного миллиарда. Как видите, трудящийся немецкий народ, совсем шутя, из грошей, за 14 лет собрал огромнейший частный фонд и сделался одним из величайших капиталистов в мире. Миллиард – его нужно поместить; и вот, вместо чтобы отбивать хлеб у мелких рантье, народ-капиталист направляет свои деньги не в бумаги, а на предприятия, направленные на пользу самого народа. На первом месте стоит реформа жилищ. Фонд страхования выдал в ссуду городам и ферейнам более 52 миллионов мар. под постройку гигиенических, комфортабельных жилищ. Ими особенно восхищалась княгиня М.Н. Щербатова. На устройство санаторий, приютов, общественных бань, потребительных товариществ и т. п. выдано более 36 миллионов. Всякая мера, от которой можно ждать улучшения быта рабочих, энергически поддерживается страховыми кассами. Охотно даются средства на канализацию, на постройку школьных зданий и проч. и проч. С появлением обязательного страхования в стране появился колоссальный мелиоративный капитал, который работает на тысячу ладов и при этом чудовищно растет. Это какое-то золотое орошение, проникающее до самых глубоких язв народных и целящее их. И что знаменательно, – собственно казна участвует в создании этого огромного фонда лишь одной двадцать седьмой долею, – остальное дали рабочие и хозяева пополам. Нужно еще заметить, что рост страховой организации не закончен; предполагается еще страхование от безработицы, обеспечение вдов и сирот и пр.

Очень трудно подсчитать итоги всякого великого дела. Последствия и добра, и зла бесконечны. Но уже, а priori можно предположить, что миллионы вовремя вылеченных больных, сотни тысяч калек, поставленных на ноги, миллионы женщин, подростков, стариков, силы которых сбережены, наконец весь народ, очнувшийся от социальной паники, – не могли не дать стране нового культурного подъема; и действительно, подъем этот прямо неслыханный. Социологи и экономисты все думают да гадают, что значит этот ни с чем не сравнимый рост населения в Германии – рядом с вымирающей Францией, чем объяснить небывалый прогресс промышленности, вытесняющей на мировых рынках даже такое древнее могущество, как Англию? Вспомните «Made in Germany», вспомните огромный рост коммерческого судоходства, вспомните, что, несмотря на все усилия твердой как сталь британской расы, все позиции на Ближнем Востоке, в Восточном и Атлантическом океанах переходят к немцам. Германия потому усиленно строит военный флот, явно выражая желание догнать английский, что еще усиленнее растут у нее купеческий флот и торговля, лихорадочно растут колонии и станции на всех морях. В политике еще недавно казалось, что тройственный союз – апогей германского могущества, но в течение немногих лет выдвинулась грандиозная идея захвата всей Средней Европы и Ближнего Востока, и немцы уже с быстротою пара движутся на Багдад. В чем же причина этого феноменального оживления?

Коренные причины всегда таинственны, но вот хотя бы это скромное «государственное страхование» трудового народа – разве не могло оно сыграть волшебной роли? Силы удовлетворенного народа неизмеримы. Если хоть в ничтожной доле им делается правильный учет, результаты получаются безмерные. Мы, собственно, еще в начале этой великой бисмарковской реформации – трудно и угадать, во что она разовьется. Счастливый, сильный народ в центре Европы или заставит соседей сделаться такими же здоровыми и сильными, или может наделать им очень много хлопот…

Но как же быть с милосердием? Неужели помириться на том, что оно ниже страхового полиса?

Об этом скажу особо.

Милосердие и нищета

Мирный выход

Мне кажется, мысль о государственном страховании народа должна у нас привиться. Эта мысль не была бы даже заимствованием у немцев. За три года до бисмарковского проекта в Германии у нас говорил об «оздоровлении корней» Достоевский, уже лежа на смертном одре. Скорее же князь Бисмарк, читавший русские газеты, мог подслушать у Достоевского его идею. Хотя о страховании рабочих у Достоевского нет ни слова, но мысль о безусловной необходимости теперь же, как можно скорее, как можно искреннее и глубже взяться за оздоровление народных корней была громко высказана тогда именно нашим писателем. Эта мысль принадлежит, конечно, всякому великому сердцу во все времена, но мне припомнился могучий голос Достоевского потому, что я вспомнил, как шел тогда за гробом его и читал только что вышедший последний нумер «Дневника писателя». Меня тогда же поразила эта судорожно высказанная, точно вырванная вместе с кровью глубокая идея, и мне тогда же показалось, что она достойна быть завещанием великого писателя, который так знал народ. «Дневник писателя» тогда все прочли, быстро расхвалили и забыли. Мы, русские, забыли, а через три года в Германии, где не было Достоевского, появляется закон, который поистине мог быть назван «оздоровлением корней» – и не только корней, а и самой почвы народной.

Великая мысль о массовом страховании, как все на свете, выклевывалась с большими усилиями путем тысячи грубых опытов, пока не блеснула почти во всей яркости у Наполеона III. «Узурпатор», Napoleon le Petit, как называл его Гюго, очень нуждался в том, чтобы задобрить рабочие классы. На счет конфискованного у орлеанской династии имущества Наполеон хотел дать народу что-нибудь бесспорно полезное, и вот явились страховые кассы для рабочих. Но у французов ничего не вышло. Этот удивительный по уму народ погибает от централизации, бюрократизма, от бездушной канцелярщины, в которой коченеют многие благие начинания.

Бисмарк называл Наполеона III «непризнанной бездарностью», но со смелостью гения перенял у него хорошую мысль. У Наполеона из нее ничего не вышло, – но посмотрите, как та же мысль вскипела в плодовитом мозгу великого немца. У Бисмарка были менее сентиментальные цели. Он, может быть, не слишком сильно хлопотал собственно о счастье немецкого рабочего, но, как умный политик, сообразил, что народное счастье – прямо козырный туз в игре партий и что необходимо взять его в руки. При Бисмарке в 1869 г. возникла партия социал-демократов, которая из ничего разрослась в очень сильное государственное течение, притом революционного характера. Социалисты объявили себя защитниками народных прав. Чтобы сокрушать их, Бисмарк поспешил стать в положение еще более искреннего защитника тех же прав. Только что издав драконовские законы против социалистов, он не постеснялся объявить, что он сам социалист, и даже более, чем они, и в доказательство провел закон о страховании. Это был ход великого игрока. Некоторые социалисты признают, что государственное страхование рабочих нанесло их партии разгром вроде Седана. Хотя партия продолжала расти и в самой стране, и в парламенте, но она теряла в качестве больше, чем приобрела в количестве. С нею произошло самое гибельное, что может постичь живую партию, – она остыла. Из революционной, грозной силы, единственной страшной для германской государственности, социализм незаметно выродился в мирное добропорядочное сословие, решившееся добиваться своих целей словопрениями и безобидными интригами. Бисмарк ловко вынул у социал-демократов их жизненный нерв – мечту о взаимопомощи, и партия омертвела. Осуществив нечто из того, что социалисты выдвигали, как что-то недосягаемое, Бисмарк показал, что мечта без больших хлопот доступна и ничуть не идет вразрез с немецкою государственностью.

Народная масса ответила на смелый опыт благодарностью и доверием. Несмотря на то что сплошь все немцы грамотны, несмотря на то что пропаганда социализма ведется открыто, успехи его, видимо, завершены. Эта партия уже состарилась, не успев внести в историю ничего значительного. Крайним элементам социализма пришлось – по явному несочувствию рабочего класса – принять в Германии подпольную организацию и новое имя. Государственное страхование рабочего люда надолго успокоило немцев, как успокоит, конечно, итальянцев и французов, когда привьется у них. В государственном страховании революционному брожению дается неожиданный мирный выход, дается надежда без кровавых жертв и переворотов достичь того, что всякому народу нужно: не богатства, а достатка. Люди крайних мнений говорят, что это ловушка, что народ попал в хитрые сети, что в государственном страховании богачи сумели помочь народу из народного же кармана, вместо того, чтобы дать из своего. Глупый Михель будто бы удовольствовался крохами, брошенными с барского стола; получив кое-что, он отказался от возможности взять все. Но умеренные на это отвечают, что народу вовсе не нужно «всего». По своей природе трудящийся класс не есть хищник; законная его доля – немногое необходимое. Обеспечьте рабочему человеческое существование – здоровый достаточный обед, теплую светлую квартиру, возможность иметь семью, – и рабочий будет охотно нести свой ежедневный труд. – Но ведь это идеал домашнего животного! – возражают крайние.

– Идеал всякого живого существа, – отвечают умеренные, – всякого нравственного существа, не вышедшего из равновесия с природой.

Последствия реформы

Не будем вдаваться в этот спор. Посмотрим, что говорит действительность. Она такова, что средняя Европа теперь охвачена как бы новою великою реформацией, – не религиозною на этот раз, а экономической, и последствия ее обещают быть неизмеримыми. Возьмем лишь одно неожиданное следствие – образование народного фонда. Если в четырнадцать лет страхование рабочих дало чистый остаток в миллиард марок, то сочтите, во что вырастет этот колоссальный капитал через одно столетие, принимая в расчет, что каждые 75 лет население Германии удваивается. На глазах не далее как детей наших, – а внуков наверное, – Россия будет иметь своим соседом 120-миллионный богатый, обеспеченный народ, у самых бедных классов которого, помимо общей государственной казны, будет свой собственный бюджет, не менее государственного, и сверх его – неприкосновенный капитал, может быть, в десять миллиардов марок. Чтобы оценить эту цифру, представьте себе, что у нас, в России, исключительно для народных нужд лежат не занятые за границей, а понемногу скопленные пять миллиардов рублей. Что значили бы тогда все наши бедствия, голодовки, пожары, болезни, недоимки! Помимо всех прочих предприятий, народ мог бы сделаться единственным кредитором своего государства, и золотая река процентов (более 200 мил. руб. ежегодно), текущая за границу, текла бы внутрь страны, увеличивая тот же народный фонд. На одни эти проценты – допустите же хоть на минуту, что они текут не в карманы еврейских банкиров, – на одни проценты могло бы пышно расцвести народное просвещение и вся страна покрыться не только школами, но и университетами. Пять миллиардов, по которым не надо платить процентов, которые сами их приносят, – это был бы в народной жизни талисман вроде Аладдиновой лампы. Что пожелали бы, то и сделали. На одни нормальные доходы от столь огромного неприкосновенного капитала страна могла бы перестроиться, как теперь перестраивается Германия, урегулировать свое землевладение, вылечиться, цивилизоваться.

Вы скажете мне: «Охота мечтать о том, чего нет». Но почему же «нет»? Ведь всего пятнадцать лет назад и у немцев не было их миллиарда. А теперь он есть. Он явился у них, – почему он не может явиться и у нас? Ну, пусть не так быстро, не через пятнадцать лет, хотя население у нас чуть не втрое больше немецкого и собирательная его сила огромна. Если не мечтать о том, «чего нет», то ничего никогда и не будет. Мечта – это зародившееся бытие, хотя бы в идее только. Теперь именно, когда у нас работают комиссии об оскудении народном, важно знать, какие мечты осуществимы. За мечтой идет мысль и воля и превращают ее в действительность. Ведь если мы замешкаемся в своих мечтах, нам их грубо подскажут соседи. Говорят, китайцы наконец решили ввести европейские порядки. Прекрасно, но после каких внушений! Те же китайцы – раздели они вместе с японцами их мечты лет тридцать назад, теперь жили бы совсем в иной действительности…

Высшее милосердие

Многие думают, что достаточно одного милосердия, чтобы исчезло зло мира. Прибегать к страховке, к ссудо-сберегательным кассам и т. п. – не есть ли это измена христианству? Не есть ли это грубый утилитаризм, не подвергаем ли мы опасности общество, вводя в него принцип расчета, вместо начала безграничной любви?

Я на это отвечу: – Покажите мне эту «безграничную любовь». Где она? А если ее нет налицо, то пусть будет хоть та форма участия к ближнему, которая основана на расчете. «Страхование» и «милосердие» – два не тожественные принципа, но друг друга не исключают. В акте милосердия один человек помогает другому, – в акте страхования – все помогают каждому. Только та и разница. Надо очень-очень много сердца, чтобы, например, додуматься и настоять на таком всегосударственном союзе взаимопомощи, до какого додумались немцы. «Безграничная любовь»! О ней именно у нас и в наше время приличнее было бы помолчать.

Мы, так называемые «господа» в России, прекрасно знаем, например, что наша прислуга несчастна, что у кухарки Марфы в деревне целая изба ребятишек, что горничная Дуня из своих жалких десяти рублей не только одевает себя, но и оплачивает пьяницу-мужа, и посылает в деревню для детей, заброшенных за тысячу верст. Мы знаем, что у дворника грыжа, а он таскает дрова. Мы или не знаем вовсе, – и тогда какое же это милосердие! – или знаем хорошо, но проходим мимо пучины горя этих ближайших к нам «представителей рабочего класса», не пытаясь чем-нибудь им помочь. Иная барыня, образец доброты и порядочности, нанимая прислугу, торгуется до упаду и ухитряется выторговать рубль или два. Торгуется именно в том расчете, что, может быть, девушка два дня не ела, ей ночевать негде, за паспорт выслать нечего, – значит, припертая к стене, пойдет служить за что угодно. Наняв прислугу, многие ли у нас обеспечивают ей теплый и сухой угол? Загляните в дворницкие, швейцарские – ведь часто это прямо собачьи конуры. Мы настолько образованны, что знаем, до какой степени вредны такие обиталища, и нам не стыдно жить в бельэтажах, зная, что тут же под лестницей задыхается бледная жена швейцара с желтыми ребятишками. Вот живые бесчисленные люди, копошащиеся кругом нас, около нашей немощи и грязи. Мы знаем, что личная судьба каждого печальна, что, заболей няня наших детей, друг дома, – вот и гибель для нее: сначала больница и затем Бог весть что. Мы знаем, что, состарься горничная или изломанная ревматизмом прачка, – и они нищенки, бродячие, полудикие от горя, пьянства, ожесточения, отчаяния… Мы все это знаем, однако часто ли мы пытаемся облегчить хоть чем-нибудь положение вот этих ближайших к нам бедняков? Княгиня М.Н. Щербатова устроила общежитие для горничных и клуб, но много ли таких княгинь? На весь Петербург была, кажется, одна, да и та умерла. А немцы удосужились наконец и пришли всему рабочему классу на помощь, сразу всем нуждающимся и обремененным.

Чтобы додуматься до всеобщего страхования, недостаточно было ума, непременно нужно было милосердие, иначе дело не подвинулось бы ни на вершок. Непременно нужно было кому-нибудь сильно заинтересоваться этой идеей, чтобы заинтересовать других, нужно было кому-нибудь не спать ночей, делать бесконечно сложные расчеты, обдумывать, взвешивать каждую мелочь. Теперь все это кажется просто, как придуманная хитрая машина, но, чтобы придумать ее и ощупью добраться до лучшего ее типа, необходимы были долгие волнения и тревоги. Не будемте же смотреть на обязательное страхование рабочих слишком свысока, не будемте говорить, что тут одна «пошлая проза» и один лишь «эгоистический расчет». Дай Бог нам побольше такой прозы. Немцы народ грубоватый и жестокий, но способны на удивительные порывы, и вечная им слава за то, что они первые серьезно занялись судьбою «меньших братьев». И англичане пробовали кое-что сделать в этом роде, и французы. «Шел священник – и прошел мимо, шел левит – и прошел мимо». Очевидно, ни у гордых англичан, ни у пылких французов не хватило чего-то – чего? Не ума, во всяком случае, а вот этого сосредоточенного милосердия, серьезной жалости к бедняку, способности непременно довести хорошее дело до конца.

Люди академической морали обыкновенно говорят: «Ах, зачем эта обязательность, зачем система? Разве добро может быть организовано? Оно – вдохновение; регулировать его – значит не иметь его вовсе. Не нужны никакие внешние меры, нужно одно: чтобы каждый из нас каждое мгновение чувствовал себя как бы на посту для спасения утопающих, чтобы каждый был готов протянуть руку по любому направлению, где есть горе человеческое». Я отвечу на это: – Прекрасно, но ведь этого нет, это идеал, о котором мы можем только мечтать. Для «безграничной любви» требуется коренное перерождение теперешней человеческой породы, почти полное преображение ее. Чтобы мы были так великодушны, так нравственно богаты, так уверены в Отце, подающем жизнь, – нужно прямо какое-то чудо, и совершится ли оно в веках и когда совершится – не нам знать. Теперь же подавляющее правило такое, что мы скупы, завистливы, безучастны к чужому горю, злорадны. Рассчитывать на нас беднякам, право, напрасно. Кроме случайных крох, падающих со стола нашего, – народу нечего ждать от нас помощи. Убедившись в этом, нужно устроить так, чтобы помощь шла от самого же народа, и вот тут сама собою выдвигается идея общего страхования. Здесь милосердия господского требуется не больше, чем сколько нужно, чтобы организовать это дело и провести его законодательным путем. Решительно никаких денежных жертв от богатых не требуется, – их все принесет сам народ.

Смешно думать, что государственное страхование понизит народную нравственность. Я твердо уверен в противном. Нравственность, т. е. желание помочь ближнему, много зависит от возможности это сделать. В «Новом времени» был приведен глубоко трогательный случай, как во время голода в деревне один зажиточный крестьянин заметил, что его сосед-бедняк таскает ночью у него солому на корм скоту. Богач не рассердился, а разжалобился. Он потихоньку, ничего не говоря, сам стал таскать свою солому к воротам соседа и оставлять там. Какая деликатность! Оба ни гу-гу, оба полны слишком священных чувств, чтобы выразить их громко, – и только уже летом, когда дела оправились, когда богачу нужны были позарез рабочие, – бедняк без зова пришел и даром отработал. Удивительна и молчаливая милостыня, и безмолвная благодарность за нее. Но, чтобы в этом трогательном случае мужик мог поделиться своею соломой, нужно, чтобы было чем поделиться. Для милосердия решительно необходимо, чтобы в народе был некоторый хотя бы маленький достаток. Вконец обнищавшее простонародье теряет и эту высшую радость жизни – милосердие; от крайней бедности народ становится жестоким. Припомните психологию людей, тонущих на разбитом корабле или спасающихся от пожара. Никогда не обнаруживается эгоизм в столь чудовищном безобразии. Люди душат друг друга, топчут насмерть, отрывают ухватившиеся за них руки. Точь-в-точь то же самое бывает и в эпохи общественной паники. На подонках жизни творятся самые черные ужасы, какие возможны. Вспомните, как зверски, как подло, без тени жалости дерутся насмерть несчастные герои Горького – именно там, где они устраиваются по-республикански. Нельзя допускать несчастных до последней ступени, – оттуда уже нет возврата. С народной массой, окончательно павшей, невозможны никакие социальные реформы, как нельзя чинить рубище, если оно расползается под иглой и не держит заплаты. Всем понятно, что учить, например, грамоте голодающих ребятишек – напрасный труд, что ребятишки эти не доживут до зрелого возраста или, загнанные голодом на труд домашнего животного, все перезабудут, что узнали в школе. Всем понятно также, что лечить народ нищий – напрасно, ибо он не может выдержать никакого курса лечения и, даже вылечившись, тотчас вновь заболевает. Чтобы благодетельные меры оказали действие, необходимо, чтобы они встретили поддержку в самом народе, в его достатке, в его физических средствах. Но то же самое и чувство милосердия. Чтобы оно действовало в народе, необходимо предварительно известное обеспечение, хоть вот та последняя горсть муки, которою вдова накормила пророка. От природы черствые и злые люди такими же остаются и в богатстве, но зато людям, от природы добрым, некоторый достаток дает опору для их сострадания. Я уверен, что, как только народ наш чуть-чуть подымется из нищеты, он сделается добрее. Снова зацветет в нем милосердие, а с ним и свобода, и вся красота духа, вытекающая из свободы.

Психология нищеты

«Милостивый государь, бедность не порок, – это истина… Но нищета, милостивый государь, нищета – порок-с. В бедности вы еще сохраняете свое благородство врожденных чувств, в нищете же никогда и никто. За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании человеческой, чтобы тем оскорбительнее было; и справедливо, ибо в нищете я первый сам готов оскорблять себя. И отсюда питейное!»

Мы, богатые классы, не вдумываемся в психологию нищеты, а она ужасна. Как ни старается г. Горький осветить бенгальскими огнями своих пролетариев, но при солнечном свете, в тех случаях, когда автору не изменяет талант, они отвратительны. Отвратительные не «коричневою рванью» своей грязной одежды, а такою же грязною рванью души, души вовсе не свободной, не гордой, не поэтической, а жалкой по своему рабству и справедливому презрению к себе. Глубочайшая ошибка думать, что эти растленные нищие в состоянии поддержать великие принципы общественности. Совсем напротив. Истинная свобода, солидарность, чувство законности, гений создаются лишь в обществе зажиточном, которому есть что терять, у которого есть определенная надежда на счастье. Здоровый гражданский быт сложился в древности при развитии общин и равномерном накоплении достатка в земледельческом классе. Как только вследствие войн пошло расслаиванье народа на патрициев и плебеев, на богачей и пролетариев, тотчас начала падать и народная свобода. Самая великая государственность, какую помнит мир, выродилась в ужасы Тиверия и Нерона.

Мы делаем очень часто грубую ошибку, смешивая народ и чернь. Это два совсем разных понятия. Когда народ делается чернью сплошь или в слишком заметной части, наступает смерть нации. Суровые герои Гомера или первых веков Рима были не чернь, хотя и были землепашцы. Наши предки вечевой эпохи были не чернь. Подобно германским варварам, описанным у Тацита, подобно бедуинам и колонистам всех веков, древние славяне были сплошь аристократией в смысле материальной независимости, свободы, гордого представления о чести и достоинстве. Древние славяне имели рабов, но сами рабами не были. Племя сильное, воинственное, они подчинили себе какие-то темные, оскудевшие народности, каких-то нам неведомых пролетариев, но сами отстаивали как святыню свою свободу. Но уже на заре нашей писаной истории русское славянство «засмердело»: появился класс «смердов», людей черных, худших, безропотно подчинявшихся и своим и чужим насильникам. Как образовался этот засмердевший класс? Я думаю, просто вследствие материального обеднения народных слоев. При беспрерывных нашествиях вконец ограбленные люди падали и духовно. Лишенные опоры в достатке, они делались пролетариями, т. е. людьми беспомощными, трусливыми, апатичными. Перерождением славян русских в чернь объясняется непостижимо быстрое завоевание тогдашней России татарами. Потом народ оправился немного, и опять, несмотря на московское крутое собирание, несмотря на крепостное право, во многих местах народ снова принял облик аристократический. Не все сплошь, но многие породы в народе снова выбились из черни, и именно ими, этими коренными, трезвыми, сильными крестьянскими хозяйствами (вспомните «Хоря» у Тургенева) и держалась Русь до сего времени. Все, кто живал в деревне, видывали хорошие крестьянские дворы, мужиков богатырского склада, независимых, гордых, как кровные князья. Это не пролетарии, а сами они отнюдь не равняют себя с чернью. В осатанелой экономической свалке этот могучий тип чаще всего вырабатывается теперь в хищника, в мироеда и кулака, но это вовсе не естественный удел для них самих. В крестьянстве не столь нищем эти же мироеды были бы только лучшими из мужиков, самыми работоспособными, самыми неутомимыми, предприимчивыми, производительными. Теперь же, при упадке народном – они одержимы общей паникой и душат более слабых. Так в живом теле, пока все клетки одинаково жизнестойки, все они поддерживают и друг друга, и общее их царство – организм. Но когда ткани начинают дряхлеть, то отдельные в них сильные клетки начинают разрастаться за счет окружающих и образуется ужасная болезнь – рак. Пролетариат – это гниение народное, гниение не быта только, но самой расы, вырождение тела и души. Какого вы хотите милосердия от пролетария? Милосердие – продукт слишком дорогой и нежный, это свойство души аристократическое и может быть воспитано лишь долговременною культурою. Бедность не порок, потому что она есть известный достаток, но нищета действительно порок и завершение всех пороков. С нищетою в народе необходимо бороться с величайшим напряжением, бороться не как лишь с физическим ужасом, но и нравственным. Это все равно, как если бы народ сплошь начал впадать в помешательство: пришлось бы ведь серьезно подумать об этом. Но ведь и порок – какой бы он ни был – есть скрытое помешательство, и народ, опустившийся до нищеты, обнаруживает несомненно, что основы духа его серьезно поколеблены.

Блаженство нищих

Так как я много раз выражал свою веру в великое учение Христа о блаженстве нищих, то вы можете упрекнуть меня в непоследовательности. Если нищета порок, то как она может быть блаженством? Позвольте на этом остановиться. У нас все понятия перепутались, и высокое мы не умеем отличать от низкого.

Есть нищета философская, добровольная, искренняя, умышленно создаваемая себе людьми, к ней склонными, и есть нищета гадкая, подневольная, постылая, доказывающая бессилие. Есть нищета пророков и мудрецов, которая поистине есть блаженство, так как представляет собою не что иное, как полное освобождение духа от несносных мелочей жизни. За многие сотни и, может быть, за тысячелетия до Христа на Востоке существовали религиозные общины, где условием нравственного совершенства считалось не иметь ничего, свести свои потребности к строго необходимому уровню, работать лишь для сегодняшнего пропитания или не работать вовсе, если удивленное общество соглашалось кормить даром людей столь исключительного духа. Нищие этого рода не чернь, а самая высокая из аристократий, какие возможны. Будь это философ, эбионит, буддийский монах, христианский отшельник – во всяком случае это аристократ, человек, добивающийся осуществить в себе идеал свободного, ясного, непобедимого духа. В Индии, среди людей высшей касты, до сих пор считается верхом возможной роскоши – сделаться под конец жизни нищим. Старые знатные люди, достигая обыкновенно 60 лет, отказываются от всего, от имений, чинов, семьи и, надев желтый плащ, замешиваются в толпе народной, идут куда-нибудь в горы и отдаются созерцанию. Припомните чудный рассказ Киплинга, где брамин Пуран Дас, первый министр одного из полунезависимых государств Индии, человек, окончивший курс английского университета, блестящий чиновник, командор высшего ордена и пр. и пр., – припомните, как легко и просто, по примеру лучших в своей среде, он бросил все это, решительно все, и ушел в горы, чтобы сделаться «bahat» (блаженным). Припомните его тихие восторги, как он, сидя у входа заброшенного в горах храма, «не сознавал, продолжается ли жизнь, или уже настала смерть, остался ли он человеком, который владеет своими членами, или же он стал частицею гор, туч, дождя, солнечного света». Припомните, как «тихо повторял он сотни раз Одно Имя, и при всяком повторении ему казалось, что он все больше и больше отделяется от своего тела, летя к вратам какого-то потрясающего вдохновения».

Подобные «нищие» – не чернь. Как цари, они независимы в своем отречении от мира, и даже независимее царей.

Они ничего ни у кого не просят, и бедный народ считает великой честью наполнить рисом чашу у входа их обиталища. Но ведь такая высокая нищета по плечу лишь немногим. Это удел людей исключительного духа, мудрецов и святых. Совсем не то наша обычная нищета, насильственная, презираемая самими нищими и всеми презренная. В нашу нищету никто идти не хочет, а те, кто попадают в нее, в душе остаются более богачами, чем миллионеры. Заветная мечта заурядного нищего – быть богатым; душа его ничем не занята кроме тревоги добыть имущество, и самые пылкие идолопоклонники золотого тельца – те, для которых он недоступный бог. Среди богачей, конечно, есть скупые, но собственно алчущих богатства между ними гораздо меньше, чем среди нищих. Обыкновенная нищета есть свидетельство опасного обнищания самой души человека. Такой нищете, отчаянной, озлобленной, подлой, я сочувствовать не могу и считаю просто кощунством смешивать ее с евангельской нищетой. Это два отрицающие друг друга полюса, это – верх и низ природы. Я настаиваю на том, что, как бы ни было богато общество, и чем богаче, тем необходимее, – оно должно мечтать о евангельской нищете, как о безусловной свободе духа и безусловном благородстве. Но я столь же уверенно настаиваю на том, что не-евангельская, не-свободная нищета есть падение самой души человеческой, и как таковое – это гибель и личности, и государства. Пора с величайшим, неутомимейшим вниманием взяться за этот ужасный вопрос. Пора отказаться раз навсегда, как от глубокой лжи, от мысли, будто это дело естественное, будто нищета – удел народный и никакими силами одолеть ее нельзя. Это убеждение, к несчастью, распространено, но оно грубо ошибочно, и его решительно пора отбросить. Тысячекратный опыт всех культурных народов говорит, что нищете народной есть конец, что она – явление всегда искусственное, продукт плохих начал общественности, продукт бездарности, лени, бессердечия, которые могут быть, могут и не быть. Недавний, столь свежий и яркий успех немецкого «оздоровления корней» доказывает, что оно вообще возможно. Этот опыт говорит, что Достоевский не бредил, умирая, и что его предсмертная мысль – плод глубокого озарения и заслуживает веры.

Долг первородства

Англичане бросили нам упрек, на который хочется ответить. Когда объявлены были цифры ужасающей смертности бурских детей, насильственно собранных в так называемых «концентрационных лагерях», русская печать справедливо подивилась зверству англичан. И не одна русская печать: весь мир, все христианство отметило это черное пятно на совести просвещенной Англии. Так как газеты издаются теперь и в Японии, Китае, Турции, Египте, Индии, то миллионы язычников также знают о жестокости англичан и, как надо думать, осуждают ее. Англичане от времени до времени презрительно отругиваются. «Мы, – пишет одна английская газета, – признаем право русских публицистов критиковать наши действия в Трансваале. Но вместо того, чтобы ужасаться смертности бурских детей вследствие насилия англичан, русские публицисты хорошо бы сделали, если бы обратили внимание на то, что нормальная смертность в России не меньше, чем в лагерях сосредоточения. В этом отношении вся Россия представляет сплошной концентрационный лагерь».

К сожалению, у меня нет под руками английской газеты, и я привожу сущность возражения на намять. Это возражение очень едкое, оно рассчитано на смертельный удар, после которого противная сторона смолкает. Но хотя англичане на этот раз и правы, т. е. смертность наших крестьянских детей ужасна, но этим сказана еще не вся правда. Хотелось бы договорить ее до конца, хотя бы и без надежды убедить противника.

Что вы говорите о нашей бедственной детской смертности? Что вы бросаете нам в лицо нашу культурную отсталость? Это несчастье, это, может быть, преступление, но не умышленное, как ваше. Это разница!

Вовсе не из гордости мы – как и весь мир – заговорили о трансваальских ужасах. Какая гордость! Уж, конечно, никто, решительно никто на свете не казнит собственных грехов столь открыто, как мы, русские. Эта черта доходит у нас часто до противности, до так называемого «самооплевания». Русский народ – поистине мытарь у порога храма. Неустанно голосом своих великих писателей, голосом печати и общественного мнения мы осуждаем то зло жизни, с которым не в силах справиться. Если есть и у нас партия людей самодовольных, свои джинго, то она ничтожна. Не гордостью, – народ русский страдает скорее обратным пороком – чрезмерным смирением, которое, переходя в робость, заставляет нас осуждать не только злое в своей жизни, но иногда и доброе. Мы знаем, что живем дурно, но не доверяем себе до такой степени, что боимся отступить от принятого, мы терпеливо несем бремя своих ошибок из неуверенности, что способны сбросить его. Наша пониженная предприимчивость, пониженная пытливость, печальная культурная отсталость – все это доказательства вовсе не гордости, а скорее болезненного недоверия к себе, – какого-то бесповоротного осуждения. Это наш недостаток, и очень вредный. Насколько возвышенно «евангельское смирение», смирение перед Богом, настолько это житейское смирение, робость перед людьми, бывает неблагородно и опасно. В миллионах случаев, где нужен риск, мы отступаем, – в миллионах столкновений, где необходим отпор, мы сдаемся. Коренное ли это свойство славянской расы или наитие слишком трудной государственной истории, но русский человек в наше время чувствует себя «униженным и оскорбленным» и, как все униженные, казнит себя. Мы сознаем с жгучею обидой, что мы отстали, что мы не во главе народов, а в хвосте их. Что мы не так богаты, как англичане, с этим еще можно бы помириться. Что у нас нет такого множества роскошных городов, дворцов, храмов, университетов, музеев, библиотек, такого подавляющего обилия всевозможных фабрик, заводов, мастерских и т. п., нет такой густой сети железных дорог, станций, пристаней, каналов, гаваней, нет такого огромного флота, колоний, факторий и пр. – с этим мы могли бы помириться. Но что у нас нет связанного с достатком внешнего и внутреннего благообразия жизни, это уже ущерб серьезный. Что народ наш заражен всевозможными болезнями и гибнет от медицинской беспомощности, – это ущерб непоправимый. Что жилища нашего простонародья часто похожи на хлевы, где грязь, насекомые, гнойный воздух, холод и сырость заставляют завидовать звериным берлогам, что народ наш не обеспечен ни скотом, ни утварью, ни одеждой, ни топливом, ни хлебом, ни даже водой, – это ущерб прямо гибельного значения. Если за тысячу лет истории не накопилось в народе материального достатка, ясно, что самый дух народный, из которого все создается, подавлен, и с этим уже мириться никак нельзя. Бездействие духа объясняет низкий уровень знаний, почти первобытное невежество огромных масс и тот едва вероятный факт, что почти 3/4 населения России до сих пор безграмотны, т. е. как бы лишены письмен, подобно первобытным варварам. Соответственно материальному и умственному упадку стоит и нравственное достоинство нашего простонародного быта. Религиозное просвещение, гражданские и политические права, те высокие блага, которые даются образованностью, у нас обоснованы почти столь же шатко, как на глухом Востоке.

Неужели мы, русские публицисты, не сознаем всех этих бед народных? Мы их видим и далеки от того, чтобы скрывать их, да и как скрыть! Весь свет их видит, – ведь теперь все и всем открыто. Но наши хвори не лишают нас права видеть зло и вне нас, – и это внешнее зло оказывается, если всмотреться глубже, не только сродни нашему, но и в постоянной родственной связи с ним.

Слово гордым

За себя, народ русский, и за весь так называемый нецивилизованный мир, за Восток, за страны, теперь униженные и оскорбленные, мы могли бы сказать следующее: – Великая Европа! Любимцы счастья, сверхнароды! Вы так гордитесь своею цивилизованностью и так уверены в том, что разливаете на все материки только сияние блага. Но что если вместе с несомненными благами вы вносите в жизнь человечества и некоторые смертельные начала? Что если в печальной нищете нашей в значительной степени виноваты вы, богатые?

Что если в нашем жалком невежестве виноваты отчасти вы же, просвещенные? Что если и страшная наша смертность вообще, и в частности чуть не массовое вымирание детишек у нас вызывается не чем иным, как нравственным и экономическим гнетом, в который поставила «отсталые» народы ваша же цивилизация? Может быть, ваши белокурые бебе, хорошенькие, как херувимы, покоятся себе в шелковых колыбельках за счет тех умирающих от голода, заеденных вшами и коростой младенчиков, которые составляют проклятую цифру 268 на тысячу. Может быть, некультурный мир имеет некоторое право сказать культурному:

Мне грустно потому, что весело тебе…

Я говорю «может быть». Посмотрим, простое ли это предположение.

Что культурный мир высасывает дальние экзотические страны – неужели это требует доказательств? Что европейцы сотни лет, со времен Генриха Мореплавателя, истребляют цветные расы или путем поголовного избиения, или отравой рабства и гнетом «торговли» – неужели это не очевидно? Со школьной скамьи европейские дети знают, что дикари за бусы отдают золото и слоновую кость, что за железные гвозди, стекло, жесть, дешевые ситцы, а главное за водку и порох несчастные племена уступают обширные пространства своей земли, пока не теряют окончательно своей свободы, а за нею и жизни. Так называемые «дикари», между которыми попадались, по признанию самих же европейцев, благороднейшие, почти богоподобные расы (начиная с гуанчей Канарских островов), – эти племена естественного быта или истреблены до корня, или быстро гаснут на земле, разделяя участь многих животных пород, стертых с лица земли белыми же охотниками. Но не одни «дикие» страны, – несомненно, то же самое давление чувствуют и вообще народы отсталые. Индусы – арийцы и далеко не дикари, однако англичане измучили этот великий народ, довели до гибели. Китайцы народ высококультурный, но вся история их за последние сто лет представляет сплошной погром со стороны Запада. Турки тоже не дикари, это наследники арабской цивилизации, но европейцы задавили древние промыслы этого даровитого народа и довели его до нищеты. Всюду, где появляется Европа со своим машинным производством, народный труд падает; в слагавшийся тысячелетиями строй народной работы вторгается начало хищное. Как будто оживают древние злые боги – Ваал и Мамона, боги богатства и соблазна. Благословенный мирный труд по силам и способностям каждого; труд, всем доступный, вовлекавший в себя всю толщу народную, вытесняется трудом сосредоточенным, капитализированным, доступным немногим. Одна машина, стальной демон, упраздняет труд и заработок целой деревни. Нашествие машин упраздняет труд целых областей. Несчастные «варвары» постепенно бывают вынуждены отказаться от обрабатывающей промышленности и обречены исключительно на каторжный труд добывающей. В конце концов дело складывается так, что за те же «бусы», за бесчисленное множество вещей сомнительных или ненужных народы Востока отдают Западу свой хлеб, то есть всю энергию, в него вложенную, пока и народ, и почва не оказываются высосанными дотла.

Россия давно стоит в этом опасном положении. Все натуральные ее богатства вычерпываются в обмен на предметы иностранной роскоши. Американские статистики вычислили, что русский народ недоедает от 11-ти до 13-ти процентов хлеба против средней нормы потребления, и тем не менее Россия ежегодно отпускает около 300 миллионов пудов зерна. Поезжайте по железным дорогам Западной России, вы будете поражены невероятным количеством вагонов не только с хлебом, но и с рогатым скотом, свиньями, гусями, курами, рыбою, раками, битой дичью, яйцами, маслом, сыром, не говоря о старинных предметах вывоза – сале, конопле и другом. Все это тянется изо дня в день за границу нескончаемым караваном. Русская деревня, сама голодная и холодная, спешит вывезти все жалкое достояние свое, свой лес и хлеб, всю свою живую и мертвую природу. И что же она получает взамен? Что-то такое, после чего остается голод и пустота. В стародавние времена, когда не было теперешней торговли, когда и хлеб, и мясо, и рыба, и молоко, и яйца – все поневоле оставалось дома и поедалось, – в прежнее время крестьянская баба могла позволить себе роскошь самой кормить ребенка, и он оставался жив. Теперь у нее молока нет в грудях. Голодная мать народная с надорванным питанием, она не может припасти ребеночку даже коровьего молока, ни дать «яичка». И «молочко», и «яичко», и «рыбка», и ягода – все утекает к Западу, в чью-то темную прожорливую пасть, невидимо, но неудержимо высасывающую из русской деревни все соки.

Европа скажет: – Помилуйте! Разве мы насильно берем у вас хлеб ваш? Разве мы не платим вам чистым золотом и разве вы не стараетесь всеми мерами вывезти как можно больше?

Мы – Европа – с русской деревней не имеем решительно никаких дел. Мы торгуем с русскими негоциантами. Откуда и как они добывают эти горы хлеба и всякой живности – не наше дело. Сколько известно, и русские скупщики не отнимают у крестьян ничего насильно. Крестьянам нужны деньги, скупщикам – товар; является торговля, как и во всем свете, основанная на обмене менее нужного на более нужное.

Все это так. Но именно в момент обмена совершается то, что одна сторона насасывается, как пиявка, другая истекает кровью. Механизм этого обмена очень сложный, в него входит вся история народа и психология, величины едва уследимые. Обмен начинается не сейчас, он начинается издалека. Европа угрозой насилия заставляет так называемые «отсталые» народы перенимать несвойственную им, непосильную культуру, перестраиваться на манер вооруженного лагеря, принимать слишком тяжелую государственную организацию, заводить особые дорого стоящие сословия и содержать их по-европейски. Чтобы содержать современное сложное правительство, армию, флот, народу недостаточно иметь хлеб, молоко, мясо, – ему нужны деньги, и тем более денег, чем быт правящих классов дальше от национального. Или ждите военного разгрома, – говорит Европа, – ждите судьбы цветнокожих, или вооружайтесь, заводите себе европейски обученных администраторов, военных, ученых, техников, огромный, многомиллионный класс, который имеет дорогие и сложные потребности. И если сами не можете дать вашему высшему классу культурную обстановку, то мы можем взять это на себя. Но за то мы переложим на вас весь черный труд, обречем вас на экономическое рабство…

Задолго до завоевания мечом Европа соблазняет высшие классы варварских стран своею роскошью и этим заставляет усиливать внутренний гнет. Казалось бы, чем более сближаются варвары с Европой, тем легче должна слагаться их жизнь. На самом деле наоборот. До Петра простой народ жил свободнее и богаче, чем после Петра. Хотя помещики владели землею, которую обрабатывал народ, но если хоть по мере зерна приносил каждый крестьянин, то помещику уже и того было довольно. Есть предел вместимости, предел потребления, за которым все естественные продукты представляют товар, подобно воздуху и воде, при всей необходимости никому ненужный. Пока наши захолустные помещики плохо знали, что есть Европа, что существуют тысячи блестящих любопытных вещей, которые можно обменять на хлеб, сало, кожи, они сидели по усадьбам, обложенные многолетними скирдами хлеба и кладовыми, и не было прямо-таки предлога для слишком жестокого угнетения народа. Что можно было взять от пахаря, кроме деревенских припасов? Но их и так было много. Чем был старый помещик для мужика, – тем было и патриархальное правительство для всей страны. Внутренний гнет развивался по мере того, как мы знакомились с Европой, когда получили возможность менять хлеб на бусы. Тогда – и только тогда – повинности мужика стали казаться малыми, зазвучало в воздухе: «давай, давай, давай», потребовалось крутое прикрепление к земле, потребовались плети и жестокие законы. Высший класс отсталого народа, ослепленный бусами, почувствовал, что ему необходимы тысячи вещей, до такой степени не нужных, что еще вчера о них он не имел понятия.

Внедрение так называемой европейской культуры всюду легло тяжелым гнетом на народные массы. Народу пришлось не только добывать себе и господам хлеб насущный, но и оплачивать бесчисленное множество вещей излишних, составляющих предмет моды, т. е. помешательства хотя невинного, но ненасытного. К удивлению поклонников прогресса, чем теснее сближались с Европой восточные страны, тем сильнее в них развивалось крепостное право, тем быстрее развивались налоги, идущие на содержание культурного класса, тем быстрее росли государственные долги, тем окончательнее страны беднели и тем бесспорнее теряли вместе со своею национальною культурою – всякую иную.

Что такое аристократия

У нас как-то плохо замечают, что соблазненный чужою культурою высший класс перестает быть аристократией своего народа. Он делается чужою аристократией и уже действует в своей стране, как в чужой, без уважения к ее началам, без желания доводить их до совершенства. До сближения с Европой мы имели, как и всякий народ, свою национальную знать, представителей какой ни на есть, но народной культуры. Сословие бояр у нас было – как лорды в Англии или бароны в Германии – учреждением органически-народным, и даже более народным: у нас дворянство не было потомством завоевателей.

В старину изба боярина была тою же крестьянскою избою, но только усовершенствованною, украшенною, более богатою. Здесь были те же сени, те же светлицы, терема, клети, те же коньки на крыше, только более изящного рисунка, – тот же тын кругом усадьбы, только дубовый, в обхват толщиной. Кафтан боярина был тот же мужицкий кафтан, только шелковый, рубаха навыпуск, та же косоворотка, только полотном потоньше. За обедом боярин ел те же щи, пироги, каши, кисели, решительно все те же блюда, что и последний мужик, только обильные и из припасов первого сорта. Напившись того же, только получше, квасу, боярин после обеда заваливался спать, как и челядь его, и смерды, как все мужики и мужи православного царства. Одинаков был тяжелый сон на слишком грузное пищеварение, одинакова была беспомощность относительно летних мух, одинаково было пробуждение и вся вторая половина дня. Иной боярин сам выходил с косой на луг, размять плечи, а уж как хозяин, наверно, выходил в то же поле, на то же гумно, куда и весь народ. Шел ли боярин к вечерне – он шел в ту же церковь, что и смерды, тому же попу каялся в грехах и вместе с мужиками веровал в тот же Страшный Суд, в тех же святых, которым служил те же молебны. Поразительно, до какой степени все у народа и аристократии было общее, в знаниях, в суевериях, в песнях, присловьях, сказках, в народных идеалах, в развлечениях и труде. Только все народное у богачей получало роскошное развитие, доводилось в том же стиле до возможного великолепия и совершенства. Аристократия в силу этого была действительно представителем своего народа. Боярин в совете царском совершенно безотчетно являлся верным послом своего народа. Он приносил с собою ту же мужицкую душу, тот же ум, то же миросозерцание, только сообразно отборному качеству боярства – выраженные наиболее крупно и достойно. Боярин, если бы и хотел, не мог бы изменить народу, потому что он был сам народ; все решения боярской думы, плохие или хорошие, не могли быть иными, как глубоко национальными. Поскольку народ был честен – и боярство было честным, поскольку народ шатался в нравах – шатались и его верхи. То же самое, вели ли бояре войны или ездили послами за рубеж, они вели себя, как лучшие из мужиков, ни на одно мгновение не колеблясь в понимании государственных нужд. Конечно, предатели были во все времена, но предатели корыстные, которые гораздо реже и гораздо менее опасны, чем предатели невольные. Злодеи – исключение, но правило в старину было таково, что в лице своей аристократии народ наш был хозяином самого себя, он имел органически сложившееся могущественное представительство и культурное, и политическое, и всякое иное. Было сословие, которому как бы поручено было народом доводить каждое движение народного духа, каждый проблеск творчества до возможной законченности. Ясно, почему тогдашняя аристократия не требовала народного рабства: она сама была народ и крепостное закрепощение своих же сограждан было для нее просто бессмыслицей.

Европа лишила нас народного представительства. Она культурным соблазном перестроила нашу знать – сначала в обстановке внешнего быта, в стиле жилищ и одежды, в характере пищи, труда, развлечений и наконец вдохнула в нашу аристократию новые верования, новое миросозерцание. Лучшее все это было или худшее – это другой вопрос, но оно было чужое, ненародное. Аристократия в России постепенно сделалась за счет народа представителем не своей, а европейской цивилизации. Вместо того чтобы совершенствовать родные начала, доводить их до изящества, до культурной утонченности, наша знать XVII–XVIII веков почувствовала равнодушие и даже презрение к этим началам, как к чуждым ей, и стала всеми силами давить то, чему призвана была давать развитие. Последствия этой культурной катастрофы были необычайны. Может быть, все наши беды народные отсюда. Прирожденное боярство, презирая родную национальность, старалось и самому народу внушить презрение к себе, старалось остановить оригинальные, самобытные, истинно жизненные свойства и подменить их чуждыми, немецкими. Презрением к народу заразилось и служилое сословие, и отчасти духовенство (в лице малороссов, вызванных к духовной власти), заразилась ею и разночинная интеллигенция, и в конце концов тем же презрением к себе стал заражаться и сам народ. Он стал тянуться за высшими классами и жадно перенимать все чужое – из тайного презрения к своему. Творчество народное поникло. На почве презрения к своей народной культуре быстро развилось рабство, да такое, о каком не было представления даже при татарском иге.

Мы до сих пор по добродушию своему убеждены, что крепостное право есть наследие времен далеких, наследие татарщины и московского варварства. Но это наивная ошибка, ее давно пора оставить. При татарах Россия пользовалась теми же льготами, какими Канада или Австралия пользуются теперь от Англии. Хан, конечно, считался, как король Эдуард, верховной властью, он посылал ярлыки и басму (отпечаток своей ступни, символ попирающей власти), но за известную, очень умеренную дань русским дана была полная свобода самоуправления, свобода веры, свобода сходок, свобода письменности, свобода труда и образования, свобода всех выражений народной жизни, словом – все права, входящие в круг теперешней гражданственности европейской. Татары не только чувствовали, что трудно было бы им уследить за всеми этими вольностями, но просто не хотели подавлять их. Им, как народу свежему и честному, это было непонятно и противно. Наша московская культура сделала шаг назад в этом направлении, но вследствие влияний не внутренних, а внешних. Вопреки ходячему мнению, старая Москва была уже в значительной степени денационализирована. Греки, итальянцы, поляки, шведы, немцы, татары уже незаметно подтачивали корни самобытности нашей; византизм и Польша привили презрение к своей народности до такой степени, что, например, Иван Грозный не хотел считать себя русским и выводил себя, подобно многим дворянам, от немцев. Но все же и в московскую эпоху, пока держалась старая знать, стояли непоколебимо начала народного самоуправления, земской свободы, соборного через лучших людей представительства и народности во всем. Старомосковская эпоха еще не знает крепостного права; оно возникает одновременно с знакомством с Европой, где феодальные отношения тогда свирепствовали. Петр I явился только вершиною волны, разбившей народную культуру. Уже царствование Алексея было нашествием иноземцев, мирным нашествием, начавшимся еще за двести лет перед этим. С тех пор как Петр I был полонен Европой, с ужасающей быстротой развиваются все виды народного утеснения: крепостное право, бироновщина, аракчеевщина и многое другое, о чем говорить не будем. С тех пор мы, стоя на коленях перед Европой, думаем, что оттуда свет, оттуда свобода, оттуда гуманность, но на самом деле именно оттуда мы получили самые жестокие обычаи и политические суеверия. Оттуда шпицрутены, плети, пытки, оттуда заколачивание солдат аракчеевской эпохи, оттуда бурмистры с их бесчеловечием в отношении крестьян, оттуда многое другое…

Авангард народов

– Но европейские же влияния содействовали и отмене всех этих ужасов, – скажете вы. – Европейскому гуманизму мы обязаны восстановлением некоторой гражданственности, обеспечением личной свободы, законодательством Александра II, судом милостивым и правым.

– Да, да. Европе мы обязаны и этим, спасибо ей. Но Европе же мы обязаны и тем, что те же гуманные начала некогда исчезли у нас и теперь так плохо укореняются на нашей почве. Если мы подвинулись – это заслуга Запада, но если и отстали в последнее столетие так постыдно – вина того же Запада. Не считайте это парадоксом. Раз Европа отняла у народа нашего его аристократию, раз у нас нет своей интеллигенции, а есть европейская, то ясно, что у нас нет отдельной от Европы умственной жизни и быть ее не может.

Припомните все наши общественные движения, – они уже сто лет автоматически повторяют колебания западной жизни. Есть какая-то странная связь, совершенно неуследимая, в умственном настроении народов, культурно связанных, – точно магнитные токи, отекающие земной шар, служат общею подпочвой духа. Называйте это подражанием, «модой», – сущность явления не станет более ясной. Бурный конец XVIII века в Европе вызвал у нас брожение эпохи Радищева, разрешившееся 14-го декабря. Полоса мистицизма, сентиментальности, байронизма, романтизма, гегельянства – скажите, какое из этих умственных поветрий нас не захватывало всецело? Некоторые настроения мы усваивали даже поспешнее, чем на Западе, и переживали их искреннее и глубже, чем там. Как гегельянство и фейербаховское безбожие, так дарвинизм, нигилизм, золаический натурализм, марксизм, ницшеанство, декадентство, – мы все это перенимали с поразительной быстротою. Иногда казалось, что, подобно рефрактору, мы отражаем даже более яркие лучи, чем принимаем сами, казалось, что мы даем известным идеям Запада питание более обильное, чем они имеют на родине. В то время как свои великие начинатели имели у нас небольшой успех, чужие встречались всегда с объятиями. Это истина, всем известная. Но если так, если наше общество – только медиум западного, – кто же виноват в том, что мы не сумели отстоять народ от бедствий, не сумели спасти хотя бы вот эти миллионы младенчиков за десятилетие? Если мы, образованные люди, недостаточно серьезны, если мы недостаточно заботливы, гуманны, то виновато слабое в этом смысле внушение, посылаемое нам с Запада. Когда в Европе возникал пламенный подъем духа, и у нас замечалось пылкое стремление к идеалам. Во всех классах общества являлись борцы за человеческое достоинство, за нравственные начала, за высшую красоту духа. Но стоило Европе заколебаться в своем гуманизме – заколебались и мы. Какими неожиданностями дарила нас Европа, этот авангард человеческого рода! В то время как у нас освобождали народ, Европа – в лице Дарвина – выдвинула будто бы вечный закон «борьбы за существование». Этот закон был прямо ушатом холодной воды на русский идеализм. В то время как мы восторженно приветствовали национальную идею, освобождение народностей, когда мы рукоплескали Мадзини и Гарибальди, – опять же Европа, в лице Бисмарка, выдвинула будто бы вечный закон крови и железа, закон, оправдывающий порабощение народов. Опять ушат воды, и какой жестокий! Немцы захватили Эльзас-Лотарингию, наступили пятой на Познань и Шлезвиг, – какая это была поддержка для грубого эгоизма, например для Турции, где столько Эльзасов и Лотарингий томится в плену! Не кто иной, как Запад, и в лице самых либеральных стран – Франции, Италии, Соединенных Штатов, Англии, развернул перед нами Панаму, Дрейфусиаду, Таманиголл, Трансваальскую войну, ряд омерзительных явлений, которые страшно опорочили конституционный принцип. Придавленный, сконфуженный, – казалось, издыхающий эгоизм во всех странах снова поднял голову, и все победы гуманизма были отомщены без боя. Удивляются упадку русской либеральной партии (г. Боборыкин посвятил этому явлению целый роман), – но забывают, что биржа наших идей, как и денежная, в полной зависимости от европейской и что сама Европа подает сигналы к крушению либерализма. Если в Англии после Гладстона возможен Чемберлен или во Франции после Гамбетты – герои Панамы, если в Италии после Гарибальди утверждается Криспи, если хозяином философской, свободомыслящей Германии является Бисмарк, – скажите, что удивительного в нашей так называемой «реакции»? Общественные настроения, подобно погоде, создаются не у нас дома. Тут есть своя какая-то общая атмосфера, дарящая нас сюрпризами, тут область, где вместе с вдохновением и ясностью рассудка действуют представления навязанные, наносные, стихийные. Подобно Гольфстрему, посылающему нам тепло и грозы, Европа посылает нам светлые внушения, но она же повергает нас и в самые тягостные помешательства.

Не думайте, что от Пошехонья до Парижа – непереходимое пространство. Пространство – ничто. Когда на солнце идут бури, слабая стрелка магнитного прибора на земле беспокойно мечется. Затмение того солнца, которое называется европейским общественным мнением, тотчас сказывается во всех странах, вовлеченных в орбиту Европы. И подобно тому, как собственная теплота земли не идет ни в какое сравнение с получаемою от солнца, – собственная интеллектуальность отсталых стран, как бы ни была она высока, совсем теряется пред внешним внушением. У нас были люди высокого гения – и в родном обществе они проходили почти бесследно. Даже Достоевский и Толстой, оба признанные всем светом, – у себя дома разве не потерялись они в лучах довольно плоской теории экономического материализма или полусумасшедшего ницшеанства?

Мы – народы Востока – в умственном плену у Запада, – Бог даст, не вечном. Пока же над нами власть европейского духа – на нем лежит и ответственность за нашу судьбу. Пусть гордые англичане подумают об этом. Мы, «отсталые», смиренно признаем их культурное первородство, но оно налагает на них долг, ими часто забываемый. Они – вместе с другими «передовыми» народами – вожди человечества, но тем ужаснее каждый их нравственный промах, тем непростительнее каждый грех перед человечностью. Их злодейство есть сугубое злодейство, так как соблазняет слабых, их безумие – сугубое безумие, так как укрепляет зло жизни там, где оно поколеблено.

«Невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого ни приходят!»

Подземные силы

Великое извержение окончилось. Города и деревни разрушены. Истреблены цветущие поля, огороды, сады, фермы, куда была вложена сила многих поколений трудолюбивого народа. Половина всего населения страны – десятки тысяч людей всякого возраста и пола нашли себе безвременную могилу после тяжких, неописуемых страданий.

Я говорю не о Лысой горе, которая после пятидесяти лет мира вдруг выбросила из себя столько огня и смерти. Я говорю о только что окончившемся извержении человеческой злобы на другом острове, именуемом Великобританией, о той почти трехлетней катастрофе, которая похоронила навсегда два маленьких христианских государства, вычеркнула их из географии и истории народов. Война в Африке окончена.

Поведение Лысой горы безжалостно, как и поведение Англии. Но как ни жаль несчастных жителей столь далеких уголков, все же приходится винить их самих. Каким образом такой умный народ, как французы, могли поселиться на Мартинике у самой пасти вулкана, счесть его мрачное молчание – за знак согласия? Как такие рассудительные и трезвые люди, как голландские крестьяне, решились основать свои республики у самого подножия огромной империи, внутренний жар которой еще не потух? Несчастные фермеры ведь не раз ощущали сотрясение своей почвы, не раз old merry England дымила в их сторону и извергала ядра и пули. Крестьяне все-таки думали, что это «ничего», отодвигались немного, но решительных мер спасения не предпринимали.

Доверчивость вообще – прелестная черта характера. Это – свойство души благородной, уже живущей в царстве Божием и решительно не желающей признавать «князя мира сего», отца лжи. За такое непризнание, за милое невежество, за умственную лень и отсутствие любознательности благородные люди бывают наказаны по-дьявольски жестоко. Доверие, недостаточно проверенное, доверие «слепое» есть самообман; как все, что вытекает из невежества, такое доверие граничит с глупостью и ведет к гибели. Теперь, когда война окончена, когда несчастные остатки буров прокричали «сердечное ура» в честь короля Англии в качестве его новых подданных, полезно вернуться к этому страшному уроку. Занавес спущен, но трагедия еще вся стоит перед глазами. Она еще долго будет стоять в воображении народов, как укор им, и если захотят принять, – то как серьезное поучение.

Война окончена – и совершенно невозможно, чтобы среди самих англичан не нашлись люди, которые не осудили бы поведение Англии. В этой древнекультурной стране еще держится народное благочестие, еще не замер инстинкт свободы. Успокоившись от пушечных громов, от лихорадочного азарта, я думаю, очень многие англичане ужаснутся тому, что случилось. Они увидят, что от имени столь гордого своим просвещением народа в XX веке могли твориться зверства, по утонченности прямо сказочные. Они увидят, что в конце их долгой истории весь мир упрекает их в варварстве, и упрек этот отклонить нельзя никакими софизмами. Они увидят, что ни накопленное богатство, ни образованность, ни наружная преданность христианской религии, ни великая хартия вольностей, ни блестящая аристократия, ни парламент – ничто не оградило великий народ от совершения гадкого исторического поступка. Да, – что там ни толкуйте, как ни возвеличивайте себя, а факт таков, что самый заурядный человек, вроде Чемберлена, может прийти и предписать вам свою волю. Укажет быть жестокими – и вы ими будете. Подскажет нечто нелепое, недостойное, нечестное – и вы всенародно это проделаете, проделаете добросовестно, с вашим британским упорством.

Умные англичане теперь должны понять, насколько самый важный интерес их не обеспечен, насколько они всегда близки к ужаснейшей из опасностей, какие могут постигнуть отдельное лицо или целый народ, – к опасности впасть в преступление. Английская чернь этой опасности, конечно, не чувствует. Едва ли ясно сознают ее слишком разбогатевшая буржуазия и избалованный властью высший класс. Лишь немногие одинокие мыслители вроде Морлея, идеологи старого гуманизма ощущают эту нравственную опасность, но конец войны, может быть, откроет глаза многим. Англичане должны же спросить себя: к чему, наконец, они стремятся? К чему ведет их ежедневная с утра до вечера кипучая работа в доках, мастерских, на фабриках, заводах, копях, школах, университетах? Зачем тратится столько энергии, знания, настойчивости, зачем приносится столько жертв? Неужели только для того, чтобы, овладев всем материальным могуществом, оказаться нравственными нищими? Неужели все эта страшные народные усилия направлены лишь к тому, чтобы иметь возможность всенародно совершать деяния, за которые в частном быту у англичан полагается тюрьма и виселица?

Когда вспомнишь, какой это даровитый и мужественный народ, сколько величия и блеска проявили их предки, то нынешнее их положение кажется просто жалким. После целого ряда великих мыслителей, ученых и поэтов, после Бэкона, Ньютона, Шекспира, Мильтона, Байрона, Фарадея, Дарвина выродиться в задорный, жадный, жестокий народ, в нацию морских пиратов, вооруженную броненосцами и скорострельными пушками, – это довольно жалкая эволюция. Под внешним обогащением Англии как будто идет духовное обнищание ее, возвращение к старинному варварству в области самой внутренней и священной. Подземные силы британской нации, укрощенные цивилизацией, как будто просыпаются. Они становятся опасными и для окружающих народов, и для нее самой.

Памяти погибших

Мир побежденным! Жаль, глубоко жаль этих двух голландских крохотных государств, этих зародышевых республик, которые могли бы в их благословенном климате разрастись в пышные человеческие общества. Особенно было дорого в них то, что обе страны были крестьянские, земледельческие, что с библейской простотою нравов население здесь соединяло упорную привычку к труду, суровое благочестие и физическую свежесть расы. Жена президента сама пекла хлебы. Каждый домохозяин, как во времена патриархов, ежедневно выпускал из-под своей кровли целый табун своих собственных детей, – целые десятки сыновей, дочерей, внуков, правнуков, и каждая семья была идеальным маленьким государством, развивавшим огромную трудовую силу. В наше время уже почти утрачена память о подобном состоянии общества. Только из книг мы узнаем, что такое «клан», «двор», «задруга». Чудная культура этого периода, совсем особая психология, вполне своеобразный склад счастья в нем для нас почти непонятны. Между тем если возможно вообще райское существование, то оно осуществлялось именно в идиллии этих полупервобытных обществ. Прежде всего здесь самим строем жизни обеспечивалось богатырское здоровье человека. Как в голландских огородах, тщательно поливаемых, вырастают гигантские овощи, так точно из строго охраняемой семьи вырастали свежие, рослые, крепкие, сильные молодые люди и такие же несокрушимые в самый нежный возраст девицы. Хорошее стадо голландского скота дает понятие о породистой человеческой расе, слагающейся при таких условиях.

В наших одряхлевших центрах, среди общества, разъеденного роскошью и нищетой, обленившегося в промышленности и торговле, среди народа, потерявшего древнюю связь с природой, уже трудно встретить образцы истинного человеческого счастья, примеры блаженства любви молодой и чистой, блаженства целомудренного союза, при котором каждая человеческая пара разрастается, как колос пшеницы, в целый куст, в многочисленную группу родных, милых, желанных существований, тесно связанных до гроба. Наша изящная литература, сама того не подозревая, дает лишь клинические картины семьи, патологию или ту извращенную физиологию, которая годится для судебной медицины. Что такое истинная молодость души и тела, что такое не омраченная распущенностью красота, что такое свежее невинное влечение, что такое счастье, загорающееся в чистом очаге семьи, – мы об этом знаем лишь смутно. А такое счастье существует в глуши природы, в человеческих общинах земледельческих, бедных, вдали от соблазна утонченной, похожей на помешательство культуры. Что такое истинно хозяйская работа, мы не знаем, а это целый мир счастья, ощущений бодрых и творческих. Земледелец, если он не жалкий раб, стесненный на узкой полосе, если он не задавлен ростовщиком или «миром», если он чувствует себя полноправным гражданином земли родной, – он переживает прямо царственные чувства. У себя на поле он самодержец и «никого не боится, кроме Бога». Вставая вместе с солнцем и всей природой, он вместе с ними и засыпает. Он входит в круг вечной жизни стихий, и, как стихия, он свеж и счастлив. Все это даже понять трудно тому, кто не видал воочию такой жизни. Мне же кажется, что только оазисы ее, разбросанные в человечестве, и поддерживают род людской. Только из хорошо сохранившихся деревень, из отдаленных колоний, из полупервобытных патриархальных уголков могут идти крепкие побеги жизни. В обнищавшем крестьянстве и в трущобах городов порода человеческая вянет: одинаково гниют и корни ее, и верхи.

Вот почему мне глубоко жаль гибели бурских республик. Этот маленький ханаан уже охвачен фабричною цивилизациею; точно пожаром, он охвачен капитализмом, роскошью, жестокостью Европы. Героический период этого крестьянского уголка земли окончился. Начинается век соблазна, отступничества от Бога, от старинной строгости и чистоты. Начинается обман, продажность, лихорадка обогащенья и та социальная давка, в которой затаптывается самое дорогое, чем все мы живы. Начинается старость общества.

Сказать, что одни англичане виноваты в гибели буров, было бы большой неправдой. Англичане, как Вавилон для евреев, явились, сами того не зная, мстителями за те вины буров, которые совершены пред Богом. Если бы буры держали верно старый завет свой оставаться пахарями и не кланяться Ваалу, они не потерпели бы теперешнего унижения. Если бы они сказали англичанам: – Вам хочется золота наших рудников? – Так возьмите его! – войны не было бы. Мистер Чемберлен с моноклем в глазу положил бы золото в один карман, бриллианты – в другой и удалился бы. Но буры уже задолго до войны перестали быть избранниками Божиими. Они уже десятки лет как тянутся к богатству, им ненужному, тянутся к суетной роскоши, до такой степени не идущей к их рабочей обстановке. Задолго до войны с Англией жажда золота заставила их поработить бедные негритянские племена и научила их жестокости и праздности. Те самые порядки, от которых когда-то бежали голландцы в Африку, их потомки стали заводить дома. Старинные колонисты искали свободы, простора, возможности жить вне соблазнительной культуры, возможности жить благочестиво. Потомство их потянулось назад, к покинутым идолам. У предков не было государства, потомки решили завести его. Предки буров – всего сорок лет назад – охотно соглашались признать зависимость от англичан и этим лучше всего сохранили свою независимость. Известно, что англичане не дают того, что у них просят, и Англия тогда отказалась от Трансвааля. Но когда буры серьезно затеяли собственное царство, когда они завели войско, артиллерию, генералов и фельдкорнетов, когда они провели строгую таможенную границу, когда у них появились законы, ограничивающие права иностранцев, – англичане всполошились. Они увидели, что это не просто мирная колония, а быстро растущий сосед, не скрывающий своей вражды. У буров оказались огромные богатства, и старик Крюгер тратил их на покупку пушек и усовершенствованных ружей. Был – в лице Джемсона – пущен пробный шар, и оказалось, что буры готовы к бою. Так как в Капской колонии множество голландцев и там давно идет племенная борьба, то возникновение организованных голландских республик, притягивающих к себе африкандеров, стало серьезной угрозой Англии. И тут еще пылкий мечтатель Родс, романтические планы о новой империи от Каптоуна до Каира, тут бриллиантовое помешательство, психоз почти неудержимый. Война вспыхнула, как пожар в сухом лесу. Виноват огонь, виновата и горючесть слишком воспламеняемого материала. Пожар остановился не раньше, чем буры отказались гореть. Слабые, они признали себя слабыми, и правда этого факта обезоружила насилие.

– Так что же, – спросят меня, – что же должны были делать буры? Уступать свою свободу без боя? Не защитить своей родины, хотя бы ценою жизни? – На это я отвечу по совести: да, как говорил и в начале войны. Несомненно лучше было уступить англичанам все, что они требовали, без боя. Бурам представлялся прекрасный случай поступить так, как учил Христос: «Хотящему отнять от тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку». Не в том же благочестие, чтобы читать тысячу раз святой закон и не исполнять его. Уступить требовали и религия буров, и здравый смысл. Неравенство сил их с Англией было так велико, что бороться было безумно. Британская Империя – самая большая в свете, она заключает в себе одну четвертую часть земли. Британия в 62 раза больше бурских республик по пространству и почти в 400 раз по населению. Какая же тут возможна была война. Ведь не пойдете же вы один на один на четыреста человек, вооруженных так же, как вы. Храбрость в подобном случае похожа на глупость, и ни на что больше. Надо было или уступить, или бежать от врага. Буры должны были отдать Англии не только право натурализации (предлог войны), но даже и алмазные и золотые россыпи. Они могли бы в крайнем случае отдать им даже всю свою территорию и поискать себе другой, как сделали это их предки, бежавшие из Голландии. Не земля ведь составляет родину, а родные люди, и уже лучше бы бурам было сохранить самих себя, своих отцов, братьев, сыновей, внуков, чем свои огороды, амбары и сундуки. Вы скажете, Крюгер рассчитывал на иностранное вмешательство. Да, и это одна из грубых его ошибок. На всем земном шаре не нашлось ни одного могущества, которое хотя бы пальцем шевельнуло за несчастный народец. Величайшею ошибкою было и то, что буры первые объявили войну. Только что на Гаагской конференции была торжественно провозглашена надежда на вечный мир, как буры вернулись к старому способу решать распри. Эта «формальность» связала руки России и Франции, а тройственный союз легко сторговался с Англией. Буры – храбрые люди, но теперь уже удостоверено их темное невежество в политике и военном деле. Они совершенно не представляли себе положения держав и едва ли ясно отличали Англию от Капланда. Превосходные стрелки, они как будто не знали о существовании регулярных армий. Решив твердо – хотя не особенно умно, – что «Бог направляет пули», старый Крюгер смело пошел на британского льва и был им растерзан.

Малое и великое

Известие о том, что бедные буры прокричали «ура» в честь Эдуарда VII, я прочел в дороге, когда поезд мчал нас по зеленым ущельям Татры. В нашем купе сидел представитель другого маленького и тоже угнетенного народа, молодой серб, обучающийся в одном из высших учебных заведений Петербурга. Как многие южане, он захворал нервами на севере и ехал отдышаться в родной Белград. Мы познакомились и все время говорили о славянских делах. Приезд болгарского князя в Петербург, назначение Фирмилиана, македонские смуты – мне хотелось знать, что чувствует теперешняя славянская молодежь и жив ли еще в ней дух Инсарова. Увы, мой спутник – как и вообще те немногие славяне, с какими я встречался, – оказался человеком неинтересным. Студент третьего курса, он читал в дороге Густава Эмара. Как почти все славяне, учащиеся на русские деньги, он, видимо, не любил Россию и плохо скрывал свое отвращение к ней. Все ему у нас не нравилось, начиная со своей студенческой формы. Наш народ казался ему варварским, страна – отставшей, и не только от Европы, но и почти во всех отношениях от Сербии. Плохо говоря по-русски, морщась и гримасничая, студент высчитывал, чем Россия обязана Сербии. Во время татарского ига, видите ли, сербы поддержали у нас православие, а теперь ввозят фисташки. Сербы, по словам студента, образованнее и изящнее русских, и кафе в Белграде гораздо больше, чем в Петербурге. У них есть скупщина, у них партии, тогда как в России этого нет. Когда мы разговорились, серб заявил, что во всех бедах его родины виновата одна Россия: она согласилась на расчленение Сербии. В королевстве жителей около двух с половиной миллионов, а сербов в Европе около 12 миллионов, и они находятся под австрийским, венгерским, турецким подданством. В теперешних своих границах Сербия обречена на роль донельзя жалкую. Ей не на что содержать правительство и армию. Чиновники не получают по месяцам жалованья. У Сербии 450 миллионов долга. Австрия – хозяин в Белграде. Чуть Сербия пикнет, австрийцы закрывают границу для вывоза свиней, – и все королевство видит себя на краю пропасти. Чего смотрит Россия?

Тяжело говорить с представителями маленьких народностей, особенно новых, только что отведавших политической жизни. У них совсем особая психология. Они похожи на одержимых неизлечимою болезнью. Граждане старых маленьких государств – шведы, датчане, голландцы, швейцарцы, те сравнительно спокойны. Они тоже большие патриоты, но историческая задача у них решена, и они свыклись со своею участью. Но вот молодые народцы – сербы, болгары, армяне, греки, финляндцы, албанцы – у них патриотизм загорается явно лихорадочный, сжигающий личное существование. Драма в том, что их страны ничего не значат в политике, а играть им хочется большую роль. Это как на шахматной доске: чем сильнее государство, тем оно спокойнее. Пешки самоотверженно рвутся вперед, но знают, что не они решают игру. Едва освободившись или еще только мечтая о независимости, маленькие народцы – в лице едва отделившейся от народа интеллигенции – превращаются в страстных политиков. В Греции, Сербии, Болгарии нет иных интересов, кроме политических телеграмм. Каждый вздорный слух обсуживается в кафе на тысячу ладов; вчерашние пастухи и огородники делят Европу и так и этак. Никогда национальное самосознание не достигает такой остроты, как в этот период. Нация едва возникла, она еще растет, ее разорванные клочья не соединены. Возникает тяжелая неудовлетворенность, тоска по народному единству, своего рода ностальгия. Скрытая народная душа ищет своего законченного тела и, если не находит его, томится смертельно. Мы, принадлежащие к народу огромному, не можем представить себе психологии растерянных национальностей. Их горе очень серьезное, оно отравляет их даже художественное творчество. Такие народности – как иногда ни даровиты – почти не дают великих людей. Вся мысль народа сосредоточена на мечте несбыточной и тратится бесплодно.

Я старался утешить моего спутника и хоть немного оправдать Россию.

Среди Карпатских гор

– Вы, – говорил я, – негодуете на то, что Россия «согласилась» на оккупацию Боснии и Герцеговины. Но вот эта прекрасная страна, по которой мы едем, она – естественное продолжение нашей Малороссии, и она не наша. Это Червонная Русь – коренное наследье нашего племени. С незапамятных времен тут живут чистокровные русские, которых здесь больше, чем сербов в Сербии. Еще при Владимире Святом этот край был наш, и тем не менее мы вынуждены «согласиться», что здесь владычество Австрии, а не России. Как же вы требуете, чтобы Россия воевала за Боснию, Герцеговину, Далмацию, Кроацию, Славонию, Штирию, Крайну, Македонию и проч.? И почему все это мы должны поднести вам в виде подарка? Таких же подарков требует Болгария, Чехия, даже Польша. Все то, что древнеславянские государства растеряли, мы обязаны найти и возвратить. Но у нас сил не хватит, чтобы вернуть свое собственное.

– У России-то не хватает сил?

– Да, у России. Сами же вы говорите, что мы – страна бедная и отсталая. Совершенно верно. Но в таком случае нам нужно быть поскромнее в политике. Нам впору работать только на себя. Если мы разбросаемся, глядите, как бы нам не разделить вашей участи. Ведь и вы – западные славяне – имели когда-то большие государства. И вас природа не обошла своими дарами. От Вислы до Адриатического моря пространство огромное. Чудные долины, неизмеримые заливные луга, которые целыми часами не может пересечь наш экспресс, живописные горы, обильные лесом и минералами, многоводные реки, на редкость счастливое положение в центре материка, среди трех морей, мягкий климат, где зреют персики и виноград. Весь этот рай земной принадлежал когда-то вам, славянам, и вы не сумели его уберечь. Приходили римляне – вы уступали римлянам, приходили венгры – вы уступали венграм, приходили турки, немцы – вы всем уступали, всем сдавались. Если бы Россия и отвоевала ваши «неискупленные» земли, – кто поручится, что вы снова их не растеряете? Раз вам не удалось, как немцам, французам, испанцам, англичанам, завязать сильные государственные организмы – это плохое предсказание и для будущего. Россия пролила довольно много крови за вашу политическую независимость. Сделать вас сверх того еще сильными – не в ее власти. Вы не умеете пользоваться своим превосходным положением. Вы и в мирное время на всех поприщах уступаете иностранцам. Если так пойдет дальше, то рано или поздно, как Англия – буров, вас скушает Австрия. И тут уже никакие силы помочь не могут.

– Но что же нам делать? – спросил серб.

– Да, пожалуй, – ответил я, – всего лучше пока ничего не делать. Это, может быть, самое сильное, что вам остается. Плодитесь втихомолку, и множитесь, и наполняйте землю. Вы вот даже размножаетесь плохо, куда хуже немцев. Вы беднеете вместо того, чтобы богатеть. Вы навязали себе изнуряющую вас и бесплодную политику. Австрийцы из коварства подарили вам королевский титул. Он может разорить вас, как генеральский чин без соответствующего жалованья. При населении одной нашей губернии вы содержите королевский двор, парламент, дюжину министерств, армию, посольства, обширное чиновничество, интеллигенцию. Вы мечтаете о царстве Душана и о неискупленных землях. Признайте же, что все это не по силам вам, и сложите лишнее бремя с плеч. Так как в совершенно таком же положении находятся Болгария, Греция, Черногория, Румыния и вылупляющаяся из яйца Албания и так как вы именно друг против друга содержите свои маленькие армии (для больших держав они все равно ю не страшны), – то вам всего бы резоннее распустить войска. Объявите себя нейтральными, составьте артель для общей, самой простой администрации – и вы подыметесь.

– Ах, об этом давно толкуют. – Балканская федерация – чего же лучше, но она невозможна. Мы ведь все ненавидим друг друга: сербы, греки, болгары, албанцы.

– Ну, стало быть, ждите, что вас скушают немцы, – заметил я.

По болезненному выражению лица я догадался, что эта шутка грубая. Но разве это шутка? Это очень серьезная возможность и стоит на очереди дел. Австрийская Империя, по которой мы едем, подобна нитроклетчатке в химии – ее молекулы связаны очень плохо. Первое сотрясение – и может случиться взрыв, который решит судьбу маленьких соседних корон. Мы едем вторые сутки по развалинам славянских царств – польского, червонорусского, моравского, сербского. Взрывы, очевидно, уже бывали в этих местах, – вера, язык, порода, культура до такой степени здесь перемешаны, что это похоже на свалку мусора. Поляки, венгры, немцы, русины, евреи, чехи, цыгане, румыны, сербы, турки, греки, болгары…

– Знаете, – грустно заметил серб, – может быть, это единственное наше спасение, если нас заберет Австрия. Тогда по крайней мере мы все, сербы, будем под одною крышей. Нас двенадцать миллионов. Нас гораздо больше, чем венгров, а поглядите, какое королевство они себе отмахнули…

– Что ж, это идея. Только зачем вам непременно «королевство»? Если вы хотите свое королевство, то, стало быть, опять пойдет политика, опять тревога, опять – как у венгерцев – ожесточенный патриотизм, непосильные налоги и государственные долги. Если будет королевство, хотя бы в черте общей империи, то необходима и отдельная армия, и все атрибуты полной независимости. Вас никто не будет трогать, и вы все-таки будете считать себя обиженными. Вы в Петербурге слыхали о настроении Финляндии. Она изнервничалась не от недостатка, а скорее от избытка своей независимости. Пусть мы – варвары, но возьмите культурную Швецию и скажите по совести, чем она притесняет Норвегию? Решительно ничем. У Норвегии все то, что имела у нас Финляндия, что имеет Канада, Австралия и т. п. страны. Но именно потому, что это «почти» все, этого кажется страшно мало, и Норвегия из всех сил бьется, чтобы сбросить с себя даже тень зависимости от родной ей Швеции. Напротив, штаты Америки, кантоны Швейцарии уживаются превосходно только потому, что не считают себя отдельными державами.

– Что же значит, раз маленькая нация – ей и существовать отдельно нельзя? – спросил серб.

– Как видите, ей очень трудно существовать. Даже большие нации едва выносят бремя своей национальности. Самые огромные державы в неоплатном долгу; у всех армии страшно растут и без выстрела разоряют собственные страны. Самые колоссальные из держав вступают в артели, по две, по три, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить расходы на отстаиванье своей отдельности. Близится время, когда и это будет не по средствам. Где же соваться в политику крохотным племенам? При первом столкновении они будут раздавлены, как эти несчастные буры.

– Что же делать, наконец?

– Да ничего. Если государственная национальность не по силам, нужно, мне кажется, отказаться от нее. Политика – роскошь, а вовсе не необходимость. Жить среди зеленых гор, на тучных пастбищах и полях, дышать этим прекрасным воздухом и любоваться солнцем – это стоит хорошей политики. Отказаться от национальной жадности, тщеславия, азарта, насилия над соседями и сохранить свою породу в труде мирном, в благословенном труде пахаря и ремесленника, это не значит изменить своему народу; гораздо чаще это значит отстоять его. Китайцы окитаивают своих победителей, отчасти то же безотчетно делают и славяне. Уже сколько столетий западные и южные славяне лишены независимости, а их порода не исчезает. Держится не только порода, а даже язык, вера, костюмы, нравы. О собственных государствах исчезло даже предание, а народ все существует да существует. Как Иона во чреве китовом, проглоченный народ не значит народ съеденный. Переварить сложившуюся породу очень трудно, это одна из тех вещей, о которых печется сама природа…

Замелькали огни большого города. Поезд вкатился в грандиозный вокзал. Мы распрощались с сербом невесело. Вот она, столица гуннов. Совершенно венское великолепие – огромные дворцы, купола, башни, художественные фасады, электричество, асфальт. За несколько крейцеров потомки Аттилы и Арпада ухватили наши чемоданы, понесли, повезли нас, подняли на лифте в отель и предложили тысячи услуг. Все их королевство в нашем распоряжении. Чего им хочется от нас, это, по-видимому, только несколько крейцеров на кусок хлеба. Не легка, как видимо, корона св. Стефана.

Вечное «возрождение»

От Анконы до Флоренции дорога – одна из очаровательных в мире. Здесь, до самого Римини, поезд мчится по обрызганному волнами краю моря. Направо – адриатический голубой простор, налево – цветущие поля и за ними невдалеке голубые горы. Свежесть моря, свежесть полей и гор. Как будто наш темный, закопченный экспресс ворвался в первое утро творения и грохочет в стране, где только что начинается жизнь. Но тут идет уже третья, а может быть, и четвертая тысяча лет культурной жизни. Эта сплошь зеленая, неистощимая страна пережила целые десятки нашествий, многовековые эпохи величия и упадка. Со времен этрусков из этой почвы бесчисленные поколения вытягивают соки и не могут вытянуть их. Поля, как художественный ковер, возделаны, видимо, рукою мастера. Ни один квадратный дюйм не остается не затканным плодоносной зеленью. Пшеница, кукуруза, какие-то мне неведомые хлеба, южные овощи и злаки, и по всем межам, всюду, где возможно, насажены фруктовые деревья. Они соединены гирляндами хмеля и винограда – издали получается впечатление бесконечного хоровода деревьев. Как будто эти тысячи яблонь, персиков, слив схватились за руки и в вакхическом весельи празднуют чудо жизни – непрерывное, бесконечное плодородие земли, неистребимую способность ее питать все живое.

Древний, чудный край, где сплошной сад тянется на сотни верст. Проехали живописную гору на горизонте; на ней помещается республика Сан-Марино. Государство в восемь тысяч жителей, но старше России в полтора раза. Проехали Римини. Загорелые мальчишки на станции продают почтовые карточки с картинкой молодых влюбленных. Подпись:

La bocca mi bació tutto tremante:

Galleotto fu’l libro, e chi lo scrisse:

Quel giorno più non vi leggemmo avante…

Это из пятой песни «Ада». Боже мой, ведь тут родина Паоло и Франчески! Мы напряженно всматриваемся в исчезающий вдали Римини, в эти цветущие холмы, как бы желая увидеть бледные, бесконечно грустные тени героев самого трагического, какой когда-либо был, романа. Помните их щемящий сердце рассказ у Данта?

