Сергей Беркнер

Жизнь и борьба Белостокского гетто

Записки участника Сопротивления

Памяти борцов с фашизмом

От издателя

Участников и очевидцев осталось совсем мало. А мифы живучи. Особенно рукотворные. И один из самых гнусных — «евреи шли, как скот, на убой», никакого еврейского Сопротивления не было.

Поэтому так важны свидетельства. О восстании в Собиборе, в Варшавском гетто, о десятках тысяч евреях в партизанских отрядах.

Перед вами — воспоминания Сергея Самуиловича Беркнера.

Филолог, профессор Воронежского государственного педагогического университета, доктор наук. Всего этого с белостокским юношей Шмерлом Беркнером не должно было случиться. Он должен был разделить судьбу 50 000 обитателей здешнего гетто — стариков и детей. Разделить судьбу миллионов евреев Европы.

Но Беркнер, как и сотни его сверстников, взял свою судьбу в собственные руки. Несмотря на безумство любой затеи сопротивления, необученные, безоружные — они бросили вызов махине вермахта и СС.

Сопротивление в Белостокском гетто началось ещё в ноябре 1941-го, а завершилось восстанием в августе 1943 года, вторым по масштабу после Варшавского.

В своих мемуарах Беркнер обходится без фанфар — будничное описание ежедневной жизни и борьбы в гетто и в партизанских отрядах. Когда приходилось бояться не только чужих, но и своих — польских и советских партизан. Всякое было, и всё должно быть рассказано.

Избегает автор и идеологической пристрастности, оказавшей дурную услугу историографии Сопротивления в гетто, и не только в Белостокском. Участники Сопротивления — сионисты и бундовцы, коммунисты и беспартийные — все они для него соратники и братья по оружию.

Мы уверены, что библейская заповедь «Помни, не забудь!» распространяется и на события, описанные в этой книге. Мемуары С. С. Беркнера несомненно представляют огромный интерес как для историков, так и для широкой читательской аудитории.

Борух Горин

Вступление

Судьба так распорядилась, что мне довелось стать участником и свидетелем весьма сложных и драматических событий во время войны, которая сама по себе была тягчайшим испытанием для всех. О том, чтобы написать о пережитом, я начал думать давно. Несколько раз брался за это — в 1946 году, по свежим следам, и в 1973-м[1]. Однако по разным причинам материалы эти света не увидели. А время идет, и осталось его не так уж много…

Поэтому дальше откладывать нельзя. Наступил последний срок отдать долг памяти павшим товарищам по оружию и просто безвинным жертвам фашизма. Итак, эти записки — эпитафия моим друзьям, погибшим в партизанском лесу и на баррикадах в гетто, родным и землякам, расстрелянным на краю бесчисленных рвов, удушенным в газовых камерах. Описанные здесь факты о движении Сопротивления в гетто Белостока — города, входившего с 1939 по 1941 годы в СССР, — о партизанском отряде «Форойс» («Вперед»), созданном антифашистской организацией Белостокского гетто, в отечественной литературе почти не отражены.

Несколько слов о жанре этих записок и их источниках. Подавляющее большинство материала (около 90 %) основано на моих воспоминаниях. Однако некоторые события, в которых я лично не участвовал, я излагаю на основании устных и письменных сообщений моих товарищей по подпольно-партизанской борьбе.

Исключить эти события, прежде всего восстание в Белостокском гетто в августе 1943 года, не считаю возможным, так как оно органически связано с движением Сопротивления в Белостоке — центральной темой моего рассказа. Часть известной мне информации по данному и другим вопросам я получил еще во время войны — в результате бесед с Марылей Ружицкой, Лизой Чапник, Юлеком Якубовичем, Мареком Бухом, Иосифом Каве, Шимоном Датнером, Голдой Каменецкой, Самуилом Ништом, Павлом Кожецем и другими подпольщиками и партизанами.

Дополнительные сведения поступили уже в послевоенное время. Подробный письменный рассказ о своем участии в восстании в Белостокском гетто и побеге из эшелона смерти прислал мне Юлий Якубович.

Некоторые ответы на мои вопросы я также получил от одного из первых подпольщиков и партизан Белостокского гетто Павла Кожеца. В процессе работы над этими записками я прочитал (или перечитал) доступные мне публикации о Белостокском гетто, движении Сопротивления в нем и в белостокском крае.

Критически осмыслив эти материалы (в ряде случаев я нашел в них неточности, прокомментированные мной в примечаниях), я посчитал возможным использовать некоторые сведения, в частности из последней главы книги Бернарда Бера Марка «Движение Сопротивления в Белостокском гетто». В главе о восстании я привел также ряд выдержек из книги Хайки Гроссман «Подпольная армия. Борцы Белостокского гетто»[2].

Думается, что предложенные читателю записки, затрагивающие тему, к которой много лет по известным причинам редко обращались, имеют и определенный общественный интерес. Представляется, что они особенно актуальны сейчас, когда в некоторых изданиях и публичных выступлениях выдвигаются необоснованные обвинения против целого народа, разжигающие национальную вражду. В поисках «козлов отпущения» вновь возбуждается ненависть против «иноверцев». Между тем дружба и солидарность русских и евреев, белорусов и литовцев, армян и азербайджанцев и многих других народов явились залогом победы во время войны, и без них не смогут победить политические и экономические реформы в России.

Считаю своим приятным долгом выразить свою благодарность всем моим товарищам, поделившимся со мной своими воспоминаниями и наблюдениями, моим коллегам — филологам, профессорам Льву Кройчику и Владиславу Свительскому, прочитавшим мою рукопись и сделавшим ряд ценных замечаний, а также Валерии Московской, внесшей некоторые стилистико-пунктуационные исправления.

2001 год

1. Город юности

Белосток, город, в котором я родился и жил первые двадцать лет, лежит на половине пути между Вильнюсом и Варшавой. На центральной площади Костюшко находилась ратуша, вокруг которой ютились многочисленные магазинчики. Там шла бойкая торговля различными недорогими товарами, преимущественно одеждой, обувью, тканями, скобяными изделиями. От площади Костюшко лучами расходились три центральные улицы — Сенкевича, Липовая и Килинского. На последней был расположен краснокирпичный, высокобашенный и готически заостренный костел Святой Марии.

Улица Килинского спускалась вниз к речке Бялке, перерезающей город. Сточные воды из многочисленных текстильных фабрик сильно загрязняли ее, и бурый, местами черный цвет воды резко контрастировал с ее названием (Бялка — Белая).

Ниже по улице Килинского находился красивейший архитектурный памятник шляхетской Польши XVII–XVIII веков — дворец графов Браницких, построенный в стиле барокко и окруженный прекрасным парком. Дворец Браницких служил резиденцией воеводы. В конце улицы Липовой, на ее пересечении с улицей Домбровского, высился еще один костел — белокаменный, в модернистском стиле, — костел Святого Роха. Оба костела, сами по себе высокие, величественно стояли на холмах и господствовали над городом.

В довоенном Белостоке жило около ста тысяч человек. В подавляющем большинстве это были поляки и евреи. Еврейская беднота селилась в районе под названием Ханайки, в стороне от центра. Название это стало синонимом нищеты и недостаточной грамотности. Более обеспеченные евреи в основном жили в центральной, довольно тесно застроенной части города. Поляки, особенно из зажиточных слоев, селились в более тихих, уединенных, хорошо озелененных кварталах. У многих из них были свои домики с усадьбами.

Белосток окружало более ста небольших городов и местечек со смешанным польско-еврейским населением. В 5–7 километрах от Белостока находились излюбленные горожанами дачные места, расположенные на речках, среди леса (Игнатки, Супрасль и др.).

Белосток, как многие другие города, имеет своих знаменитых уроженцев. Среди них бывший нарком иностранных дел СССР Максим Литвинов (настоящее имя Макс Валлах), создатель международного языка эсперанто доктор Людвиг Лазарь Заменгоф и видный филолог профессор Лео Винер, отец Норберта Винера, основателя кибернетики.

У города моей юности сложная историческая судьба. Легенда гласит, что своим возникновением Белосток обязан литовскому князю Гедимину, охотившемуся в этих местах. Дальнейшее развитие Белостока, сначала как деревни, а затем небольшого города, связано с именами крупных польских магнатов — Радзивиллов, Чарнецких, Браницких и других владельцев белостокских земель.

После Тильзитского мира (1807) и до Первой мировой войны Белосток находился в составе Российской империи. Начиная с тридцатых годов XIX века в Белостоке быстро развивалась текстильная промышленность, что послужило причиной появления явно преувеличенного, созданного, вероятно, журналистами названия города «Северный Манчестер».

В 1905 году в Белостоке произошли революционные выступления местных рабочих, интеллигенции и учащихся. Десятки людей были убиты полицией, казаками. В 1906 году в городе был учинен погром, многие евреи погибли.

В 1915 году город оккупировали войска кайзеровской Германии. После Октябрьской революции и советско-польской войны 1920 года Белосток отошел к Польше. В начале сентября 1939-го его захватили гитлеровцы, а во второй половине этого месяца в Белосток вступили части Красной армии. Советская власть здесь просуществовала почти два года.

27 июня 1941 года, на шестой день войны, в город вторглись фашисты и наступила трехлетняя кровавая ночь оккупации. Административно Белосток был присоединен к Третьему рейху и номинально управлялся из Берлина, но главным образом из недалекого Кенигсберга (теперешнего Калининграда). В конце июля 1944 года город освобожден Красной армией, а через несколько недель — в соответствии с советско-польским договором — передан Польской республике.

Этот калейдоскоп событий, многократная смена власти и окончательное включение города в состав Польши, по-видимому, ослабили интерес советских историков к движению Сопротивления в Белостоке и окру́ге в годы оккупации. К этому, вероятно, присоединились и некоторые другие политические мотивы, в том числе и длительный запрет на обсуждение вопросов, касавшихся судьбы еврейского населения на оккупированных территориях, в частности жизни в гетто и возникновения в нем Сопротивления.

В двадцатых-тридцатых годах ХХ столетия Белосток лежал на пересечении национальных культур, в первую очередь польской и еврейской. Обе общины были приблизительно равны по численности и составляли абсолютное большинство населения стотысячного города (в 1939 году в Белостоке жило 52 тысячи евреев). Из других национальностей в Белостоке проживало незначительное число русских, белорусов и немцев. Сельское население вокруг Белостока в основном состояло из белорусов и поляков.

Белосток первой половины ХХ века — один из центров текстильной промышленности. На ткацких фабриках трудились тысячи еврейских и польских рабочих. Среди евреев было также много ремесленников — портных, сапожников, столяров, жестянщиков и т. д. Немало было владельцев небольших лавочек. Другую социальную прослойку составляли служащие, учителя, врачи, инженеры, адвокаты. Вершину этой пирамиды занимали крупные фабриканты.

Политический спектр еврейского населения включал три основные части: еврейскую социал-демократию (Бунд) [Всеобщий еврейский рабочий союз. — Ред.], несколько организаций сионистского направления и находившихся на нелегальном положении коммунистов.

Однажды в середине мая 1923 года мужчина и женщина с новорожденным младенцем спешили к врачу — мальчик почти не подавал признаков жизни. Когда сильно встревоженные молодые родители проходили мимо краснокирпичного костела Святой Марии, младенец вдруг ожил и чихнул. Впоследствии отец, убежденный атеист, шутил со мной: «А ты рано обнаружил негативное отношение к „опиуму народа“…»

Отец, Беркнер Самуил Самарьевич, 1889 года рождения, старший сын в многодетной семье скромного достатка, в то время заведовал интернатом для инвалидов и престарелых. Это весьма печальное заведение находилось в не менее печальном месте — рядом с еврейским кладбищем, на улице Минской, 1. Родители и старший брат Павел (Пиня, Пинхас) позже нередко вспоминали, что начало моего детства протекало на этом кладбище. Там со мной гуляли, и там, по-видимому, я начал ходить.

В моей зрительной памяти часто возникает образ отца. Невысокий мужчина, без лишнего веса, с покатыми плечами, но крепкого телосложения. Высокий лоб с залысинами, серые умные глаза. Спокойный, доброжелательный взгляд. Отец блестяще окончил гимназию в 1905 году. Еще гимназистом участвовал в революционных событиях в Белостоке. Казак на лошади погнался за ним и нанес ему удар шашкой плашмя. Последнее обстоятельство, вероятно, спасло ему жизнь.

Обладая незаурядными способностями и, как еврей, не имея возможности поступить в российский институт, он по окончании гимназии уехал в Бельгию, влачил там полуголодное существование, перебиваясь репетиторством. Но учился в Гентском университете на факультете мостостроения и заодно совершенствовал свое знание французского языка.

Весной 1914 года, накануне Первой мировой войны, когда международная обстановка накалилась до предела, царское правительство отозвало своих подданных из-за границы.

Отец вернулся в Белосток, не успев сдать выпускных экзаменов. Итак, университет окончен, но диплома он не получил. Вскоре его мобилизовали, и он ушел на фронт. Целый год воевал на передовой, был лучшим стрелком полка. Затем, в числе многих других русских солдат, попал в немецкий плен. До конца войны находился в лагере военнопленных, познал на практике «гуманизм» прусской военщины.

В 1917 году его избрали членом лагерного комитета военнопленных. Свободно владея французским языком, отец поддерживал связь русских военнопленных с французскими.

По освобождении из плена отец вернулся в Белосток и женился на моей будущей матери, Софье Павловне Корнянской. За несколько лет до этого ее первый муж, отец моего брата Павла, скоропостижно скончался от чахотки. Мой отец фактически усыновил Павла, хотя тот сохранил фамилию своего покойного отца — Тыкоцинский.

Мои первые воспоминания, по-видимому, относятся к возрасту 3–4 лет, когда мы жили в доме 17 по улице Крашевского. Мы жили на первом этаже кирпичного трех-или четырехэтажного дома. Квартира была темная и сыроватая. Владельцем дома был весьма желчный и злой старик Вайсман. К Вайсману я относился недружелюбно и порою дразнил его. Он нередко гонялся за мной, а я иногда скрывался от него в туалете во дворе. Я закрывался на крючок, он пытался открыть дверь, и я дрожал от страха…

Недалеко от нашего дома была продовольственная лавка старого Лернера. Иногда там отпускал продукты его сын-инвалид. Ему прострелили ногу на границе при попытке уйти в СССР.

В целом квартал был скорее христианским: в нем было много частных домов, в которых жили поляки. Рядом с нашим домом находился дом, в котором жили мои польские товарищи по играм Хелецкие — два мальчика и девочка. Хелецкие хорошо относились ко мне, и я проводил у них немало времени. Помню, что доводилось бывать там и на новогодней елке, но в основном мы играли на довольно просторном закрытом участке их усадьбы. Однажды я сидел с Хелецкими на их воротах, а мимо шел незнакомый польский мальчик. Не знаю, как он узнал во мне еврея, но с криком «жид!» он бросил в меня кусок кирпича, попав мне в лоб. Потекла кровь, но было не столь больно, как обидно. Хелецкие отогнали хулигана, но обиду эту я еще долго помнил. Такие выходки случались нередко. У меня было много дворовых друзей — еврейских ребят. Мы с ними часто играли в футбол. Как правило, мячом служил большой клубок пряжи. Дружил я и с двумя девочками по фамилии Хазан. К младшей я был неравнодушен, но однажды я из озорства напугал ее, и она перестала разговаривать со мной.

Несмотря на хорошее техническое образование, отец был вынужден работать не по специальности — мешало отсутствие диплома. Большую часть жизни он прослужил бухгалтером в поликлинике социального страхования «Каса хорых» («Больничная касса»). Наряду с этим отец активно занимался общественно-политической деятельностью, несколько лет был членом местной организации Бунда. Однако его возмущала коррумпированность некоторых членов руководства союза, и, написав разоблачительное письмо лидеру городской организации, он покинул ряды Бунда. В душе отец навсегда остался левым социал-демократом, убежденным сторонником единства социалистов и коммунистов.

Некоторым воплощением этих идеалов он посчитал создание независимого спортивного клуба «Штрал» («Луч») в противовес бундовскому клубу «Моргенштерн» («Утренняя звезда») и сионистскому клубу «Маккаби». В спортклубе «Штрал» отец собирал оппозиционно настроенную бундовскую молодежь, молодых спортсменов-коммунистов и внепартийных левых. Все свободное время отец отдавал развитию спорта среди рабочей молодежи и пользовался у нее любовью и уважением.

В летние выходные дни отец, мать и я, вместе с наиболее близкими отцу организаторами и активистами клуба, уходили в пешие походы в деревню Селяхувку, расположенную на реке Супраслянке. Ходьба занимала полтора-два часа, и прогулка в тенистом хвойном лесу, купание, шутки создавали настроение на всю неделю. Из помощников отца по клубу запомнился мне смуглый веселый Володя Познанский, инструктор по гимнастике Серлин, футболисты братья Бреннеры и вратарь по кличке Итальянец.

Мой сводный брат Павел был на одиннадцать лет старше меня. Он был худой, выше меня, с выразительными глазами и носом с горбинкой, с густой русой шевелюрой.

Павел был очень талантлив. Его широкая эрудиция в области литературы, истории политики, ораторское дарование способствовали его ярким выступлениям. Юношей он стал членом молодежной организации Бунда «Цукунфт» («Будущее»), но через некоторое время порвал с ней и во главе группы бывших цукунфтовцев перешел в подпольный комсомол.

В старших классах гимназии Павел влюбился в свою одноклассницу, комсомолку Иду Менаховскую, с которой дружил много лет.

В отличие от меня, не знавшего до 1939 года ни слова по-русски, Павел, как и родители, кончившие русские гимназии, хорошо знал русский язык, особенно любил Пушкина. У нас был большой, хорошо иллюстрированный однотомник Пушкина дореволюционного издания, и Павел знал наизусть множество пушкинских стихов. В старших классах Павел сам писал стихи, даже большие поэмы, которыми родители гордились.

По окончании гимназии Павел поступил на юридический факультет Варшавского университета. В Варшаву брат ездил изредка — на отдельные курсы лекций и на экзамены. Посещение лекций было свободным.

В середине тридцатых годов — мы уже жили на другой квартире, более светлой и сухой, на Ботанической, 8 — к нам домой нагрянули с обыском. Их было двое, полицейский в форме и агент дефензивы (польской тайной полиции) в штатском. Несколько часов искали, все перерыли, в основном в комнате и вещах Павла. Обстановка в доме была напряженная. Мать стояла заплаканная. Отец и брат держались с достоинством. Павел был даже несколько ироничен.

Я сидел за столом и, пряча волнение, рисовал (мне было лет 10–11). Агент подошел ко мне и взглянул на мои рисунки. Там были танки и самолеты. Он ухмыльнулся и сказал Павлу: «Что ж вы, Тыкоцинский, так плохо воспитываете брата? Он же у вас растет милитаристом…»

Не помню, этот ли агент или другой, как позже рассказывал Павел, увидел его однажды на улице с еще одним студентом. Поравнявшись с ними, агент насмешливо бросил: «Как это вы, Тыкоцинский, правоверный сталинист, общаетесь с презренным троцкистом?» Как видно, польская охранка неплохо разбиралась в тонкостях политических разногласий своих подопечных, а сотрудники дефензивы не были лишены чувства юмора.

После обыска Павел был арестован, и помню, как мама, бледная и опечаленная, собирала продуктовые передачи и относила их в тюрьму. Поскольку у полиции не оказалось вещественных улик, чтобы пришить Павлу настоящее дело, через несколько месяцев его отпустили.

В шесть лет родители отвели меня в подготовительный класс гимназии, где преподавание велось на идише, на котором последние восемь-девять веков говорили еврейские народные массы Восточной и Центральной Европы. Таких гимназий в Польше было мало, как будто только в Белостоке и в Вильно.

Гораздо больше было древнееврейских гимназий с преподаванием всех предметов на иврите. Туда отдавали своих детей ортодоксально настроенные, преимущественно верующие евреи. Кроме этого, существовали частные еврейские гимназии с преподаванием на польском языке. Их было четыре в Белостоке. Там учились дети ассимилированной интеллигенции, а также девочки и мальчики из богатых семейств. Эти гимназии давали хорошую общеобразовательную подготовку и содействовали полонизации евреев. Наряду с гимназиями существовали неполные средние школы как светского (на идише), так и религиозного (на иврите) направления. Одну из наиболее передовых школ на идише, под названием «Югнт-фарейн» («Союз молодежи»), в свое время кончил мой брат. Школой руководил Абрам Григорьевич Машевицкий, впоследствии депутат Верховного Совета БССР.

Моя гимназия находилась в районе улицы Фабричной — от этой улицы вел длинный переход через дворы. Позади гимназии начинался достаточно заброшенный район переулков и небольших улиц с ветхими постройками. Забегая вперед, отмечу, что именно этот район во время восстания в Белостокском гетто в августе 1943 года стал ареной ожесточенных боев с фашистами.

Я очень гордился своей гимназией. Она по праву считалась наиболее прогрессивным учебным заведением города — по составу как преподавателей, так и учащихся. Здесь учились дети рабочих и интеллигентов из левых кругов, преимущественно бундовцев и коммунистов. Иврит здесь формально также преподавался, однако большинство детей относилось к этому предмету негативно, считая его атрибутом религиозной культуры. Многие, в том числе и я, бойкотировали эти уроки, не посещали их и устраивали каверзы учителю, о чем я, сам проработав всю жизнь преподавателем, сейчас искренне сожалею.

Наиболее запомнившиеся учителя этой гимназии — Цвия Пат, моя первая учительница, впоследствии сыгравшая вместе со своими родными немаловажную роль в движении Сопротивления в гетто; вечно улыбчивый историк Гросфельд с неуклюжей походкой, рассеянный географ Лапчинский. У последнего была смешная внешность — животик, короткие ножки, говорил быстро и нечетко, проглатывая окончания, и поэтому прозвище его было Позёможа, от произнесенного скороговоркой по-польски географического термина poziom morza — «уровень моря». Пожалуй, наибольшим авторитетом пользовался завуч Розенблат, преподававший естествознание.

Наиболее близкими моими школьными друзьями были Нюсик (Натан)[3] Рубин и Шмулик Табачинский. Они были разные. Нюсик учился ровно, но не блистал. Матери у него не было, он проживал с отцом. Тот работал старшим официантом в ресторане. По-видимому, работа и домашние обязанности занимали Рубина-старшего большую часть времени, и сыном он занимался урывками. Нюсик был хорошим товарищем, но о своей семье почти никогда не рассказывал и к себе не приглашал.

Совсем другим мальчиком был Шмулик Табачинский. Он рос в благополучной семье. Его отец Нема (Вениамин) Табачинский был видным деятелем еврейской культуры и народного образования, одним из самых блестящих ораторов-бундовцев. Он часто читал лекции и ездил в командировки[4]. Родители Шмулика обожали его, уделяли его воспитанию и образованию много внимания. Однако это не испортило моего друга. Он был скромным, добродушным и общительным. Я часто у них бывал. Со Шмуликом было интересно: он много знал, читал, великолепно успевая по всем предметам. Кроме того, у него всегда были интересные книжки с иллюстрациями и оригинальные игрушки.

По мере взросления у Нюсика Рубина и Шмулика Табачинского появилась одна общая физическая черта: оба стали очень высокими юношами, на голову выше меня.

Кроме перечисленных школьных друзей, у меня несколько позже появился еще один интересный и остроумный приятель — Абраша Гальтер. Вся их семья симпатизировала Советскому Союзу. Исключение не составлял даже младший братик Абраши (его имени я не помню). В дальнейшем младший Гальтер участвовал в восстании в Белостокском гетто — ему могло быть тогда лет четырнадцать. Он героически погиб, стреляя по гитлеровскому танку.

Атмосфера, в которой я рос, — город, гимназия, семья, круг знакомых — была весьма политизированной. Когда в 1934 году в Вене вспыхнуло восстание революционно настроенных рабочих, одно из первых вооруженных выступлений против фашизма в Европе, я уже был членом «Скифа» (Социалистического детского союза) и отряд наш был назван именем одного из рабочих, героически погибших на венских баррикадах.

Сопереживая, мы следили за борьбой австрийских рабочих, позже — жадно ловили сообщения о боях республиканских дивизий и интербригад против армии Франко в Испании. Некоторые из друзей брата уехали туда воевать добровольцами (брату с его больными легкими это было не под силу).

В среде гимназистов и уже работавшей молодежи часто устраивались ожесточенные дискуссии между молодыми коммунистами, социал-демократами и сионистами. Среди последних были различные течения — от левых до крайне правых, «бейтаровцев». У всех легальных молодежных организаций была своя форма. Формой «Скифа» и «Цукунфта», то есть детской и молодежной организаций еврейской социал-демократии, были синяя блуза и красный галстук.

Особенно яркие впечатления оставили первомайские демонстрации. Заводы, учреждения и школы в этот день официально работали, но все передовые люди — рабочие, ремесленники, интеллигенты, учащиеся — выходили на улицы.

Помнится, сторож нашей гимназии Семен, который, как многие его собратья по профессии, докладывал обо всем в полицию, внимательно следил — кто из учителей отпускал учеников с уроков. В демонстрациях участвовали наиболее смелые люди. Риск был немаленький. Полиция и фашиствующие молодчики тоже готовились к Первомаю. Часто вспыхивали стычки, потасовки. Коммунистические или слишком радикальные лозунги и транспаранты полиция изымала, в ход пускались дубинки. Нередкими были избиения и аресты. Приходилось видеть, как полицейские и агенты охранки с балконов и крыш домов улицы Килинского фотографировали участников демонстраций. Когда после войны я участвовал в первомайских демонстрациях в СССР, бросалось в глаза различие между добровольным риском и подвижничеством одних демонстраций и преимущественно казенным характером и заорганизованностью других.

Культурная автономия еврейского населения в Белостоке, как и в других городах довоенной Польши, выражалась не только в функционировании широкой сети школ на родном языке, но также и в наличии библиотек, газет и театров на языке идиш. В расположенном недалеко от Белостока Вильно работал Еврейский научный институт истории культуры[5].

Надо признать, что довоенное польское правительство относилось достаточно терпимо к культурным учреждениям. Но вместе с тем палец о палец не ударило, чтобы остановить еврейские погромы (например, печально известный погром в Пшитыке) и бесчинства «эндеков» («Национально-демократическая партия») и других фашиствующих групп. Более того, нет сомнения, что правящая верхушка — «группа полковников» — потворствовала этим акциям.

Не первый и не последний раз в истории преследования евреев, как и некоторых других национальных меньшинств, подобная политика помогала правительству выпускать пар из кипящего котла социальной и экономической неудовлетворенности трудящихся. Впрочем, главенствующую роль в погромах играли молодчики из имущих классов и люмпен-пролетарии.

В начале 1937 года польские власти закрыли нашу гимназию — как «рассадник» коммунизма и «подрывных» идей. Несколько месяцев мы ждали возобновления занятий, но время шло, а гимназия оставалась закрытой. Тогда родители перевели меня в частную гимназию Гутмана, в которой преподавание велось на польском языке. Она находилась на улице Жвирки и Вигуры, далеко от дома, и отец попытался сначала устроить меня в гимназию Друскина, которая была значительно ближе. Но это была дорогая и элитарная гимназия и отцу дали от ворот поворот: его репутация активного прогрессивного деятеля не устраивала консервативно настроенную дирекцию буржуазно-респектабельной школы.

Я уже около года учился в гимназии Гутмана, когда все-таки открыли нашу ранее закрытую гимназию. Семейный совет обсудил обстановку и решил более благоразумным для меня продолжить учебу в гимназии Гутмана. Честно говоря, я был рад: у меня уже завелись в новой гимназии друзья. Я очень подружился с Яшей Шварцем. Кроме того, у меня началась моя первая юношеская любовь. Роза Сокол, на два года моложе меня, симпатичная брюнетка, надолго покорила мое сердце…

Тем временем брат закончил университет. Устроиться по специальности было практически невозможно. Для этого нужны были деньги, связи и политическая благонадежность. Полиция от времени до времени беспокоила его, следила за ним, и Павел решился переехать в Вильно. Там он стал аспирантом и сотрудником Еврейского научного института и женился на Басе Швайлих, обаятельной девушке-коммунистке, просидевшей до этого несколько лет в виленской тюрьме. Полиция арестовала ее (она тогда была студенткой Виленского университета), застав за печатанием подпольных листовок. Мы познакомились с Басей, полюбили ее, хотя и жалели, что брат расстался со своей первой подругой, Идой Менаховской.

В Белостоке и его окрестностях жили родственники моих родителей. Родная сестра матери Лиза вышла замуж за Абрама Калинского, коммивояжера фабрики одеял. Жили они весьма скромно на улице Ченстоховской (эта квартира сыграла в дальнейшем важную роль в нашей жизни). У них был один сын, мой двоюродный брат Лева. Он был года на два моложе меня и учился в гимназии с преподаванием на иврите.

Взгляды у нас не совпадали, но мы ладили. По заведенному обычаю, в субботу я обедал у тети Лизы. В этот день у нее был чолнт — традиционное еврейское блюдо, которое я очень любил. Это по-особенному тушенная картошка, приобретающая коричневый цвет. Кастрюлю с картошкой, заправленной жиром, мясом и специями, накануне относили в еврейскую пекарню и оставляли в печи. Утром приходили за ней.

В нашей семье подобные традиции не соблюдали. Отец считал, что большинство подобных обычаев — культовые ритуалы, которые он, атеист и социал-демократ, категорически отвергал. Но чолнт был так вкусен, что отец уступил просьбам матери и разрешил ей отнести кастрюлю в соседнюю пекарню. Первый раз — приняли. Однако в следующий раз вышла осечка. Маму с ее кастрюлей заметила верующая женщина, жившая поблизости. Она устроила скандал владельцу пекарни и потребовала, чтобы он не принял нашу кастрюлю, поскольку мы «вероотступники» и еда, конечно, у нас «трефная», то есть приготовленная без соблюдения религиозных правил. Обескураженный пекарь извинился и попросил маму уйти с кастрюлей и больше не приходить. Этот случай лишний раз показывает, как резко пролегла граница между «вольнодумцами» и ортодоксами.

Вторым пунктом субботней программы в семье тети Лизы был поход в кино: дядя Абрам брал Леву и меня, и мы отправлялись в кинотеатр (кажется, «Аполло») на улице Сенкевича, куда у дяди почему-то были контрамарки. В основном мы смотрели американские вестерны, но попадались и хорошие фильмы. Колоссальное впечатление произвели на меня, как и на других зрителей, два советских фильма, разрешенные польскими властями: «Путевка в жизнь» и «Веселые ребята». Народу было столько, что нас буквально внесли в зал, а затем вынесли. Публика принимала фильмы с неподдельным энтузиазмом, зал неоднократно взрывался аплодисментами.

У мамы был еще брат Миша, весьма состоятельный человек. Хотя и мы, и тетя Лиза жили скромно, дядя Миша нам ничем не помогал, если не считать, что по праздникам он давал мне и Леве несколько злотых на игрушки или сладости.

В окрестностях Белостока, в местечке Супрасль (оно в дальнейшем сыграло определенную роль в моей партизанской судьбе), жили многочисленные дальние родственники мамы. Как правило, это были многодетные семьи, которые буквально нищенствовали. Мама иногда помогала им старой одеждой.

Супрасль был дачным местом: его окружали леса, там протекала живописная река Супраслянка, сохранился старинный замок, в котором жила графиня. Мы три или четыре раза снимали дачу в Супрасле (каждый год это было слишком дорого). Купаться и плавать в реке было верхом блаженства. Еще очень нравилось мне гулять с отцом по лесу. Часто он брал меня на такие прогулки рано утром, до завтрака. Учил ходить по лесу, ориентироваться в нем (потом мне это пригодилось), беседовал о жизни.

У отца также были в Белостоке родственники — его дяди Йосл и Цалель. Дядю Йосла я любил больше. Это был строгий, но добрый старик с умелыми, натруженными руками. Жил он в собственном доме на улице Белосточанской, сдавал одну или две квартиры, но денег не хватало, и он частенько прирабатывал ремонтом водопровода и канализации. Дочь его второй жены была замужем за завучем моей первой гимназии Розенблатом. Они жили в доме дяди Йосла. Дочь Розенблатов, смуглая красавица Сара, была на класс старше меня. До войны, еще школьницей, она вступила в подпольный комсомол. В гетто она вошла в молодежный штаб Сопротивления и героически погибла во время восстания.

Дядя Цалель был не столь симпатичен. Он также жил в собственном домике по улице Юровецкой, но это была настоящая лачуга. Высокий, худой, лысоватый дядя Цалель постоянной работы не имел, а семья была большая. Говорили, что он картежник, играл на деньги даже в шахматы, не прочь был пропустить рюмочку. Жена была худенькая, высохшая, немощная, все время болела. У них было три сына и две дочери. Старший сын Арчик пошел в отца, на работе не удерживался. Где-то в начале тридцатых годов из Америки приехала перезрелая невеста, он женился на ней, и они укатили в Штаты. Дальнейший след его пропал. Средний брат Хаим, весьма рассеянный и раздражительный, был вечным студентом-химиком Виленского университета. В этом звании он пробыл около восьми или девяти лет, но так и не окончил его. Младший брат Борух был приятным в общении. Он работал монтером, играл в футбольной команде «Штрала», руководимого моим отцом. С Хаимом и Борухом судьба меня позднее свела в гетто.

2. Война в Белостоке

31 августа 1939 года гитлеровцы, переодетые в форму польских солдат, имитировали нападение на свою же радиостанцию в пограничном немецком городке Глайвице. Эта грубая провокация послужила предлогом для вторжения в Польшу на следующий же день, 1 сентября. Несмотря на превосходство немецких войск в живой силе и технике и бегство польской верхушки, польская армия сражалась героически.

Тем не менее гитлеровцы постепенно продвигались вглубь Польши. Когда угроза их вторжения в Белосток стала реальной, многие учреждения стали эвакуироваться, в том числе и «Каса хорых», в которой продолжал работать отец. Все были уверены, что скоро ситуация изменится, союзники окажут помощь Польше и немцы уйдут. Поэтому, когда мама предложила, чтобы мы с отцом, как мужчины, эвакуировались с «Касой хорых», а она останется дома до нашего возвращения, отец, после некоторых колебаний, согласился.

Автобусы для рядовых сотрудников, а также некоторых членов семей, достать было невозможно, и эвакуировались на подводах. Начальство, конечно, укатило на машинах. Возле железнодорожной станции Валилы, около 35 километров восточнее Белостока, я попал под первую в жизни бомбежку. Фашистские самолеты несколько раз заходили в пике, бомбили, обстреливали из пулеметов. Мишенью были беженцы. По обеим сторонам шоссе стоял молодой сосняк, мы легли под деревьями. Нескольких человек ранило. Мы с отцом остались невредимы. По странному стечению обстоятельств, до войны мы с мамой однажды отдыхали летом в Валилах. Местечко это было далеко от Белостока, снять комнату было здесь дешевле. В Валилах я подружился с местным парнем года на два старше меня — Шмуэлом Башевкиным. У него были золотые руки. Впоследствии в гетто он занимался сборкой оружия, детали для которого сам же и похищал в немецких мастерских. Шмуэл Башевкин героически погиб в лесном бою с немцами. Позже, в партизанах, я встретился с его братом Лейблом.

Однако продолжу свой рассказ. Ночью наш «табор» возобновил движение, и через несколько дней мы въехали в Барановичи. Дошли сведения, что Белосток немцы захватили, но дальше на восток вроде не двигались. Поэтому было решено остановиться в Барановичах. Только заказали обед в ресторане, как прилетела большая эскадра немецких самолетов — их было около 36 — и двумя волнами начала бомбить Барановичи. В ресторане началась паника, которой поддались даже некоторые находившиеся там офицеры. Отец был одним из тех, кто не растерялся и принял меры к успокоению людей.

Через два дня стало известно, что Красная армия перешла советско-польскую границу и продвигается на запад. Прошло еще некоторое время, и мы узнали о советско-германском соглашении. В соответствии с ним Польша была разделена между СССР и Германией. Гитлеровцы ушли из Белостока, а мы вернулись в родной город.

Трудовой народ Белостока и округи, других областей, присоединенных к СССР, — еврейские и немало польских рабочих, белорусские крестьяне, левые круги интеллигенции — ликовали. После трудностей жизни в Польше — безработицы, политической и национальной дискриминации, реальной опасности гитлеровской оккупации — освобождение этих территорий Красной армией воспринималось как чудо. О том, что происходило в конце тридцатых годов в СССР, подавляющее большинство населения не знало.

Конечно, немало людей отнеслось к приходу Красной армии гораздо более сдержанно, а то и враждебно. К последней категории, естественно, относились представители крупной и средней буржуазии и выражающие их интересы партии, польское офицерство, полиция, чиновники, кулаки, «осадники», то есть ветераны польско-советской войны, получившие в двадцатых годах большие наделы земли в восточных кресах[6] для колонизации и полонизации приграничных земель. Однако энтузиазм многих простых людей, рабочих, беднейшего крестьянства, левой интеллигенции, особенно в начальный период, был неподдельным.

Впрочем, вскоре обнаружилась и обратная сторона медали — старые товары и продукты быстро исчезали, а новые, советские, поступали в незначительных количествах. Началась бешеная спекуляция, экономическое положение трудящихся резко ухудшилось. Прокатилась волна репрессий, а их жертвами нередко оказывались простые люди, отнюдь не враги советской власти. Весной 1941 года начались массовые депортации «неблагонадежных».

Мой брат по-прежнему жил в Вильно, который тоже стал советским городом. В дни прихода Красной армии в Вильно Павел стал политруком батальона Красной гвардии, сформированного революционно настроенными рабочими, интеллигентами и крестьянами для помощи советской власти. Отец предложил мне поехать в Вильно для поступления в гидромелиоративный техникум, а на первых порах остановиться у брата, который жил с женой у ее родителей. Никакого желания поступать в этот техникум у меня не было. Главный вступительный экзамен был по математике, а с ней я не ладил — у меня был четко выраженный интерес к гуманитарным наукам. К тому же уезжать из дома мне также не хотелось, однако мнение отца было решающим, и я поехал.

Приехав в Вильно, я стал готовиться к вступительным экзаменам. Но все в одночасье изменилось. Советское правительство решило передать Вильно независимой Литве. Я, к моей радости, возвратился домой, а со мной брат, его жена Бася и ее младшая сестра Мира, года на два моложе меня. Все разместились в нашей трехкомнатной квартире в Белостоке.