Попутно мне приходит в голову, что уже шестьсот лет назад среди этих огородов и полей была возможна книга Галеото, воспламенившая сердце двух юных читателей, возможен был Дант, описавший трагедию их любви. Шестьсот лет! Это было еще до Куликовской битвы у нас.

От Римини мы поворачиваем на Болонью. Чтобы добраться до Флоренции, нужно еще много часов утомительного бега среди сплошных плантаций, пока поезд не поднимается в Апеннины. Туч нас снова охватывают со всех сторон гигантские кручи, ущелья, пропасти и обвалы. Флоренция – родина Возрождения – покоится по ту сторону гор. Прежде чем добраться до Флоренции, столицы искусств, нужно…

Но я вспоминаю, что отнюдь не собирался делиться с читателями моими дорожными впечатлениями. Они интересны для одного меня. Мне хочется сказать, что прежде, чем добраться до какого-нибудь великого города в Европе, с мраморными дворцами, башнями, музеями, монументами, с огромными залежами произведений искусства, необходимо проехать целые сотни верст превосходно возделанной земли, земли – как здесь в Италии, – похожей на Ханаан, обильный «млеком и медом». Ничуть не менее, чем великолепие здешних городов, – поражает великолепие полей, лесов, огородов, садов, грандиозные формы сбереженной и художественно возделанной природы. Я помню, как больше двадцати лет назад, когда я был впервые за границей, меня удивила роскошь французского хозяйства по дороге от Бретани до Парижа. Ту же благодатную картину впоследствии я видел в Ломбардии, в Германии от Кельна до Берлина и на этих днях – в долине Дуная. Невольно напрашивается мысль: нет ли известного соответствия между цветущим городом и цветущей деревней? Не в смысле богатства только, а в более тонком отношении – духовного творчества, приложенного там и здесь.

Тут, во Флоренции, откуда я пишу эти строки, просто прохода нет от произведений искусства. В исполинских дворцах уже вымершей аристократии, в старинных храмах, на площадях – на вас смотрят бесчисленные статуи, картины, колонны, капители, арки, барельефы, фрески, предметы художественной утвари – всего, что гений человеческий мог представить лучшего в своей мечте. Но возможен ли был бы, например, этот грандиозный раlazzo Рitti, если бы он не был поддержан еще более грандиозным и художественно обработанным полем? Вход в знаменитую галерею высокого благородства, ничего изящнее я не видал. Но не должны ли быть поддержаны все эти вестибюли и залы не менее утонченным скотным двором, виноградником, лесом, которых отсюда не видно? Их не видно, но они где-то есть и в своем роде должны стоять на культурной высоте этих знаменитых полотен и резного мрамора. Сюда вложен гений и туда вложен. Здесь преображен камень, дерево, краски – и там они преображены. И там в сырую природу вложено столько же нежной любви, столько же художественного восторга, сколько в кирпич и бронзу этих дворцов. Среди первобытных полей могут стоять только первобытные города – наши, например, губернские «центры», Псков, Владимир, Рязань, Тула, Чернигов, Калуга… Эти милые нашему сердцу старые серые тысячелетние деревни…

Что такое плодородие

Что такое земледелие как изящное искусство, об этом не только мы, – заурядная публика, – но и огромное большинство народное не имеет даже слабого понятия. Из культурных хозяев – и из них лишь немногие знают, на что способна земля, оплодотворенная не бездарностью, а гением, воспитанным в хорошей культуре. Русская деревня, хотя она без земли бессмыслица, хотя она тысячи лет сидит в навозе, не дает и тени представления о том благообразии, силе, изобилии, в которые распускается, как махровый цвет, обыкновенный крестьянский труд, если он поставлен, как труд артиста. То, что мы обыкновенно видим на своих полях и гумнах, есть просто первобытное варварство и так же относится к настоящему земледелию, как «скифские бабы» наших степей к богиням и грациям работы Клеомена. Это не только не искусство, а даже не ремесло, потому что и к ремеслу предъявляются требования высокие. Шалаш в лесу – что он такое? Как бы хорошо он ни был построен, это не жилище, как лапоть – не обувь в смысле самого простого ремесла. Наше народное земледелие находится на степени еще зачаточного труда, где требования ничтожны, где замыслы ограниченны, где самый маленький успех покупается затратой огромных сил. Отчего у нас не расцвела в свое время языческая мифология, народная поэзия, гончарное и ювелирное дело, скульптура, живопись? Может быть, оттого, что целые тысячи лет искусство обращения с землей стояло в зародыше. Земля не давала избытка хлеба, то есть избытка досуга, той необходимой праздности, при которой – как в долине Евфрата, Нила и Ганга – слагалась утонченная жизнь, при которой начинало работать воображение, создавая как бы новую человеческую душу – художественное сознание. У нас земля всегда давала сам-четверт, т. е. всегда держала человека на границе бедности и подневольного труда. Но виновата, конечно, не земля, а человек. С землей необходима та же энергия и нежность обращения, с какою Микеланджело обходился с глыбой мрамора. Вспомните его «Моисея». Не кому иному, а только Моисею под силу было ударить жезлом по скале, чтобы из нее брызнул живой источник. Нужно было знание, где ударить, и самый удар был богатырский, заставивший скалу рассесться. Слабое царапанье скалы, кое-какое ковырянье почвы сохой да деревянной бороной, пачкотня каким-то мусором вместо навоза, неуменье ни выполоть своего поля, ни оросить его, ни спасти от вымочки, ни обеспечить от зверей и насекомых – все это не агрикультура вовсе, не искусство и не ремесло, а так… Аллах ведает, что это такое. Это – приложение к земле не радостного гения, а холодного, очень жалкого невежества.

У нас в России одно крестьянское зерно дает от трех до пяти зерен, и мужики снимают шапки, говоря: слава Богу. Но что сказал бы мужик, если бы ему заявить, что возможны не четыре зерна, а, например, сорок, снятых с той же земли? Он посмеялся бы этому, как болтовне. А если бы ему сказать серьезно, что сорок зерен – пустяки, что можно снять даже сотню зерен, и две сотни, и три, – он подумал бы, что вы бредите. Однако вы могли бы доказывать, что даже и три сотни – вздор, что зерно способно приносить пятьсот зерен, а при старании даже восемьсот. Как нужно думать, мужик плюнул бы в сторону и отошел бы от вас, но вы могли бы, ни на секунду не впадая в шутовство, догнать его и побожиться, что зерно в состоянии давать гораздо больше, чем восемьсот; оно может давать сам – три тысячи! Вы могли бы долго продолжать разговор в этом духе. Наконец, чтобы окончательно ввести нашего тысячелетнего землероба в область чудес, вы могли бы неопровержимо доказать, что вот это самое зерно пшеницы, которое он держит в руках, или какой-нибудь правнук этого зерна, при хорошем уходе может дать даже не три тысячи, а 6 855 зерен. Урожай сам – шесть тысяч восемьсот пятьдесят пять! Вместо «сам-пят» теперешних!

Выше мечтать о пределе урожайности пока мы не имеем права: искусство земледелия не дало более совершенного образца. Но об этой цифре – 6 855 – говорить можно, потому что она доказана с точностью любого явления природы. Спешу оговориться, что ни в одной стране пока еще не снимают подобных урожаев. Это ученый опыт и имеет пока лишь научное значение. Французский хозяин Грандо из одного зерна пшеницы получил куст высотою до двух аршин с 82-мя колосьями, причем всех зерен было собрано 3 280, весом более трети фунта. У другого наблюдателя, Габерланда, из одного зерна получился куст с 130-ю стеблями, давшими 6 855 зерен. Вот откуда явилась наша цифра. При таком урожае одна десятина могла бы дать девятьсот пудов зерна, то есть прокормить в крайнем случае до ста человек. Названные ученые делали свой опыт над одним зерном, обставляя последнее всею роскошью удобрения, влаги, света, тепла и ухода. Практика больших хозяйств почти вдвое ниже этого идеала, но он имеет огромное значение, как идеал достигнутый. Как Америку было трудно открыть лишь в первый раз, так и здесь: отдаленность нового мира не мешает верить, что он есть, что он, хоть и с большими усилиями, достижим.

Мне очень хочется рекомендовать вниманию читателей интересную книжку, из которой я беру здесь сельскохозяйственные данные. Эта книжка называется «Хлебный огород» и написана Е.И. Поповым, В ней даются результаты действительно культурного земледелия, не жалкой нашей деревенской стряпни, а высокого искусства, где есть свои великие школы и мастера, художники вечного «возрождения» природы. Автор названной книжки знакомит нас с основами японского и близкого к нему китайского земледелия, а также с опытами французской огородной культуры. Чтобы понять, почему японцы считаются лучшими хозяевами в свете, достаточно вспомнить, что острова их, площадью не более нашего Кавказа, прокармливают 45 000 000 душ. Ни в чем ином разгадка колоссальной населенности Китая. Очень любопытны в книжке г. Попова десять китайских жанровых картин, изображающих китайцев на их полевых работах. Это какая-то идиллия, где в круг жизни вовлечена вся природа, женщины, дети, старики, утки, куры, собаки, деревья, солнце, вода. Поразительно, до какой аптекарской точности все у китайцев использовано и решительно ничто, как в обмене сил природы, не пропадает даром. Бродя по щиколку в благодатной грязи своих огородов, эти язычники строго осуществляют библейский завет Создателя – «возделывать и хранить землю».

Первое из искусств

Всего замечательнее основной принцип художественного хозяйства – иметь немного земли. У нас в некоторых других странах стоит стон от безземелья. 21/4-десятинные наделы на душу считаются уже почти нищенскими; на севере самый низкий надел – 4 десятины, и мужики местами буквально мрут с голоду. Поглядите, какая нищета под Любанью! Только отхожие промыслы спасают край этот – коренную новгородскую Русь – от полного запустения. Четыре десятины – мало. Земля тощая, без навозу ничего не родит. Чтобы иметь навоз, надо иметь скот, надо иметь выгоны для скота, сенокосы. И так как урожаи плохие, то единственное спасенье – увеличить запашку. Но для этого нужно иметь еще больше навоза, т. е. еще больше скота, больше выгонов и сенокосов и т. д. Растет запашка, семье не управиться с ней. Лето короткое, приходится или нанимать работников, кормить их с той же земли и платить за работу, или надрывать последние силы. Образуется какой-то ложный круг, из которого нет выхода. Не умея объяснить своего положения, крестьяне все валят на то, что земли мало. Старики припоминают времена, когда населения было вдвое меньше, когда были доступны леса и сенокосы, когда держалось еще подсечное, переложное хозяйство, когда для одного-двух хороших урожаев рубились и сжигались целые леса. Тысячелетиями народ привык к хищническому земледелию – и теперь ему кажется, что земли мало. Действительно, ее мало, – если держаться старого варварства. Но для земледелия как искусства ее не только мало – ее слишком много, и в том, что ее много, – коренная причина самой отсталости нашего земледелия.

Этот вывод покажется парадоксальным, но не спешите открещиваться от него. Наша крестьянская «душа» умирает на четырех десятинах, а такая же японская душа процветает на пространстве в восемь раз меньшем, на полудесятине. Автор «Хлебного огорода» доказывает, что для сытого, вполне обеспеченного существования земледельца при японско-китайской системе достаточно даже трехсот квадратных сажен. Это в тридцать два раза меньше, чем наш самый мелкий северный надел, до которого хозяйство уже не держится. Вы догадываетесь, что количество земли возмещается у японцев качеством труда. Да, весь секрет именно в этом. Именно для развития высокого качества обработки необходимо, чтобы земли было меньше, чтобы ее было ровно столько и отнюдь не больше, чем средний человек в состоянии лично унавозить и лично обработать. Для наглядности вспомните время, когда вы ухаживали за одним цветочным горшком. Пересадка, поливка, чистка, обрезка и пр. и пр., все это требует известного времени и сил.

Вы легко справитесь с одним, двумя, тремя, четырьмя горшками, но есть предел, дальше которого вы непременно начнете небрежничать. То же самое и с землей. «Человек – мера вещей», – человек, как оказывается, есть истинная мера земли, необходимой ему для обработки. Если он вложит душу свою в тот кусок земли, который ему по силам, получится цветущее, культурное, художественное хозяйство, где каждое зерно развертывает неслыханную энергию жизни. Если же человек ту же душу свою вложит в пространство земли в тридцать два раза большее, то, само собою, ничего не выйдет или выйдет то жалкое, что у нас выходит. Широта нашей земли издревле губит земледелие. И отдельный мужик, и все племя русское как бы распяты на пространстве земли, которое они обнять не в силах. Прямо-таки не в силах, и в этом вся беда наша. Как ведром воды нельзя полить целого поля, так энергией одного человека нельзя оживить четырехдесятинного надела. В приложении к необъятному пространству наши народные силы истощаются напрасно. Будь те же силы сосредоточены на маленькой площади, как в Японии, Англии, Ломбардии, в долине Нила и пр., существуй для нашего племени узкий пояс – и у нас еще в незапамятное время явилась бы пышная агрикультура, а с нею и своя цивилизация, храмы, дворцы, очаги утонченного вкуса и творческого воображения. Растеклись мы, разбросались среди дикой природы и, не одолев ее, только опустошили ее; оттого и сами близки к погибели. Русскому народу нужно сосредоточиваться. Нужно ждать более тесного населения, нужно приходить к системе маленьких душевых наделов, к способу, испытанному в течение тысячелетий народами и Запада, и Востока.

«Позвольте, – восклицает читатель. – Если уменьшить надел, то возможны ли будут у крестьян выгоны, покосы и другие угодья?» – «Невозможны», – отвечу я. «А скот-то как же? Лошади, коровы, овцы, свиньи?» – «Их не будет», – отвечу я.

Все это, когда слышишь впервые, кажется необычайно странным и парадоксальным. «Как, не будет скота? Да без скота какое же возможно хозяйство? Хозяйство без скота!»

В том и горе наше, что нам трудно выйти из понятий, с которыми мы срослись. В том и состоит огромный интерес высокой культуры, что ее способы опрокидывают наши рутинные представления. Для хозяйства варварского, конечно, необходим скот. Чтобы хоть сколько-нибудь одолеть необозримые поля, необходимы лошадиные, воловьи силы; человеческие недостаточны. Но для хозяина-артиста? Для японца, француза, ломбардца? Домашний скот стеснил бы его и парализовал. Как художник только своей руке доверяет свою кисть, так культурный хозяин только своей руке позволит держать мотыку. Участие животного или машины увеличивает количество работы, но непременно понижает качество. Ручная обработка земли, как мрамора или полотна, оказывается наилучшая, какая возможна. Забота о скоте отнимает слишком много внимания и сил. Для животных нужно иметь хлева, конюшни, сараи, стойла, водопои, выгоны, случные дворы, ветеринарные пункты. Для прокормления скота человеку приходится расчищать луга, косить их, вспахивать, засевать кормовыми травами, убирать их, готовить овес, солому. Приходится задавать корм, поить, чистить, пасти, прогуливать это животное имущество, хрупкое и капризное, как все живое. Подумайте, до какой степени человек связан зверем. Часто трудно решить, кто собственно домашнее животное, лошадь или мужик, кто на кого больше работает. Лошадь и корова – важные члены крестьянской семьи. Если умрет бабка-старуха или грудной младенец, часто крестятся: Бог прибрал. Околеет лошадь – трагедия. Не только телят, но и корову в зимнюю стужу впускают в избу, помои забалтывают мукой. Все это трогательно, но ставить себя в зависимость от животных, хотя бы и очень милых, оказывается не только унизительным, но прямо невыгодным. А у нас жизнь человеческая связана не с рабочей лишь силой животного, но даже с пометом его. Нет навоза – нет урожая, нет права на бытие под солнцем. Может быть, когда-то, в глубокой древности, эта кооперация человека и зверя, этот симбиоз, основанный на навозе, и был самым выгодным, но теперь не то. Всегда производительнее оказывается отказаться вовсе и от рабочего скота, и от его помета. Есть полная возможность заменить последний собственным удобрением. Это вовсе не изобретение г. Попова, – это стародавний, веками освященный обычай самых многочисленных на свете – желтых рас.

Функция отбросов

Вот документ, написанный до «Илиады» и до псалмов Давида, за 1200 лет до Рождества Христова. «Должно, – говорит указ императора из династии Чеу, – наблюдать за тем, чтобы не терялось и не затрачивалось без нужды даже и малейшей частички этого удобрения, так как в нем лежит сила и спасение народа». (Речь идет о человеческих экскрементах.) «Да собирают, – гласит указ, – его в сосуды, где оно должно бродить в течение шести дней, а затем его употребляют в дело, разводя десятью частями воды. Удобрение нужно класть возле корня растений в то время, как зародыш начинает пробиваться из земли. Если класть удобрение между бороздами, то значительная часть его будет потеряна даром. Поступая так с мудростью и бережливостью, израсходуют мало удобрения и получат обильные жатвы». Вот древний, более чем трехтысячелетний завет китайской истории, выполняемый строго, как залог «силы и спасения народа». Оцените, сказать кстати, и то, что из всех государств-сверстников – древней Ассирии, Вавилона, Египта, Индии – один лишь Китай устоял незыблемо и непрерывно. Наш народ, называющий «золотом» человеческие отбросы, как будто угадывает их значение, но далек от китайской их оценки. Между тем это действительно «золото», та единственная не фальшивая монета, за которую земля вновь и вновь отдает нам свои соки. От такого «пустяка», от того, как принято поступать с самым презренным, что есть на свете, на самом деле зависит судьба нации. Если считать сейчас ненужное телу – навсегда ненужным и уничтожать его, то получится хищническое хозяйство, при котором природе ничего не возвращается из того, что берется. Если же, как делают современные древние народы, возвращать земле все, что взято из нее, – получится хозяйство культурное, уравновешенное, соразмерное с природой и, как она, – бессмертное. Мы думаем, что по выходе из тела извержений они оканчивают свою функцию. Китайцы думают, что эта функция только видоизменяется, и с величайшей внимательностью следят за ней, подготовляя себе будущее питание. Строгим опытом доказано, что человеческих выделений как раз достаточно для насыщения той площади земли, которую один человек способен обработать и которая способна его прокормить. Не нужно скотского навоза, так как эта площадь земли очень невелика. По той же причине не нужно лошадиной или воловьей силы: маленький клочок в состоянии вспахать сам человек заступом или мотыкой. Здесь главное – как во всяком искусстве, – чтобы не было ничего лишнего. Скрипач мог бы натянуть сорок струн, но ему достаточно четырех. Так и здесь. Лишняя земля, лишнее удобрение, лишние средства сразу сдвигают все хозяйство с основного винта – человека, сразу придают земледелию характер бредовый, хаотический, где человек не хозяин своих средств, а раб их.

Только ручною обработкой, как всем известно, можно придать земле характерный вид огородной почвы. Земля становится черною, рыхлою, как рытый бархат. Когда от нее идет легкий пар – кажется, что черное тело ее дышит, что в нем затаены желания, неукротимая жажда жизни, и лишь недостает семян, чтобы эта сырая плоть нашей планеты, как на месте любовных свиданий богов, вскипела бы плодородием, закустилась, зашевелилась буйною растительностью. Такая почва – продукт не легкого искусства. Прочтите, с какою тщательностью готовится компост, разберите все эти расчеты, сколько берется толченой глины, если почва песчаниста, сколько извести и как это пригоняется на сложный плодосмен.

Допустим, что земля приготовлена, – остается найти достойное ее семя. За тысячи лет до Дарвина хозяева знали об естественном отборе. Для посева на той маленькой площади, которая в состоянии прокормить человека, нужно всего несколько фунтов зерна, и его собирают, как дорогую коллекцию. Перед жатвой выбирают на огороде самые крупные, здоровые колосья, отдельно вытряхивают из них зерна и уже из этого отборного зерна еще раз отбирают руками или щипчиками, как жемчуг, самые исполинские диковинные экземпляры. Каждое зерно осматривается тщательно, как рядовые на медицинском смотру при наборе в гвардию. Выбрав зерна, их пробуют на всхожесть, дают им прорасти в намоченном сукне. Если хоть десятая часть их не прорастет, – отбор считается плохим и производится другой. Остановившись наконец на данном отборе, осторожно просеивают драгоценные зерна, ссыпают их в мешок, прибавляют горсть полыни и ставят в сухое прохладное место. Несколько фунтов – для них не нужно заводить амбаров, их можно держать в письменном столе. Перед самым посевом делается ванна зерну. Наливается ведро воды, кладется туда две-три горсти соли, и сыпятся тонкой струей посевные семена. Худшие из них выплывают наверх, их удаляют. После ванной зерна подвергают дезинфекции. На бутылку воды кладется золотник медного купоросу, или берут крепкий щелок. В этой жидкости зерно держат от 12 до 16 часов, чтобы уничтожить зародыши разных паразитов. Особенно опасна головня. Потом рассыпают зерна тонким слоем и слегка сушат. Но и это не все. Надо оберечь ростки семян от насекомых, которые любят сладкое молочко во время прорастания. Для этого перемешивают зерно с золой и известью. И уже проделав все эти операции, благословясь, сеют. Иногда, впрочем, еще до посева заставляют зерно прорастать в особых рассадниках.

Я привожу здесь эти мелочи для того, чтобы вы оценили разницу между культурным отношением к зерну и варварским, например в нашем крестьянстве. Сколько миллионов пудов мужицкого зерна бросается в землю явно невсхожими, больными, обреченными сгнить в земле или погибнуть от паразитов. Сколько миллионов пудов осыпается при косьбе! Хозяин же художник и сажает зерно с уверенностью, что оно взойдет, – с тою же уверенностью, как то, что завтра взойдет солнце, и снимает весь урожай без остатка. У культурного хозяина урожай не милость судьбы, а хорошо поставленный физический опыт. Мужик бросает зерна в землю как попало, где у него густо, а где пусто. Культурный же хозяин не сеет, а сажает зерна, и делает это в строгом шахматном порядке. Каждому зерну обеспечивается индивидуальная жизнь, каждому – отдельный уход, отдельное удобрение, отдельная окучка, отдельная поливка и пр. Сказать мужику – он расхохочется этому, а между тем в этом и состоит искусство земледелия. Зерно – существо живое, такое же капризное, как человек. Ему каждому в отдельности необходимо достаточно простора, света и воздуха. Растения крупные рассаживают широко, почти на пол-аршина друг от друга, даже злаки – не меньше четверти расстояния. Места намечаются по шнуру, для каждого зерна разрыхляется особая лунка. Для некоторых растений в каждую лунку перед посадкой наливают жидкого удобрения или обмакивают в него корешки. Иногда делается пересадка, что любят все растения, но это нужно делать вечером или в пасмурную погоду. Видите, до каких капризов доходит дело. Растение не только живое существо, но и нежное, оно не любит дурных манер. Если не уважают в нем достоинства жизни, оно отказывается от нее, или уж выскакивают из земли какие-нибудь хилые, замученные колоски «сам-треть», как будто для того, чтобы протестовать перед небом против совершенного над ними злодейства.

Я ничего не сказал о поливке, полке, окучивании и пр. и пр. Во всем процессе художественного хозяйства идет крайне внимательная, почти филигранная работа. Тысячи технических мелочей, составляющих в общем серьезную науку, вооружают талант и энергию пашущего художника. Зато и результаты получаются весьма картинные. Десятина пшеницы с пересадкой даже у нас в Курской губернии дает 236 пудов зерна. Так называемый «гнездовой» посев, изобретенный в Китае три тысячи семьсот лет назад, дает сам-пятьсот, сам-восемьсот. Если климат теплый, как в Китае, то просто невероятно, что может дать клочок земли при разумной обработке. За лето там снимают два сбора риса, в среднем 720 пудов с десятины. Сняв в октябре второй сбор, поле делят на четыре части и сеют репу, бобы, капусту и сурепу. А между ними высевается рядами черный клевер. Репы собирается 608 пудов с четверти десятины, бобов – 28 пудов, капусты – 940 пудов, сурепного зерна – 33 пуда, да клевер скашивается на сено. Но это еще не все. В феврале высаживается еще пятый сбор – сеется пшеница, ячмень, бобы, горох. Пшеницы получается около 130 пудов с десятины, гороху – около 140 пудов…

Все это кажется невероятным, но ведь природа полна чудес. Мы, варвары, и понятия не имеем о материнстве нашей матери земли. При нежном уходе за нею начинается просто бешеное ее плодородие. Из почвы прет и лезет жизнь без конца. Но оплодотворяет почву, как глыбу мрамора, лишь художественный гений, лишь разумное, полное нежности и меры, полное благородной чистоты прикосновение. Холодное невежество бесплодно.

День в деревне

Разговоры о том, что в народном сознании как бы «зашаталась земля», затмилась вера в неприкосновенность земельной собственности, напомнили мне один день в деревне, в маленькой, очень бедной помещичьей усадьбе.

Мы обедали в саду, в холодке развесистых лип; воздух напоен был медовым запахом, жужжали пчелы. Белые облака, как лебеди с выгнутою грудью, плыли по синему небу. Помню, что ели чудную ботвинью, но чуть не поссорились из-за одной газетной новости. Спорившие стороны – «дядя», старый отставной полковник, хороший сельский хозяин, и его племянник, молодой художник, десять лет не бывавший на родине и приехавший устроить свой родовой клочок земли. Художник совершенно без дурных намерений, просто «так», упомянул в начале обеда, что в Англии выделывают нынче новый химический хлеб и даже продают его в лавках. Старый помещик принял это почти как личное оскорбление. Он посмотрел на художника строго и с величайшею ядовитостью спросил: – Что же это будет такое, сей новоиспеченный хлеб? Не из той ли ржи, что на обухе молотят?

Художник смешался, сказал, что об этом пишут из Лондона в «Неделю», что это так называемый протеиновый хлеб, что он добывается прямо из воздуха, из воздушного азота. – Может быть, – сказал художник, – я что-нибудь спутал, не настаиваю на подробностях, но идея та, что теперь можно добывать хлеб помимо земледелия, прямо заводским путем. Подумайте, какой это переворот может произвести в человечестве! Это будет настоящее землетрясение!

– Тэ-эк-с, тэк-с… – с бесконечным презрением процедил «дядя». Не удостоивая серьезным возражением, он стал выпаливать свои милые словечки против англичан, против химиков, против газетчиков, которые напечатали такой вздор. – Этакие ослы! – (Несколько ложек ботвиньи.) – Вот болваны! – (Серебряная чарочка водки.) – Идиоты!

– Слушайте, дядя! – заявил художник. – Мне с вами сегодня невыгодно ссориться. Вы обещали мне повезти меня на мою пустошь. Ради Бога, не будемте откладывать поездку, иначе никогда не соберемся.

– Что ж? И пусть не соберемся. И пусть твоя земля пустует без аренды. Пусть ее травят мужики. Раз ты в десять лет один только раз собрался поглядеть на родовую землю, зачем тебе она? Ел бы себе в Питере протеиновый хлеб!

После обеда мы – младшее поколение – побежали к озеру, но с балкона раздался грозный окрик:

– Эй, ты! Протеиновый помещик! Чуть от стола – и с барышнями!

– А что? – спросил художник.

– А то, что надо в твое «имение» ехать. Где у тебя план-то?

– Я сейчас. Четверть часика!

Имение художника – «несчастных шестьдесят семь десятин» – занимало его куда меньше, чем свеженькие, почти незнакомые, застенчивые кузины, в светлых платьицах из сарпинки, меньше, чем этот чудный день и синее озеро в рамке леса, меньше, чем все это душистое приволье глухой усадьбы. Через полчаса мы поднялись к полковнику и застали его в кабинете над грудою пыльных, пожелтевших планов и карт. Он был нахмурен и, посасывая короткую трубочку, сплевывал в сторону совсем не по-барски.

– Ты говоришь про какой-то там идиотский хлеб, протеиновый или какой еще… Ты говоришь, что это произведет землетрясение в человечестве, а вот ты сюда загляни!

– Это что же такое?

– А это – владения наши, теперешние, с позволения сказать, владения рода Щелкиных.

На столе лежала большая карта, составленная и разрисованная, очевидно, самим «дядей». Он когда-то служил в генеральном штабе и знал межевое дело. Среди белого пространства, слегка тронутого ситуацией, были разбросаны самых причудливых форм пятна – зеленые, желтые, коричневые, голубые.

– Что же это все-таки?

– Да вот обломки после землетрясения. Все кусочки, пустоши, клинья, облоги.

– Ого, сколько их. Это называется, кажется, чересполосицей? – спросил я робко.

– Называйте прямо землетрясением. Все это жалкие развалины когда-то огромного, благоустроенного владения.

Понимаете, похоже на то, как будто эту землю или право собственности на нее какая-то подземная сила трясла и мяла, перебрасывала от одного хозяина к другому. Теперь это обломки, хлам, почти никуда не годный.

– Ну, дядя, – какой же это хлам? – заметил художник. – Тут в общем десятин, пожалуй, пятьсот наберется.

– Да. С протеиновой точки зрения, пожалуй. Но ты взгляни – ведь клинья-то разбросаны на пространстве чуть ли не тридцати верст! Если б ваш Исаакиевский собор рухнул – обломков вышли бы горы, а что с них толку?

– Понимаю вашу мысль…

– Как видно, плохо понимаешь. Ты говоришь о социальном землетрясении из-за какого-то химического хлеба. А я тебе говорю, что это землетрясение не произойдет, а давно происходит, и для большинства нас, помещиков и мужиков, уже произошло. Да-с, и ты этого не видишь своим художественным глазом. И все вы с протеиновым знанием своим – ни шиша, извини меня, не понимаете.

– То есть вы хотите сказать, что крайнее дробление земли, вот как у вас на плане, гибельно отражается на самой земле, что ли?

– А вот поедем в твое имение – дорогой потолкуем. – Аксютка! – крикнул дядя в открытое окно бабе с подоткнутым подолом. – Скажи Никешке, чтобы Горбача запрег. В желтую бричку. Да чтоб сена положил. Тут такой народ, что клока сена не достанешь.

Через полчаса задумчивый Горбач лениво катил нас по дороге к Вязу, большому погосту, от которого до Лубяниц – имения нашего друга – было рукой подать. Художник с умилением смотрел на милые ему с детства родные окрестности, которые он столько лет не видел, оторванный погоней за далеким счастьем. Дорога вилась лентой из Четвердяева (имения «дяди») на Струга по высокой горе, с которой разом открывались три небольших озера – синих и заснувших среди мелкого вереска и орешника. Под горою сквозь густые заросли прокладывалась река Великая, чтобы, пройдя заколы, гумна, бани и сады других дядей художника, тоже бедных помещиков, владельцев сельца Югова, влиться в большое озеро Острое, на много верст раскинувшееся со своими прелестными островами и заливами среди лесистых гор. Славный край! Глухой, но красивый, самобытный, с населением, местами страшно разоренным, но все еще деятельным и живучим. От старинных, теперь уже странных названий озер и рек: Черезцо, Дубовец, Веснеболог, Вяз и проч. – веет языческою древностью, настоящим коренным славянством, порода которого особенно у здешних раскольников местами чудесно сохранилась.

Мы въехали в густой сосновый бор на горе. В раннем детстве я глядел на этот синий поднимавшийся горою лес со страхом и уважением. В те времена там проживала Баба-Яга, Серый Волк, возивший Ивана-Царевича быстрее мотора, Змей Горыныч и другие важные особы. В этот синий лес под Иванов день ходили искать разрыв-траву, в дикий овраг, называвшийся «городком». Там нередко выкапывали старинные копья и бердыши. Теперь в прохладной тени здесь было тихо. Пахло смолой, боровиками и черникой.

– Скажите, Андрей Сергеевич, – прервал я задумчивое молчание полковника (он еще, видимо, не успел оправиться от ботвиньи и горячего спора), – что это такое «городок»? Он где-то в этом лесу.

– Городок? Да просто городище, – место, где был когда-то город. Вон там, за Великой, на Могильниках, другое городище. Тут проходила в течение многих веков литовская граница. С обеих сторон стояли заставы и городки, по обе стороны шли битвы. В Михеевском бору, в двух верстах отсюда, целый ряд курганов – все это могилы на местах сражений. Это вы в Петербурге думаете, что Россия еще не начала жить и только теперь заселяется. А если посчитать – хоть бы в нашем краю – сколько, судя по планам и прозваниям, исчезнувших деревень, поселков, монастырей, городков и торжищ, – окажется, что не одна цивилизация уже здесь погибла, смытая кровью. За лесом, видите, синеет – это гора Игуменья, там монастырь был когда-то. Теперь одни барсучьи норы. А в той стороне деревня – Стрельцы. Это с тех времен, когда тут стояли стрельцы московские.

– Правда ли, что наша прабабушка была крепостная из Стрельцов? – спросил художник.

– Правда. «Стрельцы» были наши, как и Сукино, Ольхимцево, Андрейково, Заборовье, Ежино. Вся половина Веснеболотчины, вся Острейщина, часть Хвоинщины и Вязовщины. Ведь это теперь только мы опрохвостились, сошли на нет, а в старину…

Полковник вздохнул многозначительно, а художник толкнул меня ногой. Я и сам догадывался, что последует дальше. В подобных случаях неизменно рассказывалась повесть о том, как в 1428 году, «при великом государе великом князе Олеге Рязанском» выехал из Золотой Орды мирза Уль-Соломир, как он принял крещение и взял за себя дочь великого князя Настасью и как отсюда пошел род Щелкиных-Рязанских. И как при царях московских Щелкины были жалованы за раны, кровь и увечья вотчинами по Заволочью, как они служили стольниками и боярами, как стояли воеводами в этом же краю и сколько их посечено в войнах со шведами, литвой и ливонцами. История длинная; откуда ее добыл Андрей Сергеевич – никто не знал, но он верил в нее, как в Символ Веры, и повторял всем и каждому при всяком сколько-нибудь благовидном предлоге. «Вот кто мы были в старые годы!» – прибавлял он всегда с глубокой грустью. Зная из бумаг и планов, что сто или двести лет назад такая-то деревня принадлежала Щелкиным, он до сих пор глядел на нее неспокойно, волновался ее запустением, поведением мужиков – до строгого подчас вмешательства в это поведение, оканчивавшегося иногда неприятностями у мирового судьи.

– Я тебе показывал на плане, как растрескались и раскрошились наши владения. То же самое, брат, и со всеми помещиками, и с крестьянством. Мужики здешние просто воют от чересполосицы, от невообразимого хаоса, в котором очутилась земля после освобождения. Так превосходно устроились, что все мешают друг другу, ни пройти, ни проехать – совершенно как среди развалин. Какого же тебе еще нужно «землетрясения»? Почва у нас целыми веками колеблется под земледельцем и стряхивает его с себя. Взять хоть бы твою Лубяницу: в чьих-чьих руках она не перебывала в течение этих ста лет! И купцы ею владели, и дворяне, и мещане, и мужики. Купят, срежут лесишко, снимут два-три посева, потом пустят под покосы. Расчищать лень, глядишь, земля заболотилась, запустовала. И продают ее за что придется.

– Не все же земли продают. Вон Югово – оно больше ста лет держится у Щелкиных.

– И оно накануне продажи. Теперь оно у семи совладельцев – чье ж оно?

– Не лучше было и в старину, – заметил художник.

– Пожалуй, лучше. Тогда был, в сущности, один настоящий хозяин-мужик. Мы владели мужиками, а они – землей. «Мы – ваши, а земля – наша», – это упорно твердили мужики по всей России, и это было верно в том смысле, что один мужик знал землю, один он работал на ней, впиваясь в нее руками, ногами и всей душой. Земля была продолжением мужицкого организма, или он – продолжением земли. Мелкопоместные дворяне, однодворцы – были те же мужики и цепко держались почвы. Но зато чего-чего не натерпелась земля в руках тех владельцев, что сами не работали, а часто и не видали своей земли – вот вроде тебя, художника. То продадут, бывало, имение, то заложат, то в приданое отдадут, то проиграют в карты, опять выкупят, отдадут в аренду. То она в раздел пойдет, то с аукциона. Хозяева поминутно были все новые и новые, то есть все чужие земле, все фиктивные. Мужик как растение – держался крепко, но и мужика беспрерывно стряхивали, переводили, выселяли на новые места. Если ты хвастаешься протеиновой методой, то у нас она всегда была: владелец земли, как Протей, менял свой вид и формы и ускользал от прочной, долговременной, ответственной связи с землей. Освободили мужика – земля совсем зашаталась. И мужику на ней стоять трудно, и барину.

Ни у того, ни у другого хозяйство не держится. Оба бегут в города, как бы спасаясь от настоящего землетрясения…

Полковник помолчал немного, снял белую фуражку и перекрестился на яркую искру, засверкавшую на горизонте. То был новый крест острейской церкви.

– Мы упрекаем мужика, что он вор, что понятия его о земельной собственности слабы. Земля, мол, Божья. За это я первый, конечно, поволоку его к мировому. Но с другой стороны, если вспомнить, в какой школе земельных отношений мужик воспитывался, какие тысячу лет наблюдал картины перебрасыванья земли из рук в руки, то, право, иногда рукой махнешь на него. Где ему было учиться строгим взглядам на собственность? У него рвали, он рвал. Собственность уважает только тот, кто ее имеет, а разве мужик привык иметь землю, действительно ее иметь?

– Позвольте, но ведь есть же у мужиков земля?

– Мирская. Так разве общинное владение могло научить крестьянина чувству индивидуального владения? Совсем напротив. Земля мирская, общая – один этот всенародный факт внушает мужику, что земля ничья в отдельности, что это – правило, а частная собственность – исключение. Раз мужицкая земля «равняется» – она ходуном ходит под ногами, она не имеет истинного, законного, навеки связанного с ней владельца. Можно ли слишком строго требовать от мужика уважения к земельной собственности, раз в самом законе у нас нет ясного принципа ее, раз для огромного большинства нации эта собственность утверждена коммунного типа?

– Вы как будто против общинного землевладения, – заметил я, – но с другой стороны…

– Позвольте-с: а вы не против общинного землевладения? Если бы вы были помещиком, – вам приятно было бы владеть поместьем не одному, а вместе с «миром», с целой сотней дворян вашего уезда?

– Я не помещик и не могу себе представить, возможно ли это.

– Ага, – не можете. И действительно, представить трудно, что это была бы за чепуха. Но для народа мы устроили эту форму землевладения и отстаиваем ее горячо.

– Но ведь общину’ создал сам народ, – заметил художник.

– Старое заблуждение. Помолчи, ради Бога, не обнаруживай своего невежества.

– Но если вы против мирского владения, – сказал я, – то не сами ли вы только что говорили о землетрясении, о том, как ваши деды перебрасывали из рук в руки свои земли путем продажи, залога, аукциона, аренды, проигрыша и т. п. По-видимому, вы и против частного землевладения, против земельной собственности вообще?

– Что вы, Бог с вами! Нет-с. Я не о себе говорю. Я чувствую себя хозяином своей земли и им останусь. Я ни одной пяди своего родового не продал и не продам. Но я не только землевладелец, а и земледелец. Ради земли я службу бросил, испортил карьеру, я двадцать лет бьюсь как рыба об лед и, слава Богу, существую. Я люблю хозяйство и жертвую ему всем – вот мое право собственности. И когда я вижу, что мои соседи продают за что попало прекрасные родовые гнезда кулакам… Тпру, дьявол!

Последнее относилось к лошади. Бричка встала. Оказалось, что Горбач «рассупонился», хомут у него съехал набок. Полковник передал мне вожжи, слез, затянул хомут, подтянул чересседельник. Кстати набил себе трубочку из кисета и закурил.

– Экая благодать – погода-то! Еще денька два, и жать пошлю. Довольно барышням бегать с тобой, художник, на озеро.

– При чем же барышни? – спросил художник.

– Вместе с солнцем – на ниву пойдут. Они жнут получше баб здешних. Мы все работаем, не позади работников, а впереди.

– По учению Толстого?

– Нет-с, по горькой необходимости, дружок. За пятнадцать лет до учения Толстого и раньше даже смоленского Энгельгардта я «сел на землю». Разулся, что называется, и начал работать, как и многие мелкие помещики. Этого рода толстовство у нас всегда было – только не кричали об этом, потому что это не фантазия.

«Дядя» влез в бричку, и мы покатили дальше среди волнующейся ржи с яркими васильками и плохих, едва выскочивших овсов. На синем горизонте, за ближними лесами, открылось прелестное нагорье Великолуцкого уезда.

– Запомни, племяш, – обратился «дядя» к художнику внушительно. – Все человеческие беды происходят от земельного расстройства, от невеликодушного, нечестного обращения к природе. Я это имею право говорить, я работаю и берегу землю. Я беден и никогда не буду богат, но чем больше живу, тем глубже чувствую, что земля как была вечной матерью всего живого, так ею и останется. Протеиновые бредни свои – оставь их, пожалуйста. Воздухом, друг мой, не подменишь земли, как пытаются твои англичане. Это химера.

– Почему химера? – опять заспорил художник. Ведь воздух – океан азота, углекислоты, водорода. Все составные части пищи плавают в воздухе, и в количестве безграничном. Стоит найти секрет соединить их.

– Оставь, оставь! – страдальчески простонал дядя. – Что ж из того, что кругом азот? Ведь прямо из воздуха ты не укусишь этих белков и углеводов? Ась? Не укусишь ведь? Потребуются, стало быть, машины для превращения этих газов в нечто съедобное? Потребуется примесь минеральных солей и все прочее? Ну-с, так я тебе скажу, что нечего твоим англичанам ломать голову, все эти машины давно придуманы и уже действуют.

– Как так?

– Они придуманы миллионы лет тому назад самим Создателем. Эти машины для выделения хлеба из воздуха – наши злаки и другие питательные растения. Неужели тебе нужно это объяснять? Вот эта рожь, овес, гречиха, горох – ведь они и есть аппараты, и как раз для добывания белков и углеводов, только естественных, а не искусственных каких-то. Эти машины действуют с тех пор, как мир стоит, – уход за ними очень прост и доступен всем, – не англичанам только, а хотя бы неграм или патагонцам. Что же еще сочинять и зачем?

– Сравнение счастливое, – сказал я, – но, однако, за целые тысячелетия обладания этими естественными «машинами» – вот этой рожью, овсом, горохом – народ не обеспечил себя от голодовок.

– Так! Но почему не обеспечил? Поймите же вы, ради Бога, что если эти природные, Богом созданные машины не выручили мужика, то не выручат его и искусственные. Англичане отобрали землю у ирландцев, – но если они отберут у ирландцев и твои искусственные машины – что будет толку? А кто поручится за почтенных ландлордов, что они не сделают этого?

– Но если бы добиться того, – возразил я, – чтобы машины для добывания белков были общедоступными, чтобы отнять их было нельзя?..

– Да уж чего общедоступнее – рожь, гречиха. А я тебе говорю, что все это вздор и кощунство перед Творцом. Прежде чем мечтать о фабричном хлебе, нужно убедиться, хорошо ли мы использовали древний, естественный способ земледелия. Потому что, ведь если исковеркать твои стальные машины, если лишить их условий работы, – вряд ли они дадут тебе хоть корку хлеба, даже протеинового… Друзья мои, взгляните же на дело хоть раз в жизни просто, без этих вычур. Жизнь на земле – не со вчерашнего дня, и она имеет вечные, превосходные способы обеспечения, легкие, всем доступные. Ты кладешь в почву зерно и через известное время снимаешь – смотря по искусству твоему – десять, двадцать, сто, тысячу зерен. Нам дан готовый, непостижимо таинственный, прямо волшебный механизм – простое зерно, – только поставьте его в необходимые условия работы, и он начнет действовать. Дайте ему, сколько нужно, влаги, тепла, света, минеральных солей, воздуха – и он сам из всего этого, как химический прибор, приготовит вам пищу. Конечно, к зерну нужны известные прикосновения, но ведь и к талисману в сказке нужно было прикоснуться. И Аладдинова лампа, и волшебное кольцо, и шапка-невидимка были ни к чему, если не трогать их. В зерне мы имеем поистине магическое орудие жизни, кусочек материи, в который Господь вдохнул способность кормить нас. Не ясно ли, что основной вопрос человеческого рода в том лишь, чтобы у каждого были в распоряжении вот эти маленькие механизмы и необходимые условия для их работы, т. е. нужное количество почвы, влаги, воздуха, света. Из этих условий последние, т. е. влага, воздух, свет, у нас общие, всем более или менее доступные. Стало быть, весь вопрос в почве. Ее хватило бы на всех, но она не свободна, как другие стихии. Она запутана, отягощена правами и обязательствами, связана, часто парализована. Ни мужик, ни большинство помещиков не умеют и не могут дать полный ход этой чудной машине, зерно работает у них вяло и часто совсем бездействует. Смотрите, какие поганые овсы, – это у сукинских мужиков. Деревня лежит между двух озер, рыбы сколько угодно, кругом леса, положение прямо райское, а у трех дворов одна курица осталась. Все оттого, что корень нашего существования – зерно хлеба – у них не обеспечено, не сосет землю, а гниет в ней. Мужик до невероятного безобразия в нашем краю испакостился, опаршивел. Он пьяница, и вор, и глубокий невежда, и несчастный из несчастных. Дайте ему теперь протеиновую машину – он пропьет ее или заложит у булыни, как пропивает он землю и зерно, не умея соединить их прочно.

– Что же, по-вашему, нужно? – спросил художник.

– А уж один Бог знает что. Я ведь не химик, ничего не предлагаю. Я деревенский житель и чувствую, может быть оттого, что люблю землю всем сердцем, – чувствую горько и больно, что земля обижена, что с нею поступают неблагородно, не по-божески. Ее теребят и рвут из нее, не дают ей жизни. Как сильная корова заливает молоком теленка, земля могла бы дать такое обилие пищи человеку, что он мог бы захлебнуться у груди ее. Но для этого нужно, чтобы ее не тревожили, не изнуряли. Я еду теперь по земле моих предков, и мне жаль глядеть на нее. Если бы от меня зависело – я всей земле дал бы волю. Какую волю – я плохо сознаю, но чувствую, что она в ней нуждается. Надо повернуть ее как-нибудь так, чтобы она служила человеку так же вольно, непринужденно, могущественно, как остальные стихии – вода, свет, воздух. В этом основной вопрос народный, а ты уповаешь на какую-то протеиновую машину.

– Я вовсе на нее не уповаю, – сказал художник. – Но раз нет подходящих условий для зерна…

– То, – перебил дядя, – не будет их и для стальной машины. Раз у нас не хватает разума, веры в Бога и жалости друг к другу…

Но тут из-за поворота дороги раздался звон колокольчиков, внезапно выехала щегольская тройка нам навстречу.

– Батюшки! Я к Андрей Сергеевичу, а он сам навстречу!

В коляске сидел щегольски одетый, в ослепительно-белом офицерском кителе наш становой пристав, Густав Степанович. Превосходно выбритое лицо его лоснилось счастьем. Он тотчас засыпал полковника вопросами и местными новостями. Из них самая важная была та, что нам дальше не стоило ехать. На Грыму прорвало плотину, и чтобы добраться до Лубяницы, пришлось бы сделать верст тридцать в объезд. Пришлось отложить поездку и вернуться домой – в очаровательном обществе Густава Степановича, который именно к нам и собирался. Он ухаживал за одной из хорошеньких кузин художника – Машей.

– Ну, уж раз мы встретились, – сказал «дядя» становому, – позвольте вам пожаловаться. Мне просто житья нет от моих мерзавцев.

– То есть от кого же-с?

– Да от сукинских мужиков. Представьте, – иду вчера на Коровий клин – вы знаете? К Егорьевскому мосту, там у меня лесок. Два дубка срублены! Два пятивершковых дубка, и след виден на Пахомово…

– Вы же говорите на сукинцев?

– Ну, конечно. След – для отвода глаз. Я сейчас же догадался – это Назаренково дело. Послал работника разузнать, – Назаренок пьян. Его дело.

– Расследуем. Но если бы знали да ведали, какой я вам сюрпризец везу… От мирового.

– Да что вы! – вскричал полковник, густо багровея под белой фуражкой. – Опять повестка?

К вопросу о «землетрясении» и протеиновом хлебе мы более не возвращались.

Альпийские мотивы

В Берн я приехал в последний, самый торжественный день всемирного конгресса печати. Стоял вечер. Из отеля было видно, как горел бенгальскими огнями купол какого-то величественного здания. Это была иллюминация в честь журналистов. «На нашей улице праздник», – подумал я и тотчас почувствовал, как я счастлив тем, что я не член конгресса, что мне не нужно облачаться во фрак и парадировать с цилиндром в руке перед швейцарской и международною публикой. Какое блаженство утомленному залечь спать в тихой комнате, когда наши товарищи со всех концов света слушают доклады друг друга и напряженно ораторствуют о том, что им, вероятно, надоело до отвращенья, – о журнализме, о журнальной полемике, о третейских судьях и т. п.

Наутро с площадки Klosterhof’а я любовался Бернскими Альпами. На горизонте поднимаются великаны Швейцарии – Шрекгорн, Финстераргорн, Юнгфрау, Мэхн, Эйгер с их бесчисленною свитой. Покрытая вечным снегом, ушедшая за облака, эта гряда гор кажется тоже конгрессом, собранием каких-то гигантов, с высоты нескольких верст взирающих на род людской и хранящих строгое молчание. Отрывая глаза от этих как бы коронованных вершин к отчетам конгресса, я чувствовал, до какой степени «молчание – золото», до какой степени мы, шевелящиеся в прахе земном, у подножья гор, много лишнего думаем и говорим. «Великое царство молчания», о котором грезил Карлейль, «океан молчания, идущий к звездам» (Мопасссан), святое молчание природы – оно нам не слышно здесь, внизу. Плеск волн, шум ветра, лязг железа, стук копыт, звон колоколов, наконец – наша непрерывно текучая человеческая речь – все это заглушает подлинный голос мира. Как бы для того, чтобы подслушать его, земля подняла эти величавые горы выше громов и бурь, выше всех страстей земных, в область, куда не доходят смех и стоны.

Хороши горы, но в руке – газета, отчет о международном сборище представителей самого говорливого сословия на свете. Впрочем, оно же и самое молчаливое сословие. Чтобы «говорить», писателю требуется глубокое молчание, необходимо одиночество, нужна «клеть», в которой бы на время работы можно было затвориться тайно, как в евангельской молитве. Это одиночество и тишина, это прислушиванье к внутреннему, как бы нездешнему голосу, идущему с высоты, – есть художественная черта писательства. Она дает кругу серьезных писателей некоторое сходство с горным хребтом, поднимающимся над плоскою поверхностью остального человечества – шумного, много говорящего, но мало думающего. Именно с вершин холодной, одинокой, молчаливой мысли текут орошающие духовный мир публики потоки идей и настроений, сливающиеся, как реки в моря, в миросозерцание народное, в его душу.

Если вы будете невеликодушны и заметите, что большинство писателей не похожи на Юнгфрау – ни по снежной чистоте духа, ни по его возвышенности и небесности, – я скажу на это, что ведь и Юнгфрау – единственная среди гор, или по крайней мере подобных ей так немного. Весьма возможно, что из ста тысяч современных «писателей» девяносто девять сотых едва лишь возвышаются над уровнем толпы. Но, заслоняемые ими, часто невидимые, наблюдаемые лишь с известной высоты, все же в каждой стране есть несколько десятков и сотен литературных вершин, духовное знакомство с которыми расширяет горизонт, как восхождение на выси гор. Между ними в каждой стране есть группа недосягаемой высоты, свои Монбланы и Юнгфрау, представляющие крайние точки подъема народного духа с заоблачною ясностью зрения на мир. Эти славные вершины над горным хребтом, именуемым литературой, всем известны. Чем выше отдельные горы, тем выше и вся гряда их. Что касается русской литературы, вспомним, что в нынешнем году исполняется полвека, как она имеет счастье считать в своих рядах Льва Толстого. Это по признанию даже завистливых иностранцев – своего рода Гауризанкар литературы, «гора света». В глазах мира он окружен такими вершинами, как Достоевский, Тургенев, Пушкин, Гоголь. Пусть Россия вовсе не была представлена на Бернском конгрессе печати. Но неужели кто-нибудь решится сказать теперь, что земля наша в духовном смысле плоскость? Именно эта невесомая стихия – слово русское – доказывает, что народ наш по природе не менее возвышен, чем и его собратья, что, взволнованный, он способен на огромные, поднебесные порывы, на безграничные склоны и подъемы, на широкие дали, на все неисчерпаемое разнообразие форм человеческого духа. Сто лет тому назад русскому писателю было стыдно принадлежать к своей литературе и к народу русскому. Теперь не то. Тучи народного невежества рассеиваются, и над ними давно уже показались сверкающие вершины.

О журнализме

Вы спросите меня, почему я заговорил о литературе. Конгресс бернский – конгресс печати. Журналистика не есть литература, журналисты – не литераторы. Я позволю себе с этим не согласиться. Журналистика есть искусство слова; как всякое искусство, она есть жизнь, выраженная особым способом, – в данном случае – в словах. Журналистика есть одновременно политика, этика, наука, философия, религия – но облеченные в изящную речь. Это Протей, беспрестанно меняющий свои формы, но говорящий на лучшем языке, каким говорят в стране. Отбросимте плохих журналистов – они не более делают чести литературе, чем бездарные романисты или стихотворцы. Будемте говорить об артистах журнального слова. Неужели это не литераторы? Неужели Герцен-публицист менее литератор, чем Герцен-беллетрист? Неужели некоторые труды Аксакова, Хомякова, Добролюбова, Писарева, Белинского, Вл. Соловьева – не образцы изящной словесности? Мне кажется, несмотря на крайне разнообразное содержание, на оттенки настроений и идей, лучшие труды этих и некоторых других публицистов навсегда останутся памятниками классической русской речи, наравне с прозою Тургенева и Льва Толстого. Хорошие публицисты так же редки, как и хорошие беллетристы; в своем корне это не два искусства, а одно. Великие публицисты владеют живописью слова ничуть не меньше романистов. Своим идеям они дают живую образность, им доступны все тайны яркого изображения вещей, все оттенки серьезного, комического, трогательного и ужасного. От юмора до трагического пафоса – вся гамма души человеческой, на все отзывчивой и страстной, – во власти слова. Подобно великим художникам, великие публицисты берут временное для выражения вечного, они влагают в свои труды, посвященные тому или иному случаю, свое постоянное, навсегда отлившееся, высокое понимание вещей. Великие беллетристы при случае делались публицистами, и наоборот. Пушкин, Достоевский, Гончаров могли бы быть замечательными критиками, как Герцен, К. Леонтьев, Вл. Соловьев – могли писать романы и стихотворенья. Публицисту не менее, чем беллетристу, нужен сильный ум и глубокое знание предмета. Оба одинаково должны обладать способностью покорять читателя, внушать ему свои мысли, заражать своим настроением. Разве не в этом состоит искусство слова? Лучшие диалоги Платона, речи Цицерона, письма Сенеки, записки Цезаря и Тацита, все это, будучи публицистикой, читается и теперь, через две тысячи лет, с восхищением. Совершенство слова в них выразилось не менее, чем в антологии или трагедии. Выбросьте у Гомера, Эврипида, Софокла, Вергилия великолепные монологи и рассуждения, выбросьте из художественной литературы художественную публицистику – много ли останется от первой?

Печать – новое явление в истории и в то же время – глубоко древнее. Что такое публицист, как не древний оратор? Агора его сузилась до листа бумаги, но для того лишь, чтобы расшириться до всей территории страны. Публицистика – тоже ораторское искусство, только на расстоянии, красноречие не звуков, а чистой мысли. Это искусство, как и в старину, не легкое. Если Демосфену приходилось истязать себя, чтобы овладеть красивой речью, – то и современные публицисты должны много работать над собой. Poetae nascuntur, oratores fiunt. Это нужно понимать в том смысле, что оратором мало родиться: им нужно еще и сделаться. Необходим упорный труд, чтобы драгоценному существу таланта придать, как алмазу, – лучезарность, свойство собирать свет в искры. Золя, бывший долго журналистом, утверждает, что для одной выработки хорошего слога нужно не менее пятнадцати лет. Он советует молодым беллетристам по крайней мере десять лет поработать в качестве газетных сотрудников. Это дисциплинирует и язык, и мысль. Один прославившийся писатель в начале поприща пришел к известному редактору просить работы. «Вас нужно испробовать, – сказал тот. – Вот брошюра в пять листов. Перескажите ее на пяти страницах». В хороших журналах очень дорожат местом. Публицисту приходится – как хорошему поэту – следить, «чтобы словам было тесно, мысли – просторно». В то время как беллетрист еще читается, хотя бы ему решительно нечего было сказать, от публициста всегда требуется содержание: если не новая мысль, составляющая всегда открытие, – то хоть дельное обобщение или интересный факт, тщательно отпрепарированный от связанных с ним событий. Привычка удерживать свое внимание на серьезном облагораживает мысль. Художник слова, который в качестве журналиста принужден изучать жизнь научно и философски, приобретает в этой школе тот оттенок развития, которого многим беллетристам недостает. Наоборот – нельзя быть публицистом без художественного таланта и без непрерывного его в себе развития. Журналистика ничто, если она не искусство слова. В наш век, когда даже великие романисты тенденциозны, когда даже живопись проповедует и музыка поучает, разница между артистами слова – поэтом и мыслителем – почти исчезла: журналист должен быть и тем, и другим, если не хочет быть ничем.

Вот почему конгресс печати навел меня на мысли о литературе.

Гражданское пробуждение

На конгрессе было высказано интересное мнение, принятое швейцарским правительством, как довод к учреждению кафедры журналистики, – мнение, что сотрудничество в журналах есть лучшая школа для государственных людей. Мнение основательное. Гладстон и Бисмарк считали себя журналистами и гордились этим. В самом деле, журналист, как оратор древности, – что он такое, как не проснувшийся гражданин, как не член общества, деятельный и говорящий? Государственное дело имеет всюду особенные сословия – от мелких чиновников до законодателей, но мысль бодрая и творческая не может быть принадлежностью одного класса. Дело особых сословий, служение государству есть в то же время право и долг всего народа. Жизнь огромной страны с каждым годом требует все большего вклада в нее ума и внимания. Чем далее мы отходим от естественного быта, чем многолюднее становится общество, чем напряженнее внутреннее и международное давление, тем более требуется зорких глаз, чтобы предупреждать бедствия. Общество рождается и гибнет в миллионах точек, в миллионах клеточек идет жизненный процесс, решающий судьбу нации. Необходимо, чтобы всюду бодрствовал здравый смысл, чтобы не в центрах только, а по всей стране равномерно было разлито яркое сознание – условие победы. Недостаточно, чтобы зло было замечено, – нужно, чтобы оно было замечено со всех сторон.

Необходимо, чтобы сознание зла делалось общим, чтобы, наслаиваясь, оно делалось нестерпимо жгучим и переходило из идеи в волю. Только стихийным отпором жизнь в силах отстоять себя. Каждый гражданин есть живая часть государства и на своем месте есть государственный человек. Именно как таковой он обязан стоять на страже государственных интересов – в той точке общества, где он живет. В этом смысл государственной клятвы, которою все мы связаны, смысл присяги. Но разве все граждане отчетливо сознают свой долг? Огромное большинство их во всех странах погружены в свое личное «я», из глубины которого они не хотят ничего видеть. Две трети избирателей на Западе настолько холодны к общественным интересам, что им лень даже подойти к урнам, чтобы положить свой шар. Как граждане эти люди спят; как спящая стража в миллионе постов они предают страну всем опасностям, внутренним и внешним. Они предают самые дорогие собственные интересы, не замечая этого. Тем драгоценнее присутствие в обществе людей с проснувшимися государственными инстинктами, людей, способных видеть недостатки жизни и средства борьбы с ними. О, как много значит сердце, забившееся чужим горем! Насколько неоценимо зрение, увидевшее общую беду! Мне кажется, что, как в древние времена, каждый сознательный гражданин выходил на форум и становился оратором, – так и в наше время каждый проснувшийся для гражданской жизни член общества непременно делается журналистом, постоянным или случайным. Ведь это лишь для краткости речи говорят о «сословии» журналистов, – никакого такого сословия нет и быть не может. Печать есть голос всего мыслящего общества. Каждый сколько-нибудь замечательный человек – не говоря о множестве ничем не замечательных – делается хоть на время журналистом. Посмотрите, кто пишет в хорошо поставленной газете в течение хотя бы недели. Даровитый военный инженер, метеоролог, астроном, натуралист, музыкант, сельский хозяин, профессор, генерал, учитель, моряк, чиновник. Я знаю талантливого священника, который, за псевдонимом, конечно, ведет прекрасные нравоучительные фельетоны в одной московской газете. Статьи этих посторонних людей, «нежурналистов», на самом деле составляют ядро всякой серьезной газеты и высоко ценятся редакциями. Это самый интересный, содержательный и важный материал. Так называемые постоянные сотрудники, хроникеры, репортеры – далеко не главная сила журналистики. Это необходимая канцелярия журнала, регистраторы и секретари, роль же хозяев – в духовном, конечно, смысле – играют вот эти «сведущие люди», подающие голос общества, голос самой страны. Даже сотрудники руководящих отделов – «передовики», «фельетонисты» – только в той мере и значительны, в какой знают жизнь. Лучшие из них выходят из практических деятелей и ни на минуту не отстают от почвы. Дарование философа, поэта, бытописателя, ученого здесь только оружие, которым владеет гражданское сознание. И философ, и поэт, и ученый бывают иногда в состоянии гусеницы, довольствующейся своим коконом. Но, просыпаясь к гражданской жизни, к состоянию бодрствующей совести, они окрыляются благородной страстью – передать людям истину, какую они знают, внести в жизнь ближних свой внутренний свет. Нет профессиональных журналистов, – есть, если хотите, профессиональные граждане, которые постепенно втянулись в общественное дело настолько, что другой труд для них неудобен. То, что журналисты получают плату за свою работу, не лишает последнюю государственного характера. Плату получают и члены парламента, законодатели, министры. Получают плату судьи, художники, священники. Разве люди, отдавшиеся искренно какому-нибудь призванию, интересуются этой стороной своей жизни? Всего менее.

Но если нет сословия журналистов, если печать есть общий орган всех интеллектуальных профессий, то почему на конгресс печати едут только присяжные журналисты? Естественно было бы встретить здесь и государственных людей, и общественных деятелей, и представителей науки и искусства. В сущности, конгресс печати – съезд современной интеллигенции, обсуждающий одну из самых необходимых и дорогих потребностей своих, без которой современное культурное общество невозможно. Печать – дело общее, общенародное, общечеловеческое, как мысль, которой печать служит. Разве мысль – принадлежность одних журналистов? Разве она отделима от общества? Не следует же отделять и способов ее выражения. Мне кажется, нужно не уставать настаивать на том, что если мы – писатели – просим некоторых прав, то не для себя вовсе, что эти права отнюдь не составляют какого-нибудь преимущества, что они нужны всем и каждому и для всех составили бы драгоценное условие жизни. Сегодня я говорю публично, завтра – вы, послезавтра – он; необходимо, чтобы этот дар Создателя – мысль, горящая в каждой душе, как небесный пламень, оберегалась в каждом, чтобы каждой мысли было обеспечено уважение ближних или братское снисхождение. Конгресс в Берне рассуждал о достоинстве публичного спора, о свободе мнений… Боже мой, неужели все это нужно только «сословию» журналистов? Это безусловная потребность всех.

Писательские мечты

Я знаю, что многие мои товарищи не согласятся с этими взглядами. У нас в России разные литературные группы и отдельные писатели стараются образовать тесно сплоченную корпорацию, официальное сословие, вроде классных художников или ученых. Я этим попыткам совершенно не сочувствую. Мы, люди пишущие, только до тех пор и имеем значение в стране, пока мы простые граждане. То, что мы представители общества, никем не выбранные, никем не назначенные, – составляет нашу силу: мы не связаны цеховым духом, цеховою узостью мнений. Было бы прямо гибельно для нашей службы обществу вводить в нее какую бы ни было регламентацию, соблазнительные начала общего звания, мундира, «родства, свойства». Эти подкупающие выгоды всего опаснее для честного свидетельского показания о жизни, в чем наша основная роль. И без того есть тысячи влияний неблагоприятных, сословный же склад печати был бы прямо убийственным. Res publica liîterarum – печать должна быть областью для всех открытой, она должна быть общею родиной всех талантов и всякого достоверного знания. Там, где помимо внешней регламентации журналисты сами образуют более или менее замкнутые группы, тотчас падает нравственное достоинство печати. Возникает возможность такого позора, как массовый подкуп: вспомните немецкий Reptilienfond или парижскую publicité. Принадлежность к корпорации, может быть, обеспечивает кое-какие групповые добродетели и интересы, но, как всякое слишком тесное общество, она выжимает душу отдельной личности, мертвит ее. Философ в толпе вырождается в софиста, трибун народный – в адвоката, у которого право служит капканом для справедливости. Когда-то я верил в профессиональный союз писателей, в возможность совместной, обдуманной работы. Теперь я в это плохо верю. Литературные союзы до тех пор, пожалуй, и возможны, пока умственные вкусы, взгляды, настроения распределяются свободно. Проснувшийся гражданин, журналист засыпает снова, как только начинает чувствовать себя журналистом, членом особой группы с ее специальными интересами. Вот почему мне не нравятся все эти толки о журнальных съездах, литературных кассах, обществах взаимопомощи, третейских судах и проч. Иногда мечты о литературном единении бывают трогательными, но чаще в них сквозит материальная подкладка.

– Господа! – говорится часто в литературных кружках, – почему бы нам не объединиться в одну дружную семью? Единение – сила. Все интеллигентные профессии давно объединены. Адвокаты, педагоги, доктора, ученые – все имеют свои общества, собрания, клубы. У нас же нет ни одного действительно литературного, всем писателям доступного, сближающего их учреждения. Поглядите, как устраиваются журналисты на Западе!

Когда попросишь обстоятельнее высказаться, в чем мог бы состоять литературный союз, говорят что-нибудь вроде этого: «Соберемте миллион рублей и построимте дворец писателей. На Петербургской стороне воздвигнут Народный Дом, на углу Кирочной и Литейной – великолепный дворец для чинов армии и флота. Почему бы нам, журналистам и литераторам, не создать себе такого же учреждения? Теперь мы собираемся по „Медведям“ и „Малоярославцам“, нанимаем залы для литературных вечеров, жмемся, не имеем своей оседлости. Постройте общий литературный дом, и, как центр притяжения, он соберет под своей крышей и общество литераторов. В этом дворце писателей могли бы сосредоточиться квартиры разных литературных обществ, теперь кочующих, – русского литературного, литературно-артистического, литературного фонда, кружка Полонского, общества деятелей печати, похоронной кассы и проч. Можно бы устроить огромный зал для литературных вечеров и концертов и отдавать его внаймы, – завести небольшую сцену, где ставились бы новые избранные пьесы. В своем доме можно бы было устроить аудитории, куда мы приглашали бы выдающихся ученых и сведущих людей для консультации по вопросам, особенно волнующим в данное время общество. Почему не учредить постоянную кафедру журналистики, институт прикосновенных журнальному делу знаний? Согласитесь, что начинающие журналисты очень в этом нуждаются. Далее, – отчего не устроить хорошо подобранной библиотеки для журналистов, особой читальни, где получались бы лучшие издания всего света? За отдельную небольшую плату тут же могли бы отдаваться хорошо обставленные для занятий кабинеты, обслуживаемые общим телеграфом, телефоном, прислугою и т. п. Не дурно бы устроить тут же постоянную выставку художественных произведений, свою маленькую типографию, общий для всех писателей книжный склад. Помилуйте, мы отдаем книжникам от трети до половины нашего состояния за комиссию. Может быть, устроилась бы и общая артельная газета или журнал. Почему, наконец, если хватит помещения, не завести в таком дворце общежития для литераторов? Ведь так много между нами бедных и одиноких. Тут же могло бы основаться потребительное общество писателей. По примеру офицерского общества можно бы иметь номера для приезжающих провинциальных журналистов и общий ресторан. Боже, как хорошо можно бы было зажить дружной писательской семьей! Был бы положен конец убийственной розни, позорящему честь писателей журнальному раздору. Отчего нет литературной семьи? Да очень просто – нет общего дома, нет очага общего…» И т. д. и т. д.

В этом роде мечтают многие благомыслящие литераторы, особенно когда появится статья о том, какой дворец соорудили себе парижские или венские журналисты. Я не считаю подобные мечты грехом, я им в некоторой степени сочувствую. В самом деле, почему бы петербургским литераторам не иметь своего дворца, или, скромнее выражаясь, своего общего дома? Страшная дороговизна на все невольно толкает на потребительские кооперации, начиная с жилищ. Но слишком горячо принимать к сердцу эти мечты было бы малодушно. К идеальным задачам тут примешивается неприличный для писателей материализм – внимание к тому, что совсем не важно. Хороши общежития, но ведь кое-какие квартиры и места собраний писатели имеют и теперь. Вовсе не в них главная нужда. Недурно, если бы появились кафедры журнализма, библиотеки, кабинеты, читальни. Но всякий сколько-нибудь серьезный писатель, как и всякий серьезный деятель, непрерывно учится и без кафедры, непрерывно пополняет свои знания и укрепляет их. Библиотеки в Петербурге богаты и общедоступны, хорошие книги так дешевы, и их нужно, в сущности, так немного. Я не говорю о залах для вечеров, выставках, сценах и т. п. Все это с писательством имеет уже совсем мало связи. Внешние средства могут быть и роскошными, и скудными, но вовсе не в них сила. Мы имеем великую литературу без писательского дворца. Некоторые великие журналисты наши, вроде Белинского, лучшие свои вещи написали в нищете, по чердакам и пятым этажам. Целый ряд замечательных произведений литературы обязан тюрьме или ссылке их авторов, – одинаково – в век Овидия, Сервантеса, Бомарше или Пушкина. «Дух дышит, где хочет», и, право, стремление к роскошным кабинетам, залам, дворцам обличает скорее упадок литературности в стране, чем наоборот. Пусть наши западные собратья понастроили себе дворцы с мраморными ванными, гимнастикой, ресторанами и т. п. Разве это выдвинуло там хоть один новый талант?

Как ни интересны резолюции международных конгрессов печати, от них отдает именно этою материальною суетою, заботою об удобствах, о политическом комфорте для своего сословия. Очень милые эти собрания, но мне они всегда казались несерьезными. Съехаться со всех концов света на четыре дня людям незнакомым, никем определенно не уполномоченным, с программою, составленною из общих мест… Слов нет, это интересно. Приятно познакомиться, потолковать о том, о сем, особенно когда знаешь, что обеспечен гром рукоплесканий, когда гостеприимные хозяева ждут вас с роскошными обедами, с восхитительными прогулками среди чудных озер и гор. Но и только. Этим все и кончается. Я прочел некоторые рефераты бернского конгресса и не нашел в них ничего нового, ничего, что не говорилось бы сотни раз в журнальных статьях и разговорах. Печать вообще есть непрерывный конгресс мнений, это постоянно действующий парламент человеческого рода. Пред этим океаном слов отдельные журнальные конгрессы – капли воды. Едва ли даже это те капли, что «точат камень». Как до конгресса, так и после него остается ясным, что печать не сословие, что ее удел тесно связан с судьбою народной и с состоянием цивилизации в данной стране. Не в несколько часов международной беседы решается участь слова, а в те бесчисленные миллионы минут, когда мы, пишущие, позабыв обо всем на свете, сидим склонившись над бумагой и развертываем свою душу в строчки. Тут вся наша роль: здесь она начинается и здесь оканчивается. Если помогут нам благие силы не ошибаться в каждое из этих мгновений, если сумеем мы прожить их честно, возвышенно, ярко – наше дело выиграно. Страна получила от нас все, что мы можем дать ей.

Побольше души – от Бога, побольше свободы от общества, вот все, чего мы вправе желать. Свобода – уважение мысли, уважение души человеческой – есть лучшая мечта цивилизации: она осуществляется не так легко. Ее нельзя ни предписать, ни вымолить; она вырабатывается сама вместе с общим подъемом души народной, с пробуждением чувства достоинства в обществе. Когда поймут, что ничего нет священнее мысли, что она живое начало наше, – тогда почувствуют, что ничего нет печальнее, как мысль, задушенная при рождении. Острая жалость к этому нежному существу природы нашей внушить терпимость к его недостаткам, бережение слова, уважение к нему. Это продукт общего облагорожения нравов, которому должна служить печать. Она первая должна показать пример. Как заря на вершинах гор, уважение к мысли должно засиять прежде всего в сознании самих писателей.

На ту же тему

Может ли Россия отказаться от тесного общения с Западом? Добровольно – нет, не может. Пусть огромное большинство народное – крестьяне и мещане – до сих пор обходятся собственным производством, пусть для них Европа почти не существует, но мы, так называемый «образованный класс»? Со времен Петра Россия глубоко завязла в Западе именно этим своим органом, просвещенным сословием, – и без острой боли, без разрыва по живому телу мы оторваться от Запада не можем. Народ живет еще во многом допетровской жизнью, и, как стихия первоначальная, он не может отойти от своей земли, от своей природы. Из заграницы народ получает излишнее, дома находит необходимое. Но класс просвещенный, он так сложился, что чужое ему иногда кажется более существенным, чем свое. Мы глаз не сводим с Запада, мы им заворожены, нам хочется жить именно так и ничуть не хуже, чем живут «порядочные» люди в Европе. Под страхом самого искреннего, острого страдания, под гнетом чувствуемой неотложности нам нужно обставлять себя тою же роскошью, какая доступна западному обществу. Мы должны носить то же платье, сидеть на той же мебели, есть те же блюда, пить те же вина, видеть те же зрелища, что видят европейцы. Но для нас это несравненно труднее осуществимо, чем для них. Верхний класс на Западе, путем промышленности и торговли ограбивший половину земного шара, не только может позволить себе то, что мы зовем роскошью, но озабочен, чтобы развить ее еще глубже, еще махровее, еще неслыханнее. Великие открытия механики, физики, химии еще едва сделались известными, они не сразу проникнут в толщу публики, но уже весь Запад кипуче перестраивается, меняет быт свой в жилищах, одежде, в способах передвижения и питания, в способах труда и счастья. Мы, образованные русские, как сомнамбулы, следим за Западом, бессознательно подымая уровень своих потребностей. Чтобы удовлетворить последние, мы предъявляем к народу все более строгие требования. С каждым годом нам становится мало прежних средств к жизни. Пусть имения дают теперь втрое больший доход, чем при наших дедах, – мы кричим о разорении, потому что наши потребности возросли вшестеро. Пусть казенное содержание чиновников теперь втрое выше, чем шестьдесят лет назад, – мы непрерывно требуем повышения окладов и пенсий, хотя источник их – чернорабочий труд, земледелие – остаются в прежних и даже более стесненных условиях. Вдумайтесь в нашу культурную связь с Западом, вы увидите, что она обходится России недешево, что она едва ли возвращает народу то, что берет с него. И все-таки добровольно разорвать эту разорительную связь мы не в силах. Европа – наш очаровательный порок, мы оправдываем его всеми силами души, мы ищем и придумываем тысячи выгод, будто бы извлекаемых нами из общения с Европой, мы – чтобы отстоять это общение – не задумаемся поставить на карту имущество народа, его человеческое достоинство, его независимость. Но помимо наших желаний мир, кажется, идет к тому, чтобы вырвать нас из объятий Запада или по крайней мере сильно их ослабить. Вопреки величайшим усилиям нашим упрочить вывоз, отстоять свое звание «житницы Европы», – нас вытесняют со всех рынков, и очень возможно, что совсем вытеснят. Если осуществится всебританская федерация, если германские аграрии добьются запретительных на нашу рожь тарифов, если Америка, Аргентина, Австралия, Индия, Египет разовьют свою торговлю хлебом, если, наконец, немцы осуществят свой план – сделать из Малой Азии сплошную хлебную плантацию, то русскому хлебу не будет выхода. Все эти «если» – не мечта, все они уже на ходу, все это совершающиеся на наших глазах события, огромное значение которых потому только трудно усваивается, что оно слишком огромно. Мы бесспорно уступаем Западу в средствах борьбы за рынки: у нас нет культурного земледелия, у нас нет дешевых путей, нет мореплавания и торгового флота, нет старинных коммерческих связей. Наш хлебный вывоз в руках комиссионеров, грабящих и спрос, и предложение. Наш рынок отличается неустойчивостью: урожайный год – хлеба сколько угодно, и он сам себя душит дешевизной; а рядом несколько голодных лет, и цены идут в гору. Нам крайне трудно бороться с хлебными странами и при открытых границах. Если же мир, движимый какою-то волною эгоизма и нравственного охлаждения, начнет «дифференцироваться» в замкнутые группы и государства, – нашей внешней торговле настанет конец.

Россия – для русских

Допустите на минуту, что это возможно, что это уже случилось, что европейские границы закрыты для нашего хлеба. Раз нет вывоза – невозможен и ввоз; все то, что наше образованное общество получает на Западе, оно будет вынуждено покупать дома. Как вы думаете – будет ли это большим несчастием?

Мне кажется, первым последствием закрытия границ будет стремительный подъем русского производства. К нам точно с неба упадет тот рынок, отсутствие которого угнетает все промыслы и которого мы напрасно ищем в Персии, Туркестане и Турции. К нам вернется из заграницы наш русский покупатель – все образованное общество, весь богатый класс. Спрос на внутренние товары подымется на сумму теперешнего ввоза: подумайте, какой это электрический толчок для «предложения»! Оживятся старые промыслы и разовьются новые – до уровня европейски воспитанного вкуса, европейской требовательности потребителей. Теперь дойти до этого уровня наша промышленность не может: на дороге у нее неодолимый конкурент, Западная Европа, которая берет верх не только совершенством и дешевизной товаров, имеющих широкий сбыт, но и привлекательностью всего, что чужое. Достаточно хоть ненадолго избавиться от этой конкуренции, чтобы наша промышленность забрала ход, приобрела инерцию, пустила корни и приняла бы формы здорового явления. Теперь она и недоброкачественна, и дорога, как все незрелое. Теперь она – государственный паразит, искусственно вскармливаемое парниковое растение, народу мало доступное. Явится сильный спрос – возможна будет широта предприятий, товары сделаются разнообразнее, лучше и дешевле. С ними должно произойти то же, что, например, с русскими ситцами: как только выяснилось, что для них есть огромный внутренний рынок, они вытеснили иностранные ситцы и качество их поднималось вместе с упадком цен. Явись у нас внутренний рынок для дорогих тканей, машин, мебели, предметов роскоши и комфорта – поднялась бы и русская фабрикация их. Если наши дорогие товары хуже иностранных, то не оттого, поверьте, что фабрикантам лень выписать иностранные образцы и добиться точь-в-точь такого же совершенства. Не лень, а нет выгоды: товары высокого качества требуют широкого сбыта, иначе их производство дороже иностранного. Поневоле приходится вырабатывать вещи поплоше, подешевле, рассчитывая не на богатый класс, а на бедный. Вернуть богатого покупателя из заграницы – это было бы новой эрой для нашей промышленности, и только при этом условии осуществился бы замысел Петра I, желавшего видеть Россию страной, независимой от иностранцев. Петр лихорадочно спешил заводить фабрики у себя дома, но богатый покупатель ушел за границу – и великая мечта повисла в воздухе.

Но как же хлеб? – спросите вы. – Если не будет вывоза, куда мы денем избытки хлеба?

Мне кажется, что и с хлебом не будет большой беды. Не станут его покупать у нас – хлеб останется дома. Он тотчас упадет в цене и сделается более доступным народной массе.

Исчезнет эта страшная язва – недоедание; может быть, исчезнут и голодовки: их не было или они не были столь острыми до той эпохи, когда Россия стала выбрасывать за границу целые горы зерна. В старинные времена в каждой усадьбе и у каждого зажиточного мужика бывали многолетние запасы хлеба, иногда прямо сгнивавшие за отсутствием сбыта. Эти запасы застраховывали от неурожаев, засух, гессенских мух, саранчи и т. п. Мужик выходил из ряда голодных лет все еще сытым, не обессиленным, как теперь, когда каждое лишнее зерно вывозится за границу. Если вновь появится избыток хлеба в стране – народ поздоровеет, отъестся, говоря грубо, – соберется с силами для борьбы со стихийными бедствиями. Кто знает, может быть, сами эти бедствия явились отчасти следствием того, что народ, плохо кормленный, физически обессилел и плохо стережет свое хозяйство. Избыток хлеба – дело великое, он тотчас даст народной энергии новые направления, поднимет уровень народных потребностей, повысит покупную способность крестьянской массы. Взамен потерянного для хлеба внешнего рынка у нас станет безгранично расти внутренний, и для хлеба, и для фабрикатов.

Но куда же все-таки мы денем избыток хлеба? – спросите вы. – Ведь за самым широким расходованием его все же останутся сотни миллионов пудов. – Я сомневаюсь, чтобы они остались без употребления. Есть лишний хлеб – в деревне играют лишнюю свадьбу, являются лишние рты. Население – при естественном порядке вещей – всегда догоняет свой хлеб и скорее перегоняет его, чем наоборот. Но допустимте, что хлеб остался, девать его некуда, что даже скотоводство поднято до возможной высоты. Пусть хлеба столько, что он почти ничего не стоит. Прямое следствие этой «беды» – то, что сократятся теперешние запашки, земля, непомерно раздутая в цене, подешевеет и сделается более доступной беднякам. Миллионы праздных рук найдут себе более приличное употребление, чем протягиванье их за милостыней или для грабежа. Ведь если триста миллионов пудов хлеба остаются в стране, это все равно, как будто с народной шеи свалилось двадцать миллионов лишних едоков. То, что эти едоки – англичане, немцы, французы, ничуть не легче того, как если бы они были русскими, – пожалуй, труднее. Накормить своих, не тратя на комиссии и на транзите, может быть, было бы втрое дешевле. Освободился хлеб – освободилась земля, освободились руки; народ может, передохнув немножко, избыток земли отводить под леса и пастбища, избыток энергии – на промыслы, искусства, науки. Теперь, когда изо всех сил мы вытягиваем зерно из почвы, чтобы сбыть его за границу, когда режем леса и обдираем степи, чтобы взять если не качеством зерна, то хоть количеством, мы заносим нож над нашей матерью – природой, мы подготовляем истощение стихий и вместе с ними гибель для нашего племени. Прекращение хлебного вывоза могло бы положить конец или по крайней мере задержать этот страшный процесс. Оно могло ввести питание народное в равновесие с природой, в чем вся задача общего блага.

Замкнутое богатство

Вы скажете, что закрытие границ отразится крайне неблагоприятно на тех, кто ведет внешнюю торговлю. Коммерческий интерес, взимаемый с производителя и с потребителя, исчезнет из их рук. Я замечу, что все это очень возможно. Трудно предположить, чтобы столь крутой переворот, если мы будем принуждены к нему, прошел совершенно незаметным. Вероятнее всего, что он вызовет известное и, может быть, существенное перераспределение коммерческих барышей. Но так как взамен потерянного хлебного рынка Россия получит свой внутренний рынок мануфактурный, то капитал – которому ведь все равно, чем ни торговать, – довольно скоро приспособится к новым условиям, примет другие, внутренние пути. Некоторые отдельные лица – как всегда бывает – разорятся, многие – разбогатеют. В общем государственное богатство должно не проиграть, а выиграть, и совершенно в тех же отношениях, в каких рассчитывают выиграть англичане, устраивая замкнутую федерацию. Их доводы, весьма серьезные, как раз применимы к нашей стране; у нас ведь тоже есть все климаты, все почвы, все царства природы, все естественные области и угодья. У нас земледелие могло бы прокормить не только себя, но и горные промыслы, как последние могли бы удовлетворить все нужды земледелия. Лесной район мог бы снабжать лесом всю Россию и т. п.