Я поступил в 9-й класс средней школы № 8, бывшей частной гимназии Друскина (куда в 1937 году меня не приняли). Директором этой школы назначили Г. Романову (в 1989 году она скончалась в Гродно), а завучем стал мой брат Павел.

Бася — биолог, хотя и не успела в свое время окончить Виленский университет из-за ареста. Вакансии по биологии не было, и Бася стала учительницей нового предмета — белорусского языка и литературы. В польской тюрьме Бася сидела вместе с белорусскими комсомолками и научилась говорить, читать и писать по-белорусски.

Отец по-прежнему работал в «Касе хорых», ставшей советским учреждением здравоохранения, а его комиссаром (в тот период ввели такую должность) стала Фаина (Фейга) Цигельницкая, коммунистка-подпольщица, много лет отсидевшая в польских тюрьмах (она умерла в Гродно в конце восьмидесятых).

Мира пошла в ту же школу, что и я, а мама взяла на себя нелегкие обязанности ведения домашнего хозяйства разросшейся семьи в условиях усиливающихся продовольственных трудностей.

Жизнь шла быстро. Я, как и многие сверстники, с трудом одолевал русский язык (преподавание велось на русском). Особенно трудно — ударение: логики и каких-то твердых правил в нем не заметно. Польское ударение несравненно легче: ударный слог всегда, без исключений, второй от конца. История отпустила нам тогда неполных два года мирной жизни: с конца сентября 1939-го до 22 июня 1941-го. Постепенно мы становились советскими, хотя давалось это нелегко: все было новым — язык, песни, одежда, законы, традиции, острая нехватка продуктов и промышленных товаров. Не без удивления местное население смотрело на приезжих советских — «восточников». Девушки и молодые женщины в красных и белых беретах, одетые очень скромно. Мужчины, как правило, в плохо скроенных костюмах. Солдаты и даже офицеры в шинелях с неровно обрезанным и неподшитым низом. Необычно выглядели кавалеристы-казаки в галифе с красными лампасами. Молодежь сравнительно быстро начала адаптироваться. Брату надоела не свойственная ему роль школьного администратора, и он вновь обратился к юридической специальности, по которой не смог устроиться в Польше: он стал работать адвокатом. Родители наладили переписку со своими родными в Москве.

У меня учеба шла успешно. Ко мне как будто пришло второе дыхание. Я учился с удовольствием. Я не только отлично успевал по своим любимым предметам — истории, географии, языкам и литературе, — но даже по математике выровнялся. Постепенно одолевал русский язык. Я был немного влюблен в учительницу истории — маленькую молодую темноволосую женщину с пушком на верхней губе. Она была строга и слегка картавила. Мою влюбленность она вряд ли заметила, однако обратила внимание на мою увлеченность политикой, особенно ее международными аспектами. Как-то в шутку сказала: «Беркнер — молодец: политинформации готовит как доклад для Коминтерна…» Как и многие ребята, я записался в школьный хор. Хором руководил учитель пения, беженец из западной, оккупированной гитлеровцами Польши. Мы с удовольствием разучивали и с упоением пели советские песни. Дочь хормейстера Рена училась в параллельном классе.

В городе было много беженцев-евреев из Варшавы, Лодзи и других польских городов, оккупированных фашистами. Они рассказывали страшные истории об издевательствах гитлеровцев, но пока это было далеко и, казалось, нам не угрожает. В нашем классе учились несколько ребят из беженцев. Запомнился Моня Вайсенберг, с которым я сидел за одной партой. Рослый, плечистый блондин с серо-голубоватыми глазами, ироничный и самоуверенный, несомненно, смелый парень. Мать его оставалась в Варшаве, и Моня несколько раз нелегально переходил границу, чтобы навестить ее. Полагаю, что одновременно он перевозил какие-то дефицитные товары (сахарин и т. п.). Сахар сильно подорожал, и появилась очередная сердитая острота: «СССР» расшифровывался как «Сахар стоит сто рублей» (на черном рынке). Кстати, черный рынок, появившийся дефицит и спекуляция стали для местного населения новой, ранее неизвестной реалией жизни.

Летом 1940 года отец предложил мне поработать, чтобы приучиться к труду, оценить своими руками заработанные деньги. Возникли разные варианты — почтальон и др. Остановились на физическом труде — месяц я работал чернорабочим-землекопом. Пришлось трудновато. Но было удовлетворение, и для закалки оказалось полезно.

Наступил новый, 1941 год. Я уже кончал 10-й класс, достаточно прилично разговаривал и писал по-русски. На политинформациях в школе делал обстоятельные обзоры текущих событий, международных дел. Учительница истории похвалила меня за эти обзоры, и я, по наивности, стал мечтать о Московском институте международных отношений. Я тогда слабо представлял себе элитарность и труднодоступность этого вуза даже для «коренных» советских граждан, не говоря уже о вновь приобретенных «западных братьях» с анкетами, сомнительными для кадровиков не только в те годы, но и многие десятилетия спустя.

В феврале 1941 года брат, у которого были больные легкие, получил путевку в Ялту. Счастливый, он отправился в путь. Отдохнув и подлечившись, домой он вернулся удрученным. То, что он увидел собственными глазами по дороге, во многом было непонятно, а то, что услышал в Ялте и Москве от людей, переживших 1937 год, — потрясло. У него и Баси начались яростные споры. Бася оставалась на ортодоксальных позициях. Павел же был ошеломлен. Рассказы о массовых репрессиях и расстрелах честных людей вызвали у него шок и разочарование. Они спорили, закрывшись в комнате. Отголоски этих споров доходили до меня, но многого я не понимал. Их суть открылась мне гораздо позже, а вся или почти вся правда стала известна после XX съезда и особенно в последующие годы.

Только в первые дни оккупации мать рассказала мне, что с 1939 по 1941 год отца несколько раз вызывали в НКВД, угрожали, кричали, что хорошо знают, что он когда-то был бундовцем. Сейчас я понимаю, что, по-видимому, его склоняли к осведомительству, но мы, Беркнеры, не из таких.

Весной 1941 года тучи стали сгущаться. Наряду с регулярными рейсами немецких самолетов в Москву случались и несанкционированные перелеты. Лондон передавал о скоплении немецких войск на нашей границе, а ТАСС опровергал эти сообщения, называя их провокациями. Тем не менее о войне начали говорить и в народе, и на лекциях по международному положению. Поползли слухи, запахло порохом. Молодых мужчин призывали в армию для фортификационных работ. Участились аресты и высылка людей, считавшихся неблагонадежными. Парадоксально, но эта несправедливая депортация спасла жизнь какой-то части людей.

20 июня 1941 года в нашей школе был выпускной вечер. Часть ночи я провел в школе. Где-то в коридоре или во дворе немного выпили с ребятами, мутило. Общее чувство неуверенности и некоторой растерянности («Что делать дальше? Куда податься?») усилилось, когда стало известно, что родителей некоторых соклассников (среди них были и состоятельные люди, и простая интеллигенция) в эту ночь арестовали и куда-то вывозят. В школе спряталась одна девушка, и все мы жалели ее. 21 июня продолжалось это тяжкое чувство безвестности. У меня никаких определенных планов не было. Брат и родители объяснили мне, что мои планы относительно МГИМО — это детские мечты. Вечером мы с Басей и Мирой пошли на последний сеанс в кино — брат накануне уехал для выступления в суд в город Ломжу, на самую границу. Из кино мы вернулись поздно, долго не засыпали, наконец сон сморил. Через два-три часа нас подняла бомбежка.

Было около четырех часов утра 22 июня. На улице светло как днем. Небо молнией перерезали гитлеровские (их было много!) и советские (их было ужасно мало!) самолеты. Бомбы разрывались совсем близко — наш дом находился недалеко от железнодорожного вокзала. Где-то горело, поднимались клубы черного дыма, пахло гарью. Все выбежали во двор. Над нами жили два офицера НКВД. Когда они пробежали мимо отца, он их спросил: «Что происходит? Это война?» Проявив должную бдительность, они успели ответить: «Вероятно, это маневры…»

Надо было что-то решать. Как допризывник, я ушел в школу и со многими другими ребятами-выпускниками направился в военкомат. Там полным ходом шла эвакуация. На машины грузили ящики с бумагами, сейфы, и один из работников военкомата, посмотрев на нас, посоветовал: «А вы, хлопцы, не беспокойтесь». А затем философски добавил: «Когда положено будет, получите повестки». Позже стало известно, что военкомат, как и другие советские учреждения, срочно эвакуировался в первые два дня. И, конечно, ни в Белостоке, ни в десятках других городов и районов, оккупированных в первые дни, повесток из военкомата никто уже не получил.

Я вернулся домой, и мы обсудили план действий. Поскольку дом наш находился рядом с железной дорогой и недалеко от вокзала, решили, что благоразумнее перейти к знакомым, Езерским, которые жили в более, как нам тогда казалось, безопасном районе города — недалеко от центра, в еврейском квартале. Там же, неподалеку, находилась центральная синагога. В то время мы об этом даже и не подумали. Только потом все эти подробности стали трагически важными. Брата не стали ждать, оставили ему записку.

Езерские приняли нас хорошо. Тем временем город продолжали бомбить, но бомбы падали далеко от нас. Поздно вечером вернулся из Ломжи Павел, там шли тяжелые бои, и он приехал на танке — транспорт уже не работал. Посовещавшись, мы решили, что на следующее утро брат, Бася, Мира и я попытаемся прорваться на восток. Маме подобные походы были не под силу, и отец сказал, что не покинет маму и останется с ней.

Утром 23 июня мы вышли. Поезда и автобусы уже не ходили, и мы отправились пешком по шоссе на восток. По дороге двигались вереницы беженцев с небольшими пожитками в руках или на спине, реже с тележками. Войска двигались в обоих направлениях — кто на запад, кто на восток. Понять что-либо было невозможно. Мы шли уже пару часов, когда прилетели фашистские самолеты и начали обстреливать шоссе — стали взрываться бомбы, застрекотали пулеметы. Откуда-то ответили наши зенитки, но фашистам, по-видимому, удалось их подавить, так как гитлеровские летчики продолжали безнаказанно разбойничать на дороге.

Мы свернули с шоссе и стали двигаться проселками. Здесь также было людно — шли беженцы и воинские части. Вскоре фашистская авиация стала обстреливать и эти дороги. Пришлось укрыться в амбаре. Однако и амбар давал лишь иллюзию укрытия — пока было светло, люфтваффе продолжало бомбить дороги с двигавшимися по ним войсками и беженцами.

В воздухе стоял вой немецких сирен, почти без перерыва пикировали фашистские самолеты, ухали бомбы. Только ночью этот ад закончился. Утром мы вышли из амбара и стали наблюдать за шоссе: казалось, что больше войск движется на запад. Стали расспрашивать солдат, те утверждали, что наши войска не только контролируют положение, но прорвались к Варшаве. Очень хотелось верить этому. К тому же Бася и Мира натерли ноги и шли с трудом. После краткого совещания к вечеру мы решили вернуться в Белосток. Родители обрадовались, так как слухи о беспрерывных обстрелах дорог дошли и до них.

Однако в Белостоке обстановка была непонятная. С четверга, 26 июня, гражданских властей уже не было. Советских войск внутри города было очень мало. Бомбежки прекратились, но с запада доносился гул артиллерийской канонады. Родители и я вернулись в нашу квартиру. Брат с Басей и Мирой решили пока остаться у Езерских.

Павел мотивировал это тем, что если фашистам удастся все-таки захватить город, то ему находиться у нас, на Ботанической, опасно. Владелец дома, в котором мы жили, местный немец А. Стан, мог выдать его, коммуниста. Это опасение представлялось вполне обоснованным.

Весь четверг мы с мамой смотрели из окна (мы жили на втором этаже) на небольшой отрезок шоссе, ведущего на восток, в районе костела Святого Роха. Советские войска двигались только в одном направлении — и с каждым часом поток этот слабел и наконец превратился в тоненький ручеек. Отец в это время организовал с несколькими соседями охрану находящейся рядом фабрики «Белооль», выпускавшей растительное масло.

В городе уже два дня мародеры грабили магазины и склады. Как честный и социально активный человек, он пытался организовать отпор. Отец действовал как порядочный и мужественный человек, но акция эта, как потом оказалась, была достаточно спорной, ведь предстоял голод. Может быть, разумнее было организовать раздачу растительного масла населению. Все это позже попало в руки немцам!

Конечно, постфактум рассуждать гораздо легче, а отец и его единомышленники надеялись тогда, что Белосток будет удержан нашими войсками. Утром в пятницу, 27 июня мы увидели, что шоссе опустело, — советские войска ушли. А около 10 или 11 утра с запада показались немецкие мотоциклисты, затем моторизованные части и пехота. В Белосток ворвались фашисты. Настал час тяжелых испытаний. В середине дня немецкие патрули появились и на нашей улице. К вечеру со стороны центра мы увидели огромное зарево. Часть города горела, слышна была стрельба. Страх и тоска давили горло. Мы с отцом решили прорваться к Езерским, посмотреть, все ли благополучно у них, узнать, как брат, Бася и Мира.

Мать умоляла дождаться утра. Настала первая тяжелая ночь фашистской оккупации. Утром отправились с отцом к Езерским. Не успели дойти до конца нашей улицы, как встретили Басю и Миру. Они бледные, заплаканные. «Где Павел?» Они молчали. Мира плакала. Бася шаталась, но преодолела слабость. «Нет больше Павла, убили его…» Подавленные, растерянные, мы поплелись домой. Постепенно узнали подробности.

Через несколько часов после захвата Белостока фашисты устроили облаву в районе центральной синагоги. Они выгнали из домов всех евреев-мужчин. Об этом быстро дошел слух до квартиры Езерских. Павел решил скрыться на чердаке. Когда он стал подниматься по лестнице, в это время с чердака спускался немец. Он задержал его и, как рассказала потом соседка, видевшая эту сцену, спросил: «Jude?» Брат, вероятно, чтобы выиграть время, молча протянул ему паспорт. Немец не стал проверять паспорт и погнал Павла вниз. Вывел на двор и выстрелил ему из пистолета в затылок. Соседка вбежала с этой страшной новостью к Езерским.

Бася бросилась во двор — Павел уже лежал мертвый. Вскоре подъехала немецкая машина, тело брата вбросили в нее и увезли.

Дальнейшие события развивались следующим образом. Всех захваченных в облаве мужчин загнали в синагогу. Туда же привезли тела тех, кого расстреляли на месте. Синагогу заколотили, окружили цепями пулеметчиков и автоматчиков, облили бензином и подожгли. Тех, кому удавалось вырваться из горящего здания, расстреливали. Спастись удалось единицам, которым помог польский рабочий, сапожник Винницкий, подползший к стене синагоги со стороны улицы Суражской (там почти не было гитлеровцев) и пробивший в ней отверстие. Когда немцы заметили это, они открыли огонь. Однако Винницкому и нескольким спасенным удалось скрыться. В синагоге и в ее районе фашисты сожгли и расстреляли более трех тысяч человек. Так закончилась первая кровавая «акция» гитлеровцев в Белостоке — они называли подобные бойни Vernichtungsaktion («акция по уничтожению»).

3. Желтые звезды

Потянулись тяжелые, полные безысходности дни и ночи. Семья наша не могла прийти в себя после смерти Павла. Погиб в расцвете лет — ему еще и тридцати не было — талантливый, подающий большие надежды человек. Особенно тяжко было маме и Басе, они места себе не находили.

На нашу улицу немцы пока заходили редко. Застрелили сына мельника — он был давно помешан и временами шумел на улице. Мамины запасы продовольствия — их оказалось мало — кончались. У соседей также было трудно с продуктами. Надо было выйти в город, что-то достать. Я вызвался пойти. Решили, что надо попытаться пройти к дяде Цалелю на улицу Юровецкую.

Надежда была на то, что он и его сыновья более практичны, чем наша семья, и, может быть, что-то запасли и добыли. Удобно было то, что к дяде Цалелю можно было пробраться, минуя центральные улицы.

Встал вопрос о том, пришивать ли желтые звезды — к тому времени уже появился приказ (в июле 1941 года) всем евреям носить на спине с правой стороны и на груди с левой стороны желтую шестиконечную звезду Давида. Это было унизительно. Я решил, что звезды возьму с собой в кармане, а если надо будет, приколю их булавками.

По окраинным улицам и переулкам благополучно добрался до дяди Цалеля. У них царила такая же тяжелая обстановка. Продукты там уже кончились. Единственное, чем они могли поделиться со мной, так это двумя селедками. Я их взял, завернул в газету и, поблагодарив, попрощался с ними. У дяди Цалеля мне настоятельно посоветовали прикрепить к пиджаку желтые звезды. Я нехотя послушался, но выполнил их совет наполовину — приколол звезду только сзади. Благополучно преодолев почти весь обратный путь, я уже было повернул на нашу улицу. Но тут из казармы, находящейся на углу Артиллерийской улицы, раздались крики, смех, свист. Не поворачивались, краем глаза я увидел, что на подоконниках разбитых окон сидели молодые немецкие солдаты. Они подзывали меня. Я понял, что они заметили желтую звезду на моей спине, когда я начал сворачивать на нашу Ботаническую улицу.

Сначала я пытался притвориться, что не понимаю, что эти крики относятся ко мне, и сделал еще несколько шагов по направлению к Ботанической. Но тогда они закричали громче и стали щелкать затворами винтовок, и я повернулся к ним. Довольные, они поманили меня руками, крича: «Komm, Jude!» Я стал приближаться и оглядел их. По всей длине казармы — около 150–200 метров — в окнах стояли или сидели солдаты, многие в шортах и без рубашек (стоял жаркий июльский день). Стекла были выбиты, и осколки, куски штукатурки, черепицы и мусор лежали толстым слоем на тротуаре. Настроение у немцев было прекрасное: дела на фронте шли хорошо, им дали возможность отдохнуть. Они загорали, шутили, смеялись, резвились, но грязь на тротуаре, по-видимому, портила общий вид. А тут появилась рабочая сила в лице паршивого еврея. Конечно же, надо его задействовать!

Они развернули мой сверток, похохотали, увидев селедки, и, не теряя хорошего настроения, приказали: «Убери мусор, да поживее!» По моей оценке, работы тут было на целую бригаду дворников. Спросил — в школе я изучал немецкий и хоть не без ошибок, но мог изъясняться, — чем убирать. Это вызвало приступ хохота: «Как — чем? Руками!»

Делать было нечего. Пиджак сбросил, нашел кусок стекла побольше и, пользуясь им как совком, стал убирать. Конечно, смотреть на это было забавно, и мои белокурые ровесники (большинству было, как мне показалось, 17–18 лет) искренне потешались. Через полчаса работы руки мои были изранены осколками стекла, кровь смешалась с грязью, и я попросил отпустить меня. Такой быстрый вариант их не устраивал, работы было еще много. Не переставая посмеиваться, они опять защелкали затворами. Я продолжил убирать мусор, невзирая на сплошные ранки на руках.

Через некоторое время я опять обратился с просьбой отпустить меня. По-видимому, зрелище надоело им, ближайший участок тротуара был более или менее очищен и я был великодушно отпущен. Правда, это вызвало небольшие споры. Вероятно, кое-кто из более ревностных поклонников фюрера и его расистских теорий предлагал прикончить ублюдка или по крайней мере заставить еще потрудиться, но большинство было настроено миролюбиво. Тем не менее, когда я надел пиджак и, взяв в руки сверток с селедками, пересекал улицу, некоторые опять защелкали затворами. Вероятно, трудно было отказать себе в этом небольшом удовольствии. Но я выдержал характер — не поворачиваясь, медленно пересек очень широкий, как мне показалось, перекресток и зашагал по Ботанической к дому. Так состоялось мое первое знакомство с «высшей расой».

Когда я вернулся домой, там уже беспокоились. Услышав о моих приключениях, решили по возможности не выходить. Но как, если продукты таяли? Тут на улицах стали появляться крестьянские подводы, и их владельцы предлагали жителям, в основном евреям, обмен: мы вам харчи, а вы нам вещи, мебель. За полмешка картофеля и меньше пуда муки мать отдала крестьянину буфет и что-то из одежды. Хотя мать считала, что это далеко не равноценная сделка, в данной обстановке это был большой успех.

Прошло еще некоторое время, и 26 июля 1941 года на стенах домов, на столбах был вывешен приказ немецкого коменданта города о создании еврейского гетто. Были указаны улицы, входящие в него, его границы. В течение пяти дней, к 1 августа всему еврейскому населению было приказано перебраться в гетто. За невыполнение — расстрел.

Гетто занимало примерно пятую часть общей площади Белостока. Всю территорию огородили высоким дощатым забором с колючей проволокой. Весь периметр забора постоянно охранялся немецкой полицией В двух местах, на улицах Юровецкой и Купеческой, были сооружены ворота с пропускными пунктами. Там постоянно находились немецкие полицейские, проверявшие у всех входящих и выходящих наличие аусвайса — удостоверения для работающих за пределами гетто. Вскоре немцы потребовали от старейшины еврейской общины раввина Розенмана создать юденрат (еврейский совет). В его компетенцию вошли различные вопросы самоуправления: организация работы больниц и похоронной службы; выпечка хлеба и его распределение по карточкам; снабжение населения ограниченным ассортиментом других продуктов — картофеля, изредка растительного масла; поддержание чистоты на улицах, уборка туалетов и вывозка нечистот.

Наряду с юденратом в самоуправлении принимала участие общественность гетто. Совместными усилиями были, например, организованы две больницы, поликлиника на улице Ружанской, два детских дома и дом для престарелых.

На территории гетто оказался ряд мастерских, текстильных и других фабрик. Организация их работы, обеспечение рабочей силы также относились к функциям юденрата. Наконец, для поддержания «законности» внутри гетто юденрат по распоряжению немцев создал еврейскую «Службу порядка» (Ordnungsdienst), то есть вспомогательную полицию.

Главой юденрата стал инженер Эфраим Бараш[7]. Его ближайшими помощниками были Б. Субботник (финансы), Я. Гольдберг (экономика) и И. Маркус (начальник полиции). Для содержания лиц, совершивших незначительные проступки, было отведено небольшое тюремное помещение, которое жителями гетто вскоре было названо — с изрядной долей язвительного юмора — «синг-сингом» (как знаменитая тюрьма в Нью-Йорке). В функции юденрата входил сбор различных контрибуций, время от времени налагаемых на гетто гитлеровцами.

Полного единства в юденрате не было. Известен, например, «бунт» Абрама Лимона, заведующего отделом рабочей силы юденрата, отказавшегося подготовить списки людей для депортации в трудовой лагерь в городе Пружаны. Лимон демонстративно ушел со своего поста, не выполнив распоряжения Бараша. Тем не менее около четырех тысяч жителей гетто в октябре-ноябре 1941 года были вывезены в Пружаны.

Юденрат сотрудничал с гитлеровскими властями, помогал им, хоть и вынужденно, проводить оккупационную политику по отношению к еврейскому населению и потому, бесспорно, заслуживает осуждения. Юденрат играл ту же роль, что и городские управы в оккупированных городах, населенных русскими, украинцами и белорусами. С одной существенной разницей: при окончательной ликвидации гетто члены юденрата были уничтожены вместе с остальным населением.

Гитлеровцы обложили гетто поборами, через юденрат выколачивали из населения ценности — деньги, золото, серебро (кольца и другие украшения, ложки и вилки и т. п.). В качестве меры давления применялся арест заложников, в том числе служащих юденрата. Под угрозой расстрела от 50 до 100 человек фашисты добивались скорейшей уплаты контрибуций. Разбойничьи «акции», разумеется, не ограничивались арестом заложников. После расстрела и сожжения в синагоге более трех тысяч мужчин 27 июня 1941 года в июле были устроены еще три облавы и массовые расстрелы. На пустыре Петраси за Белостоком расстреляли более пяти тысяч мужчин. В их числе оказались мои близкие друзья детства: Натан Рубин, Шмулик Табачинский и Абрам Гальтер.

Вина за эти зверства лежит на командовании гитлеровских войск, занявших Белосток и белостокский край, — фельдмаршале фон Баке, генералах Гудериане и Хоте. Судьбами Белостокского гетто, организацией его угнетения и эксплуатации занималась разветвленная иерархия гитлеровских чиновников из гестапо, СД (службы безопасности СС) и полиции, несущих ответственность за фашистский террор в Белостоке. Гражданской администрацией Белостокского округа, присоединенного к Германии, с августа 1941 года руководил по совместительству Эрик Кох (как известно, он занимал ряд других, гораздо более высоких постов). Белостокскую полицию и СД в гетто курировал шеф полиции и СД Восточной Пруссии Константин Канарис (брат адмирала Канариса, начальника абвера). Начальником СС и полиции Белостока был Фромм. Руководителями СД стали штурмбаннфюрер Вильгельм Альтенлох и его заместитель Вальдемар Махоль. Специальным отделом белостокского гестапо по еврейскому вопросу (группа IVБ) руководил Фриц Густав Фридль. Ему было тогда около 50 лет. В гетто его прозвали «бестией Фридлем». Один из его наиболее активных сотрудников — Рихард Дибус. Все гитлеровские чиновники — из полиции, гестапо, СД, СС, гражданской администрации, партийные бонзы, фабриканты, военные — паразитировали за счет гетто, грабили его, вывозили из него, что попадало им под руки. Местные и кенигсбергские чиновники часто привозили своих жен и других родных для отбора «трофеев» на месте. К. Канарис после каждого посещения Белостока вывозил из гетто целые вагоны ценных предметов. Его замок в Восточной Пруссии был набит картинами и коврами, роялями и мехами, другими ценностями, конфискованными в гетто. По свидетельствам очевидцев, он был так жаден, что не пренебрегал даже парой сапог! Так поступали и другие гитлеровцы, имевшие доступ к гетто.

При переселении в гетто сильно уплотняли семьи, живущие на его территории. На улице Ченстоховской жила сестра мамы, тетя Лиза, с мужем и сыном. Мы переехали в их квартиру. Она находилась на третьем этаже трехэтажного дома. Тетя Лиза, ее муж и сын разместились в первой комнате. Мои родители и я спали в проходной, а Бася с Мирой заняли маленькую последнюю комнатку. Вскоре нас уплотнили и в последнюю комнатку поселили женщину с взрослым сыном. Таким образом, в небольшой квартире оказалось уже десять человек. Нередко в такого размера квартирах жили по двадцать и более человек.

Перемены в жизни были столь крутые, что осознать их не получалось! Вчера мы были свободными людьми, а сегодня низведены до положения рабов. Я уже упомянул об обязательных желтых звездах. Кроме того, за пределами гетто евреи не имели права ходить по тротуарам, а только по мостовой, словно скот или лошади. Вне гетто евреи не имели права появляться без разрешения, двигаться обязаны были только в колонне рабочих или в сопровождении немца — представителя ведомства, в распоряжение которого были предоставлены рабочие. Вести колонны немцы часто передоверяли бригадиру, то есть старшему рабочему, назначенному ими. Все население гетто обязано было работать, внутри гетто или вне его. Без работы человек был обречен на голодную смерть. Отец заслуженно пользовался в городе авторитетом человека высоких нравственных принципов, бессребреника. Поэтому я не удивился, когда ему предложили заведовать пекарней. Отец, подумав, дал согласие. Став заведующим пекарни, он домой никогда не приносил лишнего грамма хлеба. Мы получали его по карточкам, как все. Мать, у которой здоровье всегда было слабым, еще больше сдала, особенно после гибели брата. Она осталась дома и вместе с тетей Лизой вела домашнее хозяйство, что в создавшихся условиях требовало немалого искусства. Мясо практически исчезло, на второе обычно были овощные котлеты (если удавалось достать овощи).

Для Баси смерть Павла была тяжелым ударом. Она решила пойти работать санитаркой в инфекционную больницу. Это было опасное занятие — в больнице было отделение для тифозных больных. Однако никакие уговоры не помогли. Иногда складывалось впечатление, что она ищет смерти. У Баси было удивительное сочетание деликатности и твердой решимости, о которой трудно было догадаться, глядя в ее голубые мечтательные глаза.

Итак, наступил новый тяжелый период. Надо было устроиться на работу. Где работала Мира, сестра Баси, я уже не помню, а мы с моим двоюродным братом Левой устроились работать за пределы гетто. Большинство жителей гетто работали внутри его. Так, например, по данным Бернарда Марка, в апреле 1943-го в самом гетто работало 14 250 человек, вне гетто — 2700 человек[8]. На «арийской» стороне работать было опаснее. Еврейские рабочие за пределами гетто все время находились в «зоне повышенного риска». Они всецело зависели от прихоти гитлеровцев и их прихвостней. Это вызывало постоянное нервное напряжение. Однако работа на «арийской» стороне давала возможность что-то вынести из вещей и обменять у польского населения на продукты, а при случае стащить что-то у немцев. Шла борьба за выживание. В начале февраля 1943 года мне удалось незаметно сбросить с немецкой грузовой машины и спрятать небольшой ящик с сырками. Однако воспользоваться «трофеем» я не смог — на следующий день гетто было заблокировано, и началась февральская «акция»[9].

Риск работы вне гетто подтверждался практически каждый день. Все зависело от тех немцев, в чьем подчинении оказывались еврейские рабочие. Если ты попадал к садисту, то издевательствам, а то и побоям не было конца. Бывали случаи, когда «свой» или чужой немец застреливал не понравившегося ему рабочего. Если счастье улыбалось и немец, мастер или другой начальник, вел себя нейтрально, а то и, изредка, доброжелательно, можно было принести что-то домой: связку дров, немного картофеля, моркови, а в случае удачи выменять какую-то вещь (свитер, блузку, шарф, часы и т. д.) на сало, масло, яйца, сахарин — сахара давно уже не было. Однако проносить продукты в гетто было крайне трудно и опасно.

Я уже упоминал, что забор вокруг гетто, обнесенный колючей проволокой, охранялся день и ночь. Немецкие полицейские из Schutzpolizei, стоявшие у ворот в гетто, тщательно обыскивали рабочих, возвращавшихся домой. Они рылись в сумках, рюкзаках, выбрасывая, уничтожая или конфискуя найденные продукты. Смельчаки иногда ухитрялись переносить яйца или масло в бидонах с молоком или в широких штанинах, перевязанных внизу шнурком. Если на вахте стоял садист, побоев было не миновать. Особой жесткостью отличались шарфюреры Стеблов и Визов. Стеблов, отпрыск белогвардейской семьи, избивал обыскиваемых тяжелой суковатой палкой, травил собаками. Обнаружив у рабочих растительное масло, Визов и Стеблов нередко развлекались тем, что заставляли свои жертвы выпивать это масло на месте. Бывали и случаи расстрелов за нелегальный пронос продуктов или товаров. Так, в конце 1941 года гитлеровцы расстреляли мужчину, Новика, за перенос свеч на продажу, и двух девушек, пытавшихся перевезти муку в гетто.

Временами гитлеровцы обнаруживали тайные подземные ходы через подвалы домов, часть которых находилась в гетто, а другая — за его пределами. Эти ходы использовались наиболее крупными контрабандистами, а позже — людьми Сопротивления.

Мои родственники, сыновья дяди Цалеля Хаим и Борух, работали электромонтерами на территории бывших казарм 14-го ДАК (дивизиона конной артиллерии) польской армии. Там было много развалин, их разбирали, немцы что-то строили, ремонтировали. Я попросил своих кузенов, и они взяли меня работать учеником монтера. Ежедневно, за исключением воскресенья, я стал выходить с колонной рабочих по утрам и к концу дня возвращаться. Помогал кузенам в проведении электропроводки, пробивал дыры в метровых стенах, иногда участвовал в разборе развалин или копал траншеи для канализации. Получали мы нищенскую зарплату, меняли какие-то шмотки на продукты, главным образом картофель. На обед мы его варили в котелках, и казалось, что ничего вкуснее горячей воды с редкими картофелинами со щепоткой соли не бывает…

Жизнь была тяжелая, люди были раздражительны, и через некоторое время между мною и кузенами стали вспыхивать размолвки. Им казалось, что я работаю недостаточно проворно, недостаточно ценю их «протекцию», и я стал работать самостоятельно.

Хорошо запомнился мне самый первый день работы. Когда колонна уже приближалась к казарме, я заметил, что перед одним домом рабочие стали снимать фуражки, у кого они были. Я спросил, в чем дело. Мне объяснили, что на втором этаже живет немецкий надзиратель — жестокий садист. Во время прохождения колонны он часто выходит на балкон и кричит, чтобы «еврейские свиньи» снимали перед ним шапки. Еще не полностью сломанное чувство достоинства восстало во мне против этого унижения. К тому же на балконе никого не было, и я фуражку не снял. У входа в казарму стоял часовой возле гитлеровского флага. Он зорко следил, чтобы все проходили с непокрытой головой. Если кто-то замешкался, он тут же бил нагайкой. Здесь пришлось подчиниться. Началась работа. Через час я услышал позади себя тяжелые шаги и не успел оглянуться, как получил удар кнутом. Дюжий немец со свирепым взглядом что-то прорычал и потащил меня в сторону. Указав на очень грязный сортир, он приказал очистить его в течение часа и пригрозил кнутом. Я принялся за работу. Потом рабочие сказали мне, что это тот мерзавец, о котором они меня предупреждали. По-видимому, он из-за занавески все-таки следил за колонной, заметил и запомнил меня, а потом разыскал.

На этой же работе гораздо позднее у меня была встреча с совершенно иным немцем. Это был солдат из части, направлявшийся на фронт (если не ошибаюсь, из дивизии «Великая Германия») и несколько дней расквартированной в этой казарме. Часть была моторизованная, немцы двигались в хорошо оборудованных грузовых машинах. Солдаты были отлично экипированы. Запомнились рюкзаки, обрамленные рыжеватым мехом, термосы. Видно было, что солдаты очень хорошо питались, в пайке у них был шоколад. Все это представляло разительный контраст с нашей отступавшей в июне 1941 года армией, не говоря уже о советских военнопленных, к которым я дальше еще вернусь.

Так вот, один из этих солдат подошел ко мне, когда никого поблизости не было, и стал беседовать со мною. Было тепло, я был без пиджака, то есть без желтых звезд, и он принял меня, вероятно, за поляка — они здесь также работали. После нескольких минут беседы солдат спросил, каким образом получилось, что довольно значительная площадь центральной части Белостока разрушена и сожжена. Ведь как будто в самом городе боев не было. Я немного замялся. Он добавил, что офицеры им сказали, что Красная армия уничтожила эту часть города перед отступлением, но он в этом сомневается. Я внимательно посмотрел на солдата — у него было открытое, располагающее лицо. Он, вероятно, понял мои сомнения и заверил меня, что я могу не опасаться, он никому не скажет. К тому же он через день-два уезжает на фронт. Я решил, что вряд ли он провокатор, и решил рискнуть, рассказал ему, что произошло 27 июня 1941 года, как была сожжена синагога с мужчинами и пожаром уничтожен большой район города, примыкающий к центру. Он поблагодарил за правдивую информацию, и мы расстались. Больше я его не видел.

Расскажу немного о советских военнопленных. В результате внезапного нападения и быстрого, хотя и с боями, продвижения гитлеровских полчищ вглубь советской территории в окружение попали сотни тысяч, вероятно, миллионы советских военнослужащих. Маршал Г. К. Жуков в своих воспоминаниях писал, что именно в районе Белостока образовался первый крупный котел, в котором оказались окружены советские армии. Вскоре по дорогам и городским улицам стали проходить длинные колонны советских военнопленных, многие из которых были ранены, оборванны, босы, голодны. Конвоиры не разрешали населению оказывать помощь несчастным. Были случаи расстрелов непокорных — как военнопленных, так и сердобольных людей из населения, в первую очередь женщин. Потом немцы обули военнопленных в тяжелые башмаки-сандалии. Стук деревянных колодок разносился задолго до появления самой колонны и еще долго не стихал после ее ухода.

На территории казарм работали не только евреи и отдельные поляки, но и советские военнопленные. На них тяжело было смотреть. Голодные, истощенные, в лохмотьях и деревянных башмаках, они скорее походили на призраков, чем на живых людей. Тысячи умирали от голода, запущенных ран. Фашисты издевались над живыми. Я сам видел, как немец-повар швырнул из кухни обглоданную кость. На нее бросились человек восемь-десять военнопленных. Конечно, произошла потасовка, голодные вырывали кость друг у друга. Повар, довольный, хохотал над «русскими свиньями». Хотя мои товарищи-рабочие и я сами были полуголодные, мы стали при возможности делиться с пленными. Улучив удобную минуту при расчистке развалин, рассказывали им о положении на фронте.

Когда я стал участником движения Сопротивления, мои контакты с военнопленными стали более систематическими. В оказании помощи советским военнопленным приняли участие немало подпольщиков гетто. Отличились в этой благородной акции и люди с богатым довоенным подпольным опытом: Лейб Мандельблит, Юзик Морголис, Хеля Мендельсон, Аделя Херц, — и молодые подпольщики: Толек Погорельский, Абрам Гершуни, Золя Дворский и другие. Несколько человек, в том числе Абрам Хавес и его друзья, чьих фамилий я не знаю, заплатили за помощь советским военнопленным своей жизнью.

Запомнилась мне беседа с одним уже немолодым военнопленным в подвале полуразрушенного здания, которое мы вместе с ним разбирали. Это, вероятно, было в начале 1942 года. Он говорил, что много крови будет пролито, большие страдания придется перенести, пока гитлеровцы не будут повержены. Он тогда уже предсказал, что после войны основным соперником СССР станут США. Как и все другие военнопленные, он не носил никаких знаков отличия, но по его эрудиции и спокойному достоинству я понял, что, скорее всего, это бывший командир и в любом случае умный, интеллигентный человек.

Осенью 1942 года мне довелось работать, опять-таки монтером, на санитарно-пересылочном пункте Front-Heimat, на котором немецкие солдаты, возвращавшиеся с фронта, проходили санитарную обработку, несколько дней отдыхали, а затем ехали в отпуск в Германию. Старшим надо мной был мастер, немец по имени Пауль. Он по-человечески относился к рабочим, в том числе и к евреям. Меня он иногда приглашал в «финский» домик, в котором жил, угощал завтраком, и мы вместе ели. Он рассказывал о том, как сам пострадал от гитлеровцев, как ненавидит их и развязанную ими войну. Своей человечностью и демократичностью Пауль резко выделялся из большинства немцев, с которыми приходилось общаться. Знакомство с ним убеждало, что Гитлеру не удалось вытравить человечность у всех немцев.

В санитарно-пересылочном пункте работало еще два австрийских антифашиста — унтер-офицер Вальтер и его друг, ефрейтор Бруно. Оба они хорошо относились к еврейским рабочим, хотя контуженный на фронте Вальтер иногда срывался и начинал кричать. Об антифашистских настроениях Вальтера и Бруно стало известно руководству подпольной организации гетто от Бубы Рубинштейн, убиравшей в домиках австрийцев. Буба и ее сестра Бланка получили задание получше узнать Вальтера и Бруно. Когда девушки убедились в искренности австрийцев, они заговорили о судьбе гетто и о том, что для оказания сопротивления фашистам необходимо оружие. Вальтер и Бруно согласились помочь — они имели доступ к оружейным мастерским — и через некоторое время доставили в условленное место возле менее охраняемого места у забора гетто небольшой мешок с оружием. Подпольщикам удалось переправить это оружие через забор. Этой дерзкой операцией, рискуя жизнью, Вальтер и Бруно доказали, что они антифашисты на деле. Хотя случаи такой активной и самоотверженной помощи со стороны немецких военнослужащих (в данном случае австрийцев) были чрезвычайно редкими и даже уникальными, они вселяли надежду.

Положение на фронте постоянно оставалось в центре внимания населения гетто. Все мысли, чувства, разговоры людей вращались вокруг этого вопроса. Те, кто разбирал хоть немного по-немецки, охотились за немецкими газетами, жадно вчитывались глазами в сводки верховного командования вермахта. Чтобы что-нибудь понять, надо было читать между строк. Все были подавлены, узнав поздней осенью 1941 года, что гитлеровцы дошли до Москвы. Как получилось, что немцы смогли за четыре месяца прорваться в центр России, зажать в блокаде Ленинград, рассматривать в бинокль Москву?! Это было непостижимо.

Наступил декабрь 1941-го. Москва продолжала держаться, а в немецких военных сводках замелькали фразы о «выравнивании» линии фронта. Вскоре стали распространяться известия, тайком услышанные из Москвы и Лондона, о поражении гитлеровцев под Москвой. Вздох облегчения пронесся по гетто. Луч надежды, еле тлевший в сознании тысяч ежедневно угнетаемых и терроризируемых людей, вновь разгорелся. Люди подумали: «Не такой уж он, Гитлер, непобедимый! Может быть, и на нашей улице будет еще праздник? Да, но доживем ли до этого?»

4. Лучше умереть стоя

Постепенно шок, вызванный резким поворотом судьбы, кровавыми расправами, оскорблениями и издевательствами, стал проходить. Наиболее близкие по духу люди стали совещаться, думать, что можно сделать, чтобы внести свой вклад в борьбу против фашизма. Как организовать сопротивление? Вести с фронтов доносились разными путями. Кроме немецких газет, иногда удавалось послушать фрагменты коммюнике немецкого радио. Некоторые громкоговорители стояли недалеко от забора гетто.

Помнится, что в воскресенье, когда рабочие не работали, люди приходили к забору гетто в районе бывшей площади Свободы (название звучало теперь печально-иронически…). По ту сторону забора находился громкоговоритель, и люди внимательно слушали немецкие сводки о положении на советско-германском фронте. Следили также за развернувшейся битвой в Северной Африке между войсками британского генерала Монтгомери и танковыми дивизиями гитлеровского генерала Роммеля.

Помню, что в слушании немецких сводок отличился мой товарищ по школе Н. Бродский. У него была феноменальная память: он так запоминал сводку, что потом воспроизводил ее в переводе для тех, кто ее не слышал или не понимал по-немецки, слово в слово, нечего не упуская. В гетто все время распространялись разные слухи, некоторые из них были оптимистические, и тогда реалисты и скептики мрачно шутили, что это новости агентства ИВА («идн вилн азей» — «так хотят евреи»).

Но стали приходить и другие страшные известия — что фашисты построили лагеря смерти в Треблинке (между Белостоком и Варшавой), в Майданеке и Освенциме, что наша участь уже предрешена. Это было настолько ужасно, что многие отказывались верить этим новостям и считали их слухами.

Тем временем продолжались будни гетто. Время от времени его навещали представители немецкой администрации, выколачивавшие из гетто очередной денежный или вещевой взнос. Иногда поступали новые заказы для текстильных и других фабрик. Юденрат и его руководитель Эфраим Бараш пытались скрупулезно выполнять все заказы, убеждая население, что именно в этом заключается спасение для жителей гетто[10]. На некоторых фабриках, особенно расположенных на границе гетто с «арийской» стороной, еврейские рабочие работали бок о бок с польскими или белорусскими.

Наиболее страшными были набеги гестаповского начальства — офицеров Фридля и Дибуса, непосредственно «курирующих» гетто. Перед ними обычно врывалась группа гестаповцев и чинов СД пониже: они расчищали улицы от людей, при этом нещадно били дубинками или кнутами. Затем являлись гестаповские начальники со стеклянными взглядами поверх голов, словно нас не существовало, и каблуки их высоких начищенных сапог гулко чеканили шаги по опустевшим улицам. Гестаповцы зря не приходили, и в гетто об этом знали. Причины бывали разные, но всегда неприятные. То очередная контрибуция, то требуются заложники, чтобы надавить на население гетто, то кто-то в чем-то провинился и будут аресты. Фридль и другие офицеры гестапо особо не церемонились и могли закатить пощечину председателю юденрата Барашу, а то и пригрозить ему чем-то похуже. Однажды они пришли с приказом доставить им несколько сот девушек для женского лагеря. Во время последующей облавы, устроенной еврейской полицией, едва не попалась моя будущая жена Голда. Это было рано утром, и, услышав об облаве, она выскочила из постели и спряталась за шкафом. Полицейские заметили, что постель еще теплая, и спросили одного из квартирантов (как везде, там было много людей), кто здесь спал. Мужчина этот сказал, что это его кровать и он только что встал. Полицейские не стали осматривать комнату и ушли.

Здесь я должен сделать небольшое отступление и хотя бы вкратце рассказать о моей будущей жене Голде (Галине) Каменецкой. Она родилась в небольшом городке Слониме в белостокском крае в 1925 году в семье еврейских учителей Сары Лен и Иосифа Каменецкого. Ее отец преподавал иврит и был директором школы «Тарбут». У Голды была младшая сестра Зелда и маленький братик Муля. Слоним был оккупирован немцами в первые дни войны, и вскоре начались облавы и расстрелы. Один из погромов состоялся 14 ноября 1941 года. Это день рождения Голды. Ее семья спряталась в подвале и на сей раз уцелела. Отец тогда сказал Голде вещие слова: «Раз ты пережила этот день, ты переживешь войну».

В первые дни оккупации в доме Каменецких произошел любопытный случай. В дом зашел пожилой немецкий солдат и спросил, здесь ли живет Хава. Домочадцы, сильно испуганные, позвали бабушку Хаву. Надо сказать, что она в молодости была красавицей и в пожилом возрасте все еще оставалась хороша. Когда немец увидел Хаву, он обнял ее, и они поцеловались. Оказалось, что этот солдат был в составе немецкой армии в Слониме во время Первой мировой войны. Он тогда влюбился в красавицу Хаву, и у них был роман. Когда немецкая армия отступила, ушел и солдат, но навсегда сохранил в душе образ Хавы.

Немец понимал трагическую участь, которая ожидала Хаву и ее семью. Он советовал им попытаться спрятаться где-то в деревне. Совет был правильный, однако последовать ему было крайне трудно. Несколько раз немец приходил и приносил продукты, затем ушел со своей частью. Преследования евреев в Слониме продолжались, и родители Голды отправили ее в Белостокское гетто, имевшее тогда репутацию более благополучного места. Их знакомый перевез ее туда (это было крайне опасное путешествие) и познакомил с семьей Кожецев. Регина Кожец приютила Голду.

В ноябре 1942 года все еврейское население Слонима, включая родителей Голды, ее сестру, маленького братика и бабушку Хаву, было уничтожено гитлеровцами. Они выгнали слонимских евреев из гетто и погнали обреченных в лес возле деревни Чепелево, в 6 километрах от города. Там немцы и их подручные расстреляли около 35 тысяч евреев и сбросили их в заранее приготовленные рвы[11].

Однако вернемся к облавам в Белостокском гетто. Я попадался дважды. Оба раза это было в воскресенье, когда я не работал и выходил погулять. Брали мужчин, но, к счастью, лишь на один день.

Первый раз меня вместе с другими мужчинами схватили рано утром на улице Купеческой. Повели нас, человек двадцать-тридцать, на товарную станцию. Весь день пришлось разгружать железнодорожный состав с мешками цемента. Тяжелый мешок надо было быстро ставить на плечо и почти бежать с ним под кнутами охранников метров пятьдесят.

Без навыка таскать целыми днями такие тяжелые мешки было невыносимо трудно, а в данной обстановке, то есть бегом под свист нагаек, — и вовсе каторжный труд. Приплелся я домой совершенно обессиленный. Выручила молодость, а о состоянии пожилых людей говорить не приходится!

Второй раз было еще тяжелее. Схватили нас, человек восемь-десять, посадили на большую подводу-платформу и повезли километров за шесть от города по восточному шоссе. Там находился так называемый лагерь Кирхофф, полувоенная строительная организация, которая, вероятно, занималась дорожным или другим строительством. Но работа, которую нас заставили выполнять, казалась совершенно бессмысленной. В стороне от шоссе находилось большое скопление огромных камней — по три-четыре и более пудов каждый. Эти камни нужно было перетаскать на другое место на расстоянии около ста метров. Поднимать эти камни было чрезвычайно тяжело, а таскать тем более. Они все время выпадали из рук. Люди падали в изнеможении, а охранники били кнутами по спине, лицу.

Прошло уже почти шестьдесят лет, а до сих пор не могу вспомнить этот день без содрогания.

Жестокий террор не мог не вызвать ответной реакции. Движение Сопротивления зародилось в Белостокском гетто уже в конце 1941 года. Этому способствовал ряд обстоятельств. Во-первых, несмотря на хорошо отработанную тактику фашистов, направленную на запугивание, моральное унижение и физическое уничтожение, первый шок прошел и стала крепнуть воля людей к сопротивлению и борьбе. Во-вторых, среди белостокских рабочих и левой интеллигенции всегда были прочны революционные традиции. И в-третьих, после сентября 1939 года в Белостоке оказалось много еврейских, а также некоторых польских беженцев из Варшавы, Лодзи и других городов Польши, многие из которых были членами компартии и других левых движений. Все эти факторы содействовали возникновению первых подпольных групп уже в конце 1941 года. В ноябре в подвале больницы гетто на улице Фабричной, 7 состоялось совещание, в котором участвовало несколько подпольщиков, в том числе Рива Шиндер-Войсковская, Иошке Каве, Соломон-Лазарь Якубович, Аделя Херц, Блюма Лакс, Ева Шварц, польский коммунист Антоний Якубовский, белоруска Дарья Черняк (Нюра). Эти подпольщики, а также Даниель Мошкович, Лейб Мандельблит и Артур Осколо составили первый антифашистский комитет Белостока, выработавший план подпольной борьбы, охватившей как гетто, так и «арийскую» сторону города. Первыми связными подпольщиков гетто с русскими, белорусскими и польскими антифашистами были учительница Шейна Пат-Левина и ее дочь Ханна; Шейна Пат-Левина была сестрой моей первой учительницы Цвии Пат. Шейне и Ханне активно помогали лодзинская девушка Малка (Марыля) Ружицкая и Блюма Лакс.

Еще в декабре 1941 года гестапо удалось напасть на след некоторых подпольщиков и нанести зарождающемуся подполью первый удар. С помощью своих ищеек, в частности шпика Зеликовича, фашисты арестовали и расстреляли подпольщиков Майзлера, Фейдкина, Каплан и Высман. Кроме необходимости соблюдения строжайшей конспирации, Сопротивление в Белостокском гетто столкнулось с другими многочисленными трудностями. Проблема номер один была в том, где и как достать оружие. Приходилось пользоваться различными, всегда крайне опасными путями. Винтовки, обрезы, патроны, гораздо реже — автоматы и ручные пулеметы можно было приобрести у местных крестьян за деньги или драгоценности. После боев всегда оставалось на полях и в лесах оружие, и запасливые крестьяне испокон веков его собирали и прятали «на всякий случай». Однако иметь дело с незнакомыми крестьянами было опасно — можно напороться на доносчика. Поэтому сначала надо было найти надежных людей. С деньгами и драгоценностями тоже было трудно: частые контрибуции сильно истощили население. К тому же те, у кого были деньги или драгоценности, как правило, не интересовались оружием.

Незаурядную смелость и находчивость в покупке оружия проявил подпольщик Макс Голанд (в прошлом вратарь белостокского спортивного клуба «Маккаби»). Он доставал его за деньги у знакомых крестьян, а однажды рискнул и купил у немца. При попытке обратиться к другому немцу он попался — тот передал его в руки гестапо. Несмотря на нечеловеческие пытки, никого не выдал. Голанда расстреляли.

В поисках оружия активно участвовали и другие подпольщики, в частности Абрам Рыба, Шмуэл Башевкин, Ш. Цыбульский, сестры Буба и Бланка Рубинштейн, а также девушки-подпольщицы, проживавшие на «арийской» стороне, — Марыля Ружицкая, Лиза Чапник, Броня Винницкая, Хайка Гроссман, Хася Белицкая и другие. Для проживания за пределами гетто необходимы были фальшивые документы. Их изготовляла подпольщица Хеля Зильберштейн, инженер-литограф. Ей удалось сделать себе документы фольксдойче и устроиться с ними секретарем в немецкую техническую фирму. Документы фольксдойче удалось сделать и молодой подпольщице Ханне Пат-Левиной. Она устроилась в немецкое Бюро труда. Ханна также изготовляла фальшивые документы и добывала информацию. К несчастью, немцы разоблачили ее и передали в гестапо. Ханна была расстреляна.

От времени до времени некоторую помощь с оружием оказывали подпольщикам гетто и их представителям в «арийской» части Белостока — нашим девушкам — русские подпольщики Барбурин, Орлов, Волков, польский подпольщик Сухажевский.

Еще одним способом добычи оружия было хищение деталей из оружейных мастерских, в которых работали под присмотром немцев рабочие разных национальностей — поляки, русские, белорусы, а также евреи. Оружие в разобранном виде подпольщики выносили из нескольких мест, например из артиллерийской казармы 14 ДАК. В этом участвовали Эфраим Левинский (библиотекарь еврейской библиотеки имени Шолом Алейхема, которого я знал еще в детстве), его жена, Херш Шредер и Шмуэл Башевкин. Шмуэл проявлял огромную изобретательность в этом деле. Он был коренастым крепышом на несколько лет старше меня. Я познакомился с ним и подружился за два или три года до войны. Он тогда жил на железнодорожной станции Валилы под Белостоком. У его отца была пекарня. Башевкин мог смастерить, разобрать и собрать всё что угодно.

С оружием, кроме того, откуда и как его добыть, была еще одна сложная задача: как его пронести в гетто? Она требовала от подпольщиков большой находчивости и готовности рисковать. Гитлеровцы не дремали и держали под строгим контролем все участки, вызывавшие у них подозрение. Иногда оружие перебрасывали через забор гетто ночью в наименее охраняемых местах. Были и законспирированные ходы через подвалы домов, которые оказались разделены надвое: часть дома находилась в гетто, другая — за его пределами. Иногда оружие ввозили в гетто с помощью ассенизаторов: в некоторых бочках с нечистотами сооружали двойное дно. Наиболее надежные и отважные люди из ассенизаторов временами перевозили таким образом оружие.

Об опасности проноса оружия в гетто, отваге и самоотверженности подпольщиков свидетельствует следующий эпизод. Подпольщица Лиля Маляревич уговорила своего знакомого Шлайфера, работавшего на немецком складе трофейного оружия, выносить со склада и прятать в укромном месте детали. Подпольщики Абрам Рубин и Самуэль Вайнер стали проносить эти детали в гетто. Однажды Вайнер поместил несколько стволов в выдолбленное бревно и благополучно прошел с ним мимо немецкого вахмана на воротах в гетто. Вайнер со своим опасным грузом уже был внутри гетто, когда внезапно сзади на него напала огромная немецкая овчарка вахмана и стала кусать. Несмотря на нестерпимую боль и кровоточащие раны, Вайнер медленно продолжал путь. Через некоторое время собака отстала. Лишь отойдя на достаточное расстояние от ворот, он рухнул на землю. Товарищи оказали ему первую помощь, а оружие было спасено.

Внутри гетто были организованы подпольные оружейные мастерские. В них делали самодельные гранаты и мины, бутылки с взрывчатой смесью, собирали стрелковое оружие. Занимались этим Шмуэл Башевкин, студент Соколович и другие. В подпольной мастерской оружия на улице Чистой работали инженеры Хенох Фарбер (Ковалдо), Яков Фишер (оба окончили политехнический факультет университета в Праге), Хаим Рембишевский. Однажды в подпольной мастерской, расположенной на улице Теплой, во время монтирования мины произошел взрыв, и два молодых подпольщика — Сема Гольдберг и Саша Кухарский — погибли. Я знал обоих, с Кухарским познакомился в гетто, но ни он, ни я не знали друг о друге, что мы подпольщики. Таковы были правила конспирации. Сему Гольдберга я хорошо знал еще до войны. Мы с ним часто встречались, играли в настольный теннис, шахматы. В гетто мне не довелось увидеться с ним, но, как он выглядел до войны, я хорошо запомнил. Внешне нескладный, немного одутловатый подросток, за теннисным столом он преображался: откуда-то появлялись необыкновенная ловкость и прыгучесть. И за шахматной доской (мы играли в городском шахматном клубе) он проявлял хорошие способности и заметную спортивную злость. Именно поэтому он мне запомнился, но оценить его тогда, понять всю глубину страстей, которые бушевали в нем, я, конечно, не мог. Глядя тогда на его немного смешную фигуру и далеко не воинственный вид, я и представить себе не мог, что он будет в условиях кровавого фашистского террора заниматься изготовлением мин в подпольной мастерской и погибнет в ней. Впрочем, с неожиданными превращениями я сталкивался во время войны неоднократно. Очень мирные и тихие люди погибали как герои, и наоборот, люди, с уст которых до войны не сходили патриотические речи, в час испытания иногда оказывались трусами, а в ряде случаев и предателями.

Хотя подпольщики делали всё, чтобы добывать и изготовлять оружие, его катастрофически не хватало. Тогда антифашисты решились на хищение оружия с немецких оружейных складов на Южном шоссе, на улице Липовой, 127, со склада трофейного оружия на улице Сенкевича, 61 и других мест. Наиболее дерзкими были набеги на склад оружия СС на улице Монополевой и на арсенал гестапо на улице Сенкевича, 15. В первом участвовала группа подпольщиков во главе с Вольфом Волковыским. Главными исполнителями второго нападения стали Абрам-Лейзор Рубин и Натек Гольдштейн, проникшие в склад оружия ночью; им помогали Вольф Волковыский и Марек Бух. В обеих операциях было добыто значительное количество оружия. Однако для оказания эффективного вооруженного отпора на территории всего гетто, занимавшего около тридцати улиц, оружия все равно не хватало. К тому же изрядная часть добытого требовала серьезного ремонта.

Кроме постоянных проблем, как добыть исправное оружие и боеприпасы, как переправить их в гетто, как отремонтировать и хранить (основные тайные склады были в гетто, но устраивались и за его пределами; например, часть оружия была спрятана в подвале на территории казармы 42-го полка пехоты, охраняли его Юлий Якубович и его 14-летний помощник Хацкел), существовали и другие, не менее серьезные. Прежде всего — соблюдение максимальной осторожности и конспирации. По мере роста числа участников антифашистской организации эта проблема становилась все более серьезной. Гестапо с помощью сотрудничавших с ним официальных и тайных сотрудников еврейской полиции братьев Юдковских и Цвиклича стремилось обнаружить подпольщиков. Создалось угрожающее положение. Руководство подпольной организации приняло решение убрать провокаторов и вынесло им смертный приговор. Он был приведен в исполнение. Сначала нападение было совершено на старшего Юдковского. Он был тяжело ранен, и его поместили в больницу. Еще двое братьев Юдковских и Цвиклич скрылись за пределами гетто. Однако за ними следили и однажды, когда они зашли в гетто, их заметили две юные подпольщицы — Мика Датнер и Бася Качальская. Они немедленно доложили об этом руководству. На углу улиц Огродовой и Фабричной предатели наткнулись на засаду. Цвиклич был убит, один из Юдковских ранен. В акте возмездия приняли участие Натек Гольдштейн, Рувим Левин, Марек Бух, Тадек Малер, Нахум Штепер и другие.

Но у подполья были и весьма серьезные внутренние, политические проблемы, прежде всего вопросы стратегии, тактики, главного направления деятельности. Большинство членов руководства считало, что подпольная организация должна готовиться к борьбе на два фронта. Во-первых, надо накапливать оружие и быть готовым дать вооруженный отпор фашистам, когда они приступят к уничтожению гетто. Конечно, в этом случае подавляющее количество борцов погибнет вместе с остальным населением гетто, но погибнет достойно! Во-вторых, необходимо создать в лесах под Белостоком партизанский отряд, постепенно укреплять его и расширять за тем, чтобы он мог самостоятельно сражаться с фашистами. Когда гитлеровцы уничтожат гетто, важной задачей отряда будет принять уцелевших восставших и других жителей. Эту точку зрения отстаивали Иосиф Каве, Рива Войсковская, Даниель Мошкович, Лейб Мандельблит, Вольф Волковыский, Шолом Попорц и другие.

Другая точка зрения заключалась в том, что борьба против фашистов внутри гетто бесперспективна. Подавляющее большинство повстанцев погибнет, населению это никак не поможет. Поэтому лучше прежде всего стремиться к организации партизанского движения за пределами гетто и вывести в лес максимальное число молодежи. В этой позиции была своя логика. Основным приверженцем этой линии была Юдита Новогрудская, коммунистка из Варшавы. В то время ей было около 35 лет. Комитет подпольной организации Белостокского гетто поручил Юдите Новогрудской руководство молодежью Сопротивления. Она была прекрасным организатором и, несмотря на плохое здоровье (у нее было больное сердце), отдавала себя целиком подпольной работе. Ее глубокая убежденность и энтузиазм передавались молодым, и ее влияние на них было очень сильным. Следует отметить, что борьба некоторых членов руководства против взглядов Юдиты Новогрудской принимала иногда слишком резкую форму и сопровождалась порою несправедливыми обвинениями в ее адрес.

Вопрос, какая точка зрения была правильной, оптимальной, даже сейчас, после стольких лет, представляется трудным для однозначного ответа. Конечно, более массовый выход молодежи из гетто в лес и расширение состава партизанских групп усилили бы активные формы борьбы с фашистами и, вероятно, спасли бы больше жизней еврейской молодежи. С другой стороны, ослабление внимания к самообороне, несомненно, сузило бы масштаб восстания в Белостокском гетто в августе 1943 года, то есть героической кульминации Сопротивления в Белостоке. И все же в 1942–1943 годах возобладала концепция борьбы на два фронта, предусматривающая максимально широкий вооруженный отпор фашистам внутри гетто.

Нет сомнения, что выбор этот был продиктован соображениями чести, предпочтением смерти с оружием в руках. Что касается Юдиты Новогрудской, то она не только практически пыталась проводить в жизнь свою идею о более широком отправлении молодежи в лес. Несмотря на жестокую болезнь, она продолжала активно участвовать в подпольной работе гетто. Забегая вперед, отмечу, что, когда в августе 1943 года началось восстание, Юдита Новогрудская возглавила большую группу восставших, личным примером воодушевляла их на борьбу, несколько раз вместе с ними штурмовала забор гетто и героически погибла.

Возвращаясь к моему рассказу о движении Сопротивления в гетто, отмечу, что, кроме перечисленных проблем, стоявших перед организаторами подпольной борьбы, существовала еще одна — вопрос об объединении всех антифашистских сил гетто. Спектр политических течений в гетто был достаточно пестрым: здесь были коммунисты, социал-демократы (бундовцы) и сионисты различных оттенков. В марте 1942 года удалось создать Объединенный антифашистский блок, к которому, наряду с коммунистами, возглавляемыми Иосифом Каве, Ривой Войсковской, Даниелем Мошковичем и другими, примкнули левые бундовцы (Шолом Попорц, Абрам Осовицкий, Абрам Левин и другие) и шомры (лево-сионистское молодежное движение «а-Шомер а-цаир») во главе с Эдуардом Бораксом и Хайкой Гроссман.

Как потом выяснилось, в гетто существовало еще одно подпольное объединение, включавшее правых бундовцев (Ткач, Кустин, учитель Рубинштейн и другие) и ряд сионистских течений. Общепризнанным лидером этого второго блока стал Мордехай Тененбаум (Тамаров). Талантливый двадцатисемилетний организатор, проявивший впоследствии незаурядные военные способности, Тененбаум прибыл в Белостокское гетто осенью 1942 года из Варшавы. В Варшавском гетто он был членом подпольного руководства и занимался военными вопросами. Он знал восточные языки, и во время оккупации ему удалось сделать себе документ на имя татарина Юсуфа Тамарова. В качестве связного Варшавского подпольного центра он вел переговоры с польскими подпольными организациями — Польской рабочей партией и представителями польского правительства в изгнании в Лондоне. В Белостокском гетто Тененбаум был одним из лидеров халуцев и движения «Дрор»[12].

Мордехай Тененбаум вел подробные записи событий Белостокского гетто на двух языках — идише и иврите, — и часть его архива удалось обнаружить в тайнике после гибели автора (они частично опубликованы в «Трудах» Еврейского института истории в Варшаве за 1966 год)[13].

Хотя политические взгляды всех этих течений резко отличались, большинство их представителей признавало необходимость Сопротивления, но нередко расходилось в выборе конкретных форм борьбы против фашизма. Поэтому объединить для совместных действий все политические группировки гетто, в частности, оба блока, в 1942 году не удалось.

В августе 1942 года советская авиация бомбила Белосток. Одна бомба попала в гетто, около тридцати человек погибло. Тем не менее настроение узников гетто поднялось: забрезжил свет в конце длинного жуткого тоннеля.

Тем временем антифашистский блок, возглавляемый коммунистами и левыми социал-демократами, усилил организаторскую работу по всем направлениям: накапливал оружие, устанавливал связи с русскими, польскими, белорусскими и немецкими антифашистами, устраивал саботаж на фабриках гетто. Так, в октябре 1942 года гитлеровцы издали специальное предупреждение об актах саботажа. В новогоднюю ночь 1943 года трое еврейских рабочих были повешены за «кражу» горсти семечек в маслобойне на Ботанической улице (рядом с домом, в котором мы жили до войны). Гитлеровцы повесили этих рабочих — Якова Яблонского, Эли Дворского и Липу Щеровского — перед зданием юденрата.

Руководство подпольной организации постоянно вело агитационно-разъяснительную работу среди населения гетто. В январе 1943 года в гетто появился человек по фамилии Брауде, чудом сбежавший из лагеря смерти в Треблинке. На основе его рассказа подпольщиками Гришей Чапником и Хаимом Ниренбергом была написана брошюра «Правда о Треблинке», в конце которой они призывали к сопротивлению. Брошюру размножили и распространили в гетто. При ее переписывании одна из подпольщиц — Бина Качальская — покончила с собой.

В то же время подпольная организация гетто приступила к формированию первых партизанских групп, которые стали выходить в лес осенью 1942-го и в начале 1943 года. Наиболее известная из них — группа под командованием Моисея Слапака (Максима), численностью около 17 человек — вышла в лес в два этапа: в середине декабря 1942-го и 7 января 1943 года. В составе этой группы находились Самуил Ништ, Шмуэл Башевкин, Самуил Вайнер (заместитель Максима), Херш Брискер, Юдель Левин, Берл Вассерштейн, Тадек Малер, Павел Кожец, Золя Дворский (Дер Гелер) и другие. Часть партизан группы, как и сам командир, были родом из города Крынки Белостокской области, и поэтому группу эту иногда называли «крынковцами». Тадек Малер, профессиональный художник, составил самодельные карты супрасльских лесов. В начале февраля 1943 года, когда Максим узнал о готовившейся «акции» в гетто, он послал подпольщикам пулемет и несколько винтовок. Оружие несли Кожец, Дворский и Познанский. Однако гетто уже было полностью закрыто и партизанам не удалось прорваться.

Отсутствие опыта боевых действий в условиях леса, трудности адаптации к партизанской жизни в зимний период и большая концентрация сил карателей стали причиной гибели части партизан и командиров и ликвидацию группы «крынковцев». В бою под деревней Липовый Мост 13 февраля 1943 года погибли Максим, Шмуэл Башевкин и еще два бойца. Немцы также понесли потери. Несколько позже, в бою под Борками, погибло еще четыре партизана, в том числе Самуил Вайнер. Остальные «крынковцы» во главе с Тадеком Малером через некоторое время вернулись в гетто. До сих пор жив партизан этой группы Павел Кожец[14], с которым я много беседовал, встретившись с ним в партизанах и общаясь после войны. Он прислал мне дополнительные подробности о группе Максима, дав высокую оценку и ее командиру. Максим запомнился ему как убежденный коммунист и бесстрашный человек.

В конце февраля 1943 года вышли в лес новые группы партизан. Они регулярно пополнялись молодыми членами подпольной организации, отбираемыми и направляемыми в лес руководством. Из этих групп был сформирован партизанский отряд «Форойс», командиром которого стал Иона Сухачевский (Саша), типографский рабочий из Варшавы, а комиссаром — член руководства подпольной организации гетто Рива Шиндер-Войсковская (Лена)[15]. Наряду с этим в лес стали выходить другие группы, в частности, сформированные Юдитой Новогрудской. Их стали называть «юдитовцами». Командиром «юдитовцев» стал партизан Израиль Кот. Во главе одной из таких групп вышел также Шимон Датнер (Тальк), ставший после войны крупным ученым — историком движения Сопротивления, специалистом по проблеме военнопленных во время Второй мировой войны.

В марте и апреле 1943 года в лес вышли еще две партизанские группы. Одна из них, под руководством Абрама Манели, которому удалось в феврале 1943 года выпрыгнуть из эшелона смерти, направлявшегося в Треблинку, получила название «Белые тулупы». Среди более известных подпольщиков, вышедших во второй группе, были Хаим Лапчинский, Калмен Баракин, Израиль Фельдер, Юзик Морголис, Рувим Левин, Менаше Лихтейнштейн и другие. Между отрядом «Форойс» и другими партизанскими группами, вышедшими из Белостокского гетто, поддерживалась постоянная связь.

5. Зима и весна 1943 года

В 1942–1943 годах Берлин приступил к завершению «окончательного решения» еврейского вопроса. Определенное место в этом преступном замысле занимал и план ликвидации Белостокского гетто. Однако вокруг этого вопроса все время шла закулисная игра: евреи были почти бесплатной рабочей силой, и менее фанатичные хозяйственные руководители гитлеровской администрации на местах медлили. Их сдержанность, разумеется, объяснялась отнюдь не гуманизмом. Решающую роль играли их деловые интересы, а также коррумпированность, чем постоянно пользовался белостокский юденрат, не скупившийся на взятки.

2 ноября 1942 года немцы на несколько дней закрыли Белостокское гетто. Шли закулисные переговоры о его судьбе. Представитель инспекции по обеспечению нужд германской армии ротмистр Фрезе, получивший крупную взятку от юденрата, сумел доказать, что в Белостокском гетто работают предприятия, жизненно необходимые для германской армии. Берлин и Кенигсберг согласились с этим, и Белостокское гетто временно было спасено.

Иначе обстояло дело в белостокской провинции. В ней было порядка 120 небольших городов и местечек, в которых проживало более 180 тысяч евреев. Крупных заводов, на которых они могли бы трудиться и выполнять какую-то полезную работу для немцев, там не было. И они оказались первыми жертвами «окончательного решения» еврейского вопроса на белостокской земле. В ноябре 1942 года все еврейское население белостокского края (за исключением Белостокского гетто) было ликвидировано: жителей некоторых городов и местечек расстреляли на месте (так, например, произошло с 35 тысячами евреев Слонима и окрестных местечек), других отправили эшелонами в лагеря смерти. Лишь немногим удалось уйти от расправы. В ближайшие леса ушла незначительная часть еврейского населения Крынок, Ломжи, Замбрува, Пружан, Брянска, Супрасля, Слонима и некоторых других небольших городов. Наиболее энергичные представители еврейской молодежи из этих и других населенных пунктов белостокского края организовали партизанские группы или примкнули к уже действовавшим советским отрядам. Так, например, широкую известность получили боевые дела 51-й роты партизанского отряда им. Щорса, состоявшей из 170 бывших узников Слонимского гетто. Тем не менее к концу 1942 года подавляющее большинство евреев белостокской провинции уже были уничтожены гитлеровцами[16].

К тому времени председатель юденрата Бараш, по-видимому, уже осознал перспективу неминуемой гибели гетто и решил заручиться расположением подпольщиков, близких ему по взглядам, то есть сионистов. Из сохранившегося дневника Мордехая Тененбаума известно, что в конце января 1943-го Бараш передал ему для покупки оружия около тридцати золотых часов и полкилограмма золота. Тем временем Берлин торопил. 20 января 1943 года рейсхфюрер СС Гиммлер направил министру путей сообщения Ганценмюллеру письмо о выделении железнодорожного транспорта для депортации белостокских евреев. В качестве причины он указал на их помощь советским партизанам[17].

В ночь на 5 февраля 1943 года гетто Белостока было оцеплено дополнительными силами карателей, а утром началась «акция». Руководили ей прибывший из Берлина представитель гестапо Гинтер, шеф белостокского гестапо Хеймбах и его ближайший сотрудник, «бестия Фридль». В течение недели фашисты увели из гетто 10–12 тысяч мужчин, женщин и детей. В основном хватали неработающих и рабочих, занятых за пределами гетто. Пойманных на фабриках неработающих расстреливали. По иронии судьбы колонны обреченных ежедневно под плотным конвоем проходили через запасные ворота гетто, расположенные на углу площади… Свободы. Эшелоны с узниками гитлеровцы направляли в лагерь смерти Треблинку, расположенный по дороге в Варшаву. Около 900 человек было расстреляно на месте, многие из них — за сопротивление фашистам.

Самооборона и вооруженный отпор фашистам во время февральской «акции» были первым опытом боевых групп подпольной организации Белостокского гетто. Столкновения с карателями носили недостаточно скоординированный характер и произошли в нескольких местах: на улицах Теплой, Смольной, Хмельной и некоторых других. На улице Теплой вооруженный отпор фашистам оказали активисты организации Шолом Попорц, Фрида Фель, Ружа Бух, Мейер Вайс, Хаим Глаз, Стелла Файерштайн и другие. Все они погибли. По сведениям очевидцев, Фрида Фель бросила гранату в немцев. Группа, насчитывающая около двадцати молодых подпольщиков, в основном шомров, во главе с Эдиком Бораксом, дралась против фашистов в районе Смольной. Боракс и большинство его бойцов героически погибли. В отличие от левосионистской организации «А-Шомер а-цаир», активно участвовавшей в самообороне, другие сионистские группы, в частности халуцы и «Дрор», заняли выжидательную позицию и в февральских боях не участвовали.

На Хмельной смело выступила против карателей группа, в составе которой находились девушки Рахиль Розенштейн, Хеля Манела и Сара Розенблат. Первые две погибли. Саре Розенблат удалось выскочить через окно дома, объятого пламенем, и скрыться. Смело вела себя Лиля Маляревич, руководившая самообороной трикотажной фабрики. В февральских стычках погибли жена активного подпольщика и связного Марека Буха — Роза Осьяш-Бух.

5 февраля, в первый день «акции», два сотрудника криминальной полиции Фритц и Минтер зашли в квартиру, где жил рабочий-маляр Ицхак Малмед. Малмед бросил в Минтера бутылку с серной кислотой. Тот выстрелил из пистолета, однако кислота ослепила его, и он попал во Фритца и убил его наповал. Малмеду удалось скрыться. Гитлеровцы потребовали от юденрата выдачи Малмеда и тут же взяли 100 заложников. Поскольку никто не выдал Малмеда, заложники были расстреляны. Лишь позднее ищейка гестапо Юдковский нашел Малмеда. Малмеда публично повесили и трое суток не снимали с виселицы.

В доме № 10 на улице Купеческой сопротивление фашистам оказали три сестры Корнянские — Рива, Асна и Дебора (дальние родственницы моей матери, Корнянской по рождению). Эти женщины забаррикадировали вход в квартиру дровами. Фашисты пытались ворваться в дом, но это им не удалось, и тогда они подожгли его. Мужественные женщины сгорели, но не сдались. Эту версию я слышал из нескольких источников сразу после «акции». В книге Бернарда Марка приводится другая версия, в соответствии с которой сестры Корнянские облили гитлеровцев серной кислотой. Думаю, что это неточная версия, несколько «активизирующая» поступок упомянутых женщин. По-видимому, сестры Корнянские оказали гитлеровцам именно пассивное сопротивление, которое заслуживает не менее высокой оценки и доброй памяти.

По различным оценкам, каратели потеряли во время февральской самообороны от десяти до тринадцати убитых и несколько раненых. В ночь с 11 на 12 февраля подпольщики совместно с населением уничтожили нескольких доносчиков, в том числе полицейских Збара и Катенко, которые помогали карателям находить схроны, то есть законспирированные помещения, в основном подвалы, боковые комнатки и специально вырытые бункера, в которых прятались люди, прежде всего женщины и дети. Следует сказать, что строительство таких тайников в гетто развернулось еще в 1942 году. Доносчики помогли гитлеровцам схватить во время февральской «акции» одного из наиболее опытных строителей схронов — Юделя Боровика. Несмотря на жестокие пытки, Боровик не выдал ни одного тайника и был зверски убит фашистами. Когда каратели обнаруживали схрон, а его обитатели отказывались выходить, гитлеровцы взрывали убежище вместе с находящимися там людьми. Были случаи, когда евреи прятались в дымоходах и колодцах. Во время «акции» были случаи самоубийств. Покончили с собой пекарь Цви Видер, парикмахер Шлёма Янкелев, дочь аптекаря Таня Тат, учительница Францишка Хорович, работавшая техническим секретарем в юденрате. Отказался добровольно выйти из дома Йоэль Фуксман, немцы расстреляли его на месте (улица Польная, 17).