Если страна – подобно России или Англии – достаточно обширна, то закрытие границ не только не понижает народного богатства, но повышает его. Замкнутость дает богатству регулирующий принцип, обыкновенно расстраиваемый внешней торговлей. Все организмы замкнуты, и только при этом условии возможно здоровье и полнота сил. Раз в самой стране тратится все, что в ней приобретается, получается круговорот сил, жизненное равновесие, как в девственном лесу, как в Китае, пока он был замкнут. Можно сказать даже, что, раз богатство тратится в своей стране, оно не тратится вовсе, а в общей сумме только накапливается. Поедаемый хлеб превращается в народную энергию, которая переходит в тысячи вещей, назначение которых оберегать эту энергию, усиливать ее. Это как в налаженном хозяйстве: скормленный овес не исчезает совсем, а превращается частью в мускулы скота и в новую работу, частью в навоз и новое плодородие. Замкнутые страны – если они культурно организованы – способны только богатеть. Беднеют лишь те государства, у которых есть коммерческая течь, у которых часть народного хозяйства непроизводительно уходит за границу. Раз мы не будем терпеть убытка на международном обмене, для нас столь невыгодном, пока мы торгуем сырьем, у нас будет закрыта та изнурительная фонтанель, которая старой экономической медициной почему-то считается целебной. Народ наш обеднел до теперешней столь опасной степени не потому, что работает мало, а потому, что работает слишком много и сверх сил и весь избыток его работы идет в пользу соседей. Энергия народная – вложенная в сырье, как пар из дырявого котла, – теряется напрасно, и для собственной работы ее уже не хватает. – Но если прекратится вывоз, – спросите вы, – то откуда мы возьмем средства платить проценты по внешним займам и самые займы? На какие деньги будем содержать посольства и военный флот в заграничных водах? На что будут существовать наши многочисленные путешественники и больные за границей? Раз необходимо выбрасывать из страны ежегодно сотни миллионов, нужно, чтобы они как-нибудь возвращались к нам. Вывоз решительно необходим, иначе все наше золото мгновенно и навсегда утечет за границу.

Ну да, – отвечу я, – вывоз решительно необходим при теперешних наших отношениях к Западу. Но ведь мы же и не собираемся сами прекращать хлебного вывоза. Речь идет лишь о том возможном случае, если нас принудят к такому закрытию. Сколько ни твердите, что вывоз необходим, но если его закроют для нас, то ведь придется волей-неволей искать какие-то выходы из этого затруднения. Замкнутость, если нам ее устроят соседи, потребует, конечно, национализации нашего государственного долга. Может быть, и с внешним долгом пришлось бы поступить так, как дважды в последнее столетие было поступлено с внутренним долгом, т. е. прибегли бы к девальвации, к понижению и капитальной суммы, и процентов по ней. Я отнюдь этой меры не рекомендую, но она практикуется. Замкнутость границ для туристов повела бы к развитию внутренних курортов и внутренних путешествий, к сокращению всех внешних трат до нормы золотого притока к нам из заграницы. Ведь и к нам тоже приезжают иностранцы, у нас проживают чужие посольства, к нам заходят иностранные суда. Некоторое возмещение заграничных расходов было бы возможно помимо ввоза и вывоза. Золото ушло бы за границу лишь в случае непрекращающегося ввоза, но он немыслим, если прекращен вывоз. Надо заметить, что в замкнутых государствах денежная система не требует обилия золота, и естественный прирост этого металла, добычей из земли, может быть, был бы достаточен для оплаты неторговых сношений между народами.

Я не хочу пускаться в догадки, я не уверен в возможности полного закрытия границ, как бы ни мечтали об этом англичане и немцы. Полная замкнутость – теоретическая идея, но известные приближения к ней допустимы и даже вероятны. Пусть нам удастся отстоять какие-нибудь мелкие рынки для сырья, – но сокращение вывоза даже наполовину может в корень изменить внутреннюю жизнь России. А подобное сокращение почти неизбежно. Я хочу сказать только, что пугаться этой беды нет причин. Столь мощный, стихийный организм, как народ, не только приспособится к новым условиям, но – как мне кажется – найдет их более легкими, более естественными для себя. На наших коммерческих сношениях с Европой лежит печать глубокого суеверия – будто они источник нашего богатства. Пора бы тщательно проверить это и подробно обсудить. Может быть, как я убежден, открылось бы, что эти торговые сношения – скорее источник нашей бедности, что, подобно тому как у всех отсталых и «патриархальных» народов, наша торговля с культурными соседями выгодна для соседей и разорительна для нас. Европа для России, мне кажется, то же, что деревенский кулак для своей деревни. Кулак обыкновенно энергичнее, смышленее, грамотнее крестьян, он тоже променивает им за их сырье – цивилизованные продукты: водку, ситцы, крендели, керосин, сахар и т. п. В миниатюре тут идет та же международная торговля, но рассмотрите ее результаты. Деревня, несомненно, нищает, входит – как и отсталые страны – в неоплатные долги, тогда как кулак строит себе каменный дом с железной крышей и заводит рысаков. Нельзя сказать, что деревня вовсе не нуждается в цивилизованных продуктах, но oни обходятся ей втрое дороже их действительной цены. И как бы ни нужны были деревне ситцы, крендели, сахар и т. п., все же нельзя сказать, что они безусловно необходимы. Исчезни кулак, деревня временно поскучала бы, – привычки менять трудно, а затем стала бы понемногу заменять недостающие товары самодельными: ситец – холстом, чай-сахар – квасом, водку – брагой и т. п. Ведь жила же когда-то, каких-нибудь пятьдесят-сто лет назад, не только деревня, но и дворянская усадьба средней руки «своим добром», сама себя одевала, кормила, поила и развлекала, и жили тогда в общем не хуже теперешнего. Сближение с Европой разорило Россию, разучило ее обслуживать свои нужды, лишило – как кулак деревню – экономической независимости. Правда, полвека назад сахар в деревне ценился чуть не на вес серебра, но зато мед был нипочем. Теперь апельсины почти дешевле яблок, но страшно то, что яблоки уже дороже апельсинов. Самые простые, когда-то почти ничего не стоящие продукты деревни – грибы, яблоки, молоко, масло, дичь, раки, орехи – сделались народу уже едва доступными. Они обираются начисто скупщиками и увозятся в «центры», «за границу». Мне кажется, лучше бы опять вернуться – хоть в некоторой степени – к старому порядку, то есть чтобы яблоки были снова дешевле апельсинов. Я думаю, счастье народное не в том, чтобы потреблять хоть плохие, но чужие товары, а в том, чтобы было достаточно доброкачественных своих. Вся Россия переоделась в кумач и ситцы, но холст был и крепче, и мог бы быть красивее этих тканей. За холст мужик платил природе своей работой, он получал этот товар не из пятых рук, как ситец, и не приплачивал за него ни деревенскому, ни городскому кулаку, ни фабриканту, ни плантатору хлопка, ни железным дорогам, ни складам и т. п. Беря непосредственно из земли, обрабатывая сам сырые материалы, мужик все накладные барыши, все «добавочные стоимости» оставляет в кармане. Природа не купец: она лихвы не требует и она навсегда останется самым дешевым поставщиком вещей. Прежде баба ткала холсты в зимние вечера и ночи, прежде каждому свободному получасу простой девчонки находилось дело: она садилась за прялку, за ткацкий стан. И вся семья была одета, и у каждой бабы были запасы полотна, кружев, полотенец, белья. Теперь у баб зимой уйма времени, они дуреют от скуки, но семья ходит оборванная. Купить ситцу, конечно, в тысячу раз легче, чем соткать холста, но на что купить? «Купиш уехал в Париж, а в кармане остался шиш», – говорит умная пословица. Именно «в Париж» уехал наш русский «купиш». Чтобы добыть двадцать копеек на покупку двух аршин коленкора, бабе приходится идти за двадцать верст с десятком яиц, терять целый рабочий день, чтобы продать их, тратить на ходьбу столько сил, сколько достаточно было бы для того, чтобы соткать, может быть, десять аршин той же ткани.

«Китайская стена»

Немножко замкнутости нам не помешало бы – вот моя мысль, которую прошу не преувеличивать, не придавать ей крайности. Я далек от того, чтобы проповедовать «китайскую стену» между народами, хотя – сказать в скобках – эту знаменитую «стену» вовсе не считаю такою глупостью, как это принято. Отгородиться от дурных соседей, от хищников вовсе не худо. Одно из двух – или существуют отдельные человеческие хозяйства, именуемые государствами, или их нет. Если они есть, то – как и маленькие хозяйства – они должны быть в известной степени замкнутыми, уравновешенными в самих себе, и нельзя допустить, чтобы одно большое имение жило на счет другого. Иметь «все свое» – это философский идеал, и он, мне кажется, пригоден и для отдельного человека, и для народа. Как бы ни казался выгодным торговый взаимообмен – требуется крайняя осторожность, чтобы не остаться в проигрыше, не променять дорогое на дешевое. Это вовсе не национальный эгоизм. Не признавайте, если хотите, наций, не признавайте государств, считайте весь род людской за одну семью, считайте необходимой полную свободу обмена, как между братьями. Но тогда откажитесь вовсе от торговли, – между «братьями» какая же возможна торговля? По-евангельски, имущие должны делиться с неимущими, вот и все. Если же обмен невозможен иной, кроме торгового, то я не хотел бы быть коммерческой жертвой даже родного брата. Если под предлогом «братства народов» Европа пушками заставляет Китай покупать опиум, если под предлогом просвещения России к нам ввозят тысячи сомнительных вещей, обходящихся втридорога, то такое «братство», такое «просвещение» должны быть строго проверены и, если это нужно, – отклонены. Ломоносов говорил, что не хотел бы быть дураком у самого Бога. И великому народу непристойно играть глупую роль – роль простака, на шее которого усаживаются более ловкие собратья. После обмана ближних всего позорнее быть самому обманутым. А в это глупое положение поставлен целый ряд народов. Кроме Индии, Китая и Египта просвещенные мореплаватели высасывают Испанию, Португалию, Грецию, отчасти Италию. Они же вместе с французами и австрийцами разорили Турцию, некогда столь богатую, убив своими фабрикатами ее народную промышленность. В значительной степени то же происходит и с Россией. Мы разоряемся от множества причин, но невыгодная связь наша с Западом – одна из главных.

Да, – но как же быть с братством человеческим? – спросите вы. – Как быть с всемирным единением, с прекрасной мечтой о том времени,

…когда народы, распри позабыв,

В великую семью соединятся?

Я позволю себе заметить, что некоторое материальное разъединение, может быть, лучше всего способствовало бы нравственному единству народов. Может быть, именно кипучий обмен товаров, причем каждая нация старается сорвать больше со своей соседки, доводит международные отношения до теперешней раздраженности. Вспомните знаменитые «интересы Англии» на всех точках земного шара. Будь Англия замкнутым государством, она не имела бы повода опозорить себя бесстыдными захватами. Целые реки человеческой крови в Америке, Африке, Азии и Австралии остались бы непролитыми. Если бы далекие народы не видали английских пароходов и броненосцев, они судили бы об Англии по ее литературе, философии, науке. Они уважали бы ее более, чем теперь, и, может быть, любили бы. Вслед за британскими интересами тянутся германские, подкрепляемые тоже «бронированным кулаком». Тысячи вещей, получаемых нами из Германии, ни на йоту не вызывают у нас братских к ней чувств, хотя прежде один Шиллер или Гете, Гегель или Моцарт совершали настоящие завоевания, роднили нас с Германией, как со вторым отечеством. Пока речь идет об идеалах, о красоте, истине, добре, пока идет обмен духовного богатства – мы друзья и братья, но стоит аграриям закричать о тарифе на хлеб, о запрещении ввоза гусей, как отношения наши портятся. Народы, мне кажется, чрезмерно и без всякой нужды погрязли в рынках друг друга, они торгуют слишком много и часто совершенной дрянью. Это вовсе не взаимопомощь, а взаимное развращение. Распаленная корысть расстраивает достойные отношения. Сильно расторговавшись, народы утрачивают благородный склад души, они обмещаниваются, жидовеют, начинают смотреть друг на друга не как на друзей или честных врагов, а как на коммерческую добычу. «Не обманешь – не продашь» – это девиз не только грубой торговли, но и самой тонкой. Обмен невозможен без обмана, вольного или невольного, – невозможен без известного гипноза соблазна, моды, подражания, без некоторого легкого помешательства покупателей. Если вспомнить, что три четверти вещей удовлетворяют тщеславию, а половина остальных – жадности, то психологическая близость обмана и обмена стала ясной. А на чем как не на заблуждении публики основана борьба рынков, биржевой ажиотаж, все эти банковские крахи и банкротства? Если все это – «единение», то не худо, если бы его было поменьше. Торговля в каком-то своем фазисе сближает народы, но теперь и без помощи караванов и ярмарок мы знаем друг о друге все нужное и даже знаем много лишнего. Торговля знакомит очень часто с тем, чему лучше бы оставаться неизвестным. Если бы путем торговли не распространились по земле: спирт, табак, опий, порох, соблазнительные книги, картины и предметы, – целые породы людей были бы сохранены, уцелели бы многие прекрасные миросозерцания и культуры, художественно слагавшиеся в некоторых замкнутых странах. Соединяя народы в области чувственной, торговля ослабляет идеальные отношения. Если мы любим до сих пор Испанию, Италию, Грецию, Голландию и т. п., то, может быть, потому лишь, что не торгуем с ними. Мы любим их платонически, за их красоту и гений. Когда-то наши деды так же увлекались Францией, Англией, Германией. Теперь наши чувства к последним странам остыли. Мы слишком связаны с ними материально. Мы безотчетно сознаем в лице этих народов кроме умственной еще какую-то иную силу, для нас опасную, – силу богатства, пускающего корни в нашу бедность и высасывающую из нее соки.

Когда к нам вторгаются иностранные капиталы, мы знаем, что не для нашей, а для своей выгоды они пришли в Россию и что вернутся они нагруженные нашим же добром. Но товар иностранный есть скрытая форма капитала – он всегда возвращается за границу обросший прибылью. Сознавая это, не следует слишком жалеть, если Россия окажется замкнутой. Немножко отдохнуть от иноземной корысти, немножко эмансипироваться от Европы нам не мешает.

На великой страже

Начало осени – затихает народный труд, подымается волна образованной жизни. Прострадав с неимоверными усилиями «страду» свою, крестьянин мечтает о зимнем отдыхе, мы же, образованное общество, именно теперь начинаем свою работу. «Густолиственных кленов аллеи», берега морей, ущелья гор – вся поэзия каникул и отпусков назади: начинается зимний серьезный труд. Осенний съезд интеллигенции в города похож на какую-то мобилизацию: одновременно и дружно начинают действовать школы, гимназии, университеты, академии, институты, курсы. Чиновники являются в свои канцелярии с новыми, на чистом воздухе надуманными проектами, с обновленною усидчивостью и подправленною печенью или желудком. Редакции журналов выпускают утолщенные и «украшенные именами» книжки. Открываются театры, лекции, концерты, выставки, салоны… На все это, даже на салонную болтовню, требуется много умственных сил. Даже театр, куда едут развлечься, – разве это не труд, если отнестись к нему серьезно? Высидеть четыре часа хорошей, хорошо разыгрываемой драмы – какое глубокое волнение для впечатлительного сердца, какое перерабатывание вновь и вновь своей души! Я не говорю о труде неизбежном и почти каторжном – посещении плохих театров, плохих концертов и лекций. Здесь потеря умственной энергии ничем не вознаградима.

Начало осени – образованное сословие, как актер перед выходом на сцену, невольно обдумывает свою роль – роль огромную в стране столь малограмотной и умственно темной. В будничной сутолоке просвещенный класс забывает свое призвание, а между тем оно полно ответственности безграничной, оно требует всего внимания, на какое мы способны. В океане времени государственный корабль наш движется среди опасностей, и мы – теперешнее образованное поколение – стоим на вахте. Простой народ живет в блаженном неведении, образованное общество есть его сила, предусматривающая и ведущая. Как живое тело вооружено в верхней части приборами – зрительными, обонятельными, слуховыми и др., народ жизнеспособный вооружен сословиями, которые должны видеть зорко, слышать отчетливо и различать даже отдаленный запах беды. Наше племя, поместившееся столь неудобно между Европой и Азией, на дороге великих нашествий, – особенно должно быть настороже. И с Запада, и с Востока на нас глядят народы сильные, старой, хорошо созревшей культуры. Они вооружены «до зубов», как говорят французы, не только орудиями истребления, но и движущею силою всякого оружия – знанием, против которого единственное средство – знание же, не менее утонченное. Кроме давлений дипломатических и военных, мы окружены мирным изнуряющим нас международным соперничеством. В обмене культурной энергии, промышленности и торговли баланс складывается не в нашу пользу, и здесь спасающее начало – ум и знание. Но враги и соперники не так страшны. Несравненно опаснее их для народа – сам народ, тою внутреннею враждою и внутренним соперничеством, которые, как трение в плохой машине, действуют разрушительнее внешних толчков. Установить согласие частей, их закономерное равновесие, уничтожить засоренность и грязь, мешающую ходу машины, – чья это задача, если не образованного общества? В сказочные времена Русь защищалась богатырскою дружиною. Помните чудную картину Васнецова – три богатыря на заставе, с каким напряженным вниманием они высматривают опасность. Особенно хорош старший богатырь, Илья Муромец, с седыми кудрями из-под шлема. Он похож лицом на Льва Толстого, который тоже, как богатырь, стоит теперь на страже нашего просвещения вместе с Достоевским и Тургеневым, стоит уже полвека, пережив свою дружину. Начиная со Святогора поэзии нашей, что залег вечным сном в Святых Горах, великие писатели отстаивали разум России. Интересно: что видит – на картине Васнецова – старый Илья Муромец, приложив к бровям руку с тяжелой палицей и всматриваясь в горизонт?

Упадок просвещения

Тихо отпраздновала Россия полстолетия богатырской литературной работы гр. Л.Н. Толстого. Какое счастье, что мы – и с нами все образованное человечество – слышим еще живой голос великого человека! Не из-за гроба, а из глубины бьющегося горячей кровью сердца раздается этот голос неподкупной совести и ясного, как солнечный день, сознания. Как будто чувствуя, что от него ждут слова в этот достопамятный год, Л.Н. Толстой написал еще весною несколько страничек, где подводит краткий итог человеческому просвещению за полвека. Итог, как вы помните, получается довольно неожиданный и грустный. Юбиляру говорят: вы – наша гордость, ваш юбилей – торжество нашего просвещения, пред вами склоняется весь образованный мир!.. – А он в ответ этому склоненному пред ним европейскому обществу: Какой вы образованный мир? Вы идете назад, вы дичаете, вы все больше погружаетесь «в самое безнадежное, довольное собой и потому неисправимое невежество».

Это обличение прямо библейское по своей суровости. Нет нужды, что оно появилось мимоходом, на семи страничках, в предисловии к одной хорошей книге. Как речь английского министра, сказанная где-нибудь за завтраком, – это маленькое «предисловие» выражает urbi et orbi действительный взгляд великого писателя на самый центральный факт европейской жизни.

«На моей памяти, – пишет Л.Н. Толстой, – за 50 лет совершилось поразительное понижение вкуса и здравого смысла читающей публики, и проследить это понижение можно по всем отраслям литературы». Родившийся в век Пушкина, Толстой указывает, как после Пушкина и Лермонтова поэтическая слава переходит постепенно к авторам все меньшего и меньшего таланта, пока в наше время не явились стихотворцы, «которые даже не знают, что такое поэзия и что значит то, что они пишут». Упадок вкуса и здравого смысла замечается не только в России, но и во всем свете. Так, английская проза «от великого Диккенса спускается сначала к Джорджу Элиоту, потом к Теккерею, от Теккерея к Троллопу, а потом уже начинается бесконечная фабрикация Киплингов, Голькенов, Ройдер Гагарт и пр.». То же в Америке: «После великой плеяды – Эмерсона, Торо, Лойеля, Уитиера и др. – вдруг все обрывается и являются прекрасные издания с прекрасными иллюстрациями и с рассказами и романами, которые невозможно читать по отсутствию в них всякого содержания». Одинаковый упадок чувствуется в философской литературе, где в конце века торжествует Ницше. Великий наш писатель выпукло подчеркивает «невежество образованной толпы» и объясняет его чрезмерным развитием книгопечатания. «Книгопечатание, – говорит он, – несомненно, полезное для больших малообразованных масс народа, в среде достаточных людей уже давно служит орудием распространения невежества, а не просвещения». Если в наше время «умному молодому человеку из народа, желающему образоваться, дать доступ ко всем книгам, журналам, газетам и предоставить его самому себе в выборе чтения, то все вероятия за то, что он в продолжение десяти лет, неустанно читая каждый день, будет читать все глупые и безнравственные книги. Попасть ему на хорошую книгу так же маловероятно, как найти замеченную горошину в мере гороха». На ходячий взгляд печать есть самое могучее орудие просвещения, и мы, журналисты, готовимся шумно отпраздновать 200-летие со дня издания у нас первой газетки, – а величайший из авторов наших заявляет, что книгопечатание убивает мысль. «По мере все большего и большего распространения газет, журналов и книг, вообще книгопечатания, – говорит он, – все ниже и ниже спускается уровень достоинства печатаемого и все больше и больше погружается большая масса так называемой образованной публики в самое безнадежное, довольное собой и потому неисправимое невежество». В конце концов Л.Н. Толстой считает возможным ставить вопрос даже об окончательной гибели «последних проблесков просвещения в нашем так называемом образованном европейском обществе», считает возможным предсказать эту гибель в том случае, если не придет достаточно авторитетная, бескорыстная и беспартийная критика, которая решала бы: что читать?

Так вот к какому грустному выводу пришел великий писатель за полстолетия своей кипучей работы. Конечно, ни один юбиляр на свете не говорил восторженной толпе столь откровенной правды. В эту правду нужно долго вдумываться, чтобы согласиться с нею, до такой степени она кажется преувеличенной. Желая спорить с Толстым, «так называемое образованное европейское общество» могло бы возразить, что при всем упадке вкуса и здравого смысла оно все-таки оценило то, что бесспорно хорошо в литературе, например Льва Толстого. Таланты гораздо меньшей величины все-таки замечены и в лице некоторых превознесены скорее выше меры. Вспомним, что в веке Пушкина очень многие ставили Кукольника и Марлинского выше Пушкина; было бы странно, если бы в наше время не встречались люди с дурным вкусом. Правда, теперь пользуются известностью и не крупные поэты, но где же живые Пушкины и Лермонтовы, в сиянии которых исчезал бы легион стихотворцев? Нет солнца, и естественно становятся заметными звезды. Не потому английская литература упала от Диккенса до Гагарта, что упал вкус и здравый смысл англичан, а просто потому, что Диккенсы не рождаются каждый день. Та среда, где вырос великий Диккенс, и то чтение, на котором он воспитан, далеко не были образцовыми: в миллионе случаев та же среда и то же чтение не выдвинули даже Киплинга. Великие таланты, образцы здравого смысла, рождаются по каким-то своим законам; книгопечатание не могло остановить их появления, так как и у нас, и в Европе огромное большинство народа почти ничего не читает. Наконец, самое чтение плохих книг и газет – вовсе не настолько влиятельно, чтобы отнять здравый смысл, если он у читателя есть. Ведь и в старину, – если не было теперешнего обилия газет, как теперь, то было не меньшее обилие глупых людей, разговор с которыми не выше газетного чтения. Книгопечатание наполняет книжный рынок дрянью, но, подобно дурной провизии, эта дрянь не обязательная для покупателя. Покупают книгу вовсе не без разбора, и если по ошибке покупают плохую книгу, обыкновенно не читают ее. Если же плохая книга нравится, то это признак, что в каком-то отношении она хороша и что лучшая книга в данном случае была бы, может быть, бесполезна. Великие книги всем доступны, они дешевле плохих сочинений, если же мало читаются, то потому лишь, что для среднего человека они просто неинтересны. В тех грамотных слоях, где не читают газет и журналов, одинаково не читают и великих авторов. Добросовестная критика нужна, но едва ли она в состоянии заставить глупых людей читать умные книги и едва ли из такого чтения вышел бы толк. Людям свойственно полагаться на свой вкус; кто со вкусом – читает хороших авторов, огромное же большинство предпочитает им газетный, подножный корм. Народ вовсе не так беспомощен в хаосе книг. Кроме собственного чутья, грамотного человека руководит если не критика, то репутация автора. Разве теперешнему грамотному народу нужно указывать на Толстого, Тургенева, Достоевского, Гоголя, Лермонтова, Пушкина? Разве не всем полуобразованным людям известно о существовании Диккенса или Эмерсона? Великие авторы внутренно доступны лишь исключительному кругу, и кому из читателей свойственно высокое образование, тот и образовывается по типу великих душ. Большинству же это несвойственно, и уж с этим ничего не поделаешь.

Официальный приговор

Так хочется спорить против слишком горькой правды Л.Н. Толстого. Однако – внутренно чувствуешь, что это все-таки правда, что вкус публики действительно падает и что бумажный потоп каким-то образом повинен в этом падении. Может быть, не по приведенным, а по другим, более глубоким основаниям, скрытым в мысли великого писателя, он и на этот раз прав. Мне кажется, если бы Толстой сказал просто, без всяких доказательств, что он замечает упадок вкуса в обществе, то его мнение имело бы огромную важность, – и, пожалуй, оно было бы еще убедительнее, чем обставленное доказательствами. Ведь точные доводы здесь невозможны, как в оценке, например, аромата или цветового оттенка. Нам приходится верить художнику и мудрецу, просто предполагая его вкус более чистым, чем наш собственный. Но чем меньше рассуждаешь, тем ярче сознаешь, что образованность в нашем обществе идет действительно на убыль, что, ширясь в количестве, она теряет что-то в качестве. Несомненно, что пылкое одушевление начала XIX века остыло, уровень философской и художественной литературы понизился, что интеллигенция сделалась менее интеллигентной. Пусть университеты множатся, пусть программы образования растут, пусть печатное наводнение проникает во все поры общества – вопреки всему этому или отчасти вследствие этого общий тон жизни делается все менее духовным.

Если судить о количестве выдаваемых дипломов, то образованность наша растет широко, но что такое диплом? Это кредитная бумага, действительная цена которой загадочна. Подобно многим бумажным ценностям, диплом свидетельствует часто о богатстве, которое должно бы быть и которого, увы, уже нет. Диплом есть обязательство, на котором основаны права; последние бесспорны, но кто проверяет самое наличие знаний? Вы скажете – жизнь, но жизнь есть большая ложь и свидетель совсем неверный. В минуту искренности образованное общество наше кается в своих грехах. Инженеры без слов признаются, что их постройки плохи, доктора – вроде г. Вересаева – вопят о своем невежестве и даже прямо неспособности что-нибудь точно видеть в темной пропасти своей науки. Недавно самое образованное из наших ведомств сделало серьезную попытку проверить свое умственное богатство, исследовать, насколько образованна самая живая часть интеллигенции – молодые юристы. Опытным судебным деятелям было предложено дать отзыв о дипломированной молодежи, и отзыв получился очень грустный. Он в статье В. Д. Дерюжинского приведен в официальном журнале и, значит, представляет своего рода документ, вроде аттестата зрелости. «Неуменье окончивших курс студентов-юристов правильно и свободно выражаться и писать по-русски доходит у некоторых из них до степени прискорбной малограмотности, – говорит отзыв. – Абсолютное незнание новых языков затрудняет ознакомление с иностранным юридическим опытом, скудность сведений в области наук и литературы, необходимых каждому образованному человеку, а следовательно, и образованному юристу, ставят молодого профессионала в самое неловкое и беспомощное положение» и проч. Отзыв этот тем серьезнее, что подкрепляется мнением министра юстиции. Говоря о необходимости для юриста широкого и разностороннего образования, Н. В. Муравьев говорит: «Между тем оканчивающие в настоящее время высшие учебные заведения молодые люди в большинстве случаев не выносят из них в практическую жизнь привычки ни к серьезному чтению, ни к отвлеченному логическому мышлению, ни какой-либо самостоятельной работе». Необразованность доходит до того, что молодые юристы «очень часто», по словам министра, не умеют различить понятия, как «кража», «разбой», «грабеж». «Многие не знают разницы между Полным Собранием Законов, Сводом Законов и Собранием Узаконений, еще больше лиц, незнакомых с содержанием Свода» и проч.

Вот каковы у нас многие молодые юристы, а между тем они получили торжественные удостоверения за огромною государственною печатью в том, что они знатоки права. Так как юристы составляют более 43 % всего состава университетских слушателей, то именно они и дают молодой интеллигенции нашей свой тон и цвет. Они по общей образованности своей нисколько не ниже докторов, инженеров, лесников и т. п. – скорее выше. Изучая юстицию, которая есть прикладная справедливость, – юристы должны знакомиться с природою человеческой души, с психологией, этикой, эстетикой, религией, философией, историей мысли, с кругом наук гуманитарных, которые, в отличие от технического специализма, всегда признавались образованностью по преимуществу. Если же и юристы обнаруживают признаки «прискорбной малограмотности», то это, вероятно, явление не только этой профессии, и тем более оно печально. Мне приходилось встречаться с некоторыми старыми судебными деятелями – они, напротив, удивляют своею утонченной и широкой образованностью. Старая юстиция выдвинула не только ряд блестящих талантов и замечательных ученых, но и людей, которые могли бы считаться носителями европейского просвещения. Каким же образом поколение, столь богатое умственными силами, так быстро сменяется полуневежественною молодежью? Не прав ли Л.Н. Толстой, – хочется сказать, – не более ли он прав, чем предполагает сам, т. е. «упадок вкуса и здравого смысла» не охватывает ли в большей или меньшей степени не только философию и литературу, но и весь круг жизни нашего образованного общества?

Пора об этом подумать

Если есть хоть часть правды в этом ужасном открытии, то русскому обществу следует подумать о нем серьезно. Что если в самом деле мы вместо умственного прогресса да идем назад, сами того не подозревая? Что если накануне всеобщей народной грамотности мы в то же время накануне интеллигентного банкротства? Что если нас ожидает та самая, насыщенная книжными внушениями спячка, в которую погружен Восток? Есть у нас множество благородных мечтателей, которые думают, что дайте народу грамотность – и прогресс обеспечен. Но китайцы, корейцы, даже наши среднеазиатские туземцы – все они поголовно грамотны – и далеко ли, спрашивается, они ушли со своею грамотностью? В корейских деревнях, как рассказывают, любимое занятие жителей – литературные споры, бесконечный разбор старинных текстов. Тем же литературным крохоборством, комментаторством, компиляцией отличается китайская, арабская, еврейская и вообще восточная образованность: она всем обильна, кроме хорошего вкуса и здравого смысла. Азиатская интеллигенция уже многие века как-то странно остановилась в своем развитии, захирела, и природный гений этих замечательных народов не в силах сбросить с себя злые чары. У индусов, китайцев, персов, арабов сохранились памятники, свидетельствующие о когда-то бывшей роскошной умственной свежести, о почти недосягаемом теперь парении мысли. У всех был золотой век и у всех сменился непостижимо печальным упадком. Отчего это? И не страшна ли уже одна мысль, что и нас может постичь та же участь?

Упадок просвещения, мне кажется, зависит от множества причин, и, между прочим, от все растущей населенности. Образованная жизнь завязывается обыкновенно в кругу аристократии, в касте жрецов или свободных граждан. Замкнутый богатый класс создает культуру ума и вкуса, как земледельцы создают огородную культуру. При падении аристократии совершается то же, что происходит при снятии огородной изгороди: дикая природа постепенно вытесняет культурную. Предоставленные самим себе, без крайне тщательного ухода, овощи и фрукты очень быстро возвращаются к первичному типу. Демократия, конечно, жадно стремится к знанию, но с корыстной целью, и потому истинное просвещение ей несвойственно. Из народа, конечно, выходят великие люди, но это прирожденные аристократы, и они в природе большая редкость. Подавляющее большинство народное не может – просто по недосугу – выработать такую драгоценность, как умственный вкус, и по той же причине не в состоянии усвоить себе и чужого утонченного вкуса. Тут своего рода Мальтусов закон: просвещение никогда не может поспеть за населением. У нас ежегодно оканчивают свое образование едва ли более десяти тысяч человек, между тем в государстве каждый год нарождается от 1^1/2 до 2 миллионов душ. Если сейчас люди образованные составляют, скажем, одну сотую народной массы, то с каждым десятилетием этот процент уменьшается. Одна сотая постепенно тает до одной тысячной, одной миллионной и т. д. При замкнутой аристократии это не имело значения – народ мог размножаться сколько угодно, он не выходил из темноты. Просвещенное общество лежало на поверхности нации, как слой масла на воде. Теперь же все перемешалось; демократия поднимается до вершин общества и несет всюду свои вкусы. И ход жизни, и христианство требует равенства, но равенство понижает совершенство. Книгопечатание создает из умственной деятельности толпы общую атмосферу, где индивидуальная мысль гаснет. Свободная и творческая в кругу избранных, мысль подвергается жестокому рабству в толпе и на века кристаллизуется в общенародные формы. Китай, мне кажется, был умственно задавлен чрезмерным ростом своего населения, которое, поднимаясь, затопило, наконец, свою интеллигенцию. Нам и всей Европе предстоит, может быть, та же участь, та же китайская неподвижность, если не будет найдено какое-нибудь средство, спасающее от общего гипноза. Китаизм в сущности есть не что иное, как торжество народности – все равно, монгольской или американской, потому что всякая демократия, как масса, по природе своей инертна. Умственное варварство совершенно совместимо с прогрессом техники, с граммофонами и моторами, и сознание того, что мы идем к этому варварству, давно тревожит чуткие умы в Европе. La vulgarité prévaudra – говорил Мишле, и упадок идеализма в Европе подтверждает это пророчество. С тех пор как свет стоит, все истинно изящное, утонченное, глубокое вырабатывается вне толпы, в тишине и замкнутости; только уединенные группы людей делаются культурными и только обособленный народ принимает до глубин своих благородный облик. Новая эпоха раздробила всю межклеточную ткань общества, и теперь устанавливается общая огромная глухонемая жизнь толпы, внешне просвещенной, внутренно лишенной «вкуса и здравого смысла». Вот что вырисовывается во мгле будущего. Правда это или нет?

Начиная свою зимнюю утомительную работу, наше образованное общество имеет повод подумать и о самом себе. Все ли благополучно в области самого драгоценного нашего интереса – умственного развития? Поддерживается ли на должной высоте именно та способность, которая выдвинула просвещенный класс к господству над народом и которая составляет единственное право на это господство? Так называемые интеллигентные профессии – служба, наука, искусство, литература могут выполняться и людьми высокого развития, и людьми почти совсем невежественными. В первом случае это будет горение яркое, орошающее жизнь народную потоками живого света, во втором – это будет тление, дымное и смрадное, которое к народной темноте прибавляет еще искусственный мрак. Университеты и профессора есть и на Востоке, они не спасают от одичания. Обществу нельзя успокаивать себя тем, что у нас есть по положению кое-какие ученые, кое-какие литераторы, посредственные чиновники… «Кое-что» в области умственной хуже, чем ничто. Полуистина есть всегда ошибка, полупросвещение есть всегда невежество, полуразвитие – бессилие, которое непременно скажется на судьбе народной. Столь огромный, добрый и даровитый народ, каков наш, принося безмерные жертвы, чтобы содержать культуру, которою он так мало пользуется, – народ имеет право требовать от образованного круга, чтобы он был действительно образованным, чтобы благородство духа, вкус и здравый смысл поддерживались бы неизменно на той высоте, какая доказана, как возможная. Как столб света перед скинией в пустыне, умственная сила интеллигенции есть свет ведущий, и затмение его есть народная опасность.

Сила веры

Древние думали, что спасение людей в истинной вере. Просыпаясь из варварского быта, благороднейшие из народов с необычайной ревностью заботились о чистоте веры. Когда читаешь Пророков, Деяния, Коран, поражает тогдашнее мучительное отстаивание «правой» веры, до готовности умереть за нее. Казалось бы, неужели это так важно – истинная, или не совсем истинная вера, или вовсе ложная? Что такое вера и зачем вообще вера?

В последние десятилетия, мне кажется, дано научное объяснение веры, т. е. необходимости ее истинности и чистоты. Древние в страстном стремлении к правоверию вовсе не ошибались. Живое и свежее чутье их не напрасно побуждало во что бы то ни стало освобождаться от кошмара ложных вер и добиваться сознания ясного как небо и, как небо, проникнутого бесконечностью и единством. Недавно открыта сила таинственная и необъяснимая, известная в глубочайшей древности, но затем долго отрицавшаяся и забытая. Это – внушение. Ученые долго смотрели на рассказы об этой силе, как на дикое суеверие, но когда заглянули серьезно в эту область, им открылся мир удивительный и ужасный, мир волшебный и в то же время доступный опыту. Полуголый индус, окруженный толпой из трехсот европейцев, людей образованных и скептиков, махнув палочкой и пробормотав что-то, заставляет спускаться с неба мальчика. Он тут же на глазах публики обезглавливает его, режет на части и затем снова заставляет члены срастись. На глазах публики мальчик снова подымается на небо. Все триста зрителей с величайшею реальностью видят это явление. Мальчик совсем живой, во всей телесности жизни, как безусловно кажутся телесными все эти змеи, мгновенно вырастающие пальмы, мгновенно или постепенно появляющиеся чудовища и драконы. Толпа европейских скептиков дрожит от страха, и только фотографический аппарат, наведенный на индуса, убеждает, что ничего нет, кроме полуголого индуса со скрещенными на груди руками. Несколько заклинаний – и волшебство исчезло. Менее яркие чудеса проделываются и в европейских клиниках. Профессор перед большой аудиторией наливает на губку немного воды и говорит: «Какой странный запах! Пожалуйста, поднимите руки, когда дойдет до вас этот противный запах!» И через несколько минут, начиная с передних рядов, руки поднимаются у всей залы, и некоторым делается дурно от резкого запаха. Профессор смотрит в окно и говорит: «Посмотрите, какое побоище на улице! Боже мой, кровь!» И множество нормальных, здоровых взрослых людей явственно видят на улице свалку, следят со страхом и состраданием за всеми сценами ее в то самое время, как на улице полная тишина и нет ни одного человека.

Прочтите ученые книги о гипнозе – примеры внушений бесчисленны и поразительны. Но, значит, внушение не шутка, и не все равно, внушают ли вам истину или ложь. Если загадочной силой можно заставить отдельного человека или толпу видеть несуществующие вещи или не видеть существующих, если можно заставить людей проделать самые нелепые поступки, если можно повергать их в бессознательное состояние, излечивать прикосновением тяжкие болезни или вызывать глубокие раны на теле, если можно вызывать восторг или смертельное уныние, благородную или злую волю, порок или добродетель, если можно заставить человека сознавать себя херувимом или четвероногим животным, если можно так безжалостно играть душой человеческой, то вовсе не все равно, какое внушение на вас найдет, какая «вера».

Доказано, что между нормальными людьми около тридцати на сто подвергаются искусственному гипнозу. Но кроме искусственных есть еще внушения естественные, стихийные, которым подчинены более или менее все. У Тарда, Сигеле, Ферри, Гарофало и у других авторов, изучавших психологию толпы, вы найдете страшные примеры безумия, охватывающего толпу, примеры неодолимых пристрастий, примеры машинальных подвигов и таких же преступлений, совершаемых силой внушения. «Когда, – говорит Сигеле, – перед судом появляется несколько человек, задержанных в толпе, судьи уверены, что перед ними находятся люди, добровольно попавшие на скамью подсудимых, между тем они не более как потерпевшие кораблекрушение от психологической бури, которая увлекла обвиняемых без их ведома». Но заразительны не только бурные движения, а и мирные. Мертвое затишье Востока столь же неодолимо, как и ураган американской жизни. Попробуйте сопротивляться такой мирной вещи, как галстук, если «все» его носят. Мода тиранизирует и образованные классы общества, и народ. Покойный Золя не мог жить иначе, как по моде своего времени, и какой-нибудь папуас просверливает себе нос и губы, чтобы удовлетворить моде. Мировой закон подражания, разъясненный Тардом, есть не что иное, как внушение, своего рода вера, для масс совершенно неодолимая. Мы все и каждый миг гипнотизируем друг друга, и самые сознательные наши поступки не свободны от тех или иных действующих в обществе внушений. Если все это так, какая огромная ответственность для совестливого человека! Если каждая мысль наша, каждый поступок обладают заразительностью, если они, как круги от камня, брошенного в воду, передаются во все стороны на бесконечное расстояние, то какую язву представляет из себя дурной человек и как далеко идет отрава его души! Подобно тому как любовь и разум создают в людях жизнетворные внушения, веру истинную, – все жестокое, грубое, надменное, корыстное, чувственное, все злое непрерывно соединяется в ткань общего безумия, в веру ложную.

Ясно, что и отдельному человеку, и народам, и всему человечеству следует из всех сил бороться с мрачными внушениями, следует вызывать из недр своего духа, из Вечного Источника жизни, веру светлую и благую.

Обмен внушений

Нет сомнения, что народ внушает образованному обществу свои настроения, как и образованное общество народу. То, что называется духом нации, темперамент, вековые привычки культа и бытовых особенностей, – все это есть внушение простонародное, до такой степени сильное, что от него не свободны самые далекие от народа аристократы. Помните, в «Войне и Мире», как, охваченная восторгом, «застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого», когда дядя ее заиграл «По улице мостовой», и как она безотчетно пошла в пляс. «Где, как, – говорит Толстой, – когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châlè давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка». Народ внушает образованному обществу свою душу, психологию основных настроений – веры, поэзии и мысли. Но народ заражает верхние классы и грубостью своею, и суевериями, и жестокостью простого быта. В прежние годы мне случалось наблюдать нравы блестящей военной молодежи. Я был поражен царившею среди нее модой на сквернословие и кулачную расправу. После каждой большой войны нравы общества грубеют. Военные среди солдат, как и помещики, близко стоящие к народу, заметно омужичиваются. До чего трудно бороться со стихийным внушением, показывает длинный ряд людей хорошего круга, кончивших университеты и в качестве чиновников попавших под суд за кулачную расправу с крестьянами. Одно из грустных внушений со стороны народа – это переживаемая образованным обществом глубокая тоска в годы бедствий. Я знаю примеры ничем не объяснимой тревоги, душевной боли среди людей, лично обеспеченных в годы неурожаев. Уныние народное, несомненно, заражает интеллигенцию и обессиливает ее, как наоборот: подъем народного счастья безотчетно передается и верхним слоям.

Народ внушает не только кровным русским барам русскую душу, но даже инородцам, если они долго живут среди русских. Множество немцев быстро русеют в России. Наоборот, образованное общество русское европеизирует народ, передавая ему культурные внушения западной трехсотмиллионной человеческой группы. Как сила притяжения, сила внушения прямо пропорциональна массам. Народ через посредство высших классов подражает Европе и пересоздает себя по ее образу и подобию. Пока Россия была замкнута, русская аристократия была выражением лучших свойств народных, но уже до такой степени, что народу нечему было подражать. Боярин был тот же мужик, только побогаче. В миросозерцании, нравах, умственном развитии, религии, быте, во всем боярин был то же, что мужик, и именно в силу этого наша старая аристократия потеряла способность внушать. Народу приходилось в лице господ подражать самому себе, т. е. оставаться без движения. Этим объясняется кипучая страстность, с какою сначала высшие классы, потом и средние ринулись к европейской культуре. При жажде неудовлетворенного внушения чужое худшее кажется лучше своего превосходного. Перенимаются часто смешные моды и странные, иногда вредные обычаи. «Хоть гирше, да инше» – говорят южане, выражая присущую природе человека потребность новизны.

В самой Европе богатые классы подражают обыкновенно заграничной моде. В XV веке на Западе царствовал испанский вкус, затем итальянский, затем французский и теперь английский, причем сами англичане подражают или старофранцузским, или новонемецким модам. Простой народ, прикасающийся к загранице через свою аристократию и буржуазию, непосредственно подражает этим последним. Способность принимать внушения до такой степени сильна, что превращается в потребность и даже в порок. Чисто с детскою впечатлительностью и чистосердечием простой народ подражает «взрослым» классам, перенимая от них, как дети, не только добрые, но и самые низкие внушения, Как живут, одеваются, ездят, что делают, что говорят и думают «господа» – все это становится неписаным, но как бы священным законом для миллионов бедняков, все это считается образцом настоящей жизни, настоящего человека. Нередко народы, подражая в роскоши своей аристократии, доходили до последнего разорения. Чтобы приобрести заграничные ткани, утварь, лакомства, вина, машины, украшения, аристократия вычерпывала все свои средства и заставляла народ вычерпывать свои. Но кроме внешних, материальных, есть еще более губительные внушения – умственные, наития ложных взглядов, которые опутывают душу народную, как хищные лианы ствол дерева, и душат ее. Есть множество ученых суеверий, идущих сверху вниз: может быть, и все суеверия – ученые, т. е. они были когда-нибудь заимствованы народом от тех, кому народ верил и кого чтил. Возможно, что и та грубость, которою теперь заражаются аристократы от народа, есть внушение феодальных времен. Чтобы удержать мирную массу в повиновении, древним рабовладельцам приходилось в течение долгих веков применять жестокие меры, и эта жестокость отпечаталась на народном характере, по природе кротком. Ясно, какая нравственная ответственность лежит на образованном обществе. Каждая ошибка здесь глубоко печальна, так как она делается общей. Особенно бедственны ошибки в основных вопросах души человеческой: что такое Бог и что такое человек. Если аристократия выработает представление о Боге как и Благом Отце, то эта мысль, передаваясь концентрическими волнами в океан народный, понесет с собою неисчислимо-прекрасные последствия. Если же мысль о Боге темна и напоена страхом, как у некоторых племен, или загромождена пустыми сказками, то миллионы людей лишаются благодатного орошения света, какой дает здесь истина. Если высшие классы смотрят на человека, как на существо священное, оберегаемое нашей любовью и совестью, то и весь народ проникается благородством и благоволением. Наоборот, если образованное общество не уважает личности человеческой, во всей массе народной устанавливаются нравы грубые и самое темное бесправие. Простой народ, как медиум, слепо повторяет мысли и жесты своих внушителей. От внушения истинной веры начинается жизнь истинная, т. е. в существе своем блаженная. От внушений ложных начинается жизнь безумная, полная страданий.

Смертельное начало

Внушением, как доказывает опыт, не только можно измучить человека, но даже убить его. Преступника, обреченного на смертную казнь, сажали с завязанными глазами в ванну, говорили, что ему вскроют вены, и слегка царапали кожу. Он умирал от убеждения, что истекает кровью, не пролив ее ни капли. И человека, и целый народ можно довести до гибели каким-нибудь вредным внушением, например убеждая, что народ бессилен, что он ничтожен, что он достоин презрения, что от самой природы он существо низшее. Как ни противна здравому смыслу, как ни очевидна ложь, она постепенно овладевает людьми, как истина, и сообразно с ней начинает перерождаться и сама природа человека. Народ, убежденный в своем ничтожестве, безотчетно старается оправдать это убеждение и в самом деле делается ничтожным. Так гибнут слишком долго порабощенные народы. Даже и временное порабощение вносит в дух народа тяжкие увечья. Под гнетом ужасной веры в свое бессилие он делается и действительно бессильным.

Часто говорят: «Духа не угашайте». Следует выяснить себе всю глубину этого завета. Возьмите страну в сто миллионов жителей. Жизнь ее – есть ежедневная работа ста миллионов голов и ста миллионов пар рук, которых производительность всецело зависит от таинственного начала – души. Известно, с какой кипучей энергией человек работает, когда труд ему «по душе». Народ должен быть сильным, веселым, довольным, чтобы иметь мужество нести тяжелый труд изо дня в день, до скончания века. Чтобы одолеть препятствия, народ должен сознавать себя выше всяких препятствий, он должен верить в свою непобедимость, в богатырскую свою силу. На заре истории, как древний Микула Селянинович, народ был склонен чувствовать себя величайшим, какое есть на земле, могуществом: только мужик поднимал «земную тягу». Но с развитием общественности является другое самочувствие, другие внушения, зависящия от склада общества. Возьмите как два крайних типа жизни – Европу и Азию. В Европе каждый фермер владетельная особа; на своих шести десятинах он свободен, как царь, и труд его, зависящий от его лишь воли, принимает оттенок царственный. Кругом такие же независимые соседи, и каждый глядит друг на друга, как старые аристократы, как на существо почтенное. Самое звание «человек» начинает считаться как достоинство, как почти священный сан, которому приурочены права благородства. Теперешние крестьяне на Западе и буржуа, сами того не замечая, переняли от феодальной аристократии, некогда многочисленной, высокое представление о человеке их среды, а энергия, направленная только на природу, поддерживает это гордое самочувствие. Гражданин в Европе по своим правам тот же аристократ; революции не принизили права дворянства, а лишь подняли права народа, сделав прежние привилегии достоянием общим. Отсюда возникает прекрасное внушение, которым на Западе звучит самое слово «гражданин». Это непрерывное внушение древних рыцарских добродетелей – достоинства, мужества, чувства чести, сознание долга, которому хочется служить без страха и без упрека. Звание «гражданин» не только разрешает, но как бы подсказывает инициативу для всевозможных законных деятельностей и дает стойкость выдержать каждую из них до конца. Воспитанный в уважении к себе, обвеянный уважением ближних, человек в Европе не напрасно считает себя силою: за ним стихийная поддержка всей родной земли, где он хозяин, а не слуга. Не то в Азии, где эксплуатируется не столько природа, сколько человек, где культура основана или на сословном, или на государственном порабощении масс. Здесь бесправие народное, раз установившись, начинает действовать таким же стихийным внушением, как гражданская свобода на Западе, только в обратную сторону. Там оно поднимает дух человека, здесь – гнетет его.

Господствующие сословия представить себе не могут ощущения простого крестьянина, ограниченного в правах. Миллионы таких же точно существ, как мы, столь же впечатлительных, мечтательных, способных глубоко огорчаться, просыпаясь к жизни под солнцем, видят себя в каком-то безвыходном презрении со стороны высших классов. Каждый из народа на Востоке знает, что он мужик и что слово мужик – бранное или по крайней мере унизительное для тех, кто считаются лучшими людьми, «господами». Звание «крестьянин» не общее, хотя и принадлежит громадному большинству нации; по закону оно самое низкое, и целый ряд ступеней отделяет его от тех, кто считает себя «благородными». Даже у нас в России: хотя уже не употребляется, но все еще не выкинуто из закона слово «подлое» в применении к низшему состоянию. Когда-то это слово имело иное значение («низкий»), но в течение веков презрение, с ним сопряженное, наросло в новый, совсем позорный смысл. Материальные отличия постепенно переносятся и на нравственную природу. Человек, принадлежащий к не «благородному» сословию, как будто и нравственно неблагороден, как будто преступен со дня зачатия и даже во всей породе своей от начала мира. Крестьянин знает, что в силу этого неблагородства он ограничен в некоторых государственных и бытовых правах. Он, может быть, не знает, что по кодексу чести «благородный» не смеет даже драться с ним равным оружием, но хорошо чувствует стихийное пренебрежение к нему «господ», просвечивающее в обращении, манерах, жестах, в привычке повелевать. Мужик видит, что зоологически он ничуть не хуже иного интеллигента, – иной раз даже лучше – сильнее, красивее, породистее, но общественно он всегда и неизменно хуже. Презрения не скроешь никакою вежливостью, ни даже состраданием. Нужно иметь очень сильный философский ум, чтобы не чувствовать никакого пренебрежения к мужику, хотя бы едва уловимого. Едва уловимое ведь всего заметнее и всего оскорбительнее. Образованным людям приходится много бороться со стихийным внушением, чтобы придавать словам языка не общепринятый смысл, а свой собственный.

Всего ужаснее, что презрение к народу передается самому народу. Никто так не презирает «мужичество», как только что отошедшие от народа разночинцы, само же крестьянство только потому не презирает своего звания, что презренность его считает слишком бесспорной, вроде прирожденного уродства, с которым свыкаешься. Внушение это ложное, с христианской точки зрения оно безнравственно, но оно действует неодолимо и крайне вредно. В Индии, где раса та же арийская, внушение сословного неравенства развилось до степени инстинкта, прямо гибельного и для высших, и для низших каст. Там дело доходит до того, что не только брамин боится прикоснуться к судре, но и сам судра трепещет этого прикосновения – в ужасе, как бы не осквернить собою высшее существо. Для человека одной из низших каст, на которые разбиты судры, «дважды рожденный» (брамин или тхакур) есть как бы живая икона: на него можно молиться лишь издалека. Поразительнее всего, что, несмотря на расовое смешение, замкнутость каст все росла, и ее не могли разбить ни буддизм, ни ислам, ни даже христианство: христиане-индусы все еще с мертвым упорством держатся своих сословных отличий. Вот до какой степени социальное внушение всемогуще, – оно в конце концов превращается в хронический гипноз, в сумасшествие. На индусах ярко видно, какой погром вносит в жизнь презрение к народу высших классов. Страдают обе стороны. Чувствуя себя существом высшим, брамин толкается этим внушением в манию величия, а судра – в манию уничтожения. Первый плохо работает, подобно древней европейской аристократии, презирая всякий труд, – судра же не в состоянии работать как человек свободный. Он – под гипнозом своего ничтожества – становится и внутренне рабом; творчество же невозможно без свободы. В этих условиях человеческая энергия вырождается в окоченевшую ремесленность, что мы и видим на Востоке. Внушенное народу презрение к самому себе обеспложивает самые таинственные родники духа. Тут в самой глубокой области, где завязывается корень сознания, человек как бы отравлен, и весь расцвет его духа получается вялый и бледный.

Громадный и древний народ гибнет от безумного внушения, от ложной веры. Люди те же, физически красивые, сильные, плодовитые, но психически они как-то странно обезличены, их души скомканы, как у китаянок ноги, и вот среди всей роскоши природы около трехсот миллионов благородных арийцев оказываются обреченными на рабство и голодную смерть.

Восстановление человека

В старой Европе от времени до времени возникало подобное же неравенство, но оно не могло сделаться окончательной народной верой. Одаренное существо, смелое и ясное, от времени до времени просыпалось в европейце, сбрасывая общественное наваждение. Два гордых сознания – римское «civis romanus sum» и иудейское «мы избранный народ Божий», сочетавшись вместе, выдвинули мысль о царстве Божием, где все равны, где нет ни иудея, ни эллина, где все дети одного великого Отца. На христианстве мы видим, до какой степени благодетелен переход от ложных внушений к истинной вере: это возвращение в солнечный мир из подземного лабиринта. Совсем было похороненный в национальном и сословном неравенстве, в гипнозе презрения к человеку, дух человеческий как бы воскрес. Трудно себе представить и оценить блаженство, какое испытывали, судя по Деяниям, первые христиане. И главное очарование новой жизни было в том, что «все имели одно сердце и одну душу», все почувствовали себя братьями, родными, равными, детьми благого Отца. Рабы тысячелетних предубеждений почувствовали себя свободными от них. Какой восторг слышится в проповеди «закона совершенного, закона свободы»: «Стойте в свободе, которую даровал вам Христос, и не подвергайтесь игу рабства!», гремит апостол: «Вы куплены дорогою ценою: не делайтесь рабами человеков!»

Христианство внесло в круг человеческой мысли истинную меру достоинства человека. В новом обществе ни нация, ни сословие, ни состояние, ни ученость, ничто не давало человеку права на святое имя христианина. Здесь требовалось только внутреннее совершенство: смирение, кротость, милосердие, алкание правды и мужество в исповедании ее. Христианство явилось истинною верой, которая как бы сдула с лица новообращенных гипноз лжеверия, освободила их от галлюцинаций неравенства. И если бы человечество сумело удержаться на небесной высоте нового сознания, – род человеческий давно преобразился бы в род блаженных, в то «царственное священство», о котором говорит апостол.

Есть основание думать, что звание «христианин» и у нас было великим внушением, просветившим грубое варварство славян. К глубокому прискорбию, благородный смысл этого слова затерялся рано. Кому приходит в голову в искаженное слово «крестьянин» влагать значение «христианина»? А если бы, допустимте мечту, мы захотели официально исправить эту тысячелетнюю опечатку и правописание эпохи Нестора заменить современным, – подумайте о возможных удивительных последствиях такого акта! Крестьянин, объявленный «христианином», тотчас почувствовал бы себя возведенным в новое, высокое звание, и его потянуло бы оправдать его. Вы скажете, он и без того христианин, даже «православный». Но это звание не общественное, с ним не связано политического значения. Если бы крестьяне стали зваться христианами, то высшим сословиям пришлось бы возвысить свой взгляд на простонародье и приблизиться к нему. Слова – не пустые звуки. Как выпущенный снаряд, слово, облекающее великий смысл, действует на далекое пространство и время. Облагороженное звание внушает подъем духа, тогда как звание презренное – принижает его до потери мужества и чести.

Теперь, когда вся Россия рассуждает о народном расстройстве, полезно остановиться на центральной нужде, отмеченной большинством уездных комитетов, – на необходимости духовного подъема крестьянства. Пусть самым тщательным образом исследуют материальные причины и уладят их, но пусть не забудут источника всего материального – души народной. Она деятель не последний среди таких условий, как земля, культура, капитал и т. п. В конце концов не от земли, не от культуры и капитала, а от народного гения зависит красота и счастье жизни. Но чтобы этот гений – цветок слишком нежный – не завял, необходимы особые условия, и пусть их не забудут. Психология не есть каприз, это машина, которою если пренебречь, она перестанет работать. Решительно необходимо уважить требования духа, если мы хотим, чтобы сто миллионов голов и рук работали ежедневно с тем одушевлением, какое дает удовлетворенный дух. Кто-то вычислил, что если при упадке духа производительность народной работы падает даже на десятую часть, то общая потеря страны выразится в полтора миллиарда в год!

Если верно, что истинная твердыня государства есть дух народный, если вся цивилизация наша держится на одушевлении нравственном, то величайшим из бедствий следует считать изнеможенье духа. Государственные люди наши, мне кажется, должны философски отнестись к тем вечным явлениям, которые действуют в народной психологии, то угнетая ее до потери сил, то развязывая и ободряя. Не все равно, имеем ли мы в мужике существо с рабскою душою или с душой отважной – с сознанием бессильным или насыщенным той энергией, которой примеры мы видим на Западе. Если действительно существуют внушения исторические, то необходимо стараться всеми мерами, чтобы они были благотворны. Необходимо, чтобы сверху шло внушение мужества, величия и благородства, необходимо, чтобы народ стряхнул с себя гипноз презрения и почувствовал себя сильным. Государственные классы наши должны проникнуться мудростью великих вождей, которых вся сила состояла в способности внушать силу. – «Вы, греки, непобедимы!» – говорил Александр, и греки гнали перед собою неисчислимые толпы азиатов от Средиземного моря до Индийского океана. – «Tu regere imperio populos, Romane, mementо», – говорила римская аристократия, и маленькие предки нынешних маленьких итальянцев гнали пред собою колоссальных кимвров и тевтонов. То же внушение силы позволило диким кочевникам Центральной Азии разгромить бесчисленные государства. Но совершенно такое же внушение мужества необходимо и для мирной народной деятельности. Господствующие классы должны как-нибудь найти способ ободрить эти сто миллионов кроткого и всегда покорного народа и разогнать ужасное представление, будто все потеряно, будто «не стоит работать», будто «все ни к чему». Все знают, что такое паника в войсках. Совершенно такие же состояния бывают и в мирное время, когда народ продолжительными бедствиями доведен до уныния. Еще сильный и вооруженный для труда, народ вдруг опускает руки и становится первым изменником себе. Он погружается в лень, пьянство, в мелкое хищничество и нравственную спячку. Самые дорогие приобретения культуры рушатся. Живые люди становятся «бывшими людьми», как у Максима Горького не варварами, а чем-то хуже дикарей, ибо и у дикарей есть боги, семья, очаг, занятия, – у людей же культурного разложения – ничего. К счастью, народ наш в большинстве еще держится своих устоев, но именно теперь время помочь ему удержаться на них. Он покачнулся, нужно поддержать его во что бы ни стало.

Бывая за границей, я каждый раз всматриваюсь в западную толпу. Я стараюсь угадать – что дает ей такое разительное преимущество пред народом русским? В расовом отношении это, безусловно, та же толпа. Физический тип в Европе ничуть не выше, чем у нас, и не только не выше, но просто это тот же тип, одинаковый во всей Европе до глубокого юга, до границ древних нашествий готов и славян. Немцы – вылитые русские по типу, или разница самая ничтожная, и не всегда в их пользу. То же англичане, голландцы, северные французы, датчане, ломбардцы. Это все одна, крайне пестрая раса, кое-где вырождающаяся, кое-где цветущая. Но на Западе действует могучий нравственный возбудитель – внушение человеческого достоинства и права. Отсюда это бесстрашие в мирном быту, это всеобщее доверие, эта широко развитая взаимопомощь и чудная решительность в борьбе с внутренними затруднениями. Во множестве мелочей за границей вы чувствуете, что понятие «человек» стоит высоко в общем сознании, что слово «гражданин» не звук пустой, а идея, обладающая великой силой. Вы видите, что в самом миросозерцании Запада, кроме религии, есть какая-то прекрасная общественная «вера», делающая народ бодрым, радостным, отважным, верящим в свою мирную непобедимость. Это бодрое внушение есть плод не революции, как некоторые думают, а более раннего и более глубокого брожения – религиозного. Вся Европа, даже католическая, пережила всеобщую нравственную встряску в эпоху реформации, и именно тогда древние внушения рабства и презрения к человеку были надломлены. Грамотность народных масс и упоение Библией, доступность всему народу Евангелия, скрывавшегося дотоле папством, – все это во тьму ложных внушений внесло великое откровение истины. Как будто осуществилось то, о чем говорил Христос: «Познаете истину, и истина освободит вас».

Если правда, что спасение человечества – в истинной вере, то и наше народное спасение в ней же. Будущее зависит от того, проснемся ли мы для истинного христианства и найдем ли в себе мужество решить наши внутренние нужды согласно с тою верой, которую мы считаем божественной и спасительной.

Петербургские диалоги

В одной гостиной блестящая статья Евгения Маркова о дворянах вызвала горячий спор. В маленьком кружке здесь оказались дворяне из разных краев России, бывшие помещики или еще сохранившие родовые клочки. Нашлись бюрократы, которых столь негодующе характеризует почтенный автор в конце статьи, нашлись и хомо новусы из разночинной интеллигенции. Босяков не было, хотя кем-то была высказана надежда, что дочь хозяйки, Элен, лечившаяся по методе Кнейпа, может в случае нужды подать и за босяков голос: «она босячила».

Большинство присутствующих нашли, что статья Евгения Маркова – очень умна и написана с тем же нервным увлечением, с каким автор «Софистов XIX века» писал еще тридцать лет назад. Вспомнили кстати названную знаменитую статью, вспомнили прекрасный роман «Черноземные поля» и блестящую статью того же Евгения Маркова «С кем нам воевать?», за которую покойный «Голос» был остановлен на шесть месяцев в самом начале прошлой войны. Как тогда всем было жаль газеты и как Евгений Львович оказался пророчески прав! Статья дышала глубокой искренностью, и ее испугались, вместо того чтобы вникнуть в нее. Не испугались целой Империи Турецкой, а побоялись честного голоса своего же гражданина, и вот этот голос был обречен на немое молчание, а «обиженные» им поставщики Коган, Горвиц и Ко повели смело свою «тихую сапу» против наших солдат, и повели чуть ли не губительнее самих турок.

– Завидую я вам, господа писатели, – заметил генерал, обращаясь к одному из гостей Анны Петровны. – Напишете вы, вот как Евгений Марков, статью – и о ней говорит вся Россия. Если статья искренняя и дельная – сколько ей внимания. Захотите – ваш голос зазвучит, «как колокол на башне вечевой», в то время как мы, простые смертные, молчим, как рыбы на дне океана. Никто-то нас не слышит, вас – все. Вот говорят – прав нет у печати. Помилуйте, разве не огромное право говорить громко, на весь мир! По-моему, это более чем политическое право…

– Да, но, во-первых, это общее право и, значит, не привилегия, – заметил журналист, – а во-вторых… обо всем ли можно говорить громко? Побывали бы вы, ваше превосходительство, в нашей шкуре.

– Ну, все же… Мы вот, военные, не смеем строки написать без разрешения начальства…

– То же и мы, штатские…

– Как жаль, – перебил художник, – что люди высокого положения у нас не берутся за перо. В древности аристократы выходили на форум. Как выиграла бы печать в своем значении, если бы по основным вопросам высказывались бы, например, генералы и сановники…

Генерал усмехнулся и тонко посмотрел на своего соседа, тоже в погонах рогожкой.

– Мы с Максимом Петровичем польщены. Если бы генералы стали писать в газетах, кроме генеральского межевания было бы еще и генеральское красноречие. Впрочем, ведь и теперь же все лучшее пишется генералами…

– Каким образом?

– Генералами от публицистики, вроде Евгения Маркова.

– Надо написать Евгению Львовичу. Он и не знает, что он за персона.

– Прекрасно знает. Но хотя я и отдаю должное его превосходному таланту, – с этой именно статьей, с «Пасынками закона», я совершенно не согласен. Вначале я восхитился, но когда разобрал, в чем дело, мне стало досадно за автора. Начать некрасовским эпиграфом:

О матушка, о родина,

Не о себе печалимся,

Тебя, родная, жаль! —

начать с фразы «не о себе печалимся» и кончить требованием новых льгот для помещиков, согласитесь, странно…

– Позвольте-с, – прохрипел калужский помещик, выходя из-за трельяжа, – никаких новых льгот Марков не требует. Говорится только об уравнении прав дворянства поместного с чиновным, только и всего. Согласитесь, что Марков очень верно отметил странность: с одной стороны, правительство всеми мерами хочет укрепить дворянство в деревне, с другой – дает такие привилегии чиновничеству, что помещики не могут не рваться из деревень. Дворянин без чина – ничто, чиновник – все. Конечно же, мы пасынки закона…

– Вовсе нет, зачем такие крайности… Чиновники имеют, конечно, свои выгоды, но и помещики – свои, и притом громадные…

– Какие же, позвольте-с, какие такие выгоды имею я, например, калужский помещик? Какая выгода торчать теперь в деревне, в нашей ужасной деревне? Простите меня, вы не помещик, вы, может быть, не заглядывали в деревню, как большинство петербуржцев…

– Заглядывал. Деревня как деревня.

– Ну, извините меня. Я помню крепостные времена, я живу почти безвыездно семнадцатый год в деревне. Уверяю вас, очень трудно стало жить… Не знаешь, чем держишься. Народ оголтел, распустился до безобразия, – с таким народом хозяйство – одна тоска…

– При чем же народ?

– Ну что же, вы и азбуки, я вижу, нашей деревенской не знаете.

– Научите, ради Бога.

– Вы как думаете: мы, помещики, собственными руками пашем?

– Есть всякие. Есть князья Костровы в Псковской губернии – те в лаптях ходят.

– Я не о курьезах говорю. Раз мы не сами пашем, нам нужен мужик, и для хорошего хозяйства нужен мужик хороший, совершенно как нужны хорошие лошади, хорошие плуги и тому подобное. А где его взять – хорошего мужика?

– А я вот читал у Энгельгардта, что чем беднее мужик, тем для помещика лучше. Пока у мужика есть хоть чем обернуться, – он и знать не хочет помещика.

– Не знаю, как у Энгельгардта, а в нашем краю пошла такая голь, что, если бы это было выгодно для нас, – мы бы богачами понаделались. Но вы поймите: хороший работник должен быть прежде всего физически силен. Как ломовая лошадь, он должен быть человек, хорошо кормленный, от хорошо кормленных родителей и дедов. Но если и деды, и прадеды у него ели пушнину, если спокон века самая пища его собачья, – неужели вы думаете, он не отощает? Спросите скотоводов: какую хотите породу можно свести на нет, недокармливайте ее только, не давайте, сколько нужно и чего нужно. Вот и мужик теперешний пошел такой же. Тощий, слабосильный, с испорченной кишкой. Его нужно задолго до работы откармливать и лечить, иначе он, как и ледащая кобыла его, сохи не подымет. Такой работник – одно горе с ним, два дня делает то, что латыш, например, в полдня покончит. А кроме того, он и пьяница, и мазурик: чуть недосмотри – сбрую хозяйскую пропьет и самого поминай как звали.

– Но ведь вы, сколько мне известно, в аренду сдаете свое Журавлево?

– Это другое имение сдаю, Дубки. В Журавлеве сам хозяйничаю. Да что же вы думаете, сдавать выгоднее? А где он нынче, хороший-то арендатор? Есть два-три кулака, и у них стачка. Что захотят, то и дают помещику. А мужики и больше дают, да отдать нельзя: сразу видишь, что шушера. У него ни работников нет, ни лошадей, ни инвентаря. Он рад забрать сколько хотите земли, но у вас же начнет клянчить помощи, и вы видите, что, не помоги ему, – ему и обсемениться нечем. Хорош арендатор! В то время как богатые съемщики, что снимают на девять или на двенадцать лет, улучшают землю, – бедняки только пустуют ее и разоряют. Ни унавозить ее, ни вспахать как следует, ни расчистить – где уж тут оборвышу, – ему урвать что-нибудь да уйти. Затем и то возьмите в расчет: окружающие деревни представляют рынок для усадьбы, не главный конечно, но все же важный. Есть деньги – мужик идет к помещику за хлебом, за лесом, сеном, овсом. Разорен мужик – зачем он пойдет? Разве только стащить что-нибудь, что плохо лежит. Хозяйство в пустыне, поверьте мне, одна печаль.

– Так как же вы хозяйничаете?

– А вот и разрешите эту загадку. Я сам не понимаю как. Бьешься, как рыба об лед. В то время как мой брат, Сергей Григорьевич, всего на два года старше меня, давно уже вице-директор и его превосходительство со звездой, я до гроба полунищий титулярный советник. И все благодаря вот господам писателям…

При этом калужский помещик желчно поклонился в сторону публициста.

– Это как же так?

– А так-с. Семнадцать лет назад увлекся, знаете, тогдашней литературой, тем же Евгением Марковым, что так вкусно описал возвращение на черноземные поля, да вот Энгельгардтом, Львом Толстым. Бросил службу – и в родные палестины. Брат Сергей, поумнее меня, остерегал, да куда! – Ну-с, вот теперь и видно, кто до чего дошел. Его превосходительство, мой братец, не сеет, не жнет, не собирает в житницы, а каждое двадцатое число забирает полтысячи, да еще с прибавкой, кроме чудесной квартиры и разных наград. Ни засуха, ни наводнение, ни сибирская язва, ни война, ни пожары, ни гессенские мухи и жучки, ни одна из язв египетских ему не страшны. Работает себе, трудничек Божий, в огромном кабинете, за письменным пятисотрублевым столом (один стол, заметьте, стоит конюшни), за малиновыми драпри, на кресле от Гамбса, при матовом электричестве. Тишина в кабинете, лакеи ходят по ковру, как духи, чуть пропоет изредка мелодический бой часов. И работа отнюдь не каторжная. Пошуршать докладами, подмахнуть раз двадцать свою фамилию, и конец. Вечером опера, партия в винт. Ну-с, а младший брат, ударившийся в «черноземные поля», в это самое время с раннего утра до позднего вечера мыкается то в поле, то на гумне, то в лесной даче, то на заводе, то на огороде, и все это и в зной и в слякоть. Трясешься на линейке, ломаешь старые кости, все спешишь, спешишь, как вечный жид, в погоне за грошом. Часто вместо гроша догоняешь шиш… И хоть я именно Евгению Маркову обязан этой милой жизнью, его прекрасному роману, но теперь спасибо ему, что он заступился за нас, помещиков. Действительно, ведь мы обижены. За что же, в самом деле, бюрократии давать все, а нам, несчастным, ничего? Мы такие же дворяне…

Слово за бюрократом

– Естественно, что слово принадлежит мне, – проговорил изящный Василий Петрович, воспользовавшись паузой калужского помещика. – Я здесь представитель тех самых «коллежских асессоров и советников», которые, по словам Евгения Маркова, напускают «чернильный потоп и бумажное извержение» на деревенскую Россию. Попробую защищаться. В последнее время делается просто модой нападать на бюрократию, – на нас скоро будут смотреть, как герой у Гаршина смотрел на красный цветок, как на воплощение зла мирского. Но позволю себе напомнить, что тот герой был немножко не в своем уме. Что такое бюрократия? Это скелет современного общества, – пусть мертвый, как мертвы ребра и позвоночный столб, – но отправляющий важную механическую функцию. Послушаешь – наше общество вздыхает о той стадии, когда этого скелета не было, но эта стадия – слизняков, существ зачаточных, мягкотелых… Смею думать, что народ наш не так низко стоит на биологической ступени. Пусть мы кости государства, мертвые кости, но безусловно необходимые для его плоти.

– Эх, – крякнул калужский помещик, – нельзя ли мне записаться в мертвые кости, право? При казенной квартире с отоплением, а?

Дамы засмеялись.

– Нет, в самом деле, – продолжал помещик, – правительство требует, чтобы мы жили на земле, а все соблазны оставлены в городе.

– Какие же соблазны?

– Да вот те, о которых говорит Евгений Марков: чины, оклады, ордена, пенсии, права службы, воспитания детей…

– Так позвольте-с, – перебил бюрократ, – неужели и всех помещиков посадить еще на жалованье и давать чины с пенсией? За какую же это службу?

– За земледелие! – выпалил помещик. – Прочтите у Евгения Маркова…

– За земледелие? Но ведь земледелием, сколько известно, занимаются и крестьяне, и сельское духовенство, и часть мещан. Если за земледелие, то последний мужик потребует тех же привилегий и будет иметь на них право.

– За культурное земледелие.

– Но и крестьяне кое-где ведут культурное земледелие. С другой стороны, очень это остроумно – взять с народа остатки имущества в виде налогов, чтобы оплатить ту культуру, которая недоступна теперь даже помещикам. Или вы полагаете, что вконец разоренный народ в состоянии будет перенять не только высокую, но хотя бы какую ни на есть культуру от генералов-помещиков?

– Речь идет не о генеральстве, а об уравнении прав. Вам, чиновникам, дано все, нам, помещикам, – ничего.

– Извините, Борис Григорьевич, но будьте же хоть немножко справедливы. Что такое имеют чиновники за свой государственный труд? Ведь только содержание и ничего больше. Чины и звезды – это же не существенно, их ведь и дают только потому, что правительство не в силах платить широко. Чины и звезды – позолота не слишком сладкой пилюли, именуемой окладом. Вспомните также, что титулы и звезды – удел не всех чиновников, а лишь немногих выдающихся. Встречаются исключения, и это, конечно, жаль. Но если чиновник – человек выдающийся, то неужели для него генеральский оклад вполне достаточен? Как вы полагаете? Три каких-нибудь или даже пять тысяч?

– Получают и по десяти, и выше.

– Да хоть бы и десять тысяч. К сорока-пятидесяти годам выдающийся чиновник видит многих своих сверстников вне службы гораздо более обеспеченными. Конечно, не всех, а выдающихся. Я, положим, статский советник и получаю всего три с половиной тысячиj, а мой сверстник певец Фигнер получает тридцать тысяч. Мой товарищ по школе Мухоловский – издатель журнала – получает до двадцати тысяч. Другой товарищ – Блюмензон – содержит велосипедный магазин и имеет пятнадцать тысяч в год. Куда ни посмотрите – адвокаты, актеры, живописцы, журналисты загребают деньги прямо лопатами. Если государству нужны способные люди и если оно не может платить им бешеных денег, как публика талантам, приходится пускаться на хитрость: прибавлять через пять лет по звездочке на погоны, по крестику на грудь и в самом роскошном случае жаловать – на счет самого счастливца – два аршина красной или голубой ленты со звездой.

– Но раз с этой лентой сопряжен почет…

– То, – подхватил бюрократ, – является и компенсация. Обижен карман, зато утешено тщеславие. Я хочу сказать только, что мы, чиновники, материально не только выше поставлены, но всегда и неизменно ниже вольных профессий, и с этой стороны помещики нам совершенно напрасно завидуют.

– Вам дается определенное жалованье и пенсия. Нам – ничего.

– Как «ничего»? Но будьте же, повторяю, справедливы! Как «ничего»? А земля?

– Какая земля?

– Да ваша!

– При чем же тут моя земля? Моя земля есть моя земля. Речь идет о том, что нам дает государство.

– Да землю же, Борис Григорьич, землю! Ту самую, что вы зовете своей. Она ваша – теперь, но ведь дана она вам когда-то государством же. Не вам лично, то дедам и прадедам…

– Вона куда хватили. То было при царе Горохе. То было дано дедам и прадедам. А мы, теперешнее поколение, что мы-то получили?

– Во-первых, за что, нескромный вопрос, за какую службу? Но хотя и без службы, мы, дворяне, все-таки как целое сословие получили нечто огромное от государства, именно: право наследования землей, той самой, которая дарована была прадедам за заслуги. Поместья были превращены в вотчины и даны дворянству на вечное владение. Ведь согласитесь, жалуя вашему прапрадеду Журавлево, царь Алексей Михайлович мог бы дать землю только в его пользование, без права передачи в потомство. Так отчасти когда-то и было, но потом порядок изменился. Значит, родовая земля не есть «моя» земля, как вы говорите, а есть все-таки государственная, непрерывно как бы жалуемая из рода в род и на каждое поколение возлагающая соответственные государственные обязанности.

– Странная теория. Но раз я могу продать землю, значит, она моя, а не государственная.

– Не значит. Продавая землю, предполагается, вы продаете свои права на нее с соответствующими обязанностями. Может быть, право продажи несколько и противоречит государственной теории земли, но потому лишь, что эта теория позабыта.

– Да какая такая теория земли? В первый раз слышу.

– Вот видите. А между тем такая теория существовала при царях московских, и они держались ее крепко. Потом с нашествием немцев все это перепуталось – к величайшему бедствию народа. Земля у нас искони считалась государственным достоянием, вся земля, как есть. Цари уступали дворянам лишь право пользования – личного или родового, как и право владения народом. Последнее право отнято у дворян в 1861 году, владение же землей оставлено, хотя и урезанное в пользу крестьян. Оставлено, как нужно думать, не по какой иной причине, как по той, чтобы просвещенный класс в деревне, нужный для государства, был материально обеспечен. Чиновникам дается жалованье, помещикам – земля. Пусть дворяне продают и покупают земли, общая площадь их владения громадна. Дворянам дано в сто раз более земли, чем мужикам, если считать по душевым наделам. И эти 70 миллионов десятин представляют тот капитал, на проценты с которого помещики живут, передавая самый капитал потомству. Сообразите же: мы, чиновники, получаем только проценты с некоего капитала, вы же обладаете и процентами, и самим фондом.

– Попробовали бы вы получать «проценты» с такого колеблющегося капитала! – завопил помещик. – Попробовали бы вы повозиться с имением! Если бы выбрали хоть четыре процента со стоимости в год – свечку поставили бы Николе Чудотворцу. Если земля – капитал, то очень уж странный какой-то. В то время как вы, чиновники, даже не подумаете о капитале, с которого берете проценты в виде жалованья, нам приходится ухаживать за землей, прямо как за истеричной женщиной.

– Не тиранили бы землю, не было бы и ее истерик. Помилуйте, точно не всем известно, как у нас ведут хозяйство – берут из земли все и не возвращают ей почти ничего. Бросают землю на мужиков, а потом плачутся. Попробуй-ка я сбросить свое канцелярское дело на безграмотного писаря, небось, немного бы я получил со своего бумажного поля. Не только урожай мой, жалованье пропало бы, но и с самого поля меня давно вышвырнули бы. Вы же, помещики, можете быть или не быть на вашей службе, делать или не делать своей работы. В крайнем случае теряете только доход, т. е. проценты. Сам же капитал в виде земли никто у вас не может отнять, кроме Бога…

– Да кроме Тульского банка, – прибавил помещик. – Хе-хе! Не по «третьему пункту», так по третьей публикации вам пропишут такую чистую отставку от имения, что мое почтение. Оскудел помещик – куда он двинется? У чиновников хоть пенсия есть…

– Но пенсию нужно выслужить, проработать полжизни. Сделайте, г. помещики, опыт, проработайте изо дня в день, методически и регулярно, как мы, чиновники, от 10 ч. утра до 4 вечера, тридцать пять лет. Уверяю вас, что вы наживете не нашу жалкую пенсию… Про вас лично я не говорю, но, сколько я заметил, жалуются на свою участь только ленивые помещики, те, что заедут в Ниццу, да оттуда и управляют хозяйством. Которые сидят на месте и ходят в высоких сапогах – те неизменно богатеют.

– Слов нет; есть, которые и богатеют, – прохрипел калужский хозяин. – Богатеют кулаки из дворян. Но правительство хочет видеть в поместном дворянстве не скаредов, не кулаков, одетых по-мужицки и хлебающих пустые щи, лишь бы не истратить гроша лишнего, – оно хочет видеть в нас носителей европейской культуры. Если я надену сапоги, смазанные дегтем, да полушубок, да откажусь от всякой роскоши, от книг, журналов, музыки, театра, общественной жизни, – чем я буду отличаться от любого мещанина? Какой я буду помещик?

– Зачем отказываться от книг да от журналов. Это не Бог весть какая роскошь. Умственная культура совместима и с полушубком, и с смазанными сапогами. Но напрасно вы думаете, что от вас требуется какая-то высшая культура. Такая культура – дело всей нации, всего человечества. Роль помещиков скромнее. Как от инженера или лесничего требуется их специальная работа, так и от помещиков требуется не столько умственная культура, сколько культура полей. Высшую образованность поддерживают особые сословия – ученые, писатели, художники, – ваше же дело очень почтенное и скромное – сельское хозяйство.

Тарифное разоренье

– Так поддержите же нас! – вскричал калужский помещик. – Пусть мы простые агрономы, фермеры, мызники, но разве и в этом звании мы менее значим, чем разные асессоры и советники?

– Вас, голубчик мой, и поддерживают всеми мерами. Повторяю, – государство предоставляет вам пользоваться землей и все доходы ее обращает в вашу пользу. Когда вам трудно кажется – сравнивайте себя с простым народом, вы тотчас увидите, что вы оделены неизмеримо выгоднее. Вспомните, что при освобождении крестьян две трети дворянских земель остались за помещиками, и лучшие из земель. За отошедшую треть многие получили выкупные, около 900 миллионов. Затем дворянству был оказан самый широкий кредит, – само государство делает займы из пяти процентов, а дает ссуды нам из четырех. В государственном и частном банках вы ухитрились забрать до полутора миллиарда рублей. Куда исчезли эти колоссальные суммы? Надо сказать правду – ни одно сословие не было так засыпано деньгами, как помещики, – на них буквально капал дождь золота…

– Ну, не знаю; может быть, где-нибудь и было это атмосферное явление, у нас же золота что-то не видели. Совсем напротив, с этими банками да кредитами не успели оглянуться, как все очутились в долгу, как в петле. Все заложились и перезаложились.