Мой отец настоял на том, чтобы я вместе с матерью направился на время «акции» в пекарню, и поручил мне заботу о матери. Сам он весь период этих событий находился на одном из пунктов самообороны, передав управление пекарней, продолжающей выпекать хлеб, своему заместителю, мужу маминой сестры Абраму Калинскому. У мамы было фиктивное удостоверение работницы пекарни (рабочие предприятий гетто пользовались во время февральской «акции» ограниченной неприкосновенностью). У меня такого удостоверения не было, и поэтому мое пребывание в пекарне было нелегальным. Фашисты явились в пекарню в последний день «акции». Они приказали всем работникам, кроме Абрама Калинского, выйти из помещения и построиться на дворе. Они стали проверять служебные удостоверения. Удостоверение мамы проверку прошло. Когда очередь стала приближаться ко мне (я встал последним), я вышел из строя и подошел к немцу, сказав, что мое удостоверение взяли продлить и я пойду за заведующим, немец кивнул, и я зашел в складское помещение и спрятался за мешками с мукой. Я переждал некоторое время и, когда все утихло, вышел. Немцев уже не было, и я вздохнул. Ни маму, ни кого-либо другого не тронули.

За день или два до конца «акции» в пекарню пришел молодой еврейский полицейский по фамилии Кусевицкий (наш сосед с первого этажа дома на Ченстоховской, где мы жили в гетто) со своей невестой, красивой девушкой по фамилии Кан (она училась в старшем классе моей школы). Кусевицкий попросил Абрама Калинского разрешить ему оставить невесту в пекарне. Дядя разрешил, и мы спрятали девушку на чердаке. Она все время плакала и рассказывала страшную историю. Гитлеровцы схватили и погнали в колонне ее и мать Кусевицкого. Когда тот узнал об этом, он успел подбежать к старшему гитлеровцу и на правах полицейского попросил освободить обеих женщин. Подумав, немец сказал: «Nur eine!» («Только одну!») Просьбы и уговоры не возымели действия, каратель был неумолим. Тогда мать приказала сыну взять невесту: «Я уже пожила…» Поколебавшись, сын послушался матери и взял невесту.

Трудно дать обобщенную оценку февральской самообороне 1943 года. Думается, что это было только боевое крещение, первый опыт вооруженного сопротивления. Оно было рассредоточено по нескольким недостаточно связанным между собой очагам. Руководство подпольной организации не сумело поднять население на вооруженный отпор. Да и оружия было очень мало. В этой связи вспомнился еще один эпизод. В числе подпольщиков, с огромным трудом и риском вносящих оружие в гетто, были Толек Погорельский и два его товарища. Гитлеровцы каким-то образом узнали о деятельности Погорельского и вывесили объявление о награде в 5000 марок тому, кто скажет, где он находится. Через некоторое время награда была удвоена. Предателя не нашлось, а Погорельский в это время уже ушел в лес.

Несмотря на сравнительно незначительные в военном отношении результаты февральской самообороны, они отнюдь не умаляют героических усилий плохо вооруженных подпольщиков дать достойный отпор карателям. Большое количество расстрелянных людей на территории гетто (более 800 человек) и рассказы очевидцев свидетельствуют о том, что многие из них оказывали гитлеровцам активное или пассивное сопротивление.

Период после февраля 1943-го стал временем консолидации всех антифашистских сил в гетто. В подпольную организацию влились новые группы еврейской молодежи различной политической ориентации. В марте на улице Новый Свят прошло заседание руководства подпольной организации, в работе которого участвовали Иосиф Каве, Рива Войсковская, Даниель Мошкович, Вольф Волковыский, Марыля Ружицкая и другие. Были заслушаны сообщения о разных сторонах деятельности организации. Так, Волковыский доложил о наличии оружия, Марыля Ружицкая сообщила о связи с антифашистским подпольем за пределами гетто. Были конкретизированы функции ответственных за различные участки. Даниэлю Мошковичу была поручена военная подготовка подпольщиков, Вольфу Волковыскому — дальнейшая добыча оружия. Гриша Лунский отвечал за подпольную печать. Было принято решение из имеющихся и вновь создаваемых групп сформировать в лесу партизанский отряд «Форойс». Для объединения всех антифашистских сил в гетто было решено начать переговоры с так называемым вторым блоком, которым руководили Мордехай Тененбаум, Кустин и другие. Постепенно и рядовые члены этого блока, и его руководители убедились в необходимости единства с левым антифашистским блоком.

О колебаниях в выборе тактики со стороны членов молодежной сионистской организации «Тель-Хай» свидетельствует одна из записей в дневнике Мордехая Тененбаума. 27 февраля 1943 года состоялось собрание членов «Тель-Хай» под председательством самого Тененбаума. Вспыхнула горячая дискуссия. Халуцы Хаим и Сара высказали мнение, что важно остаться в живых, чтобы донести до мира правдивую информацию о трагедии еврейского народа. Другое мнение выразили сам Тененбаум, Херш Розенталь и Хенох Желязногура: они настаивали на продолжении вооруженного сопротивления в гетто даже в случае удачи партизанской борьбы в лесу. Это мнение восторжествовало.

Большое влияние на принятие этого решения оказали предшествовавшие ему эмоциональные дискуссии о тактике и стратегии между активистами обоих блоков — в частности, выступления таких ярких представителей левого блока, как Ева Блюм и особенно Юдита Новогрудская. Свой вклад в объединение различных политических течений подполья внес также член руководства левого антифашистского блока Соломон-Лазарь Якубович (Метек). Он отвечал за координацию действий всех подпольщиков Белостокского гетто. Якубовичу было тогда 54 года. У него был богатый жизненный опыт: в молодости он работал шахтером в Силезии и Вестфалии, затем — на заводе в Берлине. Закончил университет в Берлине и как активный рабочий деятель побывал в Москве. К его мнению прислушивались как рядовые подпольщики, так и руководители.

За длительную разобщенность политических течений в гетто ответственны были все. Сказывались многолетние взаимные подозрительность и недоверие друг к другу сионистов, бундовцев и коммунистов. Некоторые руководители последних продолжали жить в атмосфере «праведного» идейного высокомерия и всё еще склонны были к сектантству, что явилось следствием длительного засилия сталинизма в коммунистическом движении. К счастью, весной 1943 года подпольщики всех направлений поняли необходимость компромисса и единства.

В марте-апреле 1943 года были проведены переговоры и к концу мая достигнута договоренность об объединении всех течений Сопротивления и о едином командовании самообороной. Во главе объединенного штаба самообороны встали Даниель Мошкович и Мордехай Тененбаум. Для политического руководства партизанским отрядом «Форойс» штаб направил в качестве комиссара Риву Войсковскую. В мае 1943-го в Варшаву отправился молодой подпольщик Херш Флауменбаум, который по возвращении привез весть об апрельском восстании Варшавского гетто. Информация Флауменбаума имела важное значение для активизации подготовки Сопротивления. В начале июня 1943 года территория гетто была разделена штабом самообороны на три участка. Руководить ими было поручено комендантам Мошковичу и Тененбауму, а также Зохару Зискинду-Зильбербергу.

* * *

Мои первые контакты с советскими военнопленными, оказание им посильной помощи продовольствием и передача сообщений о положении на фронте были предприняты во второй половине 1942 года, во время работы за пределами гетто. В конце 1942-го или январе 1943-го отец принес домой пистолет ТТ и вечером, когда все уже улеглись, показал мне, как пользоваться им. Через некоторое время он вкратце рассказал мне о наличии подпольной организации и предупредил: «Держи язык за зубами! Даже маме не говори… Как только можно будет, скажу тебе, с кем связаться». Прошло какое-то время, а отец продолжал молчать. Я к нему пристал: «Папа, когда же скажешь?» — «Подожди, пока нельзя». Только после февральской «акции» он назвал фамилию (думаю, что он сознательно сдерживал мое активное участие в подпольной организации, опасаясь за меня и боясь, чтобы мать не потеряла второго сына «досрочно»). Когда отец в конце концов назвал моего связника — Сару Розенблат, — я удивился, но еще больше обрадовался. Сару я хорошо знал. Это была моя дальняя родственница, дочь завуча моей первой гимназии. Смуглая красавица с широко расставленными проницательными глазами. На первый взгляд они казались немного сонными, но, посмотрев более внимательно, можно было обнаружить в них скрытые огоньки. Сара была на год или два старше меня. Как потом оказалось, она являлась одним из руководителей антифашистской молодежи Белостокского гетто. До 1939 года она была комсомолкой-подпольщицей, и опыт подпольной работы у нее уже был. От Сары Розенблат я получил свое первое задание. Это было в конце февраля 1943-го.

К тому времени я уже работал электромонтером внутри гетто, на трикотажной фабрике, которая находилась на Купеческой улице, на берегу Бялки. Сара поручила мне создать на этой фабрике подпольную молодежную группу из пяти человек. Она дала мне также некоторые рекомендации, с кого начать. Вскоре группа самообороны была создана, и я стал ее командиром. Мы приступили к изготовлению самодельных гранат. Для этой цели мы наполняли серной кислотой (на фабрике ее было достаточно) электролампочки, предварительно очистив их от внутренних деталей, и запечатывали их пробками. Для хранения был приспособлен тайник в складском помещении. Несколько таких самодельных гранат каждый член «пятерки» отнес домой и спрятал у себя, чтобы иметь хоть какое-то оружие и дома. Группа наша выработала план самообороны на фабрике. Члены «пятерки» получили задание присмотреться к молодым рабочим с целью привлечения новых подпольщиков.

Мне и моим друзьям также поручали задания, связанные с пропагандистской работой антифашистской организации Белостокского гетто. Весной 1943 года мне довелось присутствовать на двух семинарах, на которых мой довоенный товарищ Лёлек Минц выступил с докладами о положении на фронтах и о развертывании движения Сопротивления на оккупированных территориях[18]. Помню, что, кроме борьбы советских подпольщиков и партизан, он также сделал обзор о движении Сопротивления в Югославии и Франции. Минц обнаружил прекрасную эрудицию и аналитический ум, вызвавший у меня и других слушателей искреннее уважение. Второе направление пропагандистской работы состояло в подготовке, размножении и распространении листовок с сообщениями Совинформбюро о положении на фронтах и призывами подпольной организации к населению. Один из подпольных радиоприемников, на котором принимали сообщения из Москвы, а также из Лондона, стоял в подвале квартиры братьев Кожецев на улице Фабричной, 39. Подвал был очень мелкий, пришлось его углубить. Выбранную землю ночью выносили в ближний огород. Об этом рассказала мне тогда моя будущая жена Галина (Голда) Каменецкая, участвовавшая в «транспортировке» земли. Слушал передачи, отвечал за техническую сохранность радиоприемника инженер Ошер Сальман, знавший несколько языков. В размножении и распространении листовок в гетто и вне его участвовало несколько человек, в том числе и Галина. Наиболее активное участие в распространении листовок со сводками Совинформбюро принимал Юзик Морголис.

Весной 1943 года меня зачислили в резерв партизанского отряда «Форойс». К тому времени я неплохо проявил себя как командир самообороны трикотажной фабрики. К тому же за меня поручились перед руководством мой отец, жена моего погибшего брата Бася Швайлих и давнишняя подруга брата Ида Менаховская. В качестве резервиста я стал проходить ускоренный курс военного дела и тактики партизанской борьбы. Во время учебы я познакомился с одним из руководителей подпольной организации, занимавшимся военной подготовкой, Лейбом Мандельблитом. Это был очень подвижный, худощавый русоволосый мужчина около сорока лет, с доброжелательными улыбчивыми глазами. На занятиях мы учились обращаться с оружием, ориентироваться по карте, получили рекомендации об экипировке для леса — прочных, желательно непромокаемых сапогах, соответствующей одежде, компасе, часах, питании на трое суток. Необходимо было также пройти осмотр зубного врача.

В начале июня я познакомился с Мареком Бухом, который отвечал тогда за связь руководства подполья в гетто с отрядом. Он уточнил конкретные условия выхода из гетто в лес, а также познакомил меня и моего напарника Шмуэла Гольдберга (Антона), с которым мы должны были вместе выйти в лес, с Юлеком Якубовичем. Юлек отвечал за переправку подпольщиков в партизанский отряд и выполнял эту опасную задачу весьма успешно и даже находчиво, в чем я смог вскоре лично убедиться. К счастью, Юлек Якубович жив, много лет проживал в Гродно, а сейчас — в Израиле. Мы часто общались, неоднократно встречались, переписываемся.

6. Дорога в лес

В первые дни июня 1943 года мы со Шмуэлом Гольдбергом получили приказ быть готовыми к выходу в лес. Отец и Бася были, конечно, в курсе, но никто, включая маму и других родных, ничего не знал. Отец сказал матери, что я на некоторое время ухожу за пределы гетто. Она чувствовала, что мы темним, обижалась, но вместе с тем понимала, что спрашивать нельзя. 9 июня 1943 года мы ушли в лес.

Вышли из дому мы вместе с отцом, он немного проводил меня, затем мы зашли в подворотню, обнялись, расцеловались и расстались навсегда. Для выхода в лес использовалась бывшая польская казарма 42-го полка пехоты, находящаяся на окраине города. Утром нас встретил Юлек Якубович, и мы со Шмуэлом присоединились к бригаде рабочих, отправлявшихся на работу в казарму. Якубович работал в бригаде постоянно и накануне договорился с бригадиром. В бригаде числилось около сорока рабочих, однако каждый день двое-трое больных на работу не выходили. Когда нужно было, вместо них выходили подпольщики. Ни бригадир, ни рабочие вопросов не задавали, они к этому уже привыкли. Возможно, что кто-то из них полагал, что речь идет о контрабанде (нелегальная доставка продуктов с «арийской» стороны была довольно распространенным, хотя и очень рискованным занятием). Не исключено, что бригадир догадывался, что речь идет не о контрабанде, но сочувствовал и молчал. Немецкая охрана гетто (4-й ревир[19]Schutzpolizei) поименно рабочих не проверяла («Слишком много чести для еврейских свиней!»), а их общее число, как правило, определяла «на глазок». Поэтому мы благополучно прошли через ворота гетто на Юровецкой в колонне рабочих.

Когда мы прибыли в казарму, Якубович отвел нас с Шмуэлом в строящиеся «финские» домики. До обеда мы по отдельности должны были прятаться на чердаках домиков. Когда наступил обеденный перерыв, по знаку Якубовича мы по одному пошли в дальний туалет, пристроенный к забору. В задней стенке туалета отодвигалась доска, через которую сначала я, а затем Шмуэл выбрались с территории казармы. В это время недалеко на заборе сидел юный помощник Якубовича Хацкел, подросток лет четырнадцати, следивший, чтобы не было ни немцев рядом, ни местных жителей по ту сторону забора.

За забором начиналась свобода. Но если быть точным, то за казармой оказался большой пустырь, покрытый редким кустарником и перерезанный довольно глубокими оврагами. Примерно в полукилометре от казармы мы спустились в один из оврагов и решили подождать там до вечера, чтобы направиться к лесу, сине-зеленая стена которого виднелась в двух-трех километрах от нас. Однако не прошло и часа, как на краю оврага показались головы нескольких польских подростков, вероятно, живущих где-то недалеко. Ребята догадались, что мы евреи, и, переговорив между собой и подозрительно оглядев нас, ушли. Это было опасно. Мы немного переждали и вышли из оврага. Прошли около километра в направлении леса и залегли в другом овраге, заросшем хорошо прикрывавшими нас кустами. Здесь мы без приключений дождались темноты. Затем двинулись к лесу. Там мы нашли нужную дорогу, так называемый наполеоновский тракт, по которому, по преданию, армии Наполеона двигались лесами на восток, а затем бесславно вернулись. Теперь этот тракт стал дорогой жизни и свободы, по которой подпольщики из Белостокского гетто шли в партизанский лес.

По наполеоновскому тракту мы прошли около пяти километров, пока не натолкнулись на подбитый советский танк. У этого танка, по нашим данным, нас должны были встретить партизаны из отряда «Форойс». Там никого не оказалось. Напрасно мы ждали до рассвета. Днем мы углубились в лес. А вечером опять вернулись к танку. И на сей раз никто нас не встречал. Утром мы опять ушли в лес. Запас воды у нас кончился, и мы стали искать воду, обнаружили домик, по-видимому, лесника, с колодцем. Воды набрали, но лесник заметил нас и вышел. Мы ушли, а к началу ночи подошли к танку. Тишина, никого нет. Положение становилось крайне тяжелым. В середине ночи мы услышали шаги, но… не впереди, а сзади. Вскоре сквозь кусты мы заметили при свете луны приближающихся нашего связного, Марека Буха, и еще двоих. Мы вышли из укрытия и поздоровались. Бух очень удивился, увидев нас. Оказалось, что танк, у которого должны были встретить нас, находится в километре впереди. Когда мы туда подошли, там действительно ждали нас партизаны, они там дежурили уже третью ночь!

Напряжение спало — произошло простое недоразумение. Воодушевленные счастливой развязкой и ведомые партизанами, мы пошли по лесным дорожкам. К утру мы уже были в расположении отряда «Форойс». Радость наша была беспредельна. Позади остались кровавый кошмар фашистского террора, бесправие и унижение. Впереди — свобода и борьба. Об опасности не думалось. Мысли о родных, друзьях, оставшихся в гетто, возникали, однако счастье от свободы, от вида вооруженных людей и лесной чащи, отделявшей нас от немцев, заглушало другие мысли. Начинался второй этап моей жизни в Сопротивлении, этап партизанской войны.

Командиром отряда «Форойс» был Иона Сухачевский (Саша), который уже успел попартизанить в слонимских лесах. После разгрома их отряда он оказался в Белостокском гетто. Учитывая его партизанский опыт и военную выучку в польской армии, штаб подпольной организации доверил ему командование отрядом. Это было правильное решение. Саша был храбрый командир, справедлив к бойцам, в сложной обстановке действовал смело и решительно. Я запомнил его навсегда. Ему было лет 40–45, среднего роста, с круглым лицом, одет в фуфайку. Горло у него было забинтовано, голос несколько сиплый. Комиссаром отряда была Рива Шиндер-Войсковская, одного возраста с Сашей, коммунистка, родом из Крынок, но значительную часть жизни прожившая в Лодзи.

В отряде тогда было около тридцати человек. Среди них были Шепсл Боровик, рабочий-кожевник из Белостока, впоследствии сменивший погибшего командира отряда; Гриша Лунский, в прошлом учитель, выпускавший партизанскую газету; командир отделения Иешуа Кантор (Андрей), в довоенной жизни скорняк, небольшого роста, сухощавый, с черной щеточкой усиков; Самуил Ништ из Крынок, бывший политический узник польских тюрем, один из немногих партизан, оставшихся в живых из группы «Максима»; Хаим Мордецкий (Вася), ткач из Белостока, много лет живший и работавший в Гродно; Яков Маковский (Федька); Хоне Лев (Стасик), мой ровесник-гимназист, которого я знал до войны, низкорослый, но с широкими плечами; Арон Лях (Казик), добродушный парень, который сразу тепло отнесся ко мне; Эле Варат (Алеша), смуглый, темноволосый и очень подвижный молодой мужчина.

Очень близкие дружеские отношения сложились у меня с Хоне Левом (Стасиком). Дело не только в том, что я встречался с ним раньше, в мирной жизни. Просто Стасик был необыкновенно честным, справедливым парнем. Бескомпромиссен в принципиальных вопросах, он проявлял великодушие и терпимость в остальном. Нам обоим нравилась девушка-партизанка (ставшая потом моей женой). Когда она выбрала меня, он остался моим другом и там, где мог, помогал нам. К несчастью, он погиб за несколько дней до нашего соединения с Советской армией.

Связь отряда с руководством организации в гетто осуществляли тогда Марек Бух и Натек Гольдштейн. Оба были рослые, широкоплечие блондины с вполне «арийской» внеш ностью, по-польски говорили без акцента. Через некоторое время командир отряда Саша, присмотревшись ко мне и увидев, что я хорошо ориентируюсь в лесу, быстро адаптируюсь и не трушу, назначил меня в разведку. Кроме меня, разведчиком был также Федька, который пришел в отряд до меня и, следовательно, был более опытен. В обязанности разведчика (речь идет о полевой, а не агентурной разведке) входило тщательное изучение местности, особенно дорог и тропинок, нахождение наиболее удобных маршрутов и подходов к объекту операции, обеспечение головного боевого охранения во время передвижения группы. Поскольку передвижение, как правило, проходило ночью, задача эта была нелегкая. Разведчик всегда шел впереди, должен был внимательно смотреть и слушать, быстро реагировать на изменение обстановки и опасность. Первая пуля в случае засады также предназначалась ему.

Вокруг отряда «Форойс» действовало еще несколько еврейских партизанских групп, связанных с ним и с антифашистской организацией гетто. Наиболее сильная среди них, группа «юдитовцев», была сформирована Юдитой Новогрудской, одной из руководителей подпольной молодежи гетто. «Юдитовцами» командовал Израиль Кот. Активно помогал ему Шимон Датнер (Тальк). Из этой группы запомнились мне также Хаим Халеф (по профессии скульптор) и младший брат моего довоенного товарища, а впоследствии героя Сопротивления в гетто и партизана Шмуэла Башевкина — Лейбл Башевкин. Лейбл был рослый, атлетического телосложения, с добродушной улыбкой, года на два моложе меня.

В тесном контакте с нашим отрядом находилась также группа Элиаша Баумаца, в которой были братья Павел и Шулим Кожецы, Регина Кожец, Поля Баумац, Хаим и Мойше Кон, их сестра Хинда, Лейб Пудловский, Беньямин Рацлав, Голда Каменецкая, Ханка Стрыковская, Янкель Меламед, Сава Кусевицкий и другие партизаны — всего человек восемнадцать, в том числе четверо женщин. Группа Эльяша Баумаца вначале расположилась неудачно — первая землянка оказалась недалеко от дороги, и ее обнаружил лесник. К счастью, это был честный человек. Он посоветовал уйти вглубь леса и помог продуктами.

Наибольшим партизанским стажем в группе Баумаца обладал Павел Кожец (первый раз он вышел в лес в группе «Максима», позднее разбитой карателями). Павел Кожец и Хаим Кон вскоре перешли в отряд «Форойс», сохранив тесные связи с группой Баумаца. Хаим Кон, талантливый художник, стал помогать Грише Лунскому выпускать партизанскую газету. В наших лесах действовало еще несколько партизанских групп выходцев из Белостокского гетто — «Белые тулупы», группа Хаима Лапчинского и группа «Ятн фун Бялсток» («Хлопцы из Белостока»). Все они держали связь с нашим отрядом и координировали действия с нашим командованием.

В нашем лесном районе — мы находились в 15–20 километрах северо-восточнее Белостока — действовали также две русские партизанские группы, под командованием Грозы и Афанасьевича. Первая нас как-то обстреляла ночью возле деревни, а затем пропала из виду, и нам не довелось познакомиться. С Афанасьевичем впоследствии мы встретились. Это был советский офицер-окруженец, спокойный и доброжелательный человек. По некоторым сведениям, в лесах под Белостоком находились еще две небольшие русские партизанские группы — «Медики» и «Три танкиста». Мне не довелось с ними встречаться.

Супрасльские леса, в которых мы действовали, были не очень большие и сильно изрезанные дорогами. В населенных пунктах, примыкавших к лесам, стояло несколько достаточно сильных гарнизонов немецкой жандармерии. Один из них находился в деревне Копна Гура. Крупных партизанских отрядов близко не было — все это сильно осложняло действия белостокских партизан.

Весной и летом 1943 года отряд «Форойс» осуществлял диверсии на немецких линиях связи, нападал на небольшие немецкие посты, налаживал связь с местным белорусским и польским населением, распространял среди него правдивую информацию об обстановке на фронтах. Одна из важных задач состояла в укреплении отряда и подготовке его к дальнейшему приему молодежи из гетто.

Одна из операций отряда «Форойс» в начальный период моего пребывания в нем носила характер интернациональной помощи советским военнопленным: в результате нападения на небольшой лагерь военнопленных в районе Заблудова в начале лета 1943 года было освобождено около пятидесяти человек. Половина из них во главе с бывшим политруком Захаром на первых порах присоединилась к нашему отряду. Мы помогли им обустроиться. Отдали один пулемет. Через некоторое время они решили уйти на восток. Другая половина освобожденных военнопленных разошлась по деревням.

В первой половине августа 1943-го мне довелось участвовать в уничтожении телефонной связи на шоссе между Белостоком и Волковыском. С задачей мы справились успешно. Особую смелость и ловкость проявил Федька (Яков Маковский). Он влез на два или три столба и с помощью небольших ножниц, употребляемых для стрижки овец, перерезал телефонный кабель. Остальные партизаны заняли позиции в 50–100 метрах от него в боевом охранении. Однако при возвращении с задания мы натолкнулись на засаду. На обратном пути мы должны были перейти мост у деревни Изоба, в которой была лисоферма — там выращивали лис с серебристым мехом. Жандармы и полицаи туда часто наведывались, а иногда останавливались на несколько суток. Поэтому мы решили перейти мост ночью. Недалеко от деревни мы заметили довольно высокий холм, покрытый лесом. На этом холме мы в начале ночи сделали привал, решив отдохнуть и внимательно прислушаться к тому, что происходит внизу, в деревне. Кто-то из ребят задремал, а мы с Федькой бодрствовали, смотрели сверху на деревню, слушали. Настала середина ночи. Светила луна. Внизу было тихо, лишь изредка лаяли лисы. Во второй половине ночи луна скрылась за тучами, и мы подняли ребят, тихо спустились к деревне, прошли по задам и направились к мосту. Когда мы были посередине между деревней и мостом, где дорога делала небольшой поворот, на нас с обеих сторон обрушился огонь. Стреляли из пулеметов и автоматов. Это была хорошо спланированная засада. Отстреливаясь, мы прошли реку вброд. Рядом со мною просвистела пуля, выпущенная в мою сторону Федькой: в темноте он принял меня за немца.

По дороге в расположение отряда, когда уже рассвело, мы встретили незнакомых нам русских партизан, сообщивших, что гетто окружено большими силами карателей и на железнодорожных путях товарной станции сосредоточены пустые эшелоны. Сильно расстроенные этим сообщением, мы поспешили в отряд, чтобы доложить о выполнении операции и о только что услышанной вести, страшный смысл которой был очевиден. Когда мы пришли в отряд, оказалось, что там уже по другим каналам стало известно о готовящейся гитлеровцами «акции» против гетто. Командование отряда совещалось о том, что предпринять. Не прошло и часа после нашего возвращения, как наш лагерь был атакован с нескольких сторон фашистами. Завязался бой.

Несмотря на внезапность нападения и превосходство сил фашистов, отряд отчаянно защищался. Во время боя погибло двое наших партизан — пулеметчик Хилель Зайфман и Хаим Кон, одаренный художник. В бою были уничтожены несколько карателей. После боя отряд отошел в другой лесной массив. Попытка связных отряда прорваться через тройное кольцо карателей в осажденное гетто потерпела неудачу.

7. Восстание в гетто

Что же происходило в эти дни в Белостокском гетто? Как развивались трагические события? Как протекало восстание в Белостокском гетто в августе 1943 года? Я в это время находился в отряде «Форойс» в лесу, поэтому данная глава, в отличие от всех остальных, носит принципиально иной характер. Она — итог осознания того, что случилось в августовские дни 1943 года в Белостоке, к которому я пришел, слушая рассказы участников восстания, читая их письменные сообщения, а также штудируя доступные мне книги, посвященные этому событию[20]. Поскольку литература эта, как правило, издавалась за рубежом (в Польше, Израиле, США, Аргентине, Австралии) и не на русском языке, полагаю, что следует познакомить здесь читателя хотя бы вкратце с тем, что произошло тогда в Белостокском гетто. Думается, что это более чем уместно, поскольку события эти неразрывно связаны с моим повествованием — рассказом о зарождении, развитии и кульминации движения Сопротивления в Белостокском гетто (историки и другие читатели, желающие более детально познакомиться с описываемыми событиями, могут обратиться к соответствующим книгам или очеркам).

Тучи над Белостокским гетто сгущались давно, однако в начале августа 1943-го запахло уже грозой. В Белосток прибыл из Люблина генерал СС Одило Глобочник, крупный «специалист» по уничтожению еврейских гетто. Глобочник осмотрел внешние границы гетто и встретился с руководством белостокского гестапо. Через некоторое время в Белосток приехал помощник Глобочника майор СС Магель. Позже вернулся Глобочник, и вместе с белостокскими шефами гестапо и СД они приступили к выработке плана ликвидации гетто. Хотя все эти меры проводились тайно от юденрата, руководство последнего и просто население гетто почувствовало, что надвигаются грозные события. Одним из предвестников было то, что немцы ликвидировали некоторые фабричные заказы. Через несколько дней к еврейским часовщикам гетто стали приходить гражданские немцы с просьбой вернуть часы якобы из-за срочного отъезда. 13 августа 1943 года еврейские пожарные Моисей Шерток, Шмерл Гриштейн и Юдель Бекер заметили в гетто опасных «гостей» — гестаповцев Фридля, Дибуса и Клейна. Они ездили в коляске члена юденрата Гольдберга и инспектировали забор гетто изнутри. 14 августа еврейские рабочие, работавшие в районе товарной железнодорожной станции, увидели большое количество товарных вагонов.

Окончательное решение о ликвидации Белостокского гетто было принято 15 августа 1943 года в Августове, на загородной вилле шефа СД Восточной Пруссии К. Канариса. Общее руководство «акцией» приняли обергруппенфюрер генерал СС Одило Глобочник и его помощник майор Магель. Самое активное непосредственное участие в «акции» приняло местное гестапо, в частности Ф. Фридль и В. Махоль. В ночь с 15 на 16 августа Белостокское гетто было плотно окружено полицией, жандармерией и тремя батальонами карателей, дополнительно вызванными в Белосток (одним немецким и двумя украинскими). Эти части имели в своем распоряжении автоматы и пулеметы, но также полевую артиллерию и несколько броневиков и танков. Позднее им были приданы и самолеты.

По данным подпольной польской прессы, в подавлении восстания в гетто участвовали войска СС и вермахта. Все эти войска образовали три кольца вокруг гетто. Непосредственно вдоль забора расположились части, вооруженные легким автоматическим оружием. Второе кольцо сформировали каратели, на вооружении которых были тяжелые пулеметы. Третье кольцо образовали полевая артиллерия и конные эскадроны полиции. Такая тщательная военная подготовка «акции» свидетельствует о том, что немцы учли уроки восстания в Варшавском гетто в апреле 1943 года.

Ночью фашисты заняли фабрики гетто. Утром 16 августа развесили объявления, в которых населению гетто приказывалось в течение двух часов покинуть дома и собраться в отведенных местах для переселения якобы в другой город — Люблин. Одновременно было распространено воззвание штаба подпольной антифашистской организации не подчиниться приказу гитлеровцев и оказать им сопротивление. В ночь на 16 августа штаб самообороны совещался в доме 9 на улице Польной. В совещании приняли участие Даниель Мошкович, Иосиф Каве, Лейб Мандельблит, Вольф Волковыский, Тадеуш Малер, Мордехай Тененбаум, Кустин и другие. Военное руководство восстанием было поручено Даниелю Мошковичу и Мордехаю Тененбауму. Мошковичу было тогда 38 лет. У него был определенный военно-организационный опыт: в польской армии у него был чин унтер-офицера. Мошкович боролся с полуфашистским режимом довоенной Польши, сидел в тюрьме как политзаключенный. В 1931 году организовал побег нескольких политических узников из тюремной больницы. Многолетнее пребывание в польских тюрьмах подорвало его здоровье. Тененбауму было в 1943 году 27 лет. Ранее в Сопротивлении в Варшавском гетто он занимался военными вопросами. Восстание в Белостоке показало, что назначение Тененбаума на пост коменданта восстания было правильным. Мордехай Тененбаум обнаружил незаурядные способности военного организатора.

Мошкович и Тененбаум расположили свой штаб на улице Теплой, их помощниками были Херш Розенталь и Израиль Марголис. Другой штаб самообороны решили оставить в центральной части гетто, в доме на углу улиц Пётрковская и Новый Свят. Этот штаб возглавили Зорах Зильберберг и Иосиф Каве. Однако, когда основная масса населения гетто, повинуясь приказу немцев, двинулась на левый берег, в сторону улиц Юровецкой и Фабричной, Зильберберг и Каве приняли решение вместе с вверенными им подпольщиками соединиться с основной массой населения и перешли на левый берег Бялки. Оружие переносили в подушках и других вещах.

Активных бойцов самообороны было около 200 человек. В тайных складах находилось около 130 единиц оружия — 25 немецких винтовок и обрезов, около 100 пистолетов и несколько автоматов, один пулемет. Часть оружия, особенно автоматы, еще не была опробована. Оружие выдавал Вольф Волковыский из склада на улице Теплой. Оружия и боеприпасов не хватало. Часть людей вооружалась топорами, штыками, косами, бутылками с серной кислотой. Штаб восстания полагал, что к восставшим присоединятся наиболее решительные люди из неорганизованного населения. К сожалению, это случилось лишь в незначительной степени.

Одним из первых шагов штаба восстания был поджог фабрик. Поскольку последние были ночью заняты гитлеровцами, это оказалось нелегким делом. Тем не менее ряд фабрик, в том числе текстильный комбинат № 1 и фабрика ваты, запылали. Несколько боевых групп сосредоточилось на улице Смольной недалеко от забора гетто. Там же разгорелся первый бой. Восставшие подожгли забор и свалили его в нескольких местах. Каратели ответили сильным огнем. Началась перестрелка; восставшие надеялись, что к ним присоединятся сотни людей, согнанных гитлеровцами на расположенную поблизости улицу Юровецкую, и вместе бросятся через забор. Однако присоединились немногие. Забор на Смольной штурмовало около 60 человек. Ответный огонь карателей, вооруженных автоматами и пулеметами, был настолько сильным, что около сорока человек пали, буквально прошитые пулями. Небольшой группе восставших все же удалось вырваться за забор. Их дальнейшая судьба неизвестна.

Когда на Смольной еще продолжался бой, со стороны улицы Сенкевича через Юровецкую в гетто въехали моторизованные части, в составе которых находились три танка и броневик. Во главе этой колонны шел офицер. На Юровецкой к нему подбежала девушка из самообороны по имени Дора (фамилия неизвестна) и выстрелила в него в упор. Девушку тут же расстреляли, однако офицер был убит. На этой же улице из нескольких домов (в частности, из 24-го и 42-го) фашисты были обстреляны. Во главе этих двух групп повстанцев находились Моисей Крамаж и Хаим-Израиль Берман. Их основной задачей было отвлечь внимание немцев от штурма забора на Смольной. В боях на Юровецкой 16 августа участвовала также группа молодых подпольщиков, одинаково одетых в черные брюки-галифе и сапоги. Часть этой группы вышла из дома 44 на Юровецкой, где жила Юдита Новогрудская. По-видимому, вся эта группа была одной из групп «юдитовцев», намеревавшихся с боями прорваться через забор и дальше в лес. По рассказам участников восстания, в обстреле танков на Юровецкой активное участие приняла группа Тадека Малера и Нахмана Штепера, погибших в этом бою. Вместе с ними мужественно дрались Рубин Левин и шестнадцатилетняя Ева Хильф, здесь погибли многие восставшие. Среди сражавшихся против танков был четырнадцатилетний подросток Гальтер, стрелявший из обреза. По свидетельству многих очевидцев, Юровецкая на протяжении дня 16 августа превратилась в арену яростных столкновений слабо вооруженных повстанцев с вооруженными до зубов гитлеровцами.

Однако силы были неравны, и танки вскоре подавили сопротивление групп самообороны на Юровецкой. У здания юденрата на улице Купеческой подпольщик Рувчак попытался застрелить гестаповца Дибуса. Выстрел оказался неудачным, и охрана Дибуса расстреляла Рувчака.

Один из основных очагов сопротивления находился на улице Теплой, где размещался штаб восстания. Здесь разгорелся бой, которым непосредственно руководили коменданты восстания Даниель Мошкович и Мордехай Тененбаум. В этом бою принимало участие немало девушек, проявивших подлинный героизм. Среди них были Ева Шварц, Броня Марголис, Белла Кларфельд и другие. Возле дома 18 по улице Теплой 18-летняя Фрида Рыбаловская напала на фашиста, отбила у него пулемет и тут же направила его против карателей. В бою на Теплой участвовала также группа Артура Осколы. Мужественно дрался здесь член руководства восстания, заболевший накануне Лейб Мандельблит. Он получил тяжелое ранение. Известная подпольщица Рена Верник взорвала гранатой себя и приблизившихся к ней карателей. Героически погиб прибывший на время в гетто руководитель партизанской группы Хаим Лапчинский. Когда кончились патроны, он бросился на немцев с топором и пал, прошитый пулями. В бою на Теплой также сражались Яков Гольдман, Мордехай Окон, Лейб Гершенкорн, Сара Розенфельд, Мирьям Каплан, Сара Деречинская и другие. Подростки Мика Датнер и Иоховед из Ясиновки подносили гранаты и боеприпасы повстанцам.

Другой бой разгорелся в районе огородов юденрата на улице Новогрудской. Гитлеровцы направили сюда танк и значительное число карателей. Против них сражалась группа Иосифа Каве, Юдиты Новогрудской и Израиля Марголиса. Особенно яростно дралась здесь группа мясников во главе с Моисеем Татой. На танки полетели гранаты. Здесь тоже погибли многие восставшие. Еще одна группа во главе с Зельманом Фельдером и Зорахом Зильбербергом овладела фабрикой металлических изделий фирмы «Ханс Отто Больдт» на углу Полесской и Смольной и забаррикадировалась там. Здесь завязался бой, в котором был убит офицер из части, атаковавшей фабрику. Через некоторое время фабрику разбомбили немецкие самолеты. В развалинах фабрики погибли все ее защитники. Ночью в районе улицы Хмельной собрались уцелевшие во время дневных боев члены различных групп, в том числе и большая группа под предводительством Юдиты Новогрудской и Нахума Абелевича. Восставшие возобновили попытку прорваться через забор гетто. Разведчики группы Юдиты Новогрудской — Сурайский и Колтун — подкрались к забору гетто и нашли законспирированный выход. Они вышли, осмотрели местность и вернулись доложить об увиденном. Однако они совершили роковую ошибку: забыли закрыть этот тайный выход. Вскоре патруль немцев нашел его, и гитлеровцы открыли сильный огонь. Одним из первых погиб соратник Юдиты Новогрудской Нахум Абелевич. Погибло много других подпольщиков. Ночной бой продолжался некоторое время, однако боеприпасы скоро кончились.

В ночь на 17 августа несколько групп самообороны проникли на правый берег речки Бялки, в пустующую центральную часть гетто. Им удалось ворваться на некоторые фабрики, в частности трикотажную и кожевенную. Здесь они забаррикадировались и днем отстреливались, пытаясь удержать здания.

Кожевенную фабрику защищали рабочие во главе с В. Гефоном и А. Гольдштейном. Когда каратели ворвались на фабрику, ее защитники погибли в неравной борьбе. Такое же упорное сопротивление оказывали рабочие трикотажной фабрики, главным образом женщины. Руководили ими Таня Сегал и Рита Варшавская. Когда немцы вошли на фабрику, они нарвались на засаду, и несколько карателей были убиты. Остальные отступили. Получив подкрепление, они овладели фабрикой, и все ее защитники погибли. Этой же ночью Даниель Мошкович организовал нападение на временный склад оружия и боеприпасов в районе Купеческой. Благодаря внезапности операция поначалу развивалась успешно. Затем фашисты ввели новые силы и овладели ситуацией. На другом участке Купеческой сопротивление немцам оказывали еще две группы повстанцев — рабочие мебельной фабрики во главе с Шимоном Файерштейном и рабочие фабрики щеток под руководством Елены Ниренберг (учительницы по профессии). Часть повстанцев погибла, другую часть немцы отправили в концлагерь.

Вооруженные стычки произошли также на улице Польной и у бункера на улице Хмельной, 7. Этот бункер имел три потайных выхода, в том числе через колодец во дворе. В бункере находилось 72 человека, среди них известные подпольщики Зелман Фельдер, Хана Кенигсберг, Гедале Шаяк, Херш Розенталь, Яков Гольдман, Фрида Рыбаловская, Анела Айзенштейн, Гольдберг и другие. В бункере имелись оружие и взрывчатка. Повстанцы ночью выходили из бункера и нападали на немецкие патрули. В дальнейшем они планировали прорваться в лес. Но 19 августа фашисты обнаружили колодец. Подавив сопротивление людей в бункере, каратели вытащили их наружу и расстреляли. В тот же день была предпринята еще одна попытка штурма забора гетто. Большинство членов этой группы, включая ее руководителя Юдиту Новогрудскую, погибли.

(В дальнейшем мне стала известна другая, еще более драматическая и запутанная версия о том, как немцы нашли бункер на Хмельной, 7. В соответствии с ней немцы что-то пронюхали о существовании в гетто крупного, хорошо замаскированного бункера. Они стали усиленно искать его, допрашивали задержанных, однако о бункере и его точном расположении знали немногие. Наконец немцам удалось найти человека, который, не выдержав побоев, сообщил им ходы, ведущие в бункер. Об этом рассказал на процессе после войны палач Белостокского гетто Фриц Густав Фридль. Фамилии человека, выдавшего бункер, он не помнил, однако вспомнил, что в сумке задержанного нашли сапожный инструмент. Кто выдал немцам бункер, осталось неизвестным.

А через несколько лет в Польше произошла следующая история. Польские власти арестовали уцелевшего узника Белостокского гетто Берла Шацмана, предъявив ему обвинение в выдаче немцам в августе 1943 г. бункера на Хмельной, 7. Обвинение это энергично поддерживали известные подпольщицы Белостокского гетто Рива Войсковская и Марыля Ружицкая (обе они в августе 1943 г. находились в лесу, в партизанах, а не в гетто). В пользу обвинения говорили две важные улики: во-первых, показание гестаповца Фридля о том, что человек, выдавший им бункер, имел при себе сапожный инструмент, а Берл Шацман был сапожником; во-вторых, 19 августа 1943 г. Шацман был в бункере. Гитлеровцы расстреляли всех вытащенных из бункера, кроме Шацмана. Как будто один из немцев шепнул что-то старшему офицеру, указав на Шацмана. Офицер приказал вывести Шацмана из строя обреченных.

Тем не менее эти улики были косвенными. Сапожников в гетто было много, а Шацман был не просто сапожником, а мастером высшего класса. Он изготовлял великолепные сапоги, и немцы это знали и пользовались его услугами. Кроме того, не было доказано, что Шацман покидал бункер (а только так он мог выдать немцам его расположение). Поэтому подпольщики и партизаны Павел Кожец и Калмен Варакин (юрист по образованию) настойчиво защищали Шацмана. Я познакомился с Берлом Шацманом весной 1944 г. Наши девушки-подпольщицы помогли ему бежать из тюрьмы, в которой немцы держали ценных специалистов. Девушки помогли уйти из города еще одному еврею, кузнецу по специальности (он прятался в подвалах костела Святого Роха). По просьбе девушек я встретил Шацмана и кузнеца в лесу у Белостока. Когда в штабе бригады, в котором я тогда находился в должности разведчика, узнали, что Берл Шацман — сапожник высшей квалификации, его через некоторое время переправили в штаб командующего Белостокским партизанским соединением генерала Филиппа Капусты. Там он шил сапоги для высших партизанских командиров. Надо признать, что Шацман был очень ловким и изворотливым человеком. В декабре 1945 г. я встретился с ним в Москве, в которой он временно жил до отъезда в Польшу. Используя репутацию бывшего подпольщика и партизана, Шацман познакомился с некоторыми деятелями Еврейского антифашистского комитета. Он сказал мне, что со мной хочет встретиться крупный деятель еврейской культуры, литературовед и писатель профессор Нусинов (позже репрессированный). Профессор принял нас очень тепло и попросил меня рассказать о буднях партизанского отряда «Форойс» — Нусинов собирался написать пьесу о еврейских партизанах. Думая о Берле Шацмане, я вспоминаю, что всем своим обликом и поведением он вызывал отрицательные эмоции. Он был очень низкого роста, с хитрым, плутоватым лицом, маленькими бегающими глазами. К тому же был хвастлив и не внушал доверия. И тем не менее я склонен поддержать Павла Кожеца и Калмена Варакина: косвенные улики, неприятный характер и нерасполагающая внешность не могут заменить прямых доказательств. Вина Шацмана не была доказана.)

Во многих боях активно участвовали подростки и даже дети. Среди них были Ханка Стрыковская, Бася Качальская, Хацкел, Гальтер, дети подпольщиков Мика Датнер, Леля Лерман, Яша Якубович. Самыми юными повстанцами были Леля Лерман, дочь подпольщика Израиля Лермана, и одиннадцатилетняя Бира Шурек, дочь подпольщицы Хели Шурек. Дети расклеивали воззвания штаба самообороны к населению, подносили патроны и гранаты, участвовали в поджоге фабрик, действовали как связные. Старшие из них, подростки Гальтер, Якубович, Хацкел и другие, участвовали в боях с оружием в руках.

Только 20 августа, на пятый день боев, пал последний организованный очаг восстания — штаб самообороны на улице Теплой. Здесь находились оба коменданта восстания — Даниель Мошкович и Мордехай Тененбаум. Когда боеприпасов не стало, у защитников штаба осталось лишь одно средство — поджечь все вокруг. Фашисты с помощью пожарных пытались локализировать огонь. В соответствии с наиболее распространенной версией, после подавления основных сил восставших Мошкович и Тененбаум застрелились. Вместе с ними погибла их связная Франка. Непокоренной осталась лишь больница на улице Фабричной, превращенная восставшими в полевой лазарет, куда доставляли раненых. О них заботились главврач Овадия Каплан, врачи Тобиаш Цитрон, Гуревич, Закс, Холендерский, медсестры Баникер, Перецкая, Поля Длугач, санитарка Ханка Элистер и другие. Каратели двинулись к больнице. Им преградила дорогу группа самообороны во главе с Ханкой Левинсон. Здесь же находились активные подпольщики Соломон-Лазарь Якубович с сыном, Франка Френкель, потерявший в бою руку инженер Саревич с женой, Рита Варшавская и член штаба самообороны Лейб Мандельблит, получивший ранение в шею.

Завязался еще один неравный бой. Когда фашисты подавили здесь сопротивление, они зверски расправились как с повстанцами, так и с ранеными и больными. Расправой руководил лично «бестия Фридль».

Итак, активное сопротивление фашистам продолжалось шесть дней[21]. Погибло подавляющее большинство восставших, в том числе оба коменданта, почти весь штаб самообороны, многие члены и командиры боевых групп, присоединившиеся к ним люди.

Лишь небольшому числу повстанцев удалось прорваться через кольцо карателей. Понесли потери и фашисты. Существуют разные оценки этих потерь. По одним данным, они составляют 20 человек убитых и много десятков раненых. По свидетельству жителей улиц, расположенных недалеко от гетто, во время восстания гитлеровцы вывезли из гетто несколько больших подвод-платформ, нагруженных трупами карателей, а движение машин скорой помощи с ранеными продолжалось все шесть дней. Иные сведения дает польская подпольная печать — бюллетень польского Совета помощи евреям «Жегота» от 5 сентября и 15 ноября 1943 года: в гетто было уничтожено 100 карателей и несколько сот ранено. В обоих сообщениях дается высокая оценка героическому сопротивлению еврейских повстанцев, сражавшихся против превосходящих сил немцев и украинских карателей. В этих сообщениях также указано, что железнодорожные пути между Белостоком и Малкинией (на пути к Треблинке) усеяны трупами узников Белостокского гетто, прыгавших из эшелонов и расстрелянных конвоирами и немецкими жандармами.

Явно заниженные данные о немецких потерях содержатся в единственном обнаруженном документе нацистских властей о ликвидации Белостокского гетто. Это рапорт на имя рейхсминистра пропаганды Геббельса от 24 сентября 1943 года; в нем признается, что жители Белостокского гетто оказали немцам заметное сопротивление, а около пяти тысяч евреев спрятались в подвалах и бункерах. Авторы документа сообщают, что вооруженные евреи много раз пытались прорваться через немецкие цепи, но каждый раз эти попытки отбивались. Тут же добавлено, что небольшие прорывы все же состоялись. Авторы рапорта также признают, что в результате сопротивления и саботажа был причинен значительный ущерб гитлеровским фабрикам, находившимся в гетто и на его границах. В рапорте утверждается, что в гетто было обнаружено большое количество оружия и боеприпасов (это, конечно, наглая ложь). Еще более лживым является заявление о том, что немецкие потери составляют всего девять раненых, в том числе два офицера.

Эти данные о немецких потерях настолько далеки от действительности, что «палач» Белостокского гетто, «бестия Фридль», арестованный после войны и судимый в Польше, фактически их опроверг. На следствии Фридль признал, что потери убитыми и ранеными понесли обе стороны (подчеркнуто мною. — С. Б.). Он также упомянул, что для подавления сопротивления восставших гитлеровцы вынуждены были ввести в гетто броневик. Потери карателей подтвердил также на послевоенном процессе другой старший офицер белостокского гестапо Вальдемар Махоль.

Он сказал следующее: «Немецкие полицейские формирования понесли потери убитыми и ранеными, среди которых были и офицеры»[22].

Во время августовской «акции» гитлеровцы отправили из Белостокского гетто в лагеря смерти Майданек и Освенцим более 30 тысяч человек[23]. Сотни людей, в основном восставшие или оказавшие пассивное сопротивление, были расстреляны на месте. По дороге в лагеря смерти сотни обреченных пытались на ходу выпрыгнуть из эшелонов. Большинство погибало от пулеметов и автоматов карателей, находившихся в специальных будках, вагонах и на крыше последнего вагона, или от рук жандармерии, постоянно прочесывающей район, прилегающий к железной дороге. Лишь немногим смельчакам удалось уцелеть и прорваться в лес.

В военном отношении восстание было заранее обречено на поражение, и на этот счет восставшие иллюзий не строили. Тяжесть положения восставших усугублялась несколькими причинами. Прежде всего, группы самообороны были слабо вооружены и недостаточно обучены, и каратели подавляли их огромным преимуществом в вооружении, военной подготовке и в численности. Заняв в ночь на 16 августа фабрики гетто и выгнав утром население из окружающих районов, гитлеровцы с самого начала оттеснили силы самообороны от района крупных зданий. Такие здания во время уличных боев внутри города дают некоторое укрытие и несколько облегчают положение более слабой, обороняющейся стороны. Таким образом, группы самообороны сосредоточились в районе Смольной, Теплой, Хмельной и других улиц с одноэтажной застройкой, на которых дома, в основном деревянные, не давали надежного укрытия.

Боевые группы Сопротивления вынуждены были переместиться на периферию гетто, на плохо защищаемое, почти открытое пространство, чтобы максимально приблизить свои позиции к основной массе населения, согнанной карателями на улицу Юровецкую. Штаб восстания все еще надеялся, что примеру восставших последуют значительные группы людей. Однако каратели предвидели возможные осложнения и, обнаружив сосредоточения групп Сопротивления в районе Смольной, Хмельной и Новогрудской, отрезали их от тысяч жителей, собранных на Юровецкой. Лишь нескольким десяткам людей удалось прорваться через немецкие цепи и присоединиться к бойцам самообороны. Таким образом, еще до начала основных боев восставших постигли две трагические неудачи: они лишились активной поддержки тысяч людей и вынужденно оказались на плохо приспособленном для уличных боев пространстве предместий гетто. Эти обстоятельства, а также многократное превосходство карателей в оружии, боеприпасах, военной технике, военной подготовке, да и самой численности заранее предопределили военный исход неравного сражения.

И все же, и все же… Подпольная деятельность и восстание дали возможность сотням обреченных людей умереть в бою, а не в газовых камерах, они защитили достоинство тысяч людей, укрепили дух сопротивления сотен тысяч мужчин и женщин различных национальностей, находившихся на оккупированных территориях и узнавших о восстании. Следует отметить массовый героизм восставших, активное участие в боях не только мужчин, но также и женщин, детей и подростков. Большинство бойцов и командиров самообороны погибло. До последнего момента мужественно дрались коменданты восстания Даниель Мошкович и Мордехай Тененбаум, другие руководители — раненые Тадеуш Малер и Лейб Мандельблит, больная Юдита Новогрудская. Но ощутимые потери понесли и каратели.

Организация самообороны в Белостокском гетто и ее кульминация — восстание в августе 1943 года, — наряду со всемирно известным восстанием в Варшавском гетто в апреле-мае того же года и некоторыми менее известными актами отпора фашистам (в минском, вильнюсском, львовском и других гетто), явилась этапным событием в истории борьбы против террора гитлеровских палачей. Наконец, несомненной заслугой организаторов восстания в Белостокском гетто было также создание отряда «Форойс» и других партизанских групп, вступивших в неравную борьбу с нацистами в глубоком немецком тылу и в дальнейшем обеспечивших безопасность большинства людей, уцелевших во время восстания или бежавших из эшелонов смерти.

Завершая эту главу, хотелось бы воспроизвести живое свидетельство о последних днях Белостокского гетто, августовском восстании и побеге из эшелона смерти. С разрешения Юлия Якубовича, автора этих кратких воспоминаний, публикую их с незначительными стилистическими исправлениями.

Дорогой друг Сергей!

Высылаю тебе мои краткие воспоминания о последних днях гетто, участии в восстании и дороге в лес. Ночью, кажется, с 15 на 16 августа 1943 года гетто проснулось от шума и криков на улицах, и стало сразу понятно, что это конец, наступила ликвидация гетто. Я вышел на улицу. Уже рассветало. На стенах были вывешены объявления, что все жители гетто должны утром явиться для отправки в трудовые лагеря и иметь с собой…

В Белостоке все уже знали о судьбе Варшавского гетто, и ни у кого уже не было сомнения, что это конец. Люди в отчаянии кричали, женщины плакали, прижимали к себе детей. Отцы крутятся около них, не зная чем помочь. Многие хотят найти выход в этом безвыходном положении, но немцы учли свой опыт при подавлении восстания в Варшавском гетто, и практически возможности спасения нет. Два года пребывания в гетто морально надломили многих, и они психологически уже не способны к сопротивлению.

Они готовы идти туда, куда их направят, все же надеясь на чудо, на спасение.

Пишу непоследовательно из-за того, что не умею писать такие вещи и не хочу повторять то, что уже написано в книге Б. Марка о восстании в гетто.

В соответствии с ранее имевшейся договоренностью на случай «акции» я побежал на место сбора подпольщиков. Рядом в домике проходило совещание представителей разных организаций и групп движения Сопротивления. Руководителем восстания был избран Мордехай (кажется, так его звали), мужчина лет 30–35, черноволосый, симпатичный. Говорили, что он был участником восстания в Варшавском гетто. Руководители белостокской подпольной организации Йошке Каве, Лейбуш Мандельблит и Даниель Мошкович были хорошими организаторами, но им не хватало данных для военного руководства восстанием[24].

Мне выдали винтовку и немного патронов (к сожалению, не только с оружием, но и с патронами было туго). Со мной было еще двое, которые мне помогали в казарме 42-го полка (этот парнишка и еще один, имена их я забыл). Наша задача была, по сигналу о начале восстания, разрушить забор гетто, по возможности вывести из гетто побольше людей и повести их в лес. К сожалению, этот план не удался. При попытке штурмовать забор многие погибли и были ранены. Вспоминаю одного раненного в живот, который умолял меня, чтобы я его пристрелил. Но этого я сделать не смог, и его унесли. Спустя столько лет он и его просьба пристрелить его остались в памяти, и вижу его перед глазами…

Вскоре над гетто появился самолет, а затем въехали бронемашины, за которыми шли солдаты. Они рассекали очаги сопротивления. Какое-то время мы еще стреляли, но патроны кончились, и сопротивление на нашем участке выдохлось. Когда я получил оружие, у меня была мысль: «Если не удастся вырваться, оставить последнюю пулю для себя!» Однако, когда до этого дошло, передумал и выстрелил последнюю пулю в сторону карателей. Все же надеялся, что, может, удастся вырваться и дойти к своим в лес. Ведь там было столько наших людей, которым я помог уйти в партизаны!

Немцы с пулеметами нас всех окружили, обыскали. Я воспользовался минутой их невнимательности и побежал на пулемет. Немец растерялся, а тот, кто был сзади, не мог стрелять, чтобы не попасть в своего товарища. Я воспользовался этим, удрал и сразу смешался с большой группой людей, которых отправляли в эшелоны. Через несколько минут я услышал выстрелы оттуда, откуда я убежал. По-видимому, там всех расстреляли на месте. (Дальше все как в книге.)

В дальнейшем члены самообороны старались держаться вместе, и многие из наших попали в мой вагон. Среди них были Йошке Каве и Артур Оскола. Вагон наш был товарный, без окон. Людей натолкали до предела — можно было только стоять. Чтобы был доступ воздуха и довезти нас живыми, охранники удалили одну доску с дверей, приблизительно на высоте одного метра. Кроме воздуха, это давало нам возможность много видеть. В вагоне сразу создалась атмосфера необходимости деятельности. Все понимали, что надо что-то предпринять, чтобы в пути выпрыгнуть из поезда. Все знали, что нас ждут мучения и душегубки.

Среди нас оказались люди, которые имели разные инструменты для просверления отверстия в стене вагона (в нашем вагоне были одни мужчины). Поезд двинулся, и, как только он выехал из города, люди в других вагонах стали выламывать решетки с окошек и начали выпрыгивать. В нашем вагоне решили сделать проем в задней стенке и выбраться на буфера. Но когда уже была сделана приличная дыра, оказалось, что сзади нашего вагона была тормозная будка, а в ней был полицай, выстреливший несколько раз в вагон через это отверстие. Одного человека он убил и нескольких ранил. Тогда мы решили выпиливать двери. Тем временем люди из других вагонов все время выпрыгивали. Чтобы этого не допустить, немцы и полицаи начали стрелять вдоль поезда, как только видели высунутую голову. На наше счастье, при этом один немец убил другого.

После этого немцы остановили поезд, увидели, что доски дверей с одной стороны перепилены. Они открыли двери и несколько раз выстрелили в вагон. Затем стали угрожать, что, если взломаем двери и кто-то выпрыгнет, они расстреляют всех остальных из вагона. В вагоне возникла паника, страх, безумие. Поезд двинулся на большей скорости, но люди все равно прыгали. В нашем вагоне были убитые и раненые, и это многих морально надломило. Они начали уговаривать: «Люди! Не прыгайте, а то всех убьют!» Некоторые стали колебаться. Ведь, кроме удачного прыжка, многие не представляли себе, как и куда выбираться дальше.

Мы уже были далеко на запад от Белостока. Как потом стало известно, нас везли не в Треблинку, а в Майданек. Партизанская зона была уже за сотни километров. Отсюда дойти и найти партизан было маловероятным. Я, Йошке и Артур знали место, где партизаны должны были встречать членов подпольной организации гетто, а также пароль. Но в данной ситуации нельзя было огласить место и пароль — это могло бы погубить отряд. Атмосфера в вагоне накалялась. Я, Йошке и Артур приблизились к дверям. Йошке остановился, проявив некоторую медлительность. Несколькими ударами ноги в надпиленные доски дверей я выбил большой люк и предложил Йошке выпрыгнуть первым. Я знал, что Йошке бывал уже в лесу, а за три дня до начала «акции» он в очередной раз вернулся из леса в гетто. Я же знал дорогу в лес только «теоретически», так как в мои обязанности входило напомнить всем уходящим в лес через казармы 42-го полка о маршруте. После этого наши люди, как правило, прибывали в отряд благополучно.

Йошке выпрыгнул, и я успел увидеть, что удачно. Я спокойно подошел вплотную к отверстию. Это не было мужеством, это было попыткой использовать последний шанс спастись от газовой камеры, от мучительной смерти. Лучше погибнуть на месте, надежда на спасение была ничтожна. Спокойно взялся левой рукой за край дверей, левую ногу поставил на рельс внизу дверей и прыгнул. Пробежал два шага, упал и сразу скатился под стенку насыпи. Возле меня начали свистеть пули, но достать меня не могли — насыпь укрывала меня, и это меня спасло. Некоторые прыгавшие полагали, что ложиться на железнодорожное полотно безопаснее, но чаще всего они погибали. Дело в том, что в конце поезда была площадка, на которой был установлен пулемет. Из него немцам было удобно стрелять по людям, находящимся между рельсами.

Когда поезд ушел, я встал. Рядом никого не было, но вдруг сзади я услышал выстрелы и крики. Я оглянулся и увидел группу людей, бегущих в мою сторону. Хотя было страшно, но я решил подождать их, рассчитывая, что в случае чего я буду впереди них, а одному было еще хуже. Оказалось, что эти люди прыгали с поезда, и их обстрелял немецкий заслон из частей, расположенных вблизи от железной дороги. Я увидел среди этих людей Йошке. Я позвал его, и мы с ним побежали вместе, перебежали полотно железной дороги, скрылись в лесочке и решили переждать до ночи. Кругом слышны были крики, выстрелы, лай собак. Ведь много эшелонов с людьми проходило в день. В лесочке мы благополучно пролежали до ночи. Куда идти — не знали, но решили подальше от железной дороги. Дорога вывела нас к хутору. Во дворе громко разговаривали люди. Наше появление их страшно испугало, и они начали прогонять нас. К этому мы были готовы — мы ведь знали, что за оказание помощи и невыдачу евреев грозила смерть им и их детям.

Мы спросили дорогу, они взволнованно ответили, предупредили, где расположены немцы, чтобы их обойти. Мы попросили хлеба, у них его не было, и они дали нам несколько сухарей. Впоследствии мы часто блуждали, и пришлось ходить не только ночью, но и днем. В большинстве случаев, хотя страшно было, люди помогали нам. Некоторые, опасаясь за свою жизнь, прогоняли нас. Было лишь два или три случая, когда нас обзывали «жидами», но тем не менее не выдавали нас. Трое суток мы так ходили, то днем, то ночью, пока не добрались до лесов, в которых находился наш отряд.

Как ты и просил, я написал только о том, что тебе недостаточно известно, остальное ты сам знаешь.

Май 1990 г.

Настоящая рукопись была уже вчерне завершена, когда по моей просьбе прислала мне книгу своих воспоминаний Хайка Гроссман. С автором, видным деятелем белостокского подполья, мне довелось познакомиться в начале 1944 года, когда я пришел из леса в Белосток на связь с подпольщиками «арийской» стороны. В 1941–1943 годах Хайка Гроссман многое сделала для объединения молодежного движения шомров с коммунистами в совместной борьбе против фашизма. Ее подпольная деятельность охватывала не только белостокское, но также виленское, варшавское, гродненское и ченстоховское гетто. Затем Х. Гроссман, коренная белосточанка, сосредоточила свои усилия на консолидации всех сил белостокского подполья. Она участвовала в восстании Белостокского гетто. Приведу выдержки из ее книги, повествующие о последних часах, предшествующих восстанию, и его начале (перевод с английского мой. — С. Б.).

Четыре часа утра. Солнце еще не встало, когда на стенах гетто появились немецкие объявления: все евреи гетто, без исключений, должны собраться в девять часов утра с ручной кладью на улице Юровецкой. Оттуда все жители гетто, а также мастерские и фабрики будут перевезены в Люблин. Объявление было подписано шефом СС и полиции Дибусом.

Все стало ясным. Наступил час ликвидации… Мы собрались на боевом посту по улице Пётрковской. Мордехай также находился там. Он предложил разделить штаб на две части с тем, чтобы разместить его членов по обе стороны Юровецкой, на которой гитлеровцы приказали собраться жителям гетто…

…Мордехай ушел с Пётрковской и расположил свой штаб в доме № 13 по улице Теплой. Мы остались на Пётрковской. Были выделены связные между обеими частями штаба…

…Лейбуш Мандельблит, член штаба от коммунистов, прислонился к стене. У него была высокая температура. Он не мог говорить — сильно воспалилось горло. Глаза его горели. Он также был полон решимости сражаться вместе с товарищами. Рядом с ним стоял мальчик лет 12–13, его взял с собой Лейбуш…

…Не прошло и получаса, когда связные вернулись с удручающим известием: народ со всеми пожитками повалил на Юровецкую. Невероятно! Что случилось? Они идут туда добровольно?! Было еще только полвосьмого; почему они так спешили умирать?.. Наши связные разошлись по гетто, собирая людей в больших дворах и убеждая их: «Люди, не идите добровольно. Это не эвакуация в Люблин. Немцы, как всегда, лгут. Уехать в транспорте значит погибнуть в газовых душегубках, не идите! Прячьтесь и сражайтесь!» Наши товарищи перебегали от одной группы людей к другой, но людской поток не иссякал… Вероятно, долгим мучениям люди предпочли быструю смерть. Может быть, мы не до конца осознали страдания родителей, глядящих на голодных детей. Какой смысл был продлевать такую жизнь?..

…Обстановка стала критической, и решение надо было принять незамедлительно. Цепляться за старый план означало отказаться от главного смысла нашей борьбы, покинуть массы, изолированные от бойцов Сопротивления, превратиться в самоубийц ради чести. Если нам предстояло изменить план, то для этого был лишь один путь — идти вместе с массами на место сбора и там поднять их на восстание. Это означало уход от стен городских зданий и сужение возможностей ведения уличных боев; наши силы были недостаточны для вооруженного столкновения на открытой местности. А может быть, короткое сражение усилит шансы поднять народ? Мы понимали, что новый план был составлен скоропалительно, под влиянием резко изменившейся обстановки. Он не был результатом длительной подготовки… однако время истекало. Было уже четверть девятого. Выбор был труден. Я предложила принять новый план. Никто не возразил, предложение было принято…

Через некоторое время Хайка Гроссман оказалась в штабе восстания на Теплой, 13.

Значительный интерес представляет описание Хайкой Гроссман этого штаба и его руководителей Мордехая Тененбаума и Даниеля Мошковича.

Мордехай удивил меня в эти последние мгновенья. Его комната была прибрана, кровати застелены, на столе лежала цветная скатерть. Из шкафчика у стены Мордехай вынул оружие, принесенное из склада сектора. Его волосы были причесаны, на нем был серый костюм, воротник застегнут, а сапоги начищены. Он слушал молча, не ругался: ни разу я не услышала его излюбленное «холера!». Каждого он выслушивал до конца и кратко отдавал приказ: «Не стреляйте в немцев, находящихся на Юровецкой. Если они попытаются проникнуть на нашу территорию, приблизятся к боевым позициям, открывайте огонь! Осмотрите крыши домов с той стороны забора. Невозможно? Тогда подползите к забору и попытайтесь рассмотреть их через отверстия. Делайте это осторожно и без шума».

Я не узнавала Мордехая, человека эмоционального, динамичного, быстро реагирующего и легко увлекающегося. Правда, его глаза горели, но движения были спокойными, а ответы — ясными и прямыми; разве это был прежний Мордехай, чье воображение часто увлекало его, а энтузиазм нередко лишал самообладания? Это, несомненно, был новый Мордехай — командир, знающий, что он делает и зачем.

Когда я сообщила ему, что члены штаба другого сектора решили принять непосредственное участие в бою, он ответил: «Правильно, совершенно правильно. Я намерен был сделать им такое предложение, но колебался. Ну, удачи!»

…Даниель, как всегда, был спокоен. Он также не поддался эмоциям, свои советы формулировал обдуманно и логично. Мордехай отдавал приказы, глядя на Даниеля. Я видела, как встречаются их взгляды, а губы шевелятся в согласии. Даниель был бледен, со впалыми щеками. Лицо его было приятное, несмотря на то что было немного тронуто туберкулезом. Его путь пролег через Березу-Картузскую — печально известный концлагерь полуфашистской довоенной Польши, где он заболел чахоткой, — до штаба восстания в гетто…

…Приближалось десять часов. Вдруг столб огня выстрелил в небо недалеко от нас. То был сигнал. Был подожжен огромный стог сена (он находился в огородах юденрата), чтобы известить все боевые посты и диверсионные группы, рассеянные по территории гетто… Сразу же последовали взрывы из другой части гетто, и вдали также поднялись столбы огня. Мы поняли, что девушки выполнили свое задание… Фабричная улица была объята пламенем, а взрывы продолжались. Горела фабрика тканей. Еще один взрыв, и рухнул большой амбар. Из улицы Новогрудской донеслись крики «Ур-ра!», распространяемые эхом. Мы также закричали «Ур-ра!» и двинулись к забору. Мы шли вперед и стреляли. Сначала немцы молчали, не отстреливались. Где же враг? Где он прячется? Мы уже были у забора, пытаясь перелезть его.

«Ach, Gott!» — донесся крик рядом с нами. Вот они где, прячутся за забором! Мы продолжали стрелять. Немцы падали и стонали, не атакуя нас. Они были поражены. «Ур-ра…», весь мир сотрясся, задвигался, и мы словно опьянели от первого успеха, от наших выстрелов у забора. И вдруг они открыли огонь. Человек рядом упал, и вокруг него разлилась лужа крови. Запылал дом, из которого мы бросились к забору, загорелись, как коробки от спичек, соседние дома. Они больше не могли служить прикрытием, мы вынуждены были отступить в направлении огородов Новогрудской улицы. На других участках наши товарищи также отступали.

…Сейчас немцы стреляли из-за железнодорожной насыпи. Они также отступили, но обстрел уже велся из тяжелого стрелкового оружия. Смертоносный дождь лился из пулемета, пока над нашими головами. Мы несколько раз бросались атаковать и отступали.

Я помню, что я стреляла, падала, вставала и бежала к забору, а затем отступала со всеми. Из моих ног, раненных о колючую проволоку, текла кровь. Я вся была в грязи, покрытая пылью и сажей. Кричала «Ур-ра!» со всеми остальными и, как и другие, всем телом прижималась к земле, когда немецкий огонь усиливался. Я слышала, как стонут раненые, и видела, как возле меня пал товарищ. Его крик резко оборвался. Я все еще вижу полы пиджака Зораха, развевающиеся на ветру; все еще вижу Гедале, воздух вибрирует от его быстрых движений, от его бега во главе атакующей группы.

«Ура! Вперед, ребята!» — я продолжаю слышать его возбужденный голос. Авремеле, Ентл и Сонька, другие юноши и девушки, бежавшие с нами, падали, опять вставали и, несмотря на раны, бросались вперед. Ленчик, Меир и все остальные. Здесь же были больной Лейбуш, его товарищи по партии, коммунистка-ветеран Хая, чьи волосы поседели в борьбе, также уже немолодая, но все еще быстрая Лилька. Лилька Маляревич — ее последние слова, когда она стояла слева от меня и затем побежала вперед, упала и прижалась к земле, встала и снова побежала вперед, все еще звучат в моих ушах: «Вперед! Вперед! Нам нечего терять!» Эти слова она кричала для меня, моих товарищей, для раненых, может быть, для товарища, упавшего справа от меня.

Впереди нас было поле, покрытое телами павших. Бой разгорался. День также становился жарче. Стрельба усилилась; в воздухе грохотал тяжелый пулемет, подавляя голоса мести. Огороды, улицы Новогрудская и Смольная были завалены трупами. Они лежали вдоль всего забора. Солнце стояло уже высоко в небе, а звуки стрельбы в гетто постепенно стали утихать. Не было боеприпасов, тяжелых пулеметов. Ворота на Фабричной, все время закрытые, вдруг открылись, и оттуда выполз танк, направляясь в сторону Теплой. Затем он резко остановился — в него, вероятно, попала бутылка с горючей смесью. Впереди нас появились другие танки.

Люди из толпы начали присоединяться. Обыкновенные люди из неорганизованного населения, женщина, которую я знала… Фабричные рабочие с лицами, изрытыми морщинами, в поношенной одежде. Не многие присоединились к нам, несколько десятков, но это воодушевило. Мы еще раз попытались прорваться через немецкие цепи. Может быть, удастся пробиться и открыть дорогу для людей, собранных на Юровецкой?

Над головой прожужжал самолет. Он летел низко, сделал несколько кругов и исчез. Затем вернулся, преследуя людей, находящихся в огородах и на улицах. Осторожно, крадучись, стали обходить нас две колонны эсэсовцев, одна — из Теплой, другая — из угла Теплой и Юровецкой. Две колонны с автоматическим оружием… Танки немцам не помогли, пришлось ввести эсэсовцев. Мы стреляли в них, некоторые немцы падали, но поле боя сужалось. Колонна была длинной, они шли и шли, стреляя. Приближались и продолжали стрелять… Они окружили нас и отрезали от собранного на Юровецкой народа.

Свидетельства обоих этих участников восстания, Юлека Якубовича и Хайки Гроссман, передают не только в целом достоверную информацию о первых часах восстания, но также и напряженную атмосферу августовских дней 1943 года в Белостокском гетто, воспроизводят сложнейшие проблемы, стоявшие перед восставшими и их руководителями, их самоотверженность и мужество. Вечная память павшим, слава живым!

8. На партизанских тропах

После августовской «акции», подавления восстания и высылки тысяч жителей гетто в лагеря смерти Майданек и Освенцим командование отряда «Форойс» приняло меры к встрече на дорогах, ведущих из города в лес, повстанцев или других жителей, которым удалось прорваться через огненное кольцо вокруг гетто, а также редких смельчаков, которым посчастливилось благополучно выпрыгнуть из эшелонов и добраться до леса.

В конце августа и в начале сентября наши далеко выдвинутые посты приняли около полусотни человек (из 35 тысяч людей, находившихся в гетто к началу «акции»!), которые в одиночку или небольшими группами прорвались в район расположения отряда.

Немцы пытались препятствовать этому, и в одном из боев погибли партизаны нашего отряда Гриша Лунский и Йожль Кислер, ожидавшие уцелевших на одной из дорог у входа в лес.

Чувство горя, которое испытывали все партизаны, узнав о гибели родных, друзей, тысяч невинных людей, было беспредельным. Поэтому каждый спасенный человек, прибывавший в наш отряд, вызывал чувство радости. Особое удовлетворение все испытали, когда в конце августа в отряд «Форойс» прибыли старейший руководитель подпольной организации Белостокского гетто Иосиф Каве и Юлий Якубович, совершившие побег из эшелона смерти и удачно преодолевшие все заслоны.

Через некоторое время к нам прибыло еще несколько известных мне людей, спасшихся по счастливой случайности. Среди них были товарищи моего брата Калмен Варакин и медсестра по имени Тайбл, родом из Вильно. Она рассказала, что на площади возле товарной станции Белосток, где гитлеровцы собирали население гетто перед погрузкой в эшелоны, она видела в толпе моего отца и жену брата Басю. Моей матери она не видела. Возможно, что она не разглядела ее, но не исключено, что гитлеровцы застрелили ее в гетто.

В расположение отряда продолжали прибывать люди. В это же время один из наших постов подобрал блуждавшего несколько суток в наших лесах немного чудаковатого учителя математики Эзру Обединского. С ним произошла следующая история. Несколько машин с восставшими и другими жителями гетто гитлеровцы вывезли на опушку леса на окраине Белостока. Там уже был выкопан ров, и фашисты построили людей и собирались расстреливать их. Обединский вышел из строя и стал читать стихи Гейне по-немецки. К нему подскочил эсэсовский офицер и дал ему пощечину. В ответ Обединский плюнул офицеру в лицо. Эсэсовец на мгновение опешил: такой наглости от обреченного на краю могилы он не ожидал. Этим воспользовался Обединский — он бросился в кусты. За ним последовали другие люди. Фашисты открыли беспорядочную стрельбу. Многие погибли, а Эзре Обединскому удалось убежать.

Уничтожив гетто, гитлеровцы решили направить дополнительные силы на то, чтобы расправиться с нашим отрядом. С конца августа до ноября каратели несколько раз атаковали нас, устраивали засады. Во время одного из боев — 25 сентября, в 59-м квадрате Изобских лесов — погибли наш любимый командир Иона Сухачевский (Саша) и пулеметчик Иехиель Зайфман (Хилек). Саша вместе с Хилеком прикрывали отход невооруженных новых членов отряда, уцелевших во время восстания. Саша вел огонь по немцам из своей десятизарядной полуавтоматической винтовки. Разгоряченный боем, он встал и продолжал стрелять в полный рост. В этот момент его сразила автоматная очередь. В этом же бою погиб один из видных подпольщиков, главный специалист по монтированию оружия инженер Хенох Фарбер (Ковадло). Позже была ранена в руку разрывной пулей комиссар отряда Рива Войсковская (Лена).