Вмешался полтавский помещик.

– Позвольте мне вставить слово. Я тоже не согласен с Евгением Марковым. Недостатка помощи от правительства не было. Напротив, от чего мы погибаем, помещики, – это именно от усердия государства нам помочь. Не будь кредита, мы не выпустили бы крестьян еще до реформы из своих рук. Ведь из одиннадцати миллионов крепостных больше семи миллионов были заложены в опекунском совете. Еще до реформы мы были должны государству почти 316 миллионов. Чтобы помочь нам при выкупе, устроили банк, да еще на золотую валюту. Это была ужасная ошибка. Стали поспешно продавать ренту, она тотчас упала, долги наши почти удвоились. Потом открылись другие банки и, наконец, дворянский, но кто перешел туда – перешел почти с двойными долгами. При обмене терялась сначала треть, потом четверть капитала. Конечно, и мы, помещики, наделали бездну промахов; но были и государственные тяжелые ошибки. Ведь нынче все связано, как в организме, внешнее и внутреннее. Мы думаем – вот оно разоренье – засуха, а попристальнее всмотришься, есть причины похуже засухи, и за тысячи верст от нас.

– Это каким образом?

– А очень просто. Например, возьмите Пруссию. Мы собственными руками из маленькой Пруссии создали себе могучего соседа и теперь экономически совсем у него во власти. Следите ли вы за газетами? Под видом помощи аграриям Пруссия давно начала закрывать нам рынок, накладывая пошлины на хлеб. Недаром Бисмарк называл эти пошлины «боевыми». Это действительно была объявлена нам война, жестокая экономическая война, в которой мы бессильны. Подкоп ведется под наш хлебный вывоз, т. е. самый фундамент сельского хозяйства. Говорят, наш действующий тариф был так составлен, что дал германской промышленности окрепнуть, немецкие товары наводнили Россию, и вот отчего Германия богата. Я этого не знаю, но ясно как день, что германские пошлины на хлеб нас разорили и грозят разорить окончательно. Через полтора года окончится срок торгового трактата. Немцы чувствуют свою силу и почти удваивают налог, они накидывают по две – по три марки на 100 килограммов нашего хлеба. Вместо прежних пошлин в 4^1/2 марки на 100 килограммов, т. е. примерно 25 коп. на пуд, теперь назначат по 36–41 коп. Этой прибавкой, без сомнения, мы будем вконец разорены.

– Но ведь можем же и мы ответить на это репрессивными пошлинами? – заметили помещику.

– Конечно. Но наши-то пошлины немцы спокойно выдержат. Во-первых, по сю сторону границы – в Лодзи, в Риге – у них орудуют немецкие капиталы, и наша граница для них пустяки. Во-вторых, немцы за это десятилетие не дремали, они успели заготовить себе новые рынки – Турцию, Самоа, Африку, Китай: посмотрите, как под шумок русского отступления из Маньчжурии немцы прочно устраиваются в долине Янцзы. В Шанхае строятся огромные казармы для войска, и, хочешь не хочешь, Китай возьмет их товары. У нас же что-то не слыхать о новых рынках для хлеба. При падении цен немыслимы будут посевы. А упадет покупная способность деревни, остановится и промышленность, – ведь мы для нее главный рынок. И железным дорогам, которые мы строим изо всех сил, – и им нечего будет возить… Ведь все решительно у нас в России связано с землей, неразрывными, кровными связями… Мы, помещики, девять лет все выжидали, мучились, разорялись…

– Не тревожьтесь. Как-нибудь все устроится, утрясется.

– То-то, «утрясется».

Холодные размышления

Эти дни было трудно согреться в маленькой зимней даче, где я живу: на дворе стоит пятнадцать градусов мороза. Судя по телеграммам, всюду тянутся бесснежные поля, на тысячи верст, по всей России. Нет снега – нет зимней шубы, которая хоть сколько-нибудь защищает зерно в почве и человека под соломенной крышей. Выйдешь за город – небо ясное, промерзшее до самой тверди. Холодное бронзовое солнце крадется низко по горизонту и опускается в бурую дымку. По ночам мерцают продрогшие звезды, немые, мертвые. Холодно теперь в Петербурге, холодно в деревне…

Зима начинается зловеще. Еще в сентябре один венский метеоролог предсказывал, что зима будет «арктическая», одна из самых холодных в столетие. Белое море будто бы сплошь набито льдами; арктические льды все теснее подходят к берегам Европы. Колоссальный гренландский ледник, высотою несколько верст и неизмеримого протяжения, тоже будто бы сползает в океан. Когда он сползет, вся Европа будет заморожена, как свиная туша.

Слыхали ли вы что-нибудь о полярной теории всемирного потопа? На полюсах Марса астрономы заметили ледяные шапки до 90 верст высотой. Возможно, что подобные же шапки существуют и на наших полюсах. Они нарастают в течение десятков тысячелетий. Наступает момент – они с невообразимым грохотом обрушиваются в океан, исполинская волна заливает материки. Океан, загроможденный льдом, до того понижает температуру умеренного пояса, что наступает ледниковая эпоха. Нужны многие тысячелетия, чтобы льды растаяли и согретая и высушенная земля снова расцвела жизнью.

Ученые в последнее время наперерыв предсказывают гибель земли, – кто от охлаждения, кто от столкновения с небесным телом, кто (как Томсон) от израсходования всего кислорода – его осталось на земле не больше как на двести лет. Если названная теория полярных наростов верна, то мы, быть может, накануне тех великих светопреставлений, которые уже случались в истории земли. В таинственной, огражденной ужасами, недоступной области, над которою кротко светит полярная звезда, может быть, уже растет в виде ледяного привидения смерть человечества. Род людской, как думал Владимир Соловьев, достаточно пожил, исчерпал весь смысл здешнего бытия и уже близок к Страшному Суду. Равнодушная, вечная, нас не замечающая Природа не пощадит великих начинаний – ни нашей винной монополии, ни багдадской железной дороги немцев, ни американских трестов. В одно мгновение может быть отнято у нас то, что кажется нам единственно бесценным на свете – наша жизнь…

Оговорюсь в утешение читателю: официально не объявлено, что катастрофа должна произойти непременно сегодня. Возможно некоторое опоздание, например, на десяток или на сотню тысяч лет. Часы великой драмы земной бьют не так усердно, как в «Мещанах» Горького, не по четыре раза в полчаса. Мы не знаем, когда окончится наш собственный ничтожный век, – тем загадочнее гибель народов. Но если в последнем акте земли все-таки упадет великий занавес, мне кажется, трагедия будет не в том, что жизнь кончается, а в том, что для многих она не начиналась. Умирая, многие народы почувствуют: «Нам были даны тысячелетия теплого, прекрасного климата, дана была волшебная природа. Отчего мы не успели пожить в блаженстве и теперь, не насыщенные жизнью, обречены на смерть?» Замерзая от гренландских льдов, многие спросят себя: почему они не умели согреть себя, когда тепло было еще так доступно?

Вы скажете, все это мечтанья праздные. Может быть, – но вот что не мечта, – теперешний холод и наступившая для деревни на целые пять месяцев пора страданий. Я говорю страданий и не беру назад этого слова. Муки холода по деревням местами прямо ужасны, хотя в городах им мало придают значения. Мы, достаточные классы, в наших квартирах, особенно если с казенным отоплением, прямо не в силах представить себе реально, что значит дрогнуть от холода. У нас говорят всего чаще о голоде; другой же, однозвучный ужас – холод среди народа – как-то не пугает наше воображение. Между тем именно в нашей стране, столь несчастливо придвинувшейся к полярному океану, вопрос о холоде – поистине вопрос жизни. Что такое цивилизация со всеми ее очарованьями, как не простая функция температуры? Что такое дикари, как не люди умеренного пояса, обработанные, так сказать, или крайним холодом, или крайним зноем?

Напомню вам довольно правдоподобную теорию. Исследуя антропологический тип и языки дикарей, ученые нашли, что для теперешней крайне скудной умственной жизни черепа у иных племен слишком объемисты, а языки слишком богаты. В диких легендах нашли обломки слишком высокой для дикарей поэзии и философии, развалины какой-то ранней погибшей цивилизации. Мы привыкли думать, что дикари – люди первобытные, но на самом деле оказывается, что это люди последнебытные – люди, не начинающие жизнь на земле, а оканчивающие ее. Дикари обитают в странах или полярных, или тропических, то есть наименее пригодных для существования. Они представляют потомство когда-то великих рас, в незапамятные времена оттесненных врагами к северу и югу и там уже изнемогших в борьбе с холодом и зноем. Наши сибирские дикари, от которых, как нужно думать, пошли американские, несомненно сродни монгольской расе. Когда-то, в вихре всемирных войн, они были загнаны в тайгу и тундры и уже там выродились и одичали. Точно так же дравидийские племена, давшие начало австралийцам, когда-то жили в несравненно лучших условиях. Загнанные 2000 лет до Р. X. в тропические заросли и болота, они постепенно утратили все приобретения цивилизации и выродились в полуживотных. Надломленная порода, измученная тысячелетнею борьбою с природой, ждет только толчка, чтоб окончательно рухнуть. Явился сифилис и спирт, и вот эти развалины человеческого рода, потомство древних наций, рассыпаются в прах.

Говорят, самоеды и прочие сибирские народцы относительно процветали до прихода русских. Относительно – да, но все же не было времени, когда бы они составляли многолюдный, сильный, сплоченный народ, – доказательство, что в условиях их природы невозможно многолюдство. Как бы ни было много рыбы или зверя, ужасный холод сковывает возможность общественной жизни: люди прячутся в чумах, в искусственных одиночных заключениях, в тесном кругу семьи. Широкой взаимопомощи, ни умственной, ни материальной, нет места, а вне ее рост племени невозможен. Единичных сил едва хватает, чтобы достать ежедневное пропитание да кое-как укрыться от холода. Физический тип, некогда сильный, неизбежно вырождается при этом: как разоряющийся человек постепенно закладывает предметы роскоши и необходимости, изнемогающее племя сокращает свои потребности, понижает инстинкты, идеалы счастья, приближая их к религии животных – простой сытости. Но не хлебом единым держится жизнь, – падает культура, исчезает и хлеб.

Новая чудь

Я напомнил эту теорию происхождения дикарей вот почему. Наше племя, как известно, считает своею родиной страны южные, – вместе с арийцами – Иран, а в более поздние времена – долину Дуная и область Прикарпатскую. Наши предки воспитали свой героический дух и железное тело в умеренном поясе, где природа без усилий давала пищу многочисленным стадам. Но затем в последние тысячелетия славянство было оттеснено монголами к северу и немцами к востоку, и именно мы, русские, заняли ту огромную, неизмеримую область, где южные племена вырождались в дикарей. Вольно и невольно мы тянулись в страну чуди и обдоров и кончили тем, что перебили полудикие племена или оттеснили их на берега мертвого океана. Так или иначе, истребляя дикарей или сливая их с собою, мы заняли их столь опасную для человеческого рода страну. Мы унаследовали холод, леса, болота, – условия трудноодолимые и борьба с которыми обессиливает, заставляет вырождаться. Поглядите на полярную березу или сосну, что это за несчастные, карликовые, ползучие растения. Это кустарник, почти трава; чтобы отстоять право жизни, организмам дивной красоты пришлось пожертвовать своим величием, стройностью, всей поэзией бытия. Воинственным монголам и арийцам, оттесненным к северу от Алтая, пришлось постепенно потерять свой рост, красоту, силу и интеллектуальность: «чудь белоглазая» даже в столь счастливых представителях, как финляндцы, все же дает крайне разоренный человеческий тип. Вот я и боюсь: попав в условия чуди, не сделались бы мы, славяне, и сами чудью? Наше племя брошено в то самое бродило, где холодом и голодом богатырь превращался в самоеда.

О голоде я здесь говорить не буду. Давно доказано, что народ наш хронически недоедает и что процент недоедания все растет, хотя в то же время мы отпускаем до 500 милл. пудов зерна за границу. Я уже писал не раз, что считаю это истекание хлебом нашей национальной болезнью. Мне кажется, что хлебоизнурение – источник других великих расстройств и что здоровым состоянием было бы такое, когда народ съедал бы весь свой хлеб сам, без остатка. Я уже говорил, что недоедание расстраивает самый фонд народного имущества – здоровье народное – и что как некормленый скот превращается в чахлую породу, так и народ. Все это я говорил и прошу позволения от времени до времени возвращаться к этому предмету. Сознание общественное зреет крайне долго, необходимы непрестанные повторения, чтобы мысль перешла в состояние силы, требующей действия. О голоде я говорил немало, – теперь скажу несколько слов о холоде.

Мне кажется, нечего ждать какой-нибудь полярной катастрофы, гренландских льдов, ледниковой эпохи и т. п. И без столь грандиозных событий огромное большинство народа русского полжизни своей проводит в мученьях холода. Припомните заурядную крестьянскую трехсаженную избу в четырнадцать-пятнадцать венцов, с двумя-тремя слепыми окошками, с холодными сенями или без сеней. Что это за жалкое обиталище! Во множестве отношений оно уступает кибитке кочевого киргиза, вигваму краснокожего или даже чуму самоеда. В чуму по крайней мере тепло, и иногда до такой степени, что дикари раздеваются догола. В нашей же крестьянской избе, если это не кулак и не богач, зимою невообразимо холодно. Бревна из тонкого и сырого леса, плохо промшенные и проконопаченные, промерзают насквозь. Черные, как уголь (от сажи), зимою стены внутри местами делаются серебряными от инея. Крохотные окна изнутри обрастают льдом и снегом на вершок – о двойных рамах и двойных дверях не имеют и понятия. Чуть не четверть избы занимает так называемая русская печь, на которой зимою, как на скале после кораблекрушения, спасаются от стужи и старые, и малые, – да еще на полатях, что устраиваются за печью под самым потолком. Эти полати и печь доказывают, что крестьянин русский в течение тысячи лет не успел создать себе жилища, сообразного климату, и каждое поколение каждую зиму дрожит от холода. Мне случалось ночевать в деревне; зимой это истинное мученье. Если изба курная, рано утром отворяется дверь в сени, и оттуда идет ледяной холод, в то время как над головой стоит удушающий горячий дым. В чистой избе, где жгут лучину (я еще застал это первобытное освещение, да на севере оно кое-где еще держится), ночью стоит синеватый чад, который ест глаза. Не говоря о тараканах и клопах, я не мог заснуть ни на один час в невыносимом смраде, который тотчас образуется, когда вся семья в сборе. Нужна мертвая усталость крестьянина и его какая-то звериная выносливость, чтобы не разболеться от одной ночи в такой избе. Так как о теплых хлевах у нас нет и помину, то в той же избе приходится держать телят, поросят, кур, гусей, если они есть, и все эти животные вместе с ползающими детьми – тут же гадят, и воздух отравлен зловонием. Если есть корова-кормилица, то и ее впускают в избу отогреться: я это сам видел не раз в Псковской губернии. Как ни мелка наша порода коров, но в крохотной избе корова кажется слоном. Один иностранец выразился, что он поражен нетребовательностью русских коров, которые выносят крестьянскую избу. В суровые морозы все, и люди, и звери, жмутся к печи, и вообразите ужас, если ее протопить нечем! Нынче пошли по деревням «чугунки», железные печи, но они убийственны для здоровья. Они быстро накаливаются – и тогда в избе жар стоит, как в бане, мужики потеют в три пота, а через два часа печь остыла, и снова холодно. В такой избе все простужены поголовно, все кашляют, и кто считал, сколько отправляется на тот свет. Старая русская печь гигиеничнее, но она пожирает страшно много топлива. Так как во многих местах нет бань, то в той же печи, где утром варят щи и пекут хлебы, – вечером моются, залезая в пространство, где взрослый не может сидеть иначе, как скорчившись в три погибели. Грязною водой размывают фундамент печи; плохо сложенная, она часто трескается, дымит, тепло выдувает в трубу и т. д. Сколько пожаров возникает от того только, что загорается сажа в трубе, или вдруг лопнет она, а потолок и соломенная крыша как будто нарочно приготовленный сухой костер. Россия каждый год теряет на одних деревенских пожарах до 60 миллионов рублей®. Страховые общества или отказываются страховать убогое добро, или назначают очень высокий страховой платеж. Изба мужицкая вместо того, чтобы давать покой для восстановления рабочих сил, отнимает у крестьянина и здоровье, а часто и имущество, скопленное долгим трудом.

Я не спорю: когда-то в старинные времена изба, может быть, была удовлетворительным жильем, но то был дворец в сравнении с теперешней лачугой. В старину у богачей избы строились из огромных бревен, двухэтажные, в несколько покоев, с теплыми сенями, горницами, светелками, крытыми крыльцами, чердаками и пр. И строевой лес, и дрова были дешевы. Деревенская изба, обильно протапливаемая, давала достаточно света, тепла, простора. Поглядите, что за прелесть была русская изба еще в 30-х годах XIX столетия, если судить по литографии Дюрана. Изба имела стиль, богатую резную орнаментику: подобно норвежской и швейцарской хижине, она отличалась высокой художественностью. Теперешняя изба – жалкий выродок прежней. Без подвала, без фундамента, с соломенной крышей, да и ту иногда скармливают скоту, – упрощенная до четырех стен и печки, теперешняя изба уже не в состоянии оберегать человека в нашем климате. Ариец непременно должен выродиться в такой избе, старая народная цивилизация непременно должна поникнуть. Вы только представьте себе, что сто миллионов народа пять месяцев в году сидят в этих мрачных логовищах, дрожа от холода. Если даже есть хлеб и есть досуг, можно ли спокойно заняться каким-нибудь трудом, когда пар валит из носа, когда нельзя снять полушубка или слезть с печки. У нас часто думают, что научите народ грамоте – и наступит рай земной. Но когда и есть нечего, и руки коченеют от холода – может ли грамотный мужик читать что-нибудь, захочется ли ему что-нибудь читать? Зачатки цивилизации возможны в палатке кочевника, в шалаше самоеда, потому что там тепло; расположившись на звериных шкурах, человек в состоянии что-то вырезать, мастерить, сочинять песни и сказки. Но в русской избе это становится невозможным. Наблюдатели народной жизни замечают, что в иных местностях зимой встречается настоящая спячка, подобная спячке животных. Жизни едва хватает на то, чтобы протопить печь, если есть дрова, да поставить хлебы, – все свободное время и мужики, и бабы валяются на печи, не слезают с полатей. Ни разговоров, ни песен, ни игр, ни той кипучей разнообразной работы, которая теплую избу превращает в мастерскую, в муравейник. Холод убивает энергию, в холодной избе, как в берлоге, впору лишь пережить как-нибудь, перевалить до тепла.

Основная крепость государства

Чтобы разорвать все стягивающийся, подобно петле, circulus vitiosus, нужно одновременно с голодом лечить и холод. Согрейте русского человека – может быть, он и хлеб добудет; помогите ему устроить хоть самый бедный, но теплый угол, и вы вернете половину жизни, пропадающей теперь на полатях либо в кабаке. В кабак (конечно, тайный, каких теперь множество) тянет не только водка и закуска, но, может быть, главнее всего возможность согреться, посидеть в тепле, поговорить с такими же согревшимися соседями. Но чужое тепло не заменит своего родного. С сотворения мира в каждой семье должен быть собственный очаг, своя печь, свой огонь. От огня Прометеева пошла цивилизация, погасание огня – конец ей. Огонь непременно должен быть обеспечен каждому, как воздух. Или наши предки сделали гибельную ошибку, заняв эту обширную страну снегов, или народу должен быть доставлен и здесь теплый климат – в его избах и хатах. Обессиленные морозами, отравленные спертым воздухом, простуженные крестьяне не в силах выполнить огромный летний труд, не в силах заготовить и хлеба. Уж если животные не выдерживают первобытных теперешних условий деревни, что же говорить о человеке. Как корова и лошадь в век моторов и велосипедов выродились в «коровенку» и «лошаденку», так и крестьянин, спустившийся до берлоги, вырождается в дикаря, – нужды нет, что его современники – Менделеев и Лев Толстой. Природа неумолима, и в два, три десятилетия не только культура, но и самая порода сходит почти на нет.

Обеспечить народу теплый угол – это значит обеспечить ему хорошую избу и достаточно топлива. Теперешняя нищенская изба – непосильная ноша для мужика: она обходится ему вдесятеро дороже хорошей избы, если считать потери на здоровье и трудоспособности. Теперешняя идиотская изба, замораживающая человека и беспрерывно сама сгорающая, есть одно из государственных наших бедствий, из таких, борьба с которыми должна быть поставлена на первую очередь. Как армия, лишенная палаток, непременно сдается неприятелю, так и народ, лишенный сносных жилищ, – он не выдерживает великой борьбы за жизнь. Изба – основная цитадель народная, и она должна быть неприступной для стихий.

Нужны прежде всего теплые несгораемые дома. Было бы странно назвать эту мысль новой – она из разряда «вопиющих» нужд, и давно, около тридцати лет, о ней говорят непрерывно. Написаны прекрасные брошюры о глинобитных постройках, в некоторых земствах сделаны удачные опыты, вопрос разработан до тонкости. Так как не только за границей, но и у нас в Малороссии, Новороссии и Туркестанском крае глинобитные постройки ведутся с незапамятных времен, то, казалось бы, нет нужды открывать Америки в этом вопросе – она открыта. От казны было отпущено известному г. Пороховщикову сто тысяч для каких-то опытов; эти опыты вызвали появление брошюры о красном петухе, и в конце концов г. Пороховщиков обернулся издателем плохенького журнала. Об ассигнованных ста тысячах что-то ничего не слышно. Между тем великое дело само по себе необыкновенно просто.

Не так давно в обществе экономистов я слышал чей-то доклад о борьбе с пожарами. В прениях по докладу один земский начальник, человек скромный и серьезный, рассказал удивительную историю, как он почти уничтожил у себя пожары в участке, – стоило только показать мужикам глиносоломенные крыши, стоило без насилия, участливо и серьезно помочь обзавестись ими. Я не знаю имени этого земского начальника и вообще не сторонник этого института, но я был восхищен, до какой степени добрый образованный человек в деревне может облагодетельствовать край. Мне показалось, что вот и решение вопроса: найти побольше таких добрых и образованных людей, познакомить их с глинобитными постройками и поручить им такое же ознакомление самого народа. Если с насилием – мужик не примет, если с дружественным участием – тотчас переймет и сочтет за благодеяние.

Предприятие капитана Гребнера

Недавно я познакомился с молодым гвардейским офицером К. Э. Гребнером, одним из начинателей глинобитного дела. В газетах уже сообщалось, что его проект глинобитной школы признан Техническим обществом весьма полезным, но дело остановилось за небольшим пособием от казны, что-то около пяти тысяч. Вопрос попал, как водится, в канцелярскую передрягу. Все сочувствуют, все способствуют, дают прекрасные отзывы, рекомендации – и никакого решения. Даже обещают, но все откладывают на будущее. – Ах, зачем, – говорю г. Гребнеру, – вы просите казенного содействия? Казну расхватывают на тысячи кусков, все тянутся к казне… Но если дело жизненно и оправдывает себя, начинайте без казны! Неужели у вас нет нескольких тысяч, необходимых для начала дела?

– Представьте, нет, – ответил капитан. – Своих средств я не жалею, но они уже истощены. Позвольте вам рассказать мою историю. У себя в имении, в Рузском уезде, я еще восемь лет назад устроил сиротский приют и при нем школу корзиночного производства с четырехлетним курсом. Моя школа уже выпустила двенадцать кустарей-хозяев. Вижу, что дело идет на лад, – дай, думаю, прибавить к школе обучение глинобитному делу, кирпичному и черепичному. Уверяю вас, это самая неотложная нужда деревни: мужик гниет в грязной и холодной избе, мужик чуть не каждые десять лет сгорает в ней дотла. Перестроить деревню из деревянной в глиняную – значит спасти ее. Это мое убеждение. Я и надумал предложить своим крестьянам опыт. Для школы построили глинобитное здание, крытое черепицей. Оно удалось превосходно, – дом совершенно сухой, ни промерзания стен, ни размыва дождем. Дети живут шесть лет, и спросите врача – не было ни одного случая заболевания. Поступающие ребятишки здоровеют. Вижу – в деревне у меня дело наладилось. Но я служу в Петербурге, лето провожу в лагере, среди солдат, то есть тех же крестьян. Почему не познакомить и эту молодежь с тем, что им пригодится в деревне? Сверх того я рассчитываю на учеников от земства. И вот у меня явилась идея: устроить подобную же школу в Красном Селе. Я арендовал участок земли, открыл на нем кирпичный завод, недостает школы печного дела. В четырех верстах, около деревни Пекомезяки, на земле удельного ведомства есть торф – вы понимаете, как все это благоприятно складывается. Но я не могу и не хотел бы считать все это личным делом – еще чего доброго за эксплуататора прослывешь. Я подал докладную записку товарищу министра финансов…

– Давно подали?

– Скоро два года будет. Пока что я начал строить дом из саманного кирпича на фундаменте. Мастер был выписан из крестьян Войска Донского. Потом поставили сарай на фундаменте из бутовой плиты, потом погреб из самана, плиты, кирпича и дерева. Крестьяне и солдаты могли следить за постройкой. Крыли дом черепицей, и затем я объявил, что, кто хочет, – может переезжать в дом даром. Понимаете, для опыта. Сейчас же и переехал туда один петербургский столяр с женой, тремя детьми и подмастерьем. И вот результаты. За год мои жильцы заметно поправились; дети – страшно золотушные, со струпьями на лице, руках и ногах – сделались неузнаваемы, всю их нечисть как рукой сняло. Дом держится великолепно. Стены всего в 9 вершков толщины, и внутри на обоях ни малейшей сырости. В нашем климате какая это благодать. Для практики и примера вслед за тем были покрыты черепицей 15 офицерских бараков и два больших хозяйственные здания в нашем полку. Мужики заинтересовались, стали ходить ко мне: постройте, мол, и нам глинобитные избы. Но вы знаете, какое было ужасное нынче лето – сплошной дождь. Тем не менее в деревне Паюла один извозчик решил строиться из глины. Сначала соседи смеялись над ним, а потом и притихли. Глинобитная изба обошлась в 350 рублей, а если бы то же строить из дерева, то, по самому точному расчету, постройка стоила бы вдвое дороже, до 700 рублей. Соседи стали завидовать. Один из них высмотрел все наши секреты, – а мы этому и рады, – и самостоятельно наделал кирпичей, навез булыжника и строит баню. Я, само собою, постоянно бываю на постройках и показываю, что нужно. Раз есть у мужика прекрасная изба, нужно дать ему и дешевое топливо. В ожидании правительственной субсидии я арендовал у удельного ведомства болото и начал учить крестьян, как добывать торф. Мужики тотчас смекнули выгоду, и первая приехала за торфом ближайшая деревня, вся целиком. Особенно хорош торф оказался для сушки овинов, но и избы начинают топить им же. Кажется, что здесь мы останемся не в убытке: фабрика Печаткина затребовала торф для испытания, и, значит, сбыт обеспечен. Тут же на болоте я начал добывать и сфагнум, заменяющий соломенную подстилку. Я уверен, что сфагнум мог бы быть хорошим суррогатом к кормовой даче коровам, а то и просто как корм, если его сдабривать мелясой. Вы знаете, летом в лагерях огромный спрос на молоко. Укажите мужикам дешевый корм – разовьется скотоводство, теперь же на зиму они продают скот скупщикам за что попало…

– Вы отвлеклись от глинобитных построек…

– Да. Простите, – всюду так много начинаний, еще не начатых. Ну-с, на болоте мы построили испытательную живую постройку из особого самана: три части торфа, две – сфагнума и две – глины.

– Что такое сфагнум?

– Мох, ни более ни менее. Не было под руками ни соломы, ни хорошей глины – мы и приготовили свой саман, очень прочный и легкий. Мужики поняли, что дело серьезное, и появились с заказами. Болото нам послужило рекламой. Ходили толпами смотреть, и вековой консерватизм подался. Еще нашелся крестьянин, охочий строиться, и при окончании постройки он говорит мне: «А уж не знаю, как и благодарить вас, барин. Мы все в деревне подумываем, как бы вас к ордену представить». Даю вам слово, что я редко испытывал такое полное счастье и нравственное удовлетворение… Знаете, эта радость бедняка – лучший мой орден…

– Значит, вас можно поздравить с успехом.

– Да, но весь успех может сойти на нет, если не поддержать нас. Я прошу хоть крохотной субсидии и для дела, и для престижа. Мужикам нужно знать, что начальство одобряет, – это реклама, которая страшно облегчит распространение новых изб. Могу сказать, что я поработал, принес все жертвы и потерпел столько неприятностей, что хоть отбавляй. Меня упрекали в настойчивости, даже на гауптвахте сидел три дня, – но что же делать. Я ясно вижу, что это дело огромное, государственное, спасительное и для крестьянства. Я предлагаю свои услуги безмездно, полагая, что таких школ, как у меня, разведется множество. Надо помочь крестьянину – это вопиющая из нужд. Вятское земство сделало вычисление, во что обходится мужику его скверная, неумело сложенная печка, жрущая дрова без конца. Оказывается, что губерния в один год теряет на три миллиона рублей лишнего топлива. Прибавьте пожары, страховки, страдания и изнурение всей семьи мужицкой… Нет, тут есть над чем поработать!

Я смотрел на этого гвардейского капитана с изумлением – совсем новый тип. Казалось бы, что ему Гекуба? Что ему, человеку в блестящих пуговицах с орлами, замерзающие в гнилых избенках русские мужики? Что ему эта новая чудь? Фамилия и бравая наружность капитана напомнили мне старых варягов, которые тысячу лет хозяйничали здесь же, в стране лютых морозов. Предприимчивая кровь у него, может быть, от варягов, а от России – жалостливое сердце.

1903

Разговор о войне и мире

Расскажу вам разговор, который ничем не кончился. Это было недавно в маленьком кружке Анны Петровны. По случаю юбилея Плевны говорили о войне. Писатель из породы старых, уже вымирающих идеалистов говорил одушевленно о том, какое это благо – мир, о том, как быстро расцветают счастьем мирные страны – вроде Америки, Дании, Голландии, Норвегии и др. и как война обессиливает даже могучие народы. Писатель напоминал заветы великих вероучителей, мечты пророков и мудрецов. Он уверял, что самое божественное сознание, какое озаряло людей, благословляло мир. Войны ведут к огрубению нравов, к внутреннему рабству, к потере самого драгоценного состояния общественности – гражданской свободы. Если убийство есть первый и самый страшный грех, то и массовое убийство есть не более, как массовое преступление. Писатель говорил красноречиво; но его поддерживала из вежливости только хозяйка дома. Остальные слушали молча, рассматривая альбомы, попыхивали сигарами. Наконец смолк и оратор мира. Заговорил адвокат. Он заявил, что держится несколько иной точки зрения.

– Из присутствующих, – сказал он, – не все помнят последнюю войну. Молодая Россия совсем ее не помнит. Те, кому лет под сорок, – едва-едва припоминают что-нибудь. Ах, что это было за кипучее, славное время! Я не был на войне, я был в то время в старших классах гимназии, но превосходно помню, что я чувствовал тогда. Уверяю вас, что мучительная страсть – война. Те, кто не переживал этого, прямо-таки не в силах представить себе нравственного состояния общества во время войн. Это совсем особая психология. Напрасно думают, что воюют с врагом только армия или флот, – воюет сплошь вся страна, до единого человека, разве только кроме закоснелых эгоистов. Понимаете – вся страна охвачена каким-то пламенем, исключительным, каким-то тяжким, едва выносимым чувством – не ненависти и не страха, а желания победы. Эта страсть, я помню, мучила меня, 17-летнего юношу, как первая любовь, и впоследствии я не помню увлечений сильнее этого. Вы знаете, что по темпераменту я человек мирный, вовсе не вояка; сверх того, в гимназии я был крайний радикал и с презрением смотрел на военщину. Но когда подошли славянские события, восстания в Боснии и Герцеговине, я не знаю, что со мною сделалось. Я трепетно и жадно читал газетные телеграммы, я собирал среди товарищей пожертвования, вел агитацию о том, чтобы отказаться в пользу страдающих братьев от сладкого блюда, отказаться от ежегодного бала и пр. Я был редактором нашего ученического журнала, и уверяю вас, никогда не писал более пылких статей, чем тогда. Помню незабвенный день, когда мы узнали, что война объявлена. Мы были охвачены радостью неизреченной, мы кричали, хохотали и целовались. Ну, что-то будет? Ах, наконец!.. Из крайнего радикала или даже оставаясь им, я сделался сумасшедшим патриотом. На крышке моей конторки был наклеен портрет Скобелева, которого я обожал. Я со страстью чертил театры войны, следил за расположением войск и хватался с жадностью за все реляции. О, если бы с такой же страстью я когда-нибудь занялся любой наукой – нет сомнения, из меня вышел бы не адвокат, а великий ученый. Каждая неудача наша с турками была моею личной раной, каждая победа – личным торжеством. Помню, я чуть не обезумел, когда, повторяя урок Закона Божия о прощении врагам, я услышал, что Карс взят. Боже, какое блаженство, и как горячо, от всего сердца я молился в промежутках между сумасшедшими прыжками! А когда Плевна пала…

– Что же вы хотите этим сказать? – перебил писатель.

– Я хочу сказать, что воюют не армии, а народы, что война есть не какое-нибудь коммерческое или инженерное предприятие, решительно никого не волнующее, а некоторое всенародное потрясение, таинственное и глубокое… Я сам видел простых мужиков и рабочих, которые несли последние гроши на раненых. Я знал офицеров, которые просились в действующую армию, которых не могли удержать ни слезы матери, ни разлука с женой…

– Я тоже знал таких, что уехали и уже не вернулись.

– Да. Ехали на верную смерть и умирали. И пример их не только не останавливал, а как-то странно раздражал общество. Кричите сколько угодно, что война мерзость, что это грех и безумие, но народы этого не чувствуют и в своей массе не признают. Я знаю, некоторые офицеры вынесли отвращение к войне – например, Толстой в Севастопольскую кампанию или Всеволод Гаршин в 77-м году. Но зато сколько офицеров, наоборот, вынесли восхищение от войны! Я знавал одного героя, почти юношу, который со Скобелевым брал Геок-Тепе. Ему изувечило руку, сорвало челюсть, и два раза едва-едва его отстояли от смерти. Тем не менее он спал и бредил войною. Осыпанный милостями, он не мог выносить мира, стал грубить начальству, пускался в отважные экспедиции и пропал совсем. А мог бы сделать блестящую мирную карьеру. Война выдвигает отрицателей войны, но и ее защитников, ее пламенных поэтов. Кто знает, если бы Севастопольская кампания не окончилась нашим позором, если бы последняя война была сплошь удачна – те же Толстой и Гаршин, может быть, не то написали бы о войне. Подобно Пушкину и Лермонтову, воспитавшимся на победах 1812 года, может быть, и Толстой был бы сторонником войны. Не случись этого раннего разочарования, может быть, все писательство Толстого сложилось бы иначе. Заметьте, в кавказских рассказах у него еще нет определенного отвращения к войне…

– Ну как нет!

– Конечно же нет! Да и не могло быть, пока победа была на нашей стороне. И еще заметьте: простой народ относится к войне сочувственно. Поговорите со старыми солдатами, бывавшими в сражениях. Чего-чего не пришлось им перенести, а они все-таки считают, что делали настоящее, нужное, великое дело.

– Об этом трудно судить. Солдаты народ темный, да еще и неизвестно, что они думают про себя. Вам, барину, они скажут то, что принято говорить в этих случаях, – а может быть, между ними искренних отрицателей войны еще больше, чем среди образованных людей.

– Не думаю. У народа нет отдельных мнений, у него они общие. Что все думают, то и один, и наоборот.

– А сектанты?

– Их горсточка. Да и сектанты ведут себя молодцами во время войны. Даже евреи… Поверьте мне, война такая могучая страсть, такой неодолимый порыв, что увлекает всех. Война делает героев – изречение глубокое, но плохо понятное. Война не только выдвигает отдельных героев, но поднимает героизм в обществе, – может быть, в этом и заключается истинное назначение войны. Как после тифа организм крепнет, как пожар крови во время лихорадки сжигает легионы хищных микробов, так и война. Потрясая дух народный, обвевая его смертью и тем, что хуже смерти, – ужасом поражения – война пробуждает инстинкты, не имеющие в мирное время употребления, – чувства самоотверженности и жертвы за отечество. Обленившиеся вялые тела борьба делает упругими. Война делает нации рыцарственными, она возвращает в омещанившееся общество благородство. Кричат: мир, мир, – но не видят, что этот хваленый мир есть торжество трусости, и, как спелый хлеб, если нас не молотят внешние враги, мы гнием на корню и осыпаемся в грязь.

– Что означает ваше изящное сравнение? – иронически спросил писатель. – То ли, что нам скучно, что нас давно никто не молотит по головам?

– Вы хорошо понимаете, что я хочу сказать. И я говорю здесь не только свою мысль. Многие замечательные люди стояли за войну. За нее стояли у нас Пушкин, славянофилы, Достоевский, Владимир Соловьев. Если война делает героев, то долговременный мир делает трусов. Общества мирные становятся мелочными, скупыми, жадными; инстинкты борьбы, обращенные внутрь, до крайности обостряют общественную конкуренцию и зажигают бесшумную внутреннюю борьбу, bellum omnia contra omnes. Она изнурительнее внешних войн. Накопление богатств в такие эпохи становится общей страстью, душа общественности – сострадание, – падает, исчезает истинная гражданственность и живое чувство патриотизма. Как в древности у мирных финикийцев, у мирных народов быстро поднимается торговля и промышленность, но вместе с тем и крайняя обездоленность бедных классов. Истинные боги мира – Ваал и Мамона…

– Ну, уж вы слишком густо кладете краски, – заметил генерал. – Я военный человек, но не думаю, чтобы мир был такое зло.

– Да он и не зло, я этого вовсе не утверждаю, – возразил журналист. – Мир – великое благо, но лишь хорошо заслуженный, – мир, освежаемый войнами, проветриваемый бурею народного героизма. Мир же безбурный похож на стоячее болото – в нем непременно заводятся гниль и гады. Поглядите на Китай, к чему привели его столетия мира… И сравните эту дряхлую нацию каплунов с вечно воюющими тевтонами и англосаксами. Чей человеческий тип выше?

Овцы и волки

– Это зависит от того, что считать человечностью, – заявил писатель. – Если человека, homo sapiens, вы считаете чем-то вроде тигра, то, конечно, англичанин выше китайца. Но если истинный человек скорее похож на агнца – беру символ Христа, – то китаец, пожалуй, будет выше англичанина. Китайцы, впрочем, не совсем мирный народ, но возьмите бирманцев. Читали ли вы Фильдинга «Душа одного народа»? Эта книга есть и в русском переводе. Прочитайте, как поражают самих англичан-завоевателей непостижимые кротость и благородство этих язычников. Полюбуйтесь, какой нравственной высоты достигли эти мирные буддисты, – высоты прямо недосягаемой для нас.

– Фильдинг преувеличивает, – вставил кто-то.

– Позвольте-с, господа, – но мы ведь не бирманцы, – вскричал молодой капитан, до того молчавший. – Пусть они точь-в-точь такие, какими их описывает Фильдинг, сахарные и сусальные, и даже того лучше, но ведь мы не бирманцы. У нас порода другая, кровь, душа, темперамент – все другое.

– То есть какая же порода? Волчья, что ли, или кошачья?

– Хотя бы и кошачья. Арийцы – хищники и такими всегда были, и это дало им скипетр в человечестве. Не понимаю: зачем нам притворяться бирманцами, если мы европейцы? Зачем навязывать природе только один тип человека, более или менее придуманный, когда на самом деле их множество? Что за страсть, в самом деле, поправлять Создателя и разнообразие жизни сводить к нулю?

– Но вы, значит, отвергаете всякую нравственность, – опешенный, защищался писатель. – Если смотреть как вы, зоологически, то злодею нечего сдерживать свою дурную волю: знай себе, прирезывай ближних, только не попадайся.

– Что ж вы думаете. Неужели настоящие злодеи когда-нибудь удерживаются? Полноте. Никогда! Все люди на свете, и праведники, и грешные, живут, как требует их природа, и иначе жить не могут.

– Для чего же тогда христианство?

– А для того, чтобы кто родился способным спастись, помочь ему в этом. Величайшие учения – только формулы душ и отнюдь не изменяют последних. Вспомните про Страшный суд, про отделение овец от козлищ. Ясно, что само христианство предполагает по крайней мере две породы людей, а не одну. Пусть бирманцы развивают до тонкости свою душу, европейцы должны до той же тонкости развить свою. Это закон непреложный.

Тут спор отвлекся в сторону и запутался в диалектике. Писатель настаивал, что истина одна, закон жизни – один, и все люди должны стремиться, чтобы найти и осуществить их общий идеал. Его противники говорили, что истин много и все в своем роде истинно, и жизнь, и идеалы разнообразны до бесконечности. Мир – законен, но законна и война… Пусть азиаты стоят за мир, закон Европы – война.

– Для точности, позвольте заметить, что не все европейцы воинственны, – вмешался генерал. – Мы, славяне, кажется, порода мирная среди арийцев. Нас всегда теснили с тех пор, как свет стоит. Мы никогда не завоевывали мира, как греки или римляне. Мы не разрушали мировых империй, как германцы или монголы, не захватывали материков. Напротив, нас завоевывали готы, варяги, казары, литовцы, татары, немцы, турки…

– Даже турки? Это где же?

– Я говорю про славян вообще. Посмотришь иногда на этнографическую карту Европы – прямо стыд берет. Помилуйте, славяне когда-то занимали не только Восток, но и самое сердце Европы, от Рюгена до Венеции. Весь Балканский полуостров до Матапана был когда-то славянским. И этакое блистательное место не отстоять, не укрепиться, не создать великой империи! Соединись древние сербы, моравы, чехи, болгары, поляки, какое бы громадное вытянулось государство! И как было не взять Царьграда в те времена, когда горсть крестоносцев брала его голыми руками. Проморгали Византию, чудное, мировое положение среди материков, уступили гнилым грекам да азиатским кочевникам. Нет, несомненно, мы порода мирная, и может быть, даже чересчур…

– Однако западные славяне тысячу лет сопротивляются немцам и туркам, – заметила хозяйка.

– Хорошо сопротивление – все племена завоеваны, и половина их онемечена и отурчена. Не говорите уж лучше про наше сопротивление. Будь мы хищное племя, сопротивляться пришлось бы немцам и туркам. Вся Европа по Рейн и Альпы была бы славянская, а немцы были бы вкраплены в славянство, как теперь чехи в германский мир. Таяли бы в славянстве, как славяне теперь тают в немецкой стихии.

– Но нас-то, русских, кажется, нельзя упрекнуть в миролюбии. Вспомните, сколько царств мы повалили вокруг.

– Не бог весть сколько, и не ахти каких сильных. Смешно же говорить серьезно о Казани, Астрахани, Тевтонском ордене, Крыме. Напротив, при колоссальной величине России ее завоевания до очевидности показывают, что мы народ мирный. Будь немцев сто миллионов, они завоевали бы весь мир. Мы же в течение двухсот лет никак не могли покончить даже с одной несчастной Турцией. Вели с нею чуть не дюжину упорных войн, и не смогли даже освободить всех славян. До XX века тянется подлое насилие азиатов над нашими братьями… Все те ужасы, что проделывались башибузуками четверть века назад, проделаны и на этих днях, и с какою дьявольскою роскошью! Неужели немирный народ, немцы или англичане, потерпели бы все эти гнусности, если бы македонцы были германской крови? Посмотрите, какие эскадры посланы к Венесуэле – не из-за насилий, а только за неплатеж долгов немцам и англичанам. Вот это хищный тип, сразу узнаешь их – по горделивым позам, по реву их орудий.

– Ну, уж лучше быть мирным типом, и я рада за Россию, – сказала Анна Петровна.

А вы, читатель?

– А вы – мечтатель? – спросила она бравого капитана, снова смолкшего в своем углу.

– Я не рад, – сказал он резко. – Не рад, может быть, потому, что я по крови швед, а это тоже хищники. Не рад потому, что я до смерти люблю Россию и думаю, что на нее сейчас наклеветали. Вовсе она не мирный народ, в китайском или там бирманском, что ли, смысле. За свою историю русский народ повоевал-таки, и даст Бог, еще повоюет. Ничего, что мы размякли в последнее время, опустились. Дайте срок, – опять запахнет порохом, опять проснется наше мужество. Учение о вечном мире – вздор, простите меня, пожалуйста. Я очень люблю и уважаю нашего писателя, но то, что он говорил, – страшно слабо. Я не вмешивался, потому что и без меня Никон Петрович разбил его блистательно, в пух и прах.

Адвокат, польщенный, улыбнулся; писатель обиделся.

– Я ни с кем не дрался и разбитым быть не мог, – сказал он. – Да я и далеко не все высказал, чем война ужасна. Мне много говорить не приходится. За меня цивилизация, за меня религия, за меня интересы бесчисленных мирных людей, которые никогда и не подумали бы о войне, если бы не такой беспокойный элемент, как вы, храбрый капитан. Я разбит! Но если я разбит, значит, и Толстой разбит, и Берта Сутнер разбита, и все общества мира, все великое движение против войны.

– Непременно-с. Берта Сутнер прямо уничтожена. Что касается великого движения против войны, оно чудесно иллюстрируется целыми пятью войнами за последние пять лет… И если не было за то же время еще нескольких войн, то потому лишь, что некоторые державы – Турция, Китай и прочие – предпочитают уступать безмерно, лишь бы не воевать. Впрочем, кто знает, что нам принесет поворот солнца. Может быть, не далее, как через четыре месяца, загрохочут пушки…

– К вашему восторгу?

– К моему восторгу. Что ж, я не скрываю этого. Я сплю и вижу во сне войну. Я желаю ее искренно и томлюсь по ней. Я глубоко убежден, что гром войны – единственный выход из туч, сгустившихся около нас со всех сторон. Всмотритесь серьезнее в положение вещей. Англичане и немцы уже почти не скрывают, что они в союзе и делят себе беспечно остатки суши. Подождите десять лет, когда Англия захватит Персию, а Германия – Турцию, вы увидите, как без выстрела, без боя мы будем обречены на позорнейшие унижения. Оцените наглость Англии: она даже для нее феноменальна. Среди бела дня она заключает против нас двойственный союз с Японией, и с тех пор ей черт не брат. Оцените ее дерзости по поводу брюссельской конвенции, по поводу прохода наших миноносок через Дарданеллы. Похоже, что нас вызывают на разрыв сношений, испытывают всю меру долготерпения. Англии действительно невыгодно ждать отсрочки. Пока она в коалиции с Японией и Германией, пока не готова наша ташкентская дорога, ей следует спешить вызвать войну, и она не задумывается ее вызвать, хотя бы всесветную войну…

– Ну, это большой вопрос. Кто знает, что задумали Вильгельм и Чемберлен? Они нам отчета о своих планах не сообщали. В политике, как в погоде, все неожиданно, ничего нельзя предсказать на завтра.

– И как в погоде, – возразил капитан, – в политике все повторяется. Были войны и будут войны…

– Хорошо, но вы-то чего радуетесь, если будет война?

– А того радуюсь, что и нам выгоднее теперь воевать, чем после. Извольте сообразить: немцы еще не укрепились в Турции и не превратили ее в свой плацдарм. Англичане еще далеки от Персии. Вооружения и военные их реформы еще не закончены. Китай еще не оправился от погрома, Япония еще не оборудовала третью программу флота, а наш единственный союзник – Франция – еще не совсем отстала в населении от немцев и еще держится за нас. Если воевать, то теперь, – позднее будет совсем поздно. А в деле войны – лучше никогда, чем поздно.

– Лучше уж никогда, – тоном просьбы заметила хозяйка.

– Нас не спросят: война – не вальс, от которого дама может отказаться.

Наступило короткое молчание. Защитник мира, писатель, казался смущенным и расстроенным.

– Так-то, Михаил Семенович, – завел снова капитан. – Против очевидности не спорят.

– Какая очевидность! – воскликнул тот. – Мнения ваши совершенно индивидуальны… Удивляюсь, как это Никон Петрович, юрист, присоединяется к вам. Что война – страсть и страсть народная – я согласен, но, как и все страсти, она сродни пороку, и нравственное общество должно бороться с нею. Согласен с Пушкиным, что

Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю,

– согласен, что есть какое-то острое наслаждение в охоте на человека, как и на зайца, в охоте грандиозной, всенародной. Но это наслаждение ведь в корне своем безнравственно и в корне безумно. Упоение есть «и в аравийском урагане, и в дуновении чумы», но неужели и чума законна, и с ураганом не нужно бороться? Вопреки всему, что здесь говорилось, я глубоко убежден, что война есть источник всех зол на земле, всех насилий, всех слез человеческих. И сверх того, война есть сплошное разорение. Что, как не война, разорило Россию? Загляните в историю – чего нам стоили войны Петра Великого! Россия обезлюдела после них: население вместо прироста сразу пошло на убыль. А гибельная Семилетняя война, вконец расстроившая наши финансы! А войны Екатерины…

– Войны Екатерины подарили России Новороссию, Крым, Польшу…

– А война Александра I, – продолжал, не слушая собеседника, писатель. – Это было непрерывное кровотечение, и удивительно, как жива осталась Россия после всех этих увечий. Но помимо жертв, человеческих и материальных, вспомните, как войны тормозили наши внутренние реформы. Бесконечная война Петра I с Карлом не оставила ему средств для внутренних преобразований, для просвещения, для подъема промыслов. Турецкие войны остановили благие намерения Екатерины. Война с Наполеоном I омрачила «дней Александровых прекрасное начало». Вместо реформ огромных, всенародных, поистине великих, необходимость которых так чувствовал благородный царь, мы вошли в Аракчеевский застенок. Разве Крымская война, отняв все свободные средства и вогнав нас в долги, не испортила в самом замысле реформы Александра II? Разве последняя война не добила окончательно наши финансы? Подумайте только: если бы те же два миллиарда были затрачены, например, на народные школы, на выкуп земли, на железные дороги – неужели Россия не была бы теперь сильнее, чем после войны?

– Позвольте-с, – возопил капитан, – позвольте! Вы говорите, – разоряет война, а мир разве не разоряет? Да помилуйте, один неудачный тариф высасывает за десятки лет больше из народной мошны, чем пара войн. Одна какая-нибудь комиссия, которая не спешит по важному вопросу, обходится стране в сотни миллионов. Война разоряет, а мирная конкуренция разве нет? Все зависит от того, с умом воевать или глупо. Хотя бы взять последнюю войну: кто же виноват, что мы потратили на нее два миллиарда вместо того, чтобы заработать на ней пять миллиардов? Поглядите на немцев: разве их разорила франко-прусская война? Она их превосходно выручила и на долгие годы обеспечила от государственных долгов. Охота же нам быть донкихотами в политике, не брать контрибуций или дарить их щедрой рукой, как при Екатерине и Николае. Мы только и сумели устроить так, что за победы наши не мы получаем дань, а сами платим ее в виде двухсот миллионов рублей ежегодных процентов по займам. Но ведь донкихотство не закон природы. С нашей силой мы могли бы давно не иметь ни копейки долгу и наоборот – держать соседей в долгу…

– Это как же?

– А очень просто-с. Припомните совет Пржевальского. Умная у него была голова. Одна удачная война с Китаем, говорил он, – вот вам и погашение долга. Удачная война с другим каким-нибудь зажиточным соседом – вот вам и пять миллиардов барыша…

– То есть, вы проповедуете денной грабеж под видом войны? Так, что ли?

– Не грабеж, а… Как бы сказать…

Капитан не сразу нашел нужное ему слово.

– Ведь играете же вы в карты, а? И ничего, кладете выигрыш в карман. Война – та же игра между народами, и кто половчее, выигрывает. Оттого-то она и страсть, оттого в ней и азарт этот непостижимый, и благородный риск…

– Ну, я очень рад, – заметил писатель, – что вы так откровенно высказались. Ваша точка зрения совершенно ясна теперь.

– Это, если хотите, вовсе не моя точка зрения. Так смотрели все великие народы и все великие полководцы – Александр Великий, Цезарь, Фридрих II, Наполеон. Так смотрел и наш Петр, и был прав. Недаром история признала величие за этими решительными людьми. Народы часто стонут от тяжести великой игры, но безропотно несут ее, а потомство благословляет удачу…

– Ну, что же спорить после этого. Позвольте мне замолчать, – заметил писатель.

– Сделайте одолжение. Замолчите.

– Я не согласен с капитаном, – заметил генерал. – Война, конечно, не грабеж и не азартная игра. Война – подвиг священный, защита народной свободы. Но, само собою, война не должна быть себе в убыток. Если есть возможность взять приличную контрибуцию, то отчего же не взять ее. Не дай Бог войны, – я ее видел воочию и знаю, что это за ужас, – но если нас вызовут, мы должны победить. Мало – победить, но следует и во всей мере воспользоваться победами. К несчастью, мы, славяне, племя слишком мирное. Воевать, откровенно говоря, мы совсем не умеем, воевать решительно, беспощадно, как вот немцы. Я не считаю, как Михаил Степанович, ошибкой наши войны с Турцией, но громадная ошибка была не доканчивать ни одной из них.

– То есть?

– То есть, мы соглашались на мир еще прежде, чем враг просил пощады. Вспомните 1828 год! Вспомните наши собственные великие усилия втянуть Европу в наш спор с Турцией, усилия добиться того, чтобы Европа спутала всю нашу игру. Это была грубая и даже не великодушная ошибка. Мы заставили Турцию агонизировать, вместо того чтобы сразу покончить с нею все счеты и установить на южной границе окончательный, всегдашний мир. Мы несколько раз шли на Константинополь – и ни разу не имели решимости взять его.

– Не так легко это, ваше превосходительство…

– Очень трудно, что и говорить. Но всего легче это было сделать в конце войны, когда армии турок были разгромлены, когда мы бывали в двух шагах от их столицы. Для того, чтобы раз навсегда решить этот затяжной вопрос, выгоднее было вести две, три войны подряд, нежели целую дюжину их. Растянув нашу тяжбу с Турцией на двести лет, мы до сих пор ее не решили, и каждый раз обе стороны несут всё новые судебные издержки.

– Вы говорите, как будто нет на свете других держав, сторожащих Турцию.

– Бывает так, что и нет их. Конечно, нужно выбирать момент… В течение одного столетия мы могли четыре раза решить восточный вопрос без помехи. Во время французской революции – раз, при Наполеоне – два: он сам предлагал нам раздел Турции. – По свержении Наполеона – три, во время франко-прусской войны – четыре… Между тем мы начинали войну в самое неудобное время, а в Крымскую войну сумели соединить против себя всю Европу.

– Ну, это ошибки дипломатии нашей, – заметила Анна Петровна. – Но Господи, – прибавила она, – неужели нельзя не воевать вовсе? Неужели нельзя съехаться дипломатам и помириться раз навсегда?

Капитан саркастически улыбнулся.

– Скучно было бы жить на свете, дорогая Анна Петровна. Пусть война – безумие, но она поддерживает драму жизни, дает ей облик поэтический. Мир – это хуже, чем проза, это – кладбище.

Защитник мира, писатель грустно поглядел на свое желтое лицо в зеркале. Он чувствовал, что истина на его стороне, но жизнь – на стороне его воинственных противников. «Удивительное у нас общество, – подумал он. – Великие идеи отскакивают от него как горох от стены. Не успели еще замолкнуть речи Толстого, Бьернсона, Сутнер против войны – как уже „грохочут пушки, дым багровый клубами всходит к небесам“… к этим бесстрастным небесам, видевшим океан человеческий крови…»

На верхах культуры

Есть три великих страны на свете, которые нестерпимо счастливы, до того счастливы, что не в силах этого скрыть и на весь мир кричат о своем несказанном благополучии. Один за другим почти одновременно, торжественно и единодушно высказались от лица своих народов президент Соединенных Штатов, император германский и английский министр иностранных дел. Рузвельт в послании к конгрессу прямо заявил о «беспредельном процветании» великой республики. Вильгельм II в том же духе на похоронах Круппа восхвалил духовную мощь своего народа. Лорд Лэндсдоун воскурил фимиам своей собственной политике, одержавшей блистательные мирные победы.

Для нас, русских, особенно знаменательна речь английского министра, своей теневой частью обращенная к России. Объявив о союзе с Германией в разных частях земного шара, лорд Лэндсдоун перечислил приятные отношения к другим державам, но на Франции остановился как бы с гримасой. «С Францией, – заявил он, – соглашения по всем пунктам еще не достигнуто, но ветер дует в эту сторону». Виновата в этой заминке, по-видимому, Россия. Имя России лорд не произнес, но выразился с величайшей – для министра иностранных дел – откровенностью: «Опасность для мира возможна лишь там, где западные державы сталкиваются с восточными, обладающими более низкой цивилизацией, которые боятся и ненавидят прогрессивные и могущественные западные державы и стараются ссорить их между собой». Намекая на ссору Франции и Германии, поддерживаемую будто бы Россией, лорд Лэндсдоун полагает, что «в таких случаях две западные державы лучше бы сделали, откровенно объяснившись и согласившись между собою».

Таким образом, единственное облачко счастливой Англии – это опасность для мира со стороны нецивилизованной, отставшей от Европы, завистливой России, которая, видите ли, только тем и занята, что сеет раздор между высококультурными народами. Не успела, однако, смолкнуть эта задорная речь в столовой «United club’а», как подвернулся совсем неожиданный аккомпанемент к ней – в виде пушечных громов в Америке. Телеграф с изумлением оповестил мир, что соединенные эскадры Англии и Германии потопили весь флот крохотного заокеанского государства. Так-таки, без долгих разговоров, среди белого дня, поставили ультиматум и давай стрелять в чужие корабли. Это называется быть со всеми в мире и ждать опасности лишь со стороны варварских, отставших от всего света стран.

Как сообщают телеграммы, совершив геройский подвиг, т. е. лапой слона раздавив будто бы враждебную муху, – немцы и англичане поглядели друг на друга вопросительно. В чем, однако, дело? Собственно из-за чего мы стреляли и пустили ко дну три несчастных венесуэльских судна? Ты не знаешь, Михель? – Нет, а ты, Джон? И обе нашумевшие стороны отказываются от того, что они действовали для своих интересов. – Мы, если сказать правду, не имели серьезного повода к бомбардировке. – А мы тем менее!

Прелестное признание. Оказывается, что этот разбой со стороны двух счастливейших и культурнейших империй над микроскопической разоренной республикой произошел даже без внешнего, сколько-нибудь существенного повода. По-видимому, тут просто руки чесались, просто захотелось разрядить орудия, долго не стрелявшие. Так охотник, не встречая дичи, разряжает ружье по первой встречной вороне. Судя по вызывающей речи руководителя английской политики, великолепные охотники не прочь были бы прицелиться в более серьезную добычу, например в русского медведя. Я профан в политике и ничего, конечно, не утверждаю. Однако, позвольте спросить, что же значит этот непостижимо странный в мирное время тон, принятый английской дипломатией? Знаменательно, что он сделался столь резким как раз после загадочного свидания императора Вильгельма с Чемберленом. Как пишут газеты, на этом свидании состоялось окончательное соглашение насчет Турции. Наследье Византии будто бы уступлено раз навсегда добрым немцам взамен каких-нибудь гарантий для доброй Англии – на Западе или на Востоке…

Мысль лорда Лэндсдоуна, будто опасны общему миру лишь «восточные, отсталые» страны, весьма замечательна. Только англичане могут позволить себе роскошь говорить столь явную неправду с серьезным видом. Их глубокомыслие при этом только подчеркивает коварный юмор речи. И в данном случае, как во многих других, следует понимать уверение английского дипломата с некоторою осторожностью, т. е. по крайней мере наоборот. Опаснейшими для мира странами на самом деле оказываются вовсе не «восточные» и не отсталые, а именно западные, самые что ни на есть культурные державы и главным образом Англия. Действительно, – сравните с одной стороны Китай, Сиам, Персию, Турцию, Египет – и с другой Англию, забрызганную человеческой кровью, Германию с «закованным бронею кулаком». Соединенные Штаты, только что поколотившие Испанию и задушившие Филиппины. Если считать Россию страной восточной, то сравните ее с архизападной и прогрессирующей Японией: кто более задорен, от кого идут угрозы и бряцанье саблей? Россия уже двадцать лет хранит глубокое спокойствие. Ни одна великая держава не принесла столько жертв общему миру, не сделала столь многочисленных и важных уступок. Россия со времен последней войны играет роль как бы материка мира среди волнующихся и дерущихся народов. Россия во множестве сторон горестно отстала, но в этом драгоценном отношении – в деле мира – она впереди всех. Столь же смирно, говоря по совести, ведет себя и весь Восток. Китай не делает нашествий; не слыхать также, чтобы и негры из Африки вторгались в Англию или Германию, захватывали земли и стада европейцев. Было как раз обратное. Восточные страны, отсталые и бедные, ведут себя с достоинством и человечностью, а тевтоны и англосаксы рыщут по свету и всюду устраивают резню.

Если есть великая опасность для общего мира, то это по преимуществу со стороны Англии. Эта хищная держава давно уже служит плавучим брандером среди народов; ее нагруженные смертью эскадры составляют истинный бич Божий для многих стран. Уже много десятилетий Англия не знает мира: она не только в вечной войне с цветными расами, но и с постоянно занесенным мечом над многими другими, «дружественными» ей народами. В Англию плохо всматриваются, не все еще вникли в ее роль на земном шаре. Роль эта губительная для слабых рас, и близится время, когда и сильным придется защищать от них свою свободу. Мир международный – лучшая мечта в человечестве, но именно Англия – культурнейшая из стран – есть сплошное и самое грубое глумление над этой мечтой.

Новое язычество

От одного ученого, доктора международного права, барона М.А. Таубе я получил недавно небольшую книжку, с которою очень советую читателям познакомиться. Эта книжка называется «Христианство и организация международного мира» и составляет часть большого труда по истории международного права. Названный ученый дает несколько глубоких и важных обобщений – как раз на тему, которой столь беспечно коснулся лорд Лэндсдоун. Барон Таубе доказывает, что новая Европа, именно в лице наиболее культурных и богатых стран, не только не прогрессирует в деле мира, но существенно отстала даже от Средних веков. Более того, – по мнению автора, «новая Европа со времени Возрождения выставила античный принцип», а этот принцип был ничем не сдерживаемое бесчеловечие в отношении к так называемым варварам. «Слишком сильное развитие материальной культуры, – говорит барон Таубе, – привело Европу почти к такому же преклонению пред грубой силой, к какому в свое время оно привело и античный мир. Следовавшие один за другим на рубеже XX столетия возмутительнейшие примеры насилия первых по „цивилизации“ народов мира над более слабыми… показывают в достаточной мере, к чему может вести господство одних материальных интересов. А новых общих духовных идеалов для членов современной „семьи“ государств, в которую одинаково входят Франция и Япония, Испания и Турция, – новая Европа еще не выработала».

Чтобы понимать, что делается на свете, какой истинный разум имеют события нечаянные и кровавые, следует уяснить себе дух эпохи и наше место в истории. Ничего нет нового под солнцем, говорил древний мудрец, – «что было, то и будет». То, что есть, когда-то уже было, человеческий род когда-то уже находился приблизительно в теперешних международных условиях и был охвачен настроениями столь же жестокими. Когда англичане, немцы, французы, американцы охотятся за отсталыми, цветными расами, вырубая их и выжигая с тем равнодушием, с каким колонист расчищает заросли, – никому не приходит в голову, что эти культурные христиане поступают точь-в-точь как древние язычники и что истинная их вера, истинная мораль совершенно та, что за пятьсот лет до Христа. Если нынешние знаменитые люди, как Момзен и Гартман, стоят за беспощадную войну (в особенности – со славянами), то это точь-в-точь как в Древней Греции, где величайшие умы отрицали всякое братство между народами. «Греки настолько же выше варваров, – говорил Исократ, – насколько люди – выше животных». «Эллинам подобает властвовать над варварами», – говорил Эврипид. «По самой природе, – заявлял Демосфен, – варвары ненавистны грекам». Аристотель всякую войну против варваров признавал столь же законной, как охоту на диких животных и пр. и пр. По мнению Ливия, между цивилизованными народами и варварами должна вестись вечная война, и что это неизменный закон природы. Тем же чувством ненасытной вражды к слабым соседям дышали все культурные народы древности.

Не то ли же самое и теперь? Со времен Генриха-Мореплавателя ведется война белой расы с дикарями, и за истреблением последних, та же участь угрожает и нынешним «варварам» – народам восточным, по выражению Лэндсдоуна, «с более низкой цивилизацией и образом правления». В Африку, Египет, Индию, Турцию, Китай, Бирму со стремительной быстротой врываются современные Александры и Цезари, и к концу XX века едва ли хоть клочок земли останется не завоеванным белой расой. Барон Таубе говорит, что теперь, как во времена Фукидида, возобладал страшный для понятия международного права принцип, что единственным двигателем поведения правительства является польза государства. Как в древности первобытное общество переродилось в хищное государство, так и теперь. Наше время вообще очень напоминает эпоху, следовавшую за распадением монархии Александра Македонского. «Отношения между государствами (тогда) приняли новый оборот, по внешности весьма схожий со структурой современной нам международной жизни», – говорит барон Таубе. Как и теперь, владычество над миром было поделено между пятью великими державами и почти одной культуры: на Западе соперничали Рим и Карфаген, на Востоке – Македония, Сирия, Египет. Вокруг этой могущественной группы, обреченные на поглощение, ютились более мелкие царства – Понтийское, Парфянское, Пергам, Нумидия и пр. Великие державы древности, как игроки вокруг зеленого стола, облегали Средиземное море, тогда единственно доступное; по этому морю – как кучи золота у игроков – двигались богатства из края в край, и народы, жадно склонившись, мечтали обобрать друг друга. Из торговой борьбы возникла военная, приведшая к созданию единой мировой державы. Теперь средиземный бассейн расширился на весь шар земной; груды богатства движутся по океанам, но народы душит та же зависть, тоска по выигрышу. Разбившись на пять великих держав, древний мир мечтал о политическом равновесии, о своего рода европейском концерте, но эти мечты, высказанные у Полибия, в конце концов рухнули. Весьма возможно, что та же участь постигнет и современное «политическое равновесие». Спокойное, свободное сожительство народов когда-то было испробовано и оказалось невозможным. Несмотря на высокую культуру или благодаря ей, древние народы вели борьбу до тех пор, пока на поле битвы остался один победитель. Всемирное государство – вот единственная форма «вечного мира», которая была – и то лишь на короткое время – достигнута в пределах древней цивилизации.

Поразительнее всего то, что и тогда, в языческую эпоху, варвары считались единственною угрозою мира, и под этим предлогом и тогда культурные страны весь утонченный гений свой тратили на усовершенствование войны. Мы думаем, что только теперь наука вооружает людей орудиями истребленья, – совершенно то же самое было и в Древнем мире. Если император германский воздает царственные почести Круппу, то это только возвращение к языческому культу, где, например, копью поклонялись, как богу войны.

Карфаген и Рим

Параллель, намеченная нашим даровитым ученым, весьма тревожна (я беру лишь кое-какие черты ее и развиваю его мысль дальше). Если группа великих держав две тысячи лет назад разрешилась в одну мировую империю, то хочется спросить, не угрожает ли та же судьба и нынешним государствам? Мысль о мировом господстве никогда не померкала в истории, и в XX веке она имеет поклонников столь же пылких, как во времена Цезаря. Я уже писал о заговорах против человечества, о химерических мечтах Сесиля Родса, об империальной политике Чемберлена. Строго говоря, о мировом господстве спорят в наше время только две страны: современный Карфаген – Англия и современный Рим – Германия. Все остальные схемы – латинский союз, панславизм, панмонголизм, панисламизм – не столько серьезны. Хотя ими и охватываются колоссальные человеческие массы, но победу дает не количество, а качество. Карфаген и Рим – вот два великих соперника, как в древности. Что существует глухая вражда между Германией и Англией – это бесспорно, и мелкие, частные союзы их для совместного разбоя еще не обеспечивают вечного между ними мира. Германия уже выступила крайне опасной соперницей Англии на Востоке, в Африке, в Австралии, в Средиземном море, и через полстолетия эти два могущества непременно должны столкнуться. Если вы припомните гигантский замысел Сесиля Родса, разделяемый нынешним английским правительством, то целью политики его ставится объединение всех стран англо-саксонского языка, т. е. и Соединенных Штатов. Германия же и теперь считает своею добычей «все страны, где звучит немецкая речь», и смотрит как на колонии свои не только на Турцию, но и на Россию (Янжул). И Англия, и Германия завоевывают своих соседей прежде всего экономически. В Англии, например, за пределами страны помещен так называемый «эмиграционный» капитал, доходящий до 2 миллиардов рублей.

Как колоссальная помпа, капитал этот высасывает из окрестных народов до 600 миллионов рублей в год – сверх той добычи, какую дает Англии ввоз и вывоз. Подобные же аппетиты обнаруживает и Германия. Оба соперника, и Карфаген и Рим, растут необычайно быстро, и сила их становится непомерной. Соседям – чтобы сдерживать физическое давление этих могуществ, приходится воздвигать высокие плотины из миллионных армий, – но того и гляди воинственная стихия прорвет. Весьма возможно, что перед тем как сложиться окончательно, и Карфаген и Рим разгромят немало царств «более низкой цивилизации», вроде Турции, Персии, Китая и проч., чтобы подобно снежной лавине обрушиться на последние преграды.

Нынче только Россия боится новых земельных приобретений. Англия и Германия размежевывают земной шар рукою вольной. Китай, что бы там ни говорили о новых договорах, экономически уже разделен между Англией и Германией. Трудно себе представить безмерные силы, которые этим державам даст обладание новыми странами. Сколько угодно денег, сколько угодно солдат, сколько угодно оружия и кораблей – вот что должна дать Азия тем, кто умело возьмет ее в свои руки. И я решительно не вижу невозможности в более или менее отдаленном будущем окончательного дележа всей земли между двумя державами и затем образования новой, всемирной империи, вроде Рима. Не говорите, что это химера, – попытка к ней была ведь всего девяносто лет назад, и в размерах грандиозных. Не говорите, что всемирный завоеватель невозможен, – наши деды видели его воочию. Прямо поразительно, как быстро, в течение каких-нибудь десяти лет при тогдашних скверных путях сообщения одна великая держава за другою сдавались Наполеону. Ведь если бы не климатическая случайность, может быть все планы этого завоевателя были бы осуществлены. Германские стратеги, разбирая войну 12-го года, клянутся, что ошибки Наполеона более невозможны и что они, немцы, поведут свое дело совсем иначе и наверняка. На первый взгляд кажется прямо нелепостью, чтобы какая-нибудь великая держава могла быть завоевана, но припомните, что тридцать два года назад французам казалось нелепостью быть разбитыми Пруссией, и однако это случилось. Если бы не великодушие Александра II, то Франция была бы еще раз и уже окончательно разгромлена в 1875 г. Бисмарк не скрывал своего плана раздробить Францию на мелкие герцогства, которые были бы вассалами Германии. Вы скажете: теперь это невозможно, – двойственный союз – сила громадная. Да, но тройственный, четверной, пятерной союз – сила еще большая. Кто в действительности знает, во что уже разросся и во что может разрастись немецкий лагерь. Если хитрой политике наших врагов удастся окружить Россию такими контр-союзниками, как Япония, Китай, Турция, Швеция (ведь даже Швеция вооружается изо всех сил), Афганистан, Персия, Румыния, а в особенности если удастся пошатнуть нашу дружбу с Францией (лорд Лэндсдоун говорит, что ветер дует в эту сторону), то шансы борьбы будут слишком неравны. Я ни о чем не пророчествую, ничего не предрекаю, но странно было бы в числе грозных возможностей не допустить и эту. Поведение культурнейших народов таково, что менее культурным следует смотреть в оба. И если прав названный мною ученый, если мир интегрируется, как в эпоху диадохов, во II–III веке до Р. X., то совершенно невероятно, чтобы нас не коснулся поднимающийся ураган событий. Слишком уж широко земля русская разостлалась по земному шару.

Вы скажете: но не даром же Европа пережила 19 столетий христианства. На это в книге барона Таубе можете найти крайне интересные толкования. Христианство считает за собою девятнадцать веков, но теперешнее западное христианство есть не что иное как новое язычество, до такой степени со времен Возрождения оно выродилось в религиозном принципе и евангельской этике. Выйдя из средневекового католичества, Западная Европа вернулась не в первые века христианства, а в последние – античного мира, и в своих идеалах и мечтах прямо повторяет греков и римлян.

Эволюция морали

Как это случилось?

Когда культурный мир вошел в рах romana, объединился в одном всесветном государстве, последнее тем самым потеряло свой главный смысл. Государство создано для защиты от других государств, но если этих других более не существует, то не от кого и защищать народы. На почве этой мысли возникли стоицизм и христианство. У стоиков гражданином всего мира – «civis totius mundi quasi unius urbis» (Цицерон) – является каждый человек в силу своего рождения. Всемирное государство, хотя бы насквозь кровавое и по колена в крови, осуществило мечту Исайи о вечном мире, о равенстве всех людей или, по крайней мере, о логической возможности этого равенства. Римская конструкция единства человеческого рода была так крепка и жизнеспособна, говорит барон Таубе, что «надолго запала в памяти людей и в течение веков служила примером для других образований». Христианство поддержало эту конструкцию, вложив в нее идеальный разум. Раз всемирное государство осуществлено, то оно не нужно, – эта мысль преобразилась в отрицание земного государства и в попытки устроить царство Божие. У евреев, как известно, никогда не погасало убеждение, что истинный царь их – это Иегова, их вождь и законодатель. Потеря земного царства требовала возвращения к древнему принципу. И вот первые христиане начинают с того, что отвергают вовсе современный им римский строй. Римляне желали единства и мира на земле не иначе как путем насилия, христиане достигали того же самого путем согласия. На основании убедительных цитат из Евангелия и жития святых барон Таубе доказывает, что первые христиане не признавали ни национальности, ни государства, ни войны. «В церкви Христовой нет ни эллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа, ни свободных, ни рабов». Закон Евангелия был объявлен как закон свободы. Вместо безграничного, всепроникающего римского насилия устанавливалось начало самопожертвования и любви к людям, кто бы они ни были.

«Легко видеть, – говорит барон Таубе, – что подобное учение для античного мира невыносимо. В колоссальном организме античного государства, не знающего границ своей воле и власти, появляются безумцы, дерзающие, при всем своем пассивном повиновении физической силе государственной власти, – игнорировать величие, авторитет, значение для себя государственной организации». Повторяя слова апостолов: «судите, справедливо ли вас слушать более, чем Бога», Тертуллиан говорит: «Для нас ничто так не безразлично, как государство». Св. Климент Александрийский противопоставляет языческим «воинственным» народам «мирное племя христиан». Ориген пишет: «Мы не поднимаем оружия ни против какого народа, мы не учимся искусству воевать, ибо через Иисуса Христа мы сделались детьми мира». Христиане, по словам Оригена, сражаются за императора более других: «Правда, они не стали бы сражаться вместе с ним, с его войсками, даже в случае прямого к тому принуждения, но зато сражаются за него своим милосердием и молитвами». В том же духе – еще решительнее – высказываются св. Киприан, Лактанций и др. «Оружие христианам не дозволено, ибо оружие их – только истина». Целый ряд христианских мучеников – св. Максимилиан, Маркелл, Мартин и др. приняли смерть за отказ служить под знаменами Рима. «Licitum поп esse sanguinem humanum fundere etiam injusto bello, imperantibus Christianis principibus..Люцифер, епископ Kaльярийский, прозванный новым Илиею, в IV веке пишет, что «самое дорогое для христиан благо – свою религию – они должны защищать не убиением других, а собственной смертью». Не стану приводить других весьма интересных цитат.

Ясно, как день, что первые христиане совершенно отрицали войну. «Это, – говорит барон Таубе, – перевертывало вниз головой весь государственно-общественный быт, все понятия, которыми веками и веками держался древний мир». Христиане справедливо были объявлены врагами порядка, – они действительно разрушали тогдашний порядок, строя внутри его какую-то новую святую жизнь, всю основанную на любви к Богу и ближнему. В мир, осатанелый от борьбы, христиане внесли неслыханную в древних религиях идею: «ecclesia abhorret sanguinem». Но когда говорят: «христианство отрицает войну», всегда нужно помнить, что это относится к христианству первых веков, так как позднейшее, начиная с IV века, уже мирится с войной, а иногда и благословляет ее. Барон Таубе говорит, что, «идя в уровень с жизнью, которая вообще так далеко унесла „христиан“ и „христианское общество“ от учения Христа, – вокруг этого ясного вопроса, с течением времени постепенно образовалась целая сложная аргументация, стремившаяся (и стремящаяся) доказать, – то лицемерно и с полным сознанием допускаемой лжи, то бессознательно и bona fide, – что „не убий“ может иногда значить – „убивай“»… Наш ученый доказывает, что вопрос «an militare sit peccatum» мучил совесть и мысль христианского общества в течение всего Средневековья, «пока повседневная, противоположная учению Христа практика международной жизни не сдала его окончательно в архив как вопрос чистейшей теории». Таким образом, в этом необычайно важном, центральном отношении новая Европа не только не прогрессировала, но в последние века шла назад, пока не огрубела окончательно, опустившись на ступень язычества. Надо заметить, что высокий принцип первых веков чувствуется очень долго, до X века, сквозя в разных церковных правилах и запрещениях. Сама идея папства была построена на отрицании войны между народами. Эта идея – в лучшей своей мечте – состояла «в свободном объединении и замирении всех народов в церкви Христовой, как единой верховной руководительнице религиозно-моральной стороны их жизни». Над мятущимися народами папство основало как бы моральную римскую империю, духовное царство, объединившее все страны Запада в одну христианскую «республику» – Respublica Christiana. Этим высоким замыслом объясняются многие трогательные явления Средних веков: подчинение царей и народов беззащитному архиерею в Риме, присутствие в обществе религиозного авторитета, более высокого, чем грубая сила, внешняя или внутренняя, серьезные ограничения войны как «Божий мир» и пр. Было время, когда международная политика на Западе велась исключительно церковью и народы ей подчинялись. В XI веке влияние церкви было так сильно, что зашла речь о всеобщем и вечном мире. Может быть, только случайная смерть папы Бенедикта VIII и императора Генриха помешала создать международный парламент, который решал бы споры. Словом сказать, Средние века еще таили в себе остатки древнехристианского пламени, хотя бы под пеплом веков. Был общий возвышенный идеал, был замысел связать во имя Божие все народы, связать не насилием, а чувством совести. Но с эпохою языческого возрождения воскресает и древний материализм в политике. Растут безмерные богатства, растет безверие, растет народная гордость и отрицание всякого авторитета кроме грубой силы.

В современной семье народов уже нет общего Бога, нет общей совести, и, как в эпоху диадохов, национальному эгоизму нет границ. Чем культурнее народы, тем страшнее они для человечества, тем неумолимее для слабых. «Народы-богатыри», «народы-победители», как Германия, Англия, Соединенные Штаты, обезумели от торжества и счастья; они уже не скрывают своих замыслов, они близки к тому, чтобы вызвать на бой весь некультурный мир и затем друг друга. Иначе какой же смысл в продолжающихся неслыханных вооружениях, в лихорадочной постройке флотов, нагромождении союзов и т. п.?

Не сочтите эти строки за мрачное настроение духа – это только желание видеть вещи, как они есть. Если где-нибудь усиленно производят взрывчатые вещества, если обкладывают себя бомбами, динамитом, порохом, то можно с точностью предсказать неминучесть взрыва: со статистическою неумолимостью он произойдет рано или поздно. То же самое и в международной политике благодаря тем странам, которыми восхищается задорный английский лорд. Прямо невозможно, чтобы вся эта безмерная потенция, собираемая в виде армий, «вооруженных народов», броненосных армад, чудовищных пушек, – невероятно, чтобы вся эта без конца накапливаемая причина не привела наконец к соответствующему действию. Будем желать, чтобы все обошлось благополучно, но возможно и то, что мы накануне нового многовекового цикла войн, вроде тех, которыми создался Рим. Жизнь, как и в древние времена, чем обеспеченнее, тем становится опаснее.

Теперешняя международная жизнь воспитывает народы в тяжелых предчувствиях, утомляет враждой. Немудрено, что в нашем «новоязыческом мире», как называет его барон Таубе, раздаются все чаще голоса, – что самый верный путь к миру на земле – не богатство и не сила, а те забытые начала, которые даны Евангелием.

Что такое родина

Извержение на Мартинике, истребившее в четыре минуты 40 000 человеческих жизней, набросило на весь шар земной как бы креп из тончайшей, неуловимой глазом вулканической пыли. Полосы этой пыли, подобно концам траурного убора, развеваются воздушными течениями на десятки тысяч верст. Особенно ощутителен глубокий траур земли на нашем Севере: присутствием вулканической пыли ученые объясняют крайне ненастное лето и связанный с ним неурожай, охвативший ближайшие к Петербургу области. Финляндия, губернии Вятская, Новгородская и Псковская – вот полоса голода, мрачным нимбом облегающая теперь голову России – Петербург. Голод все это десятилетие бродил далеко от нас, где-то на Юге и Востоке или в областях центра; теперь этот внутренний враг наш, хуже Мамая, подступает к странам, которые не видали татар, к древнему гнезду варяжскому, к земле Новгорода Великого.

Что касается Финляндии, она, вероятно, справится со своим бедствием. Она относительно богаче России, образованнее, культурнее. Острые крайности, вроде голодного тифа, цинги, куриной слепоты, в этой маленькой стране едва ли возможны. Финляндия та же Европа; образованное общество вооружено здесь гласностью, свободой частной инициативы и тем подъемом духа, какой дает политическая жизнь. Культурное общество непременно поможет своему простонародью, и, вероятно, там уже кипит одушевленная работа. За Финляндию нечего беспокоиться именно теперь, когда глаза всего мира – если верить финляндцам – обращены на эту страну. Она непременно захочет доказать свою высокую гражданственность тем, что блестяще справится с бедой. Так как господствующий класс там шведы, то, несомненно, в круг помощи финляндцам будет вовлечена Швеция и другие скандинавские страны. Наконец, и Россия что-нибудь поможет. В Петербурге множество богатых финляндцев и шведов. Финляндии же сочувствует и весь Прибалтийский край. В пользу потерпевших от неурожая финнов разрешена подписка, открытая между прочим при редакции «Нового времени». Англо-американское духовенство Петербурга кликнуло клич в пользу Финляндии: англичане и американцы по всей России приглашаются посылать пожертвования с этой целью. Финны – протестанты, и не только русские протестанты, но и протестанты всего света поддержат финнов. За них, стало быть, тревожиться нечего – говорю это уверенно и с полным сочувствием к маленькому «великому княжеству», с желанием, чтобы и там были все накормлены и довольны.