2 октября 1943 года произошел тяжелый бой между одной из наших партизанских групп и внезапно напавшими на нее немцами. В этом бою в Изобских лесах погибло девять наших партизан: руководитель группы Давид Врона, Натек Гольдштейн (он был одним из наиболее смелых подпольщиков и связных Белостокского гетто, на его счету были успешные нападения на немецкие склады оружия и уничтожение гестаповских агентов), Лейбл Вайнштейн, который вел хронику событий в гетто, медсестра Кшыся и другие. На месте боя позже было обнаружено большое число гильз из пулемета Дегтярева, из которого отстреливались партизаны, и немецкие окровавленные бинты.

После войны останки погибших партизан были перезахоронены на кладбище в Белостоке. После гибели Ионы Сухачевского командиром отряда стал Шепсл Боровик, кожевенник из Белостока. В конце октября или ноября 1943 года в наших лесах появилась небольшая группа советских партизан из крупного партизанского соединения под командованием генерала Ф. Ф. Капусты, действовавшего гораздо восточнее нас, в Липичанской пуще. Они имели задание ознакомиться с обстановкой в лесах под Белостоком. Когда они собрались вернуться, вместе с ними ушли Марек Бух и Эле Варат[25], которым было поручено установить непосредственную связь с командованием этого соединения.

Несколько слов следует сказать о партизанском быте. Он был не просто труден — опасности подстерегали на каждом шагу. Чтобы жить и воевать, надо было кормить людей. Продовольствие можно было раздобыть только в деревне. Часть крестьян сочувствовали партизанам и делились с нами картофелем, горохом, другими овощами, мукой. Более богатые крестьяне, крепкие середняки нередко негативно относились к партизанам. В таких случаях приходилось реквизировать какие-то продукты.

Расписки, которые мы им давали, вполне естественно, их не удовлетворяли, и они иногда удирали и вызывали карателей. Если фашисты стояли недалеко, приходилось вступать в бой в невыгодных условиях, и временами за продукты приходилось платить жизнью партизан. Проблемой были не только продукты, но нередко и вода. Не хватало мыла, белья. Появились вши, с которым бороться было трудно. Антисанитарные условия, неполноценное питание привели к появлению у многих партизан фурункулов. Посильную помощь оказывали здесь врач Элиэзер Оздер и Голда Каменецкая, моя будущая жена, выполнявшая обязанности медсестры.

Говоря о специфике партизанской борьбы в белостокских лесах, следует напомнить, что в 1942–1943 годах эти места находились в глубоком немецком тылу — до фронта было около 800 километров. Белостокский округ был, как уже отмечалось, аннексирован рейхом. Концентрация различных немецких частей, жандармерии, полиции, специальных карательных отрядов была очень высокой. Гарнизоны с карателями были расположены во многих деревнях, находящихся недалеко от леса. Условия глубокого немецкого тыла, изолированность нашего отряда — практическое отсутствие вплоть до весны 1944 года в наших лесах иных, особенно сильных, партизанских формирований, которые могли бы в каких-то ситуациях помочь и давали бы чувство локтя, и, наконец, недружелюбное отношение определенной части населения — все это вынуждало вести себя в лесу очень осторожно. Прежде всего надо было научиться бесшумно двигаться, не наступать на сухие веточки. Нашим партизанам строго запрещалось производить шум. В тихом лесу, особенно рано утром или вечером, малейший шум, особенно позванивание металлических предметов (ведер, котелков, ложек…), слышен был на многие километры. С помощью предателей, в частности отдельных лесников, гитлеровцы нередко устраивали засады не только у мостов и на дорогах, но также у некоторых родников, которыми пользовались партизаны.

На такую засаду у родника наткнулись два наших партизана, пришедшие с ведрами набрать воду, — мой школьный товарищ Янкель Меламед и молодая девушка Ханка Стриковская. Оба погибли. Наиболее опасным агентом немецкой жандармерии был местный пастух Корабович, знавший все урочища и болота, все дороги и тропинки в лесах под Супраслем. В конце августа он привел немецких карателей в лагерь нашего отряда. Состоялся тяжелый бой, в котором погибли несколько наших товарищей. Понесли потери и каратели, в частности был уничтожен их ищейка Корабович. Для немцев это была чувствительная потеря. Они устроили в Супрасле похороны Корабовича, на которые согнали местное население.

Прошло осеннее ненастье, и началась зима, особенно тяжелая пора для партизан. Одна из основных проблем заключалась в… снеге. С одной стороны, со снегом решалась проблема воды: можно было топить его и не подвергать себя опасности, ходя за водой. Можно было по утрам обтираться снегом. Но, с другой стороны, снег имел свою опасность: на нем четко оставались следы. Особенно опасно было сворачивать с дороги или хоженой просеки вглубь леса. Оставленные следы могли заметить лесорубы или лесники, а кто-то из них мог и донести карателям.

Тяжелые потери мы понесли 2 января 1944 года. Накануне мы пошли за продуктами и информацией в деревню Дворжиск. Мы вышли вечером, шел густой снег. Расчет был на то, что он покроет наши следы. Однако, когда мы возвращались, снег прекратился и следы вели прямо в лагерь. Этим воспользовались каратели, вызванные неизвестными нам крестьянами. Утром большой, вооруженный до зубов отряд фашистов появился возле нашего лагеря. Наши часовые обнаружили их в 100–150 метрах от лагеря. Одетые в белые маскхалаты, с автоматами и пулеметами, немцы тихо двигались гуськом по нашим ночным следам. Часовые решили, что лучше не обнаруживать себя выстрелами, и быстро доложили командиру.

Наш командир, Шепсл Боровик, приняв во внимание подавляющее превосходство фашистов в оружии и численности, приказал нам бесшумно отступить. В землянке было человек 18–20, в том числе три женщины. Командир быстро разделил нас на две группы, полагая, что небольшими группами будет легче незаметно отойти. В одну группу вошли командир, Иосиф Каве, один из руководителей восстания в гетто, чудом спасшийся из эшелона смерти, опытный партизан и подпольщик Рувим Левин по кличке Большой Сергей и еще четверо партизан, в том числе две женщины, медсестра Тайбл и Таня Бибер. У группы были пулемет и несколько винтовок.

Вторую группу (11–12 человек) командир поручил Якову Маковскому (Федьке) и мне как разведчикам отряда. В нашей группе была преимущественно молодежь: Хоне Лев (Стасик), Арон Лях (Казик), Митя — наша связная Марыля Ружицкая, имевшая польский паспорт и большей частью находившаяся в Белостоке, и другие. На всю группу была одна винтовка, несколько обрезов и гранат. Обе группы стали быстро уходить в разных направлениях. Через несколько минут мы услышали два глухих взрыва. Мы поняли, что каратели обнаружили землянку и бросили в нее гранаты. Мы продолжали уходить. Через минут 20–30 стала слышна перестрелка, которая постепенно удалялась. Как потом оказалось, каратели довольно быстро напали на след группы, которую вел Большой Сергей, и стали ее преследовать. Преследование и перестрелка длились несколько часов. В конце концов фашисты окружили ту группу, и все они, включая командира Шепсла Боровика и Иосифа Каве, погибли в бою. Об этом мы узнали через несколько дней. Во время этого боя немцами был захвачен наш партизан Пинхас Цельникер (Павел). Каратели пытались заставить его выдать известные ему другие места расположения отряда. Это немцам не удалось, и они застрелили Пинхаса Цельникера.

Нашей группе повезло больше. Направление отступления, которое мы с Федькой выбрали, оказалось удачным. К вечеру наша группа уже перешла в более безопасный лесной массив. Здесь мы остановились. Марыля Ружицкая, стойко перенесшая тяготы и опасности нескольких месяцев партизанской жизни и показавшая себя таким же бесстрашным бойцом в лесу, каким она была в подполье, должна была вернуться к своим подругам-подпольщицам в Белосток. Там жили и действовали, также располагая польскими документами, наши подпольщицы Лиза Чапник, Аня Руд, Хася Белицкая, Хайка Гроссман и Броня Винницкая. Марыля предложила, чтобы кто-то из нашей группы пошел с ней в город с тем, чтобы возобновить регулярную связь с городским подпольем, прекратившуюся после ликвидации гетто и полного уничтожения его подпольной организации.

Мои товарищи согласились, и выбор пал на меня как одного из двух разведчиков отряда. К тому же внешность у меня была не типично еврейская и я мог сойти за поляка — по-польски я тогда говорил без акцента. Итак, наступил мой черед осуществлять связь между отрядом и городским подпольем. Наиболее опытных наших связных к тому времени не стало — Натек Гольдштейн погиб в конце лета 1943-го, а Марек Бух осенью ушел на восток на связь с соединением генерала Капусты и, по-видимому, остался зимовать там. Прежде чем двинуться с Марылей в путь, я условился о месте встречи с партизанами после возвращения из Белостока, а именно на лесной делянке в 147-м квадрате, где находилась группа Элиаша Баумаца. Мы попрощались, и Марыля и я направились по лесной дороге на юго-запад, к Белостоку.

Марыля Ружицкая заслуживает того, чтобы о ней написать подробнее. Дочь лодзинского сапожника-еврея, Марыля уже в 12 лет стала подпольщицей. В довоенной Польше находилась под надзором полиции, дважды арестовывалась. В сентябре 1939 года, когда Польша оказалась под гитлеровским сапогом, Марыля покинула Лодзь и прибыла в советский Белосток. Здесь ее застало 22 июня 1941 года, начало войны. Попытка уйти на восток не удалась. Как только в Белостокском гетто зародилось Сопротивление, она активно включилась в борьбу, стала членом первого состава комитета антифашистской организации. Светловолосая (у нее были волосы цвета льна), сероглазая, прекрасно говорившая по-польски — вряд ли кто-нибудь мог заподозрить в ней еврейку.

Польская внешность, незаурядная находчивость и смелость помогли ей стать одной из главных связных между подпольщиками гетто и антифашистами «арийской» стороны. А в дальнейшем ей достали «левые» польские документы, и она перебралась в польский квартал Белостока. Так надо было для подпольной организации гетто. После создания партизанского отряда «Форойс» ее иногда посылали на связь с отрядом. Когда в Белостоке полиция начала слишком интересоваться ею, Марыля на какое-то время исчезла и осталась в отряде.

В тот январский день 1944 года Марыля Ружицкая была одета в черный ватник. Несколько сутуловатая, с простым открытым лицом, она могла легко сойти за местную крестьянку. При выходе из леса у местечка Супрасль (сюда я в детские годы несколько раз приезжал на дачу) надо было перейти мост, возле которого находился гарнизон немецкой жандармерии. Стояли сумерки зимнего вечера. Часть окон была освещена. В некоторых видны были немцы. По-видимому, помещение сильно отапливалось — половина окон были открыты. Мы договорились с Марылей, что я притворюсь пьяным, а она будет толкать меня и сильно ругать. Мы двигались к мосту, разыгрывая эту бытовую сценку. Некоторые гитлеровцы хохотали и подзадоривали Марылю, другие кричали: «Polnishe Schweine!» Развлекались и те и другие. Настроение у них было все еще новогоднее. Никто нас не остановил, и мы благополучно перешли мост. Часа через два, без приключений, мы добрались до Белостока.

По договоренности с Марылей я вначале остановился у белорусской подпольщицы Брони Зимнох, живущей недалеко от шоссе, идущего к лесу, — на улице Пшеязд. Этой женщине было тогда лет 45. У нее было доброе лицо, и она приняла меня весьма доброжелательно. Затем я перешел к подпольщице Ане Руд, у которой помылся и немного отдохнул. Оттуда перебрался на квартиру Лизы Чапник, в дом 12 по улице Хорощанской — там я находился несколько дней до конца моего пребывания в Белостоке. Лиза Чапник (Марыся), невысокая, очень подвижная, с живыми глазами, пользовалась заслуженным авторитетом среди подпольщиков. Этому содействовали ее ум, организаторские способности, самоотверженность и решительность. Хорошее впечатление произвели на меня и другие подпольщицы: Хайка Гроссман, Броня Винницкая, Хася Белицкая и Аня Руд, — не говоря уже о Марыле Ружицкой, которую я успел узнать в лесу и с которой мы проделали опасный путь в город. Лиза жила в комнате одноэтажного дома с отдельным входом. За стеной жила хозяйка-полька. Под полом находился подвал.

Подвал этот использовался Лизой Чапник и ее подругами для тайного хранения различных вещей. Во время моего пребывания у Лизы этот подвал запомнился мне по другой причине, достаточно прозаической, в какой-то степени забавной, но в тот момент это могло кончиться трагически и для меня, и для Лизы. Дело в том, что осенью и зимой на переломе 1943–1944 годов мы находились в лесу на голодном пайке. Когда в январе 1944-го я прибыл в Белосток на связь с нашими подпольщиками, они старались подкормить меня. В результате желудок мой не выдержал, а выходить на двор в туалет нельзя было — хозяйка сразу же могла бы обнаружить присутствие незнакомца в комнате своей квартирантки. Поэтому я вынужден был преодолеть естественный стыд и неловкость и использовать в качестве туалета этот небольшой подвал. Надо отдать должное Лизе Чапник и Марыле Ружицкой, которые той злосчастной ночью находились со мной в комнате Лизы, — они помогли мне шуткой и делом выйти из этого крайне неприятного положения.

Лиза и Марыля познакомили меня с польскими и немецкими антифашистами, в частности, с пожилым польским рабочим Брониславом Бурдзинским по кличке Вуек (Дядя), опытным подпольщиком и подлинным интернационалистом, а также с немецкими антифашистами Артуром Шаде, Отто Буссе и Александром Боле. Артур Шаде, руководитель немецких антифашистов, бывший левый социал-демократ, работал директором текстильного комбината № 4 в Белостоке. Во время фашистских «акций» в гетто он спас около десяти еврейских рабочих, спрятав их на территории комбината. Среди них была подпольщица из гетто Минна Кизельштейн, познакомившая Артура Шаде с подпольщиками «арийской» стороны[26].

Встретившись с Артуром Шаде на квартире Лизы Чапник, я договорился о сотрудничестве с нашим партизанским отрядом. Через несколько дней он передал мне медикаменты, карты и компасы. Вскоре я попрощался с подпольщиками и двинулся в обратный путь, предварительно договорившись, что весной, во второй половине марта я опять приду на связь. Ведь тогда, после подавления восстания в гетто и гибели подавляющего большинства членов и руководителей антифашистской организации, горсточка наших подпольщиц на «арийской» стороне стала последним «редутом» нашего отряда в городе.

На обратном пути я опять должен был перейти злополучный мост под местечком Супрасль. На сей раз я решил сделать это в середине ночи. Подойдя к мосту, я около часа лежал в кустах, слушая и наблюдая. Убедившись в том, что никаких звуков от возможных часовых не слышно, я встал и подошел к мосту. На нем действительно никого не было, и я благополучно перешел на тот берег. Еще через два-три часа я подошел к 147-му квадрату. Было темно и тихо. Прежде я там никогда не бывал. Чтобы не оставить следов, когда я свернул с просеки вглубь лесной делянки, я прыгал с одного не покрытого снегом пятачка на другой. Такие проталины, как правило, находились под ветками деревьев и кустов, поэтому продвигался я медленно. По мере того как я углублялся в лес, я услышал слабые звуки тупых ударов, а затем почувствовал дымок. Я понял, что не ошибся: близко землянка, там колют дрова и топят печку. Вскоре меня окликнул часовой.

Это был лагерь группы Элиаша Баумаца. Партизаны этой группы, тесно взаимодействующие с отрядом «Форойс», приняли меня хорошо. Однако отдельные товарищи проявили некоторую настороженность, опасаясь, что при входе на делянку я мог оставить следы. Когда несколько дней прошли благополучно, эти люди стали ко мне относиться более доброжелательно. Из отряда «Форойс» здесь остались два человека, остальные решили зимовать в другом лагере, в 113-м квадрате. Вскоре мы увиделись, я рассказал им о моих встречах в Белостоке.

В группе Баумаца я нашел свою подругу жизни — Голду Каменецкую (Галю). Я обратил на нее внимание еще летом 1943 года, однако любовь разгорелась у нас в первые месяцы 1944-го. Меня покорили ее доброжелательность и женственность. Зародившееся чувство обострило внимание к удивительной красоте природы. Жизнь в лесу и раньше давала необыкновенные возможности тесного общения с ней, однако чаще было не до этого. Появившееся, несмотря на постоянную опасность, потери родных и друзей, некоторое чувство внутренней гармонии помогло зимой и ранней весной 1944-го вновь обрести благоговение и восторг перед вечной красотой природы. Морозной ночью нельзя было не восхищаться тем, как миллионами маленьких звезд блестят снежинки на земле и сосульки на ветках елок. Ранней весной трудно было оторвать глаза от пробегающей недалеко, на фоне нежной зелени, грациозной серны.

Однако зимний «отпуск» подходил к концу, наступила весна. В соответствии с январской договоренностью с городскими подпольщиками я должен был опять отправиться на связь в город. 21 или 22 марта я вышел в путь. Потеплело, земля освободилась от снега. Ходить стало легче. Через мост решил перейти вечером. И на этот раз обошлось благополучно. По-видимому, постоянной охраны здесь не было. Я приблизился к Белостоку, но ночью заходить в него было неразумно — с 22 часов и до 6 утра действовал комендантский час. Поэтому остальную часть ночи я решил провести в ближнем лесу, отоспаться, подождать до утра. Я улегся под развесистой елью и после физического и нервного напряжения быстро уснул. Проснулся, когда было уже светло, и не поверил своим глазам: кругом было бело от снега! Во второй половине ночи повалил густой снег, как это бывает иногда в марте. Я отряхнулся и пошел в город, до него было уже близко. Здесь следы уже не были страшны.

На сей раз мне было легче. Я сразу пошел на квартиру к Лизе Чапник. Собралось несколько подпольщиц. Настроение было лучше: Красная армия наступала и продвигалась на запад. С другими подпольщицами встретились на квартире Хаси Белицкой (Хеленки), смелой и находчивой девушки. Затем мы с Лизой Чапник договорились о встрече с Артуром Шаде на его квартире. Под вечер мы пошли. Там ждал меня ценный сувенир — Шаде достал для меня бельгийский короткий карабин с патронами. Мы договорились с ним о дальнейшем сотрудничестве, выпили рюмку вина за победу над фашизмом. Встала проблема, как вынести из квартиры Шаде карабин.

Подумав, я вынул затвор, его положила к себе в сумку Лиза, а карабин я сунул под мышку и заправил ствол в брюки. Ходить было неудобно, я хромал, но делать было нечего. Немецкие патрули встретились раза два, но не остановили, и мы с Лизой благополучно дошли до ее квартиры.

Во время этой «прогулки» небольшие потери я все же понес. Несмотря на вынутый затвор, выступы ствольной коробки карабина поранили мне бедро. Когда пришло время возвращаться в лес, я решил сменить «технологию» выноса карабина. Попросил девушек достать мне жестяную трубу от печки-буржуйки с коленом. В этой трубе, одно из отверстий которой мы закрыли черной бумагой, я вынес карабин из города. Четвертый раз рисковать перейти мост под Супраслем я уже не хотел — Бог только троицу любит… Стояли первые дни апреля, и я отошел на километр от моста, нашел брод, разделся и с вещами и карабином в поднятых руках перешел Супраслянку вброд. Вода была еще холодной, но это было лучше, чем попасть в руки жандармам. Я быстро оделся, согрелся и пошел к лагерю[27].

На сей раз все меня встречали тепло.

Итоги зимы 1943–1944 годов в целом были тяжелыми. После гибели осенью первого командира отряда «Форойс» Ионы Сухачевского в начале января мы потеряли сменившего его Шепсла Боровика, а также шесть других наших товарищей — среди них были Иосиф Каве, один из руководителей восстания в гетто, и весьма опытный партизан и смелый подпольщик Рувим Левин. Зимой 1944 года были значительные трудности с продовольствием. Голодали все, а в некоторых отдаленных группах положение было особенно трудным. Когда мы помогли продуктами одной группе, молодой партизан, несмотря на предупреждения, так набросился на пищу, что умер от заворота кишок.

Весна принесла некоторое облегчение. Природа ожила, стало легче передвигаться. Радовали вести с фронта — Красная армия наступала. А в конце апреля в наши леса пришла из Липичанской пущи, расположенной более чем в двухстах километрах восточнее нас, партизанская бригада имени Кастуся Калиновского Белостокского (Гродненского) соединения (этим крупным партизанским соединением командовал генерал Капуста).

Отряд «Форойс» и примыкающие к нему группы влились в бригаду, которой командовал комбриг Николай Калистратович Войцеховский, в прошлом горный инженер из Ленинграда. Наши партизаны были распределены по разным отрядам. Меня комбриг назначил в разведку штаба бригады. Разведкой командовал Дмитрий Табунов. Назначение меня в разведку было, вероятно, обусловлено не только тем, что я и в отряде «Форойс» был разведчиком, но также и тем, что в то время я был единственным человеком, имеющим непосредственную связь с городским подпольем в Белостоке.

В разведку штаба бригады был также принят еще один местный партизан — Иосиф Высоцкий (Аркадий), западнобелорусский крестьянин, в 1939–1941 годах работавший в милиции. В лесу Аркадий находился, с перерывами, чуть ли не с 1941 года, поддерживал связь с партизанами-«окруженцами», часто бывал и у нас, оказывал посильную помощь. Соединение с хорошо вооруженной партизанской бригадой имени Калиновского, возглавляемой командирами с большим военным опытом, влило новые силы и надежду в сердца партизан белостокских лесов.

Дальнейшая моя партизанская деятельность проходила уже в разведке штаба бригады. Наряду с повседневной работой я помог командованию бригады — комбригу Войцеховскому, начальнику штаба Сергею Васильевичу Чудинову и комиссару Евгению Гавриловичу Осипову — установить связь с Лизой Чапник и Артуром Шаде. Оба они стали получать задания от комбрига и являться с отчетами в штаб бригады. Я встречал их, участвовал в некоторых переговорах, особенно с Артуром Шаде, а затем провожал их. Комбриг высоко ценил Шаде, всех подпольщиков и особенно Лизу Чапник. В шутку он называл ее «Наш Карл Маркс». Близко сошелся я с ведущим комсомольским работником бригады, секретарем подпольного горкома ЛКСМ [Ленинского коммунистического союза молодежи. — Ред.] Белостока, бывшим учителем Иваном Скрынником. Это был кристально честный человек, обладавший высокой нравственностью и интеллигентностью, доброжелательностью к людям. К несчастью, за несколько недель до соединения с Красной армией И. Скрынник в возрасте 24 лет погиб в бою.

Бригада имени Калиновского состояла из четырех отрядов. Одним из них, отрядом имени Калиновского, состоящим из местных, западнобелорусских парней, командовал Алексей Карпюк, с которым я впоследствии подружился и четыре года учился в одной студенческой группе в Гродненском пединституте. Карпюк родом из-под Волковыска, высокого роста, крепкого телосложения, немного говорил по-немецки. Любил смелые, рискованные операции. Иногда переодевался в немецкую форму, вместе с несколькими из своих ребят входил к старосте деревни — предателю, обезоруживал полицаев, а наиболее подлых прихвостней уничтожал. После войны Алексей Никифорович Карпюк стал известным белорусским писателем, жил в Гродно. К сожалению, несколько лет назад [в 1992 г. — Ред.] он скончался. А. Н. Карпюк до конца оставался смелым и бескомпромиссным человеком. Его правдивые выступления и принципиальная критика повлекли в последние годы гонения на него со стороны партократов.

Партизаны бригады имени Калиновского были хорошо вооружены. Командный состав, разведчики и подрывники, как правило, имели автоматы или полуавтоматические десятизарядки; они были одеты в отличные утепленные куртки из парашютной ткани. Когда Артур Шаде впервые увидел это великолепие, он своим глазам не поверил: к гитлеровской пропаганде он относился скептически; тем не менее изображаемый ею на плакатах образ «лесного бандита» — грязного бородатого мужика, по-видимому, стал уже для него привычным.

В начале июня 1944 года мне довелось участвовать в диверсионно-подрывной операции. Готовились к ней тщательно. Тол в качестве взрывчатки долго выдалбливал из невзорвавшейся авиабомбы Аркадий. Около пуда полученного тола запаковали в большой вещмешок. В задании участвовало около восьми партизан из разведки штаба бригады во главе с Дмитрием Табуновым. Пойти с нами решил и комбриг. Вышли мы вечером, по очереди несли взрывчатку. Около часу ночи подошли к железной дороге, около 12 километров восточнее Белостока. Взрывчатку под рельс закладывал Табунов, помогал ему кто-то из разведчиков. Остальные залегли с обеих сторон в боевом охранении.

Подошел поезд, в котором, по нашим сведениям, находилось много фашистских солдат и офицеров. Однако что-то не сработало — взрыва не было. Табунов и его напарник бросились посмотреть, а в это время от ближайшей станции подошел патруль. Табунов и наш разведчик открыли огонь. Комбриг приказал всем нам отступать. Как потом выяснилось, движение по этому участку прервалось на много часов, так как немцы боялись убрать мину до приезда саперов.

Однако большинство операций «рельсовой войны» проходило успешно. Отдельные наши подрывники имели на своем счету по 8–10 и более взорванных поездов. На воздух летели гитлеровские солдаты и офицеры, военная техника, боеприпасы. В оперативной сводке Совинформбюро за 18 марта 1944 года говорилось: «Партизанский отряд имени Кастуся Калиновского, действующий в Белостокской области, пустил под откос воинский эшелон противника: паровоз и 15 классных [т. е. пассажирских. — Ред.] вагонов полностью разбиты. Партизанской разведкой установлено, что фашисты извлекли из-под обломков вагонов около двухсот трупов. Через четыре дня партизаны этого отряда организовали крушение еще одного немецкого эшелона». А 19 апреля 1944 года московское радио передало, что «…группа белостокских партизан остановила на перегоне железнодорожный эшелон противника. Советские патриоты уничтожили паровоз, 20 вагонов и, кроме того, взорвали более 300 рельсов. Движение поездов на том участке было прервано на несколько суток»[28].

Другие оперативные группы нападали на фашистские гарнизоны. Диверсионная группа под командованием комиссара отряда «Звезда» нашей бригады Самуила Шварцмана в ночь на 1 мая 1944 года взорвала электростанцию в Крынках.

Фронт стал стремительно приближаться к нашим лесам. К нам поступили данные, что гитлеровцы готовят большую карательную операцию против партизан. Командование нашей бригады приняло решение на время рассредоточиться и перейти в район малодоступных болот. Часть бригады, в которую входил и я, передислоцировалась на островок, затерянный среди больших болот.

При форсировании железной дороги произошел бой с немцами. Были и другие стычки. Однако на более крупную карательную акцию гитлеровцам, вероятно, уже не хватило ни сил, ни времени — фронт быстро продвигался на запад. За десять дней до освобождения Белостока от фашистов Лиза Чапник, Артур Шаде и еще несколько подпольщиков, по договоренности со штабом бригады, ушли из Белостока к нам в лес. Шаде передал комбригу Войцеховскому план городских объектов, заминированных фашистами.

В конце июня 1944 года одна из оперативных групп нашей бригады столкнулась с группой отряда «Чарна Ханьча» польской Армии Крайовой и была обстреляна ими. В перестрелке был ранен адъютант комбрига Соколов. Через несколько дней командование бригады вошло в контакт с польским отрядом и провело переговоры с их руководителями (у всех «аковцев» были подпольные клички с именами зверей и птиц, типа Лев, Волк, Орел, Сокол и т. п.). Первоначальная настороженность сменилась более лояльными отношениями, и оба штаба договорились об определенном сотрудничестве. Польский врач осмотрел рану Соколова, перевязал его и дал медикаменты. За неделю до соединения с Красной армией комбриг с половиной бригады вместе с отрядом Армии Крайовой двинулся на северо-запад в направлении Августовской пущи, в район крепости Осовец. Другая часть бригады, включая начальника штаба Чудинова, комиссара Осипова, других руководителей и партизан, а также всех бойцов бывшего отряда «Форойс» (последние — по личному указанию комбрига), осталась в белостокских лесах.

Начиная с 10 июля 1944 года в расположении бригады уже слышен был нарастающий гул артиллерийской канонады. Войска маршала Рокоссовского гнали гитлеровцев на запад. В середине июля наши леса наводнили отступающие немецкие части. Мы оказались в очень опасном положении. Недалеко от нас двигались, и иногда по несколько дней, немецкие войска. За два-три дня до соединения с Красной армией нашим партизанам сдались 26 власовцев — это были солдаты так называемой Русской освободительной армии (РОА), использованной гитлеровцами в качестве карателей. Все они были одеты в черную форму с серыми нашивками. Учитывая запоздалость раскаяния и крайнюю опасность положения, трибунал под председательством начальника Особого отдела бригады приговорил предателей к смерти. Приговор исполнили бывший власовец, воевавший в партизанах уже три-четыре месяца, и бывший узник Освенцима Фелек Розенблюм, чудом спасенный из концлагеря его женой Леокадией[29].

Многие партизаны обносились и решили переодеться в добротную форму власовцев. В числе других и я сменил свой рваный пиджак на черный форменный китель и едва не поплатился за это жизнью. Когда части Красной армии появились в наших лесах — это было около 22 или 23 июля, — многие партизаны вышли на лесные дороги встречать их. Вначале промчалась конная разведка Рокоссовского. Затем стали двигаться на запад танки, пехота, артиллерия. Мы с Артуром Шаде, который старался держаться возле меня (я для него был уже «старым» знакомым, к тому же говорящим — с грехом пополам — по-немецки), также вышли на дорогу встречать наши части.

Артур Шаде был одет в немецкий спортивно-охотничий костюм, на голове — тирольская шляпа, на ногах — высокие негнущиеся немецкие сапоги. На плече висел немецкий автомат «шмайсер». На мне был черный власовский китель, на плече — бельгийский карабин. Красноармейцев и командиров это не смущало, они понимали, что их приветствуют партизаны, подпольщики. Но когда нашу экзотическую пару увидел капитан смерша, дело приняло другой оборот. Он приказал своим солдатам окружить нас и потребовал документы — у нас их, конечно, не было. Мое предложение пройти вместе в расположение штаба нашей бригады — тот находился метрах в трехстах от дороги — он не принял.

Капитан потребовал от нас сдать оружие, я отказался сделать это добровольно. Тогда он повел нас в свой штаб для разбирательства. Дело могло кончиться самым печальным образом, так как для проверки моих слов требовалось и желание, и время. А как обстояло с этим у его начальства, было неизвестно. На наше счастье, в штабе, куда повел нас капитан под конвоем, находилось уже наше руководство — начальник штаба Чудинов, комиссар Осипов и другие. Они уже выпивали с войсковыми командирами за боевую дружбу армии и партизан… Когда Чудинов и Осипов увидели нас, они радостно воскликнули: «О, Сережа! Геноссе Шаде!» Инцидент был исчерпан, и все подняли бокалы за Freundschaft [дружбу (нем.). — Ред.] с немецкими антифашистами…

27 июля войска 2-го Белорусского фронта штурмом овладели Белостоком. На следующий день штаб нашей бригады вступил в Белосток. Я попросил начальника штаба Чудинова разрешить мне отлучиться, чтобы посмотреть остатки гетто, дом, в котором мы жили. Получив разрешение, я с волнением в душе зашел через Юровецкую (то есть улицу, по которой я уходил отсюда) на территорию гетто. Передо мною развернулось страшное зрелище. Почти ни одного целого дома не было. Кругом стояли руины, развалины домов, зияющие слепыми глазницами разбитых окон. Тротуары и мостовые почти не различались — все было завалено разбитой черепицей, кирпичом, штукатуркой, стеклом. Продвигаться было тяжело и физически, и морально. Комок сдавливал горло, застывшие слезы стояли в глазах. С трудом нашел улицу, на которой мы жили, наш дом. Это было полуразрушенное здание с разбитыми окнами. Подняться на наш третий этаж не хватило духу…

Я ушел по Ченстоховской, прошел мимо школы на улице Шляхетской — никаких чувств она у меня уже не вызвала. На меня нашло какое-то отупение. Молча вернулся в штаб. Через день мы ушли на восток — Белосток передали Польше. Мы с женой поселились в Волковыске, мне предложили работу в милиции. В органы внутренних дел поступили и многие другие партизаны. Часть наших партизан осела в Гродно (куда и мы позже перебрались).

Партизаны родом из Варшавы, Лодзи и других западных польских городов потянулись к себе домой. Часть партизан была мобилизована в армию. Целый ряд наших партизан — Юлий Якубович, Калмен Баракин, Метек Иониш и другие — успели повоевать на фронте. Иониш и другие наши партизаны участвовали в штурме Берлина. Там же был тяжело ранен командир одного из отрядов нашей бригады Алексей Карпюк, с которым я после войны учился четыре года и подружился. К сожалению, некоторые из наших партизан погибли на фронте: Эзра Обединский, Овадия Померанец, врач Элиэзер Оздер и другие.

Подошла к концу эпопея партизан и подпольщиков антифашистской организации Белостокского гетто. Подошло время и мне закончить мой рассказ. Однако до этого хотелось бы остановиться на двух вопросах. Первый — об интернациональном братстве антифашистов разных народов, которое помогло подпольщикам и партизанам выстоять в самое тяжелое время и поднять оружие против гитлеровцев. Этому вопросу посвящена следующая глава. Последнюю главу я назвал «Штрихи к портретам». В ней я прощаюсь с некоторыми из моих героев. Я сознаю, что мой выбор достаточно субъективен — «за кадром» осталось много других достойных людей. Для своих «портретов» я выбирал, во-первых, тех, кто, по моему разумению, сыграл особенно важную роль в подпольно-партизанском движении, базировавшемся на Белостокском гетто, и, во-вторых, некоторых подпольщиков и партизан, которых я лично знал. В ряде случаев герои «Портретов» относятся к этим двум категориям одновременно. В этих главах неизбежны некоторые повторы, поскольку выше я уже упоминал о некоторых интернациональных аспектах подпольно-партизанской борьбы узников Белостокского гетто и давал краткие характеристики некоторых людей. Однако здесь хотелось бы первый вопрос несколько расширить и обобщить, а второй, наоборот, конкретизировать и оживить, сделать эти портреты более запоминающимися.

9. Дети разных народов…

Борьба подпольщиков Белостокского гетто, партизан отряда «Форойс» была бы значительно менее эффективной, менее действенной, а в каких-то аспектах — почти невозможной без братства и взаимопомощи людей разных национальностей. В основе единения всех этих людей — евреев, русских, поляков, белорусов, немцев, австрийцев, чехов и других — лежали гуманизм, человеколюбие, ненависть к фашизму и расизму, элементарная порядочность.

Уже в 1941–1942 годах, в первый период развертывания подпольной деятельности антифашистской организации Белостокского гетто, начинаются контакты с подпольщиками «арийской» стороны. Осенью 1941 года устанавливаются первые связи подпольщиков гетто с польским коммунистом Антонием Якубовским (Тадеушем). Роль первых связных осуществляли белостокская учительница Шейна Пат-Левин, ее 17-летняя дочь Ханка и беженка из Лодзи Малка (Марыля) Ружицкая.

Первое совместное заседание А. Якубовского с еврейскими подпольщиками состоялось в гетто в октябре 1941 года в подвале больницы на улице Фабричной, 7. После этого заседания А. Якубовский решил на некоторое время остаться жить в гетто, чтобы отсюда руководить организацией интернационального подполья в масштабе всего города[30].

В это же время начал действовать кружок белорусских подпольщиков во главе с Дарьей Черняк (Нюрой) и Броней Зимнох, которые позднее оказывали ценную помощь связным, курсирующим между гетто и лесом (в числе других и мне довелось воспользоваться их помощью). Большое моральное и материальное значение имела помощь ряда польских, белорусских и русских жителей Белостока узникам гетто. Так, Мария Козачук, Елизавета Бурда, Копылова приносили в гетто продовольствие. Помогали убежавшим узникам гетто либо прятаться за его пределами, либо доставать фальшивые документы Вера Козух, Конрад Павловский, Марцин Чижиковский, Древчик, Мирунчук, католические священники Ходыко и Абрамович, врачи Казимеж Левит и Заболоцкий.

Польские рабочие, супруги Фелиция и Зигмунт Сосновские, прятали на своей квартире на улице Ангельской группу еврейских девушек. Также укрывали евреев крестьянка из деревни Пнево Стефания Висневская, белорусская женщина Софья Носко, сестры Габинские. Белорусская женщина Александра Леонович спасла ребенка еврейского режиссера Цейтлина[31].

С осени 1941 года начинается встречная интернациональная акция — помощь подпольщиков гетто советским военнопленным. Особой активности она достигла в сборе продовольствия, прежде всего хлеба, сухарей, а также медикаментов для военнопленных лагеря, расположенного в бывшей казарме 10-го полка уланов. Этому способствовала работа нескольких еврейских врачей в лагерном госпитале, главным врачом которого был честный человек и патриот капитан Волков. Также содействовал налаживанию связи с военнопленными кочегар госпиталя, бывший инженер Иванов. Активную помощь военнопленным оказывали подпольщики из гетто Хеля Мендельсон, Аделя Херц, Абрам Гершуни и другие. Сбором продовольствия для военнопленных в гетто руководила Реня Верник. Она пользовалась большим авторитетом среди подпольщиков.

На территории других казарм, а именно 14-го ДАК и мне довелось участвовать в оказании помощи работавшим там военнопленным. Формы помощи советским военнопленным со временем менялись. Да и возможности стали иными. Как известно, летом 1943 года партизаны отряда «Форойс», сформированного подпольщиками Белостокского гетто, освободили около 50-ти советских военнопленных из небольшого лагеря, расположенного в районе города Заблудов. А тем временем в гетто подпольщики, врач Тобиаш Цитрон, медсестры Роза Датнер, Поля Длугач, Сара Сибирская и Поля Тапицер устроили подпольный госпиталь на чердаке дома на улице Белосточанской, в котором, наряду с партизанами отряда «Форойс», лечился также раненый русский партизан Михаил Мышкин.

Таким образом, интернациональная солидарность участников Сопротивления носила взаимный характер. Несмотря на тяжелейшие условия жизни в гетто, его подпольная антифашистская организация, а также ее посланцы в лесу вносили в это благородное движение и свою посильную лепту. Однако сама антифашистская организация гетто и ее партизанский отряд в лесу вряд ли могли бы эффективно бороться без постоянного взаимодействия с интернационалистами «арийской» стороны.

Ценную помощь подпольщикам из гетто оказали русские подпольщики Иван Орлов и Михаил Барбурин. Последний работал водителем машины Франка, одного из чиновников национал-социалистского партаппарата. В свободное время Барбурин порой возил на этой машине подпольщиков и связных, перевозил в ней оружие.

Важное значение имели контакты с польскими антифашистами Брониславом Бурдзиньским (Вуеком), Францишеком Куявой, Адой Лисаковской. Многое сделала для партизан, вышедших из гетто, польская семья Изидора и Брониславы Седлецких, проживавшая на лесном хуторе Дембовики под Супраслем, в районе действий отряда «Форойс». Седлецкие помогали партизанам продовольствием и информацией. Связь с Седлецкими была весьма оперативная: для предупреждения партизан о том, что на хуторе немцы или полицаи, они вывешивали на своем заборе белую простыню. У крестьянской семьи из деревни Конное Михаила и Марии Грушевских некоторое время нелегально проживала наша партизанка Хинда Кон. Грушевские и в дальнейшем оказывали большую помощь еврейским партизанам в освоении жизни в лесу. Благодаря их помощи наши партизаны избежали многих провалов. Крестьяне деревни Бакуновичи Антоний Курыла-Савицкий и Николай Бакунин помогали подпольщикам доставать оружие, радиодетали для приемника. Большую помощь подпольщикам оказывала семья Савицких из хутора Садовый Сток возле деревни Студзянка.

Трудно переоценить интернациональную помощь движению Сопротивления в гетто со стороны немецких антифашистов. Прежде всего следует отметить здесь немецкую антифашистскую группу во главе с Артуром Шаде. В нее входили художник Отто Буссе, служащие Александр Боле, Отто Бенишек и Кудлачек (последние двое, скорее всего, были чехами). Добрым словом следует вспомнить немецких военнослужащих — австрийцев по национальности Вальтера и Бруно, смело пошедших на огромный риск: с помощью подпольщиц, сестер Бубы и Бланки Рубинштейн, они переправили партию оружия в осажденное гетто. Помогал уходить евреям из Виленского гетто в Белостокское немецкий солдат-коммунист Антон Шмидт. Впоследствии он был выслежен гестапо и расстрелян. Немец Стефан Блюме спас около двадцати евреев из белостокской тюрьмы. Помогал перевозить оружие для еврейских партизан железнодорожник Гримм.

Наконец, дух интернационализма и сплочения всех борцов против фашизма, независимо от национальности, лежал в основе слияния отряда «Форойс» с партизанской бригадой имени Калиновского. Следует отметить, что это объединение и последующие совместные боевые действия проходили в целом в атмосфере дружбы и товарищества. Живым примером подлинного борца за дружбу и братство народов явился комсомольский вожак бригады, секретарь подпольного белостокского горкома ЛКСМБ [Ленинского коммунистического союза молодежи Белоруссии. — Ред.] Иван Скрынник.

Опыт борьбы против нацизма в час смертельной опасности, нависшей над народами, показал, что интернациональное единство и братство всех людей являются важным условием победы над фашизмом.

10. Штрихи к портретам

В этой, последней, главе хочется немного подробнее рассказать о людях Сопротивления, партизанах, прежде всего о тех, кого я знал лично, но также о тех, с кем не был знаком, но о которых рассказали или написали мне люди, заслуживающие доверия. Некоторые герои моих зарисовок погибли во время войны или умерли после нее; другие, к счастью, живы и сейчас. Попытаюсь нарисовать объективные портреты, без патетики и приукрашивания. Реальные люди не ангелы, они сотканы из противоречий, им присущи и достоинства, и недостатки. Многие герои этой главы уже фигурировали в предшествующем повествовании, поэтому трудно будет полностью избежать повторений, однако попытаюсь свести их к минимуму.

Начну с руководителей и активных деятелей подпольной антифашистской организации Белостокского гетто.

Из руководящих деятелей подпольного комитета гетто я был знаком с обоими его секретарями — Ривой Войсковской и Иосифом Каве, а также с членом комитета Лейбом Мандельблитом. Я тесно общался с более молодыми активистами, близкими к руководству, — Сарой Розенблат, Мареком Бухом и Юлеком Якубовичем.

Однако первые зарисовки посвящаю двум из наиболее ярких руководителей подполья — комендантам восстания в Белостокском гетто в августе 1943 года Даниелю Мошковичу и Мордехаю Тененбауму.

Даниель Мошкович (Ежи)

Даниелю Мошковичу в 1943 году было 38 лет. В Белостоке он оказался осенью 1939 года в числе беженцев из Варшавы, захваченной гитлеровцами в сентябре. Даниель Мошкович работал торговым служащим и состоял членом подпольной компартии Польши.

Несколько раз он арестовывался польскими властями. В 1931 году он организовал побег из тюремной больницы видных политзаключенных. После этого Мошкович стал узником пользовавшегося зловещей славой концлагеря в Березе-Картузской. В результате заключения в польских тюрьмах и концлагере он заболел серьезной формой туберкулеза. Несмотря на свою болезнь, оставался активным членом подпольного руководства Белостокского гетто и нередко замещал секретарей комитета Иосифа Каве и Риву Войсковскую. Поскольку Мошкович служил в польской армии в звании унтер-офицера и имел военный опыт, в августе 1943 года подпольный комитет гетто назначил его (вместе с Мордехаем Тененбаумом) руководителем (комендантом) восстания в Белостокском гетто.

Даниель Мошкович был очень худой, со впалыми щеками, на которых иногда проступал легкий румянец, характерный для больных туберкулезом. У него был высокий лоб с залысинами. Держался просто, скромно, но с достоинством. Спокойный, внимательный взгляд, неторопливые движения подчеркивали волевые качества этого человека. В гетто Даниель Мошкович вначале помогал сапожничать своему другу и единомышленнику Лейбу Мандельблиту, затем стал работать рабочим в пекарне. Думаю, что в пекарню взял его мой отец, активный подпольщик Белостокского гетто.

Мошкович сыграл видную роль в подготовке и руководстве восстанием в Белостокском гетто. Вместе с Мордехаем Тененбаумом они находились в штабе на улице Теплой, 13. По свидетельству Хайки Гроссман, видевшей обоих комендантов во время восстания, они действовали слаженно, в полном согласии. Не мешали им в этом ни различные политические взгляды, ни разница в возрасте и темпераменте. Оба коменданта погибли: по наиболее распространенной версии, Даниель Мошкович и Мордехай Тененбаум покончили с собой, когда поняли, что восстание подавлено, боеприпасы кончились и нависла угроза попасть в руки карателей.

Мордехай Тененбаум

Мордехай Тененбаум (Тамаров) родился в Варшаве в 1916 году в религиозной семье. Окончил гимназию «Тарбут» и активно участвовал в сионистском движении. Еще до войны Тененбаум был избран в ЦК организации халуцев. В юности заинтересовался востоковедением и астрономией, овладел двумя восточными языками — татарским и турецким. С немецкими оккупантами Мордехай Тененбаум впервые столкнулся в 1939 году в Варшаве, а затем в Вильно в 1941 году. Ему удалось изготовить для себя фальшивый документ на имя татарина Юсуфа Тамарова (его жену звали Темой, Тамарой Шнайдерман). Используя этот документ, Мордехай Тененбаум стал связным между подпольным центром Варшавского гетто и еврейским Сопротивлением в Белостоке, Вильно, Ченстохове, Бендзине и Кракове.

В Варшаве Мордехай Тененбаум состоял членом военного отдела Антифашистского комитета гетто. Он был очень эрудированным и способным человеком, и подпольный центр Варшавского гетто поручал ему весьма ответственные задания, например переговоры с польскими подпольщиками из компартии, а также с варшавскими представителями польского эмигрантского правительства в Лондоне. Целью переговоров было установление тесного сотрудничества и помощь в получении оружия.

Мордехай Тененбаум несколько раз приезжал в Белосток для укрепления связи с молодыми подпольщиками гетто — сионистами. 1 ноября 1942 года Мордехай Тененбаум приехал в Белостокское гетто для постоянной работы в подпольных организациях «Дрор» и «Тель-Хай». Вскоре он познакомился с председателем юденрата в Белостоке Эфраимом Барашем и проникся доверием к нему. Некоторые иллюзии Бараша повлияли на Мордехая Тененбаума, и он не сразу решился на прямые переговоры об объединении с левым антифашистским блоком в Белостокском гетто. В этом отношении его коллеги из левосионистской организации «А-Шомер а-цаир» Эдек Боракс и Хайка Гроссман оказались в тот период дальновиднее его. Однако Мордехай Тененбаум объединил не вошедшие в «первый» антифашистский блок сионистские течения («Дрор», другие сионистские группы), а также правых бундовцев и стал лидером «второго» подпольного блока.

Постепенно Мордехай Тененбаум понял, что жизненно необходимо объединить все силы Сопротивления в Белостокском гетто, и повел борьбу с изоляционистскими настроениями среди своих сторонников, начал переговоры с левым антифашистским блоком. На изменение настроений среди молодых подпольщиков «Дрора» и других членов «Второго» блока серьезное влияние имели такие яркие и харизматические деятели левого блока, как Юдита Новогрудская и Ева Блюм. Объединить оба блока удалось лишь весной 1943 года. Организаторские способности и опыт работы Мордехая Тененбаума в военном отделе Антифашистского центра в Варшавском гетто побудили объединенный штаб подпольщиков Белостокского гетто поручить ему вместе с Даниелем Мошковичем военное руководство самообороной накануне августовской гитлеровской акции 1943 года.

Мордехай Тененбаум взялся за это задание со всей присущей ему энергией. Вместе с Мошковичем они руководили действиями восставших подпольщиков в первые дни августовских боев. Однако силы были неравными: слабо вооруженные подпольщики, не прошедшие военной подготовки, не могли оказывать длительное сопротивление вооруженным до зубов гитлеровцам, в распоряжении которых были три батальона карателей, полиция, жандармерия, тяжелые пулеметы, артиллерия и даже легкие танки и самолеты. Вот почему, когда боеприпасов не стало и каратели начали окружать штаб восстания, Мордехай Тененбаум и Даниель Мошкович застрелились. Мордехай Тененбаум предварительно спрятал свой архив и дневники, и, к счастью, после освобождения Белостока их нашли.

Через два года после Победы на кладбище, где похоронены некоторые борцы восстания, поднялся ввысь памятник героям Белостокского гетто. Годом позже (в 1948 году) у входа на кладбище была установлена мемориальная доска с выгравированными именами некоторых погибших борцов.

Возглавляют этот список имена Даниеля Мошковича и Мордехая Тененбаума.

Иосиф Каве (Йошке, Тимофей)

1897 года рождения — в 1943 году ему было 46 лет, но выглядел Иосиф старше. По профессии — ткач, работал на текстильных фабриках в Лодзи. Коммунист с большим политическим опытом, неоднократно сидел в польских тюрьмах, где оглох и нажил болезнь почек. В Белосток прибыл в 1939 году как беженец. После вторжения нацистов сразу начал создавать подпольную антифашистскую организацию. Йошке был отважным человеком, неоднократно выходил из гетто в «арийскую» часть города для переговоров с местными антифашистами, а в дальнейшем несколько раз встречался в лесу с командованием еврейского партизанского отряда.

Иосиф Каве был чуть выше среднего роста, лысоватый, с седыми висками. У него были глухой голос и очень серьезное, часто усталое лицо. Он почти не улыбался. Во время одного из выходов из гетто его задержали немцы. Учитывая возраст и вид Иосифа, немцы приняли его за человека, нелегально вышедшего за продуктами, и отправили в трудовой лагерь. Польские антифашисты помогли ему бежать. Он вернулся в Белостокское гетто и вновь активно включился в подпольную работу.

Иосиф Каве принял участие в восстании в Белостокском гетто в августе 1943 года. После подавления восстания он попал в руки немцев и оказался в эшелоне, направлявшемся в лагерь смерти. Йошке вместе с Юлеком Якубовичем удалось успешно выпрыгнуть на ходу из поезда и после многих дней скитаний и злоключений добраться до расположения партизанского отряда «Форойс». В отряде Иосифа Каве приняли очень тепло. Именно в лесу я с ним познакомился ближе и больше общался. После тяжелых испытаний в августе 1943 года Йошке не смог полностью восстановить прежнюю боевитость. Пережитые физические и особенно нервные нагрузки давали о себе знать. Он неохотно говорил, чаще молчал, держался больше в стороне. Ко мне он относился дружелюбно, иногда мы разговаривали. 2 января 1944 года немцы напали на основную часть нашего отряда. Иосиф Каве погиб в этом бою вместе с командиром отряда Шепслом Боровиком и опытным партизаном и подпольщиком Рувимом Левиным.

Иосиф Каве был человеком весьма строгих правил. Так, например, когда Голда Каменецкая (моя будущая жена) выходила из гетто в лес вечером 5 февраля 1943 года вместе с группой подпольщиков, Иосиф, который пришел провожать эту группу, старался не пустить Голду, стаскивая ее за ноги с забора. По-видимому, он считал, что она слишком молода — ей было немногим более 17 лет. К счастью, подпольщики Павел Кожец и Иешуа Кантор (Андрей) отвлекли Иосифа и таким образом помогли Голде перелезть через забор. Впоследствии Голда Каменецкая доказала свою полезность отряду, став медсестрой. Ей довелось лечить и рядовых партизан, и командира отряда Иону Сухачевского, а после ранения и комиссара Риву Войсковскую.

Иосиф Каве, как и многие другие коммунисты тех лет, слепо верил Сталину. Ему отчасти были присущи нетерпимость к инакомыслию, сектантство и ортодоксальная ограниченность. Эти черты мешали Иосифу Каве и его единомышленникам плодотворно сотрудничать с подпольщиками — не коммунистами.

Они вели непримиримую борьбу с инакомыслящими и в собственных рядах. Тем не менее заслуги Иосифа Каве в создании подпольной антифашистской организации в Белостокском гетто бесспорны. Его богатый довоенный опыт конспиративной деятельности в значительной степени помог подпольщикам Белостокского гетто уберечься от крупных провалов.

Рива Шиндер (Лена, по мужу Войсковская)

В 1943 году ей было около 35–37 лет. Родилась Рива Шиндер, по мужу Войсковская, в Крынках, недалеко от Белостока, затем переехала в Лодзь. Работала учительницей, убежденная коммунистка. В Белостоке оказалась осенью 1939 года вместе с другими беженцами из Западной Польши. Рива Войсковская была небольшого роста брюнеткой с коротко остриженными волосами, очень энергичной и подвижной. Вместе с Иосифом Каве Рива создавала подпольную антифашистскую организацию в Белостокском гетто. Она и Йошке были идеологическими руководителями (секретарями) Левого антифашистского блока.

Когда подпольный комитет начал формировать еврейский партизанский отряд, было решено отправить Риву Войсковскую в лес в качестве комиссара отряда. После гибели ее мужа Хаима Войсковского в «черную субботу» (июль 1941 года) у Ривы не осталось семьи. Так с весны 1943 года Рива Войсковская находилась в лесу, в отряде «Форойс», помогая командиру Ионе Сухачевскому в руководстве отрядом, планировании его деятельности и воспитании молодых партизан. Именно в этом качестве я узнал ее в середине июня 1943 года. У нас сложились хорошие отношения, она одобрила решение командира отряда назначить меня разведчиком. После подавления восстания в гетто в августе 1943 года немцы предприняли яростные попытки уничтожить наш отряд. Во время одного из таких боев Рива Войсковская получила серьезное ранение — разрывная пуля попала ей в руку. Эффективно лечить это ранение в суровых условиях леса было практически невозможно. Единственное, что удалось сделать, — это обеспечить безопасность Ривы и оказать ей посильную помощь.

К счастью, Рива Войсковская выжила, после войны восстановила руку. Она вернулась в Лодзь и стала работать в аппарате Областного комитета правящей компартии. Какое-то время мы переписывались. Затем переписка оборвалась. После прочтения книги Бернарда Марка о Сопротивлении в Белостокском гетто, написанной в значительной степени на основе свидетельских показаний участников событий, в том числе Ривы Войсковской и других активных подпольщиков, я высказал мысль, что некоторые факты и оценки заметно приукрашены, и это мне не по душе. Рива обиделась. Мне это было неприятно, однако правда, тем более историческая, представляется мне более важной, чем личные обиды даже заслуженных людей. Было бы необъективным и несправедливым зачеркнуть бесспорные заслуги Ривы Войсковской как одного из организаторов Антифашистского блока в Белостокском гетто, а в дальнейшем комиссара партизанского отряда «Форойс». За это ей честь и хвала. Однако подлинная история не знает закрытых тем. Поэтому нельзя не отметить, что ортодоксальность и сектантство, нетерпимость к инакомыслию наложили отпечаток на поведение Ривы Войсковской, особенно в период ее секретарства в подпольном комитете Белостокского гетто.

Позиция другого видного члена подпольного комитета — Юдиты Новогрудской, защищавшей взгляды, не совпадавшие с взглядами Ривы Войсковской и Иосифа Каве, вызывала у них резкое неприятие, и против Юдиты Новогрудской были выдвинуты недопустимые в товарищеской среде обвинения. Эта история еще раз показывает противоречивость человеческой натуры и пагубное влияние методов внутрипартийной борьбы, господствовавших в коммунистическом движении. Тем не менее организаторский талант Ривы Войсковской, ее бойцовский характер и личная храбрость обеспечили ей достойное место в истории движения Сопротивления в Белостокском гетто.

Юдита Новогрудская

В 1943 году ей было около 35 лет. Она состояла членом подпольного комитета гетто и работала с молодежью. Муж Юдиты был убит нацистами. Юдита происходила из интеллигентной варшавской семьи. Еще в молодости она связала свою жизнь с коммунистическим движением. Юдита была талантливым организатором и пламенным оратором. Ее кипучая энергия и энтузиазм заражали и увлекали молодую аудиторию. В гетто у нее развилось серьезное заболевание сердца. Несмотря на плохое здоровье, она полностью отдавала себя подпольной деятельности. Она всегда была готова до конца отстаивать свои взгляды. Однако ее взгляды часто не совпадали с мнением Иосифа Каве и Ривы Войсковской. Юдита считала первоочередной задачей организацию выхода из гетто в лес максимального числа еврейской молодежи. Она понимала, что это наиболее эффективный путь организации активной борьбы против гитлеровцев и единственный реальный шанс спасти какое-то количество молодых жизней.

Иосиф Каве, Рива Войсковская и следовавшие за ними большинство членов комитета придерживались другой позиции. Они считали делом чести организовать Сопротивление и самооборону внутри гетто, чтобы защитить достоинство еврейского народа.

Формирование партизанских групп было лишь вторым номером в данной программе. Иначе говоря, приоритет был отдан скорее идеологическим соображениям, чем реальным целям. Между Иосифом Каве, Ривой Войсковской и их сторонниками и Юдитой Новогрудской и ее единомышленниками развернулась острая полемика. Думаю, что в этом споре не было абсолютно правых: каждая сторона была по-своему права.

Ортодоксально-идеологическое большинство, возглавляемое Иосифом Каве и Ривой Войсковской, позволило себе даже недопустимый прием, обвинив Юдиту Новогрудскую в явно надуманных грехах, но Юдита не сдавалась, упорно отстаивала свои взгляды и достаточно успешно проводила их в жизнь. По ее инициативе в лес из Белостокского гетто вышло несколько групп молодежи. Наибольшую известность получила группа «юдитовцев» под командованием Израиля Кота и Шимона Датнера. Ближайшим помощником Юдиты по военной подготовке молодежи был Берл Вассерштейн.

Одновременно с подготовкой групп молодежи, уходивших из гетто в лес, Юдита Новогрудская активно продолжала координировать действия подпольной молодежи внутри гетто. Она много сделала для объединения всех подпольщиков в единую боевую организацию, независимо от политической ориентации. Когда наступил последний этап жизни и борьбы Белостокского гетто, Юдита Новогрудская вместе со своими товарищами повела повстанцев на штурм забора. Немцы отвечали массированным огнем из автоматов и пулеметов. Подпольщики отступали, неся потери, затем, после перегруппировки, вновь бросались штурмовать забор. Во время одного из таких штурмов Юдита Новогрудская и ее друзья пали смертью героев. Так погибла Юдита, одна из самых ярких борцов еврейского Сопротивления в Белостоке. Хотя я сознательно пытаюсь не сбиваться на патетический тон, в данном случае не могу удержаться от очень эмоциональной оценки. Мне представляется, что Юдита Новогрудская заслуживает того, чтобы назвать ее Жанной д’Арк Сопротивления в Белостокском гетто. Ее принципиальность, бескомпромиссность, личная храбрость были оценены уцелевшими повстанцами: когда они в 1948 году установили мемориальную доску на кладбище гетто, первой после руководителей восстания Даниеля Мошковича и Мордехая Тененбаума стоит фамилия Юдиты Новогрудской.

В 1995 году во время встречи с нашим другом Павлом Кожецем, одним из ветеранов подпольно-партизанского движения в Белостокском гетто, а ныне ученым-историком во Франции, он рассказал мне и жене, что нашел в архивах документ о том, что Юдита Новогрудская во второй половине тридцатых годов какое-то время жила в Париже, а затем по поручению Коминтерна вернулась в Польшу с миссией, связанной с роспуском польской компартии. Этот факт проливает дополнительный свет на богатую политическую биографию этой незаурядной женщины, чья жизнь трагически оборвалась в августе 1943 года в Белостоке.

Сара Розенблат

Непосредственным руководителем белостокской молодежи левой ориентации в гетто и, стало быть, близкой, хотя и младшей, сотрудницей Юдиты Новогрудской была Сара Розенблат. С Сарой, коренной белосточанкой, я был знаком с детства. Она года на два старше меня, дочь моего учителя географии, завуча идишистской гимназии Розенблата. Они жили на Белосточанской улице в одном доме с моим дядей Иосифом Беркнером. Сара была красивой брюнеткой среднего роста, с тяжелыми косами, со смуглой кожей и широко расставленными глазами. Движения у Сары были спокойные, на первый взгляд несколько замедленные. Казалось, что и глаза ее были немного сонными. Однако это было обманчивое впечатление. По-видимому, темперамента у этой девушки хватало, просто внешне это не проявлялось. Стоило Саре заинтересоваться разговором с собеседником, как она быстро преображалась, а в глазах зажигались огоньки. Сара не была обойдена вниманием своих сверстников, а один из них, мой товарищ, был сильно влюблен в нее.

Еще в Польше Сара Розенблат примкнула к левому подпольному движению, а в гетто стала одним из лидеров молодых подпольщиков. Когда я вступил в подпольную организацию гетто, именно от Сары я получил первое поручение — создать группу Сопротивления на трикотажной фабрике. До этого Сара Розенблат приняла активное участие в февральской самообороне 1943 года. Вместе с двумя подругами она забросала немцев бутылками с серной кислотой. Взбешенные каратели взорвали дом гранатами. Саре удалось выскочить из дома, объятого пламенем, через окно и уйти от преследования. После февраля 1943 года Сара с удвоенной энергией возобновила подготовку молодежи гетто к оказанию сопротивления немцам. Весной 1943 года Сара рекомендовала меня на курсы партизанского резерва, а затем одобрила мою отправку в партизанский отряд. К сожалению, Сара Розенблат погибла во время августовского восстания 1943 года.

Лейб Мандельблит (Лейбуш)

С членом подпольного комитета Белостокского гетто Лейбом Мандельблитом я познакомился весной 1943 года, когда обучался на подпольных курсах партизанского резерва. Лейб курировал эти курсы. По профессии он был рабочим обувной промышленности. Знания добывал самостоятельно. Лейб Мандельблит был видным профсоюзным деятелем в рабочем районе Варшавы, активным членом польской компартии, руководил многими забастовками. Ряд лет провел в польских тюрьмах, что сильно подорвало его здоровье. Лейб был другом Даниеля Мошковича. Одно время они жили вместе на улице Купеческой, где сапожничали. В этом помещении иногда проводились совещания подпольщиков.

Я хорошо запомнил внешность Лейба — выше среднего роста, худощавый, с темно-русыми волосами и очень добрым лицом, на котором часто светилась улыбка. Он по-отечески относился к молодежи, с удовольствием общался с нами, охотно отвечал на вопросы, старался помочь словом и делом.

Несмотря на плохое здоровье, Лейб Мандельблит вел активную подпольную работу. В дни августовского восстания у него была высокая температура. С перевязанным горлом он участвовал в уличных боях. Получил ранение, но не ушел. Продолжал сражаться и погиб.

Соломон-Лазарь Якубович (Метек)

Соломон-Лазарь Якубович был одним из наиболее пожилых подпольщиков, вошедших в подпольный комитет Белостокского гетто. Он родился в 1888 году в Ченстохове, работал шахтером в Силезии, затем в поисках работы уехал в Вестфалию (Германия). За активное участие в организации забастовок его выслали из Вестфалии, и он устроился в Берлине механиком на часовом заводе. В Берлине он усиленно занимался самообразованием, а затем окончил университет имени Гумбольдта.

В 1930 году Соломон-Лазарь Якубович вернулся в Польшу и возобновил активную подпольную деятельность, организовал технический центр подпольной компартии в Варшаве. В это время он даже посещал Москву. После оккупации Варшавы нацистами Якубович перешел советско-немецкую границу и устроился в Белостоке на металлургическое предприятие.

В 1941 году Метек оказался в Белостокском гетто. Одним из первых он взялся за создание подпольной организации, участвовал в первом организационном заседании подпольщиков в конце 1941 года. Зная о его богатом международном опыте, подпольный комитет назначает его своим представителем в координационной комиссии, которую образовали представители политических течений в гетто. Метек внес достойный вклад в нелегкую борьбу за объединение всех подпольных групп гетто в единый антифашистский блок.

Соломон-Лазарь Якубович погиб во время августовского восстания. Вместе с ним погибли его четырнадцатилетний сын Яков, с оружием в руках сражавшийся против гитлеровцев, и подруга Зося Иоскович.

Юлий Якубович (Юлек)

В антифашистской организации Белостокского гетто был еще один активный подпольщик, а позднее партизан Юлий Якубович, Юлек, однофамилец Соломона-Лазаря Якубовича. Юлий Якубович родился в 1918 году в Лодзи. В Белостоке он оказался, как и другие беженцы из Польши, в конце 1939 года. В советское время Юлеку довелось работать грузчиком. Оказавшись в гетто, Юлий Якубович вступил в подпольную организацию вместе со своим товарищем Мареком Бухом. Юлек стал работать в бывшей казарме 42-го пехотного полка польской армии. Это обстоятельство оказалось исключительно важным для переправки подпольщиков в лес. Дело в том, что эта казарма находилась на восточной окраине Белостока, и в двух-трех километрах от нее начинался лес, который вел к местам, где позже расположились еврейские партизанские группы, вышедшие из гетто.

С Юлеком я познакомился в конце мая 1943 года. Нас представил друг другу Марек Бух, отвечавший за связь между подпольным комитетом и партизанским отрядом «Форойс». Непосредственно организацией переправки подпольщиков занимался Юлий Якубович. Выполнял он это опасное и сложное поручение отлично, провалов никогда не было. Помогал ему подросток лет четырнадцати.

Юлий Якубович участвовал в восстании в августе 1943 года. Попал в лапы гитлеровцев, убежал, вновь был схвачен и посажен в поезд, направлявшийся в лагерь смерти. В вагоне Юлий Якубович оказался вместе с Иосифом Каве и еще одним активным подпольщиком Артуром Осколой. Судьба последнего неизвестна, а Юлию Якубовичу и Иосифу Каве удалось выпрыгнуть из эшелона и после нескольких дней опасных переходов дойти до расположения отряда «Форойс».

В дальнейшем Юлек выполнял все партизанские обязанности и дожил до освобождения Белостока. Через некоторое время он ушел в армию и провоевал в ней до Победы. После демобилизации Юлий Якубович много лет жил в Гродно, работал скорняком. Примерно в 1991 году Юлий Якубович переехал в Израиль, где мы встретились в 1995 году.

Марьян Бух (Марек)

Марек стал нашим главным связным, и в этом качестве он был близок к руководству подпольного штаба гетто. В 1943 году ему было лет 27–28. Родился он в Варшаве. Спокойный, уравновешенный, независимый, находчивый и отважный — таким он был. Высокий рост, широкие плечи, светлые волосы и серо-голубые глаза — чем не «ариец»?

Марек Бух, как и многие другие варшавяне, безукоризненно владел польским языком, говорил без акцента. Марек и его жена Роза активно участвовали в подпольной работе. К сожалению, Роза и их двухлетний сын Вова погибли во время первой самообороны в феврале 1943 года. Марек тяжело переживал эту утрату и, чтобы хоть как-то забыться, целиком ушел в подпольную работу. Он стал координировать все внешние связи подпольной организации гетто — с польскими, русскими и другими антифашистами, а затем с партизанским отрядом «Форойс». Все подпольщики, направлявшиеся в лес, вначале беседовали с ним, а затем уже поступали к Юлию Якубовичу. Именно так я познакомился с ним весной 1943 года.

Гитлеровская «акция» и ответное восстание в гетто в августе 1943 года застали Марека Буха в лесу, в отряде. Командование отряда послало его для установления связи с подпольным штабом гетто.

К сожалению, прорваться через трехкратное кольцо карателей ему не удалось. Марек Бух вернулся в лес и вошел в руководящее ядро отряда. Осенью 1943 года в расположение отряда «Форойс» прибыли представители крупного советского партизанского (Белостокского) соединения, которым командовал генерал Филипп Филиппович Капуста. Они познакомились с местными партизанами, разведали обстановку и местность. Руководство отряда «Форойс» направило Марека Буха и Эле Варата (Алешу) на восток, в расположение штаба генерала Капусты, чтобы установить с ним связь. Марек и Алеша проделали длинный и тяжелый путь, преодолели многочисленные препятствия и засады, побывали в Беловежской и Липичанской пущах, участвовали в боевых действиях против наступавших карателей. Оба они были зачислены в отряд имени Калиновского из соединения генерала Капусты.

Весной 1944 года Марек Бух и Эле Варат возвратились в белостокские леса в составе соединения. После объединения с Советской армией Марек Бух был назначен в советско-польскую комиссию по разрешению различных гуманитарных и юридических вопросов. В дальнейшем он вернулся в Варшаву и стал польским дипломатом. Многие годы работал на ответственных постах вначале в польском посольстве в Турции, а затем в ГДР. Марек Бух скончался в начале 1990-х годов. Он внес серьезный вклад в развитие движения Сопротивления в Белостокском гетто и в формирование и функционирование партизанского отряда «Форойс».

Вольф Волковыский (Велвл)

Вольф Волковыский — коренной белосточанин. В 1943 году ему было 38–40 лет. По профессии ткач, один из руководителей профсоюза текстильщиков в Белостоке. Велвл неоднократно организовывал забастовки, принимал участие в уличных боях ткачей местечка Супрасля против польской полиции. Польский суд приговорил его к четырем годам заключения. После освобождения Вольф Волковыский возобновил общественно-профсоюзную деятельность. Его опять арестовали и на сей раз бросили в концлагерь в Березе-Картузской. Там он провел 17 месяцев.

В дни нацистской оккупации Вольф Волковыский стал подпольщиком. Он был крепкого телосложения, темноволосый, с высоким лбом и выразительными глазами, очень живой, бесстрашный. Подпольный комитет поручил ему добычу оружия.

Вольф Волковыский возглавил несколько дерзких операций по захвату оружия. Самая известная из них прошла на Монополевой улице, где размещался склад оружия войск СС. Немцы были настолько уверены в безопасности склада, что его охрана носила достаточно формальный характер. В результате тщательно продуманного рейда, подготовленного Вольфом Волковыским, Мареком Бухом, Рувимом Левиным и Натеком Гольдштейном, им удалось захватить целый мешок оружия (правда, часть его нужно было ремонтировать).

Вольф Волковыский отвечал также за хранение оружия, и он же выдавал его повстанцам с тайных складов в гетто утром 16 августа 1943 года. Он участвовал в уличных боях в августовском восстании. По одной версии, после подавления восстания Вольф Волковыский собрал группу уцелевших повстанцев и днем скрывался с ней в хорошо законспирированном «бункере» в развалинах. Ночью группа выходила из укрытия и нападала на патрули карателей. По словам Хеноха Фарбера, активного подпольщика, вырвавшегося из гетто, группа Вольфа Волковыского готовилась к прорыву немецкого кольца и выходу в лес. К сожалению, никто из его группы не прорвался. Все они погибли.

Большинство описанных мною героев — бывшие коммунисты и комсомольцы. Это объективный факт, а не дань моим политическим симпатиям. Я больше склонялся к еврейской социал-демократии, Бунду, и до войны был членом его молодежной организации «Цукунфт». Столь активное участие коммунистов и комсомольцев в движении Сопротивления объясняется тем, что они были хорошо организованы, весьма активны, закалены в подпольной борьбе против реакционного польского правительства.

Хотя среди них были различные люди, со всеми присущими им недостатками, большая их часть привыкла полностью отдавать себя общественному делу; они почти слепо верили в правоту своих идеалов, знали толк в конспирации. Отстаивая свои убеждения, они готовы были на лишения, не считались со своим здоровьем и самой жизнью. Если они попадали в руки польской дефензивы (тайной политической полиции), то стойко переносили годы пребывания в тюремных застенках. Написав эти строки, я сознаю, что меня могут посчитать защитником коммунистической идеологии, которая в настоящее время сильно и заслуженно себя скомпрометировала и даже у многих вызывает «аллергию». Не буду повторять, что мои симпатии принадлежат не коммунизму, а социал-демократии. Скажу другое: нельзя отождествлять советских коммунистов, особенно партийных бюрократов, подавляющее большинство которых примкнуло к правящей партии ради карьеры и материальных благ[32], с польскими, итальянскими и коммунистами других капиталистических стран, которые шли в тюрьмы за свои идеалы. Следует также добавить, что абсолютное большинство коммунистов на Западе не знали о том, что творится внутри СССР, о сталинском произволе, массовых репрессиях, лагерях. Как только они узнали об этом из материалов XX съезда КПСС, многие коммунисты Италии, Франции, США и других стран стали покидать ряды своих партий.

Итак, указанные ранее качества привели к тому, что именно бывшие польские коммунисты и комсомольцы составили костяк как руководства, так и активистов подпольного антифашистского блока. Остальные его две составляющие — левые бундовцы и левосионистская молодежь из «а-Шомер а-цаир» — представляли меньшинство. Лишь весной 1943 года, когда левый подпольный антифашистский блок объединился с организацией «Дрор» и другими сионистскими группами, а также с правыми бундовцами, число некоммунистов среди активных подпольщиков возросло. Следует подчеркнуть, что значительная часть подпольщиков, а затем и еврейских партизан были беспартийными, хотя некоторые из них симпатизировали тому или иному политическому течению.

Эдуард Боракс (Эдек)

Эдуард Боракс был шомром, то есть членом левосионистской организации «а-Шомер а-цаир». В конце 1941 года он приехал из Вильно в Белосток для координации деятельности шомров этих двух крупных гетто. Одним из наиболее важных был вопрос о создании в гетто единого антифашистского блока. В Виленском гетто такое единство уже было достигнуто, и Эдуард Боракс привез в Белосток письмо от руководителя Объединенной подпольной организации гетто Вильнюса Ицхака Витенберга.

Эдек был рослым красивым брюнетом, он уже прошел военную службу в польской армии. У него была типичная еврейская внешность, но это не мешало ему, когда было нужно, невозмутимо передвигаться за пределами гетто. Он был на редкость смелым человеком. Эдек никогда не унывал и часто балагурил. Его друзья очень любили его и шутя говорили, что не Эдек похож на еврея, а все евреи похожи на него.

Эдеку понравились белостокские шомры, а те попросили его остаться и возглавить военную подготовку организации «а-Шомер а-цаир» в гетто. Эдуард Боракс и несколько друзей, приехавших с ним, с энтузиазмом взялись за это дело. Одновременно Боракс от имени «а-Шомер а-цаир» начал переговоры с руководством левой подпольной организации Белостокского гетто. В этих переговорах от шомров участвовали также Хайка Гроссман и Зорах Зильберберг. В марте 1942 года в Белостокском гетто был образован антифашистский блок и создана руководящая «тройка» этого блока: Эдуард Боракс от шомров, Иосиф Каве от коммунистов и Шолом Попорц от левых бундовцев. Об этом важном событии Боракс немедленно сообщил виленскому руководству Объединенной подпольной организации гетто. Виленские товарищи, прежде всего Аба Ковнер, настаивали на возвращении Эдуарда Боракса, но были вынуждены примириться с его решением остаться в Белостоке. Боракс проводил активную работу по подготовке шомров к вооруженному сопротивлению. После приезда Мордехая Тененбаума в Белосток Эдек пытался контактировать с ним, но «Дрор», возглавляемый Мордехаем Тененбаумом, в конце 1942 — начале 1943 годов еще не соглашался на объединение с коммунистами. Между тем всем нужно было оружие, а для его покупки — деньги, и Эдуард Боракс познакомился для этой цели с руководителем юденрата Эфраимом Барашем. Бараш медлил и колебался.

Эдуард Боракс стал уже самым любимым и популярным лидером «а-Шомер а-цаир» в Белостоке. Ему оказывали безоговорочную поддержку такие известные активисты организации шомров, как Хайка Гроссман, Зорах Зильберберг, его давнишний товарищ Гедале Шаяк.