Финляндия справится с голодом, но вот Псков, Новгород, Вятка – они, признаюсь, внушают серьезное беспокойство. Они слишком близки к Петербургу, они слишком скромны, чтобы быть замеченными, о них шуметь не будут. До сих пор я не слыхал о какой-либо подписке в пользу наших северян. Собирают до сих пор пожертвования на буров, на македонцев, на финляндцев, но на нуждающихся псковичей или новгородцев – об этом нет и речи. Я этим вовсе не взываю к пожертвованиям, я просто отмечаю интересный факт. Чужие, далекие страдания нам ближе, чем свои, родные. Вы скажете, что согласно официальному извещению, уже приняты известные меры, что, например, Псковская губерния «пока» обеспечена. Прекрасно, я верю этому, но я – пскович, я знаю, до какой степени эта губерния бедна даже в урожайные годы. Позвольте мне замолвить слово за земляков, о которых никогда ничего не слышно, точно они вычеркнуты из географии. Мне пишут, что хотя меры приняты, но положение там серьезное, что старики не запомнят подобного года, что зима будет «тобольская». Тобольская – значит такая, как в памятном и страшном 1844 году, когда от голодного разоренья многим псковичам пришлось выселяться в Тобольский округ. Нынче и хлеб пропал, – овсы жали со снегом, – и сено, и, главное, лен погиб. Лен в наших краях якорь спасенья. Мужик без льна и в город не едет, только за лен и деньги дают. Пропал лен – пропал наш мужик-мякинник. Вы скажете: ведь уже объявлено, что ассигнованы суммы и что как семена льна («долгунца»), так и яровые семена будут закуплены «для продажи их населению по заготовительной цене». Конечно, это очень хорошо, – цены будут умеренные, – но вот вопрос: если лен не уродился, то на какие деньги население купит семена даже «по заготовительной цене»? Вопрос для меня, немножко знающего тамошние условия, прямо неразрешимый.

К юбилею гор. Петербурга

Пышный, громадный Петербург накануне 200-летнего своего юбилея. Под окнами этого царственного города стоят две нищие губернии, стоят молча, но красноречиво. Вот прекрасный случай для столицы отпраздновать свои именины добрым делом: отодвинуть окошко и высунуть ломоть хлеба. Псков и Новгород, наши древние «народоправства», самые древние корни Русской земли, отчина Рюрика и Трувора. Оба города-старца – ровесники Русскому государству, и даже старше его. Псков и Новгород находятся в особенных отношениях к Петербургу. Это его культурные предшественники, на их костях он расцвел и возвеличился. Новгородцы и особенно псковичи были первые насельники Петербурга, первые его работники, первые слуги. Как известно, при построении Петербурга были переселены в него десятки тысяч псковичей, новгородцев, вологжан. С тех пор в течение двух веков Петербург присасывал к себе всю Россию. Чтобы соорудить полуторамиллионный город, понадобились безмерные жертвы и труды, и несло их главным образом северное крестьянство. В жилах большинства коренных петербуржцев течет особенно много псковской крови: молодая столица жадно впивала в себя окрестное население, а ближайшим самым крупным и богатым городом был Псков. Дворянство псковское и духовенство в течение двухсот лет беспрерывно высылали деятелей на разные поприща государственной жизни; флот, например, до сих пор переполнен псковичами. Одни Тюртовы, Назимовы, Зеленые сколько дали блестящих имен! Купечество псковское высылало мелких и крупных торговцев, основателей больших промыслов и фирм, нынешние представители которых, может быть, и не помнят о своем происхождении. Но и тех, что помнят, наверно, наберется десяток тысяч. Почему бы им, по поводу хотя бы юбилея, не устроить особое псковское землячество, вроде тех обществ, в которые сложились, например, ярославцы и костромичи?

У чехов есть прекрасное учреждение – «едноты». Едноты значит единицы, на которые поделена страна в ее кипучей борьбе с немцами за самобытность. Самые богатые и сильные едноты – в центре страны, самые слабые – на окраинах, на форпостах исторической борьбы. И вот, чтобы уравновесить силы, каждая богатая еднота берет на себя одну или несколько бедных, о них заботится, доставляет средства, поддерживает энергичными деятелями и культурной работою. Периферии маленькой страны тесно связаны с центром, откуда получают питание и нервный импульс. Когда я читал об этом, мне подумалось: вот бы России перенять этот прекрасный обычай. Нужды нет, что нас не теснят немцы: у нас другая беда – мы сами тесним друг друга и из внутренних давлений создается гнет, который современной деревне не под силу. Роль сильных еднот могли бы сыграть богатые города. Представьте себе, что Петербург взял бы на себя ближайшие, крайне бедные губернии, Москва – ближайшие к ней и тоже нищие (вроде Смоленской и Калужской); Харьков, Киев, Саратов, Одесса, Рига и пр. – взяли бы ряд других, особенно захиревших, и т. д.

Надо заметить, что разоренные губернии как раз примыкают к богатым центрам, и самое процветание последних стоит в связи с упадком окрестной деревни. Москва, например, кругом обобрала и до сих пор обирает древнеудельные города центра: Рязань, Владимир, Тверь, не говоря о мелких. Как-то в Рязани мне жаловался мужик-торговец: «Захотели, господин, найти у нас хороших яблоков! Обыщите всю губернию, не найдете ни яблоков, ни огурцов, ни живности – все Москва жрет. Еще в старые времена, до железных дорог, была какая ни на есть торговля, теперь все прахом пошло. Барин ли, купец ли – все из Москвы выписывают, чуть побогаче товар. Вся наша торговля, все промыслы – ау! Москва слопала! Свой же собственный товар через Москву получаем: везем кожу, получаем сапоги; везем молоко, получаем масло, но вчетверо дороже. Москва, известное дело, яма: все туда катится».

Петербург – такая же яма для всей России, но прежде всего для северных губерний, его окружающих. Если вы выезжали когда-нибудь из Петербурга, наверное, вас поражали гнетущее безлюдье, безбрежные болота, леса и перелески, часто без всяких признаков человеческого существования на десятки верст. Едете ли вы к Пскову или к Новгороду, по обеим линиям одна и та же унылая картина; на пространстве, на котором улеглась бы иная великая держава, стоит дичь и глушь, как бы сплошная «пустошь», начиная от Чудского озера и до я не знаю каких пор к востоку. Сверните в любую сторону от дороги – бедность ужасная, кроме разве дачных местностей да крупных станций. Объяснить суровым климатом это народное захиренье нельзя; когда-то Псков и Новгород были огромными городами; Новгород был, может быть, немногим меньше теперешнего Петербурга; монастыри, которые теперь в 10–15 верстах от города, когда-то были в черте его. Что касается Пскова, то даже во времена Батория, разоренный Москвою и завоеванный, этот город все же казался полякам самым огромным городом, какой они когда-либо видели. Теперь же это жалкие мертвые городки, которые вместе взятые поместились бы где-нибудь на Песках в Петербурге. Не только города, но и деревенское население Севера в старину было гораздо обильнее и зажиточнее теперешнего. Читая писцовые книги XV века, историки убедились, что тогда, пятьсот лет назад, культура земли – садоводство, огородничество, промыслы этого края – была несравненно выше, чем теперь. Великий Новгород и Псков, как вывозные порты старой Руси и союзники Ганзы, были культурными государствами, немногим уступавшими современному им Западу. Но по всей этой стране точно прошло вражеское нашествие. Судя по географическим названиям, урочищам, пустошам, городищам, брошенным погостам, великое множество селений и городков исчезло, погибло немало монастырей и боярских сельбищ, торговых мест, посадов, слобод. Вся эта громадная лесная пустыня была когда-то заселена, не слишком густо, но все же с достаточной для культуры плотностью. Например, на теперешней территории Петербурга за двести лет до Петра Великого, в 1500 г., числилось 21 деревня с пашнями да 37 дворов без пашни. И эти русские деревни были далеко не бедные; например, только с восьми дворов, занимавших пространство нынешней Адмиралтейской части (между Невой и Мойкой), воевода Темка получал 11 гривен деньгами, 6 коробей хлеба, 6 копен сена, 2 ½ бочки пива, 254 барана, 4 куры, два блюда масла, 5 ½ саж. дров и пр. Уже из этого коротенького перечня вы видите, что могли дать в виде податей восемь дворов тогдашнего новгородского захолустья. Попробуйте наскрести теперь все это с восьми новгородских дворов. Спрашивается, куда девалась старинная культура Севера, его богатство, его бодрое, предприимчивое племя? Мне приходилось бывать в Новгородской губернии под Любанью – что это за нищета, и сказать страшно, и какое беспросветное невежество наряду с пьянством. О родной мне Псковщине я уже и не говорю. Конечно, первые губительные удары нанесли Северу завистливые князья московские, которые делали нашествия на Великий Новгород с тою же целью, как немцы на Италию, – просто, чтобы пограбить богатый край. Подобно Италии, наш Север долго выдерживал эти грабежи, но подобно Италии, наконец, изнемог. Я не знаю ничего безжалостнее и непостижимее в истории, как погром новгородский, учиненный Иваном IV. Московские властители с величайшею последовательностью и неуклонно разоряли самобытность, торговлю, промыслы, культуру Севера, переселяя псковичей и новгородцев на юг, а на их место высылая московских насельников. В конце концов было достигнуто то, что торговля России с Европой была разорена и все выгоды ее – вместо нашего Севера – достались на долю Польши. Историки в один голос говорят, что и Псков, и Новгород, и Вятка быстро сошли на нет с потерею своей независимости. Хотя и более культурные, чем Москва, но в силу этого и более хрупкие организмы, эти «народоправства» просто пали жертвой более сильного и грубого соседа. Поэтому Москва – вечный должник Севера и не должна забывать этого. Обязательства Москвы скоро перешли к Петербургу, который их умножил рукою вольной.

Позвольте напомнить то, что я уже писал об историческом призвании Петербурга. Этот город – прямой наследник наших ганзейских республик, осуществитель великого варяжского принципа, который ни Псков, ни Новгород не успели выполнить. Основывая Петербург, Петр как бы перенес к морю древние вывозные порты, которые не имели решительности сами это сделать (отчего, может быть, и уступили Москве). Варяжский принцип – широкое общение со всем светом, плавание по морям, торговля, западное просвещение – все это не успело окрепнуть на Севере ко времени, когда на юге вырос наш восточный Рим – Москва, и вот наш северный Карфаген погиб под его ударами. Но в Петре, как я писал, воскресла новгородская душа. Великого царя потянуло к морю, к исходной точке варяжской культуры – к устьям Невы. Он, сам того не ведая, восстановил в нашей истории древненовгородское начало, дух вольной открытой международной жизни, дух бесстрашного соперничества с иностранцами и культурного совершенствования. Петербург – наследник Новгорода и Пскова, но он унаследовал не только культурные заветы этих старых областей, но и остатки их могущества. Петербург построен воистину из развалин Великого Новгорода. Не говоря о том, что все завоевания Петра у Карла – коренная новгородская земля, но, чтобы выстроить волшебный город среди болот, потребовались все силы государства и прежде всего – ближайшие, как Псков и Новгород. Когда, по финской легенде, построенный в воздухе нездешней властью Петербург разом был поставлен на свое место, он начал действовать на ближайшие области так же, как Москва на окрестные края. Как магнитные стрелки безотчетно тянутся к далекому полюсу земли, так все живые души на Севере – к Петербургу. Петербург – колоссальный рынок, ненасытный, неистощимый. Петербург – мистическое средоточие государственного всемогущества, средоточие какой-то неслыханной в народе и ему непостижимой роскоши, невиданных искусств и непонятной науки, Петербург зачаровывает издалека, создает гипнотическое влечение к себе. О Петербурге в наших краях ходят фантастические сказания, мифы. Те, кто бывал в Петербурге, невероятно хвастают пред теми, кто там не был. Помню, в глубоком детстве, как все мы были поражены рассказами бабушки, вернувшейся из Петербурга: она останавливалась на Миллионной! Слово «миллионная» ошеломляло: Боже, что это за город, в котором улица – Миллионная! Подобными и, конечно, более серьезными средствами Петербург тянет к себе непрерывно все, что заведется в деревне крупного, зажиточного, даровитого, и что никогда уже не возвращается назад. Адмирал, администратор, профессор, проповедник, журналист, художник, врач – все эти умственные силы, которыми Петербург горит и светит, как гигантский фонарь для всей России, они чаще всего выходцы из провинции и наполовину из ближайших губерний. Как в светильню масло, первые втягиваются в жерло столицы новгородцы и псковичи. Вот почему, мне кажется, на Петербурге лежит особый долг перед этими ближайшими к нему губерниями. Столько взяв у них, он мог бы что-нибудь и вернуть им.

О далеком прошлом

Как вернуть? Чешские едноты – вы скажете – годны для Чехии; для наших условий нужны другие формы поддержки слабых. Прекрасно, давайте эти другие формы, давайте что-нибудь. На худой конец, развивайте хоть то, что в зародыше у нас уже существует. Так, в Петербурге имеют уже свои общества взаимопомощи ярославцы, костромичи, тверитяне, донские казаки и, может быть, другие, мне неизвестные. Есть общества для пособия учащимся сибирякам, казанцам, москвичам, киевлянам, гатчинцам и др. Кроме чувства всероссийской гражданственности некоторые живые углы провинции связаны более интимным, более теплым чувством землячества, привязанностью к своей уездной родине, к группе особенно близких городков и сел, где человек родился и вырос. Не знаю, как вам, – мне это чувство кажется необыкновенно трогательным и заслуживающим всяческой поддержки. В этом землячестве, любви к родному краю, чувствуется благороднейшее из свойств человеческих – благодарность. Вы – пскович, вы родились где-нибудь в бедной семье, в невообразимом захолустье. Проснувшись к сознанию, вы встретили именно эти милые, именно эти родные лица; душа ваша воспитывалась созерцанием не какой-либо иной, а именно этой скромной природы, чудными картинами лета и зимы, ароматом родного сада и благовестом недалекой церкви, блеяньем овец и звоном косы на лугу. В глубине какого-нибудь Опочецкого уезда вы вошли в мир и первые свои уроки жизни взяли от своей семьи, от знакомых бедняков-помещиков, от мужиков и баб, от деревенских ребятишек, с которыми было столько счастливых походов на соседние леса и озера. Прямо было бы неблагодарно, если бы вы забыли эту милую колыбель жизни – теперь, на верху вашей карьеры в Петербурге, среди забот всероссийских и вопросов хотя бы мировых. Неблагодарно и неблагородно. Все, что бедная псковская земля вложила в вас, – вы унесли из нее без возврата, все, что она вложила в жизнь ваших предков и в ваше воспитание, в лице вашем навсегда потеряно. Это похоже на измену родному краю. Вы скажете: я унес себя из псковской деревни для того, чтобы отдать России. Хорошо, – но и псковская деревня – Россия, и сверх того она – родина. Как в матери все мило, но особенно мистически близко ее лицо, ее глаза, тысячи раз светившие вам лаской, улыбка губ, тысячи раз заставлявшая вас трепетать от радости, так и в необъятной, громадной матери России у каждого есть свой заветный край, особенно священный, как алтарь в храме. И этот край – если вы связаны со своим народом религиозно – есть для вас вот эта забытая вами серая нищая деревня, такая же точь-в-точь и теперь, как сорок лет назад, с теми же друзьями детства, которых вы помните без штанов и которые теперь выросли в загорелых, заскорузлых, уже поседевших и лысых мужиков. Вспомните, как когда-то, в незапамятные времена, вы исчезли из родной усадьбы в гимназию и как глядели на вас при разлуке все эти вихрастые Степки, Гришки, Дуньки, Ваньки – тогда еще нежные и чистые, ничего не понимающие, что делается на свете. Вспомните, как вы приезжали на каникулы в изящном сюртучке с серебряными пуговицами, а подрастающие Ваньки и Дуньки, в той же пестряди и лаптях, глядели на вас испуганными и печальными глазами. Постепенно вы преображались в юношу, подававшего надежды, вы начинали читать гомеровские гекзаметры и петь романсы, а они, загорелые и грязные, росли в той же нищете и том же рубище, ворочая соху и не разгибая спины на ниве. Вы, как триумфатор, как победоносный бог, вступали в высшее училище, и перед вами открывались двери в жизнь огромную, государственную, мировую, а эти ваши друзья детства все по-прежнему мерзли от стужи, изнывали от зноя. Но в конце концов не вправе ли эти друзья детства, нищие мужики, подумать: «Позабыл нас барчук, чужим стал… А кому бы, если не ему, помочь нам, на верхах-то, у Питере!»

Я в старые годы немало писал о возвращении интеллигенции в деревню, о честной, героической работе среди заброшенного простонародья. Но не всем это дано, и не все, уходя в деревню, в состоянии внести в нее какую-нибудь силу. Большинство образованных людей, оторвавшись от города, в состоянии внести в народ только новое бессилье. В городе у человека есть заработок, положение, связи; в деревне он сам нищий и сам нуждается в помощи. Вот для таких горожан, прикованных к городу, не могущих порвать с ним, я советовал бы этот прекрасный выход – создавать в городах общества для помощи родной губернии, создавать землячества, на манер студенческих, только с более широкими целями. Скажу определеннее: отчего бы каждой из ста областей России не иметь в столицах и крупных центрах свои подворья, свой pied-à-terre, свою организацию, которая имела бы тесную связь с родиной. В Петербурге, наверно, среди десятка тысяч псковичей есть генералы, моряки, ученые, инженеры, писатели, купцы, священники, помещики, администраторы. Почему бы не объединиться всем этим псковичам, по примеру ярославцев и костромичей? Почему бы не составить общество для поддержки своих земляков и здесь, и там, на месте? Будь такое общество – псковичи-гимназисты не попадали бы в лапы разных хозяек меблированных комнат, несчастные деревенские девушки, ищущие места, не попадали бы – как это часто бывает – в дома терпимости, мужики-ходоки, уполномоченные от сельских сходов, не попадали бы с первых же шагов в участок. При своем подворье могло бы образоваться бюро для руководительства всеми этими, зашедшими точно в дремучий лес, земляками, бюро простых и необходимых справок и возможной помощи. Губерния в лице богатых и чиновных псковичей имела бы свое негласное, но серьезное представительство в столице, как бы свое консульство или посольство. Случился голодный год – общество псковичей могло бы испросить разрешение на сбор пожертвований, могло бы устроить не только складчину, но ряд концертов, лекций, художественных вечеров, и явилась бы возможность существенной поддержки. А главное, общество псковичей, хорошо знающее свою губернию, могло бы подать очень ценный и для правительства голос при обсуждении общегосударственных мер помощи. Может быть, оказалось бы при этом, что продавать семена по заготовительной цене осуществимо только для тех, у кого есть на что купить эти семена, а для большинства остальных нужна какая-нибудь иная мера. Трудно предсказать, что могло бы важного и дельного раскрыться при внимательном участии действительно сведущих лиц. Пусть подобное общество было бы совсем частным, благотворительным, но, широко взглянув на свое представительство в столице, оно могло бы быть чем-то вроде постоянно действующего комитета по делам данной области. Ведь и теперь же, приезжая в Питер, не только мужики разыскивают своих земляков, а дворяне – родственников, но и предводителю дворянства и губернатору приходится кое-когда вспомнить, что есть в Петербурге такой-то влиятельный земляк, что нужно съездить к такому-то, попросить такого-то. Теперь все это неорганизованно, все в хаосе. У одного есть «рука», а у тысячи людей – нет ее. Теперь даже те, кто мог бы чем-нибудь быть полезным своим землякам, не знает, как себя соединить с ними. Вы – пскович, человек богатый, живете в прекрасной квартире где-нибудь на Литейной. Вчера вы были в выигрыше, вам ничего не стоило бы вынуть десять рублей на какое-нибудь доброе и приятное вам дело. Но вы не знаете, что не дальше как сегодня в морозное туманное утро была выброшена из подвала вашего же дома целая семья псковичей, за невзнос десяти рублей, и ваши земляки, может быть, одного уезда с вами, с раскрытыми от ужаса глазами, в отчаянии смотрят на прохожих: что делать? Куда деваться в это морозное утро?

Я вовсе не отрицаю общей благотворительности и отнюдь не проповедую, что псковичи должны помогать только псковичам, ярославцы – ярославцам и т. п. Для истинно доброго сердца нет чужих – все земляки на этой круглой земле. Но ведь истинно добрых сердец не так уж много, и даже лучшие люди не всегда бывают истинно добрыми. Необходимо кроме высоких инстинктов использовать и средние, – любовь не только ко всему человечеству, но и к своим близким, – особенную любовь к своему родному. Наряду с общечеловеческими и общегосударственными учреждениями пусть бы действовали союзы и частные. Как маленькие клеточки великого тела, они необходимы не только дня себя, но и для этого последнего.

В чем секрет поразительной крепости западных, в особенности протестантских стран? Я думаю, что их процветание много зависит от чувства родины, которое там развито. Куда бы какой-нибудь Фридрих или Ульрих ни заехал – в Берлин, в Россию, в Америку, – он твердо помнит, что у него осталась где-нибудь в Тюрингии родная мыза, осталась родня, старики, знакомые. И как муравей, забежавший Бог весть куда, Фридрих тащит все заработанные талеры в свой Эзельдорф, под старую черепичную крышу, помнящую нашествие Наполеона. И тем еще немцы сильны, что куда бы ни заехали, всюду они встречают земляков, всюду у них есть ферейны – кружки людей, представляющих их родину. Все за одного, один за всех. Старая раздробленность феодального быта сослужила огромную службу стране, воспитав сильное чувство своей маленькой родины, потребность жить для нее и в ней. У нас же все это развито очень слабо. Громадное наше государство четыреста лет уже как окончательно раздавило уделы, смяло, сплющило свои клетки. Не потому ли всем в провинции скучно, не потому ли всем хочется в Петербург, в Москву? «В Москву! В Москву!» – кричат чеховские «сестры», и вместе с ними вся наша глушь. Но и в Москве им неимоверно скучно. И тут нет настоящей родины, нет того, о чем можно было бы думать с нежностью и что любить.

Юбилей печати

– Вы, – пишет мне некто, – готовитесь к триумфам 2-го января, вы собираетесь праздновать 200-летие печати. А знаете ли, что над всей печатью давно уже висит грозный обвинительный акт, убийственный, почти неотразимый? Этот обвинительный акт – общее нескрываемое пренебрежение образованных людей к печати и оттенок презрения к самим журналистам. Все читают газеты, но и все бранят их. «Газеты лгут» – вот ужасное и, к несчастью, столь справедливое убеждение публики. Газеты клевещут, газеты издеваются над дорогими интересами общества. Газеты продажны, газеты часто скучны и глупы. Вы хотели бы свободы слова, но, к несчастию, свобода эта уже дана. Послушайте, что говорит один знаменитый государственный деятель: «Любой уличный проходимец, любой болтун из непризнанных гениев, любой искатель гешефта может, имея свои или достав для наживы и спекуляции чужие деньги, основать газету, хотя бы большую, собрать около себя по первому кличу толпу писак, фельетонистов, готовых разглагольствовать о чем угодно, и штаб у него готов, и он может с завтрашнего дня стать в положение власти, судящей всех и каждого, действовать на министров и правителей, на искусство и литературу, на биржу и промышленность»… «Самые ничтожные люди, какой-нибудь бывший ростовщик, жид-фактор, газетный разносчик, участник банды червонных валетов, разорившийся содержатель рулетки – могут основать газету, привлечь талантливых сотрудников и пустить свое издание на рынок в качестве органа общественного мнения» («Московский сборник», стр. 63). Прочтите эту страшную статью о печати, как в ней много выхваченного прямо из жизни и глубоко справедливого! Значит, прежде чем праздновать юбилей, не худо бы вам, господа публицисты, подумать о своих грехах и так или иначе ответить на общественный приговор. Вы требуете свободы печати. Да заслужили ли вы ее? Убедили ли вы общество, что в руках ваших это будет рыцарский меч, а не нож разбойника? И пр., и пр.

Позвольте мне ответить на эти тяжелые укоры. Прежде всего – какой юбилей? О юбилее не может быть и речи, это недоразумение, это ошибка малой прессы. Мы не выслужили юбилея, и ни один сколько-нибудь серьезный писатель не подавал голоса за празднованье. В положении печати было бы прямо оскорбительно праздновать свою судьбу. Затем, вы изволите говорить, что над печатью нашей висит будто бы – в виде тучи презрения и недоверия – обвинительный акт со стороны родного общества. «Газеты лгут», клевещут, шантажируют, продаются…

Увы, это правда. Но ради Бога, будьте справедливы, вникните в дело. Среди газет есть же и такие, которые не лгут, не клевещут, не шантажируют, не продаются. Есть проходимцы издатели, но есть ведь и не проходимцы, и надо же отделять честных людей от подозрительных. Вы говорите – бывшие ростовщики, жиды-факторы, газетные разносчики, содержатели рулетки – все это будто бы издатели и редакторы. Я не знаю таких, никогда с подобными журналистами не имел дела и не встречался. Может быть, и есть такие, но скажите же по совести вы, представитель общества, предъявляющий печати столь строгое обвинение, кто виноват в этом жалком упадке печати, в опозорении ее в самых центральных тайниках ее? Откуда вошли в печать все эти ростовщики и червонные валеты, если не из недр самого же общества? И почему из тех же недр не вышли люди светлые и безупречные, которых руки не замарали бы знамени народного? Вы, благородно негодующие, почему же вы не шли в печать? И если у вас нет таланта, почему вы всем собором общественным не обеспечили печати таких условий, при которых в нее проникали бы только люди мудрые и достойные? Почему же общество не поработало над этим, не потрудилось хотя бы с тяжкими усилиями, чтобы создать в лице печати неприступную ни для чего низкого твердыню народного сознания? Вы говорите о жидах-факторах, о ростовщиках и т. п. Но я знаю примеры, когда издателями хотели быть ученые профессоры, заслуженные писатели, уважаемые общественные деятели, – хотели быть и не могли, тогда как г-да Раммы являлись хозяевами сразу дюжины изданий. Разве тот или иной подбор печати зависит от нее самой?

Печать, господа, – это вы сами, и она ничуть не хуже своего общества. Ничуть! «Газеты лгут», – ну а кто же не лжет у нас, если говорить правду, какая корпорация безукоризненна в этом, как и во всем остальном? Назовите мне, пожалуйста, бесстрашных деятелей, которые говорили бы одну правду в делах общественных, чей голос не смолкал бы именно тогда, когда он должен быть услышан? Таких очень немного, и говорят они – если это физически возможно – обыкновенно в печати же. Журналисты в общем народ, конечно, небезупречный, – но, например, адвокаты? Инженеры? Учителя? Врачи? Священники? Прошу указать мне звание, которое имело бы у нас незапятнанное имя. Если адвокат, то по гнусной привычке все на свете забрасывать грязью – это «прелюбодей слова», если инженер, то «кукуевец», если учитель, то «человек в футляре», если врач, то «коновал», если чиновник… Но уже самое слово «чиновник» сделалось нарицательным. Если все занятия до такой степени у нас заподозрены, то что же вы хотите от журналистов? Они не лучше всех и не хуже. Журналисты – дети тех же дворян, чиновников, инженеров, адвокатов, врачей и с молоком матери всосали в себя все те обвинительные пункты, которые вы предъявляете к ним одним. Я далек от того, чтобы защищать людей будто бы своего сословия: я уже писал (письмо XXXII), что не признаю такого сословия вовсе, что сколько-нибудь серьезные журналисты – те же граждане, только говорящие, в отличие от не умеющих говорить. Журналисты, как сословие, меня нисколько не интересуют: вовсе не они составляют печать. Печать есть эхо своего общества, и если общество не способно ничего сделать для печати, как только «фыркать» на нее (простите грубое слово), если оно не способно оживить свою печать и облагородить, то, право, такое общество не многого стоит. Полагаю, впрочем, что кроме обвинителей есть у печати и защитники ее, и не менее искренние.

Послушаешь обвинителей – можно подумать, что они читают самый последний сорт печати. Она ужасна, но совершенно невероятно, чтобы какая-нибудь дрянная газетка, издаваемая «жидом-фактором», «участником банды червонных валетов» и пр., могла когда-нибудь «стать в положение власти», «действовать на министров и правителей, на искусство и литературу». Министры и правители не читают этой дряни – как она может на них действовать? Лучшие наши художники и литераторы тоже, конечно, не читают шантажной прессы, как и вообще порядочные люди. Ясно, что вредное значение дурной печати преувеличено. Эта печать служит для подонков общества и из них не выходит, по крайней мере в нашей стране.

Темное наваждение

Я, конечно, вовсе не считаю естественным, что в печать проникают «ростовщики», «жиды-факторы», «червонные валеты», разные гешефтмахеры и аферисты. И мне, как вам, это явление кажется бедственным. Но какой же вывод из этого следует? Логический вывод тот, что с данным злом нужно бороться, нужно ставить печать в такие условия, в которые отбросы общества не отравляли бы ее. Но тут мы расходимся: вы, мой собеседник, по-видимому склонны, под предлогом, чтобы благородный орган – мозг – не орошался дурною кровью – покрепче сжать горло охраняемого субъекта. Я же думаю, что горло должно быть свободно, а против дурной крови должны быть направлены здоровые силы организма, вся его природа, которая есть лучший врач. Допустите на мгновение, что организм вылечен, что общество оздоровлено. Неужели вы думаете, что здоровое общество потерпело бы проходимцев в роли своих руководителей? Неужели все эти «ростовщики», «жиды-факторы», «содержатели рулетки» сами тотчас же не исчезнут, раз увидят себя в стихии, им чуждой?

«Газеты лгут». Но уже самое обвинение в этом показывает, что настоящая природа газет в том, чтобы говорить правду, и они в огромном большинстве случаев говорят ее. Банки иногда разоряют вкладчиков, но настоящая природа банков – сберегать их имущество. Печать данной страны есть своего рода государственный банк ее мысли, непрерывное накопление и обмен идей, возможные лишь при доверии к ним общества. Печать, как и торговля, основана на кредите. Вы помните из истории торговли, какой толчок ей дало появление векселей. Газета – тот же вексель: читатель непременно должен верить журналисту, и без этого основного условия, хотя бы тысячу раз нарушаемого (как бывает и с векселями), печать сейчас же исчезла бы. «Газеты лгут». Но если бы это было действительно так, какой же глупец стал бы их выписывать? На самом деле, на тысячу случаев лжи, вольной и невольной, вы в газете встретите сто тысяч случаев правды, и непрерывная в сто миллионов глаз проверка печати публикой заставляет последнюю увеличивать спрос на газеты, а не уменьшать. Возмутительны грехи печати, но инстинктивно вы сознаете еще большие заслуги ее. Газета сколько-нибудь серьезная все же дышит мыслью; вы чувствуете, что этот огромный бумажный лист с тысячами черных крючков, изображенных на нем, не бездушное нечто; подобно электрическому конденсатору, он насыщен какой-то энергией, сыплющей искры, – он насыщен мыслью и чувством некого интересного, выше вас стоящего существа – общества. Печать дает возможность материализоваться общественному сознанию, печатное слово есть как бы астральное тело нарождающегося нового огромного духа, которому все отдельные души подчинены. Этот дух отличается в значительной мере вездесущием и всеведением. Вы, как отдельное лицо, много видите и много знаете, но стоокое общество видит несравненно дальше и мыслит глубже. Газеты дают вам сведения со всех концов земли, делая вас гражданином Вселенной. Знать какой-нибудь предмет – значит несомненно переживать его, переживать самою нежной и глубокой стороной жизни – сознанием. Хорошо поставленная серьезная газета заставляет вас переживать не только свои личные события, но и драму всего человеческого рода, от Венесуэлы до Андижана, от голодных финнов до страдающих македонцев. Газета, управляемая просвещенными людьми, могущественно перерождает общество, расширяя мысль его более всех университетов, взятых вместе: ведь всякое приобретение науки завтра же сообщается печати. Газеты, как пчелы пыльцу цветов, разносят мысли и служат оплодотворению их, ибо последние должны скрещиваться, чтобы сознание дрожало жизнью и неиссякаемым творчеством. Напрасно мы полагаем, что мысль наша есть явление личное, что мы могли бы думать и без общества. Это большое заблуждение. Ребенок, вырастающий в одиночном заключении, вспомните Каспара Гаузера, становится идиотом; не будучи в состоянии приобрести членораздельную речь, он не вырабатывает и членораздельной мысли, сколько-нибудь последовательной, сознательной. Даже взрослые люди, слишком долго проведшие в каземате, отвыкают не только говорить, но и думать: по общему великому закону все остающееся без употребления отмирает. Печать для общества то же, что членораздельная речь для отдельного человека. Как душа личности образуется из непрерывного обмена впечатлений между ней и ближайшими к ней людьми, так и душа общества, высшее развитие умственное, дается обменом более широкого круга мнений, включающих в конце концов разум всего человечества. Печать, стало быть, не есть излишество, не есть роскошь в обществе: это орган сознания, без которого современное общество прямо не существовало бы.

Вы скажете, общество существовало до изобретения книгопечатания, до изобретения письмен. Да, но другого типа.

То были человеческие общества, где возможны были людоедство, рабство, жестокие пытки, кровавые казни, глубокая, прямо беспросветная тьма суеверия. Появление письмен вычеркивает людоедство; книги писанные уже объявляют войну рабству. Газеты гуманизируют общество до теперешнего его культурного уровня. Если бы существовала свободная печать в веке Нерона и Ивана IV, не было бы ужасов, связанных с этими именами. При свободной печати невозможны были бы ни инквизиция, ни феодальное право. У низших организмов нет сердца, у высших оно начинает биться, сначала несовершенное, как у насекомых. И в древности были органы общественного сознания – агора, форум, вечевая площадь, сходки и проч. Печать, упразднившая их, есть воистину сердце современного общества: она собирает в себе всю кровь общественной мысли и ежедневными толчками рассылает эту кровь по всей стране. Но сердце по природе своей есть самый свободный орган и самый чувствительный к стеснению.

Побольше доверия

Я сказал выше, что печать основана на доверии к писателям. Но чтобы печать была в состоянии оправдать доверие общества, она должна сообразоваться только с совестью своей и ни с чем больше. «Говорите только правду, одну лишь правду!» – напутствует обыкновенно председатель суда свидетелей, принимающих присягу. Журналист, т. е. всякий гражданин, всходящий на общественную кафедру, должен давать правдивое свидетельство о жизни, вполне правдивое. Но для этого он должен обладать тою же свободой речи, как свидетель на суде. Если бы существовала предварительная цензура для свидетельских показаний, во что обратился бы суд? Современное европейское общество потому и отличается богатырской силою, что действует как непрерывный суд, где и судьей, и ответчиком, и свидетелем является оно само. В обществах низшего типа, там и для судебных показаний существует цензура: напуганные граждане не решаются сказать правды, неприятной сильным мира, о многом умалчивают, многое искажают. Такова же и печать в подобных обществах. Свидетель недостоверный перед пристрастным судьей – печать здесь служит не для открытия истины, а очень часто для сокрытия ее. Она работает как полупарализованный мозг, поминутно изменяя обществу, лишая его вечной опоры в истине.

Не будемте говорить о грязной печати: язва, хотя бы глубокая, не характеризует всего тела. Если же говорить о серьезной и добросовестной журналистике, то она, несомненно, есть учреждение, восстановляющее правду. Это своего рода государственный контроль, рассеянный по всей стране, где чиновниками служит само читающее общество. Если важен контроль над государственными суммами, то неизмеримо важнее контроль над фактами, над настроением общества, над поведением общественных деятелей, над работою учреждений, недоступных глазу центральной власти. Печать – тысячеглазый Аргус, символ звездного неба, созерцающего землю. В здоровом обществе печать, как ясное сознание, могла бы быть земным промыслом общества, властью духовною, но благодетельною и для министров: последние ведь те же люди, только с большею ответственностью, чем мы.

Выслеживая неправду, печать прежде всего борется со своей собственной ложью, и борется победоносно. Надо заметить, что из всех неправд книжная – самая ужасная. Она приобретает значение авторитета и в качестве такового становится как бы каменным средостением между человеком и истиной. Нет ничего упорнее писаных заблуждений. Будучи в свое время не опровергнуты, они освящаются веками в виде непреложной истины и несравненно хуже невежества идиотизируют людей. Вспомните, как запутались брамины в своих священных книгах или еврейские книжники в талмуде. Вспомните чудовищную роль комментариев на Аристотеля и Коран. В обществах низшего типа, где нет органа умственного контроля, написанное слово приобретает иногда характер злокачественной раны. Около нее именно начинается нагноение мысли, ведущее к фанатизму и изуверству. Я писал недавно о неодолимой силе внушений. Иная книга, почитаемая священной, переходящая из рода в род в течение тысячелетия, делается как бы аккумулятором одной идеи; последняя окаменевает от времени, приобретает тот мертвящий характер «буквы», от которой предостерегал Христос. Мне кажется, в лице печати общество имеет могучее орудие против деспотизма книг. Если печать свободна, если каждый здравомыслящий человек имеет право заявить свое мнение публично, то невероятно, что не нашелся бы в любой момент один или несколько умных людей, которые увидели бы восторжествовавшую ложь и не объявили бы о ней. В живом обществе, например, в нашем народе, где быт его еще не вполне расстроен, – заложены начала, противодействующие гипнозу. В деревне существует полная свобода слова, устного и письменного, за невозможностью, конечно, уследить за ней. Поэтому в деревне наряду с самым темным суеверием встречаются натурфилософы с мышлением ясным, как солнечный день. Там, где эта первобытная свобода мысли уже ограничена, народ делается, подобно интеллигенции, равнодушным ко всему и заметно глупеет. Мне кажется, что свободная печать, где она допущена, есть восстановление древнего первобытного права общества бороться с одолевающими его внушениями, права всякого организма противодействовать проникающим в него ядам. Полусвободная печать подобна больной печени, которая хоть и борется с птомаинами, но плохо.

Говорят: допустите полную свободу печати, ею сейчас же овладевают самые дурные элементы. Явится та же продажность печати, что во Франции и Германии, та же площадная брань на министров и выдающихся людей страны, та же пропаганда разрушительных учений. На это я замечу, что продажность печати существует и у нас и растет, по-видимому, очень быстро. Затем, площадная брань на выдающихся людей существует и у нас, хотя с ограничением для сильных мира. Мне кажется, брань на последних – просто потворство со стороны их самих. Стоило бы, например, французским министрам привести в действие известные статьи закона – и как диффамация, так и клевета тотчас утихли бы. Если аристократ по рождению вроде Рошфора не может сказать двух слов, чтобы одно из них не оказалось вором, разбойником, подлецом, то это просто нравственное неряшество, которое более строгое общество, чем парижское, прямо не потерпело бы. В трехстах верстах от Парижа, за Ла-Маншем, другие нравы, другой тон печати, при свободе ее более старинной и более широкой. Что касается пропаганды разрушительных учений, то она ограничена и на Западе; там различают философскую мечту от подстрекательства к преступлению и преследуют последнее уголовным порядком. Как всем известно, популяризация известных идей далеко не всегда привлекает к ним сочувствие. Напротив, достаточно сбросить с некоторых идей покрывало таинственности, как они тотчас делаются для всех отталкивающими. Запад потому допустил у себя свободу мысли, что твердо верит в совершенство и, стало быть, прочность своих основ. Для людей Запада, безусловно, невероятно, чтобы справедливый закон не поддержало подавляющее большинство населения. При этом единственное, что нужно, – это то, чтобы и истина, и заблуждения стали ясными обществу, а достигнуть этого нет иного средства, как сделать их публичными, так, чтобы каждый мог разглядеть их и ощупать. Считайте данную мысль ядовитой, но чтобы она не отравляла общества – дайте качественный и количественный анализ ей, чтобы читатель в любой момент, при случайной встрече с духовным ядом, мог отличить его от питательного материала. Но дать анализ мысли – значит добросовестно, с научной строгостью, познакомить с нею читателя: ясно, что и тут невозможно обойтись без свободы слова.

Побольше опрятности

Грязная печать есть, конечно, зло, но не какое-нибудь новое, вышедшее из типографской краски. На бумаге отпечатывается ведь только то, что уже есть в обществе, та же нравственная грязь, ложь, сплетни, клевета, шантаж. Газетный лист не более как негатив жизни и скорее исправленный редакторской ретушью, чем искаженный. Нужно стараться, чтобы сам предмет был чист, – тогда и его отражение будет чисто. Правда, подобно порнографической живописи, печать известного сорта собирает грязь жизни как соблазн и заразу. Но пугаться этого чрезмерно не следует. Здесь, как вообще в жизни, почти все решается предрасположением читателей. Часть общества всегда состоит из развратников, лжецов, клеветников, шантажистов, и она неудержимо тянется к грязной печати и создает ее. Но только эта часть общества и читает подобные газеты – остальной они прямо противны. Я знаю людей высшего образования, которые каждый день читают «Листок», но знаю и простых крестьян, которым «Листок» скучен и которые читают серьезную печать. Каждый невольно ищет своей стихии, своей атмосферы. Надо заметить, что в уличной прессе не сплошь одно зловоние; в ней работают иногда несомненные таланты, которые затем выходят на широкую общественную арену. Преследуя заведомое преступление, закон должен пренебрегать неуловимыми его оттенками, дабы не повредить здоровой жизни. Лучшее оружие против дурных нравов в печати – свобода для проявления добрых нравов. Если одна часть печати заведомо лжет – дайте возможность другой части говорить правду. Если одни газеты держат читателя на низменных интересах скандала, азарта, наживы, соблазна – позвольте другим газетам и журналам отстаивать интересы общественного служения, научной мысли, религии, совести, облагороженного вкуса и порядка. Там, внизу, предоставлена почти полная свобода – устройте же так, чтобы и на верхах общества был простор, чтобы дух человеческий мог создать кроме низшей еще и высшую культуру, и последняя одолеет первую; если не одолеет, то всегда будет держать ее у ног своих. Вы боитесь темного наплыва в общество взбудораженной плебейской грязи, вы боитесь вульгаризации нашей культуры посредством печати. Но против этого нет иного средства, как оживить общественный аристократизм, дать свободу для проявлений высшей жизни. Печать, подобно каналам, дает распространение мысли, если мы принуждены терпеть в себе вены духа, то тем необходимее обеспечить жизнь артерий. Европейское общество в конце концов недурно справляется с язвами своей печати. Последняя в здоровых странах, как Англия, расслаивается на совершенно особые миры, не имеющие между собою никакого прикосновения. Каждый возраст общества имеет свою журналистику, и только печать высшего образованного слоя влиятельна и представляет печать в строгом смысле слова.

200-летний юбилей русской печати совпадает с 400-летним существованием цензуры в Европе и с 210-летнею годовщиною отмены цензуры в Англии. Это была первая из стран, имевшая мужество объявить человеческую мысль свободной. Все историки признают, что расцвет Англии зависел от этой решительной меры. В свободе мнений великий народ нашел постоянный корректив к внутренним заблуждениям и способы ясно идти к культурным целям. Кстати припомнить здесь, что первым апостолом свободы слова был великий Мильтон, человек глубокого благочестия и в своем роде боговидец. Вот что он пишет в знаменитой Areopagitica:

«Я вовсе не отрицаю, что для церкви и для государства очень важно иметь бдительный надзор за поведением книг так же, как и людей, задерживать их, лишать свободы и судить по всей строгости закона, как преступников. Книги – не совсем неодушевленные предметы; они носят в себе возможность жизни и могут обнаруживать деятельность подобно своему автору – человеку; в них, как в сосуде, хранится вся действительная сила произведенного их ума; они обладают такою же жизненностью и продуктивностью, как зубы мифического дракона, и их посев может даже заставить выйти из земли вооруженное войско. Но с другой стороны, нужна осторожность: уничтожить хорошую книгу – почти то же самое, что убить человека. Кто убивает человека, тот убивает разумное существо, созданное по образу и подобию Божию, а кто уничтожает хорошую книгу, тот убивает сам разум, умерщвляет образ самого Бога. Многие люди своим существованием лишь обременяют землю, но хорошая книга есть драгоценнейшая жизнь высшего духа, сохраненная и скопленная для вечного существования. Никто не может возвратить к жизни убитого человека, смерть которого, быть может, не представляла большой потери, но и все революции иногда не в силах уничтожить вред от непринятия истины, отсутствие которой заставляло страдать целые народы. Поэтому мы должны быть осторожны в преследованиях, возбуждаемых против общественной деятельности людей, скопленной и сохраненной в книгах. Мы здесь можем совершить убийство, мучительство, и если дело идет о всей печати – рискуем устроить резню, которая посягает на высшую сущность жизни и на дух разума, посягает не на жизнь, а на бессмертие».

Так думали об этом благородные люди в Англии в то время, когда свобода печати была там еще мечтой.

Среди тьмы египетской

В тишине глубокой мы вступаем в третий год нового века и в третий миллиард государственного бюджета. С неумолимостью стихийной и с головокружительной крутизною поднимается кривая нашего государственного хозяйства – кривая, уже похожая на вертикальную прямую, – поглядите на нее в недавней книге г. Кабардина. У математиков такая линия зовется асимптотой. В течение одного десятилетия бюджет наш удвоился, из одного миллиарда вырос в два. За последние десять лет, которые все мы помним, говоря: «Давно ли это было?» – за эти немногие годы наша казна выросла столько же, сколько она могла вырасти прежде лишь за тысячу тридцать один год, со времен призвания варягов. Что это такое? Великое чудо или катастрофа? В истории не было ничего подобного, если не считать Испании, которая была затоплена золотом после открытия Америки. Но то золото было из-за океана, из стран далеких, наша же Мексика и Калифорния – внутри нас; это все тот же захудалый донельзя, обнищавший «центр», спившийся с кругу. С непостижимою точностью, без заминок и опозданий, этот серый сфинкс в лохмотьях, стомиллионный народ выдвигает себе да выдвигает Эйфелеву башню нашего бюджета. Всех сколько-нибудь мыслящих людей берет тревога: что же это такое? Хорошо это или дурно? Действительно ли мы лезем в гору, или же с такою же стремительностью падаем вниз?

Цифра 2 000 000 000 настолько необычна, что прямо не вмещается в сознание обывателей. Глубокий консерватизм публики не допускает явлений, развивающихся внезапно. Мы приучены думать, что все органическое, жизнесообразное, закономерное развертывается постепенно, и чем крупнее организм, тем растет он медленнее. Нам кажется, что очень быстро возникают только землетрясения, наводнения, ураганы, эпидемии, войны. «Свалиться на голову», «стрястись» может только какая-нибудь беда. Вот почему невероятно быстрое увеличение бюджета возбуждает в обществе непритворный испуг.

Чтобы разобраться в этом новогоднем замешательстве и успокоить – если это возможно – себя и читателей, позвольте привести нижеследующее рассуждение в форме диалога. Разговаривают два обывателя тотчас по прочтении всего подданнейшего отчета министра финансов. Один по натуре пессимист и всему склонен давать придирчивое, капризное толкование. Другой – оптимист, человек из старой, вымирающей вместе с зубрами породы неотчаивающихся россиян. Действие происходит здесь, перед глазами читателя.

Доводы за

Пессимист (сдвинув брови). Боже! Мы уже входим в третий миллиард! Что это такое? Куда идем мы? Чем все это может кончиться? (Нервно теребя ни в чем не повинную газету).

Оптимист (спокойно дымя сигарой). Чем это кончится? Да нужно думать, что это кончится тремя миллиардами через десять лет, четырьмя – через двадцать и т. д. Чего вы, батенька, волнуетесь? Совсем точно в первом классе гимназии – как квадриллион или квинтиллион, так и руки опускаются. Разве миллиард не такая же невинная цифра, как миллион? Миллиарды считаются так же легко, как и копейки. Если б речь шла о бюджете волости или уезда – дело другое, но ведь Россия – империя в 140 миллионов душ. Разделите на них два миллиарда, по многу ли придется с души?

Пессимист. Но вы поймите: в десять лет наш бюджет удвоился, тогда как население увеличилось едва на шестую часть. Значит, налоги растут втрое быстрее, чем население. Что значат эти колоссальные сборы во время глубокого мира? Не похоже ли это на вычерпыванье страны каким-то неводом, устроенным так, чтобы по возможности ни один грош народный не проскользнул сквозь фискальные петли? Не ведет ли эта стремительная политика к полному разгрому народного хозяйства?

Оптимист. Не думаю. Ведь операции ведутся внутри страны. Как в бродильном котле, силы перестраиваются, но сумма их остается. Придержусь, если угодно, вашего художественного сравнения. Считайте нынешнюю податную систему неводом, ежегодно забрасываемым над Россиею. Зацепили, дескать, и вытащили два миллиарда рублей. Но что же делают с этими рублями? Увозят их, что ли, как рыбу, и продают на далеких рынках? Ведь нет же. Увозят миллионов двести в виде процентов и погашения по внешним займам, да еще, может быть, миллионов с сотню на иностранные заказы, содержание посольств, военных судов и тому подобное. Весь же остальной улов, т. е., вероятно, миллиарда полтора, опускают обратно в океан народный, и эти сотни миллионов золотых и серебряных кружков, рассеявшись, как стаи рыб, вновь плавают, нарастают, плодятся и множатся…

Пессимист. Чтобы быть выловленными в следующем году?

Оптимист. Да, чтобы быть выловленными и в огромном большинстве выброшенными обратно. Вы сообразите: разве казна копит те деньги, что собирает с народа? Разве она тратит их бесследно? Совсем нет. Даже проценты по иностранным займам – их жаль платить, но если займы были сделаны производительно и дельно употреблены, то значит, иностранные капиталы у нас работают и дают гораздо больше дохода, чем мы выплачиваем с них банкирам. Иное дело, если займы потрачены зря, – но ведь этого нельзя сказать именно про нынешнюю финансовую систему. За эти десять лет все займы наши сделаны на действительные нужды, на железные дороги, на кормленье голодных, на развитие казенного хозяйства, которое – поглядите, какие стало давать доходы. Проследите, куда деваются два миллиарда: все они просачиваются сквозь верхние слои, сквозь чиновничество и купечество до глубин народных, до чернорабочих и дают последним новый заработок. Например, самая крупная статья расхода – войско. Эти сотни миллионов идут не на что же иное, как на уплату помещикам и крестьянам за хлеб, за крупу и мясо, которыми кормят солдата, овцеводам – за шерсть, в которую его одевают, промышленникам – за холст и кожу, железоделателям – за сталь для пушек и проч. Возьмите другую крупную статью расхода – финансы. Завести по всей Империи столько же казенных лавок, сколько за тысячу лет настроено церквей, – именно около сорока тысяч, – стоило, говорят, около 130 миллионов, и около них кормится, не считая чиновников, около 40 000 сидельцев с семьями. Ведь это целое сословие, численностью равное духовенству. Или возьмите железные дороги. В эти бедственные годы сколько сотен тысяч народа находят работу на их постройках, и какие армии сторожей, стрелочников, машинистов, кочегаров, смазчиков, кондукторов, рабочих, мастеров и проч. – какие армии голодного народа находят здесь свой хлеб. Возьмите содержание огромной нашей администрации.

Тут миллионам и счету нет, но с другой стороны, ведь каждый рубль, попавший 20-го числа в карман чиновника, прямыми или кривыми путями непременно доходит в конце концов до мужика, до первого производителя. Вы платите горничной, кухарке, дворнику, извозчику, зеленщику, мяснику и пр. и пр.

Вы платите домовладельцу, который, в свою очередь, передает деньги своему кучеру, лакею, повару и т. д. Тут действует своего рода тяготение: деньги неизменно стремятся вниз, с какою бы силою ни были отброшены от почвы.

Пессимист. Послушать вас – все обстоит благополучно, и казна затем только и берет с народа деньги, чтобы пропустить их сквозь фильтр сословий. Послушать вас – можно подумать, что взятый с плательщика податей рубль снова к нему возвращается, как блудный сын, и народ ничего не теряет, платя подати. Но на деле это не так. Если с меня берут, скажем, пятьдесят рублей налогов, прямых и косвенных, то это значит, отнимают у меня труд, потраченный на то, чтобы заработать эти пятьдесят рублей. Чтобы мне вернуть блудного сына, нужно затратить еще раз такой же труд.

Оптимист. Ну, что ж тут худого? Казна дает вам непрерывный повод трудиться, возбуждает вашу энергию…

Пессимист. Покорно благодарю. Я крайне благодарен за это и за другое многое, но говорить, будто я ничего не теряю, платя подати, – странно. Допустите, что подати облегчены вдвое, – у меня в доме оставались бы 25 рублей, которые работали бы на меня; я терял бы всего лишь половину теперешнего труда, а другая половина шла бы в мою пользу.

Оптимист. Зато и спрос на ваш труд был бы вдвое меньше. Теперь казна заказывает на два миллиарда работы, тогда – всего на один миллиард. В общем, народ недополучил бы от казны ровно столько, сколько недоплатил бы ей.

Пессимист. Но ведь не одна казна – потребитель. Главный рынок народный – сам народ, и это с основания мира. Было бы ужасно, если бы государство разделилось на два лагеря, из которых один брал бы с другого и работу, и деньги, чтобы уплатить за нее. Нормальный порядок – обмен услуг; я шью сапоги, вы печете хлеб, и затем мы меняемся продуктами труда. Но казна берет с нас налоги, то есть нашими же деньгами платит нам за сапоги и хлеб.

Оптимист. Вы все клоните к тому, что казна даром берет налоги. Но это глубокое заблуждение. По-вашему, казна собирает деньги и проживает их, вот и весь сказ. Но ведь это, голубчик, уж чересчур простое рассуждение, как будто даже простоватое. За то, что казна проживает налоги, она дает народу свой особенный товар – внешний и внутренний мир. Понимаете? Мир – это не шутка. Мы до того долго не воевали, что совсем отвыкли ценить благодеяния мира. Мы думаем, что мир – это естественное состояние, продукт дешевый, как воздух. Но это грубая ошибка: мир – роскошь, и за него платить нужно очень дорого. Припомним старинные времена. Отчего, скажите, пожалуйста, страна столь огромная, как Россия, до Петра Великого имела всего миллионов двадцать жителей (считая всю ее теперешнюю территорию). Простор был широкий, земли, лесов, угодий, пастбищ, озер и рек – сколько угодно, а людей было мало. Почему? Да по единственной причине, что мир был не обеспечен. Войны велись частые, многолетние, затяжные, причем нашествие своих было почти столь же тяжким, как и чужих. Жители, не платившие тогда двух миллиардов, иногда сразу теряли все, до последней нитки; у них отнималось не по 13 р. с души, а весь запас хлеба, холстов, одежды, все деньги, все предметы роскоши, часто весь скот. Деревни, села, города разорялись до основания. Очень часто мирные жители избивались поголовно или разбегались в лесные трущобы и болота, где гибли от голода и лесного зверя. Загляните в наши белорусские губернии – более жалкой нищеты трудно встретить, и народ хилый и сонный. Отчего это? Предки белоруссов выдвигали таких богатырей, как Мстиславы Смоленские, а теперь этот край – пустыня. Причина простая: Белоруссия – сплошное поле битв наших с западными соседями, и до сих пор не может оправиться от нашествий. Вся Европа за 17 с половиной веков со времен Августа едва доросла до 130 миллионов жителей (в 1762 г.). Но стоило хоть немножко успокоиться народам – и поглядите, как весь материк наш разом, дружно, поднялся в своих берегах, народил сотни миллионов и переливается через край, как полная чаша! Мы кричим: «Вооруженный мир, Боже! Какое несчастие, какая язва! Мы принуждены тратить на оборону страны треть своего бюджета!» Правда. Вооруженный мир – зло огромное, но в сравнении с эпохой древних войн – все же это большое благо. Мы тратим треть расходов на предотвращение войны – все же это лучше, чем тратить весь бюджет или рисковать всем достоянием страны, как это когда-то было. Нет, мы неблагодарны, мы слишком забывчивы, мы давно не переживали военных ужасов…

Пессимист. Есть и внутренние ужасы не лучше внешних…

Оптимист. Есть. Внутренний раздор, внутренний гнет – то же, что война. Я против этого не спорю. Например, крепостное право: оно несомненно задерживало рост России. Стоило освободить крестьян – и население за сорок лет удвоилось, несмотря на земельную густоту и общее оскудение. Уже маленькая прибавка к миру, к справедливости, к нравственному порядку – и глядишь, население ширится и цветет.

Пессимист. Цветет?!

Оптимист. Ну конечно, в пределах возможного. Я хочу только сказать, что как бы ни дорого нам обходились мир и внутреннее гражданское развитие, народу не следует жалеть на это средств. Нужно, конечно, всеми мерами стараться, чтобы мир и порядок обходились возможно дешево; но желать, чтобы эти блага доставались совсем даром, сейчас это мечта пустая.

Пессимист. Никто и не требует от государства даровых услуг. Но почему же прежде было достаточно для казны одного миллиарда, а теперь мало и двух? Наша армия не увеличилась же вдвое за десять лет, как и состав администрации. Изнуряет нас вовсе не военный бюджет, а железные дороги?.. Загляните в роспись.

Оптимист. Заглядывал. Так что же, по-вашему, – железные дороги совсем не касаются военного дела? А по-моему, они целиком входят в него. Если дороги выделены в особое ведомство – путей сообщения, – то лишь по огромности этого отдела, который все растет и должен расти долго. Поразительны эти жалобы на развитие железных дорог, поразительно невежество наше в государственной жизни! Нет еще и пятидесяти лет, как мы потерпели разгром и унижение, величайшее унижение после Петра Великого, – главным образом вследствие бездорожья; у нас чуть не отняли Крым и Кавказ, а мы ратуем против железных дорог! Страна колоссальная, которая до сих пор не в силах овладеть тем, что когда-то захватила, страна, осажденная внутри своих границ кольцом инородческих окраин, обособившихся когда-то от бездорожья, страна рыхлая, несвязанная, всего сто лет сколоченная бумажными трактатами – как такой стране не заботиться о путях сообщения? Да помилуйте, вспомните хотя бы Древний Рим, его заботы об имперских дорогах. Вспомните, что у нас до сих пор есть внутренние рынки, менее доступные для нас, чем Италия или Испания. Извольте-ка из Владикавказа или Аккермана добраться до Вятки! Я не говорю уже о «местах отдаленных», о Сибири или Средней Азии.

Пессимист. Да зачем мне туда добираться? Собственно, для какой серьезной цели нужно усиливать циркуляцию населения внутри страны?

Оптимист. Для той очень серьезной цели, чтобы сделать государство не мертвой массой, от которой можно откалывать кусок за куском, как от Китая, – а телом живым, однородным, цельным, которое всей массой постояло бы за каждую свою клеточку. Друг любезный, или мы живем в земных условиях, и тогда будемте ради Бога к ним приспособляться, к реальным условиям, – или уж давайте помирать поголовно. Если мы хотим любоваться солнцем и дышать свободой, если хоть сколько-нибудь ценим прелесть народной независимости, то как пренебрегать тем, что дает народу эту независимость? Ведь учили же вы историю, знаете отлично, что нашествия врагов неизбежны, прямо-таки неизбежны от времени до времени.

В нашей собственно русской истории существует даже закон нашествий, установлена их периодичность. В начале каждого века на нас непременно двигаются супостаты. Вспомните одни западные нашествия. В начале XV века – Витовт. В начале XVI – Константин Острожский, в начале XVII – Сигизмунд, в начале ХVIII – Карл XII, в начале XIX – Наполеон. Если и в XX веке этот закон не потеряет действия, то очень скоро, в ближайшее десятилетие, мы испытаем новый «девятый вал» с Запада. Живою плотиной стоит могучая армия наша с двумя тысячами пушек, но представьте несчастный случай – плотина прорвана, и враг вторгся в страну. Хороши мы были бы без железных дорог! В то время как Германия, насквозь пронизанная густою сетью железных путей, располагала бы всеми своими силами для удара, мы подставляли бы ей поочередно точно парализованные, не связанные с телом члены. Железные дороги, друг мой, не прихоть, не простое удобство, чтобы возить крупу. Железные дороги – главное орудие обороны, может быть, не менее важное, чем сама артиллерия. Вы забываете, что мы живем, окруженные хищниками, сильными, упругими, вооруженными с головы до ног, покрытыми, как кольчугой, сетью железных путей. Нас непременно сотрут с лица земли, если мы не оденемся в ту же кольчугу, не станем в те же условия боя. Или мы мало насиделись под татарским игом благодаря именно разрозненности, широте пространства, благодаря бездорожью? Неужели ждать еще такого же урока?..

Пессимист. Но разве все дороги – стратегические? Сколько настроено у нас непроизводительных, совсем ненужных для обороны линий…

Оптимист. Например? Сибирская? Оренбургская’? Но даже Сибирская дорога, едва построенная, сослужила России огромную службу. Представьте, что ее нет, этой дороги. Вы думаете, Япония колебалась бы объявить войну нам? Помилуйте! Японцы не идиоты. Все шансы были бы на их стороне, и в гораздо большей степени, чем в их китайскую войну*. Ведь до Маньчжурии нам пришлось бы шагать целых десять месяцев, если идти пешком. Сибирская дорога поспела как раз вовремя, она стоила все же вдвое дешевле, чем стоила бы затяжная война. Притом раз она построена, она будет защищать нас и в будущем, не говоря о мирной службе Сибири. Кричать: «Помилуйте, эта дорога вытянула наши соки, она нас втянет в войну с Востоком» и пр. и пр. Этакая, право, мизерия эти рассуждения. Чем-то захолустным от них несет, политикой Пошехонья. Истратили миллиард на заведомо нужное дело и уже кряхтим и стонем, точно нам конец пришел. Но если мы великое государство – а я глубоко верю, что это так и есть, – то эти глупые разговоры о Сибирской дороге пора бы кончить. Она нужна нам, она построена, и следует, не уставая, не покладая рук, доканчивать ее, укреплять подъездными путями. Сохрани Бог это огромное дело недоделать! Тоже и Ташкентская дорога: нужды нет, что она пойдет по пустыне, – она заменит нам армию на границе с Индией, она укрепит наш мир лучше войны. Пусть народ наш невежествен и беден, но пока еще независим, и вряд ли сверх других бедствий захочет быть еще захваченным соседями.

Пессимист. Кем, помилуйте? Кто нас хочет захватить?

Оптимист. Охотники нашлись бы, поверьте. В книге Уоллеса этот умный англичанин, проживший долгие годы в России, говорит, что в XVII веке Россию совсем нетрудно было завоевать, как Индию, и только реформа Петра спасла ее от этой участи. Заметьте – в Индии вдвое больше народу, чем в России, и той же арийской расы. Семьдесят тысяч англичан держат этот народ, как мальчик-поводырь медведя, на узде железной.

Пессимист. Мне кажется, вы чересчур преувеличиваете опасности внешние. За границей мы сами служим пугалом для народов, и именно нашими вооружениями немцы объясняют свои.

Оптимист. Полноте, охота вам верить немцам! Вы верьте очевидности. Сила народа, как в механике, всегда должна быть пропорциональна массе, иначе вас раздавят. Но что касается железных дорог, они необходимы не только для обороны страны. Они безусловно нужны для новой, везде принятой и прямо неизбежной культуры человеческого труда, культуры европейской. В старину, когда в Европе были те же пути сообщения, что у нас, мы не отставали от нее в богатстве и едва ли бы отстали в образованности, если б не татары. Но теперь мир перестроился, и нам нельзя отставать – это было бы самоубийством. Ведь борьба идет не только дубьем, а и рублем, – силы для боя собираются во время мира. Мы обязаны поставить энергию нашего народа в те же условия, в какие поставлен западный человек, т. е. вооружить нашего рабочего электричеством, паром, стальной машиной, образованием. Прежде всего страна должна овладеть собственною природой, землей, недрами гор – для этого нужны дорóги. Они дóроги, но что же делать, они – общее народное достояние, и из всех расходов казны этот всего ближе к народной нужде. Железные дороги существуют у нас всего тридцать-сорок лет, а посмотрите, какую глубокую перемену они внесли в жизнь России. При Николае I это была страна, подобная Китаю – море серых деревень, в котором кое-где мелькали колокольни маленьких городков. Теперь это европейская страна, где дух народный уже наполовину освобожден, где он не весь под властию земли. Этот дух работает уже на тысячу ладов, он движется. Великое брожение, внесенное железными дорогами, еще только началось; новая кристаллизация труда едва намечена. С неисчислимыми страданьями, голодая, вымирая, народ – как стихия – ищет новых норм. Пока он еще приспособляется, он лихорадочно испытывает, он весь в периоде суровой школы. Но я верю, тяжелые времена пройдут, породы слабые, может быть, падут их жертвой, но от сильных корней подымется новая могучая раса, которая разберется в хаосе и уже всецело овладеет новыми условиями, выдвинутыми цивилизацией.

Пессимист. Все это прекрасно, но, вычеркивая из страны по два миллиарда в год, едва ли мы помогаем народу приспособляться к новым условиям. Народу с каждым годом все труднее, и государство требует с него все больше и больше. Идя по этому пути, мы рискуем дойти до того, что услуги государства станут обходиться дороже того, что они дают.

Оптимист. Это невозможно. Уже потому невозможно, что государство дает независимость – благо, не оценимое ничем. Но я отнюдь не стою за два миллиарда. Я настаиваю лишь на том, что если довольно одного миллиарда, то правительство обязано им удовольствоваться, но если необходимы четыре миллиарда – народ должен дать и четыре. Каждый грош народный – святой грош, государство должно беречь его как зеницу ока, – но в случае действительной нужды следует не жалеть и миллиардов.

Пессимист. Ах, Боже мой, – но кто разберет в таком огромном хозяйстве, что нужно и что не нужно? Что заведомо полезно и что вредно? Тут тьма египетская, тут условия столь запутанные, что даже ощупью не разберешь. А мы бросаем миллиарды налево и направо.

Оптимист. Ну где же это мы разбрасываем? Будем добросовестны. Ни направо я не вижу брошенного миллиарда, ни налево. Бросают иной раз сотни тысяч – на пробу, вроде чудных опытов г. Пороховщикова, – но в большом хозяйстве, без крыс, без усыпки и без утечки обойтись нельзя. Вы скажете, конечно, что не о крысах речь, что есть щели зияющие, куда утекает казенное добро. Не знаю, не видал этих щелей и не смею говорить об этом. Знаю только одно: что мы от сплетен дуреем и что не всякому слуху верь. Наше общество в некоторых слоях насквозь нечестное, оно – потомство взяточников и подьячих, – поэтому мы убеждены, что везде злоупотребления, везде ничего не делают, ничего не знают, а только знай расхищают казну. Я думаю, тут много лжи. Я не вор, и мне трудно понять психологию вора, особенно на видном месте. Чего ему воровать, когда он и без того купается в золоте? Надо быть клептоманом для этого, сумасшедшим. Надо быть идиотом, чтобы из-за какого-нибудь, скажем, миллиона, рисковать блестящей, хорошо оплачиваемой карьерой и честным именем в истории. Я думаю, в чиновничестве, как вообще в природе, крупные хищники редки. Кровь народную сосут главным образом насекомые, но будь народ сам опрятнее – их бы не было. Несомненно, что казенное хозяйство наше далеко от идеала, но главным образом оттого, что трудно найти добросовестных исполнителей. Но есть и честные исполнители, я в этом уверен безусловно. Есть, к счастью, чиновники сведущие и работящие. Вы говорите: «Тьма египетская, рассмотреть ничего нельзя». Но это только нам так кажется, профанам. В каждой области государственного управления есть уже огромный опыт, и свой, и чужестранный, есть наука, дающая возможность кое-что предвидеть и рассчитать. Не все делается «зря», поверьте мне. Но как наука добывает свои истины не без ошибок, так и политика. Наука нуждается в наблюдении и опыте, иногда дорогостоящем, – тоже и политика. Вы хотите видеть, например, министра финансов человеком, действующим безошибочно. Но чтобы достичь этого, дайте ему право иногда и ошибаться, т. е. ставить задачи и так и этак, пока обнаружится решение верное. Весь мир меняется, все условия международные, экономические, дипломатические – постоянно не те сегодня, что вчера. Тут нельзя действовать по шаблону, тут знание отнюдь не заменяет творчества, а только служит ему. И когда сильный государственный ум, вооруженный знанием и опытом жизни, находит наконец счастливое решение, – не будьте же малодушны, не мешайте ему еще прежде, чем поймете, в чем дело. «Два миллиарда!», «два миллиарда!» Носятся с ними как курица с яйцом. Но, может быть, свести бюджет с полутора миллиардами было бы убыточнее для страны, чем с двумя, а свести с одним миллиардом было бы, может быть, прямо гибельным.

Пессимист. Вы говорите: «может быть», – стало быть, сами ни в чем не уверены. «Может быть» и наоборот.

Оптимист. Ну, извольте, – скажу «наверное». Урезать, например, сейчас военный бюджет – это уж не «может быть», а, наверное, было бы убытком. То же с бюджетом путей сообщения, земледелия, народного просвещения и проч. Переберите роспись с какою угодно строгостью – вы увидите, что большинство ведомств и без того урезаны, и мало таких, где бы лишние расходы кидались в глаза. Наконец, что делать министру финансов, если со всех сторон у него требуют: давай, давай? Не от него зависит не дать, и два миллиарда сочинены не им. Россия растет, как молодой богатырь, и какое ни надень на нее платье – оно через год коротко.

Пессимист. Растет Россия, но не вдвое же каждое десятилетие. Весь спор наш в том, что бюджет не совпадает с ростом народным. В множестве отношений Россия вовсе не растет – скорее назад пятится. Мужик с каждым десятилетием делается беднее, задолженнее, голоднее, больнее. Растут недоимки, безлошадность, малоземелье, смертность. Падают народные промыслы, расшатываются нравы. А вы кричите победоносно: Россия растет!

Оптимист. Да, кричу, потому что это факт, в глаза бьющий. Несмотря на то что деревня никнет, страна растет и делается несомненно богаче. Пусть огромная часть крестьянства обращается в пролетариев, но большой вопрос, не были ли они скрытыми пролетариями и прежде. Почитайте Васильчикова – в какой нищете вышло крестьянство из крепостного права. Пусть ослабевшая часть народа явно гибнет, и никакими силами спасти ее уже нельзя. Зато нарастает новый слой зажиточного крестьянства, ремесленников, мастеров-рабочих, служащих, торговцев, мелкой буржуазии. Пахарь перерождается; прежний добродушный варвар, веривший в домового и не умевший ходить в сапогах, должен исчезнуть. Новые условия для него жестоки, но сильные люди осилят их, и посмотрите, как закипит у них работа. Она уже шумит во всех углах страны – мы только этого не видим или не хотим видеть. С колебаниями и толчками, подчас тяжкими, поднимается и сельское хозяйство, и заводская промышленность, и торговля. Вы пугаетесь двух миллиардов, но по обширности России, по богатству природы и даровитости народной ей давно нужно было бы иметь четыре миллиарда. До сих пор у нас ничего не было начато, теперь все начинается – вот секрет податного оживления. Народ обеднел, но сделался платежеспособнее, чем прежде. Прежде у мужика было довольно хлеба, но никаких иных потребностей, и мало способов что-нибудь заработать зимой. Теперь он имеет эти способы: его личный бюджет возрос, как и государственный; мужик вдвое получает и вдвое более тратит. Никакими иными причинами нельзя объяснить непрерывного роста косвенных обложений. На одной водке мужик пропивает вдвое против того, сколько нужно, чтобы быть сытым.

Пессимист. И остается при этом голодным. Удивляюсь, как вы не видите, что окончательный итог нашей системы все-таки мужик, как он есть, т. е. существо близкое к нулю. Каковы бы ни были выкладки, теории, расчеты, но вот результат: человек деревни. Что ж, по-вашему, – он делает честь нашей финансовой системе?

Оптимист. Наша финансовая система существует пятнадцать лет, а мужик больше тысячи. Человека деревни сотворил не министр финансов, и валить на последнего все наши невзгоды не приходится.

Разум истории

18-го мая

Знаете, где хорошо было провести шумные дни петербургского юбилея? За городом. Чтобы вспомнить великое событие, всего лучше представить себе его не в теперешней обстановке, не в великолепной раме гранитных набережных, исполинских храмов и дворцов, а в глубокой тишине почти первобытного леса, «на берегу пустынных волн». Поезжайте в эти чудные майские дни куда-нибудь в глухие окрестности Петербурга или еще лучше на Крестовский остров, в западную его часть, во владение князей Белосельских-Белозерских. Тут до сих пор еще стоит совсем нетронутый местами дремучий лес. Сосны, ели, березы, ольха, осина. Ярко-зеленые, болотистые полянки отливают желтизной, и над ними гудит пчела. Днем жарко. Голубое небо с белыми грозовыми облаками. Тишина. В лесу нескончаемый щебет и свист птичий. Вдалеке глухо стонет кукушка. Над полянами заливаются жаворонки. В кустах уже распускающейся черемухи и рябины гулко щелкает соловей.

Когда веселый и грозный царь закладывал на «Веселом острове» новую столицу и с нею новый период нашей истории, была вот такая же мирная и скромная обстановка. Не было бесчисленных депутаций от европейских столиц и русских городов, но присутствовала русская природа, присутствовала земля в ее юношеских, весенних одеждах, в лучших красках и ароматах. Весна – коронование природы, и с ним совпало коронование России новою столицею, новою короной, от которой потянулась серебряная порфира моря, выходящего в океан.

И природа, и земля, что присутствовали при закладке Петербурга, были русские – не по праву поспешного завоевания, а по праву давнего, может быть, незапамятно древнего владения. Ладога древнее Новгорода, основанного Бог весть когда. Ладога носит имя древнего славянского бога – бога мира и согласия – и возникла, вероятно, в эпоху переселения народов. Если теперь, до сих пор, окрестности Петербурга носят шведские и финские имена, то за триста лет до Петра было иначе. Славянская стихия еще до варягов разлилась до живого урочища – до гирлянды заливов, озер и рек, разграничивающих две геологические формации и две расы. Почва петербургская не была захвачена у соседей, а возвращена. Земля эта, по выражению сподвижников Петра, была «святая», как часть святой Руси, не раз омытая святою кровью задолго до Александра Невского.

Земля присутствовала при заложении Петербурга, и ясно чувствовался ее голос. Этот голос был девственное молчание, шум сосен, стрекот птиц и почти полное отсутствие человеческих голосов. Девственное молчание – призыв самый красноречивый для творческой силы. Это молчание уже притягивало к себе когда-то организаторов земли. Тот же пейзаж, что встретил Петр на невских островах, несомненно видели за 900 лет перед этим варяги. Именно здесь, в устьях Невы, северные витязи вступали из морской пустыни в пустыню лесную, в великий океан лесов, который тогда тянулся через всю Россию до Чернигова. Нева еще за 1000 лет до Петра была не только окном, но и главным входом в Россию, началом великого водного пути. Здесь – может быть, на месте нынешнего университета или академии наук – древние ценители морей приносили человеческие жертвы своим богам, перед тем как войти в зеленый лабиринт рек, озер, волоков и лесных троп. Устья Невы – узорная заставка первой главы нашей истории: отсюда началось варяжское завоевание, отсюда потекла наша государственность. Это место не только не чужое нам и не новое, но самое древнее, «откуда пошла земля русская». Через семь с половиною столетий после варягов Петербург вырос на этом месте, как огромный памятник основания Руси, как триумфальная арка для входа цивилизации в страну, которой наскучило быть девственной, как великая застава, наметившая вековечное с этой стороны и часто враждебное нашествие. Кто знает, может быть, здесь же, на месте «медного всадника», состоялась когда-то встреча варяжских братьев. Может быть, здесь новгородские старцы говорили высадившимся медным рыцарям: «Поглядите кругом – какая дичь и глушь! Леса, болота, поляны – и так на тысячи верст кругом. Земля наша велика и обильна, но „наряда“ в ней нет. Она не упорядочена, не организована. И народ наш, и природа, слишком женственны, чтобы сложиться в грозную державу. Вы – медные люди, умеющие повелевать – внесите нам государственность, обейте железными обручами нацию, которая лишена сцепления».

Род варяжских завоевателей за 75 лет не успел выполнить легендарного договора, и династия пала. Один из начинателей новой, уже чисто русской династии опять, точно роковою силою, был привлечен к отправному пункту нашей истории, к берегам Невы. Первая наша столица – Ладога и последняя – Петербург географически почти совпадают: их отделяет всего сто верст. Может быть, не Петру, а Рюрику следовало бы основать на устьях Невы центр своей державы, и тогда мы праздновали бы уже тысячелетие нашего европеизма. В самом деле, во что развернулась бы история великого народа, если бы в лице Рюрика был не посредственный завоеватель, а лицо титаническое, вроде Петра, которое тогда еще, на заре времен, связало бы Россию с Европой неразрывным узлом, столицей на море? Варяги, к сожалению, не только не тянули славянскую стихию к морю, но усиленно отталкивали ее от него. До русского города в устьях Невы не додумались ни варяги, ни новгородцы – и отсюда пошла наша зависимость от Ганзы, отсюда постоянные перерывы в сношениях с Европой, непрочность приморских владений и постоянная опасность потерять их. Северная столица могла бы, бесспорно, лучше южной защитить Россию от великих нашествий. Уже Новгород заслонился от татар своей территорией, но Александр Невский чувствовал, что и Новгород мог быть взят. Совершенно неодолимым для кочевников мог бы явиться лишь морской порт, поддерживающий непрерывно сношение с Западной Европой на невиданных татарами кораблях. В эпоху монгольского многовекового потопа выгоднее было иметь великокняжеский стол не на юге, а на недоступном севере. Киев изнемогал уже от печенегов и половцев. Смытый татарской волной, он вместе с собою, в крайне важный момент общей паники, похоронил и народную свободу.

В истории принято прославлять Олега. То, что он нарек Киев матерью городов русских, делает честь его вкусу, но только вкусу. Слишком окраинный, слишком континентальный, далекий от моря, лежащий на большой дороге нашествий, Киев не годился на роль матери городов. Перенесение сюда государственного центра ослабило варяжскую стихию, более свежую и творческую, и усилило византийскую стихию, отмиравшую тогда и дряхлую. С варягами шел к нам древнегерманский дух свободы и человеческого, столь высокого у них достоинства. От Византии и кочевой Азии веяло рабством и грехами старых цивилизаций. Говорят, нашествие татар уничтожило прекрасную ткань культуры, которая завязывалась при дворе Ярослава. Но от Ярослава до татар ровно 200 лет – и эти два века были не развитием, а падением европеизма на Руси. Государственный центр, вынесенный слишком вглубь континента, был не татарами, а самой природою отделен от очагов цивилизации. Расстояния были едва преодолимы при тогдашних путях. Материк поглотал, переваривал, глушил свою столицу, а с нею и завязи цивилизации, всходившей в ней. При теперешних путях вопрос, конечно, совершенно меняется: железные дороги убили власть земли. С быстротою, недоступною кораблям, по суше мчатся целые флоты поездов, и поверхность континента сделалась столь же скользкой, как у океана. Но не то было тысячу лет назад. Хозяевами земли могли быть люди быстрого передвижения, моряки или кочевники. И тогда было ясно, что оседлость не могла удержаться в полосе степей; азиаты, налетавшие с быстротою ветра, рано или поздно должны были вытеснить неосторожных колонизаторов Юга. Гораздо меньшею опасностью грозили на Севере кочевники моря, варяги, и раз они стали во главе славян, им ни в каком случае не следовало отказываться от выгод морского берега. Отказ этот следует считать роковою ошибкой Олега: Вещий по прозвищу, он не предвидел будущего. Петр Великий, основывая Петербург, безотчетно восстановлял призвание Рюрика, нарушенное Олегом. Петр дал стране столицу, где центр государственной жизни освобожден от чрезмерного давления земли и где он соприкасается с человечеством. Не будь татар, мы все равно в Киеве заглохли бы – выродились бы подобно южным славянам, подверженным влиянию Византии. Если не татары, то нас завоевала бы Литва, как она завоевала червонно-русское и западные княжества. Другой наш континентальный центр, Москва, тоже привел к изолированной и бесплодной культуре. И Москва, как центр, была почти задушена навалившейся на нее и загородившей от всего света землей. Для столицы одаренного и развивающегося народа нужно ближайшее прикосновение с целым светом. Государство, как и человек, существо общественное, требующее семьи народов, общества соседних наций. Отгороженные океанами или землей народы хиреют, как в одиночном заключении: их обособленная культура похожа на помешательство и принимает (как у мусульман) характер маниакальный. Европейский прогресс объясняется именно тем, что там народы жили открыто, пестрым и шумным обществом. В Европе, благодаря малым ее размерам, все столицы близки к морю, и там, где столицы исстари лежат у самого моря, цивилизация расцветала всего ярче.

Будь Лондон в центре страны, а Мадрид – в устьях Таго, судьба Англии и Испании, быть может, была бы обратная. Ошибка Олега, отошедшего от моря, легла на всю нашу историю бесчисленными вредными последствиями, и поправить эту ошибку довелось лишь Петру.

Юбилей всенародный

Вступая в третий век петербургского периода нашей истории, хочется с благодарностью вспомнить все доброе, чем были отмечены эти два века, все «великие труды, и раны, и кровь, и увечья», как писалось в старинных грамотах, все заслуги предков, оставивших нам в наследство великое государство. Прежде всего хочется вспомнить бесконечное мужество нашего крестьянства – не только в войне, но и в мире. На войне наш деревенский пахарь обнаруживал самоотверженную преданность долгу, кроткое геройство, выносившее его из ужасных бурь победителем и хозяином своей земли. Как мощный дуб, захвативший корнями огромное пространство, народ наш выдержал в эти два столетия два нашествия, причем каждый раз, и в 1812, и в 1856 г., против нас стояла вся Европа. И несмотря на горестную отсталость в вооружении, в путях сообщения и в развитии оборонительных средств, несмотря на изнеможение от крепостной зависимости, народ отразил, хотя и с несчетными жертвами, оба нашествия. Если где-нибудь «в селеньях горних» жива могучая душа Петра, можно представить себе ее гневное горенье при нашествии Наполеона или при Севастопольской обороне! Можно представить себе, какою грозою он ринулся бы на спасение страны и какое удовлетворение он испытал за гробом, видя живые поколения своего духа. За 200 лет Россия увеличилась вдвое по территории и ровно в десять раз по населению: вместо одной Петровской России мы имеем теперь как бы десять. Этот рост, сознаем мы его или нет, – есть заслуга преимущественно крестьянской массы. Это она – как древний титан небо – несет на своих плечах тяжелое здание величайшей в мире государственности. Чтобы безропотно вынести два столетия крепостной неволи, нужно было не только непоколебимое мужество, решимость терпеть до конца, – нужна была глубокая преданность государственной идее, поистине напоминающая психологию древних римлян. Наши враги объясняют крепостное право низостью народной, но вернее объяснить его высотою духа, благородством самоотречения. Как римские легионеры – свободные граждане – обрекали себя железной дисциплине и каторжному труду, – так и крестьяне русские: они соглашались на полное подчинение тем, кого считали представителями государственной службы. Народ втайне разделял глубоко национальный взгляд Петра на крепостное право. Оно понималось как общее закрепощение всех сословий друг другу и всех вместе общей крепости – государству. Дворяне в глазах Петра были так же связаны, как и крепостные, как и сам царь, непрерывною от рождения до смерти службою обществу. Вся нация сверху донизу была мобилизована на мирный и военный труд; как в утопиях социалистов, человек не принадлежал себе. При таком взгляде (искаженном лишь немецкими веяниями) ничего не было позорного в крепостной неволе, ничего рабского. Эта была великая дисциплина, повиновение военное и государственное, а не рабство. Так как народ русский не был завоеван и помещики не были (как на Западе) расою завоевателей, то и крепостное право, у нас отсутствовавшее до XVII века, сложилось в тяжелый гнет исключительно от забвения исконно русского, петровского взгляда на этот предмет и от заимствования западной идеи этого «права», более жестокой и в корне безнравственной. Русский народ великодушно пережил это забвение и вынес со стихийным спокойствием попытку обратить его в рабство. Он не на словах, а на деле, многовековой службой государству, неизменным бесстрашием и самопожертвованием доказал свое историческое величие. Отдельные люди всегда люди, т. е. и герои, и трусы, но народ наш в целом заслужил от своего государства прямо-таки рыцарскую грамоту – право именоваться свободным и благородным.

В дни великого юбилея хочется вспомнить заслуги и тех сословий, которые народ выдвигал на форпосты культурной борьбы. Интеллигенция, духовенство и дворянство, при всех пороках своих, наследственных и заимствованных от Запада, все-таки в лице лучших сынов поработали для России и кое-что сделали. Не в русском обычае хвастовство, мы страдаем скорее чрезмерною скромностью, и может быть, только это излишнее недоверие к своим силам связывает русский гений. Но, конечно, не один Петр с приближенными пошел к общечеловеческой цивилизации, несомненно, весь народ тянулся к ней же. Никакая власть не могла бы совершить столь грандиозного переворота, если бы не была поддержана стихией народной. Удивляются гению Петра, но должна быть оценена в эти дни и высокая интеллектуальность всего народа русского, его склонность необыкновенно быстро понимать и усваивать все, что создал древний и новый мир, – способность чудная в лице Пушкина и отмеченная Достоевским как особый, исключительный дар русского человека, дар «всечеловечества». Занимая срединное положение между материками, религиями и цивилизациями, подвергаясь влияниям самым разнообразным, русское племя искони отличалось способностью своего рода всеведения, вмещения в себя всякой души, всякого сердца, всяких надежд и чаяний. Отсюда русская жалость и сочувствие ко всему – черта женственности, в которой нас упрекал Бисмарк. Мы никогда не были исключительными. Народ наш терпимее всех на свете, он братается со всеми народностями своей огромной страны и покоряет их не столько оружием, сколько добродушием. Покоряет, правда, не всегда. Окрестные племена отличаются несравненно более выработанной индивидуальностью, они эгоистичны и часто нерастворимы, как камни для мягкой влаги. Но все, что растворимо в них, все общечеловеческое мы усваивали и претворяли в себе. Не погибли, а возродились в мягком славянском облике многие народности готского, финского и тюркского корня. Бывали, конечно, и лютые войны и междоусобия, но любимым славянским богом был Лад, согласие, гармония, тот «порядок», ради которого наши предки сами приглашали завоевателей. Порядка не было, но потому, может быть, и не было, что жила слишком живая потребность в нем, потребность пахарей, занятых таинственным и сложным делом самой природы. Если для военных людей раздор – естественное состояние, то для пахарей всего важнее лад, какой ни на есть, но прочный порядок. Потребность мира делала славян уступчивыми, терпимыми, благодушными и менее чувствительными к нарушению их народных прав, чем соседи.

В дни юбилея нашего европеизма полезно было бы опровергнуть две лжи, связанные с именем великого царя. Первая ложь – будто Петру приходилось много бороться с нашею национальною нетерпимостью и будто народ наш более, чем какой-нибудь, требовал исключительного насилия над собой, «петровской дубины». Обе эти лжи выдуманы иностранцами, совершенно чуждыми русского духа, и затем по простодушию нашему были поддержаны самими русскими, вроде Посошкова. Особенно горячо поддерживают миф о нашей исключительности русские инородцы в видах их особой политики. На самом деле это просто клевета и на русский народ, и на Петра.

Что реформы Петра были «крутые», это объясняется просто темпераментом царя и восторжествовавшим влиянием иностранцев. На самом деле в народе вовсе не было того сопротивления, которое оправдывало бы «дубину». Была партия, стоявшая за старину, но вовсе не фанатическая и не сильная. Эта партия еще при преемниках Петра не способна была отстоять то, что в этих случаях всего дороже: внешнего быта. Бунты стрельцов и дворцовые интриги были и до Петра. Задолго до Петра в Москву не только допускались, но и приглашались иностранцы: нанимались ученые, художники, техники, офицеры, солдаты. О национальной замкнутости в Москве говорить не приходится. И до Петра высший класс подражал татарам, полякам, немцам. Поразительно не противодействие, а напротив, удивительное содействие царю, не упорство в отстаивании древнего быта, а скорее легкость, с какою мы изменили ему. Народ наш был всегда полон жажды лучшего, и, поверив, что свет с Запада, он быстро и искренне повернулся к нему. Великие насилия были вызваны поспешностью реформ, военным временем и тем пренебрежением к народу русскому, которым до сих пор грешат иностранцы. «Русский свинья, от него иначе, как с палкой, не добьешься толку» – это взгляд немецкий, объясняемый отчасти невежеством, отчасти глупостью людей, попавших в чуждую им обстановку. Та же палка, тот же «бронированный кулак» проповедуется немцами и для других, вовсе не глупых стран, вроде Китая. Возможно, что немцы, воспитатели Петра, подсказали это грубое заблуждение и Петру или по крайней мере поддержали его. Ведь и с тех пор немцы упорно в течение двух веков поддерживают в наших высших классах то же гибельное неуважение к народу и недоверие его к себе. Но пора нам освобождаться от этого вредного внушения. «Дубина» Петра Великого была сродни дубине великого Курфюрста или сапогу Карла XII – дубина сама по себе историческая мелочь: она возможна у каждого народа, и ни у одного не может составлять государственного принципа. Если находятся ограниченные русские люди, которые, вторя насмешке немцев, преклоняются пред «дубинкой», то этим лишь доказывают собственное ничтожество; они отнюдь не вправе говорить за народ русский. Мы ничем достойнее не можем почтить память преобразователя, как снятием ореола с той его черты, которая вовсе не была его индивидуальною и характерною чертою. Не пренебрегая никакими средствами и в том числе страхом, доведенным до ужаса, Петр выше «страха» ставил «совесть» и ввел это предпочтение совести в самую формулу государственной власти, как гласит первая статья наших законов. Голое насилие отвергнуто Петром и в вопросах веры, и в практике внутреннего управления, где он коллегиальное согласие поставил выше единоличного произвола. Учреждением «правительствующих» коллегий, заменяющих «собственную персону» царя, Петр доказал, до какой широты он распространял начало совета и соглашения.

Почти все царствование Петра наполняют войны. Война сама по себе есть насилие: мудрено ли, что насилие вторгалось и в области, где ему совсем не место? Нельзя с именем Петра связывать начала, общие тогда всей Европе, нельзя эти начала считать за историческое завещание. То, что выдвинуло Петра из ряда московских самодержцев, это отнюдь не жестокость и вовсе не дубина, которою он колотил друзей. Выдвигает его на недоступную высоту глубокое сознание исторических нужд России, неукротимая отвага в достижении грандиозных замыслов, вера в общечеловеческий разум и вера в способность своего народа быть великим. «То академик, то герой, то мореплаватель, то плотник», Петр ощущал в себе львиную душу молодого народа, стремящегося, вышедшего на поиски счастья. Не чуждый веселья самого простонародного, Петр был чужд изнеженности и ненужной роскоши, и прежде всего был чужд лени. Величие Петра в том, что, как ни один монарх в истории, он воплотил в себе идеал народный: идеал не царя только, а и просто человека. Глядя на Петра, хочется сказать: вот каким должен бы быть каждый крестьянин – таким же сильным, деятельным, предприимчивым, неутомимым, таким же простым во вкусах и верным в исполнении долга, таким же переимчивым и жадным в просвещении. Петр был до того русским, что вместил в себе кое-какие и пороки народные, но они, как в хорошем крестьянине, исчезают в блеске его достоинств, и просто некстати говорить о пороках в эти дни. Из столь замечательной души следует взять только то, что было в ней великого, и на этом нужно сосредоточить все внимание. Самое великое в Петре было, как ни странно это звучит, его смирение, его искреннее сознание невежества, которым была окутана Россия. Искренним смирением отличаются лишь исключительные умы. Петр решительнее всех предшественников признал вселенское знание выше национального, опыт общечеловеческий выше местного. Петр стал выше той глупой гордости, которая боится унизить себя принятием чужой истины. Петр искал правды и брал ее всюду, где находил. Не насилие и не дубина, а знание как секрет согласия – вот истинный девиз Петра. Он и сам учился, и всех тянул к науке, вот его движущее начало, вот настоящее, часто забываемое его завещание. Дубинка – мелочь, это средство отчаянное и случайное, и если бы сам Петр всерьез верил в дубинку, зачем тогда была бы и наука? Зачем просвещение, которое он спешил насаждать? Зачем этот восторг перед мастерством Запада и страстная мечта добиться во всем независимости свободы от иностранцев?

Возвращая нашу историю к ее началу, Петр был выразителем не татарского, а древнерусского духа, проводником исконных новгородских начал. Петр родился в Москве, но сердце в нем было вольное, мечтательное, стремящееся к всемирной жизни. Как старинные новгородцы, ходившие по морям, по широкому раздолью Волги, забиравшиеся в неведомые страны, Петр вывел Россию на дорогу подвигов, на дорогу трудных, но крайне интересных приключений. Узнавать новое, подвигаться вдаль, обмениваться со всем светом жизнью своей страны, усваивать все радостное, общечеловеческое, светлое – вот путь Петра, и это вовсе не путь насилия. Не Тамерлан или даже не Наполеон, – Петр был полон мирной, организующей энергии, полон исключительной расположенности к соседям и желания со всеми жить в дружбе. Войны Петра были восстановлением условий, необходимых для мирного сожительства, не более. Борьба Петра с русскою стариною была восстановлением правды, как он ее понимал.

Неутомимый царь умер рано, не назначив себе даже преемника. Но преемником великих дел оказался весь народ русский. Петербург – доказательство, что народ счел замыслы Петра своими собственными. За двести лет выяснилось, что дело Петра было глубоко национальное и что Петербург был более национальною потребностью, чем Москва. Вступая в третий век по-петровской эры, мы чувствуем, что дело великого реформатора не кончено. Встань он из гроба, он тотчас бы увидел огромное множество задач исторических и неотложных и, конечно, еще раз показал бы нам, что значит работать с верою, одушевлением и величием и что значит делать историю, достойную своего народа.

Большое плавание

24-го августа 1903 г.

Совершилось нечто неожиданное, что застало врасплох и публику, и печать. Портфель министра финансов перешел из очень опытных и сильных рук – правда, в руки тоже, по-видимому, уверенные и твердые. В западной печати эта передача портфеля рассматривается как европейское событие. О нем толкуют так и этак, повторяя мифы и легенды, или, выражаясь проще, – сплетни и анекдоты, какими окружено имя всех выдающихся людей на свете. В данном случае печати рассуждать приходится об области таинственной, вроде Северного полюса: никто из журналистов, конечно, не был на месте «европейского события» и достоверно знает не больше, чем значится в трех строчках Высочайшего указа.

Что же, в сущности, произошло? «Событие» или не «событие» – переход С.Ю. Витте на более высокую должность? Будем рассуждать в пределах доступного, не вдаваясь в фантастические догадки.

Мне кажется, ничего особенного, делающего эру, не случилось. В государственном аппарате России была огромная умственная сила бывшего министра, и она целиком осталась в государственном аппарате. Состоялось некоторое перемещение – совершенно естественное, закономерное. Как в самой природе тела занимают определенное место, сообразно удельному весу каждого, так и исключительный государственный талант: вовлеченный в государственную жизнь, он неизбежно поднимается кверху, пока не займет руководящей роли. Никакого в этом смысле «события» нет, или оно случилось, если хотите, 54 года назад, в день рождения г. Витте. Замечательный человек, совершенно независимо от должности и роли, сам по себе есть событие, которое длится всю его жизнь, на всех ступенях общественной лестницы. Такой человек влечет за собою целую атмосферу одушевления, кипучей энергии, творческой инициативы, способности работать страстно и неутомимо. Согласитесь, что в каждом ведомстве и почти в каждой должности подобные люди – события, источники событий. Подобно живительной грозе, они сразу уносят куда-то затхлый, застоявшийся воздух, сухостой облепившейся рутины, канцелярскую плесень и наросты – и в то же время могучим потрясением живят молодые побеги, наполняют влагой иссохшие корни бюрократии. За талантливым государственным человеком обыкновенно следует группа даровитых последователей, и поразительно, до какой степени подобная группа, даже немногочисленная, изменяет ход вещей. То, что во главе нашего высшего государственного учреждения является человек сравнительно молодой, прошедший одиннадцатилетний высший курс государственного хозяйства, блистательно отмеченный успехами, – все это предсказание прекрасное для будущего, но это предсказание не ново и предполагалось само собою.

Чтобы оценить новую роль С.Ю. Витте, нужно вспомнить, что Комитет министров есть ближайший орган Верховной власти. Комитет министров есть правительство по преимуществу, учреждение настолько высшее министерства, насколько государство выше отдельного ведомства. Во всех государствах есть группа лиц, думающих государственно, от имени всей нации, всей истории народной. Само положение на высоте обязывает глядеть вдаль, предвидеть и предусматривать; само положение даст драгоценный опыт, недоступный никакому иному сословию. Подобно офицерской вахте на корабле, группа министров и высших сановников, входящих в Комитет, призваны зорко следить за курсом государственного корабля, за всеми опасностями, случайными и постоянными, за строгим порядком жизни – залогом общего благополучия. То, что во главе государственной вахты становится лицо столь зоркое, как С.Ю. Витте, столь неутомимое, столь быстро овладевающее обстоятельствами, – событие, мне кажется, счастливое, которому нужно только радоваться. Множество раз отмечался, и даже с высоты престола – недостаток согласованности между отдельными ведомствами. Последние, как разошедшиеся органы в сказке Менения Агриппы, подчас делаются маленькими правительствами, как бы независимыми от всего государства. Между ними ведется иногда скрытая борьба или, что еще хуже, отсутствие взаимопомощи, живой и искренней. Отчасти по этой причине одни ведомства цветут и ширятся, другие – хиреют. Безусловно, необходим высший орган, регулирующий жизнь министерств и представляющий общегосударственное сознание. У нас этот орган за сто лет сложился под именем комитета министров. Как все учреждения, он нуждается в людях свежих, сведущих, работоспособных; как все коллегии, он нуждается в председателе, который был бы бьющимся сердцем всей группы. Таким именно и обещает быть, судя по прошлой работе, новый председатель комитета.

Прошлая работа

Ей будут в свое время посвящены огромные тома, отдельные исследования и монографии. Не один политико-экономист и финансист получит свою ученую степень на изучении финансовой эпохи С.Ю. Витте. Окончательный приговор ей даст так называемое «потомство». Мне хочется отклонить один упрек, весьма распространенный, который делают бывшему министру финансов, – упрек, мне кажется, несправедливый. «Никто не отрицает блестящего ума, энергии, знаний, опыта г. Витте, но что он сделал с Россией, что он сделал с государственным бюджетом, с железными дорогами, монополией, золотой валютой? Не его ли детище Сибирская дорога, повлекшая занятие Маньчжурии, парализовавшая наши силы в Европе, втянувшая нас в раздор с Японией?» И т. д. и т. д. бывшему министру финансов ставится в упрек страшное обременение центра налогами, система бюджетных перевыручек, вынуждающая казну кормить голодный народ, крайнее развитие промышленности, породившее рабочий вопрос, и пр. и пр. Общий смысл упреков вот какой: мы ведем чересчур широкую финансовую политику, мы разбросались на грандиозные планы, мы не щадим народ в попытках выстроить новое громадное здание государственности, в котором, может быть, жить будет некому. «Мы заврались».

Правда ли это?

Что народу очень тяжело, это бесспорно. Но от того ли, спрошу я, что правительством предприняты грандиозные планы? Или от того, что они предприняты слишком поздно?

Сколько я ни вдумываюсь в широкие планы С.Ю. Витте, я должен признать их безусловную необходимость – всех, кроме, может быть, винной монополии. Планы действительно грандиозны, но как же иначе. Ведь и Россия грандиозна. Планы г. Витте ничуть не шире страны, для которой предложены, – скорее – уже. Мне кажется, не только не ошибкой, но решительной заслугой С.Ю. Витте следует счесть то, что он вместе с Вышнеградским увидел истинные размеры России. Недаром оба министра – математики. В их строгое и точное представление впервые вместилась огромная величина, нами, обыкновенными смертными, прямо не вместимая. До Бунге включительно господствовал взгляд, будто Россия уже ничего более не может дать государству, что нет иного способа покрывать рост расходов, как путем займов. И мы занимали рукою вольной, пока не дожили до того, что занять уже нельзя было (как в 1891 г.), нам перестали верить. Россия самим русским казалась экономически незначительной величиной, и ни о каких великих замыслах, о начинаниях всенародных не приходило и в голову. «Не на что, денег нет». Огромною державою начинало овладевать уныние, какая-то трусливая оторопь. Мы разорены, мы ничего не можем, нам «не до жиру – быть бы живу». Под этим болезненным внушением устанавливалась не жизнь – с ее надеждами и борьбой за счастье, а какое-то канцелярское переживанье изо дня в день: «день да ночь, сутки прочь». В то время как весь мир шел вперед, мы топтались на месте: «денег нет, не с чем двинуться». Вышнеградский и его преемник разбили это вредное внушение. Как денег нет? Они есть, они будут. Народ беден, но Россия богата. Она тем богата, что огромна, неисчерпаема, обильна природой и рабочими руками. Нужно только привести в движение ту машину, которая выжимает из природы капитал, надо двинуть вперед труд народный. Наша промышленность в зародыше – необходимо поднять промышленность как наиболее выгодную форму труда. Никакая промышленность невозможна без железных дорог – необходимо покрыть Россию железной сетью, провести дороги в Среднюю Азию, в Закавказье, в Сибирь. Россия отстала в главном орудии прогресса – в путях сообщения, Россия не овладела сама собой, Россия не может бороться с Америкой, пока у нас нет путей. Без железных дорог земледелие наше обращается в насмешку. Необходимо строить дороги во что бы ни стало. Деньги же даст народ – безобиднейшим из налогов, налогом на пьянство, на национальный порок наш. Сам даст, добровольно.

Такова, мне кажется, логика этой системы. Она грандиозна, но что же в ней чрезмерного? Вы считаете, что мы зарвались, построив дороги в Сибирь и Туркестан, но разве Сибирь и Туркестан не в черте России? Разве Порт-Артур – естественный выход той России, какою она должна сложиться при развитии ее культуры? Помимо официальных границ, каждая страна имеет неофициальные – границы будущего, те естественные берега, до которых непременно дойдет народное море. С этой точки зрения Маньчжурия и Квантун сами, так сказать, просятся под знамя русское, и было бы ошибкой не попробовать мирно, без войны приобрести то, за что в будущем пришлось бы, может быть, воевать. И здесь планы русской политики не шире ее существенных, исторических нужд.

– Но народу не по силам эти огромные планы, – скажете вы. – Он слишком убог и беден. Надо пожалеть народ.

О, Боже мой! Неужели же не нужно пожалеть народ! Надо пожалеть, но как? Именно из сострадания к народу, из глубокого сознания спасительной необходимости нужно осуществлять те планы, которые кажутся великими. Они только кажутся необъятными, но в сущности как раз впору народу, по плечу ему. Именно из сострадания нельзя напяливать на народ узкую экономическую политику – она мучительна, как узкие сапоги или платье, из которого вы выросли. Конечно, 20 вместо 60 тысяч: это стоило бы на вид гораздо дешевле, ведь и маленькие сапоги дешевле больших. Но с 6 000 верст железных дорог не была ли бы Россия похожа на Китай, который тоже не спешил строить железные дороги? В Китае, как у нас в Севастопольскую войну, иностранцы могут откромсать целые области, прежде чем подоспеет военная сила. Без железных дорог, конечно, мы не приобрели бы Маньчжурии, но без них, может быть, мы уже потеряли бы пол-России, как в эпоху Витовта. Не мы устраиваем мир. Если мир покрылся железными дорогами, оставаться без них – значит обрекать себя на гибель, на судьбу краснокожих или индусов – это ясно как день. Столь же ясно, что нужна не только сеть дорог, но и сеть определенной густоты. Словом, если мы хотим жить на земле, то нужно приспособляться к новым условиям. «Жизнь есть приспособление внутренних условий к внешним», – говорит наука. И надо спешить приспособляться: это было ясно еще Петру Великому. Всякое опоздание он сравнивал с «невозвратной смертью».

То, что я называю «узкою экономической политикою», позвольте пояснить примером. Ночевал я как-то в уездном городе у купца средней руки. Большой двухэтажный дом, лавка в рядах, лавка на базаре, кое-какая торговля льном. Люди не бедные во всяком случае. Но живут в грязном нижнем этаже, теснятся в трех комнатах, едят из одной деревянной чашки какую-то ботвинью со снетками. Я очень люблю бедную жизнь, но у бедняков, – а здесь я решительно не мог объяснить себе этой скаредности. На что ни взглянешь – последний сорт: стекла в окнах – пузырчатые, зеленые, крючки – ржавые, железные, обои грошовые, посуда – брак. В верхнем этаже целый ряд «парадных» комнат стоят пустыми – для гостей, для праздника. Копят деньги, копейка за копейкой; хозяева целый день на рынке, мерзнут зимой, не наймут лишнего приказчика. Да что приказчик! – не разрешат себе даже такой «роскоши», как постель без клопов. Во всем себя обгрызают, стесняют. Куда же идет экономия? А от времени до времени большак начинает пьянствовать, беситься, ездить по притонам, и вся экономия идет прахом. Отрезвившись, он опять засаживает себя в колодки и трясется над каждым грошом.

Мне кажется, целые страны бывают охвачены этой глупой скупостью. Она потому глупа, что крайне нерасчетлива. Из страха потерять маленькое люди теряют громадное – всю жизнь, которая проходит недостойно. Из страха разориться на столовых ложках и тарелках люди стесняют свою душу, свою энергию, замирают в самом источнике своей деятельности, и на неделании теряют бесконечно больше, чем приобретают на скопидомстве. Такою скряжническою, темною была средневековая Европа, если судить по остаткам жилищ, костюмов, утвари и т. п. Современные европейцы живут иначе. Свобода духа дает глубокую веру в себя. Сознание права жить дает сознание долга жить хорошо, по-человечески, великодушно в отношении себя и ближних. Раз изобретены удобства, как ими не пользоваться? Раз мир просторен, зачем жаться по подвалам и чердакам, по узким улицам, среди грязных, уродливых вещей, среди бедноты и невежества? И беднота, и невежество имели смысл до тех пор, пока не было ключей к богатству и знанию, но раз эти ключи в руках, не безумно ли не пользоваться ими, жить в унижении варваров и дикарей? И западный человек смело создает себе новую жизнь – светлую, просторную, изящную, проникнутую разумом и вкусом. У нас все еще считают за расточительность завести, например, хорошую школу, хорошую больницу, хорошую дорогу, освещение, и если заводят, то норовят как бы поплоше, подешевле. Но на Западе давно поняли, что самое дешевое в конце концов – самое дорогое, и нет мотовства хуже нищеты, обыкновенно праздной, обыкновенно только поедающей, как саранча, в то время как она могла бы кипуче работать и создавать. Работайте как следует – и вы никогда, если вы человек честный, не в состоянии будете истратить того, что заработаете. В то время как русский скаред-купец всю долгую жизнь дрожит над грошом и зевает, сидя в рядах, – совершенно как паук, поджидающий хоть плохого комарика, – западный человек строит себе чудные города, окруженные садами дворцы, обставляет себя лучшими условиями здоровья, живет одушевленной жизнью, причем богатство его не только не уменьшается, а растет, растет неудержимо, до степени невозможности исчерпать его никакою роскошью. Русский купец целые века находится под внушением узкой политики, в панике страха, недоверия к своим силам, недоверия, парализующего всю энергию, тогда как американец, немец, англичанин – они верят себе и ничего не боятся. «Мы бедны, мы не можем», – говорит русский. Западный же человек говорит: «Мы бедны, но мы можем», и не ошибается. Западный человек чувствует всю неизмеримость потенциальных сил человеческого духа, мы еще не чувствуем ее. Если мы бедны, мы ничего не видим впереди, кроме гибели, тогда как западный человек именно сквозь бедность свою и именно ею возбуждаемый видит близкое, несомненное весьма доступное богатство. Как Моисей ударом посоха вызвал источник для камня, западный человек знает достоверно, что одно прикосновение его души к природе в состоянии вызвать поток богатства, что богатство всегда вопрос только времени и охоты. Что говорить, нищета народная есть великий ужас, в нем гибнет наше великое племя. Но по существу своему, что такое нищета? Это чистый вздор, грубое недоразумение, ошибка всегда исправимая, стоит лишь поставить труд народный в правильные условия. Энергия того божественного существа, которое называется духом человеческим, может быть связана и сведена к нулю, но развязанная она творит поистине чудеса. Для нее решительно нет неосуществимых целей, нет для нее ничего несбыточного. Вы бедны. Работайте. Хорошо работайте. Работайте вовсю!

Заслуга С.Ю. Витте

Мне кажется, Россия должна быть глубоко благодарной бывшему министру финансов за то, что он внес струю бодрости и надежды в наше глупое общественное уныние. Вместе с Вышнеградским он имел отвагу признать, что Россия – большой корабль, которому подобает большое плавание, что на тесных фарватерах ей ничего, кроме аварий, не предстоит впереди. Под стародавним немецким внушением мы привыкли глядеть на Россию глазами немцев, привыкли думать, что при нашей бедности, при нашем невежестве – где уж нам тягаться с Западом, куда уж нам! Но Вышнеградский и г. Витте мужественно решили, что можем или не можем, – мы должны тягаться с Западом, иначе он нас съест, – и если должны, то значит, и можем, и надо начинать как можно скорее гигантскую работу. Сообразно физическому росту народа нашего он непременно должен развить и энергию – трудовую, культурную, умственную, всякую иную, и он может развить. Сознание этой возможности – величайшее приобретение нашей истории. Отсюда широкая внутренняя политика, покровительство промышленности, развитие путей, переселенческое дело, государственное хозяйство, привлечение иностранных капиталов, энергическое выжимание из страны своих собственных сил, чтобы перевести их из мертвого состояния в деятельное. Мы ужасаемся полуторамиллиардной перевыручке за десять лет, но однако что же делали эти полтора миллиарда в народной мошне, до того времени, как казна отобрала их? Что же, работали они, строили дороги, фабрики, поднимали земледельческую культуру? Ничего подобного. Они лежали инертной силой, ненарастающей, неспособной выполнять собственное назначение, как деньги купца, о котором я говорил выше. Ведь если народ переводит свою работу в деньги, а деньги кладет в кубышку или превращает в пьяный разгул, то не только полтора, а и пятнадцать миллиардов могут лежать мертвой силой. Их работа в этом случае отрицательна, во вред народу. Я вовсе не сторонник государственного социализма. Я не предлагаю отобрать от народа все деньги, чтобы дать им умелое направление. Я хочу сказать только, что часть народных денег, идущая теперь в казну, может быть умною властью израсходована более производительно, чем сумел бы это сделать сам народ.

Часто слышишь: народ наш слишком беден, чтобы содержать великое государство. Он слишком невежествен и нищ для широкой политики. Для первобытного народа по силам лишь зачаточная государственность: крохотная администрация, маленькая армия, флотик, грошовый суд и т. п. Мне даже не хочется опровергать подобные «истины», по крайней мере в применении к России. Одно из двух: или государство – прихоть и широкая политика по существу вредна, тогда не нужно ни государства, ни политики, даже если бы народ был богат. Но если государственность необходима, если она необходима не какая-нибудь оборванная, кургузая, младенческая, а хорошая и производительная, то народ должен дать для нее средства. «Но если в мошне народной нет более ни гроша?» – спросите вы. «Пусть достанет из другой мошны, – отвечу я, – из неисчерпаемой мошны своего духа, своего ума, таланта, трудовой силы». Великое племя – всегда богач, хотя бы и ходило в рубище. Оно обладает энергией – философским камнем, обращающим при случае все вещи в золото. Необходимы усилия, но что ж? Ведь и Царство Божие «усилием берется» – без усилий не проживешь. Нет денег – поработай вдвое, если понадобится – вчетверо. Нет средств – добудь их у природы, которая неисчерпаема, как океан.

До Вышнеградского держалось представление о русском народе, как будто он лишен и ума, и таланта, и трудовой энергии. Все были уверены, что далее нельзя увеличивать обложения. Бунге провозгласил, что силы платежные истощены. Добыть средств неоткуда. Государство начало отказывать себе в явно необходимом – в проведении путей, в народном образовании, в развитии промыслов. Под влиянием отчасти севастопольского погрома и внутренних бедствий мы вошли в узкую политику среднего, второстепенного государства, в политику глухого провинциализма. Еще немножко – и мы совсем поверили бы заграничным пророкам Ионам, которые сто лет подряд пророчат России гибель. В результате курс наш совсем упал, стомиллионный народ очутился в зависимости от кучки биржевых евреев в Берлине. Но стоило прийти свежим людям – и все оказалось не действительностью, а кошмаром. Стоило немножко проснуться, чтобы увидеть, что дело вовсе не так плохо, что евреи не необходимы, что средства есть, и единственное, что нужно делать, – это работать. Широкая политика есть не что иное, как широкий народный труд, труд, развязанный от невежества, пущенный во весь размах народных сил. Вы скажете, что за десятилетие «широкой политики» значительная часть деревенского населения обеднела, дошла до нищеты. Правда, но значительная часть той же деревни поправилась, это вам скажут везде в России. Народились целые новые сословия людей зажиточных и даже богатых, деревенская и городская буржуазия, новое дворянство, новая бюрократия, промышленники, капиталисты. Эти сословия втихомолочку растут, увиливая от обложений, клянча о стесненном положении, – но это десятки миллионов людей обеспеченных. В общем, получилась не убыль, а огромная прибыль богатства, прибыль в материальной культуре, в государственных и общественных учреждениях, в промышленности, в капиталах, а главное – в народном самочувствии. Народ проснулся, тронулся к труду, он уже не только мечтает, а и добывает себе новую жизнь.

Сказать, что «Россия обеднела», – значит сказать просто неправду. Те миллиарды, что казна взяла с России за эти десять лет, остались в России, превратились в обработанные, производительные формы, дающие начало новым миллиардам. Что множество народа обеднеет от новой финансовой системы – это можно было предвидеть, предсказать. Население невежественное, инертное, целые века воспитанное на узкой политике – оно не могло в одно десятилетие приспособиться к новым требованиям. Как человека, привыкшего к спертому воздуху – вытащите вы его на солнце, – у него прежде всего голова закружится. он почувствует слабость. На наш народ сразу свалились освобождение от крепостного права, малоземелье, переход на денежное хозяйство, соблазны промышленной культуры, возможность искать счастья в отхожих промыслах, в переселении. Есть от чего закружиться голове, ослабеть. Народ обеднел, конечно, не от одних усиленных налогов, а от множества причин, из которых главная – неуменье приспособиться к новым условиям. Но дайте время. Народ освоится, вникнет в дело. Как некогда с бесконечными жертвами народ перешел от охотничьего быта к скотоводству и земледелию, так и теперь – не без великих жертв он переходит к состоянию культурного земледелия и промышленного хозяйства. Разоренный донельзя, народ непременно подымется.

Пусть это звучит парадоксом, но разорение имеет свою благодетельную сторону – как бич для ленивого животного, как удар грома, заставляющий перекреститься. При всей первобытности народной на старинном приволье, на широком просторе степей и лесов, народ наш несколько обленился и опустился. Bien est l’ennemi de mieux. Раз есть коврига хлеба да кусок сала, мужик способен валяться целые недели на печи. Хозяйство хищническое, переложное и подсечное развратило народный труд. Как паразиты постепенно теряют рабочие органы, народ растратил энергию на слишком широком просторе. Как собаки и кошки из полных жизни, подвижных существ превращаются на готовом корму в тяжелых, сонных животных, ко всему на свете равнодушных, так и народы с существованием обеспеченным. Уровень потребностей при этом незаметно падает до цинической простоты. Но есть предел, когда нужда становится нестерпимой. Одичавшие собаки сначала крайне бедствуют, но потом снова превращаются в полных энергии хищников – не только энергии, но и красоты. Припертый к стене человек сначала теряет голову, но потом все силы его просыпаются. Паралитики во время пожара вскакивают и убегают. Припертые к стене народы всегда обнаруживали высокий героизм, и именно смертельная опасность воскрешала дух народный. Вспомните теперешние народы Запада. Всего сто-двести лет тому назад они находились в положении глубоко бедственном. Самая богатая теперь в Европе страна – Франция – полтораста лет тому назад потеряла семь миллионов человек от голода. Стесненные донельзя крестьяне в Англии и Германии толпами бросились за океан. Не от сладкой жизни эти десятки миллионов бежали из отцовских гнезд в неведомые пустыни. Это было добровольное изгнание, ссылка навсегда, и недешево досталось первым колонистам право на жизнь.

Но умная, могучая раса все это одолела. В тяжких испытаниях только окрепло мужество ее, и поглядите, как зацвела Европа, Америка, Австралия. Очень бедное, невежественное, грубое, пьяное население Англии XVII века точно каким-то чудом проявило энергию неслыханную и в два столетия завоевало четверть земного шара. Я уверен, что то же самое будет и с русским народом. Действительно припертый к стене, он обнаружит силы теперь невероятные. Пусть множество людей не выдержит новых условий, замотается, сопьется – чем скорее вырождающиеся породы вымрут, тем лучше. «Тяжкий млат, дробя стекло, кует булат». Широкая государственная политика тяжела, и, раздавив гнилые народные элементы, она придаст сильным еще больше упругости и жизнестойкости.

Вы почувствуете, конечно, что-то жестокое в этом рассуждении. Горе слабым! Да, горе им. Что же, однако, делать, если так мир устроен? Разве от меня, от вас зависит пересоздать природу? Народ, как живое тело, должен заботиться о своих здоровых клетках. Все, что отработалось, износилось, высохло, сгнило, должно быть выброшено из организма, и чем скорее, тем лучше. Пусть мертвые хоронят мертвецов. Жизнь должна быть рассчитана на живые силы. Как ни бедна Россия, как ни больна она – все же это организм огромный и по натуре крепкий. Она способна вынести громадные усилия, лишь бы они были действительно нужны. Нужны дороги – их следует построить, и ни секунды не колебаться в этом. Понадобится сто миллионов на народное образование – их непременно нужно израсходовать и не жалеть об этом. Понадобится миллиард на оздоровление России, на устройство безземельных, на подъем земледелия – и этот миллиард должен быть взят у страны и израсходован. Преступление – истратить грош народный напрасно, но еще более тяжкая ошибка – не истратить миллиарды производительно. Жизнь проходит, жизнь не ждет…

Россия должна быть благодарна С.Ю. Витте за его веру в Россию. Только уважая народ, только твердо уповая в его внутреннее могущество, в гений расы, можно было отважиться на политику, столь похожую на народный подвиг.

Книга похмелья

Прочтя книгу г. Бориса Гегидзе, я подумал: вот вещь, которую надо советовать прочесть старшему поколению, нашим государственным людям и всем, кому судьба России сколько-нибудь близка к сердцу. Не подумайте, что я рекомендую великую книгу, вовсе нет. Она написана не без таланта, но и только. Автор ее, совершенно неизвестный юноша, как говорят, студент, начинающий сотрудник «Русского богатства». Книжка его ужасна. Это настоящий «скорбный лист», история нравственной болезни нашей интеллигенции на почве застарелых ее пороков. Книжка ужасна, и поэтому-то я ее рекомендую всем, кто любит Россию: слишком необычайной важности тема, слишком дорог для всех мир, описываемый г. Гегидзе. Мир этот – университет, студенчество, правда, только петербургское. Но ведь нравы всюду те же, они устанавливаются со скоростью эпидемий.

Казалось бы, что можно нового сказать о студентах? Большинство были сами студентами, студенты живут среди нас. Да, они живут среди нас, но мы совершенно не знаем ни жизни их, ни психологии, ни идеалов. Те шумные студенческие беспорядки, которые сколько лет волновали общество, они явились совершенно неожиданными, по крайней мере для большинства публики. Беспорядки всегда были, но кто мог предполагать их связь, например, с еврейским движением, с марксизмом, и те формы обструкции, которые и на Западе еще новость? Вообще, мне кажется, следует прислушаться к молодежи: это именно тот возраст, когда люди ярко видят и ярко запоминают. Может быть, одна молодежь живет настоящим: старшее поколение живет наполовину прошлым, жизнью своей мелькнувшей молодости, того, что было, да сплыло. Разбившись по специальностям, зарывшись с головой в работу, в службу, мы, пожилые люди, плохо наблюдаем гремучий бег жизни. Она идет мимо нас, молодая, своевольная, и надо помолодеть, чтобы участвовать в ее потоке. Что талантливая молодежь зорче взрослых, особенно видно в искусстве, в литературе. Разве Пушкин, Лермонтов, Грибоедов были не молодежь? Когда старики молчали, совсем юный Григорович увидел то, что показалось для всех великой новостью – Антона Горемыку, – и от него пошло наше народничество. Молодой Тургенев «открыл» крепостное право, мечтательных русских женщин и плохих героев из дворян. И ничего уже более яркого в свои старые годы не открыл. У Л. Толстого, у Достоевского, у Гончарова только ранние наблюдения и драгоценны. Вообще, художники всю жизнь описывают то, что видят в своей юности. Когда «уловлять» новую жизнь берутся старые романисты, вроде г. Боборыкина, то это выходит довольно плохо. Истинные художники, исчерпав свои молодые впечатления, обыкновенно останавливаются, перестают писать. Старое поколение в обществе напоминает главный штаб армии: оно имеет власть и мудрость, оно вмещает знание веков, оно руководит жизнью, но стоит за фронтом. Авангард, разведочная служба и самая тягость битв лежат на молодежи; фельдмаршалы тут зависят от адъютантов и вестовых. Поэтому и в литературе, и в искусстве, мне кажется, нужно с величайшим вниманием прислушиваться к даровитой молодежи, порою являющейся с докладами обществу. Помните, как неожиданно было даже для Пушкина появление молодого Гоголя и какую бездну интересного последний нашел в таких всем известных лицах, как городничий, судья, помещик? В наше время г. Горький взял с улицы примелькавшегося всем босяка и поставил его в таком ракурсе, что тот показался неожиданностью, прямо сногсшибательной. Книжка г. Гегидзе по своей необычайной искренности, по задаткам таланта, по молодости автора заслуживает и с этой стороны внимания. Она производит впечатление скандала, как и рассказы г. Горького, но, как и эти рассказы, едва ли писана для скандала. От ее героя разит тем же распутством, тем же пьяным ожесточением и тем же отчаянием, как и от героев г. Горького. Читаешь о студентах, но как будто читаешь о босяках, хотя одетых в мундиры и шинели. Кроме костюма, образ жизни, этика, философия, психология тут сплошь босяцкие. Хотя г. Гегидзе всех товарищей подводит под один ужасный знаменатель, но, конечно, это обобщение поспешное и никто ему не поверит. Но уже и то печально, что есть слишком заметный и все растущий слой неучащейся, пьяной и распутной молодежи, который вносит «мерзость запустения» в святое место.

Гимназисты и студенты

«Вернувшись домой поздно ночью после веселой попойки…» Вот первая строчка современной юношеской поэмы. Когда читаешь книгу, кажется, что первая строчка растянулась на весь том. Он весь сплошная попойка, сплошной разврат. Первая строчка, своего рода «обращение к музе», тем ужаснее, что речь идет о гимназической попойке. Да, у нас в гимназиях уже пьют, уже устраивают кутежи. Чудовищный Сережа, гимназист из «Искупления», не клевета. Случается и нечто более крупное, чем попойки. Позвольте привести один случай не из романа, а из текущей жизни. Не дальше как неделю назад (29-го октября) разбиралось в Петербурге дело о нападении учеников средних учебных заведений на педагога. Дело было на улице, в десять часов вечера, в той части города, где изобилуют публичные дома. Компания молодежи, учащейся в средних учебных заведениях, по словам отчета, «вела себя крайне неприлично, задевала прохожих и отпускала по адресу их разные остроты. Проходивший в это время мимо кучки безобразников педагог г. Шахов, он же и наблюдатель по назначению попечителя учебного округа за поведением учеников средних учебных заведений в Народном доме, сделал молодежи замечание и, указывая на позднее время, предложил всем отправиться по домам. Пользуясь безлюдностью местности, кучка учеников порешила грубо расправиться с педагогом. Один из безобразников ударил г. Шахова палкою по руке, а другие сбили с ног и избили».

Как вам нравится эта картинка? Конечно, с приближением полиции ученики и смешавшиеся с ними хулиганы благородно разбежались. У одного из задержанных была отобрана палка с большим гвоздем. Учеников судили и приговорили к штрафу в семь рублей…

Я не оспариваю приговора. Если правосудие оценило данный случай в семь рублей, значит, он столько и стоит, т. е. не дороже фунта порядочного табаку. Дело не в этом, а в том, что еще не взрослая молодежь, еще дети нуждаются у нас уже в пьянстве. Секрет трезвого веселья потерян даже у детей, и у нас как будто нет старшего поколения, чтобы вмешаться в этот ужас. Что удивительного, если из храма знания, из восьми лет умственного «просвещения» юноши не только не выносят и тени благодарности к нему, но устраивают торжественную казнь учебным книгам, сжигают их «в знак поругания гимназии» на костре, танцуя, как санкюлоты кругом эшафота с казнимыми аристократами?

Гимназическая жизнь у г. Гегидзе оканчивается «попойкой», студенческая начинается таким вступлением: «Вчера я в компании засиделся в Аквариуме до трех часов, и потому» и пр. Лекции в университете начинаются в 8, в 9 часов утра. Но бьет десять часов, студент Володя еще в постели. Он читает газеты и письма; одно из них заставляет «задуматься». Над чем задумывается современный студент? «Недели две назад, – пишет он, – в зале Фон-Дервиза, на одном из тех музыкально-танцевальных вечеров, где можно недурно провести время и где бывает довольно много полуприличных и пикантных особ, я познакомился с одной миловидной и главное, совсем еще свеженькой модисткой. Я отвез ее в гостиницу и потом был у нее несколько раз». Но он имел неосторожность проболтаться о ней товарищу-студенту, и тот просит познакомить его с ней. «Сегодня, – пишет товарищ, – я получил деньги из дому и к тому же давно не был у женщин… Нужно освежить тело, чтобы сделать здоровый мозг». Герой наш решил не уступать модистку товарищу. Он задумывается о ней, вспоминает «ее синее простенькое платье, фигуру, лицо с большими карими глазами и то, как она в гостинице полупритворно (а может, и серьезно… нет, едва ли) боролась со мной и как дрожали ее руки, когда она снимала с себя платье».

Вы подумаете, что эти «дрожавшие руки» бедной, может быть, голодной, «совсем еще свеженькой» модистки что-нибудь красноречивее слов расскажут юноше, юристу III курса? «Моя мысль, – пишет он, – обежала все это с легким тщеславным чувством удовлетворенной победы». «„Да… ах оставьте, пожалуйста“, – вспомнил я невольно те слова, которые она мне все время твердила. „Оставьте, пожалуйста. Ишь ты, что захотела“, – сказал я сам себе, слегка улыбаясь. Да, очень, очень мила, и еще к ней бы можно… Когда? Да в четверг разве…»

Вот над чем задумывается современный студент, и вот истинное, несочиненное отношение его к Соне Мармеладовой. Решив ни за что не уступать товарищу своей дрожащей добычи, студент успокаивается, вспоминает о науке. В университет он не ходит – это нынче не принято. «Я всегда в постели читаю час-два что-нибудь из предметов своего курса и благодаря этому легко все приготовляю к экзаменам и отлично перехожу с курса на курс, тогда как большинство моих товарищей ничего не делают круглый год и начинают заниматься до экзаменов за какой-нибудь месяц». Около одиннадцати студентов встает и, напившись чаю, идет в университет, чтобы встретиться кое с кем. Университет… В старые времена какое это было священное слово! Но вот мнение современного студента. «Всякий раз, когда я подхожу к этому длинному розовому, растянувшемуся, как ящерица, Петровскому зданию – а это бывает, правда, не особенно часто, – я не только не испытываю и слабой тени радостного, волнующего трепета, но никак не могу подавить в себе те чувства беспричинного раздражения, омерзения и тупого отвращения, которые мною овладевают всегда при виде этих до тошноты приевшихся розовых стен с садиком впереди, защищенным железной решеткой». Как видите, всю ненависть, все проклятие, которое вынес студент из гимназии, он целиком перенес и на священный храм высшего образования, на «благодатную мать» наук.

Формула человека: двуногий таракан

Просто больно и тошно следить за книгой г. Гегидзе. Она есть сплошное «поругание» университета, сплошной костер, на котором он, сжигавший гимназические учебники, сжигает теперь университетскую науку, профессоров, товарищей, самого себя. Герой его, кажется, думает, что это необыкновенно красиво и умно, и чуть ли не геройский подвиг. Но сколько-нибудь опытный читатель тотчас поймет, в чем тут дело. Корень всех этих неутомимых «ненавистей» и «омерзений» простой: распутство. Вся это будто бы интересная психология молодого пессимиста не более как Katzenjammer, пессимизм похмелья и надорванности ранним развратом. Стоит с молодых лет почаще засиживаться до 3-х часов ночи в Аквариуме, или в зале Дервиза, или в тех «Италиях», «Испаниях», которые с таким высоким знанием предмета описаны у г. Гегидзе, стоит втянуться в этот зловонный омут, чтобы потерять всякую радость жизни. Само собою, юноше здоровому, трезвому, не раздраженному сладострастием, мир представляется совсем иначе. Для истрепанных же нервов малейшее дуновение ветерка уже мученье. Посмотрите, отчего раздражается наш герой. «Высокий, в синей ливрее, с седой бородой и строгим лицом швейцар (в университете) снял мне шапку, как это он делает тысячи раз в день всем студентам, и это сразу меня раздражило». Видите, какая чувствительность! Если верить г. Гегидзе, современные швейцары и даже педеля в университете подобострастно раскланиваются перед студентами, снимают у них шинели и проч. (лет 20 назад этого бы не было), но уже и это начинает «раздражать» современную молодежь. Есть у Чехова один тип, которому все на свете «не нравится». Ходит и брюзжит: «Не нравится мне это». Так и у г. Гегидзе: героя его раздражает все на свете. Товарищи – и те «раздражают».

«Мне, – говорит он, – всегда было неприятно это студенческое стадо уже по одному тому, что оно одето в одну и ту же серо-синюю безвкусную форму сюртуков и тужурок. Одежда – это душа человеческого тела». Таким образом, у студентов теперь душа суконная с гвардейскими пуговицами, а в мое время она была из дешевого трико и в сапогах с голенищами, в косоворотке и в пледе. Может быть, и в самом деле студенческая форма безобразна? Нет, источник «раздраженья» более глубокий. «Я не люблю этой шаблонной формы, но еще больше не люблю тех, кто ее носит. Остановите каждого из этих молодых людей и загляните в его лицо, изучая его выражение. Как все эти лица тупы, пошлы и лишены ума и отпечатка яркого духа!.. Души их так же пошлы, мелки и эгоистичны. Умы их недоразвиты и лишены стремления к правде». Вот отзыв современного студента о своих коллегах. «О, как ничтожны все эти двуногие тараканы, лишенные, как домашние птицы, больших крыльев, мощного духа, и, как все ограниченные люди, как они влюблены в себя и уверены в своем студенческом назначении, уверены потому, что не могут прозреть правды о себе, о своей жизни. О, толпа – узкая духом, непостоянная, как дым, освистывающая тех, кто выше ее, и сильная только крепкими лбами, ты можешь вызывать к себе только презрение! Ты кричишь громко и шумно только потому, чтобы обмануть себя о том, как ты ничтожна!» и пр. и пр.

Итак, вот кто они, современные студенты: «двуногие тараканы». Скажите, что это такое, если не Katzenjammer? Это огульное беспросветное «презрение» в толпе розовых, еще безусых товарищей, неужели это здоровое чувство? Допустим на мгновение, что студенты – не молодые дворяне и интеллигенты, одетые в сукно с гвардейскими пуговицами, а действительно скромные тараканы, не более того. Но за что же, позвольте спросить, даже к тараканам-то питать столько презрения? Придет ли в голову здоровому человеку остановиться над стайкой этих насекомых с едкой филиппикой: ничтожные, мол, вы насекомые, ограниченные, презренные! и т. п. Герой г. Гегидзе в том же университете нашел бы нормальных людей, натуралистов, которые с величайшим вниманием, с самым искренним уважением ко всякой жизни изучают и эти, и еще более мелкие существа, зарисовывают их в каталоги, стараются вникнуть в их привычки и интересы. Можно не любить тараканов, можно выводить их, но чтобы питать к ним трагическое «презрение – это как будто уже не умно. Двуногие же тараканы, которых герой г. Гегидзе одновременно сравнивает с домашними птицами, совершенно одного достоинства с нашим отрицателем, только поздоровее его, потрезвее. Ведь если начать презирать человека, то, переходя к животным и растениям, герою г. Гегидзе пришлось бы прямо лопнуть от своего величия – настолько эти божии творения скромны. Вообще, это дешевенькое, рыночное ницшеанство, как оно ни верно описано психологически, ужасно забавно.

Вы спросите: откуда появилось в наш чудный век столько топорщащихся, столько презирающих все на свете, раздражительных господ? Откуда все эти гении и сверхчеловеки? Знаете откуда – из кабака. От пессимизма героев г. Гегидзе разит столь знакомым русскому носу сивушным запахом. По мысли, по чувству, по ярости презрения и омерзения тирады студента Володи вы буквально найдете в рассказах г. Горького, в монологах его пьяных персонажей. Припомните, например, монологи пьяницы Коновалова:

«Такая, скажу я тебе, братец мой, тоска находит, что невозможно мне в ту пору жить, совсем нельзя. Как будто я один человек на всем свете, и кроме меня, нигде ничего живого нет. И все мне в ту пору опротивеет, все как есть, и как есть, и сам я становлюсь себе в тягость, и все люди: хоть помирай они – не охну».

Другой босяк, сапожник Орлов, говорит:

«Горит у меня душа… Понимаешь, на сто ножей бросился бы, но чтобы с пользой, чтоб от этого облегчение вышло жизни… Хочется мне отличиться на чем-нибудь… Раздробить бы всю землю в пыль или собрать шайку товарищей и жидов перебить… всех до одного. Или вообще что-нибудь такое, чтобы стать выше всех людей и плюнуть на них с высоты… И сказать им: «Ах вы, гады! Зачем живете? Как живете? Жулье вы лицемерное, и больше ничего! И потом вниз тормашками с высоты и… вдребезги!.. И ах, как скучно и тесно мне жить! Горит сердце большим огнем… Противно все – города, деревня, люди разных калибров… Тьфу!.. Так бы всех и передушил…»

Таких тирад у г. Горького сколько угодно. У г. Гегидзе человек – «двуногий таракан» у г. Горького – «гнида». Неужели психологически это не то же самое? В нашей искони пьяной стране, где обширные слои народа и интеллигенции отравлены водкой, сложилась особая алкогольная психология. Очень многие, даже трезвые люди, думают, что «ненависть», «презрение», «отвращение» и пр. – почтенные чувства, чуть ли не признак умственного превосходства. Не догадываются, что это просто похмелье, болезнь души от совершенно определенного физического яда. Именно умственному-то превосходству эти жгучие и острые чувства не свойственны. Умственное превосходство есть здоровье духа, состояние, полное благоволения ко всему, радости, восхищения и, в крайнем случае, философского спокойствия. Сегодня все на свете вас раздражает: и старик-швейцар своей вежливостью, и товарищи – счастливым видом. Вы думаете, что это протест вашего духа против житейской «пошлости», но на самом деле это протест против «Аквариума», где вы провели до трех часов ночи, протест против гостиницы, куда вы проводили «совсем свеженькую» модистку. В тонкий, как драгоценный хронометр, механизм тела вы старательно набросали сору, расшатали его, надорвали и хотите, чтобы этот хронометр показывал верно! Со времен великого библейского пессимиста, который имел семьсот жен и пришел к мысли, что «все суета сует», пьянство и разврат – самый естественный и, может быть, единственный источник «омерзения» жизнью. Совершенно напрасно герои г. Горького, как и г. Гегидзе, клокочут презрением к своим ближним. Это клокотанье не только глупо, но прямо-таки жалко, как явное сумасшествие. Потому, может, герои г. Горького с такой стремительностью и победили русского читателя, что в них, этих героях, как в зеркале, миллионы интеллигентных читателей увидели самих себя, свою же страшно знакомую психологию винной одури.

Звезды и толстые ноги

От «двуногих тараканов», от «червяков» – товарищей наш герой обращается к профессорам. Политическую экономию, видите ли, читает «дурень ужаснейший», «от его мелкой походки веяло самомнением и тою особенной сытой тупостью, которая бывает у ученых и глупых от природы людей». «Профессор плывет по коридору, как индюк, нахохлив грудь и растопырив крылья» и пр. Другой профессор «служит предметом насмешек и шуток всех мало-мальски разумных студентов». Все они вообще «чинуши и формалисты» и ужасно смешны студенту тем, что придают серьезное значение своей науке. Он на всех их смотрит как на дурачков или шарлатанов, а на науки – как на набор каких-то пошлых пустяков. У Собакевича единственным порядочным человеком был прокурор, да и тот – свинья, так и у героя г. Гегидзе: нашелся один «молодой, европейски известный гениальный профессор», но и на того «было жаль смотреть, до такой степени он был засушен наукой. Это был не живой, гармонично чувственный и способный к наслаждениям жизни, любви, женщинами, нормальный человек. Это был высохший от кабинетной работы движущийся труп». О том, что кабинетная работа может дать высокое наслаждение, исключающее все другие, современному студенту не приходит и в голову. Он ставит в серьезную вину «гениальному, европейски известному профессору»… недостаток чувственности и способности «наслаждаться женщинами».

Если верить г. Гегидзе, большинство современных студентов вовсе не бывает в университете; те же, что приходят, бывают не ради профессоров и их науки. «Одна часть, бродя по Петербургу, забегает сюда позавтракать, поболтать и как-нибудь убить время. Часть приходит сюда потому, что здесь скорее всего найдешь знакомых. Часть попадает сюда сама не зная зачем. Так что те, кто действительно приходит послушать лекции, составляют меньшинство и к тому же почему-то, я заметил, меньшинство наиболее глупое и тупое!»

Герой наш, конечно, не принадлежит к этому меньшинству. Он гуляет по коридору с умным и развитым большинством и ведет такие разговоры:

«Здорово!» Я обернулся и увидел… Ваську, моего товарища по Доминику, Альказару и другим приятным увеселениям… Студенческая жизнь, бильярды и сто рублей в месяц, которые он получал из дому, видимо, шли ему на пользу, и он был здоров и свеж, как хорошо откормленный поросенок. Глаза Васьки сияли игривым светом и цвели радостною, беспечною улыбкой. «Ты где был? В Альказаре? Не отпирайся, каналья, не поверю, – сказал он, подмигивая… – Я, брат, должен провожать одних дамочек в театр… Пикантная вещичка!» и пр.

Впрочем, не для одних подобных разговоров явился наш герой в столь гадкое место, в такую «клоаку», как университет. «Я должен, назвавшись фамилией одного товарища, ходатайствовать о его переводе без экзамена на следующий курс». Опять нашему простодушному герою, юристу III курса, не навертывается даже вопроса: порядочно ли называть себя чужой фамилией. Оказывается, это совершенно принято. Так как университет огромный, больше 4 тысяч студентов, начальство не в состоянии их знать в лицо, и знающие студенты иногда держат экзамен за незнающих. Вне «святых стен» университета это называется подлостью, подлогом и карается смирительным домом – здесь это обычай, известный множеству студентов, которые заслоняют негодяев и терпят их в своей среде. Знаменательно то, что, раздражаясь даже от вежливости швейцара, наш герой именно о подлоге не отозвался ни словечком порицания и сам выполняет его как «долг» товарищества. Поистине «переоценка всех ценностей»!

Полное разочарование в человеке и во всем круге его познания. Студент «задумал прослушать лекции по всем факультетам, чтобы составить себе общее понятие о профессорах и университетской науке». И на всех-то факультетах, на всех без изъятия, ровно ничего у него не шевельнулось, кроме насмешки и презрения и к профессорам, и к науке. «К чему все это, что я слышал?» Т. е. к чему кристаллография, водоросли, славяноведение, санскрит и пр. «А это к чему?» Все это, видите ли, не исключая естественных наук, – мелочность знания, все это ненужно. По мнению студента, «важно выделить из этого необъятного знания только ту маленькую часть, которая нужна для счастья человечества».

Для счастья! Вы, может быть, скажете, что неблагородно требовать счастья от науки. Неужели только ради корысти нужна наука? Неужели недостаточно науки для самой науки, знания для знания? Вы заметите, что, начиная с Адама, человечество в лице вождей своих ставило знание выше счастья, и всегда находились люди, которые, если бы наука даже вела к страданию, все же отдавались бы науке. На такое ваше рассуждение герой г. Гегидзе отвечает прямо по Писареву, которым зачитывался, по его словам, в гимназии. «Теперь не время заниматься науками, а есть другие, более важные вопросы, которые нужно изучить скорее. Большинство человечества грубо, невежественно и голодно, как звери. Вся человеческая мысль должна заниматься тем, чтобы вывести их из этого зверского положения. Уничтожьте это зверство – и станут не нужными многие науки… Вот когда мы все будем сыты и обуты, тогда с успехом можно заниматься звездной космографией и тому подобными интересными теоретическими вещами».

– Но, – возразите вы скромно, – если бы Пифагор, Платон, Ньютон, Фарадей, Менделеев ждали, когда все будут «сыты и обуты», – может быть, не было бы вовсе сытых и обутых, и все мы бегали бы на четвереньках, и невозможна была бы даже мечта о счастье. Точно духу, который «дышит, где хочет» и только этим творит жизнь, можно предписать: вот это столетие ты займись марксизмом, а в следующее – звездной космографией?

Сомнения в науке, впрочем, всего «один раз» посещают современного студента. Наш герой быстро решает, что учиться не надо. Вот образчик разговоров молодежи на эту тему. «Читал я сегодня историю философии права. Какая ерундистика! И на какой черт учить всех этих Гегелей, Кантов и Спиноз?» Столь решительное отрицание «всех этих» Кантов и Спиноз встречает достойную реплику: – «А я вчера на вечере у горняков с одной хорошенькой балериной познакомился. Нужно за ней приударить…» – «Не люблю я балерин, у них ноги толстые». – «Полнота в женщине – самый цимус» и проч. Вопрос о «всех этих» Гегелях, Кантах и Спинозах решен, как видите, в одно мгновение ока. «Мы рассуждаем, – говорит герой, – о ножках и других „статьях женщин“».

Вы, может быть, спросите: но послав столь мужественно к черту Канта и Спинозу, похерив – ради сытости и обутости – звездную космографию, на чем вы же, господа, остановились? Пока на том, что у балерин ноги толстые. Нечего сказать, много выиграло от этого открытия голодное человечество…

Я не имею времени проследить всю книгу г. Гегидзе, а беру лишь клочок ее. На дальнейших страницах идут сладострастные мечтания героев наедине, способы представить себе до иллюзии «биение сладострастного тела» и пр., разговоры о совращении девиц («Помнишь, я тебе рассказывал, как мы ее с Шурой совратили»), описания падших красавиц («грудь, как резина, а бедра, как у Венеры… во!»), коллективный разврат («Это муж моей сестры… Каналья, приехал из Тамбова освежиться!»), поездки по многочисленным публичным домам, скандалы в них и погромы, ночные сцены на Невском с публичными же женщинами, которые очень знаменательно зовут уже студентов по-студенчески: «коллега». Попойки, вечеринки, студенческие собрания, студенческие мошенничества (растрата касс и денег, собираемых с благотворительных вечеров), беспорядки, землячества, поездка домой, в провинцию. Все это описано и ярко, сладострастно и задорно, с чувством художника и поэта. И до последней страницы тянется омерзение, отчаяние, отрицанье до самого конца, студенты-«червяки» и «двуногие тараканы», «банда тупиц и невежд», университет – «клоака». До последней страницы попойка и распутство – и нескрываемое сочувствие автора к «наслаждению женщинами». От всего-то, от всего отрекается герой наш – от дружбы, от науки, от служения родине и народу, но только не от «жирной груди» и не от «толстых ног» женских. Самопожертвование! Боже, какая глупость! «Неужели смысл моей жизни в том, чтобы быть пешкой и орудием для счастья других лиц? Что мне из того, что через сотни тысяч лет какие-то неведомые, чуждые мне люди будут блаженствовать, пользуясь плодами моей жертвы?» Как видите, это почти слово в слово базаровский нигилизм, знаменитая формула лопуха. Автор пытается вызвать сочувствие к несчастным героям. «Лучшее время весны и начала лета зубрим до одурения. Живем на какие-то гроши, 30–40 рублей в месяц, и лишены любви женщин!» «Мы развратничаем, пьянствуем, скандалим. Но это наказание обществу за то, что оно поставило нас в такие ужасные условия!» А какие уже условия, вы спросите, были бы не ужасными? А вот, между прочим, какие: «Пусть каждая девушка, если чувствует влечение, свободно, не страшась, отдается тому, кого она полюбит», и чтобы эта девушка и ребенок жили «на общественный счет». Вы не верите, читатель? Прочтите стр. 114–115. Книга г. Гегидзе оканчивается воплем погибающего в пустыне, воплем босяка в мундире. «Я труп и медленно разлагаюсь… Я не вижу выхода. Мне противно и надоело все: и моя студенческая жизнь, и люди, и сам я всего более себе противен. Кругом все серо и пошло, а на душе так безотрадно темно и так мучительно грустно». Вот последние строки поэмы, первые строки которой говорят о веселой попойке гимназистов и пляске вокруг горящих учебников.

Противная книга, мучительная книга, глубоко грустная, больная книга. Из нее выходишь, точно из зараженного притона. От нее веет отчаянием нигилизма, сумасшествием ницшеанства, всеми отравами учений, возникших на развалинах тысячелетней веры. От нее веет грехом, изгнанием из природы, смертью. Я не помню более наивного по цинизму, более искреннего покаяния, большей ненависти к жизни, более решительного зачеркивания ее. Все к черту, все насмарку: и Кант, и звездная космография, и народ, и, наука, и молодежь. Все, кроме попойки и «толстых ног»…

1904

Великая стена

I

Из глубокой Азии, с предгорьев Алтая, в Петербург приехал Готлиб Форвард, и Анна Петровна с непостижимой ловкостью перехватила его у кузины Нади на один вечер. Готлиб Вильгельмович – ученый коммерсант, маслодел, путешественник, а главное, он имеет какую-то записку для представления в высшие сферы. Нынче все пишут записки. Обыкновенно долго перечеркивают их, переписывают, читают местному о. протоиерею, затем печатают на ремингтоне, и она спешит за стаей летящих к северу пакетов, чтобы опуститься сразу на несколько высоко– и просто превосходительных письменных столов. Дальнейшая их участь, как большинства дичи, – быть подстреленной метким глазом опытного секретаря и брошенной в ягдташ… то бишь в корзинку под чудесным резным столом его п-ства. Но Готлиб Вильгельмович вез что-то серьезное. У него такие славные серые глаза, обвеянное степным воздухом свежее лицо и богатырские плечи. Анна Петровна была бы не на высоте своего положения, если бы колебалась хоть один момент: она тотчас взяла Готлиба Вильгельмовича приступом, и вот мы собраны снова в малиновой гостиной, где неделю назад спасались от наводнения.

– Дорогой Готлиб Вильгельмович, не угодно ли! – элегантным жестом пригласила хозяйка гостя на эстраду.

Тот вошел тяжелыми стопами, под которыми трещал паркет. Окинув светлым взором гостиную, он весело усмехнулся:

– Тут маленький ошибка, – начал он, подделываясь под немецкий акцент. – Готлиба Вильгельмовича тут нэйт, а есть Богдан Васильевич, купец из Верхотурья, совсем русский человек, даже, – как изволите увидеть, – гораздо более русский, чем кое-кто из здесь присутствующих. Если не по крови, то по духу.

Сделав это вступление, Богдан Васильевич внушительно поклонился. Мы ему похлопали.

– Я приехал из глубины русской Азии, – чистейшим русским выговором начал он свою речь. – Я приехал, чтобы подать свой голос, свою записку, свой протест против странного малодушия, которое, судя по печати, овладевает иными петербургскими кругами. Я приехал, чтобы сказать мнение сибиряка о вопросе колоссальной важности не только для Сибири, а и для всего народа русского. Уходить нам из Маньчжурии или не уходить?

Богдан Васильевич многозначительно смолк. В гостиной почувствовалось то, что на языке парламентских отчетов называется mouvement.

– Не-у-хо-дить! – отчеканил он вдруг, сдвинув брови и треснув рукой по своей записке. – Я прожил в Сибири десять лет и изъездил ее из конца в конец. Я два раза был в Маньчжурии, в Порт-Артуре, в Японии, в Китае. Я беседовал со многими знающими толк людьми. И вот мое мнение: не уходить!

– То есть ввязываться в войну из-за Маньчжурии с целою коалицией? – спросил кто-то.

– Нет-с, совершенно наоборот. Не уходить, именно чтобы избежать войны, если только это сколько-нибудь возможно. Строго говоря, насколько я могу судить, война почти неизбежна, но единственное, что еще может предотвратить ее, – это нам оставаться на месте. Чуть мы тронемся – на нас обрушатся и Япония, и Китай, и тогда воевать уже придется во что бы то ни стало.

Готлиб Вильгельмович заглянул в свою записку.

– Видите ли, милостивые государи, в каком положении дело. Война, в сущности, давно объявлена, если не гнаться за формальностями, если смотреть по существу. И мы, и желтые соседи уже ведем эту войну при неблагосклонном для нас участии других держав. И вот, когда мы достигли блестящих успехов, раздается вопрос: не отказаться ли нам добровольно от всех побед? Не зачеркнуть ли всю многолетнюю, дорого стоившую и трудную работу? Мне, признаюсь, этот вопрос кажется более чем странным. Или не надо было начинать всей этой полудипломатической, полунастоящей войны с занятием Порт-Артура, или…

– Конечно, не надо было начинать, – возразил кто-то из публики.

– А я думаю, что это было безусловно необходимо, и буду иметь честь это доказывать ниже.

– Обратили ли вы внимание на крайне интересные письма из Америки г. Вандами? Оказывается, что в то самое время, как «всенемцы» проповедуют разрушение России с Запада, а японцы готовятся к бою с Востока, в отдаленнейшем от нас тридесятом царстве, в Соединенных Штатах, проповедуется тоже разгром России, вытеснение ее с азиатского материка. Дело, господа, вовсе не шуточное. Гигантская республика растет сказочно быстро. Она в союзе с Англией задумывает проделать со старым материком то же самое, что Европа когда-то проделала с новым. Как четыреста лет назад древние царства инков и ацтеков нежились себе под солнцем, ничего не зная да не ведая, а с Востока, через необозримый океан наплывали белые люди в железе, с евангелием и мечом, так и теперь. Из-за еще более необъятного Тихого океана на дремлющую Азию надвигается истребительная сила Америки. Хищные англо-американцы, уже захватившие юг Азии, заявляют права на величайшую из империй и на соседку ее – Сибирь. Они открыто провозглашают весь Тихий океан «американским озером». Профессор Колумбийского университета Гиддинг на обеде в Нью-Йорке в честь одного английского философа формулировал будущее так: «Величайшим вопросом двадцатого столетия будет следующий: кто окажет свое влияние на цивилизацию мира, англосакс или славянин?» Именно на берегах Тихого (какая ирония!) океана предполагается встреча и окончательная борьба двух мировых могуществ, и гибель наша уже учитывается врагами. Вы скажете: можно ли обращать внимание не безумный бред каких-то публицистов и профессоров? Я замечу на это, что безумный бред одного поколения превращается в живую реальность для следующих. Разве всего полтораста лет назад теперешние владения Англии не казались безумством? Чтобы население крохотного острова, едва заметного на глобусе, сумело в один век захватить четверть земной суши и подчинить сотни миллионов варваров, – это показалось бы тогда более фантастическим, чем захват Китая Америкой. А перед этим за триста лет захватила же крохотная Португалия – Бразилию, Испания – необъятные земли в Средней, Южной и Северной Америке, Голландия – в Тихом океане. «И небывалое бывает», как справедливо гласит девиз Петра Великого на медали, выбитой в честь поражения шведов на море. К сожалению, мы не поняли тогда всей глубины этого девиза и весь расчет своей истории вели только на «бывалое»…

II

– Крайняя шаткость мнений по маньчжурскому вопросу, мне кажется, господа, происходит от невероятно быстрого развертывания всемирной истории, именно последних ее страниц. Инерция еще столь недавнего покоя так привычна, что мы не в состоянии уследить за инерцией движения. Последние события так грандиозны, что не вмещаются в наше поле зрения, и, глядя на них, мы не чувствуем их меры. На памяти живущего и еще не старого поколения коренным образом перестроился весь свет. Явились четыре новые великие державы, а некоторые старые разрослись до чудовищной величины. Всего менее выросла Россия, и всего опаснее новизна положения сказалась именно для нее. Всего в одно полустолетие поднялись наши враги – Германия, Япония, Соединенные Штаты. Кто бы мог это предвидеть в эпоху хотя бы Крымской войны? А кроме этих явных врагов быстро зреют Китай, Австралия, Индия. Можете быть уверены, что их эволюция будет не менее стремительной: всего десятки лет отделяют нас от появления новых трех или четырех могуществ, с которыми придется очень считаться. Мир, как в эпоху греческих диадохов, быстро интегрируется, собирается в гигантские лагери, и неужели это для нас совершенно безразлично? Неужели так-таки ровно никакой цены не имеет для нас небывалый еще в истории великий раздел земного шара? Немцы, французы, англичане поделили черный материк, на котором мы не имеем клочка. Англичане захватили Северную Америку, Австралию, Индию и при гробовом молчании держав двигаются на Персию и на Тибет. Германия движется на Турцию и на Китай. Соединенные Штаты захватывают острова Великого океана. Неужели это лихорадочное расширение наиболее культурных стран до нас не касается и судьбы народа нашего не колеблет? Простите меня, я думаю иначе. Я думаю, что мы находимся в величайшей из опасностей, какие когда-либо переживала Россия, в опасности тех, о которых гласит латинская поговорка: tarde venientibus – ossa.

Богдан Васильевич попросил себе чаю.

– Великий раздел земли еще не завершен, но уже выяснилась глубокая враждебность к нам растущих стран. Скажите, чем мы провинились перед культурным Западом? Тем же, чем и Китай: огромным пространством и отсутствием упругости, требующей расширения.

И Англия, и Америка пока еще прикрываются «Восходящим солнцем», они выступают против нас лишь в союзе с Японией. Может быть, в предчувствии собственной опасности, может быть, спасаясь от белого нашествия с Востока, авангард желтой расы, Япония, стремится на материк, в Корею, Маньчжурию, в Китай, чтобы именно здесь утвердить свои корни и организовать отпор белым. Прежде чем до Сибири доберутся американцы, ей предстоит выдержать монгольский натиск. Воевать или не воевать с Японией – об этом у нас идет оживленный спор. Но мне кажется, времени для спора остается уже немного. Еще несколько недель – и всем станет ясно, что кроме логики человеческой, столь хрупкой, есть железная, стихийная логика вещей, слагающаяся по каким-то своим законам, как жизнь моря или атмосферы. Когда свинцовая туча облегла горизонт, мы уверенно говорим: быть буре. Может быть, гроза пройдет, но умно поступят те, кто приготовится ее встретить. Бежать от бури? Разве можно убежать от бури? Разве мы знаем, где она нас застигнет? Уйти из Маньчжурии – казалось бы, так просто. Но мое глубокое убеждение, что это не значит уйти от войны. Уж Китай ли не отступал пред Японией – и все-таки она на него напала. Отступление наше непременно будет сочтено за слабость; тяжесть, которую мы подпираем плечом, непременно обвалится на нас, чуть мы отступим. Ничто так не раздразнивает политические страсти, как уступчивость. Неужели в самом деле, раз уйдем мы из Маньчжурии, Китай и Япония будут умилены этим и настанет вечный мир? Какой вздор! Но поймите же, что притязания этих держав идут не на клочок земли, а на весь Дальний Восток, на все Тихоокеанское побережье. Можно и должно ненавидеть войну, но раз она неизбежна, разумнее оставаться на занятых позициях и принять бой в лучших условиях, чем в худших.

– Позвольте, Готлиб… т. е. Богдан Васильевич, но ведь спор идет только из-за Маньчжурии. Имеем ли мы право расширять официальные рамки столкновения?

– Имеем не право только, но и обязанность, – ответил немец. – Наш долг – смотреть в корень вещей, – не в предполагаемые, а в действительные пружины событий. Дипломатам, как известно, язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли. Но нам, частным людям, к чему лукавить? Для нас должно быть ясно, что основной мотив теперешней передряги – это «быть или не быть» нам на Дальнем Востоке. Надо откровенно признать этот смысл нашей политики и откровенно осуществлять его.

– Но неужели нам действительно необходима Маньчжурия?

– Безусловно. Поезжайте в те края, или просто почитайте, что пишут оттуда. Наша Приморская область, весь берег Тихого океана, вся Восточная Сибирь уже теперь тяготеют к Китаю и Японии, как части тяготеют к целому. Этот слишком отдаленный край недостаточно имеет сцепления с Россией и надламывается к Востоку. Экономически, этнографически, географически это побережье – желтое, и желтизну его до сих пор мы никак выскрести не можем. Приморская область и устья Амура так еще недавно отошли от Китая, – так недавно Сахалин отошел от Японии? Вся эта страшно важная для Сибири окраина до сих пор чувствует дыхание дракона, дыхание самой древней и самой огромной человеческой семьи. Китай это отлично знает; он не забыл своих потерь, он дорожит этими отошедшими областями, как наседка разбежавшимися цыплятами. Вспомните, что из-за Кульджи, из-за клочка земли, Китай готов был воевать с нами в 1880 году. Вспомните, что Приморская область нам уступлена лишь в эпоху китайских бедствий. Наконец, психологически, – поставьте себя на место Китая: может ли он не мечтать о вытеснении нас с Востока, когда у него 400 миллионов жителей, у нас же нет и четырех миллионов в том краю. Пусть мы уйдем из Маньчжурии: положение Китая будет еще тверже, наше – еще слабей. Не ясно ли, как Божий день, что дайте только время укрепиться Китаю и Японии – они непременно начнут давление на нас. И чем слабее будет отпор, тем энергичнее напор. В этом убедили меня и личные наблюдения, и беседы с целым рядом лиц, воевавших, путешествовавших и служивших на Востоке и воочию видевших, что это за народ наши желтые соседи. Вспомните, что та же несчастная Корея служит уже две тысячи лет яблоком раздора между Китаем и Японией. Японцы делали не одно, а целый ряд нашествий на материк, и ненависть их просто перешла к нам вместе с китайским наследством. Припомните, что между Англией и Францией шла столетняя война из-за желания англичан утвердиться на материке. Может быть, не меньше времени нужно, чтобы окончательно разубедить японцев в возможности им сделаться континентальной державой. Как изволите видеть, в данное время поставлен на карту вовсе не маньчжурский вопрос, а несравненно более огромный: вопрос вообще о наших владениях в Тихом океане. Или мы не хотим владеть Восточной Сибирью, и тогда японцы уже определили нашу с ними будущую границу – Иркутск. Или мы должны быть готовыми отстаивать наше поморье со всею силою, на какую способны.

III

– Говорят: уйдем из Маньчжурии, и делу конец. Конец ли? Не будет ли именно тогда начало, и довольно скверное, – начало конца нашего спокойствия в Азии, начало эры непрерывных отступлений, пока нас вместе с чукчами не загонят в ледовитые тундры? Дело ведь, если говорить правду, стоит так. Хотя мы давно владеем частью берега, но еще не укреплены в правах. Владение наше оспаривается двумя и даже тремя сторонами (третья – Америка). Счастливая случайность – события 1900 года – отдали в наши руки ту область, которая действительно могла бы нас сделать бесспорными хозяевами Восточной Сибири. Без Маньчжурии Приамурье – отрезанная от всего света пустыня, вместе же с Маньчжурией – это страна с огромным будущим, которая уже теперь в состоянии оплачивать все издержки на себя. Только Маньчжурия дает смысл и основание нашему движению к Востоку, она – последний этап к Китаю, последняя из земель, отделяющих два великих царства. Если бы Китай совершенно твердо держал в руках Маньчжурию, то с этим помириться, конечно, пришлось бы. Но, к сожалению, Китай доказал уже, что не в силах удержать этот край. Не возьмем мы его, возьмет Япония, как было в 1899 г. Но это допустить было бы прямо убийственно. Ни Китаю, ни нам не нужно третьего соседа, явившегося из-за моря. Если Китай не сумел сделать Маньчжурию неподвижной частью своей территории, если она колеблется, возбуждая алчность заморских стран и нашу постоянную тревогу, Россия сама должна позаботиться об укреплении этой окраины. И раз мы столько жертв принесли для этого укрепления и фактически владеем страной, Китаю справедливо было бы согласиться на известные права наши, например, на совладение наше с ним (то, что называется condominium на языке права). В европейской – точнее, в еврейской печати оккупацию Маньчжурии называют грабежом, воровством и т. д. Но в существе дела юридические права Китая на Маньчжурию не больше, чем права России на эту область, даже меньше. Маньчжуры очень довольны русским владычеством, об этом пишут в японских и китайских газетах. Население страны страшится быть возвращенным под власть старого правительства. То, что маньчжурская династия сидит на китайском престоле, еще не делает Маньчжурию принадлежностью Китая. Скорее наоборот: юридически Китай принадлежит Маньчжурии, но не Маньчжурия Китаю.

Кто-то усмехнулся. В публике послышалось: «Парадокс!»

– Вовсе не парадокс, – повел глазами немец: – уж если становиться на почву права, где сплошь софизмы, то и этот софизм должен иметь силу. В самом деле: в Англии – Ганноверская династия, в Италии – Савойский дом, в Испании – Бурбоны, но Ганновер, Савойя, Бурбоннэ принадлежат же другим странам, маньчжуры некогда завоевали Китай, но сами завоеваны им не были. Если они предпочитают русское правительство, то последнее берет свое право обладания из наиболее чистого первоисточника, какой возможен. Вы скажете, Китай будет считать себя обиженным, если мы возьмем Маньчжурию. Да, но не было ли бы еще более чувствительной обидой для России, если бы для нее был закрыт доступ к теплому океану? Соседи не должны заслонять друг другу света. Притом едва ли речь может идти о простом захвате Маньчжурии. Хотя Англия в Египте и Австрия в Боснии-Герцеговине уже ввели этот маневр в международную практику, но всего вероятнее, что Россия за Маньчжурию предоставила бы Китаю реальные компенсации, – денежные, политические и даже территориальные. Кстати, обратите внимание на любопытный факт. Англия давно утвердилась в Китае, как у себя дома, и теперь двигается в Тибет, Германия заняла Киао-Шао и, конечно, навеки. И никто ни гу-гу, ни Японии, ни Америке и в голову не приходит требовать от немцев и англичан ухода. Россия же, вынесшая на себе тяжесть войны, до сих пор в сущности длящейся и разорительной, – возбуждает шум в обоих полушариях.

– Чем это объяснить? Простите, тут, мне кажется, Россия сама немножко виновата. Наша политика, начиная с Семилетней войны, чрезмерно великодушна и просто избаловала соседей. Мы отдали Фридриху II все свои завоевания, мы спасали троны в Италии, во Франции, в Австрии, в Турции, мы отстояли единство Скандинавии, Румынии и Соединенных Штатов, мы вернули Персии завоевания Петра, мы щадили Турцию и отстояли Китай от раздела. Согласитесь, что все это напоминает самопожертвование ламанчского героя. Естественно, что соседи плохо верят нашему великодушию и называют его иначе. Оно, это великодушие, вовсе не идет к внушительной наружности России. Собакевич, как известно, пользовался уважением среди соседей, но что было бы, если бы он заговорил языком Манилова? Сила, которой не боятся, внушает пренебрежение, и в этом случае даже справедливая попытка отстоять свое достоинство встречается с негодованием. Мне кажется, у нас нет большего врага, как забвение собственных народных интересов, и это основной источник чувства слабости. Если бы мы твердо помнили о великом народе, о стомиллионной массе, нужды которой неизмеримы, если бы только эти нужды жгли наше сердце, мы не были бы столь беспечно великодушны, мы стояли бы на своих народных выгодах, как на гранитном материке, и ощущали бы силу несокрушимую. Будьте уверены: сам народ, если бы мог судить о положении дел, никогда не посоветовал бы отступать – в условиях, когда выгодно идти вперед.

– Маньчжурия еще наша. Понимаете ли вы колоссальное значение этого факта? Beati possidentes! Маньчжурия занята нашими войсками, она имеет обеспеченную базу, во фланге – неприступную крепость и почти весь наш флот. Войны кровавой почти не было, но результаты победоносной войны налицо. Если мы отступим, то при неизбежной войне через несколько лет придется опять занимать ту же Маньчжурию, но уже ценою тяжелых битв. Придется снова укреплять тот же Артур. Эту крепость тогда пришлось бы брать осадой, теперь она наша. Скажите, есть ли смысл отказываться добровольно от положения столь очевидно выгодного? Это все равно как в игре в шахматы добровольно отдать пешку, которая пробралась в ферзи. Одно из двух: или политика вещь серьезная и в ней нет места маниловщине, или нужно совсем отказаться от политики. В данном положении мы господствуем над возможным театром войны. Все выгоды пока на нашей стороне. Единственная невыгода – это та, что мы на Дальнем Востоке еще сравнительно слабы. И армия, и флот не доведены еще до должной внушительности. Только это обстоятельство и раздражает наших врагов. Мне кажется, единственный разумный ответ на все вопли бы было усиливать постепенно и армию, и флот. Поверьте, будь у нас в Маньчжурии 300 тысяч войска и в Порт-Артуре 20 броненосцев, психология японцев была бы совсем другая. Кричащие державы смолкли бы. Теперь они в нерешительности. У них есть шансы драться, есть мечта победить. Следовало бы, для общего блага, положить конец этой мечте. Напрасно думают, что лучших результатов можно достигнуть одними переговорами. Тут, как в шахматной игре, – всего красноречивее безмолвная сила, внушительность фигур, их расположение. В противоположность Наполеону, секрет счастья которого был в том, чтобы в каждой точке быть сильнее неприятеля, мы двигаем силы прямо недостаточные, как, например, в прошлую турецкую или ахалтекинскую войну…

IV

– Но вы как будто забываете, Богдан Васильевич, чего стоит содержать войска!

– Не забываю. Стоит денег, и крупных. Но чего стоит не содержать войска в тех случаях, когда они нужны, – вот что опасно забывать. Скупость на необходимые расходы – это иногда прямо разорение, поверьте мне, коммерсанту. Поскупимся на войска – потеряем необъятные области и бесценные выгоды веками нажитого положения. Теперь раздаются крики, что Маньчжурия нас разоряет, что мы принуждены тратить, видите ли, 16 миллионов одних процентов на капитал, затраченный на Маньчжурскую дорогу, да 4 мил. процентов на капитал, затраченный на усиление флота, да содержать 180 000 войска обходится (будто бы) 66 миллионов, да содержать флот на Востоке – 18 мил., да дефицит по эксплуатации дороги – 13 миллионов, да приплаты пароходству – 2 мил., да содержание наместничества и чиновников около – 6 мил. В общем, один досужий журналист высчитал до 125 миллионов, будто бы теряемых нами ежегодно из-за сомнительной чести владеть областью, которая остается не нашей. И ровно ничего будто бы нам Маньчжурия не дает, кроме чумы, холеры, тифа, дизентерии и бесконечной затяжной тревоги. Удивительная арифметика! Но позвольте-с, если «миллиард затрачен», то, стало быть, он затрачен, и проценты на него все равно платить нужно. Не так ли? Раз у нас есть армия и флот, содержать их все равно придется, на Востоке или Западе. Или распустить армию и потопить броненосцы? Но тогда почему не сделать того же с европейскими и кавказскими войсками? По крайней мере одним махом ликвидировали бы все вопросы, с которыми не можем справиться. Само собою, с ними справились бы немцы и англичане, но это народу русскому, как завоеванным индусам, обошлось бы, вероятно, вдесятеро дороже…

Готлиб Вильгельмович видимо взволновался. Он потерял плавность речи, подыскивал выражения.

– Кричат: расходы, – но как же иначе? Кричат: дорога работает в убыток, – но ведь она только что построена и идет в краю, охваченном анархией. Дайте же сколько-нибудь времени. Какая же дорога сейчас сама себя окупает? Какое коммерческое дело тотчас дает доходы? Подождите же, дайте срок! Несомненно, что помимо колоссальных политических выгод, Маньчжурская дорога будет приносить и денежные, отрицать это прямо уже неумно. Мыслимо ли, чтобы главная артерия, прорезающая плодоносную страну от моря до великой реки, чтобы головной участок трансматериковой гигантской линии был невыгодным предприятием? Смешно даже говорить об этом. Но единственное средство вернуть расходы – это подождать доходов. Если же мы хотим потерять миллиард, то, конечно, нет ничего лучше, как бросить все маньчжурское дело на полдороге. Этак можно потерять не миллиард, а даже и сто миллиардов: не доканчивайте только ваших предприятий. Говорят: помилуйте, куда нам захваты. Маньчжурия огромна, там 12 миллионов чуждого населения и пр. Но как же Англия-то справляется с тремястами миллионами Индии? Как Франция умеет извлекать огромные выгоды из Индокитая? Почему Германия не страшится вести дорогу не только в смежной области, как для нас Маньчжурия, но в Малой Азии, отделенной от Германии тремя или четырьмя державами? Поразительно наше русское убожество и пошехонство! Господи, да стоит ли жить на свете, если всего бояться, трястись над копейкой и не иметь совсем никаких национальных замыслов впереди? Уверяю вас, я немец по крови, но сибиряк по духу – меня оскорбляет именно за народ русский эта приниженность некоторых публицистов, отстаивающих будто бы народные интересы. Народ беден, да. Но почему? Не по недостатку ли предприимчивости, того смелого, свободного, могучего движения вглубь и вширь природа, какое отличает западные воинственные расы? Народ беден, но политика сиденья на месте разорит его окончательно. Не войны разорили народ, а плохой труд и недостаток отваги. Именно Сибирский путь, именно занятие Маньчжурии – вполне европейское, огромное и ясное дело, и если бы оно не было таким выгодным, американцы не вопили бы от зависти.

– Но скажите, милый Богдан Васильевич, где же мы должны остановиться? На чем настаивать? Ведь Китай обширен…

– Где остановиться? Это, кажется, ясно. Великая китайская стена – вот наша естественная граница. Эта стена давно признана англичанами как южная черта нашего «влияния», как предел, который мы переходить не должны. Сами китайцы некогда строили эту стену как естественный рубеж своего племени для защиты от северных, чуждых им народов.

Не посягая на священные права китайцев, мы можем дойти до этой черты и остановиться. Севернее этой черты нет никакого живого урочища, никакой естественной линии, которая могла бы служить вечною границей России и Китая. Великая стена – вот что безмолвно признано всем светом как наш возможный предел, и надо утвердиться в этом представлении окончательно. И я вовсе ничего нового не придумываю, не сочиняю. На той же мысли настаивает, например, и наш профессор Мигулин, разбирая маньчжурский вопрос в своей известной книге… Тот же взгляд проповедует американский профессор Рейт и многие другие.

Как сибиряк, осевший со всем своим потомством на Алтае, я имею особенную и жгучую потребность кричать: побольше мужества! Господа, наш великий Достоевский, умирая, говорил: спасение России – в Азии. И это глубокая правда.

У всех племен Европы есть разные выходы, – у русского он один – к Востоку. Бог послал России чудную страну – Сибирь, но не дайте же нанести смертельного удара, сохраните для нее океанские берега. Выход к морю в Маньчжурии для Сибири совершенно то же самое, что для старой России Балтийское побережье. Безусловно, то же. И если история нарекла Петра за его стихийное движение к морю великим, то будьте уверены, что будущее не осудит и наше поколение за ту же мечту! России, безусловно, нужна Сибирь. Сибири, безусловно, нужен выход к морю. Эта задача огромная, вековая, всенародная, – но пришло время ее решить. Неужели мы совсем-таки потеряли исторические инстинкты? Неужели иссяк дух государственного творчества? Я этому не верю. На простор, к Востоку, к теплому океану – вот в чем разум переживаемой минуты. Но этот разум должен быть поддержан железной волей.

Богдан Васильевич поклонился, и мы наградили его рукоплесканиями.

Эхо милосердия

В некоторых средневековых храмах Италии сторожа показывают «чудо»: вам предлагают сказать громко: «О!», и вдруг со всех сторон раздается стоголосое «О!» Под огромным прекрасным куполом каждое созвучие повторяется бесчисленное число раз, и храм дрожит от странной музыки гармонических голосов, родившихся в ответ на ваш. Нечто подобное происходит, когда чей-нибудь голос входит в центр вопроса для множества людей одинаково близкого, в отношении которого общество составляет как бы созвучно расположенную сферу. Самая простая мысль делается необыкновенно популярной. Маленький пример тому – оповещенная мною идея некоторых докторов о Союзе борьбы с детской смертностью в деревнях. В первый же день я получил пятьдесят писем, в следующие два – еще по столько же, и нет еще недели, как набралось более трехсот членов будущего «Союза». Если принять в расчет наше свинцовое небо под шестидесятой параллелью, если знать, до какой степени все мы общественно запуганы и инертны, —

К добру и злу постыдно равнодушны, —

то этот результат – 320 писем за шесть дней – можно считать блестящим. Достаточно было бы тридцати членов, чтобы хлопотать об учреждении Союза, но в одну неделю явилось в десять раз больше. И многие, конечно, я уверен в этом, еще заявятся. Одною из первых откликнулась А.Г. Достоевская, вдова великого писателя, и я беру смелость поставить ее дорогое для всей России имя во главе нашего списка. Нет сомнения, что покойный автор «Мальчика у Христа на елке» не остался бы в стороне от этого доброго движения. В списке столь быстро откликнувшихся много громких имен. В числе не забывших упомянуть свое общественное положение встречаешь: «профессор», «генерал», «сенатор», «художник», «писатель». Есть титулованные аристократы, князья, бароны; есть купцы, священники, инженеры, помещики, студенты. Хоть по одному представителю, но есть, кажется, от всех уголков «гармонической сферы» общества. Очень важным я считаю горячее сочувствие «Союзу» А.Н. Шабановой. Знаменитая в Петербурге целительница детей, женщина-врач и председательница Женского Союза, Анна Николаевна может оказать борьбе со смертью огромные услуги. Предлагает свои услуги г. Черник, инициатор комитета Русского общества Красного Креста по поданию первой помощи. Предлагает присоединиться к «Союзу» целое благотворительное общество (в Барановичах, Минской губ.). Многие собираются энергически вербовать членов будущего «Союза», другие (курсистки медицинских курсов) обещают личный труд, третьи – денежные пожертвования. Одна дама (г-жа Голубева) дает ежегодно по сто рублей; г. Голубев – ежегодно по 400 руб. Одна дама готова после смерти завещать маленький капитал, проценты которого были бы ее вечным взносом и т. д. и т. д. Это все очень трогательные черточки, говорящие за успех дела. Если не помешает война – чего я очень боюсь – я уверен, что в ближайшие недели к нашему «Союзу» примкнут еще очень многие – здесь и в провинции. Всем сочувствующим я советовал бы с этим поспешить, чтобы теперь же сдвинуть с мертвой точки столь важный для народной жизни вопрос. Пироговский съезд в Петербурге откроется 4-го января; осталось всего две недели, в течение которых должна решиться судьба вопроса. Вспомните, что этот вопрос уже считает за собой второе столетие!

Некоторые читатели в крайне любезных письмах приписывают инициативу данного дела мне, но это совершенно неверно. То-то и дорого в этом «Союзе», что он – не измышление какого-нибудь мечтателя, а живая потребность множества лиц, воочию видевших детскую катастрофу и глубокую пучину горя народного.

«Приношу Вам, – пишет мне А.Н. Шабанова, – глубокую благодарность за Вашу горячую статью о неотложной необходимости учреждения Союза для борьбы со смертностью детей. Всем врачам, а нам (детским) в особенности, этот вопрос так близок, и так угнетает душу. Много я делала докладов по этому вопросу, и писала, и читала, и работала во многих учреждениях, борясь за жизнь слабых детей, и все врачи это делают, но надо объединиться и привлечь массу общественных сил, нужно помочь матерям и обязать их кормить грудным молоком. Почему в некоторых губерниях России, где условия жизни для всех одинаковы, у татарок и у евреек дети не мрут, как мухи, как у русских? Потому что у первых молоко матери принадлежит их детям… Если бы можно было достигнуть соблюдения этой собственности детей, то смертность их значительно бы уменьшилась. И если „Союз“ возьмет на себя выполнение этой главной задачи, то уж будет много сделано. Готова не только вступить в проектируемый Союз, но и привлечь много матерей и добрых женщин. Еще раз Вам горячая благодарность! Искренно благодарная» и проч.

Все эти «благодарности», совершенно мною незаслуженные, я привожу для того, чтобы передать их по принадлежности – тем, кому будет принадлежать осуществление «Союза», а также для того, чтобы показать, до чего наболело сердце у тех добрых женщин, которые сами видели эту язву народную, и знают о ней не с чужих слов. Другая женщина-врач, г-жа Шакеева, пишет мне:

«Я сама была свидетельницей тех ужасов, которые творятся с детьми в наших деревнях, и потому от всей души приветствую мысль о союзе для борьбы против смертности детей и готова принять участие, как и чем могу».

Наконец позвольте процитировать письмо самого профессора Н.П. Гундобина, одного из главных деятелей предполагаемого союза.

«…Я хотел от имени детей лично благодарить Вас за горячо и красноречиво выраженное сочувствие доброму делу… Мысль устроить музей по гигиене детского возраста принадлежит всецело мне. Я в течение двух с половиной лет не раз высказывал ее публично и письменно, но до сих пор не мог найти человека настолько влиятельного, который дал бы помещение для музея. Теперь, благодаря Вашему и А.Н. Будишева содействию, мысль эта получила ход, и, быть может, мне удастся заветная мечта. Что касается до Союза борьбы с детской смертностью, то это мысль не моя. Она принадлежит доктору Н.А. Русских, который представляет собою тип земского врача старых времен, человека, живущего для народа и науки в благородном смысле этого слова. Год назад он просил моего содействия. Он писал во все университетские города, но сочувствие встретил только в Екатеринбурге, где давно служит и где его знают как человека души и дела. В начале января (4–11) он будет здесь, и мы вместе сделаем соответствующие доклады на Пироговском съезде и Обществе детских врачей, председателем которого я имею честь состоять. Я убежден, что Николай Александрович (Русских), познакомившись с Вашею статьею, лично пожелает благодарить Вас и сообщить все детали своего проекта. Смею надеяться, что Вы не откажете тогда в содействии этому доброму делу, которое прозябает с 1786 года. В этом году доктор Герман впервые указал, что во многих местах России умирает половина детей, не достигнув шестилетнего возраста. В течение 120 лет все осталось по-старому, хотя и было несколько попыток со стороны врачей обратить внимание общества на это вопиющее зло и на явную несправедливость, оказываемую детям. Наконец нашлись добрые люди, готовые поддержать детей, и я еще раз, высказывая Вам свою глубокую благодарность, прошу» и проч.

Чиновничий взгляд на земство

Печатаю эти выдержки в интересах дела, чтобы публике ясно было, как смотрят на вопрос его инициаторы и столь сведущие люди, каковы детские и земские врачи. Мне кажется, поверить таким людям, как проф. Гундобин, д-р Русских, женщины-врачи А.Н. Шабанова и г-жа Шакеева, вы можете без всяких колебаний. В печати, конечно, поднимается немало пустых вопросов, но этот не из числа их: за него стоят люди слишком большого опыта и слишком серьезного отношения к вещам.

Тем удивительнее было встретить возражение, и довольно резкое, напечатанное в «Новом времени» за подписью г. К. Толстого. К нему присоединился г. Розанов, мой всегдашний оппонент. Они оба признают, конечно, все ужасы детской смертности, но… видите ли, у каждого из этих господ есть своя собственная идейка, и они, по-видимому, страшно боятся, как бы «Союз борьбы с детской смертностью» не повредил этой идейке. Требование г. Толстого очень просто: дайте нашей провинции деньги – она сама справится со всеми своими бедами. «Я, – говорит г. Толстой, – уже два раза предлагал в печати создать из ежегодных добровольных пожертвований особый фонд для выдачи долгосрочных беспроцентных ссуд земствам, разного рода обществам и даже частным лицам именно на борьбу со всевозможными невзгодами деревни, но никто на мои предложения не отозвался». И немудрено, позволю я себе прибавить. Более химерического плана, каков у г. Толстого, конечно, никому не приходило и в голову. Если вспомнить, что одни пожары причиняют ежегодно до ста миллионов рублей убытку, то оцените, какой нужно собрать фонд «из добровольных пожертвований», чтобы бороться «со всевозможными невзгодами» деревни. Уж когда государство со своим двухмиллиардным бюджетом едва справляется лишь с некоторыми невзгодами, то не забавно ли говорить о «добровольных» пожертвованиях для «всевозможных невзгод»? На добровольные пожертвования пробовали однажды, в эпоху войны, создать Добровольный флот, но из него ничего серьезного не вышло. Тем более фантастическим был бы добровольный государственный банк для выдачи всевозможных мелиораций. Вообще мне кажется, ничего нет нелепее, как разыскивать панацею, какое-нибудь одно универсальное средство, универсальное учреждение для борьбы с универсальным злом. Как это «зло» в целом виде не существует, а дробится на тысячи особых, крайне индивидуальных, явлений, так и борьба с ними должна быть раздробленная, индивидуальная. Даже такое великое и всенародное учреждение для борьбы со злом, как государство, и оно всюду оказывается несостоятельным. Наряду с ним действует государство № 2-й – земство, в виде общинного и городского самоуправления. Но и этого мало: наряду с земством действуют бесчисленные частные общества: потребительные, страховые, кредитные, хозяйственные, образовательные, промышленные, благотворительные и т. п. Это ведь тоже крохотные государства в государстве за нумерами, которым нет числа. Ведь если кричать вместе с г. Толстым: зачем-де нам все эти частные лиги, союзы и т. п.? У нас, мол, уже есть общая лига – земство! – Если кричать так, то пришлось бы на земство сложить всю торговлю, промыслы, сельское хозяйство и т. п., пришлось бы одним махом зачеркнуть всю частную и общественную инициативу. Мне кажется, взгляд г. Толстого на земство совершенно тот же, что у старозаветного чиновника на бюрократию: не смейте ничего предпринимать, давайте ваши деньги, мы все за вас сделаем. Но кто же нынче этому поверит? Мыслимо ли допустить, что земство – как бы оно ни было хорошо настроено – в состоянии заменить собою все общество? Земство – важный орган, но лишь один орган, а не все вместе. Как у живого тела есть функции, для которых достаточно работы одной руки или ноги, и есть такие, где работает все тело, так и народ в своем целом: помимо всевозможных организаций государственных и земских, он должен и сам нести в тысячах своих клеток молекулярный труд, создавать все новые и новые, смотря по потребности момента, учреждения, союзы, кооперации для самой могущественной – партизанской борьбы со злом.

Г. Толстой как будто не знает, что если чем сильна западная жизнь, то именно частною инициативой, именно той жизнедеятельной шумной работой всевозможных ферейнов и лиг, которых у нас он так боится. Весь Запад, точно густою тканью, покрыт сетью союзов самых разнообразных для борьбы с нуждой. У нас эта сеть – подобно рыболовной сети – слишком редка, но сгустите петли – и у нас образуется общественная ткань. Поразительно, как нас клонит к восточной инертности. Даже такие либеральные учреждения – как земство – мы хотим обратить в чиновничество: «только давайте деньги, а начальство обо всем позаботится».

Я вовсе не утверждаю того, что стоит учредить «союз», как детская смертность совсем исчезнет. Далеко нет. В первые годы успех будет, конечно, очень скромный. Но заявлять, как делает г. Толстой, будто «детскую смертность никак нельзя уменьшить при современном безотрадном положении крестьянина», будто учреждение союза, «нашумев на всю Европу, поглотив бездну денег, решительно ничему не поможет», что «хотя бы сотни искренно преданных делу подвижников и подвижниц окажутся каплей в нашем стомиллионном море» и т. п., заявлять все это с апломбом – по-моему, совершенно ни на чем не основанное брюзжанье и карканье. Никто не собирается шуметь на всю Европу, при чем тут Европа? Никто даже не собирается на подвижничество, а хотят делать простое хорошее житейское дело, которое, как верно замечает сам же г. Толстой, уже делают «не сотни, а может быть и сотни тысяч» сострадательных барынь, попадей, жен управляющих и т. п. Они делают это дело, не спросясь у г. Толстого, под давлением нужды неотложной, и кто поручится, что, не будь этих сострадательных барынь, то смертность детей была бы у нас еще выше? Затем, если налицо не «сотни», а «сотни тысяч» уже готовых членов еще не существующего союза, то к чему эти пустые слова г. Толстого о «капле, тонущей в стомиллионном море»? В 50-ти центральных губерниях умирает ежегодно из четырех миллионов младенцев около двух – стало быть, членам будущего союза придется иметь дело не со «стомиллионным морем», а вот с этими двумя миллионами погибающих. Из них половина умирает, вероятно, от нормальных причин, как в Европе, – от врожденной слабости и т. п. Значит, спасать придется не больше миллиона детей, погибающих от невежества крестьянского и нищеты. Миллион – это страшная цифра, но если правда, что у нас уже действуют «может быть, сотни тысяч» сострадательных барынь, то на каждую в среднем придется по десяти ребят. Как видите, будущий «Союз», уже давно действующий, хотя бы в рассыпанном виде, вовсе не капля в море, а очень внушительная сила, которой недостает только организации, чтобы обнаружить все свое значение в крестьянской жизни. Теперь каждая помещица или учительница действуют враздробь, средствами случайными, без подготовки, без определенного плана. Но допустите, что все эти милосердные женщины вступили бы в «Союз борьбы»: каждая имела бы право на поддержку всероссийской организации, право на общий опыт, на общие средства. Мне почтенный профессор детских болезней жаловался, что у нас в России страшно мало детских врачей, что обыкновенные врачи не умеют лечить детей, что самая наука о детских болезнях еще плохо разработана. Значит, если уездные врачи часто некомпетентны в детских заболеваниях, то что же говорить о барынях, хотя бы милосердных: они чрезвычайно нуждаются в научной подготовке, и тут «Союз» может оказать огромную поддержку. Центральное правление союза, состоящее из авторитетнейших детских врачей в России, профессоров и практиков, – может выработать особые методы борьбы со смертностью, разработать детскую гигиену и терапию применительно к деревенским условиям. Центральное правление составляло бы дешевые аптечки и перевязочные средства, доставляло бы их по заготовительным ценам и хорошего качества, посылало бы в случае особой нужды своих инструкторов и т. п. Центральное правление где-нибудь в Москве могло бы устраивать для своих членов зимние курсы вроде тех, что существуют для сестер и братьев милосердия. Поверьте, очень и очень многие наши барыни охотно посвятили бы на это не один зимний сезон. Конечно, врачей из них не вышло бы, но что вышли бы драгоценные помощницы для тех же земских врачей – это несомненно. Теперь земский врач задавлен больными. Теперь даже фельдшеров рвут на части. Неужели земство было бы в проигрыше, если бы явилась подмога в виде дарового, достаточно подготовленного, не требующего содержания санитарного персонала? Я уверен: земская медицина в этих партизанских, летучих отрядах «Союза», как и в постоянных пунктах детской помощи, почувствовала бы страшное облегчение; явилась бы возможность работать, теперь почти парализованная наплывом больных. «Союз» был бы хорош и тем, что внес бы новые хорошие чувства в уездную глушь. Теперь отдельные барыни, жены священников, учительницы и пр. лечат отдельно и часто не хотят знать друг друга. Как члены общего союза, они могли бы сблизиться и утроить свою энергию, сходясь на общем деле. Вообще речь идет не о том, чтобы создать новые, не сочувствующие силы, а лишь сорганизовать старые для производительной работы. Теперь одна барыня лечит почти все болезни касторкой, другая, соседняя – согревающими компрессами, третья – гомеопатией и т. п. Разве не было бы полезно внести немножко порядка в эту анархию?

Власть тьмы

Говорят: сил мало. Вздор. Сил всегда несравненно больше, чем их нужно для защиты жизни, но они спят или душат друг друга. Роль всякого союза – разбудить и направить народную энергию к полезной цели. «Сотня подвижниц» – конечно, капля в море, хотя, подобно капле розового масла, – иногда делающая благоуханною массу жидкости. Сотня подвижниц – это уже две на губернию, но уже одна истинная подвижница на всю Россию была бы огромной силой, и ее пример создавал бы бесчисленные подражания. Но зачем говорить о редких людях подвига? О них можно мечтать, но рассчитывать следует на рядовую армию тружеников и тружениц. Нужны не сотни, а десятки тысяч девушек, женщин и мужчин. И это вовсе не невозможно. Имеем же мы уже около 50 000 народных учителей и учительниц. За небольшое прибавочное вознаграждение многие из них согласились бы в самое тяжелое для детской смертности время – летнее – служить «Союзу». Средства найдутся, поверьте мне, – были бы люди налицо. Неразменным и самым действительным фондом великих дел служит сердце, расположенное что-нибудь сделать для ближних. Про д-ра Бюдэна, основателя Лиги борьбы с детской смертностью на Западе, мне рассказывали такой случай. Он до такой степени надоедал всем с мольбою о помощи Союзу, что получил от одного благотворителя пощечину.

– Вот, мол, вам пожертвование!

– Хорошо, – заметил добрый доктор, – это мне, а что же для бедных?

С такою настойчивостью можно много сделать. Денег в стране больше, чем нужно, и часто брожение их принимает сумасшедший характер. Хоть и неимоверно трудно, но добыть деньги не невозможно. Есть целый класс миллионеров, для которых становится тяжкой задачей, куда направить скопившиеся миллионы. Не все же из богачей черствые эгоисты: для благородных между ними, вроде Карнеджи, пожертвование на благое дело – счастливое событие, лишь бы они были убеждены, что дело действительно благое. Нет сомнения, устройся «Союз» – возникло бы и внимание к нему, и трудно даже предсказать, в какие формы вылилось бы это внимание. Пришло бы на помощь и государство, и земство, и частные лица. А через немного лет негласно и бесшумно в «Союз» вступил бы и сам народ, все эти бабы и девицы, присмотревшиеся к уходу за детьми и их лечению. Что говорить о средствах? Может быть, для того, чтобы отстоять от смерти тот миллион детей, который можно отстоять, – потребовалось бы не больше миллиона рублей, – неужели в стране его не найдется? Поглядите, как дешево и просто борются с детской смертностью, например, в Швеции, приглядитесь к практике этих прелестных обществ «Капли молока»? и т. п.

Противники «Союза» довольно грубо говорят: нужны деньги и только деньги. Какой это вздор, вот это «только». Точно мы не видим, что миллионы и миллиарды непрерывно работают в стране, и вместо того, чтобы народу подниматься, он опускается. Деньги – двигатель, но каждый двигатель может вас толкать и вперед, и назад. Важнее, чем деньги, необходимо уменье обращаться с ними, необходим ясный разум, обуздывающий силу. Народ наш, как замечено было еще Достоевским, нуждается не столько в силе, сколько в правде, и сама материальная нищета его есть следствие весьма тревожного нравственного упадка. В народе, конечно, есть и свежие, энергические элементы – и те даже в самые лютые годы как-то ухитряются одолевать нужду. Но, к несчастью, слишком много в народе пород отмирающих, вялых, дряблых, надломленных, может быть, вековою борьбой с природой и историей. Иной здоровый мужик – «не может работать, да и шабаш». Его не тянет работать, ему противно взяться за топор, за косу. Он проживает все до нитки и голодает, несет последнее в кабак. Иные пьют с остервенением каким-то, как будто хотят выжечь в себе и вытравить какую-то чужую примесь крови. За внешней нищетой в деревне стоит глубокое внутреннее разорение, отвычка к органической, культурной жизни. Деревенская голь – типическое декадентство, перешедшее на быт. Опустившимся мужикам все порядочное противно, хочется только скверного. Отсюда отвратительное отношение к семье, к браку, к жене, к детям. Местами в народе пошел ужасающий разврат, до глубин содомских. Хотя в народе и не говорят о «завитках» и «многоточиях» полового чувства, но половая психопатия здесь та же, что и у иных столичных философов. Местами такие древние святыни культуры, как девственность невест, как верность жен уже не только не встречаются в деревне, но почти не уважаются. Всем известно, что уже малые дети в деревнях пьют водку, но не все знают, насколько малые дети в деревнях подчас развращены и растлены. Не все знают, что есть местности с твердо установившимся обычаем детоубийства. «Власть тьмы» действительно местами власть черной тьмы и хрустящих детских косточек. Бабы деревенские – действительно пакостницы и негодницы. Выше я привел мнение А.Н. Шабановой о том, что главная причина огромной смертности та, что матери отказывают младенцам в материнском молоке. Это ли не упадок народного духа! Возникает уже вопрос о том, чтобы «обязать законом» матерей не красть у детей этой «их собственности». Еврейки и татарки не обкрадывают младенцев, и у тех нет нашей чудовищной смертности.

В прошлом году в «Новом времени» был помещен бытовой леденящий душу рассказ г. Волковича «Но то был сон!». Припомните это развратное местечко Лялино, близ станции железной дороги, по-видимому, недалеко от Петербурга. Тут установились хуже чем языческие нравы. Тут деревенские женщины не стыдятся иметь незаконных детей и всех их поголовно замаривают голодом. Прямо-таки ничего не дают ребенку: ни груди, ни соски, ничего. Припомните это «серое лицо» младенчика, «обтянутый череп и совсем, совсем навыкате глаза» умирающего от голода. Автор рассказа хотел было дать ребенку ложку муки «Нестле», – мать накинулась на него, «вскочила как фурия» и вырвала ребенка из его рук. «„Пес, право пес!“ – истерично зарыдала она»… – и добилась-таки, что ребенок умер. «Всякое воспитание, – говорит г. Волкович, – матери заменили голодною смертью» – для того только, чтобы вольней гулять было с кем попало. Подумайте об этом – ведь это кошмар хуже всех ужасов людоедства, – и к нам – к Петербургу – столь близкий! Что же вы поделаете здесь «только деньгами»? Бабы тут далеко не бедные, – им, видите ли, «гулять хочется».

Нет сомнения, «Союзу борьбы» с детской смертностью придется, кроме лечебной и материальной помощи, вести самую деятельную нравственную пропаганду и даже не только среди этих распутных девок и баб. В рассказе г. Волковича отмечено, как весело уморила голодом четырех своих младенчиков двадцатипятилетняя горничная и как звонко она торгуется с плотником о сосновом кресте – для пятого. «Все под хрестом!» – ухмыляется ражая баба. Это – нравственное помешательство, гадкая мода больше, чем гадкое сердце. Но вот эта фраза – «Все под хрестом!» – намекает на похороны, на присутствие в данной местности священника. Возможно ли допустить, чтобы священник не знал о гнусном обычае в его приходе – морить детей голодом? А если это возможно допустить, то какой это ужас – хоронить пятерых детей подряд, не зная, что они замучены голодной смертью! Знает священник о преступлении, или не знает, – в обоих случаях «Союз борьбы» мог бы открыть батюшке глаза. Деревенский священник в глазах народа материально почти ничто, но если захочет, – он – могущество, он власть, и в данном случае более действительная, чем все прочие. Можно ли по закону, как думает А.Н. Шабанова, обязать бабу кормить ребенка? Как уследить в этом интимном жесте, полном столь высокой прелести, – в жесте кормления – поит ли она молоком или душит? Пусть каждое доказанное смертоубийство карается как смертоубийство, но еще раньше этого священник должен знать всех матерей своего прихода и их отношение к детям. Тут место самому беспощадному обличению и проповеди апостольской со всею строгостью вечного авторитета, представляемого церковью. Забавно в самом деле обращать в христианство чукчей и алеутов, когда у нас под Петербургом, на бойком дачном месте по железной дороге такие нравы! Существуй «Союз борьбы» – он мог бы поднять на ноги всю местную интеллигенцию, печать, духовенство, власти, наконец порядочную часть самого крестьянства, и общими силами это гнуснейшее из бытовых преступлений было бы уничтожено. Гнуснейшее – ибо что такое грех Каина перед этой жизнерадостной матерью, замаривающей голодом новорожденного? «В других местах, – замечает г. Волкович, например, в Воронеже, новорожденного бросают за вал, хорошо зная, что его тотчас съедят свиньи… Топят в отхожих местах, в болотах…»

Кто знает, может быть, не в нищете, а именно в этом бытовом неуважении к жизни весь корень наших бедствий. Люби мать своего ребенка, ну хоть как собака своих щенят, она, может быть, отстояла бы его и от голода, и от эпидемий. Как не вспомнить опять татарок и евреек! И они нищие, а дети у них не мрут. «Закун!» – восклицает восторженно татарин в «На дне» г. Горького. У него, у этого татарина, попавшего в ночлежку, на дно жизни, в толпу бродяг, еще живо чувство нравственного закона, того самого, что муллы преподают в мечетях, из священной книги, что ангел, посланный Аллахом, положил Магомету на сердце. – «Закун!» – и татарин не плутует среди плутов, а татарка не выступает в роли дьявола для своих детей. И рядом послушайте циническое отношение к закону русской толпы, их воровское резонерство и нигилизм. Нет сомнения, что «Союзу борьбы» достанется не только вот эта невинная операция: утереть ротик ребенку, поставить клизму, компрессик и т. п. Наряду с этим необходима самая неустанная борьба с вредными наваждениями, с упадком совести, с нищетою веры, с оскудением поэзии в народе, с помрачением того благородного облика, который некогда отличал великое наше племя.

Что можно поделать «только деньгами» там, где вы встречаетесь с застарелым невежеством и бытовой бессовестностью? Я говорил в прошлый раз об ужасной палке вместо щипцов, которою бабка ворочает внутри родительницы. Чтобы заменить палку щипцами, нужны деньги. Но при чем тут деньги, если родившегося ребенка начинают, например, парить в бане? Если его «правят», трясут головою вниз, если все тело его розовое и нежное обсыпают солью? Об этих народных обычаях вы можете прочесть в книжке д-ра Демича. В Тульской губернии слабых детей просовывают сквозь расщепленный дубок. В Симбирской кладут исхудалого младенчика на лопату и суют его в печь, где пеклись пироги, причем часто назад вынимают мертвого. Беспокойных детей опаивают маковыми головками, т. е. опием и пр. А разве все эти свивальники, зыбки без света и воздуха, укачивающие до рвоты, – разве это не сплошная пытка? Сама соска из прокислого хлеба – этот бич Божий, уносящий ежегодно более жизней, чем меч Атиллы, сама соска дается не только по недостатку молока, а из суеверия, будто от хлеба ребенок будет крепче. Вот в этих бесчисленных случаях «власти тьмы» нужны ли «только деньги» или еще нечто другое, невесомое, в чем земство и теперь не нуждается, но в чем так нуждается наша одичавшая деревня?

Я вовсе не против земства и его работы. Я от всего сердца желаю земству утроенной, удесятеренной деятельности и всевозможной свободы. Но говорить о «добровольных пожертвованиях» в пользу земства, когда последнее не может собрать даже обязательных платежей, когда землевладельцы целыми десятилетиями не платят недоимок, – просто смешно. Предполагаемый «Союз» не конкуренция земству, как и все действующие в стране союзы, общества, товарищества и т. п. не конкурируют с земством и государством, а помогают им. Это разница!

Из области навязчивого

Я очень рад, что г. К. Толстой присоединяется к «Союзу борьбы с детской смертностью» и даже предлагает ежегодно вносить сто рублей на это дело. Правда, что г. Толстой заявляет, что его участие обусловлено надеждой, что «Союз борьбы» когда-нибудь расширится до размеров той утопии, которую он еще шесть лет назад предложил в органе г. Шарапова.

Что ж, хотя бы с этим условием сто рублей ренты можно принять на доброе дело с благодарностью и без всякой опасности. Жаль только, что г. Толстой решительно не может хотя бы в крохотной степени придержаться точного смысла образующегося «Союза» и наговаривает на него вещи прямо несообразные. Он заводит речь о «централизации», о «регламентации из центра», о «связывании рук» у местных сил, он «протестует» против «придания союзу сентиментально-филантропической окраски и навязчивого, угнетающего местную деятельность характера», протестует против «насилий над местной жизнью». А? Как вам это нравится? Это, действительно, что-то навязчивое. Со всею осторожностью позволю себе заметить г. Толстому, что ведь «Союз» еще не существует, и даже проект его еще не разработан. Если «Союз» будет разрешен, то не иначе как учреждение всероссийское, члены которого особенно желательны на местах, в деревне, из среды той же уездной интеллигенции, из тех «сотен тысяч» (по уверению г. Толстого) барынь и интеллигентов, которые и теперь работают там. Откуда же явилась «централизация», «угнетение», «насилие» и т. д.? Г. Толстой пишет: «Г. Меньшиков напрасно с таким презрением относится к провинции, – она теперь не та, что была при Гоголе». На это замечу: напрасно г. Толстой относится с таким презрением к ясному смыслу русского языка, каким пишутся мои статьи. При некотором уважении к этому смыслу он не мог бы найти и тени «презрения» моего к провинции, которой я сам принадлежу по рождению и воспитанию. Есть, однако, провинция и провинция. Деятельную, сильную, неустанно трудолюбивую, стремящуюся к просвещению и чести – такую провинцию я люблю всем сердцем и хотел бы, сколько могу, служить ей. Но провинцию темную, пьяную, не отрывающуюся от карточного стола, кричащую: «Дайте нам денег! Только денег!» – провинцию, клянчащую о подачках из Петербурга, провинцию, которая хладнокровно смотрит на то, как крестьянские дети мрут потому только, что «в какой-нибудь Ивановке», видите ли, нет средств, чтобы вырыть колодезь, и нужно ждать для этого «пособий» из Петербурга, такая провинция, – пожалуй, достойна презрения. Неужели, в самом деле, как уверяет г. Толстой, если и местный учитель, и батюшка, и земский врач и пр. и пр. хорошо знают, что достаточно простого колодца в данной деревне, чтобы остановить смертность, неужели эти господа не презренны, если откладывают вопрос о колодце до образования когда-нибудь, через тысячу лет, мелиоративного фонда г. Толстого? Неужели местными средствами той же Ивановки уже никак невозможно выкопать яму и положить в ней деревянный сруб? Вы скажете: не так-то легко найти место для колодца! Да, но неужели и это настолько головоломно, что местная интеллигенция не в состоянии это собственными силами оборудовать? Или для этого требуется новый институт «земских гидрологов» с подъемными, прогонными и т. п.?

Провинция не та, что при Гоголе, но и при Гоголе она была не та, какою им описана. В провинции всегда были и теперь найдутся сильные, крепкие люди, но зато и сколько же дряни в ней, если сказать правду! Ничуть не меньше, чем в столице. Мне кажется, что сила провинции не в том, чтобы кричать о подмоге, а в том, чтобы обходиться без нее. «Давайте денег!» Но если бы они и были, не страшно ли было бы дать их тем, кто сам их не умеет заработать, кто не умеет добыть их из почвы, воздуха, из песку, из камня? Провинция имеет право требовать моральной помощи от государства: помощи ума, знания, порядка и т. п. Но когда она требует материальной помощи, она забывает, что она сама и есть государственная материя, что иных фондов ни у одного народа на свете нет, кроме собственного разума и рабочих рук.

Надеюсь, что этим наш с г. Толстым «приятный обмен мнений» будет наконец закончен.

Лев Толстой, Менделеев, Верещагин

Три великих имени, три измерения духа русского, три знаменитости, признанные во всем свете. Все трое, встревоженные громом войны, откликнулись на нее громко и каждый по-своему. Философ, ученый, художник, все трое глубокие старики, помнящие незапамятные для нас времена, пережившие крепостное право, Крымскую войну, эпоху реформ, все трое, прожившие полстолетия в напряженной и блистательной работе мысли. Голос таких людей драгоценен, но как разноречив! Предо мною огромная статья Льва Толстого в Times и «Заветные мысли» Менделеева; пред всеми нами живая драма, не написанная, а пережитая Верещагиным. Не знаменательно ли, что люди одного и того же древнего поколения, одного века, почти сверстники, отнеслись к войне полярно противоположно? Толстой без всякой пощады, без колебаний, без тени сомнения осудил войну и проклял ее; всякую войну, хотя бы для защиты своей чести и жизни. Менделеев без всяких колебаний и сомнений признает войну как факт неизбежный; энергически приглашает дать грозный отпор врагу и всего выше ставит военную оборону страны. Самый же младший из стариков, Верещагин, сорок лет писавший ужасы войны и сделавший для опорочения ее несравненно больше, чем кто-либо, при первой же тревоге, как и в молодые годы, сам бросился на войну. Он оставил привычный комфорт, семью, детей и внуков, чтобы после трехнедельной тряски своих стариковских костей очутиться за девять тысяч верст под бомбами двенадцатидюймовых пушек. Другие художники наблюдали бой с недоступной горы; Верещагин, как особой милости, добился идти на адмиральском корабле, под флагом отчаянно храброго моряка, против подавляющих неприятельских сил.

Дело прошлое, «Петропавловск» погиб нечаянно – снизу, но он шел почти на верную смерть: сверху, справа, слева тысячи катастроф поджидали его в том решительном бою, на который он шел. Верещагин был сам немножко моряк и сам когда-то шел с миною на броненосец. Он отлично сознавал, что идет на самый последний таинственный и гибельный момент явления, которого ужасы «воспел» своею кистью. Вы скажете, он шел не как воин, а как художник, чтобы зарисовать еще лишний раз зверство человеческое. Вовсе нет. Какое зверство! Верещагин с большою гордостью носил свой Георгиевский крест на штатском платье. Он отцепил его в Порт-Артуре только для того, чтобы надеть на молодого, заслужившего этот крест, героя. Верещагин составил себе знаменитое имя как враг войны, в качестве такового он добивался премии Нобеля и чуть было не получил ее, но лично он страстно любил войну и был прирожденный воин. Этот старик железного сложения с орлиным профилем не делал себе профессии из войны, но стоило где-нибудь войне вспыхнуть, он, как орел, летел на поле битвы, одинаково – в Туркестане, в Турции, в Маньчжурии. Можно подумать, что запах крови привлекал его. Вы думаете, легко штатскому человеку, художнику быть прикомандированным к штабу действующей армии? Не без больших усилий и хлопот Верещагин добивался того, чтобы быть непременно при Скобелеве, т. е. в вихре гибели, или идти на приступ, или на минном катере на жерла пушек… «Враг войны»! Но Верещагин сам описывает, как солдатским штыком колол туркмен, как направляемое его рукой железо входило в человеческое тело. Верещагин не понаслышке судил о войне; он не только зрением и слухом, как Толстой, но даже осязанием и обонянием, трепетом собственного сердца переживал целый ряд войн и добился смерти, прямо кошмарной по ужасу: от взрыва, огня и морской пучины одновременно. Вот уж поистине:

Что любил, в том нашел

Гибель жизни своей…

Вы спросите: но как же совместить с этой любовью к войне его проповедь против войны? Что значит эта пирамида человеческих черепов среди пустыни? Или это необозримое поле трупов, чуть-чуть прикрытых землею, над которою батюшка служит панихиду? Или замерзшие на Шипке и занесенные снегом солдаты? Или торчащие на шестах головы русских пленных?.. Если картины эти задуманы и выполнены так, что производят страшное впечатление, то мог ли художник любить войну? Конечно, да. Не любя войны, но тяготея к ней страстью, как к любимому пороку, он не в силах был бы изобразить войну с такою трагическою правдой. Сравните с Верещагиным других баталистов: от их стройных, мчащихся, как вихрь, эскадронов, от их вдохновенных жестов и поз, от картинно разбросанных трупов веет придуманностью и равнодушием. Чувствуется, они не видели войны иначе, как на таких же, как у них, сочиненных картинках; чувствуется, что они смотрели на войну холодными телячьими глазами и не переживали ее в себе. Верещагин переживал ее и не как наемник, а как артист. Опытный пьяница ищет в старом вине таинственных, не подозреваемых толпой букетов, он смакует нечто едва уловимое и в чем вся роскошь опьянения. Так и Верещагин в войне; он умел найти в ней и повернуть к зрителю моменты, как будто совсем новые, немые, но говорящие оглушительнее пушечных залпов. Вглядитесь в пирамиду черепов, смотрите долго, долго. Ведь каждый череп на картине Верещагина имеет свою особую физиономию, свою улыбку, свой сарказм. Все они, оскалив зубы, смеются горько среди голодной пустыни, которая когда-то была цветущим раем. На тысячу верст от Мерва до Бухары эта песчаная степь была сплошным садом: белка, не касаясь земли, перебегала с дерева на дерево на сотни верст. Но нахлынули «люди-братья» и стерли жизнь… Верещагин не мудрствует лукаво. Он не ссылается на Монтеня или Свифта, как Толстой, не выписывает текстов из древних книг, не говорит страшных слов. Он берет природу, как она есть. Он действительно встретил в пустыне гору из человеческих черепов, не сочинил ее. Он закрепил на полотне это немое привидение, как и торчащие на шестах головы, замерзшие трупы. И, немые, они теперь кричат на весь мир и волнуют мир. Они кричат о преступлении безмерном, о жестокости безумно лютой. Война действительно есть ужас из ужасов, но что же, однако, делать с ней?

Грубая ошибка думать, будто Верещагин восставал против всякой войны. Вовсе нет, иначе он сам не воевал бы, не убивал людей. Как художник Верещагин одновременно будил совесть, и холодный разум, и отвращение к войне, и чувство необходимости ее. На меня лично именно так действовали его картины. Эти саркастические черепа в пустыне как будто шепчут: «Вот мы, выведенные в поле великим Тимуром, мирные жители-халатники, двести тысяч пахарей и торговцев, были перерезаны как бараны, как трава, которую косят. Мы жили мирно среди своих зеленых огородов, орошаемых ручейками. Много поколений наших предков влагали тяжкий труд, чтобы покрыть страну сетью речек и ковром садов. Мы не трогали великого Тамерлана, мы не нападали, мы не собирали войска, достаточного, чтобы дать отпор, не строили крепостей. И вот за наше непротивление мы были скошены, как трава. И жены, и дети наши, и стада, и сады, и мирные очаги, – все было истреблено, сожжено, зарезано, потоптано. Из пирамиды обглоданных шакалами черепов, из праха столетий, несущихся над нами, мы глядим черными глазницами в немое небо и спрашиваем: где же правда-то настоящая? В противлении или непротивлении? Пусть же будет проклят Тамерлан, сын погибели, на веки вечные пусть будет проклята его злая воля. Но да будут прокляты и наше безволие, и наше сентиментальное невежество, и наша беспечность среди зеленых садочков, орошаемых ручейками. Не на нем только вина, а и на нас. Если бы мы, строя плотины от наводнений, не забыли о наводнениях иных, кровавых; если бы мы твердо верили в свой долг оберегать жизнь и приготовили бы против меча меч, может быть, эта голодная пустыня была бы до сих пор раем, и среди зеленых огородов, орошаемых ручейками, копошились бы дети детей наших. Да будет же проклято одно безумие и другое, нападение на жизнь и неспособность отстоять ее!»

Вот чему, мне кажется, учит пирамида черепов. Не только миру, который благословенен, свят, необходим, но и войне, которая отстаивает этот священный мир.

Роль пророческая

Верещагина во всем свете считали великим мастером кисти, но никто не называл его, конечно, вероучителем. Он просто был крупный человек своего времени, представитель своей расы и своей культуры со всеми ее причудами и страстями. Как в лесу есть плохие и хорошие экземпляры, Верещагин был одним из великолепных экземпляров великоросса, напоминая в этом отношении своего коллегу И.И. Шишкина. Это был не всечеловек, а русский только, и русский до последней клетки мозга. В напечатанных из Маньчжурии его письмах накануне гибели он вздыхает о пасхальном окороке, пишет, что устал платить за стакан чаю бешеные деньги и завел свой чайник. В Америке, в Индии, в Китае Верещагин всегда носил в себе всю Россию с ее атмосферой, с ее привычками, добродетелями и предрассудками. Нет сомнения, что он веровал или не верил совершенно, как простые русские люди, то есть очень твердо и в то же время очень неопределенно. У простых людей хорошей, отстоявшейся породы вера более или менее беспредметна. Это просто уверенность, крепкая, бессознательная, а в чем – сказать трудно. Сильные звери, которые не дрожат за жизнь, и люди совершенно здоровые имеют этот уверенный вид. Такие люди органической культуры, хотя бы грубой, безотчетно чувствуют в самих себе настоящую правду, правду безыскусственного бытия, независимого от сознания. Такие люди могут быть и глупыми, и гениальными, но нравственно они спокойны, как сама природа. Есть другого типа люди, которых поклонники зовут пророками, хотя они предсказывают обыкновенно то, что никогда не сбывается. Это люди, вышедшие из стиля своей эпохи, – диссиденты, сектанты, реформаторы. Вопреки мнению, будто это люди твердой веры, я думаю, что у них-то именно и нет ее: стихийное равновесие духа, дающее безотчетную уверенность, в людях этого типа поколеблено. Они умственно беспокойны, их мысль делается страстной, подчас неистовой; они томятся жаждой остановиться, уверовать, признать нечто за истину. Отсюда напряженные поиски формул и логических выражений веры. Отсюда страшная важность, которую они придают словам, определениям, будто жизнь течет не вне последних. Отсюда притязание быть выразителями вечной Воли, посланниками ее, нравственными законодателями. Потерявшие равновесие веры люди этого типа увлекают за собой им подобных. Встревоженные, ищущие, рассуждающие без конца, они заражают своею тревогой ближних. И если такой реформатор сумеет сосредоточить на себе внимание многих, создается новая секта, новый моральный стиль. В старинные времена новый стиль обыкновенно должен был выдержать страшное давление старого, общепринятого, и всего чаще погибал в зачатке. Тот же, который выдерживал эту борьбу, тем самым доказывал глубокую свою жизненность и соответствие с новою, перерождавшеюся природой общества. В наше время, время махрового расцвета цивилизации, накануне, может быть, увядания ее, в человеческое сознание выброшено столько стилей, столько настроений, формул, начал, методов, что ни один из них не встречает условий ни для поражения, ни для торжества. Как протестантизм разбился в Америке на десятки толков, каждое философское учение дробится на десятки школ. Кончается тем, что каждый мыслящий человек думает по-своему, и гений каждого общества, согласие, отлетает от него. Умственная культура сменяется умственной анархией. Эпоха собирательной мудрости народной сменяется эпохой софистов, которые ни во что не верят и все могут доказать. Софистика обыкновенно вырождается в схоластику, в идолопоклонство мысли, в тот или иной талмуд.

Л.Н. Толстого как мыслителя нельзя назвать, конечно, ни софистом, ни схоластом. Он более похож на древнего мудреца, одного из тех, кто в глубоком уединении души своей, в отшельничестве среди пустынь и гор переводили безотчетную мудрость народа на язык сознания. Но, как и многим пророкам и мудрецам, Толстому, мне кажется, недостает того непосредственного постижения вещей, которое утаено от мудрых и открыто младенцам.

Я должен сделать оговорку. Названной выше статьи Толстого в «Times», к огорчению моему, я не могу касаться. Мне хотелось бы спорить против этой статьи, но я должен обойти ее молчанием. Здесь я говорю вообще о нравственной философии Толстого, о моральном типе этого мыслителя наряду с его выдающимися сверстниками. Еще не так давно я чаще, чем кто-либо в печати, высказывал искреннее изумление пред высотою мысли Толстого, пред его евангельскою проповедью смирения, кротости, милосердия, пред его мечтою о блаженстве добра. С глубокой благодарностью и восхищением я читал, например, его народные рассказы: они напоены тою же вечной правдой, что и беседы великих старцев вроде Серафима или Амвросия, столь чтимых народом. Мне лично не нужно никакого вероучения, я уже знаком со многими, но для меня страшно важно вот это доброе влияние, эти речи, которых «значенье темно иль ничтожно», но которым нельзя внимать без глубокого и радостного волненья сердца. Читая Толстого, имея высоко ценимое мною счастье беседовать иногда с ним, я чувствовал самым реальным образом, что делаюсь лучше, свежее, благороднее, насколько вообще я на это способен. Думаю, что под безотчетным влиянием этого мыслителя я написал свои лучшие статьи и книги. Говорю об этом для того, чтобы меня не могли заподозрить в какой-либо «вражде» к Толстому, в желании, как это бывает с журналистами, наговорить дерзостей всеми признанному авторитету. Напротив. Непоколебимо веруя в основное благородство этого великого человека, я не могу оспаривать его иначе, как с глубокой почтительностью. Но есть пункты в учении Толстого, с которыми я никогда согласиться не мог. Amicus Plato, sed magis amica veritas! Эти пункты – заповеди абсолютного непротивления, абсолютного целомудрия, абсолютной нищеты. Не противься злу, и если пьяный злодей или сумасшедший точит нож, чтобы тебя зарезать, подставь ему горло, но не оскорби его насилием. Не гляди на женщину с вожделением, даже на жену свою, не имей детей. Не имей никакого имущества, ничего дорогого в мире вещей, отрекись от всего.

Вот, сколько я понимаю, основные тезисы этого нравственного учения, которое сам Толстой называет анархическим. Из столь категорических отрицаний естественно вытекает глубокое презрение к человеческому роду, такому, каков он есть, к его бесконечно разнообразной ткани государств, религий, установлений, к его пестро-узорному труду, к его промышленности и торговле, к науке и искусству, ко всему, что тешит бедное человеческое сердце. Отсюда же одновременное отрицание брака, создающего людей, и отрицание войны, уничтожающей их. С этими крайними отрицаниями мне согласиться трудно. Мне кажется, тут Толстой, подобно многим моралистам и реформаторам, ополчается на самое природу и на тот Промысел, который таинственным образом, непрерывною работою добра и зла, дает жизни торжество над смертью.

В общении с мыслью Толстого испытываешь то же самое, что при подъеме в горы. На средних склонах развертываются удивительные дали; жизнь внизу, в долинах, кажется прелестной; свежий, душистый от альпийских трав воздух поднимает грудь, и впереди остается какая-то высокая, загадочная цель – вершина. Но чем дальше вверх, тем природа становится беднее. Исчезают роскошные леса, исчезают травы. Начинаются мелкие полярные мхи, и наконец вас охватывает царство вечного снега. Чем ближе мысль к ее крайнему выражению, тем она безукоризненнее, но и суровее, и холоднее. Смертью дышит от сверкающих, как алмазы, граней ледников. И вот вы с великими усилиями влезаете на острый гребень. Голый, как череп, камень среди необозримых снежных полей. На горизонте, теряющемся в облаках, такие же голые немые вершины. Жизнь исчезла из глаз, смолкли голоса, пейзаж – застывшей в небе планеты, и в кристально чистой выси оказывается дышать нечем.

«Средние склоны» учения Толстого (как его первоисточника – Будды) очаровательны. И непротивление злу, взятое в средней мере, и плотское целомудрие, и нищета, – все это в органическом своем равновесии суть истинно великие принципы, мудрость которых неоспорима для всякого, кто сколько-нибудь философски развит. Поистине всего разумнее не семь раз прощать врагу, а семью семьдесят раз, как учил Христос. Поистине необходимо святое, возвышенное, благоговейное отношение друг к другу тех жизненных полярностей, которые называются полами, мужским и женским: противоположные, как полюсы, они неразделимы в творческом токе жизни. Поистине прекрасно известное равнодушие к богатству, та евангельская нищета, которая освобождает от самого презренного из рабств: порабощения вещам. Все это, как откровение свыше, чувствовалось людьми высокого духа с незапамятных времен. И китайские, и индийские, и персидские, и греческие, и еврейские философы до такой степени считают эти начала важными, что придают им священное, нездешнее происхождение. Нравственные тезисы, которые повторяет Толстой (повторяет, а не создает), записаны на скрижалях, и в своей средней мере они суть истины бесспорные. Но крайняя мера тех же тезисов представляет бесплодный пик, выходящий из атмосферы, где дышать возможно. Крайность есть уже отвлечение, факт из другой природы, только мыслимой, но не способной быть. Простой пример: нас учили, что есть числа 1, 2, 3, 4 и т. д. Но в действительности в природе нет этих отвлеченных чисел, а есть только именованные, т. е. непременно реальные предметы или явления, к которым можно приставить 1, 2, 3 и т. д. С реальными вещами нельзя проделывать тех действий, что с отвлеченными, или тотчас наступает их смерть. Нельзя разделить живую единицу пополам или вычесть из нее что-нибудь. В отвлечении, читая увлекательные речи Будды (в Сутрах), я прихожу в невольный восторг. Я соглашаюсь с тем, что есть какая-то странная, невыразимая красота в отречении от жизни, в подавлении всего, что волнует дух, в стремлении к небытию. В отвлечении совершенно понятны и Зороастр, и Лао-цзы, и стоики. Но есть же, однако, разница между жизнью и отвлечением. Рассуждая отвлеченно, всего разумнее всякой вещи двигаться по кратчайшему расстоянию – по прямой линии. Но что вышло бы, если бы это поставили как нравственный долг, как закон абсолютный? Жизнь мгновенно остановилась бы, так как в природе есть какие угодно движения, кроме прямых, учения отвлеченно бесспорны, как геометрия Евклида. Но они благотворны, как и эта геометрия, лить в той степени приближения, на какую жизнь способна.

Голос природы

Почитав великих авторов, изумляешься, до какой степени они друг другу противоречат. Например, Будда учит абсолютному состраданию, и буддисты думают, что согнать со своего тела заедающих вас вшей – грех. Зороастр же учит смертельной борьбе со всяким злом. По его учению, кто добр к злым, тот и сам зол. «Ярая вражда и непримиримая борьба (со злыми) возлагаются Заратустрой на обязанность каждого маздаянца», – говорит проф. Погодин. Лао-цзы учит: будьте, как вода, ниже всего. А Моисей учит: будьте избранным народом, будьте выше всех. Толстой не признает отечества, Сократ же умер только для того, чтобы не нарушить законов отечества, хоть и несправедливых. Мне кажется, привлекательность великих учений, как цветов в поле: все они более или менее прекрасны, хотя фиалка и не похожа на ландыш. Общество цветов украшает скромную зелень травы, обвевает ее различными ароматами. Но и только. Сказать, чтобы присутствие розы было поучительно для крапивы, никак нельзя. Сказать, что люди сделались добрее и разумнее, читая Конфуция и Будду, нет никаких оснований. Если имена этих мудрецов почитаются половиной человеческого рода, то тайная мысль их едва ли понятна сотне человек и едва ли найдется десяток, которые осуществили бы эту мысль во всей ее строгости. Не лишено значения и то, что сами мудрецы были первыми отступниками от своей морали. Великое сострадание к живым тварям не помешало, как известно, Будде умереть от лишней порции ветчины.

Что такое Лев Толстой как мыслитель, это всем известно.

В данном случае он отрицает всякую войну: и наступательную, и оборонительную. Он считает преступлением не отдать японцам не только Порт-Артура, но и Москвы, и Петербурга, если они того потребуют. Потребуют свободы нашей и жизни, мы и это должны отдать. Fiat non-resistance, pereat mundus! Но тот же Толстой когда-то участвовал в двух кровопролитных войнах, с увлечением держал военные экзамены, мечтал о Георгиевском кресте. Из всего, что было писано об этом великом писателе, достоверно, что это человек такой же мечтательный и страстный, как все люди, но, как немногие, он связал свою природу и держит ее в плену у своей мысли. Как султан держит в тюрьме неверную одалиску, Толстой сторожит свою великую душу, не доверяя ей. Отсутствие уверенности, недостаток естественной безотчетной веры, свойственной простым людям, – вот коренная причина жестокости его к природе.

Естественная вера

Диаметрально противоположен Толстому третий наш великий старец, Менделеев. Вот природа русская, как она есть, вот вера естественная, внушенная не книгами, а самой жизнью. Менделеев не мудрец и всего менее пророк, хотя ему удавалось предсказывать вечные факты природы, открытия новых тел. Менделеев – глубокий философ в английском значении этого слова. Как один из первых химиков века, как блестящий физик, как человек, подсмотревший один из самых центральных законов, управляющих материей, Менделеев воспитан в строгой школе мысли. Он знает о тайнах природы неизмеримо больше обыкновенных людей, и эти тайны наводят его на настроения и догадки крайне знаменательные. Что такое мир и жизнь, что такое материя и дух, что такое человеческое «я», Менделеев не знает точно, но именно в его уме возможны мгновенные озарения и намеки, слагающиеся в более близкое к истине отношение к природе. И вот мы видим у этого глубокого ученого и долго жившего общественного деятеля совершенно простое, почти простонародное политическое миросозерцание. Ради войны Менделеев, вслед за Толстым, делается публицистом, пишет в газетах о войне, издает написанное отдельной брошюрой. «Мне уже поздно воевать, глядя в могилу», – пишет он, но по тону статей вы чувствуете, что, подобно Толстому и Верещагину, он не прочь бы был в свое время и сам пойти в огонь, сложись иначе его судьба. Как уроженец Сибири, чуть ли не единственной страны, до сих пор серьезно не воевавшей, Менделеев стоит за мир, но, чтобы отстоять мир, он не видит иного способа, как тот, который принят во всей природе: действие с одной стороны должно быть уравновешено противодействием с другой. Против силы должна быть выставлена непременно сила же. Настоящую войну он считает не только вероломной со стороны Японии, но и неизбежной, и предсказывает в будущем ряд таких же неизбежных войн. Причина этому та, что в России слишком много земли, что «в ней оказывается вдвое свободнее, чем во всем остальном мире, взятом в целом», и почти в шестнадцать раз просторнее, чем у ближайших соседей: у Германии и Японии. Войны, по мнению этого ученого, «ведут прежде всего из-за обладания землею, т. е. чаще всего сообразно с теснотою населения. Так ветер идет из мест большого давления в места с меньшим давлением. У Японии тесноты больше, чем у всех наших соседей, она и начала». Но за Японией следует ждать военного напора других переполненных стран, особенно, когда будет заселено южное полушарие, т. е. через каких-нибудь сто-двести лет. «Поэтому, – говорит Менделеев, – загодя надо, во-первых, устраивать так свои достатки и все внутренние порядки, чтобы размножаться быстрее своих соседей и всего человечества… а во-вторых, нам необходимо, помимо всего, быть начеку, не расплываться в миролюбии, быть готовыми встретить внешний напор. «Россия, – говорит он, – должна быть страною, всегда готовою к отпору, всякому на нас посягательству, т. е. страною прежде всего военною». Вот что проповедует этот престарелый ученый. «Грозными нам надо быть в войне, в отпоре натисков на нашу ширь, на нашу кормилицу-землю, позволяющую быстро размножаться, а при временных перерывах войн, ничуть не отлагая, улучшать внутренние порядки, чтобы к каждой новой защите являться и с новой бодростью, и с новым сильным приростом военных защитников и мирных тружеников, несущих свои избытки в общее дело. Разрозненных нас сразу уничтожат, наша сила в единстве, воинстве, благодушной семейственности, умножающей прирост народа, да в естественном росте нашего богатства и миролюбия». Не мудрые, казалось бы, слова: даже и стиль, похожий на Посошкова. Таких натурфилософов великое множество на Руси, и то же, что Менделеев, вам скажет купец, священник, крестьянин, генерал, писатель. Но когда те же вещи говорят простые люди, иной раз они сами склонны считать их глупостью, не подозревая, что их устами говорит природа. Тем любопытнее, когда это «глупое», непосредственное мнение народное подтверждает голос великого ученого. «Японский парламент, – говорит Менделеев, – одобрил решимость своего правительства воевать с Россией, а мы и без парламента, явно для всего мира, всемерно одобряем свое правительство вести эту и всякую оборонительную войну, зная, что так надо не только для минуты, но и для предстоящего нам будущего».

Призывая к войне, и войне «грозной», Менделеев имеет в виду только оборонительную войну. Как огромное большинство русских людей, он не желает завоеваний. Ни в единство человеческого рода, ни в ближайшее братство его наш ученый не верит: «Ни в каком будущем нельзя представить слияния материков и стран, уничтожения различий по расам, языку, верованиям, правлениям и убеждениям». Вопреки Толстому, Менделеев считает отсутствие единства в человечестве главнейшей причиной соревнования и прогресса. Толстой отрицает отечество, а Менделеев думает, что «любовь к отечеству составляет одно из возвышеннейших отличий развитого, общежитного состояния людей от их первобытного, полуживотного состояния… Дикость учения о вреде патриотизма до того очевидна, что не следовало бы о нем даже упоминать» и пр. Уважая принципиальное равенство народов и право каждого на уважение его границ, Менделеев полагает, что Россия превосходно сделала, проведя железную дорогу до теплого океана и укрепившись на нем. «Только неразумное резонерство, – говорит он, – спрашивало, к чему эта дорога? А все вдумчивые люди видели в ней великое и чисто русское дело. Теперь же, когда путь выполнен, когда мы крепко сели на теплом открытом море и все взоры устремлены на него, всем стало ясно, что дело здесь идет о чем-то очень существенном, что тут выполняется наяву давняя сказка». Менделеев приглашает к защите от «всяких попыток отнять у нас хоть пядь занятых там, в Тихом океане, берегов, потому что эти берега действительно свободны и первые дают нам тихий и великий путь к океану и Тихому, и Великому, к равновесию центробежной нашей силы с центростремительной, к будущей истории, которая неизбежно станет совершаться на берегах и водах Великого океана». Утверждая, что «важнее всего оборона страны и организация военных сил», Менделеев целью войны ставит положение близкое к status quo. В случае успешной войны нам нечего делать в Корее, достаточен был бы протекторат над нею. «На побережьях же Тихого океана нам совершенно неизбежно, – говорит Менделеев, – ничуть не отлагая и не жалея денег, прежде всего, заводить все необходимое, свое для устройства кораблей, начиная с каменноугольных копей, чугунно-плавильных доменных печей, переделочных заводов и верфей, зная, что люди придут сами, лишь бы были дела и заработки верные». В таком практическом роде составлен весь выпуск «Заветных мыслей», посвященный войне. Как видите, тут ни капли метафизики и твердая вера. Психология и тон простых русских людей: Петра Великого, Пушкина, Достоевского или любого умного, хозяйственного мужика. Тут сознание стихийное, от лица самой природы.

Толстой, Верещагин, Менделеев – вот три крупные выражения русской мысли о войне, три авторитета. Перед нами три вещие старца, говорящие с высоты долгой и одухотворенной жизни. Один – отрицание войны, другой – утверждение ее, третий – жертва. Художник с душой героя соединяет высоким синтезом две антитезы: отвлеченное мышление и природу, интеллигентное неверие и простую веру.

Памяти А. П. Чехова

Тебя, как первую любовь,

России сердце не забудет!..

(Тютчев о Пушкине)

I

Умер Чехов… Он не был первою любовью России, но был последнею ее надеждой на появление великого писателя на склоне как будто уже зашедшего золотого века нашей литературы. Тяжесть утраты этого большого таланта была бы неизмерима, если бы не была ослаблена четырнадцатью годами страха за эту жизнь. Уже четырнадцать лет назад вся образованная Россия была опечалена призраком несчастия, и вот оно наконец совершилось на днях.

У счастливого недруги мрут,

У несчастного друг умирает…

Чехов, доживший до 44 лет, продолжил собою грустную традицию многих русских талантов – закатываться в полдень жизни или даже ранним утром, как это было с Лермонтовым.

Сказать, что Чехов сделал мало для литературы русской, было бы неблагодарно, но как много он мог бы еще сделать, если бы не его ужасная болезнь. Болезнь – но разве она была такой случайностью? Мне кажется, как и гибель многих, может быть, большинства русских людей, смерть Чехова ускорена отсутствием в культуре нашей драгоценного начала – береженья жизни. Не уберегли Пушкина, не пожалели Лермонтова, Веневитинова, Полежаева, Языкова: ряд других талантливых людей сами истощили жизнь свою, сжигая ее с двух концов. Чехов не поберег себя. Имея от природы не крепкое здоровье, имея грозное предостережение в смерти брата (художника), погибшего от чахотки, Чехов предпринял трудное путешествие на «Сахалин и там во время какого-то переезда сильно простудился. Промок, продрог, и негде было обсушиться. От этой простуды, как он говорил мне, началась его болезнь. Может быть, родись он в более культурной стране с безотчетным инстинктом береженья жизни, его не пустили бы на Сахалин, и он сам не рискнул бы обречь себя на приключения в полудиком краю.

Если бы все мы и он первый чувствовал, что талант его размеров есть драгоценность национальная, все мы, Россия, окружили бы его нежным попечением, и он принял бы это попечение просто и естественно, как в Англии Теннисон или во Франции Бурже. Это вовсе не эгоизм и не идолопоклонство, а вопрос общественной экономии. Бурже или Пьер Лоти, которых дарование было бы смешно даже сравнивать с чеховским, если бы они поехали на Сахалин, то обеспеченные комфортом, как принцы крови, и такого случая, чтобы завязнуть где-нибудь в болоте, вымокнуть и не иметь возможности обсушиться, с ними не приключилось бы. Затем во время самой болезни Чехову недоставало характера, чтобы выдержать строго гигиенический режим. Ему следовало жить на южном берегу безвыездно, не менять климата. В стране, где ценят таланты, его пожалели бы, его не осыпали бы тучей писем: «Дорогой Антон Павлович, когда же вы в Москву? Неужели Вы нас не порадуете эту осень? Возможно ли, что театр наш (или редакция, или литературный кружок) лишится счастья» и пр., и пр. Надо сказать, что Чехов, хоть и родился и вырос в Таганроге, хоть и называл себя в веселую минуту малороссом, был просто влюблен в Москву и ее окрестности. Жить в средней России было его мечтой, и его ничего не стоило соблазнить поездкой туда. В Москве протекли его студенческие, довольно шумные, годы, в Москве он начал работать в толстых журналах, в Московской губернии, в Серпуховском уезде, он жил несколько лет «помещиком», скитаясь с другом своим, покойным Левитаном, таким же страстным любителем Великороссии, по лугам и перелескам на ранних зорях или собирая любимые свои боровички. В Москве последнее время вырос театр Станиславского, который публично и торжественно самими хозяевами провозглашен как «Чеховский театр». В театре этом каждый зимний сезон играла жена Чехова, молодая артистка (по сцене О.В. Книппер). В Москве жила сестра Чехова, брат, тут был похоронен отец. Тут было похоронено и жило так много родного и радостного для Антона Павловича. Трудно ли было соблазнить его поездкой в Москву? В Ялте он изнывал от скуки. Но тем необходимее было поберечь эту драгоценную жизнь, и уж лучше бы было самой Москве поехать к Чехову, чем тянуть его в свои декабрьские холода и вьюги. Сколько я могу судить, при всей твердости и необыкновенной ясности ума, Чехову как художнику, как человеку глубокой, хоть и целомудренно скрытой нежности, не хватало воли, чтобы держать себя в руках. Он не выносил долгой разлуки, его тянуло к любимыми местам и любимым людям, и он жертвовал для этого немногими запасами здоровья, собранными у себя в Аутке. Живи он здесь безвыездно, может быть, он прожил бы еще двадцать лет: такие случаи в Ялте всем известны. Приезжают, например, молодые доктора умирать от чахотки – и глядишь, через три-четыре года гуляют розовые, хоть и с кашлем, но с огромной практикой и надеждами пережить своих больных. Чехов задыхался в Ялте от одиночества и толпы поклонников. Тех, кого любил он, не было, а звонок за звонком докладывал о неинтересных посетителях, которые начинали с вопроса: «Ну, как ваше здоровье? Хвораете? Нехорошо! А вы попробовали бы…» и т. д. Посетители не знали, что сказать, закуривали папиросу, бедный хозяин кашлял в свой бумажный фунтик и изнемогал. Все, чем жило его сердце, было далеко, на милом Севере…

На столе у Чехова лежала медная печать со словами: «Одинокому мир пустыня». Я спросил его однажды, что это значит. «Это печать моего отца. Когда дед увидел ее, сказал, что надо женить Павла, и его женили». Мне кажется, недаром лежала эта печать на столе Чехова. Окруженный крайне заботливым уходом сестры и матери, окруженный иногда сверх меры пестрым и шумным обществом, Чехов все же слишком часто чувствовал себя в пустыне, и, может быть, умер, спасаясь от нее…

II

Умер! Но сколько жизни неумирающей оставил после себя этот страдалец, и как непостижимо странно это вдруг наступившее небытие. Мы начали любить Чехова еще до появления его имени на свет. Помню, как в середине восьмидесятых годов в одном провинциальном кружке шел литературный спор. Жаловались, как всегда, что измельчала литература. А я только что прочел в «Петербургской газете» новый крохотный рассказик Чехонте, не помню, какой. Помню сладкое восхищение, то читательское блаженство, которое испытываешь так редко. «Господа, – вскричал я, – подождите ставить крест над литературой: да вот вам великий писатель! Он только что народился, как молодой месяц в небе…» Надо мною посмеялись тогда, но я был прав. Поразительна скромность, с какою Чехов выступил в мелкой печати, очевидно, не подозревая, что он большой писатель. Красота его таланта имела высшую прелесть – не сознавать себя; отсюда эта необычайная свежесть, непосредственность и стыдливая простота его милой музы, отсюда неистощимый юмор, подернутый грустью нашей природы. Крохотные рассказы Чехонте засверкали на газетных листах, как рассыпанные на сером сукне алмазы. Их многие заметили и оценили. После первого же крупного дебюта (в «Новом времени») талант Чехова был признан сразу, и он тотчас же, без спора занял место дофина русской литературы, наследника Льва Толстого. Помню, мне очень хотелось увидеть Чехова, и когда это наконец случилось, я подумал, что никогда в жизни не встречал более прекрасного человека. Это было лет двенадцать назад, у И.Л. Леонтьева (Щеглова). Там были и другие знаменитости: Чайковский, артист Свободин, Рачинский и др., и я не думаю вообще, чтобы в обаянии, какое он произвел на меня, играло роль его имя. Чехов держался необыкновенно скромно, – мне показалось, даже робко, – как бы пугаясь обычных комплиментов и внимания дам. В застегнутом на все пуговицы сюртуке мне тогда уже бросилась в глаза худая грудь. Тощая, среднего роста фигура, открытое и умное лицо, необычайная простота в разговоре, и особенный честный тон – иначе я затрудняюсь назвать – эти черты мне показались страшно знакомыми и дорогими. Это черты хорошей тогдашней интеллигенции, нынче уже как будто исчезающей. Поколение Чехова, воспитанное на Белинском, Добролюбове, Писареве, выдвинуло ряд разнообразных типов; между ними были и грубые с оттенком пошлого во всем цинизма, но были и удивительные по нравственной красоте. Мне показалось, что Чехов принадлежит к благороднейшим людям этого поколения, и я не ошибся. Скажу прямо, я встречал людей не менее искренних, чем Чехов, но людей до такой степени простых, чуждых всякой фразы и афектировки, я не помню. Это не была напускная, как у многих, выработанная простота, а требование души, для которой всякая фальшь была мучительна. При первом же знакомстве Чехов поразил меня отвращением своим к тому, что для многих так заманчиво, – к жизни профессиональных писателей, журналистов и вообще интеллигентов. «Петербург – трясина, – говорил он. – Отсюда надо бежать. Надо с корнем вырвать себя из этой почвы – вот как вырывают редьку… Иначе пропадешь». Чехов убежал из Петербурга, чтобы посвятить себя деревне. Чуть ли не в долг, под литературный заработок, он купил себе недалеко от Лопасни небольшое сельцо Мелихово и, кажется, одно время был земским врачом. Это были лучшие годы его писательства. Он был еще молод и полон жизни, ужасная болезнь хоть и начинала проникать в него, но, как тайный вор, еще не была прослежена.

Мне случилось быть два или три раза, по приглашению Чехова, в его деревне. Это была старая мелкопоместная усадебка, запущенная и разоренная, но Чехов быстро привел ее в приличный, даже элегантный вид. Через широкий пустырь, обсаженный вековыми березами, дорога шла в старинную рощу, в глубине которой ютился низенький деревянный дом с верандой и цветником. По дороге на высоких деревьях висели скворечни с надписью: «Братья Скворцовы». Навстречу выбегали приветливые собаки. Приветливая прислуга говорила, что хозяева дома, пожалуйте. Приветливостью, лаской, изяществом, высокою порядочностью тона вы были окружены в этом скромном домике, как стихией. Летом 1895 года в Мелихове я застал отца и мать Чехова и его сестру, Марью Павловну. Прямо удивительно, до чего это была милая, симпатичная семья. Отец Чехова, теперь уже покойный, был высокий сильный старик лет под семьдесят, чинный и строгий. Он хорошо знал хозяйство и управление, но имением заведовала менее строгая, идеально добрая Марья Павловна, тогда еще молодая девушка, учительница гимназии. Отец методически вел журнал погоды, читал «Записки Болотова» и Четьи-Минеи и отдыхал от трудовой жизни. Но самым трогательным и восхитительным членом семьи была мать Антона Павловича, Евгения Яковлевна. На свете немало прелестных женских типов, женщины – вместе с детьми – поддерживают свежесть жизни, но мать Чехова, мне кажется, исключительно редкая женщина, не менее замечательная, чем он сам. Он и физически был похож на нее. Такое это редкое соединение сердечности, простоты, прирожденного ума и нежности. Нечего и говорить, что «Антоша» в семье был идолом, все желания его были предупреждены. Мать и сестра, сестра и мать, как два ангела, тихо реяли около дорогого им человека, оберегая его сон и стол и всяческий комфорт. Лучшая комната в доме, простая и светлая, был рабочий кабинет. Рядом с ним шла увешанная эскизами собственной работы комната Марьи Павловны. Небольшая «Пушкинская комната» с портретом Пушкина служила библиотекой. Для гостей Чехов построил в саду особый флигель со всеми удобствами. А гостей бывало много, – кроме родни, съезжались писатели, актеры, поклонницы и поклонники, соседи. Приходилось держать много лошадей и работников, и в конце концов наш «серпуховский помещик» (как Чехов шутя иногда подписывался) был бы съеден вместе с поместьем, как были скушаны своими гостями великое множество помещиков на Руси. Это соображение было одним из важных в решении продать наконец Мелихово, к глубокой грусти и самого хозяина, и матери, и сестры. Но это случилось пять лет спустя, когда болезнь потребовала долгих поездок на юг. В мое же время, в середине девяностых годов, Мелихово еще не было опечалено ничем, тут все было шумно, и молодо, и полно надежд. Чехов одинаково пленял собою и мужчин, и женщин, его боготворили. Молодость, привлекательность, свобода, загремевшее по России и по всему свету имя, чудная семья, собственное имение, практика врача, то есть возможность сближаться с народом и обществом, наблюдать жизнь в ее интимнейших складках, и, в довершение всего, впереди огромный художественный труд, как высшее счастье… Все было дано судьбой, чтобы облегчить и одновременно усилить трагедию этой нежной души. Он боролся, он жаждал жизни, он хватался за нее, пока она не выпустила его из слабых рук… Сколько было надежд! Помню, как мы пили за успехи Антона Павловича в архитектуре, как он увлекался постройками, мечтал. Всегда изящно и к лицу одетый, окруженный молодыми барышнями, подругами молодой, очаровательной сестры, Антон Павлович не выносил неряшества русского быта. Чувствовалось, что по вкусам это скорее англичанин или француз, что ему мила не какая-нибудь жизнь, загаженная насекомыми и грязью, а непременно чистая, ясная, хорошо прибранная, обдуманная, художественно нарядная. Все циническое, неуклюжее, будь то в обстановке, в одежде, в жилище, в обычаях, в характере, в таланте, – Чехов презирал; светлый и чистый, он безотчетно сторонился от нашего варварства и все время, всю жизнь, до последнего вздоха мечтал о настоящей, хорошей жизни. В этом, мне кажется, вся разгадка его писательской души. Чехов был эпикуреец в благородном значении этого слова. Не сибарит, как нельзя назвать сибаритом англичанина, связавшего в одно комфорт и труд. Враг всякой романтики, метафизики и сентиментальности, Чехов был реалист чистейшей воды, только без грубости, свойственной дуракам этого типа. Реализм в своей сущности есть честность души, нежелание ее обманывать ни других, ни себя. Чехов во всем брал достоверное, крепкое, прочное, во всем первосортное, совершенно как англичанин, требующий непременно хорошей говядины, хорошего сукна, хорошего правления, хорошей философии и науки. Идеалы феодальной цивилизации, основанной на рабстве, Чехов презирал потому, что в ней наряду с кое-чем хорошим нестерпимо скверное отношение человека к человеку, безобразная лень одних и скотский труд других. Идеалы буржуазной цивилизации Чехов тоже, конечно, презирал: это ведь тоже крепостничество, где победа силы над слабостью заменена победой хитрости над глупостью. Сколько мне известно, Чехов – хоть и работал в либеральных журналах – пренебрежительно относился к нашей либеральной практике. Он во всем требовал подлинного, а наш либерализм так часто поддельный. «Не лгите, не лгите, не лгите», – вот что говорил этот писатель либеральной интеллигенции, ни достаточно либеральной, ни достаточно интеллигентной. Вспомните философствующего лентяя из «Палаты № 6», вспомните профессора из «Скучной истории» или другого профессора из «Дяди Вани», вспомните длинный ряд либерально рассуждающих нытиков, кисляев, слабняков, присосавшихся к казенному или земскому пирогу и погибающих от пьянства и лени. Реалист и либерал, Чехов глядел на русское общество, как англичанин, попавший в русский уездный магазин – с презрительной усмешкой. Плохой товар! В самом деле, разве не плохой товар наше молодое общество, только что вышедшее из крепостного права? Лень помещичья, лень чиновничья, общее невежество и беспутство – разве это школа для выработки настоящих, дельных людей? Где же сильные характеры, где неутомимый труд? Чехов со своею зоркостью был оскорблен нашей неудавшейся историей, нашим одичавшим народным бытом, нашею безвольною интеллигенцией. С ним случилось то же, что с большинством русских талантов: он был отравлен действительностью и страдал от нее. Но это вовсе не непреложный закон, – возможна иная жизнь, и Чехов это чувствовал. Возможна сильная, красивая действительность, заражающая здоровьем, и Чехов страстно ждал ее и верил в нее. «Мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и отдохнем, – говорит Соня (из «Дяди Вани»), – я верую, дядя, и верую горячо, страстно… Пройдет время, и жизнь наша будет неотразимо прекрасна, изящна и увлекательна». Это доходящее до пафоса убеждение, что счастье человечества гак возможно и так близко, было для Чехова как бы нитью Ариадны в темном лабиринте его недолгой жизни.

III

Помню Чехова склонившимся над розами его цветника, обирающего червячков. Он любил цветы и ухаживал за ними с большим терпением. Помню его нежность к «Брому» и «Йоду», шоколадного цвета таксикам, – с одного из них срисован бесподобный Каштанка, герой известного рассказа. Помню, как под вечер мы с Чеховым ходили искать подберезовики на старую аллею при въезде. Мать Чехова, Евгения Яковлевна, раньше нас обходила те же места, но оставляла грибки «для Антоши». Помню купальню со множеством карасей, оставленных «для Антоши». Помню поэтическую горку в саду, откуда были видны деревня и поля, где по вечерам звенел непрерывный смех и гремели песни. Помню одну июльскую ночь на этой горке, когда небо вспыхивало зарницами и далекая гроза поднималась из-за горизонта… Шло что-то страшное, немое, зловеще подмигивающее, жестокое, а мы, сжавшись в кучу, шутили и рассуждали. Чехов иногда был заразительно весел и смеялся почти детским смехом, но помню его и подавленным, с печатью какого-то строгого соглашения с тем смертным приговором, который над ним висел. Что Чехов был несравненный собеседник, об этом говорить не нужно, но он был застенчив и раскрывался не для всех. Художественная память его была невероятна. Чувствовалось, что он наблюдает постоянно и ненасытно; как фотографические аппараты, его органы чувств мгновенно закрепляли в памяти редкие сцены, выражения, факты, разговоры, краски, звуки, запахи. Нередко в разговоре он вынимал маленькую записную книжку и что-то отмечал: «Это нужно запомнить». Работал он с тщательностью ювелира. Его черновик я принял однажды за нотный лист, – до такой степени часты были зачеркнутые жирно места. Он кропотливо отделывал свой чудный слог и любил, чтобы было «густо» написано: немного, но многое. У него было множество набросков и черновиков; выпросить у него что-нибудь для журнала было не так легко. «Будь я миллионер, – говаривал он, – я бы писал вещи только с ладонь величиной».

Как Мопассана, которого Чехов читал со страстью и которым глубоко восхищался, Чехова тянуло не к длинному роману, где столько всегда придуманного, а к новелле, к мелкому рассказу, мгновенно выхваченному из природы или своего сердца. Кажется, Вогюэ назвал Чехова кинематографом русской жизни. Бесчисленные рассказы его только кажутся отдельными: вместе взятые, они сливаются в широкую и живую картину, в само движение русской жизни, как она есть. Бестолковая критика и сбитая ею с толку публика требовали большого романа. Чехова раздражали эти требования. Он пробовал вытянуть себя в длину, и неудачно. Огромный талант предостерег его от дальнейших попыток. Для рутинной публики достаточно рутинных беллетристов: на каждый крохотный искрящийся и душистый рассказик Чехова приходится не меньше, чем по дюжине грузных романов его более счастливых коллег.

Кстати, о них. Чехов относился к своим собратьям с редким благородством. В то время как некоторые из его «друзей», – я слышал лично от них, – за глаза ругали его ожесточенно и взводили самые мерзостные (до нелепости) обвинения, он относился к этим жалким завистникам с большим добродушием, иногда переписывался с ними, поздравлял с юбилеями. Из молодых беллетристов Чехов был, кажется, всего ближе к Горькому, хотя не раз тревожился: что будет писать автор «Дна», когда исчерпает типы босяков. Я не подметил и тени зависти у Чехова к невероятно шумному успеху Горького. Напротив. Однажды в Москве, в его маленькой квартирке у Сандуновских бань, шла речь о Горьком. «Вы не знаете, что это за чудный человек, – говорил Чехов, – славный, задушевный, искренний…» Раздался звонок, в дверях показался сам Горький. Я помню, как было необычайно для меня видеть искренние, действительно дружеские отношения двух знаменитостей. В одном из писем ко мне есть чрезвычайно теплый отзыв Чехова о Скитальце; очень ценил он автора «Детей Ванюшина» и др. Дурных же отзывов его я что-то не помню, или они были слишком уж заслужены. Об отношении Чехова к Л. Н. Толстому у меня хранится большое, похожее на исповедь, его письмо, необыкновенно искреннее.

К сожалению, здесь, на берегу моря, откуда я пишу эти строки, у меня нет писем Чехова с собою. Искренний поклонник художественного таланта Толстого, Чехов был под сильным впечатлением и моральной проповеди его, но к философии Л. Н. он остался совершенно холоден. Религии Чехов не любил касаться. Только один раз в Ялте, на берегу моря, у нас как-то завязался разговор о Боге и быстро оборвался. «Я не знаю, – сказал Чехов, – что такое вечность, бесконечность, я себе об этом ничего не представляю, ровно ничего. Жизнь за гробом для меня что-то застывшее холодное, немое… Ничего не знаю». Трезвая и честная душа его боялась бреда, боялась внушений, противоречащих опыту, боялась того «раздраженья пленной мысли», которое многие принимают за голос свыше. Но той поэзии, которая сопровождает веру, Чехов не был чужд. Он с теплым чувством вспоминал об обычае в их семье, начиная с 1 сентября, читать ежедневно по вечерам «Жития святых», и во многих рассказах эта детская начитанность Чехова очень заметна.

Звон монастырского колокола на заре вечерней, искры солнца на далеких крестах, умиление бедной человеческой молитвы, тихие восторги сердца и предание себя Высшей Воле – все это было понятно Чехову, и, может быть, не так уж чуждо. Многие места, которые, не имея под руками сочинений Чехова, я не могу цитировать, убеждают в его глубоком постижении народной веры, которая от поэзии жизни неотделима. Да и как в самом деле, любя Россию, любя народ, любя свою прелестную и верующую по-народному мать, как было Чехову совсем не любить того, во что даже не верилось?

Я сказал уже, что Чехов по повышенной требовательности напоминал собою англичанина. Да, но это не мешало ему быть насквозь русским, и даже более русским, чем большинство русских. Большинство – неряхи, лентяи, кисляи, и воображают даже, что это-то и есть наша национальная черта. Сущий это вздор. В неряшестве расползается всякий стиль; «авось» и «как-нибудь» – это значит отсутствие всякой физиономии. Повышенная же требовательность есть повышенная индивидуальность, это более определившаяся, отчеканенная порода, это сама национальность в ее возможной законченности. Глядя на Чехова, я часто думал: вот какими будут русские, когда они окончательно сделаются европейцами. Не утрачивая милой меткости славянской души, они доведут ее до изящества. Не потеряв добродушия и юмора, они сбросят только цинизм. Не расставаясь со своей природой, они только очистят ее от заскорузлой тины, грязи, лени, невежества и еще раз лени. Русский европеец, я его представляю себе существом трезвым, воспитанным, изящным, добрым и в то же время много и превосходно работающим. Таким был Чехов как человек, помимо его прекрасного таланта.

IV

Под вечер, когда крестьяне возвращались с поля, Чехов водил меня по деревне. Заходили в избы, останавливались со встречными. В поклонах мужиков, в разговорах чувствовались почти семейные, деловые и вместе сердечные отношения. Ни тени сентиментальности. Я слышал, что Чеховы – вся семья – делают много добра крестьянам, но озорства не любят. Как-то вечером, в темную августовскую ночь, в саду у Чехова грянуло два выстрела. «Воров пугаем, – заметил Чехов, – яблоки воруют». «Но если попадут в человека?» – спросил я. «Да выстрелы холостые. Это сторож придумал для своего престижа». Каждый день ходили к Чехову лечиться, иногда издалека. Ходили за юридическими советами, отнимали время. Происходя из крестьян, Чехов не слишком уважал народ, он видел насквозь и достоинства его, и грехи. Гуляя по деревне, он показывал мне, с кого списаны некоторые типы «Мужиков» и «В овраге». По словам Чехова, молодежь крестьянская гораздо лучше стариков, и грамотные лучше неграмотных. Население по Московско-Курскому тракту с давних времен развращено дорогой. Фельдъегеря, курьеры, господа, ямщики – все это создавало разные скверные промыслы около проезжих. Теперешняя крестьянская молодежь рассудительнее и держит себя с большим достоинством. По словам Чехова, сущая клевета, будто крестьянские девушки распутны. Как доктор, он убедился, что это неправда. Вообще народ оклеветан в литературе. Нужны школы, нужна медицинская помощь, юридическая и всякая иная, нужна энергическая работа правительства и земства, нужно отношение к народу благородное – и народ быстро облагородится, подымется из грязи. В своих крестьянских рассказах Чехов выводит ужасные типы, но наряду с ними и прямо пленительные, особенно среди женщин.

Как относился Чехов к женщинам? Для романиста знание женской души то же, что знание тела для скульптора.

Не время, конечно, говорить об этой стороне жизни Чехова.

В своей родной семье он мог наблюдать на редкость милые, прекрасные женские типы. Я был не раз свидетелем самого восторженного восхищения, какое Чехов вызывал у очаровательных девушек. Вероятно, он имел бы ошеломляющий «успех» у дам разного круга, если бы это было не ниже его души. Заметно было, что Чехову любовь – как и Тургеневу – давалась трудно. Вкушая, он здесь «вкусил мало меда»… Лет девять назад он говорил мне: «Вот, что такое любовь: когда вы будете знать, что к вашей возлюбленной пришел другой и что он счастлив; когда вы будете бродить около дома, где они укрылись; когда вас будут гнать, как собаку, а вы все-таки станете ходить вокруг и умолять, чтобы она пустила вас на свои глаза – вот это будет любовью». А через пять лет мы как-то поздним вечером ехали из Гурзуфа в Ялту. Стояла чудная ночь. Глубоко внизу под ногами лежало сонное море, и – точно горсть бриллиантов – горели огоньки Ялты. Чехов сидел крайне грустный и строгий, в глубокой задумчивости.

«Что же такое любовь?» – спросил наш спутник в разговоре со мной. «Любовь – это когда кажется то, чего нет», – вставил мрачно Чехов и замолк.

У каждого человека непременно есть своя комедия жизни и своя тяжелая драма, у людей значительных – особенно. Я не пишу ни биографии Чехова, ни связных воспоминаний, я не касаюсь ни курьезов, ни трагедии его жизни. В эти дни смертельно жаль его. Невольно бродишь в прошлом, около его милого облика, который – стоит закрыть глаза – и вот он, как живой. До иллюзии слышишь его мягкий басок, его добрую, тихую усмешку. Еще несколько дней назад у России был Чехов, и уже каким-то волшебством его не стало… Но где же ты? Что значит, что тебя нет?

Для России это значит, что она лишилась одного из своих представителей в человечестве, одного из тех, кто отвечает за весь народ свой, сейчас и в будущем, и одинаково в Австралии и в Индии, во Франции и Америке. Умерла еще одна гордость наша, еще одна бесспорная слава. Исчез безграничной цены тонкий и могущественный аппарат, отмечавший явления самые важные и самые неуследимые, вводивший в жизнь сознание. Исчез огромный талант и золотое сердце. Россия так бедна дарованиями, и вот хищная лапа смерти вырывает у народа самый заветный самоцветный камень. Подите-ка, наживите другого Чехова!

Для тех же, кто лично знал Чехова и восхищенной привязанностью к нему скрашивал свое бедное существование, для его сверстников, для людей его возраста, это потеря прямо страшная. Наше поколение вместе с Чеховым умирает для истории, ибо кто из нас останется в потомстве, кого вспомнят через пятьдесят лет? А Чехова будут читать сотни миллионов читателей, и некоторые его вещички достойны будут пережить язык русский, если он когда-нибудь сотрется на земле. Смерть Чехова оставляет огромную пустоту в жизни тех, кто его любил. На свете так мало интересных людей, так мало истинных артистов, около которых чувствуешь себя в присутствии как бы нездешнего духа, волнующего, возбуждающего к жизни. На свете так мало ума и чувства, по крайней мере в их чудную минуту возникновения, когда от них пахнет свежестью всего только что родившегося. Живой источник ума и вкуса, великий артист, будь это писатель или художник, то же, что родник в пустыне. Еще большой вопрос, не погибло ли бы человечество от моральной жажды, не являйся на свет эти гремучие ключи из недр природы. Все мы пьем от этих ключей, от Гомера до Толстого включительно. Даже в первобытном и безграмотном народе: не являйся среди него такие же безграмотные артисты, художники мысли, певцы, мыслители, – еще вопрос, не засохло ли бы великое дерево народное на своем корне?

V

Еще не опущено тело Чехова, как заговорили о намогильном памятнике ему. Это прекрасно, но почему именно на могиле ставить памятник? Почему не на какой-нибудь площади в Москве или Петербурге? Потому что это было бы слишком естественно и просто, а у нас обычай класть великого человека под сукно, ждать, когда его забудут, когда вымрет все поколение его знавших и любивших, когда некому будет протестовать против чугунной или мраморной карикатуры, которую воздвигают под названием монумента. Я не понимаю смысла кладбищенских памятников. Поезжайте на Волково, – не смешны ли эти высокие бюсты писателей, глядящие в затылок друг другу? На могиле приличен простой крест – и только.

На площади, среди зелени и цветов – другое дело, но статуя замечательного человека непременно должна быть высокохудожественной работы. Чехов умер в свой юбилейный год: как раз теперь пополнилось двадцатипятилетие его писательства. Из подражания полякам, которые поднесли Сенкевичу и Конопницкой по имению в виде национального подарка, и у нас заговорили было – не поднести ли Чехову всероссийский подарок в виде усадьбы, о которой он столько мечтал. Поговорили и тотчас же позабыли. Я думаю, сам Чехов воздвиг себе достаточно заметный «памятник нерукотворный», и лишний бюст писателя мало прибавил бы к памяти о нем.

Устраивают в Москве школу его имени. Мысль хорошая, но лишь при условии, что школа будет превосходной. «Моя мама интеллигентная, – говорил мне Чехов с теплым чувством, – это она нас отдала в гимназию. Иначе быть бы мне в приказчиках». Кто знает, не томятся ли в приказчиках десятки Чеховых по разным городам как раз против гимназии, куда они не попали? Кто знает, среди гимназистов, обреченных быть взятыми из гимназий до конца курса, – «довольно, мол, учиться: пора за прилавок», – среди них не бегают ли маленькие чехонте, отчаянные шалуны и забавники, как он когда-то? Вывести бы хоть одну великую душу из темноты нашего народного быта, обнаружить бы хоть один вот такой же драгоценный, как у Чехова, талант – это было бы, мне кажется, самым достойным поклонением его памяти. Нужно всеми мерами поддерживать в своей стране традиции величия и благородства, нужно, не откладывая минуты, спешить вызывать к жизни подземные заглохшие ключи, иначе пустыня нас одолеет. Народ в своих недрах неизмеримо богат. Как земля, он полон золота и алмазов. Только дневного света недостает, чтобы это золото – сердце народное – засияло тысячами искр и огоньков. Школа – вещь хорошая, но ведь это полуобразование. Приличнее было бы с именами замечательных людей связывать университеты, лицеи, гимназии, т. е. школы с законченным развитием. Народная гимназия, превосходно поставленная, – вот что могло бы из мрака народного небытия – из тьмы невежества – добыть России второго Чехова. И это, пожалуй, был бы единственный способ возместить огромный урон, нанесенный этой смертью.

Внутренняя оборона

В Петербург съехались все наши «генерал-губернаторы просвещения», двенадцать попечителей учебных округов. Под руководством министра народного просвещения идет совещание об учебном деле.

Во всякое время съезд высших провинциальных властей по тому или иному ведомству имеет государственную важность, теперь же особенно. Мы, Россия, переживаем сейчас не какие-нибудь томные, безвестные дни, каких в истории всякого народа сколько в океане капель. Эти дни трагические, дни огромной государственной опасности, дни кровавых битв, дни безмерного героизма на крайних пределах нашей земли. Идет еще неслыханная по жестокости осада той самой «двери в мир», которую прорубила для племени нашего Великая Сибирская дорога. Россия отбивается от оглушительных ударов самой многочисленной в свете желтой расы, в лице самого передового и самого воинственного из ее народов. Наши за окопами изнемогают от непосильной, прямо титанической борьбы. Среди груды наваленных друг на друга человеческих и лошадиных трупов, в раскаленном маньчжурском зное, наши истомленные, засыпающие у орудий от смертельной усталости солдаты и офицеры медленно, капля по капле отдают драгоценную кровь свою за жизнь России. Всякому мученичеству бывает конец. Отстоит ли он чудным мужеством знамя нашего народа или падет под обвалом вражеским, Порт-Артур во всяком случае войдет в историю нашу как факт громадный и, может быть, фатальный. А Ляоян? А наш бедный флот на Востоке?

В лихорадке страшных событий все «нормальные функции» страны должны быть, конечно, повышенными. Даже будничная работа невольно приобретает государственный характер, сознается как элемент победы или поражения в той вечной борьбе, которую народ ведет за свое право жизни, Будничный труд, совсем даже маленькие, скромные способности, но сумма их спасает страну. Был момент, когда утомленный Рим заснул, и чуть не был зарезан подкравшимися врагами. Спали орлы, но не спали гуси. Они вовремя проснулись, загоготали, разбудили спящих, и великое государство было спасено. Может быть, это сказка, может быть, факт глубокого значения. Да, даже такая мелочь, как крик гусей, в цепи событий может сыграть иногда роль огромную. Как необходимо, чтобы все звенья великой цепи были налицо – и малые, и большие! О, как важно, чтобы хоть кто-нибудь бодрствовал, подавал голос! Не удивляйтесь, если во время войны и скромные голоса звучат серьезно, не удивляйтесь тревоге, которая слышится в газетных статьях, в докладах, прениях, общественных спорах. Но как же не быть тревоге? Народу нашему объявлена жестокая, беспощадная война. За спиной неприятеля, вооруженного с головы до ног, стоят другие враги, еще более могучие. Как не быть тревоге. Государственный корабль вступил в полосу ураганов и подводных скал. Если на военном корабле по сигналу «Дробь-тревога!» все мгновенно бросаются на свои, заранее намеченные места, то и на корабле государственном в такие, как теперь, тяжкие времена не все ли должны стремиться занять каждый свой пост? Не от всех ли требуется внимание, во сто раз повышенное, и готовность исполнить долг свой?

Война вскрыла тысячи опасностей, незаметно слагавшихся до войны. Война обнаружила то, к чему приучил нас слишком долгий, слишком обеспеченный мир: обман нашей неприступности. Оказалось, что мы вовсе не так безопасны, как воображали. Оказалось, те жестокие условия, среди которых нашим предкам приходилось отстаивать бытие России, вовсе не исчезли. Враги явились не только на Западе, но и на древнем поработителе нашем – монгольском Востоке… Долгий мир вообще дает неоценимые блага, но, понижая тревогу за свое государство, он разучивает народ гражданственности. Долгий мир – забвение опасностей, а забвение их вводит народ в забытье, в потерю государственного сознания. Слишком мирным народам, как Китаю, уже не жаль ни своего исторического единства, ни территории, ни веры, ни языка: приходи кто хочет и владей ими. Раньше, чем дойти до подобного государственного омертвения, в такой стране падают социальные инстинкты, исчезает чувство долга. Взятые из общества слуги его теряют служебную совесть; на государственную свою роль они смотрят как на личное предприятие, из которого следует извлечь как можно более выгод. Понятие «отечества», волновавшее предков до глубин сердца самыми священными волнениями, у их остывшего потомства не вызывает и тени чувства. Таков, по многим отзывам, дух китайской массы.

Я не говорю, что у нас, в русском обществе, погас патриотизм; но, мне кажется, он у нас опасно понижен, особенно в мирное время. Нужен был гром войны, чтобы разбудить наше сознание. Нужен призрак гибели, чтобы шевельнулась острая жалость к родной, столь многими презираемой и почти забытой матери России… Не очевидно ли теперь, что государственное бытие надо отстаивать не на одних полях маньчжурских, но и в ста миллионах точек страны, на каждом посту, как бы он ни был незаметен и далек от боя?..

Побольше свежих людей

Съезд попечителей еще раз выдвигает вопрос о мучительно расстроенной, лежащей в развалинах учебной нашей системе. Я не знаю, время ли теперь для большой учебной реформы. Уж если мы не удосужились решить в четверть века мира великие внутренние вопросы, если все решения дотянули до войны, то мало шансов на сколько-нибудь крупную ближайшую работу. Но есть нечто, что могло бы быть предпринято теперь же, не только в учебном ведомстве, но и во всех областях внутреннего быта. Это нечто – тот же будничный труд, но утроенный, учетверенный, это живая энергия, сосредоточенная на бесспорном и вечном, это – начало строгости, проведенное сверху донизу. Очень многие, может быть, все наши учреждения нуждаются в крупных реформах, но еще более все они нуждаются в новых людях, деятельных и просвещенных. Вот чего преимущественно недостает всем ведомствам: импульса, того бродильного фермента, который заставил бы работать весело и неутомимо.

Реформа школы, как постройка светлого, просторного здания: конечно, она нужна, но напрасно было бы думать, что нельзя учиться иначе, как в светлом и просторном здании. Когда загорелся в средневековом обществе гений пытливости, то именно в самых мрачных и жалких школах нашлось достаточно пищи для самой тонкой образованности. Из темных каменных чуланов и чердаков выходили великие возбудители нынешнего просвещения, философы, поэты, математики, живописцы. Той непостижимой гибкости и упорства мысли, как тогда, той несравненной свежести воображения, увы, уже не видят в своих роскошных стенах современные университеты. Когда за границей вам показывают жилища великих людей – Данте, Микеланджело, Шиллера, Гете, – их рабочие столы и лампы, поражаешься их скудости и нищете. Но еще более скудной была их умственная обстановка. Схоластика тогдашней школы давила тяжелее каменных сводов и давала света меньше готических окон с железными решетками. И все-таки мысль народная, оплодотворенная невидимыми семенами, поднималась тогда буйно и пускала ростки в солнечный простор. Несчастье современной школы не столько в ее устаревшем стиле, сколько в отсутствии в ней жизни. Нет одушевленных учителей и одушевленных учеников, или их печально мало. Тайна учебного вдохновения как будто потеряна, та тайна очарованности знанием, которая заставляла мальчика Ломоносова делить свои средства пополам: «Денежку на книги, полушку на квас и полушку на хлеб». А знание тогда было, конечно, ничуть не выше нынешнего, напротив. Тогдашнее знание сплеталось из суеверий и самых нелепых сказок, и тем не менее оно увлекало, заставляло многих просиживать после рабочего дня целые ночи за коптящей лампой. Вы скажете, не все ученики были очарованы наукой и тогда: на единицы гениальных юношей и тогда приходились тысячи посредственностей, которые, как и теперь, ненавидели свою школу. Это едва ли так. Собственно ненависть к школе возможна только теперь, в век обязательного обучения. Прежде шли к знанию с охотой, школа не была повинностью или тяжелой модой, к ней приливала самая свежая и чистая волна молодежи. Не у всех были таланты, но почти у всех было благоговение к знанию, религиозный трепет перед ним. Я не думаю, чтобы эпоха европейского Возрождения могла когда-нибудь повториться. Как молодость, она одна в жизни каждой расы. Раз образованность сделалась общественной повинностью, совершенно неизбежна потеря радости в ней. Никакими мерами нельзя поднять умственной силы, раз ее нет у большинства. Но есть искусство почти каждую повинность делать легкой, почти желанной. Помимо знания, привлекательного только для избранных, школа в руках учителя-артиста обладает множеством средств заставить учиться. Школа – маленький клуб, где ребенок встречает то, что ему необходимо как воздух: общество равных. В школе завязывается первая, самая чистая дружба. В школе встречаются те взрослые, которым не скучно отвечать на всевозможные вопросы. Школа идет навстречу всякой любознательности, а последняя есть страсть у каждого, не слишком тупого ученика. Умелая культура этой страсти и составляет предмет педагогики. Насыщать, не пресыщая, удовлетворять умственный голод, не понижая аппетита, – искусство трудное; эта прикладная психология у нас зачаточная. Во всем свете школа переживает кризис, всюду с тяжкими усилиями вырабатываются новые формы и кое-где достигнуты блистательные результаты. Недавно мне говорили о мальчике, которого пришлось взять из целого ряда гимназий и других школ по его неискоренимой лени и отвращению к науке. Отец, человек богатый, догадался отвезти сына в Германию, в одну из известных школ. И мальчик воскрес, преобразился, его узнать нельзя. Прежде его трудно было выпроводить в гимназию, теперь он рвется туда, не опаздывает ни на минуту. Значит, метода школы не пустое слово. Значит, есть возможность повернуть науку какою-то неожиданною, увлекательною стороной. Может быть, это очень трудно, но, может быть, и крайне легко. Раз метод найден, им пользуются, как машиной. Педагогика есть своего рода политика, и к ней применима аналогия государственного опыта. Казалось бы, легко ли для государства каждый год собрать два миллиарда податей, но финансовая политика имеет для этого известный, в общем нехитрый способ. Учебная система не проиграла бы, если бы воспользовалась идеей, например, косвенного обложения. Теперь внимание ученика берется в самой тяжелой для него форме, как принудительный налог. Хочешь, не хочешь, внеси в свою память такие-то и такие-то голые факты. При бесконечном разнообразии последних это работа слишком тяжелая, иногда прямо непосильная для большинства. Но если бы те же знания прилагались, как косвенные налоги, к предметам детского потребления, к их удовольствиям и забавам, они незаметно проскальзывали бы в детскую память и укреплялись там. Зародыш подобного метода заключается в педагогических играх и особенно в детской популярной литературе. Какое множество образованных людей до старости благодарны Жюлю Верну, Майн Риду, Куперу, Вальтеру Скотту, Эберсу, Фогту, Тиндалю, Гексли и пр. за их увлекательные рассказы. О, если бы школа сумела дать хоть частичку той благородной «радости познания», какую дают названные фантазеры самым тупым из школяров. В этой радости – ключ к истинной педагогике, и кто знает, может быть, тут именно скрыт секрет широкого образования масс. Дайте грамотному народу хотя бы названных авторов, и народ сделается интеллигенцией. Пусть учебная реформа не закончена, но что мешает гг. попечителям и педагогам поработать хоть над этою, внепрограммною неофициальною стороною школы? Сделайте знание приятным, и оно всосется в народ, как молоко матери, как воздух.

«Всего приятнее для учеников, – скажете вы, – когда нет учителя». Да, такова ужасная действительность. Сознавая это, многие педагоги из страха перед разнузданными учениками, из собственной лени и отвращения к науке кончают тем, что почти бросают занятия. Кое-что задавая, кое-как спрашивая, они ставят хорошие баллы и переводят из класса в класс прямо поразительных невежд. Нынче, при отмене экзаменов, это облегчено донельзя. Большинство учеников довольны такими учителями, но не скрывают безотчетного к ним презрения. Нужно, чтобы мальчик был совсем бездарен, чтобы хоть в глубине души не чувствовать, какая страшная потеря – погубленная праздно молодость, годы невозвратные по их свежести. Попечители должны всеми мерами бороться с этим опасным злом школы. Педагоги слабые, ленивые, тупые, бессовестные должны быть изгнаны без всякой пощады. Храм должен быть очищен от торгашей. Для высокой роли учителя общество должно выслать не наемников, а людей долга. Пока реформа сложится, дайте хороших учителей, и школа быстро сделается неузнаваемой. Хорошие учителя пригодились бы для всякой реформы. Последите, чтобы учителя действительно работали, и тотчас исчезнет чума всякой школы – ученическая скука, и трудоспособность учеников неслыханно поднимется. У нас не работают потому, что скучно, скучно же потому, что не работают. Этот circulus vitiosus должен быть наконец разрушен. Распахните двери школы, впустите волну свежих сил, дайте им немножко свободы. Великое дело – свежий человек. От него дышит озоном, и, как плесень, в его присутствии глохнет рутина. Если же мы, прокучивающие сотни миллионов в год, будем жалеть, например, приличного содержания для учителей, если мы будем набирать «числом поболее, ценою подешевле», если мы из кумовства будем беречь лентяев и бездарностей и проталкивать их на высшие места, само собою, никакая реформа не поможет делу. Мерзость запустения окончательно водворится на снятом месте. Насколько человек деятельный и умный вносит с собою атмосферу света, настолько неисчислимы бедствия от людей бездарных, пробравшихся на посты вождей. Учителя – естественные вожди молодого поколения, вступающего в жизнь, и какое предательство, если тут, на пороге жизни, молодежь обучается праздности и измене долгу!..

Школа как крепость нации

После армии и флота или прежде их – затрудняюсь это решить, – но образование народное стоит в самом центре народной обороны. Это нужно крепко усвоить себе и твердо помнить. Четверть века назад, после несчастной войны 1870 года, постоянно твердили фразу: «Францию разбил немецкий школьный учитель». Наш школьный учитель не умел разбить как следует и Турции, и тогда всем стало до ясности очевидным, что нам нельзя долее медлить с народным просвещением. Гибельная отсталость наша слишком уж бросалась в глаза. Но прошло еще четверть века, и то же горькое сознание повторяется и теперь. Не Япония бьет нас: нас бьют сто десять тысяч ее деревенских учителей (против наших 50 тысяч), ее тысячи газет и журналов, которые ведь тоже школы, ее превосходно налаженные высшие училища и колледжи, а главное – ее вдруг проснувшийся народный дух, жаждущий и ненасытный. Война войной: из всех сил будем биться, чтобы оттолкнуть занесенный над нами нож. Но нужно отдать врагу нашему справедливость: не только физическая за ним (едва одолимая) сила, но очевидно есть и сила моральная… «Какая, – воскликните вы, – моральная сила?!» Просто воспользовались нашей оплошностью и на наши же средства завели себе флот и пушки. Если бы не китайская контрибуция, которую под нашей гарантией французы выдали Японии, не было бы ни флота у нее, ни осадных пушек. А без них не было бы и войны этой. На это замечу: китайскую контрибуцию надо было уметь взять, как и наше поручительство, и все это далось не даром. Пусть успехи Японии, как и все успехи на свете, основаны на оплошности соседей, но что же нибудь значит и уменье воспользоваться оплошностью. В японской политике много жадности, злобы, зависти, пустой гордости, и в общем это нравственно дрянная политика всех стран-завоевателей. Но ей нельзя отказать в чрезвычайном искусстве, в сосредоточенной разумности и феноменальной воле. Конечно, эта политика – голый эгоизм, но он поддержан не глупостью и не слабостью души, а противоположными качествами. Не будем следовать злобе нашего врага, но заимствовать от него немножко силы духа народного, героического одушевления, нам не мешало бы.

Недавно по газетам прошло описание японской учащейся молодежи. Круглые бедняки приезжают в Сан-Франциско и ищут хоть какой-нибудь работы: поступают разносчиками газет, прачками, судомойками, лакеями, конюхами, лишь бы у них ночь была свободна. Соглашаются на какое угодно жалованье, согласны служить за хлеб и угол. После трудового дня усаживаются где-нибудь под лестницей в каморке и зубрят учебники. Через два-три года они сдают экзамен и ищут таких занятий, чтобы можно было ходить в колледж или университет. Через четыре, пять, шесть лет они оканчивают высшее образование и возвращаются на родину. Там делаются учителями, профессорами, редакторами газет, общественными деятелями. Оцените это многолетнее подвижничество, это жадное нахватыванье знаний, это бешеное стремление «догнать Европу». Как ни смотреть на цивилизацию Запада, очевидно, в ней кроется страшная возбудительная сила. Народы-мумии, народы-трупы в прикосновении с электричеством этой цивилизации, гальванизируются и оживают. Не одна Япония. Пример такого же чудесного воскресения дают некоторые части Индии и Индокитая, и, может быть, следующее поколение увидит проснувшимися Турцию, Аравию и Китай. Вы скажете, нам нечего брать у Запада, мы уже двести лет как к нему примкнули. Да, но тем не менее именно в последнее столетие мы снова от него отошли, и в степени невероятной. Иностранцы никогда не думали о России иначе, как о варварской стране, но теперь, попадая к нам, они прямо поражены контрастом. Сеть железных дорог и редкие точки на них, города, совсем Европа, но тотчас в обе стороны начинается семнадцатый век: глубокое невежество, первобытная нищета. Цивилизация Запада как будто переживает в России участь тех погибших цивилизаций, которые не раз проникали сюда со времен глубокой древности и бесследно гасли. Греки, византийцы, арабы, китайцы, готы не могли осилить обширнейшей в свете равнины, безбрежной, тонущей в тундрах и песках. Цивилизация Запада теперь рвется к нам железными путями, потоками иностранного золота и книжных знаний. Она одерживает победы, но слишком медленно и неверно. Местами уже завоеванные позиции приходится бросать: глохнут огромные иностранные заводы, рассчитанные на широкое потребление, гибнут колоссальные капиталы, вянут великие учения на нашей почве, хиреют школы и некогда заимствованные превосходные учреждения дичают, как культурный овощ, высаженный в поле. Страна захолустная еще во времена Горация, страна деревень (rus – Русь – по остроумной догадке Пушкина), – Русь с неимоверным упорством отстаивает докультурные свои особенности. Прежде, в Средние века, это уже представляло серьезную опасность, теперь же в век окончательного раздела земного шара захолустье означает прямо политическую смерть.

Я вовсе не думаю, что школа – панацея всех наших бед и зол. Особенно я не думаю этого о народной школе. Бесчисленные школы имеются в Корее и Бухаре, и простой народ в этих странах, как и Китае, почти поголовно грамотен. Плохая школа и глупая литература, пожалуй, составляют худшее из невежеств. Просвещает народ не какое-нибудь, а только высшее и притом общечеловеческое просвещение. Оно только начинается в хорошо поставленных деревенских школах, действительные же очаги его – гимназии, университеты, библиотеки, журналы, если пытливый дух нации в них не связан. Школа – даже высшая – давно перестала быть единственным просветителем. Мастерская, лавка товаров, газетный листок, книга, наконец постоянная перемена места и небывалый прежде обмен идей – все это просвещает иной раз не меньше школы. Школа неподвижная вроде еврейской и магометанской обыкновенно не светит, а заслоняет свет. Но европейская школа, постоянно совершенствующаяся, свободная, остается все же самым центральным двигателем цивилизации. Не все имеют счастье родиться в высококультурной семье, и для подавляющего народного большинства именно школа дает второе рождение, то высшее развитие, при котором лишь возможна полнота сознания. О, как нуждается страна наша в полноте сознания! Те триста тысяч школ, которые нам нужны (и которых нет), составляют опорные пункты для необходимой великой мобилизации русского духа. Тысячи средних школ и десятки высших – форты и бастионы той невидимой твердыни народной, которая называется цивилизацией.

Что прежде всего

Я не знаю, о чем беседуют генерал-губернаторы нашего просвещения; вероятно, это частные, домашние вопросы их ведомства. Мне хотелось лишний раз напомнить о государственной роли школы. Эта роль не в том, чтобы фабриковать то или иное миросозерцание, непременно либеральное или консервативное. Школа государственная должна стоять выше партий, как выше их должно стоять государство. Школа – орган не какой-нибудь исключительной доктрины: в ней она вырождается в схоластику, в китайскую мудрость, в талмуд. Школа должна быть органом общечеловеческой цивилизации, и тогда только она будет разумом своего народа. Давайте фактов, бесспорных фактов, давайте побольше достоверного материала: свежий народный ум сам в нем разберется. Нужно отличное знание истории, географии, математики, литературы, нужно широкое знакомство с природой: лишь в прикосновении с ней европейский человек, как древний титан, почерпнул свои безмерные силы. Главное – необходимо, чтобы знания давались отчетливые и прочные. Нужно спешить с этим. Нужно наконец просвещать народ не на словах только, а на деле. Мне кажется, бесконечные речи об учебной реформе только тормозят просвещение. Лет 30–40 назад была очень недурная система: ее бы выполнять как следует, между тем ее сломали. Воздвигнутое громоздкое здание снова сломали, а наскоро сколоченное «временное помещение» того гляди и само рухнет. Под бессилием что-нибудь создать обыкновенно кроется равнодушие. Если бы, как при Петре Великом, у нас обнаружилась страстная жажда знаний, она нашла бы себе тысячи удовлетворений. Система сложилась бы органически, если бы явилась жизнь, требующая системы.

Народ наш доживает средние века свои. Для масс народных земля стоит еще неподвижно в центре мира, и он еще населен демонами. Но первобытному сознанию приходит конец. Что глубокий сон народный не дает настоящего счастья, что ночь нашей истории полна кошмаров, это слишком очевидно. Что есть высшее блаженство пробуждения, что научное миросозерцание дает торжество духа, и что мы не имеем права лишать свой народ участия в этом торжестве, – это бесспорно. Но вот еще трагический аргумент: просвещение становится оружием, условием жизни или смерти. Цивилизация не только прекрасная мечта, не только высшая свобода и радость духа, не только, наконец, комфорт и хлеб, цивилизация – это щит и меч, и горе народам, опоздавшим облечься в эту силу!

Попечители нашего просвещения побеседуют и разъедутся. Их двенадцать – число апостолов, вестников света. Они могут вернуться в свои уделы спокойными и холодными, чтобы стать у раз заведенной машины. Но кроме спокойствия, вот кому от всего сердца хочется пожелать еще и тревоги, и страстных задач, и юношеской свежести, и апостольского огня. Какой это подвиг – просвещение – и какая необходимость…

Что Бог сочетал?

Победа необходима России не только как отпор разбойнику, напавшему из-за угла, не только как возможность не задохнуться от позора, но и вообще как восстановление нашей веры в способность жить. За последнюю четверть века Россией овладевает странная апатия. Неуменье справиться с бесчисленными внутренними задачами переходит в какую-то безнадежность. Над страною повисла густая сеть «вопросов», затянувшихся в мертвые узлы. Нигде в свете нет такого обилия «поднятых» и нерешенных дел, как у нас. В Китае их нет потому, что там их не поднимают. На Западе их почти нет потому, что их решают тотчас, как они возникли. Чтобы решать вообще, прежде всего нужна решимость, бюрократия же по самой природе страдает недостатком этого качества. На Западе граждане знают, чего хотят, каждое хотение кажется истиной, и закон вводится обыкновенно с быстротой и полнотой ясно сознанной потребности. Там же, где о желании граждан не спрашивают, гг. чиновники в вечной нерешительности. Нужен новый закон или не нужен, кто его знает. Как остановиться на чем-нибудь, если тебе, в сущности, все равно? Незаинтересованность дает хорошее качество – беспристрастие – и очень скверное качество – равнодушие, условие, гибельное для творческой работы. Равнодушным людям кажется всего лучше ничего не трогать, их идеал – «неделание». Но так как полный застой компрометировал бы «20-е число», то в виде приближения к идеалу берется возможно крохотное отступление от рутины. Вместо реформы дается полуреформа, вместо полного закона – дифференциальная дробь его в виде отмены примечания такого-то к пункту такому-то параграфа такого-то, статьи такой-то. Для достижения столь трудно уловимого результата наши комиссии заседают иной раз десятки лет, а иногда прямо-таки исчезают, не оставляя никаких следов, даже архивных. Там, где решению недостает естественного импульса – воли, нерешительность делается исторической чертой. Знаменитые «временные правила» действуют десятки лет, циркуляр вытесняет закон, и самый закон в окончательной форме бывает до того недостаточен, что на другой день по его обнародованию заговаривают о новой реформе…

Давно ли объявлен закон 28 мая (отмена вечного безбрачия для разведенных), как со всех сторон раздаются жалобы и попреки. Запрет безбрачия отменили, но оставили епитимию от 2 до 7 лет, и эта «парфянская стрела» в состоянии убить все благодеяние брачной реформы. Часть публики требует отмены этой неискренней и ненужной меры; другая часть стоит не только за нее, но и горячо осуждает ту маленькую долю свободы, которую дает новый закон. Известный богослов А.А. Киреев до такой степени против развода, что серьезно предлагает ввести в России гражданский брак. Лучше, по его мнению, совсем устранить церковь от участия в новых формах брака, лучше предоставить их всецело гражданскому закону, чем «призывать церковь прикрыть своим авторитетом всякие нечистые дела».

Я позволю себе остановиться на мнениях А.А. Киреева как на примере, до чего нерешительность нашего законодательства сковывает даже ясные умы. Из поколения в поколение мы воспитаны в государственном страхе пред новизной и склонны безотчетно держаться древних, хотя бы совершенно омертвевших форм.

По мнению г. Киреева, разрешив разведенному, виновному в прелюбодеянии супругу вступить в новый брак, «церковные власти решились отказаться от указаний Самого Спасителя» (курсив автора). Закон 28 мая наш автор называет «прискорбным делом», «вынужденною, тяжелою уступкой миру», компромиссом, позволяющим «укрывать нехорошие дела мира святою ризою церкви». «Древние заветы нарушены», – говорит наш автор. «Христос вообще не допускал развода» (курсив автора), и этим будто бы «полагается предел всяким толкам о браке разведенных лиц». Таким образом наша церковь, согласившаяся на новый закон, обвиняется почтенным публицистом ни более, ни менее как в отказе от вечных заветов Самого Христа!

А.А. Киреев не только светский богослов, но и заслуженный генерал и писатель в высшей степени достойного тона. С его мнениями считаются, их обойти нельзя. Раз он обвиняет церковные власти в своего рода отречении от Христа, вопрос заслуживает рассмотрения. Я лично мало интересуюсь богословием и не думаю, чтобы церковь нуждалась в моей защите. Не отстаивая ничьих мнений, кроме своих, я позволю себе сказать следующее. Совершенно согласен с тем, что гражданский брак разрешил бы великое множество нелепых и постыдных мытарств, опутавших человеческое право брака. Я согласен, что авторитет церкви страшно выиграл бы, отойдя от области, ему несвойственной, но я решительно протестую против главного аргумента г. Киреева: против его утверждения, будто «Христос вообще не допускал развода». Евангелие нам всем доступно, и именно те тексты, на которые ссылается почтенный богослов, мне кажется, безусловно его опровергают.

«Вот, – говорит г. Киреев, – тексты, на основании которых вообще запрещался и запрещается развод: ап. Матф. XIX, стр. 6: „Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает“. Марка, X, стр. 9: „Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает“. Ясность текстов, – прибавляет г. Киреев, – не допускает ни малейших сомнений и колебаний. Общее правило, не допускавшее развода, основывалось на текстах: ап. Марка, X, стр. 1–12: „Кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее. Если жена разведется с мужем и выйдет за другого – прелюбодействует“. У ап. Луки (XVI, стр. 18) то же самое: „Всякий, разводящийся с женою своею и женящийся на другой, – прелюбодействует. Всякий, женящийся на разведенной с мужем, – прелюбодействует“. Вот, – говорит г. Киреев, – собственные слова Спасителя, они яснее дня. В них запрещается вообще брак разведенных… Вот, стало быть, как на это дело смотрел Спаситель. Вот Его заветы».

Мне кажется, что Спаситель вовсе не так смотрел на это дело, и заветы Его вовсе не те. Г. Киреев взял не полные тексты Христовых слов и взял их без связи с эпизодами, в которых они включены. Получается страшная, прямо диаметральная разница с тем смыслом, который вытекает из более полного текста и общей связи. Всего полнее учение Христа о браке приведено у ап. Матфея; у Марка оно сокращено, у Луки – всего один стих, видимо, совершенно случайно попавший между другими, без всякой с ними связи. Возьмем же полное учение Христа о браке – оно не так длинно.

Первоисточник

«И приступили к Нему фарисеи и, искушая Его, говорили Ему: по всякой ли причине позволительно человеку разводиться с женою своею?»

Обратите внимание: спрашивают не о том, допустим развод или нет. Он был дозволен Моисеем, и законною причиною считалось, просто если жена перестала нравиться. Казуисты еврейские «искушали» Христа, ловили Его на противоречии Моисею. Христос, как бы презирая слабые хитросплетения книжников, сразу указал вечный и единственный случай, когда брак нерасторжим:

«Он сказал им в ответ: не читали ли вы, что Сотворивший в начале мужчину и женщину сотворил их? (Быт., I. 27) И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью (Быт., II, 24), так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человека да не разлучает».

Сказать, что развод допустим «по всякой причине», значило бы уничтожить брак, вернуть его к условиям животной жизни. Сказать, что развод недопустим вовсе, значило бы отменить закон Моисея, а Христос пришел «не нарушить закон, а исполнить». Христос пробовал возвратить сознание книжников к первозданному условию брака. Истинный брак – это когда муж до такой степени мужчина в отношении жены, а жена до такой степени женщина в отношении мужа, что напоминают сотворенных Богом первых людей. Необходимое условие, чтобы влечение между супругами было бы до того сильно, чтобы превозмогало все другие, самые глубокие связи родства, и чтобы муж прилепился к жене до слияния с нею в одну плоть. «Так что они не двое, а уже одна плоть», как бы подчеркивает Христос этот первый и единственный признак нерасторжимого брака. Что это влечение – не каприз и не аксессуар брака, а его таинство, Христос утвердил словами: «Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Только в том случае брак есть сочетание Божие, когда два становятся одною плотью, т. е. действительно жить один без другого не могут. Всякое другое сочетание, где этого единственного вечного требования нет, не будет божеское. Если божеское нельзя нарушить, то небожеское, может быть, нельзя не нарушить. Поясню примерами. Если где-нибудь на необитаемом острове или в человеческом обществе встречаются мужчина и женщина и сразу узнают друг в друге нечто без меры драгоценное, милое, родное, как будто потерянное когда-то в вечности и вдруг найденное, если друг в друге они видят полный несказанной прелести образ человеческий, сквозь который точно светит само божество, если вся радость, вся красота, вся правда жизни в том, чтобы быть вместе и не разлучаться и завивать гнездо родных деток, если все это искренно и непритворно, то неужели не ясно, что это сам Бог сочетал мужчину и женщину, и таинство брака налицо? Неужели не ясно, что разлучить таких любящих был бы тяжкий грех? А и в древности, и в наше время правом разлучения любящих обладали отцы в отношении детей, господа в отношении рабов и пр. Вот против этих нечестивых покушений развязать то, что связал Бог, гремит Христов завет: «Что Бог сочетал, человек да не разлучает».

Но возьмем другой случай. Богатый старец венчается по всем правилам обряда с невинною девушкой, которой внушает страх и отвращение. Скажите, разве этого не бывает?! От аналоя они идут на брачное ложе, и она, как зверек в лапах хищного зверя, переживает самые черные, самые проклятые минуты жизни. Скажите по совести, Бог ли сочетал их? Не кощунство ли даже пробовать освящать такой брак, и вообще можно ли его какими бы то ни было пышными церемониями освятить? Поганое остается поганым, жертва остается жертвой, и на десятый год брака, как в первый день, ясно, что никакой «одной плоти» нет, что он для нее не мужчина, она ему не женщина. Даже если бы дети пошли: дети возможны ведь и от разбойничьего насилия в лесу, но такое насилие не брак же, не божеское сочетание. Вникните в слова Христа. Он считает нерасторжимым не всякий половой союз, а лишь благодатный, отвечающий замыслу Творца, сочетанный Богом. И такой союз «человек да не разлучает». Но союзы человеческие без этого единственного, Христом указанного условия – любви искренней – они расторжимы по самой природе, как расторжима гнилая ветошь, как расторжимо все, что не имеет действительной связи.

А.А. Киреев ссылается на сокращенный текст ап. Марка: «Кто женится на разведенной – прелюбодействует». Но в более полном тексте ап. Марка сказано: «Кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует». Подобно тому, как Христом указано единственное условие, когда брак нерасторжим – любовь. – Им же указано единственное условие, когда брак расторжим, – это прелюбодеяние. Г. Киреев вышучивает буквальное понимание этого текста, называет его «премией за прелюбодеяние»; на самом деле слова Христа здесь столь же непреложны, как и в первом случае. В самом деле: раз есть любовь – налицо истинный боговенчанный брак. Но раз является прелюбодеяние с той или другой стороны, стало быть, нет любви, и брак тем самым уже расторгнут. Изменяющие друг другу супруги могут сожительствовать, но это будет уже не истинный, не благословенный брак, а та гнилая ветошь, что сегодня держится, завтра рвется. Чтобы не обманывать Бога, людей и себя, лучше же открыто развестись, и Христос разрешает это. Нельзя в каком-либо ином смысле толковать стих 9 гл. XIX Мф. В нем прибавлено: «Женившийся на разведенной прелюбодействует». Как продолжение предыдущего, не отделенное даже точкой, эта фраза подчиняется общему смыслу стиха. Само собою подразумевается: «Разведенной не за прелюбодеяние». Если женщина искренно любила мужа и отпущена им, значит она продолжает любить его именно и брак с каждым другим был бы без любви, без божеского сочетания, т. е. был бы прелюбодеянием.

Крепостное право в браке

Ко времени Христа закон Моисеев обветшал. Многое в этом законе было дано уже обветшавшим людям «по жестокосердию» их. В окаменевших скрижалях Закона бедное сознание книжников было замуровано, как в темнице. Намерения Творца, казавшиеся ясными во времена первозданные, забылись, их заслонили намерения человеческие, мечтательные и шаткие. Христос пришел для того, чтобы восстановить в сознания людей вечные планы жизни. В применении к браку эти планы не в том, чтобы был выполнен тот или другой обряд, а в том, чтобы была любовь, то «произволение благое и непринужденное и крепкая мысль», на чем настаивает церковь в чине венчания. Это произволение необходимо не только на один момент, когда спрашивает священник, но на всем течении брачного процесса, до самой смерти супругов. Исчезает это «произволение непринужденное» – исчезает и брак. Г. Киреев и школа, к которой он принадлежит, напирают на текст: «Что Бог сочетал, то человек да не разлучает». На это следовало бы напирать и противоположной школе. Счастливых браков, как известно, страшно мало. Большинство – браки несчастные, фальшивые, корыстные, грязные, предательские, лицемерные. Какое мы имеем право предполагать, что «Бог сочетал» все эти скверные браки? Не кощунство ли думать, что Бог участвует в устройстве западни, в которой часто две души бьются в безвыходной тесноте, измучиваясь до преступления, до самоубийства? Если же скверный брак не Божье дело, то грех ли разрушить его? Развод бесконечно нравственнее каждого из браков, в котором он дается, ибо прекратить позор и ложь всегда нравственнее, чем продолжать их.

«Но как же быть с „таинством“ брака? – спросят читатели. – Можно ли нарушить таинство?»

Я думаю, если таинство в самом деле было совершенно, то его нельзя нарушить никакими силами. Как мы не можем нарушить закона тяготения, так и всякой воли Божией, раз она действительно в данном случае существует. Любовь, пока она любовь, «сильнее смерти». Паоло и Франческа, Ромео и Джульетта неотделимы и после их смерти. Если же таинство нарушено, следовательно, его не было. По учению самой церкви, таинство брака, как и всякое другое, вовсе не во власти человека. Это благодать свыше, которая по молитве может быть дана, но может и не быть дана. Для того, чтобы совершилось восстановление падшей природы – сущность таинства, – нужно, чтобы молящийся был достоин этого. «Ядый и пиай недостойне в суд себе яст и пиет». Как главное из таинств – причащение может быть «в суд», так и брак. Все это огромное количество неудачных, больных, истерзанных супружеств не есть ли именно суд и казнь за недостоинство брачных связей, за отсутствие в них таинства? Если видимо всем и каждому и самим супругам до смертельной уверенности, что нет благодати в данном браке, что нет сочетания божественного, то не нечестие ли вызывать такой брак таинством? Мне кажется, святое слово нужно поберечь для лучшего употребления.

То крепостное право, в какое обратилось у нас брачное сожительство, опирается на древнеязыческие обычаи, на «жестокосердие» людей, на рутину, на что угодно, только не на слова Христа. Кроме ясного смысла самых слов они подтверждаются общим духом Христовым, основным началом Евангелия. «Дух Господень на мне, ибо Он помазал Меня благовествовать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым – прозрение, отпустить измученных на свободу»… Не какими другими, а именно этими словами Исаии Христос начинает Свою проповедь. Одряхлевшая цивилизация богата всякими видами рабства, но редко в какой области томится столько «пленных», «слепых», «измученных», как в области брака. Неужели наш Освободитель обошел этот обширный мир страдания, неужели Он только здесь наложил еще лишние цепи? Слово, сошедшее свыше, было «закон свободы». Кроме единственного случая – насильственного развода любящих, – всякий иной развод не только не противоречит христианству, но вытекает из его глубокой сущности, из освобождения души человеческой от всякой лжи. «Вы куплены дорогою ценою, – не делайтесь рабами человеков». Созданные свободными дети Вечного сами связали себя рабскими отношениями, сами лишили друг друга царственных прав, лишили счастья искренних и честных связей, и отсюда все зло, какое есть в мире. Безусловно, все зло от унижения державных прав человека, его божественного достоинства как человека. Учение Христа было благою вестью, что все свободны, что единственною связью между людьми должна служить любовь, т. е. по существу своему отрицание рабства. Учение Христа и в этом нежном, таинственном процессе – отношениях брачных – устанавливает любовь как свободу. Что действительно Бог сочетал, то человек да не разлучает, ибо это разлучение было бы самым жестоким попранием свободы любящих. Но если явилось прелюбодеяние – брака нет, как нет верности, где налицо измена. Самое «прелюбодеяние» Христос понимает не как физическую только измену, а как психическую: «Глядящий на женщину с вожделением уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». Стало быть, развод допустим даже без тех грубых условий, которые требуются нашими консисториями. Раз супруги охладели друг к другу, прелюбодеяние душ уже совершилось, ибо невозможно, чтобы охлаждение не сопровождалось мечтой о лучшем счастье, о новых более радостных соединениях. Если все это есть налицо, есть законное, признанное Христом условие для развода. Христос есть Путь, Истина и Жизнь, и малейшая примесь неискренности, лжи, принуждения, рабства не отвечают вечной правде, которую Он принес.

Развод и разврат

Иные простодушные господа почти не отличают этих двух понятий. Раз развод, значит разврат, коротко и просто. Но ведь это глубокое и прямо нелепое смешение вещей. Развод не разврат, а именно спасение от разврата: бегство из условий гнусных и в корне своем противоестественных. Если является плен, то единственное святое, чем может жить душа, – это освобождение. Надо же хоть сколько-нибудь уважать жизнь. Неужели не ясно, что брак без любви безнравственен, неужели не ясно, что из всех форм насилия это самая смрадная? Заставляйте, сколько хотите, называться нелюбящих супругов мужем и женой, это будет вопиющей ложью, и в интересах ли церкви брать эту ложь «под свою святую ризу»? Вместе с церковью я отстаиваю свободу любви богосочетанной, естественной, как сама природа. «Где Дух Господень, там свобода», и это недостаточно признавать на бумаге, это нужно проводить в самые родники жизни. То, что нам дано для бережения, – жизнь – замирает в самых разнообразных видах рабства. Как для зрения и слуха нужна полная свобода от преград, так и для высших сил – для мысли и любви, этих херувимов нашего внутреннего неба, – необходимость – небесный простор, бестрепетное стояние пред лицом Вечности. Только тогда жизнь человеческая приобретает богоподобный облик, когда самое высокое и святое в ней не стеснено. Любовь как жизнь должна быть свободна.

Так неужели полная свобода для развода? Сегодня повенчался на одной, завтра на другой и т. д. Неужели церковь должна благословлять эту chaine chinoise, в которую обращается наша перемена брачных отношений?

В особом труде своем по этому вопросу («О любви») я высказался достаточно отрицательно против вторых, третьих и т. п. браков. Церковь, блюдущая заветы вечные, не должна понижать своих требований, но не должна предъявлять чрезмерных. Единственное, что церковь может благословить, – это безукоризненную чистоту любви и ту вечную верность, которая сама собой вытекает из богосочетанного брака. Благословлять измену нельзя, и потому, мне кажется, странною настойчивость, с какою иные публицисты требуют благословения вторых, третьих и т. д. браков. Церковь не должна в это мешаться, здесь я совершенно согласен с г. Киреевым. Гражданский брак совершенно достаточно регулирует права и обязанности супругов и обеспечивает детей. Если сам Бог освятит гражданский брак ненарушимой верностью супругов, благодатью мира и любви, то церкви, «обществу верующих и любящих», остается признать такой брак благословенным, но предсказать такое благословение свыше нельзя. Первый брак тоже не предсказывает этого благословения, но, как общее напутствие невинных людей на брачную жизнь, как общее их «помазание на царство» в их будущем потомстве, обряд венчальный имеет трогательную красоту и культурную необходимость. Но церковь не должна быть строже самого Христа и запрещать разводы и новые соединения при том условии, при каком Он их разрешил. Окончательная христианская формула этого вопроса – «Могий вместити – да вместит». Эта формула, само собой, предполагает разрешение «немогущему – не вмещать», лишь бы искренно, перед Вечной Совестью было доказано, что человек действительно «не может». Раз мы держимся христианкой почвы, то не будем же забывать, что первый пункт нашего отношения к Богу – свобода. Если бы Богу угодно было создать нас безгрешными, он и создал бы такими, но Ему угодно было сотворить нас прежде всего свободными. Ясно, – для меня по крайней мере, – что внутренняя свобода наша, «произволение благое и непринужденное», дороже Богу, чем сама праведность, ибо сама праведность не свободная – ничто.

На Шипке все спокойно

Корреспондент «Нового времени» г. Ростовцев упрекает меня в чем-то вроде ложной тревоги. «Тяжелое, – сообщает он, – впечатление произвело переданное по телеграфу содержание фельетона Меньшикова „Война и лапти“. Автор фельетона, рисуя голодание наших раздетых солдат, глубоко ошибается». Затем следует дифирамб солдатской кухне и краткая статистика полушубков и валенок.

Вот когда поистине приятно было бы «глубоко ошибиться»! Быть вполне, безусловно убежденным, что вся эта тревога – вздор, что солдаты наши накормлены, обуты и одеты, – за такое убеждение дорого дала бы Россия! Но, к сожалению, сам г. Ростовцев разрушает иллюзию такой уверенности. Он подтверждает мимоходом как раз то самое, что я только предполагал. «В отношении обуви и одежды, – пишет он, – правда, не всегда удавалось своевременно снабжать армию». Самому г. Ростовцеву «лично приходилось видеть под Вафангоу (вот еще когда) не только солдат, но и офицеров в сапогах, из которых торчали пальцы». Не то ли же, однако, это самое, что я писал со слов достоверных очевидцев? Но теперь, пишет г. Ростовцев, имеется 70 000 валенок, свыше 200 000 полушубков, 150 000 халатов и т. п. Чрезвычайно жаль, что г. Ростовцев не пояснил: исправные ли это валенки, халаты и полушубки или только так, для счета? Если пополам с рубищем, то получится везде совсем другая картина. Собственно о пище и об одежде солдатской у меня в фельетоне было упомянуто лишь вскользь. Главное – обувь. Босые ноги солдат – вот что всех нас здесь встревожило. Оказывается, по заявлению г. Ростовцева, на всю армию имеется всего 70 000 валенок (пар?). Допустим 70 0000 пар, – значит, одна пара приходится на пять, на шесть человек. Как хотите, эта цифра, впервые сообщаемая г. Ростовцевым, производит впечатление еще более тяжелое, чем мой фельетон. Вообще, одна пятая теплой обуви – немного, но если вспомнить, что писалось о крайней недоброкачественности казенных валенок, о том, что они расползаются в несколько дней, если принять в расчет уверение самого г. Ростовцева, что «новая свежая обувь (сапоги) по прошествии двух-трех дней, проведенных на сопках», истрепывается так, что из нее «торчат пальцы», если все это взвесить, то впечатление от статистики г. Ростовцева окажется еще тревожнее. Надолго ли хватит 70 000 валенок при таких условиях? Может быть, в ту самую минуту, когда мы беседуем с г. Ростовцевым, эти 70 000 валенок – одна сплошная дыра, из которой торчат сотни тысяч пальцев. Успокоительнее звучит цифра «около полумиллиона суконных портянок». Значит, если не вся армия, то 250 000 солдат имеют хоть по паре суконных портянок. По паре, согласитесь, немного. Солдат промочил ноги – перемена необходима. Да и парой солдатских портянок «короче чего нельзя» (как мне пишут из Двинска) ног не окутаешь в 23-градусные (как вчера было в Мукдене) морозы. Наконец является вопрос: а что же остальная-то армия, сверх 250 000, снабженных по паре портянок? Ведь численность всех трех наших армий далеко превышает 250 000. Г. Ростовцев пишет, что случаев отмораживания конечностей было всего семь. Если это не за последние сутки, а за все время кампании, то это, конечно, утешительно – и даже в степени невероятной до того, что желательно было бы официальное подтверждение столь удивительного факта.

Если, к счастью, отмораживаний пока немного, то это объясняется просто: войска сидят в землянках, где хоть радуйся, так тепло, на внешних же постах солдат немного и на них хватает теплой обуви. Но что будет если, Боже сохрани, завяжется опять сплошной, многодневный бой, как было под Ляояном? Солдатам всем до одного ведь придется выйти из землянок и сразу попасть на 20–25-градусный мороз. Тут в течение трех-четырех часов можно поморозить десятки тысяч солдат. В сущности, весь вопрос зимней кампании в том, кому первому удастся выгнать своего противника на мороз. Первая же ночь, проведенная под открытым небом, решает судьбу кампании. И пока у нас всего одна пара валенок на пять человек, впечатление цифр г. Ростовцева, простите меня, не может быть «легким».

Кому же верить?

Г. Ростовцев делает мне упрек за то, что я поверил «солдатским письмам». А почему же бы им и не поверить? Солдатские письма пишутся не для начальства, не для отчета, не с казенной манерой отличиться благополучием. На солдатские письма, слава Богу, нет цензуры, которая так связывает корреспондентов газет. Солдату не скажут в штабе: «Что же это вы, батенька, написали? Охота вам сор из избы выносить? Можно ли тревожить всю Россию в такое время» и проч. Солдатские письма бесхитростны; как от мужицких писем, от них дышит святою правдой. Если же ложь, то она детски наивна и выдает себя сейчас же головой.

Само собой, я не каждому солдатскому письму поверю, но как не верить, если, например, является к вам гвардейский штаб-офицер хорошей фамилии и говорит: «Все, что вы пишете о солдатских сапогах, – святая правда. Не только там плохо с сапогами, но и здесь. Прочтите письмо, полученное мною от солдата моей роты, человека с некоторым образованием и безусловно достоверного». Беру и читаю очень длинное письмо, и в нем вижу такие строки: «Солдаты, проходившие мимо санитарного поезда, имели жалкий вид. Грязные, оборванные, истомленные, большею частью босые или с обвернутыми в тряпки ногами, или в китайских туфлях, или в связанных веревочками сапогах (наши казенные сапоги показали свою недоброкачественность с первых же дней). Они подходили к поезду и ради Бога просили хотя маленького кусочка хлеба. Когда им раздавали хлеб, они протягивали нам кто 10, кто 50 коп., а кто рубль».

Это картинка отступления из-под Ляояна. Как ей не поверить?

Как не поверить, если мне передают письмо от сестры милосердия, длинное, полное ужасов письмо, и в нем я читаю такие строки: «Госпиталь наш на 200 человек, а принять пришлось до 800 человек. Работали мы три дня, пришлось не спать ни одной ночи. Жаль было смотреть на этих несчастных, закрыть их было нечем. Лил дождь. На солдатах не было рубашки… Вы спрашиваете, правда ли, что солдат выздоравливающих выпускают из госпиталей неодетых. Да, это верно. Солдат совершенно голый уходит из госпиталя, и помочь тут нельзя никак»… Как этому не поверить? Поймите, тут не обвинение кого-либо, и что же вы спешите прежде всего оправдываться? Россия нуждается не в оправданиях, а в правде, давайте же прежде всего правду! Я не смею заподозрить г. Ростовцева в сознательном отступлении от истины, но ведь не он один на войне. Вся армия говорит и пишет. Как не поверить, например, телеграмме «Биржевых ведомостей», приведенной мною в предпоследнем письме, от имени костромского отряда сестер милосердия: «Ради Бога – напишите в Россию так: ради Самого Бога вышлите как можно скорее, как можно больше валенок и теплых портянок. Ваши братья, сыновья, мужья и отцы страдают от холода, отмораживают себе ноги, но высылайте скорей, Бога ради, скорей».

Заметьте: это от целого отряда сестер милосердия, от сестры Греве, два сына которой сражаются на передовых позициях. Неужели у этих мучениц наших, у сестер милосердия, в такой торжественной, в такой трагической обстановке повернулся бы язык сказать неправду? Зачем? Почему же я им должен верить меньше, чем корреспонденту Ростовцеву?

Как не поверить, когда лично известный редакции командир одной из храбрейших рот после адского семидневного боя пишет: «Наступили холода… У меня в роте да и вообще в полку нижние чины сносили сапоги. Интендантство не может нас снабдить ими, так как товара нет и купить его невозможно ни за какие деньги»… Следует просьба выслать хотя бы сто пар сапог солдатских и пуд мази – все это можно купить в Александровском рынке. «Все семь суток боя, – пишет этот офицер, – ни я, ни рота не имели горячей пищи. Ели сухари и запивали водою из луж». Как этому не поверить?

Как, наконец, мне не верить выражениям горячей благодарности именно за правду того, что я писал, от лиц военных, военных авторитетов, от начальника дивизии до командира корпуса включительно? Как мне не верить военной литературе, осуждающей солдатские сапоги как «специально изобретенные интендантским ведомством орудия солдатской пытки, почему-то исстари навязанные нашим войскам, несмотря на свою очевидную непригодность»? («Варшавский Военый Журнал» 1902 года, № 8, стр. 755). Это официальный отзыв о нормальном, новом, неизношенном сапоге, изготовленном не наспех, как теперь с валенками.

Г. Ростовцев пишет, что мой фельетон произвел «тяжелое впечатление» в Мукдене. Хотелось бы знать, где именно: с самой ли армии, или при штабе, или в интендантских сферах. Думаю, что, несмотря на тяжелое впечатление, многие солдаты и офицеры мне скажут в душе спасибо. То есть не мне лично, а всей печати, не побрезговавшей заняться солдатскими сапогами. Газеты полны характерными сообщениями, которых коллекцию стоило бы собрать для интендантского музея. Позвольте привести две-три выдержки, что сейчас под рукой. «Русским ведомостям» пишут из Кинешмы: «Здесь с давних пор производится в широких размерах валянье сапог, ежегодно до одного миллиона пар. Сапоги самого низкого качества, изготовляются они из коровьей и лошадиной шерсти. Стоит только такой сапог ударить сильно о какой-нибудь твердый предмет, как он разломается; от сырости здешний сапог расползается. Сами заводчики сознаются, что сапоги эти более 2–3 недель обыкновенно нельзя проносить. Цена паре сапог около 1 р. Оказывается, что на эти-то сапоги обратили внимание поставщики армии, действующей на Дальнем Востоке. Они командировали сюда комиссионеров для закупки огромных партий. Цена сапог поднялась до 2 р. за пару; качество же их еще более понизилось, так как теперь преследуется цель – сдать сапоги возможно скорее. Сдают их даже просто на вес, складывая в корзины, куда нередко попадают заодно и женский сапог, и ботинка».

«Русскому слову» пишут из Коврова: «Солдатские полушубки шьются здешними кустарями крайне небрежно. По словам кустарей, подрядчики не велят им даже закреплять ниток. Делаются полушубки из вонючей овчины. По словам местного священника, среди портных было несколько случаев сибирской язвы, которой заразились через полушубки».

Скучно делать выдержки, их можно набрать сколько угодно, хотя в печать попадает лишь ничтожная доля подобных фактов. Верить им или не верить? Имея в виду наши драконовские законы о клевете, зная наши застарелые обычаи и нравы, памятуя горькое прошлое, мне кажется, осторожнее будет печати верить, нежели нет. Если явится сомнение – вспомните три зловещих имени: Грегор, Коган, Горвиц. Это своего рода «Мани – Факел – Фарес» для несчастной нашей прошлой войны. Что у нас все обстоит благополучно, это нам и без г. Ростовцева доложат, но им, представителям печати, в эту тяжелую эпоху, представителям не казенной, а действительной правды, им присоединяться к казенной формуле благополучия… для этого нужна уверенность, которою г. Ростовцев, судя по телеграмме, не обладает.

Отчего мы проигрываем войну

Кстати, о сапогах. Ко мне явился изобретатель идеального солдатского сапога…

Надо заметить, за эти десять месяцев у меня накопилось множество великих проектов, присланных с просьбой оповестить о них свет. Некоторые изобретатели явились самолично и открывали под величайшим секретом, в наглухо запертой отдельной комнате какую-нибудь… совсем невинную глупость. Один предлагал, например, наполнять крепостные рвы углекислым газом. Другой – обливать солдатские палатки водой на том основании, что лед – худой проводник тепла и пр. По части одних сапог у меня куча проектов; кто-то даже прислал из провинции усовершенствованные лапти, сплетенные из веревок, и войлок к ним. Нигде, как в области изобретений, бесталанность не сказывается более грустно. Но зато нигде же, как в этой области, не проявляется более блистательно человеческий гений. Знаете, отчего мы проигрываем эту войну? Главным образом от неспособности овладевать великими открытиями так же быстро, как японцы. Нас бьют, бьют, бьют и всюду потому, что японцев, оказывается, больше. Больше ли их, однако? Не есть ли это подавляющее большинство – иллюзия, зависящая от одного гениального изобретения, которым японцы уже воспользовались, а мы еще нет?

Я говорю о беспроволочном телеграфе Маркони. Одно сведущее лицо мне передает, что англичане пять с половиной месяцев тщетно бьются, чтобы продать здесь, в Петербурге, изобретение Маркони. Оно действует будто бы просто волшебно. Поставили аппарат на окно и разговаривайте за тридцать верст с Колпином, с Красным Селом, и ответы получаются мгновенные. Каждая станция Маркони стоит 14 000 рублей, а Сименс предлагает свое немецкое устройство за 5 000, причем разница будто бы в том, что станции Сименса действуют всего до трех верст. Зато из каждых пяти тысяч Сименс будто бы согласен получить только три… Не настаиваю на этом, передаю, что слышал. Так или иначе, факт тот, что у японцев в полевой армии уже давно, с начала войны, работают и воздушные шары, и станции Маркони, у нас же их нет. Поэтому и с равными, и, может быть, даже с меньшими силами японцы способны в любой точке фронта быть сильнее нас: мгновенно по воздуху они получают приказания по всем направлениям, ясные и отчетливые, тогда как наш полевой телеграф со столбами и проволоками поминутно портится и совсем бездействует там, где его провести нельзя. Понимаете? Преимущество у японцев колоссальное, вроде того, как у человека зрячего перед слепым. «Почему же, – спрашиваю, – мы вовремя не обзавелись станциями Маркони?» Сведущее лицо загадочно усмехнулось: «Почему? Потому… Ну, Господи, – неужели вы с луны упали? В Россию мало появиться с гениальным изобретением. Нужен еще особый талисман, чтобы убедить в его полезности».

Ах, этот талисман!

Но я хотел поговорить об изобретателе идеального сапога. Это вовсе не психопат, как многие гг. изобретатели, – это человек столь же знаменитый в своей области, как Фишер в своей. Это г. Дышко, сапожный мастер на Знаменской. Он изучал свое искусство в разных странах, участвовал на всемирных выставках и пр. Из бумаг, представленных мне г. Дышко, я узнал, что генерал Драгомиров, когда еще был начальником академии генерального штаба, предложил г. Дышко построить солдатский сапог – «легкий, удобный, прочный и дешевый». Г. Дышко построил хорошие сапоги, они были одобрены, но недешевы и потому не приняты. Задача, однако, засела в голове г. Дышко, и он в течение долгого ряда лет все работал над ней. Наконец ему пришло в голову заменить кожу брезентом – это сразу решило вопрос о дешевизне. Затем г. Дышко придумал особый состав для непромокаемости и особый ремешок, позволяющий надевать сапог на любую ногу. В конце концов ему удалось довести окончательную цену идеального сапога с кожаными головками до 3 р. 5 коп. Преимущества перед казенным сапогом громадные, но… «Это, видите ли, можно устроить в несколько дней, – сапоги были бы приняты, но…» и т. д.

Я рассматривал парусинные сапоги г. Дышко. По-моему, одно великолепие. И легки, и прочнее кожи, и годятся (с суконными портянками) для зимы и для лета, и крайне дешевы. Но что же я понимаю в сапогах? Сознаюсь, немного, и упомянул о г. Дышко лишь для того, чтобы привлечь чье-нибудь более авторитетное внимание. Раз артист сапожного дела работал столько лет над данной задачей, трудно предположить, чтобы у него ровно ничего но вышло.

Всевидящий глаз

Несколько больше, чем в сапогах, я понимаю, как бывший гидрограф, в геодезии, и тем интереснее был для меня изобретатель по этой части г. Тиле, посетивший меня на днях. Это тоже имеет связь с войной, и связь громадную. Г. Тиле – инженер дрезденского политехникума и фототопограф нашего министерства путей сообщения. Несколько лет тому назад он придумал гениально простой, удивительный прибор, который дает возможность снимать подробнейшие карты местности буквально в несколько минут. Идею прибора вы поймете сразу. На небольшом воздушном шаре или воздушном змее поднимают подвешенный к корзинке аппарат, состоящий из семи фотографических камер. Одна из них смотрит прямо вниз, шесть других – в разные стороны под углом в 30°. Тут же маленькие элементы и электрические провода. Круглый нивелир с капелькой ртути замыкает ток как раз в тот момент, когда прибор принимает горизонтальное положение. Все затворы мгновенно открываются, и снимок готов. Семь негативов, сложенные вместе, дают возможность получить ортогональную проекцию данной местности. При помощи особого перспектометра, если известны высота подъема и какое-нибудь расстояние внизу (базис), ничего нет проще определить действительное расположение местности. Снимки легко отбросить на экран в увеличенном виде; простой чертежник их легко и быстро перечерчивает в настоящий план. В подробности вдаваться не буду. Прошу обратить внимание вот на что. Самая слабая сторона нынешней войны – это разведочная служба, освещение местности. При всем геройстве наших охотничьих команд с неимоверными лишениями им все-таки не удается добыть сколько-нибудь ценных сведений о противнике. Что скрывается за соседней сопкой? Как расположены батареи? Где разбит лагерь? Где обоз? Откуда тянутся подкрепления и сколько их на глаз? Все это добыть страшно трудно. Но представьте себе, что вы имеете панорамограф г. Тиле, запускаете его на змее или на маленьком баллоне как раз над головой неприятеля – и через четверть часа вы уже знаете, что там за герой. Как вам это нравится? Аппарат действует даже в пасмурную погоду. Он дает вам сразу площадь от 40 до 100 квадратных верст, и если горизонт выходит слитым, зато местность внизу вся как на ладони. Аппарат легкий, фунтов 18, передвижение змея или баллона несложное, требует пары лошадей. Мне кажется, прибор прямо драгоценный и должен произвести переворот в топографии.

Да. Но здесь-то и подводный камень. Именно достоинство инструмента является проклятием для изобретателя.

Как? Переворот в топографии? Да ведь это бьет по карману целый мирок людей в разных ведомствах, живущих мензулой и астролябией. Наши съемки в разных ведомствах ведутся долгими десятилетиями и поглощают колоссальные средства.

Например, устья Волги: топографическое ведомство предложило министерству земледелия снять эти устья за 250 000 рублей в течение пяти лет, а г. Тиле своим аппаратом предлагает выполнить ту же работу за 30 000, и карты будут готовы через год. Впятеро скорее, и более чем в восемь раз дешевле, а уже о точности и говорить нечего. Точность «фотографическая». Казалось бы, чего еще? Инструмент г. Тиле, сокращая расходы по топографии на 80 проц., несомненно сбережет для казны многие сотни тысяч, может быть, миллионы рублей, но именно это и ставит ему смертный приговор.

С г. Тиле я беседовал три раза. И рассматривал его аппарат, снимки и целый ворох ученых докладов и записок по этому предмету. Право, эта тема годится для беллетриста. Надо иметь несокрушимую немецкую энергию, чтобы выдержать бесконечное сопротивление наших канцелярий. За эти пять лет прибор г. Тиле демонстрировался: 1) в учебном воздухоплавательном парке; 2) при докладе на VIII Съезде русских деятелей по водяным путям; при докладах: 3) в Императорском Русском географическом обществе; 4) в Техническом обществе, железнодорожном отделе; 5) в том же обществе в воздухоплавательном отделе; 6) в Московском геодезическом обществе; 7) начальнику и профессорам Академии Генерального штаба; 8) в топографическом отделе того же штаба; 9) великому князю Александру Михайловичу; 10) великому князю Петру Николаевичу; 11) комиссии при институте путей сообщения; 12) временной комиссии министерства путей сообщения по исследованию изобретений; 13) на Виленском съезде инженеров путей сообщения; 14) на Тифлисском съезде инженеров путей сообщения; 15) в Главном управлении торгового мореплавания и портов; 16) начальнику штаба 3-й армии ген. – лт Рузскому; 17) в собрании армии и флота (полковником Кованько); 18) в собрании гражданских инженеров (инженером Кобелевым); 19) в институте путей сообщения (инженером Прудниковым); 20) начальнику VIII спб. корпуса ген. Случевскому и пр. и пр.

Нужно иметь железное упорство немца, чтобы в течение пяти лет толкаться во все двери, докладывать, объяснять, просить, печататься, подавать записки. Уж если этот старый человек не поленился приехать ко мне трижды – один раз в редакцию и дважды в Царское, – ко мне, который ровно ничем не может ему помочь, стало быть, тут энергия и вера в свою идею незаурядные, не то что у наших захолустных изобретателей. Г. Тиле, заметьте, сам чиновник и имеет связи, ему удалось наконец добиться того, что ему поручили сделать две съемки по его способу – на р. Припяти и в устье Невы. Соответствие с прежними планами вышло поразительное, с точностью до нескольких футов.

Скажите, в чем же ваше затруднение? За чем дело стало?

– Затруднение самое обыкновенное. Мой прибор давно признан превосходным. И съезды, и учреждения, и высокопоставленные лица отнеслись к прибору с величайшею похвалою. Для некоторых местностей, например устьев рек, болот и т. п., где очертания быстро меняются, мой аппарат признан незаменимым. Я наслушался множества любезностей и комплиментов. Генерал Глазов – бывший начальник Академии Генерального штаба, генерал Рузский, начальник 3-й армии, и еще более высокопоставленные лица выказали мне полное сочувствие.

– И что же?

– И в результате ровно ничего. Ни да, ни нет. Высокие инстанции передают вопрос на рассмотрение средних, и здесь дело гибнет. «Надо, – говорят, – назначить комиссию. Подождите, комиссия рассмотрит»… Идут месяцы и годы. Назначена комиссия? «Нет, – подождите немножко». И так далее, и так далее. Понимаете? Ни приказа, ни отказа. Спешное, живое дело гибнет канцелярским измором.

– Чего вы, собственно, добиваетесь?

– Добиваюсь того, чтобы мое изобретение было куплено правительством. Я имею на него привилегию, американцы мне дают за него 50 тысяч долларов. Но я всю жизнь посвятил России. Мне не хочется, чтобы этим изобретением прежде всех воспользовались японцы.

– Ну, они-то, быть может, уже пользуются им, – подумал я. – Ведь они читают наши технические журналы и давно знают об изобретении.

– Я предлагаю, – говорит г. Тиле, – каждому из заинтересованных ведомств – военному, морскому, путей сообщения и торгового мореплавания – сложиться по 25 тысяч и купить мои права. Я предлагаю всевозможные собственные услуги. Если угодно – поеду сам на войну, обучу офицеров и оборудую все это дело практически. Что могу я больше? Я убил на этот аппарат несколько лет жизни и массу средств. Я не могу ждать бесконечно. Крайний срок – до Нового года, и тогда я буду вынужден продать мой труд туда, где его покупают…

Вот грустная история, одна из «тысячи и одной» темной ночи…

Михаил Осипович Меньшиков

Казенная винная лавка. Село Рыбинское Канского уезда

Енисейской губернии. Начало XX века

Урок Закона Божьего в начальной школе.

Муром. Начало XX века

Земская школа в России. Детская столовая в школе.

Село Черновское, Сергачский уезд. Начало XX века

Работники чаеразвесочной фабрики И. П. Колокольникова.

Челябинск. 1903

Санкт-Петербург. 200-летие. 1903

© РИА Новости

Сергей Юльевич Витте,

председатель Комитета Министров в 1903–1906 годах, председатель Совета министров в 1905–1906 годах

«То, что во главе государственной вахты становится лицо столь зоркое, как С.Ю. Витте, столь неутомимое, столь быстро овладевающее обстоятельствами, – событие, мне кажется, счастливое, которому нужно только радоваться».

© РИА Новости

Писатель Лев Николаевич Толстой

«Тургенев, Достоевский, Толстой – они первые на глазах наших ввели Россию в семью народов как равноправного члена; они первые от имени народа русского внесли в человечество дар, от которого гордая цивилизация не отказалась».

© РИА Новости

Ученый, химик, педагог, прогрессивный общественный деятель Дмитрий Иванович Менделеев

«Вот природа русская, как она есть, вот вера естественная, внушенная не книгами, а самой жизнью. Менделеев не мудрец и всего менее пророк, хотя ему удавалось предсказывать вечные факты природы, открытия новых тел. Менделеев – глубокий философ в английском значении этого слова».

Живописец, один из наиболее известных художников-баталистов, Василий Васильевич Верещагин

«Верещагин не понаслышке судил о войне; он не только зрением и слухом, как Толстой, но даже осязанием и обонянием, трепетом собственного сердца переживал целый ряд войн и добился смерти, прямо кошмарной по ужасу: от взрыва, огня и морской пучины одновременно».

© РИА Новости

Писатели Антон Павлович Чехов и Лев Николаевич Толстой в Гаспре (Крым). 1901

«Чехов не был первою любовью России, но был последнею ее надеждой на появление великого писателя на склоне как будто уже зашедшего золотого века нашей литературы».

© РИА Новости

Писатель Антон Павлович Чехов среди родных и знакомых во дворе своего дома на Садово-Кудринской улице.

1-й ряд – М.П. Чехов, А.П. Чехов;

2-й ряд – А.А. Лёсова, Л.С. Мизинова, М.П. Чехова, А.Я. Чехова, Сережа Киселев.

3-й ряд – А.И. Иваненко, И.П. Чехов, П.Е. Чехов

Российская семья Дмитрия Валериуса.

Начало XX века

© РИА Новости

Император Николай II на смотре войск перед отправкой их на фронт Русско-японской войны.

Кременчуг, Украина. 1904

© РИА Новости

Призывники на Кадетском плацу в Санкт-Петербурге.

Мобилизация на Русско-японскую войну. 1904

© РИА Новости

Русско-японская война (1904–1905).

Раненые под Тюренченом

Примечания

1

Статья «Альпийские мотивы», 1902 год.

2

Статья «Образованность и ученость», 1902 год.

3

Статья «Образованность и ученость», 1902 год.

4

Статья «На ту же тему», 1902 год.

5

Статья «Среди тьмы египетской», 1903 год.

6

Статья «Лев Толстой, Менделеев, Верещагин», 1904 год.

7

Статья «Внутренняя оборона», 1904 год.

8

Статья «Россия – прежде всего», 1907 год.

Content

Михаил Меньшиков
Письма к ближним

Жизнь за слово: русская публицистика Михаила Меньшикова

Публицистика как искусство

Из моряков в публицисты, из радикалов в консерваторы

Первые годы у Суворина: становление консервативного звучания публицистики

Расцвет творчества

1902

Железо, золото, спирт

Два миллиарда

Тема для диссертации

Еще раз Петровская реформа

Трудные времена

Две сети

Поклонение алкоголю

Обольстительное зло. – Последнее слово науки

Противожизненный эликсир. – Непьющий пьяница

Национальная опасность

Образованность и ученость

Природа как школа

Деревенский университет

Ученость и образование

Труд как школа

Заживо похороненные

Талант и долголетие

Творцы событий

О молодежи и стариках

Бережение сил

Нравственное движение за границей

Этика и свободомыслие

Нравственное движение и благотворительность

Нравственное движение вне союзов

Академия мира

Народные университеты во Франции

Этическое преподавание

Великое страхование

Княгиня М.Н. Щербатова

Милостыня без милосердия

Море цифр

Подъем культурный

Милосердие и нищета

Мирный выход

Последствия реформы

Высшее милосердие

Психология нищеты

Блаженство нищих

Долг первородства

Слово гордым

Что такое аристократия

Авангард народов

Подземные силы

Памяти погибших

Малое и великое

Среди Карпатских гор

Вечное «возрождение»

Что такое плодородие

Первое из искусств

Функция отбросов

День в деревне

Альпийские мотивы

О журнализме

Гражданское пробуждение

Писательские мечты

На ту же тему

Россия – для русских

Замкнутое богатство

«Китайская стена»

На великой страже

Упадок просвещения

Официальный приговор

Пора об этом подумать

Сила веры

Обмен внушений

Смертельное начало

Восстановление человека

Петербургские диалоги

Слово за бюрократом

Тарифное разоренье

Холодные размышления

Новая чудь

Основная крепость государства

Предприятие капитана Гребнера

1903

Разговор о войне и мире

Овцы и волки

А вы, читатель?

На верхах культуры

Новое язычество

Карфаген и Рим

Эволюция морали

Что такое родина

К юбилею гор. Петербурга

О далеком прошлом

Юбилей печати

Темное наваждение

Побольше доверия

Побольше опрятности

Среди тьмы египетской

Доводы за

Разум истории

Юбилей всенародный

Большое плавание

Прошлая работа

Заслуга С.Ю. Витте

Книга похмелья

Гимназисты и студенты

Формула человека: двуногий таракан

Звезды и толстые ноги

1904

Великая стена

I

II

III

IV

Эхо милосердия

Чиновничий взгляд на земство

Власть тьмы

Из области навязчивого

Лев Толстой, Менделеев, Верещагин

Роль пророческая

Голос природы

Естественная вера

Памяти А. П. Чехова

I

II

III

IV

V

Внутренняя оборона

Побольше свежих людей

Школа как крепость нации

Что прежде всего

Что Бог сочетал?

Первоисточник

Крепостное право в браке

Развод и разврат

На Шипке все спокойно

Кому же верить?

Отчего мы проигрываем войну

Всевидящий глаз

Примечания