Наступили драматические дни первой самообороны в феврале 1943 года. Немцы ворвались в гетто и начали массовую депортацию населения. Боракс в это время возглавил группу молодых подпольщиков на улице Смольной. Их было немногим более 20 человек (шомры, комсомольцы и молодые бундовцы). Они оказали яростное сопротивление карателям. Однако оружия и боеприпасов не хватало, и через некоторое время сопротивление группы Боракса было подавлено. Часть людей погибли в бою, Эдек и несколько подпольщиков попали в руки карателей. В соответствии с версией, изложенной в книге Хайки Гроссман, далее события развивались следующим образом. Один из активистов «а-Шомер а-цаир» Гедале Шаяк обратился к председателю юденрата Эфраиму Барашу с просьбой использовать свое влияние для освобождения Эдека и его друзей (такие случаи имели место). Бараш знал Эдека лично, однако в помощи отказал. Из вагона, в котором оказались Эдуард Боракс и его бойцы, чудом уцелело несколько человек. Они позже рассказали, что Эдек и его люди помогали всем, кто решился прыгать из поезда, однако сами остались с большинством узников до конца. На территории лагеря Треблинка Эдек и его друзья бросились на карателей и были застрелены. Так трагически оборвалась жизнь любимого командира белостокских шомров Эдуарда Боракса.

Хайка Гроссман

Хайка Гроссман — активный деятель левосионистской организации «а-Шомер а-цаир». Коренная белосточанка. Принимала участие в работе подпольной организации Белостокского гетто. Благодаря «арийской» внешности и фиктивным документам на имя Халины Воронович она координировала подпольную деятельность шомров в нескольких гетто — Белостоке, Вильно, Варшаве, Ченстохове, Гродно. В 1943 году ей было 23 года. В 1940 году она некоторое время училась в Виленском университете. Была очень энергичной. Вместе с Эдуардом Бораксом и Зорахом Зильбербергом, а затем и Мордехаем Тененбаумом многое сделала для объединения подпольщиков всех политических течений Белостокского гетто в единый антифашистский блок. Она поддерживала контакты и с председателем юденрата Эфраимом Барашем, однако никогда ему полностью не доверяла.

Хайка Гроссман часто бывала в Белостокском гетто, где жила ее мать, однако ее дом был в «арийской» части города. Она тесно сотрудничала с другими девушками-подпольщицами, работавшими там и имевшими фиктивные документы, — Хасей Белицкой, Броней Винницкой, Марылей Ружицкой, Лизой Чапник и Аней Руд. Вместе они многое сделали для установления контактов с польскими, белорусскими, русскими и немецкими антифашистами. Помогала приобретать оружие и переправлять его в гетто и еврейские партизанские группы.

Хайка Гроссман была отважной и находчивой. В августовские дни 1943 года она вместе с другими подпольщиками участвовала в восстании. К счастью, ей удалось вырваться из окруженного гетто через одну из фабрик, расположенных на границе с гетто.

После войны Хайка Гроссман вела большую общественную работу. За активное участие в Сопротивлении польское правительство наградило ее орденом «Крест Грюнвальда» III степени. В 1948 году она уехала в Израиль. В 1950 году было опубликовано на иврите первое издание ее книги воспоминаний «Люди подполья». Ее избрали членом ЦК левосионистской социал-демократической партии МАПАМ, в 1969 году она стала депутатом, а в 1986 году — заместителем спикера Кнессета.

В израильском парламенте ей нередко приходилось защищать права арабского населения. Хайка Гроссман бывала в разных странах, выступала с лекциями.

Я познакомился с Хайкой Гроссман в оккупированном Белостоке уже после ликвидации гетто, в марте 1944 года. Я пришел туда из отряда «Форойс», чтобы наладить связь с городскими подпольщиками. Знакомство это состоялось на квартире у одной из самых смелых и обаятельных девушек-подполыциц Хаси Белицкой (Хеленки). На встрече, кроме Хаси, была Марыля Ружицкая, а позже пришла Хайка Гроссман. Она сразу овладела разговором, и было видно, что она пользовалась большим авторитетом у своих подруг.

Хайка заинтересованно расспрашивала меня о жизни и деятельности отряда. Мы засиделись допоздна, был уже комендантский час — Polizeistunde, нельзя было больше передвигаться по городу. Пришлось всем остаться ночевать у Хеленки. А кровать была одна! Мне дали женскую ночную сорочку и уложили на краю кровати. Хася и Марыля расположились подальше, на другом краю кровати. Оказалось, что только Хайка Гроссман не страдала никакими комплексами. Она спокойно легла возле меня и быстро уснула.

В начале девяностых годов, за несколько лет до ее кончины [Гроссман скончалась в 1996 году. — Ред.], она прислала мне английское издание своей книги о войне и Сопротивлении в Белостокском гетто. Книга написана живо, эмоционально, в ней много интересного. Кроме фактического материала о движении Сопротивления, на меня произвел сильное впечатление рассказ о коллективизме и товарищеском духе у шомров и халуцев. В 1995 году мне довелось вместе с женой погостить несколько недель в кибуце в Израиле, где царила такая же атмосфера. Когда я читал книгу, я убедился, что Хайка не забыла меня и несколько раз упоминает мое имя.

В книге есть и неточности, субъективные оценки. Автора иногда подводят честолюбие, желание быть вездесущей. Например, она описывает ее участие в беседе комбрига Николая Войцеховского с немецким антифашистом Артуром Шаде в лесу. По этой версии она и я помогали в этой беседе с переводом[33]. Беседа такая действительно имела место, и я участвовал в ней. К сожалению, Хайки Гроссман при этом не было. Мне вообще не довелось встречаться с ней в лесу (хотя я не сомневаюсь, что она иногда приходила к партизанам). Такие неточности я отношу к человеческим слабостям. Они нисколько не умаляют весьма серьезные заслуги Хайки Гроссман в движении Сопротивления в Белостокском гетто и за его пределами. Я искренне преклоняюсь перед отвагой, энергией и находчивостью этой удивительной женщины.

Хайка Гроссман прожила долгую и активную жизнь, оставив после себя добрую и благодарную память. Она останется в истории как видный борец еврейского сопротивления в годы Холокоста и как крупный политический деятель Израиля. Недавно в кибуце, где она жила, открыт музей, посвященный ее памяти.

Лиза Чапник (Марыся, по мужу Машевицкая)

Одна из самых активных еврейских подпольщиц, проживавших в «арийской» части Белостока. Лиза Чапник родом из Гродно. Когда немцы ликвидировали Гродненское гетто, Лиза Чапник вместе со своим братом и его женой Аней Руд смогли покинуть Гродно и переехать в Белосток. Брат Лизы погиб, а девушки раздобыли фиктивные документы и перебрались в «арийскую» часть города. В 1943 году Лизе Чапник было около 22 лет. Вскоре она установила контакт с подпольной организацией гетто, с ее левым крылом.

Таким образом, Лиза с Аней вместе с Марылей Ружицкой, Хайкой Гроссман, Броней Винницкой и Хасей Белицкой стали форпостом подпольной организации гетто в «арийской» части города. Постепенно Лиза Чапник и ее подруги создали крепкое связующее звено между подпольным комитетом гетто и польскими, русскими, белорусскими, а затем и немецкими антифашистами.

Лиза Чапник и ее подруги стали добывать оружие и медикаменты для подпольщиков гетто и еврейских партизан. Я познакомился с Лизой и ее друзьями в январе 1944 года, когда пришел в Белосток для возобновления связей отряда с городским подпольем. Лиза была невысокого роста, с русыми волосами и весьма проницательными глазами, очень подвижная и энергичная. В январе и марте 1944 года, когда я приходил на связь в Белосток, Лиза, рискуя жизнью, прятала меня у себя в комнате. Я должен был вести себя очень тихо, чтобы польская хозяйка за стеной не заподозрила присутствия незнакомого мужчины у ее квартирантки, «ревностной католички» Анны Мрозовской (под таким именем жила Лиза в «арийской» части Белостока).

Марыся познакомила меня с польским антифашистом, пожилым Вуеком Бурдзиньским, а затем с двумя немецкими антифашистами — Артуром Шаде и Отто Буссе. До этого я уже встречался с ее близкими подругами — подпольщицами, проживавшими в Белостоке. В марте 1944 года мы с Лизой Чапник пришли к Артуру Шаде, который передал мне карабин бельгийской системы с патронами. Когда весной 1944 года отряд «Форойс» объединился с советской партизанской бригадой имени Кастуся Калиновского, я познакомил Лизу с командиром бригады подполковником Николаем Войцеховским, и он стал давать ей задания напрямую. Комбриг оценил ум, находчивость и смелость Лизы и в шутку назвал ее Карлом Марксом.

После окончания войны Лиза Чапник окончила Московский институт иностранных языков имени Мориса Тореза, затем аспирантуру и много лет жила в Рязани, работала доцентом в пединституте. Последние годы она вместе с семьей живет в Израиле в городе Беэр-Шева.

Моисей Слапак (Максим)

Моисей Слапак родился в Крынках под Белостоком. В 1943 году ему было около 30 лет. Человек высоких нравственных принципов, романтического склада и коммунистических убеждений. Необыкновенное мужество, а также военная подготовка во время службы в польской армии привели к назначению Моисея Слапака командиром первой еврейской партизанской группы, созданной подпольщиками Белостокского гетто. По данным Павла Кожеца, партизана этой группы, у Максима было 17 человек. Группа получила известность как «группа Максима» или «крынковцы», поскольку командир и часть партизан были родом из Крынок. Павел Кожец добавил еще одну любопытную подробность. По его мнению, в подготовке к выходу в лес группы Максима активное участие принимала Юдита Новогрудская. Группа Максима была хорошо вооружена.

Однако после нескольких успешных операций наступила полоса неудач. Сказалась неопытность в партизанской жизни, особенно в достаточно суровых зимних условиях. С помощью своих местных агентов гитлеровцы обнаружили группу Максима недалеко от деревни Липовый Мост. В тяжелом бою 19 февраля 1943 года погибли Моисей Слапак и пятеро его партизан, через некоторое время погибли еще четыре партизана этой группы (в том числе и известные подпольщики Толек Погорельский и Шмуэл Башевкин). Во главе поредевшей группы Максима встал Тадек Малер, который позже принял активное участие в августовском восстании 1943 года. Добрая память о Максиме и его друзьях осталась, а их опыт был учтен другими еврейскими партизанскими группами, вышедшими из Белостокского гетто.

Эле Баумац (Эльяш)

В начале февраля 1943 года в лес вышла еще одна группа подпольщиков во главе с Эле Баумацем. Он родился в Здунской-Воле под Лодзью. В 1943 году ему было около 35 лет. В Белостоке Эле Баумац и его жена Поля оказались вместе с другими беженцами из Польши. В группе Эльяша вначале было около 15 человек. Кроме Эле и Поли, в группе находились братья Хаим и Миша Коны, их сестра Хинда, ранее скрывавшаяся в польской семье Грушевских на хуторе Конном, Лейб Пудловский, Рацлав, братья Шулим и Павел Кожецы, жена Шулима Регина и Голда Каменецкая. В этой небольшой группе было три или четыре женщины и несколько уже немолодых мужчин (Рацлав и Пудловский). Это обстоятельство и слабое вооружение определили формы деятельности этой группы. Однако некоторые молодые партизаны группы, в частности Хаим Кон и Павел Кожец, уже побывавшие в группе Максима, участвовали в боевых действиях отряда «Форойс». В одном из боев Хаим Кон погиб. Значительную активность проявила партизанка группы Эльяша Голда Каменецкая. Она стала медсестрой группы, а в дальнейшем вместе с доктором Элиэзером Оздером лечила раненых и больных партизан отряда «Форойс».

Эле Баумац, бывший политический заключенный польского концлагеря Береза-Картузская, был на редкость рассудительным человеком и многое сделал для того, чтобы сохранить жизнь членов своей группы. Активную помощь в этом ему оказывали Хинда Кон, имевшая тесные связи на хуторе Конное с Грушевскими, а также Павел Кожец, установивший контакт с другой польской семьей — Седлецкими, жившими недалеко от леса. Эти контакты помогали Эле Баумацу и его группе доставать ценную информацию о передвижении немцев. Грушевские и особенно Седлецкие иногда помогали с продовольствием. Потери в группе Баумаца были минимальными. Погибли только Янкель Меламед (мой довоенный школьный товарищ) и молодая девушка Ханка. Они пошли за водой к роднику и там натолкнулись на засаду.

После разгрома части отряда «Форойс» в начале января 1944 года мне довелось около трех месяцев провести в группе Эле Баумаца в 147-м квадрате супрасльских лесов. Я убедился в том, что Баумац — весьма демократичный командир, благоразумный человек и радушный хозяин. Именно в группе Баумаца я познакомился ближе с моей будущей женой Голдой (Галиной) Каменецкой, После войны Эле Баумац уехал в Израиль. Его уже давно нет в живых, но его повзрослевшие дети живы. В Израиле я познакомился с его дочерью.

Иона Сухачевский (Саша)

Центральной фигурой еврейского партизанского отряда «Форойс», созданного подпольной организацией Белостокского гетто, стал Иона Сухачевский. Он был типографским рабочим из Варшавы. В 1943 году ему было 35–40 лет. До войны Саша служил в польской армии, занимался спортом в рабочем социал-демократическом клубе «Моргенштерн». По некоторым сведениям, Саша уже дважды побывал в партизанах. Первый раз в слонимских лесах, а второй — в лесах под Белостоком в группе Максима. Определенный опыт у Ионы Сухачевского был. Назначение подпольным комитетом Белостокского гетто Ионы Сухачевского на пост командира отряда «Форойс» было, несомненно, весьма удачным.

Я познакомился с Сашей 12 июня 1943 года, когда прибыл в отряд. Сухачевский принял меня и моего напарника Шмуэла Гольдберга (Антона) очень дружелюбно. Саша был среднего роста, с несколько покатыми плечами, но крепкого сложения. Он был одет в зеленую фуфайку и ушанку военного образца. Горло у него было перевязано, а голос сипловатый, лицо с веснушками, а может быть, и с рябинками от оспы.

Ему тогда нездоровилось, но вида он не подавал. Был энергичен, решителен, приказы отдавал спокойно. От него исходила аура внутренней силы и доброжелательности. Когда надо было, Саша мог быть и резковатым, однако голос никогда не повышал. С комиссаром отряда Ривой Войсковской у него сложились доверительные, дружеские отношения. Они часто совещались и, мне кажется, хорошо понимали друг друга.

Партизаны отряда «Форойс» искренне любили и уважали своего командира за справедливость, за ум и смелость. У Саши была полуавтоматическая винтовка-десятизарядка, с которой он никогда не расставался. Когда Иона Сухачевский присмотрелся ко мне, то оценил мою грамотность, хорошую ориентировку в лесу, достаточно быструю реакцию и назначил меня вторым разведчиком отряда. Это была опасная работа, но мне она нравилась.

Когда гитлеровцы приступили к окончательному уничтожению гетто и в нем началось восстание, Иона Сухачевский вместе с Ривой Войсковской попытались установить связь с руководством повстанцев. К сожалению, пробиться туда было уже нельзя. Тогда Саша приказал выставить партизанские посты на дорогах, ведущих из сражавшегося гетто в лес. В течение следующих нескольких недель эти посты встречали уцелевших повстанцев, узников, которым удалось вырваться из гетто или выпрыгнуть из эшелонов смерти и дойти до леса. Нашим постам удалось спасти около 70 человек (сотни прыгавших из поездов погибли). Ряд наших постов были атакованы немцами, и несколько партизан погибло.

В конце августа и особенно в сентябре 1943 года немцы начали крупные карательные операции против отряда «Форойс» и других еврейских партизанских групп. В одном из таких боев 25 сентября 1943 года пал смертью героя наш любимый командир Саша. Вместе с пулеметчиком Хилелем он обеспечивал отход невооруженных людей, недавно спасенных нашими постами. Разгоряченный боем, Иона Сухачевский встал и стоя стал стрелять по отступавшим, как ему казалось, карателям. В этот миг он упал, сраженный автоматной очередью. Так оборвалась жизнь незаурядного человека, благородного и смелого партизанского командира Ионы Сухачевского.

Шимон Датнер (Тальк)

В 1943 году Шимону Датнеру было 42 года. Он получил гуманитарное образование, но в тридцатые годы стал работать в Белостоке преподавателем физкультуры в еврейской гимназии с обучением на иврите. С Шимоном Датнером я познакомился в партизанах летом 1943 года. Он был худощав, среднего роста, носил очки. Его спортивная закалка очень пригодилась в лесу.

Тальк был старшим в партизанской группе «юдитовцев», командиром которой был Израиль Кот. Группа эта сформировалась при непосредственном участии Юдиты Новогрудской. Через некоторое время, после ненужного «соперничества», «юдитовцы» соединились с отрядом «Форойс». «Юдитовцам» не сразу удалось выйти из гетто в лес. В первый раз подпольщики натолкнулись у забора гетто на немецкий патруль. В перестрелке Шимон Датнер застрелил немца. С большим трудом, с помощью крупной взятки, председателю юденрата Эфраиму Барашу удалось убедить немцев в том, что участниками инцидента были «бандиты» нееврейского происхождения. Второй выход «юдитовцев» из гетто прошел благополучно. Оба события произошли весной 1943 года. Во время августовского восстания погибла жена Шимона Датнера Роза и их дочь-подросток Мика. Обе они храбро сражались против карателей.

С Шимоном Датнером я близко сошелся после объединения «юдитовцев» с отрядом «Форойс». Это было весной 1944 года.

Наш лагерь находился недалеко от реки, за которой раскинулась деревня Дворжиск. Шимон Датнер был широко образованным человеком. Мы много беседовали на разные темы — о войне, о гетто, о политике. Ранее, зимой, когда санитарные условия в землянке были особенно трудные (не хватало мыла, воды, белья), я видел, как Шимон Датнер в отличие от ряда других партизан поддерживал чистоту, энергично боролся со вшами.

Будучи интеллигентным и общительным человеком, Шимон Датнер завязал полезные контакты в Дворжиске. Когда весной 1944 года мы объединились с бригадой имени Кастуся Калиновского, руководство одного из отрядов, в состав которого вошел Шимон Датнер, беззастенчиво эксплуатировало его, заставляя доставать им самогон у знакомых в деревне.

После войны Шимон Датнер жил и работал в Варшаве. Он стал крупным историком, ведущим научным сотрудником Еврейского исторического института в Варшаве[34]. Специализировался он на истории Холокоста, еврейского Сопротивления, много публиковался. Одна из его книг — «Преступления немецко-фашистского вермахта в отношении военнопленных во Второй мировой войне» — вышла в переводе на русский язык в Москве в 1963 году в издательстве «Иностранная литература» с предисловием маршала Тимошенко.

В последние годы жизни Шимон Датнер много болел. По моей просьбе мой довоенный товарищ Анатоль Лещинский, работавший вместе с Шимоном Датнером, передал ему от меня привет. По словам Анатоля Лещинского, Шимон Датнер вспомнил меня и улыбнулся — говорить ему уже было трудно. Профессор Шимон Датнер скончался в Варшаве в 1989 году в возрасте 88 лет.

Павел Кожец и семья Кожец

Павел Кожец родился в 1919 году в городе Здунская-Воля под Лодзью. Когда гитлеровцы оккупировали Польшу, Павел, его старший брат Шулим и его жена Регина перебрались на советскую территорию. У Кожецев была еще сестра Фелиция, оставшаяся в Лодзинском гетто. Средний брат Давид также перешел советскую границу, однако был сослан на Север. Шулим Кожец был высококлассным дизайнером по текстилю и потому сумел быстро устроиться. Павлу пришлось поскитаться, и в конце концов он также оказался в Белостоке и в Белостокском гетто.

Братья Кожецы рано примкнули к подпольной организации гетто. В подвале их квартиры на улице Фабричной находился подпольный радиоприемник. У Шулима Кожеца установились хорошие отношения с директором первого текстильного комбината немцем Бенишеком, который постепенно стал помогать подпольщикам (братья Кожецы считали, что на самом деле Бенишек — чех, выдающий себя за судетского немца).

Павел Кожец был похож на арийца: светлые волосы, выше среднего роста, худощавый. По-польски Павел говорил без акцента. Отличительные черты его характера — смелость, находчивость, общительность. Благодаря этим качествам Павел Кожец стал одним из наиболее ценных связных между подпольным руководством гетто и нееврейскими антифашистами.

В начале 1942 года Регина Кожец стала опекать мою будущую жену Голду Каменецкую. Родители отправили Голду в Белостокское гетто, считавшееся более безопасным. Братья Кожецы не оставили в беде свою сестру Фелицию в Лодзинском гетто. Им удалось собрать деньги и переправить их в Лодзь сестре, чтобы помочь уйти из гетто. Ей это удалось, и после войны она оказалась в Париже.

Павел Кожец короткое время был партизаном группы Максима, затем вышел в лес с группой Эле Баумаца. Позже к этой группе присоединились Шулим и Регина. Через некоторое время Павел стал активным партизаном отряда «Форойс». Именно тогда мы познакомились с ним и подружились. Павел хорошо знал лес, был знаком с некоторыми польскими семьями, проживавшими на опушке леса или недалеко от него. Все это помогало ему в работе связного.

Вскоре, однако, мои отношения с Павлом приняли драматический характер. «Яблоком раздора» оказалась Голда Каменецкая, которую Павел привел в лес и считал своей девушкой. А получилось так, что Голда и я полюбили друг друга. История стара как мир… Дошло до сцены, которая могла окончиться трагически — выясняя отношения, Павел и я в состоянии аффекта взялись за оружие. К счастью, у нас обоих хватило здравого смысла остыть. Мы поняли, что силой этот вопрос не решить, а помогать Гитлеру в решении «еврейского вопроса» просто глупо…

Когда мы объединились с Советской армией, наши пути разошлись. Павел уехал в Польшу, а мы с Голдой остались в СССР.

Павел вместе с Шулимом и Региной обосновались в Лодзи. Он окончил университет и стал историком. В начале шестидесятых годов он частенько приезжал в Москву и работал в архивах. К тому времени он был уже женат. По его инициативе мы стали встречаться в Москве, а старый конфликт вспоминали с юмором. Так постепенно восстановились дружеские отношения.

В 1968 году Павел Кожец, как и другие польские евреи, вынужден был покинуть Польшу[35]. Вместе с женой и детьми он обосновался в Париже, получил работу в Национальном центре научных исследований, продолжая заниматься историей польско-еврейских отношений. Опубликовал ряд книг на эту тему, вызвавших шок у официальных польских историков. Мы продолжаем дружить. В 1993 году мы встретились в Белостоке на мероприятиях, посвященных 50-летию восстания в гетто. Наши партизаны, прибывшие в Белосток из нескольких стран и помнившие наш старый конфликт, с интересом наблюдали, как мы дружески общались и неразлучно втроем провели эти несколько дней. В 1995 году мы вновь встретились, на сей раз в Амстердаме, куда мы приехали с женой по приглашению Регины Кожец. Павел Кожец приехал к нам из Парижа, и мы провели вместе три дня в дружеском общении.

Николай Войцеховский и Иван Скрынник

В апреле 1944 года в наших лесах появилась партизанская бригада имени Кастуся Калиновского. Командиром бригады был Николай Калистратович Войцеховский. Высокий широкоплечий мужчина атлетического сложения, коротко стриженный, с проницательным взглядом и басовитым голосом. В 1944 году ему было 35–37 лет. По гражданской специальности — горный инженер, жил в Ленинграде. Личность сильная, колоритная, но сложная и противоречивая. Ум, смелость и решительность подкупали в нем.

Бригада под его командованием добилась немалых успехов в «рельсовой войне» и уничтожила десятки вражеских поездов с солдатами и военной техникой.

Комбриг Войцеховский зачислил партизан отряда «Форойс» в два из четырех отрядов своей бригады. Ко мне отнесся дружелюбно, оценил мои скромные достоинства как местного партизанского разведчика, одновременно связанного с городским подпольем, и назначил меня в разведку штаба бригады. Это элитное подразделение, которым командовал Дмитрий Табунов, преимущественно находилось в распоряжении командира бригады.

Внешне комбриг Войцеховский производил очень сильное впечатление. Вместе с тем, однако, я стал замечать, что комбриг систематически и в больших количествах пьет и заставляет пить других. Мне это было крайне неприятно. Был и другой, более серьезный недостаток. Комбриг был склонен к «партизанщине» — иными словами, бесконтрольности, отсутствию достаточной ответственности и дисциплины, излишней вольнице.

Приведу пример. Двое из разведчиков штаба бригады позволили себе недостойное поведение — будучи в ближайшей деревне, они опустились до мародерства: забрали у крестьян что-то из женской одежды (не то шаль, не то платок). Слов нет, поступок низкий, компрометирующий партизан. Однако реакция комбрига была неадекватной. Он приказал своему адъютанту расстрелять обоих разведчиков, каждый из которых пустил под откос не менее десяти немецких поездов. Со стороны комбрига Войцеховского это был популистский жест: он хотел показать местному населению и городским подпольщикам свою принципиальность. Партизаны осудили эту необоснованную жестокость комбрига.

Наказать надо было, это все понимали, но не лишать жизни. Кроме того, все понимали — кто осознанно, а кто интуитивно, — что сам Войцеховский далеко не пример дисциплины, ответственности и достойного поведения.

Несколько позже стали известны и другие неблаговидные поступки Войцеховского, на сей раз направленные против партизан-евреев. Дело в том, что в наших лесах появился отряд польской Армии Крайовой, националистической организации, придерживавшейся антирусской и антисемитской ориентации. Комбриг Войцеховский решил из соображений «большой политики» сблизиться с руководством этого отряда (он назывался по имени одной из местных рек — «Чарна Ханьча»). Реакционно настроенные польские командиры внушали Войцеховскому, что он зря «приютил» у себя еврейских партизан. А так как комбриг в этот период собирался пойти с частью бригады и вместе с поляками на северо-запад в Августовскую пущу (в направлении крепости Осовец), он принял позорное решение: якобы для усиления вооруженности партизан, которых он брал с собой, он фактически приказал разоружить партизан-евреев из отряда «Форойс». Это была чистой воды дискриминация.

Меня в это время не было в штабе бригады. За день-два до этого события Войцеховский отправил меня выполнять очередное задание.

К сожалению, комбриг Войцеховский не был единственным партизанским командиром, допускавшим антисемитские действия. Такие люди нередко встречались и в других отрядах и бригадах — сейчас об этом хорошо известно. К счастью, в партизанах были и другие командиры и политработники, подлинные интернационалисты, слова которых не расходились с делом. Одним из них был Иван Нестерович Скрынник, прикомандированный к бригаде имени Кастуся Калиновского в качестве секретаря подпольного горкома комсомола Белостока.

Именно он посоветовал Голде Каменецкой предложить партизанам-евреям из отряда «Форойс» быть более бдительными, ибо Войцеховский замышлял что-то нехорошее. Повлиять на Войцеховского он не мог, но посчитал своим моральным долгом предупредить наших ребят. Иван Скрынник был настоящий гуманист-интернационалист, не на словах, а на деле. В 1944 году ему было 24 года. Среднего роста, русоволосый, с открытым приветливым лицом, родом из украинского села Александрова в Черниговской области. До войны он окончил педучилище, учительствовал, затем учился в Курском военно-политическом училище.

Во второй половине 1942 года его забросили в немецкий тыл, он провел шесть месяцев в партизанской бригаде Алексея на Витебщине. Служил помощником комиссара бригады по комсомолу, был ранен. Во второй раз Иван Скрынник был заброшен в августе 1943 года в Белостокскую область для организации подпольного комсомола.

Независимо от постов, занимаемых Скрынником, он прежде всего был человеком добрым, искренним, чутким. Он выступал против фальши и лицемерия, не мирился с двойными стандартами. Слабости Войцеховского видел и осуждал, а с дискриминацией партизан-евреев явно не был согласен, о чем сказал комбригу. Я не знаю, в какой форме велся этот разговор, но власть командира в военное время, особенно командира типа Войцеховского, была практически неограниченной, и все ждали плохих последствий. Однако Войцеховский, видимо, не решился на суровые меры в отношении Скрынника, и все обошлось. Весной 1944 года мы часто общались с Иваном, сблизились. За несколько дней до соединения с Советской армией Иван Скрынник погиб, наткнувшись на засаду. Это известие вызвало у меня чувство острой боли и растерянности: почему именно лучшие люди так часто и безвременно уходят?

В бригаде имени Калиновского были разные люди. Хорошее впечатление оставили начальник штаба бригады Сергей Васильевич Чудинов, до войны работавший учителем; командир одного из отрядов, местный белорус Алексей Карпюк, бесстрашный партизан, с которым я потом четыре года вместе учился в Гродненском пединституте. Подружился я также с комиссаром отряда «Звезда» Самуилом Шварцманом, очень порядочным, принципиальным и смелым человеком. Были и люди посредственные, а то и малоприятные, и это также естественно.

Однако в памяти остались самые яркие люди, крупные личности, нередко с противоречивыми характерами и поступками, но такова человеческая природа.

Заключение

Завершая эти записки, необходимо подвести краткие итоги, дать оценку движения Сопротивления в Белостокском гетто, составной частью и продолжателем которого стал отряд «Форойс», оценить актуальность уроков этого трагического участка битвы против фашизма для нашего времени. Несмотря на жестокий фашистский террор и его парализующее действие, наиболее мужественные люди в Белостокском гетто нашли в себе силы, начиная с конца 1941 года, организоваться и встать на борьбу с оккупантами и их приспешниками. Основную роль в этом сыграли лучшие представители радикально настроенных рабочих и интеллигентов — коммунистов, социал-демократов и левых сионистов (шомров) среди как коренных белосточан, так и многочисленных беженцев из Варшавы, Лодзи и других польских городов. В решающие дни весны 1943 года левая в своей основе антифашистская организация гетто объединилась с представителями других политических течений, в частности с правыми бундовцами и халуцами, для совместного вооруженного отпора гитлеровцам. Исторически верными оказались цели, выдвинутые руководством антифашистской организации Белостокского гетто, — подготовка вооруженной самообороны внутри гетто и создание партизанских групп, а затем и отряда «Форойс» в близлежащих лесах. Вместе с тем следует признать, что ставка на более широкое развертывание партизанского движения в белостокских лесах вовлекла бы в активную борьбу против фашизма большее число узников гетто и спасла бы большее число молодежи. Несмотря на ежедневные опасности партизанской жизни — засады, набеги карателей, блокады, — давал его обитателям больше шансов и для борьбы, и для того, чтобы выстоять в этой борьбе. К сожалению, огромные трудности в добыче оружия реально сдерживали более широкое формирование как партизанских групп в лесу, так и групп самообороны в гетто.

Восстание в Белостокском гетто летом 1943 года — бесспорно, одно из самых массовых и организованных вооруженных городских выступлений против гитлеровцев на оккупированных территориях СССР. По масштабу оно уступает лишь восстанию в Варшавском гетто.

Движение Сопротивления в Белостокском, Варшавском и других гетто сталкивалось со многими трудностями: поиск оружия, поиск союзников среди местного населения, достижение единства собственных рядов. Вместе с тем обстановка в каждом гетто обуславливала свою специфику. Думается, что представляет интерес сопоставить Сопротивление в Белостокском и Варшавском гетто по ряду параметров.

Схожесть восстаний в Белостокском и Варшавском гетто объясняется схожестью места и времени: расстояние между этими городами не превышает 150 километров, восстание в Варшавском гетто началось в апреле 1943 года, а в Белостокском — в августе того же года. Сходными были обстановка и проблемы, упомянутые выше.

Вместе с тем были и заметные различия. В Варшаве, как несравненно более крупном городе и более крупном еврейском центре (одно время в Варшавском гетто находилось более 400 тысяч евреев), всего было больше, в том числе страданий, голода, эпидемий.

Однако было больше и бойцов Сопротивления и, что особенно важно, оружия и боеприпасов: польские организации Армия Людова и Армия Крайова довольно активно снабжали оружием Сопротивление в гетто. Наличие значительного количества оружия и боеприпасов, достаточно сильных боевых отрядов повстанцев, умелое использование ими крупных каменных зданий обусловили длительный характер сопротивления в Варшавском гетто. Пожалуй, следует отметить, что внешние силы Сопротивления в Варшаве были лучше организованы, поскольку действовали с 1939 года, а советское антифашистское подполье в районе Белостока начало действовать во второй половине 1941 года, причем в сложной, политически и этнически неоднородной среде.

Самооборона в феврале 1943 года и особенно восстание в Белостокском гетто в августе 1943 года — несомненно, кульминация движения Сопротивления в Белостоке. Немцы учли уроки восстания в Варшавском гетто и сделали упреждающий ход: ночью они заняли крупные кирпичные здания фабрик, а утром вытеснили население гетто с центральных улиц, на которых также стояли достаточно большие кирпичные дома. Эти превентивные меры гитлеровцев сразу сократили поле действия повстанцев в Белостокском гетто.

Политические составляющие сил Сопротивления в обоих гетто были одинаковыми — коммунисты, социал-демократы и сионисты; расстановка и удельный вес их в Белостоке и Варшаве — разными. В Белостокском гетто наиболее активной силой антифашистского подполья были коммунисты. Именно из их рядов — включая как коренных белосточан, так и энергичных беженцев из центральной и западной Польши — вышло большинство руководителей подпольного комитета. Сионисты и особенно бундовцы занимали лишь вторые позиции. В Варшавском гетто более активными были сионисты и бундовцы, коммунисты уступали им.

Некоторые различия обнаруживаются также в возрасте руководителей Сопротивления. В Варшаве лидеры восстания в основном были очень молодые люди. Например, начальнику штаба восстания Мордехаю Анилевичу было 23 года. В Белостоке младшему коменданту восстания Мордехаю Тененбауму было 27, однако второму коменданту Даниелю Мошковичу — 38. И к его возрастной группе (35–40 лет) относились центральные фигуры руководства подпольщиков в Белостокском гетто: Вольф Волковыский, Лейб Мандельблит, Рива Войсковская, Юдита Новогрудская, а Иосиф Каве был еще старше.

Несмотря на эти и, может быть, некоторые другие различия, Сопротивление в Белостокском гетто добилось значительных успехов. Самоотверженная борьба повстанцев в феврале и особенно в августе 1943 года заслуживает самой высокой оценки. Своевременная организация партизанского отряда «Форойс» и примыкавших к нему партизанских групп позволила спасти около 70 человек, которым удалось вырваться из гетто во время восстания и после него, а также тем, кому посчастливилось совершить удачно побег из эшелонов смерти и добраться до партизанских патрулей в лесу.

Существовало и еще одно явление, объединяющее движения Сопротивления в Белостокском, Варшавском, а также в Виленском, Минском и некоторых других гетто. Из рядов активных подпольщиков и партизан вышли люди, ставшие после войны крупными деятелями науки и культуры. Я имею в виду Шимона Датнера и Павла Кожеца, ставших после войны видными историками, а также известную политическую деятельницу и депутата Кнессета Хайку Гроссман (плеяду крупных деятелей, связанных с движением Сопротивления в Варшавском, Виленском, Минском и других гетто, возглавляют Ицхак Арад, Марек Эдельман, Ицхак Цукерман, Шалом Граек, Цивья Любеткин и Герш Смоляр).

Борьба партизан отряда «Форойс», мужество руководителей и рядовых подпольщиков, партизан и связных, мужчин и женщин, подростков и даже детей, павших на улицах гетто и обильно оросивших кровью лесные дороги вокруг Белостока, вписали героическую страницу в историю борьбы народов СССР и Польши против фашизма, в историю еврейского Сопротивления, боровшегося за свободу, честь и достоинство своего народа и всех угнетенных народов.

Развертыванию антифашистской борьбы в гетто, партизанского движения в лесу в значительной степени содействовали интернациональные связи с лучшими сыновьями и дочерьми других народов — с русскими, белорусскими, польскими, немецкими, австрийскими, чешскими и другими антифашистами.

В бесстрашной борьбе против гитлеровцев крепло боевое содружество представителей разных народов. Именно это международное братство людей помогло выстоять в тяжелой борьбе против фашизма и привело к победе. Об этом необходимо еще раз вспомнить сегодня, когда в бурном потоке ломки устаревших понятий и институтов поднялась мутная волна национализма и расизма, появились люди, которые пытаются похоронить дружбу народов, натравить их друг против друга. Уже пролилась кровь в Закавказье, на Северном Кавказе, в Приднестровье и в Средней Азии. Поднимают голову шовинисты и антисемиты в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России. Особенно странно, что среди них не только малокультурные люди, люмпены и преступные элементы. Черное знамя расизма и национальной вражды поднимают отдельные публицисты, деятели науки и литературы, занявшиеся выискиванием врагов среди «инородцев», а также представители партии, всегда утверждавшей, что она выступает за дружбу народов. Все эти псевдопатриоты занялись навешиванием ярлыков на людей с еврейскими фамилиями и вполне серьезно устанавливают процент «неславянской крови» у людей с русскими фамилиями, но не с теми взглядами. К сожалению, должного отпора эти противоправные, позорные действия и непрекращающиеся публикации не получают.

Несмотря на наличие старых и принятие новых законов, провокаторы продолжают действовать, по существу, безнаказанно. Хочется верить, что положение изменится после того, как Россия в конце 1999 года приняла участие в работе Международного форума по Холокосту в Стокгольме. Выступление на нем вице-премьера Валентины Матвиенко, обещавшей, что Россия сделает должные выводы из Холокоста и будет более активно бороться против ксенофобии и антисемитизма, вселяет некоторые надежды. Однако пока неофашистские организации продолжают действовать, националистический бред и антисемитский яд продолжают тиражироваться в средствах массовой информации и в устных выступлениях макашовых и им подобных. Верю, что кровавые уроки геноцида Второй мировой войны, бесчисленные жертвы фашизма, миллионы солдат, партизан, подпольщиков, погибших в борьбе против нацизма, убитые и раненые современными расистами, взовут к совести и разуму всех: «Люди! Одумайтесь, пока не поздно! Нет народов-врагов». В каждом народе есть люди достойные, честные и неприятные или бесчестные. Только в объединении людей доброй воли независимо от национальности, в единстве всех народов, наконец, в самоотверженном труде — ключ к прогрессу, экономическому благополучию, социальной защищенности, к подлинному обновлению всех сфер жизни.

Хотелось бы надеяться, что эти записки о малоизвестных событиях минувшей войны — свидетельства очевидцев, переживших варварские «акции» фашистов, пытавшихся практически реализовать бредовые расовые «теории», рассказ о братстве и боевом содружестве людей разных национальностей — внесут скромный вклад в раскрытие правды о преступлениях фашизма, напомнят о мужестве и самоотверженности борцов Сопротивления гетто.

Послесловие

В главе «Штрихи к портретам» я попытался подробнее рассказать о ряде подпольщиков и партизанах Белостокского гетто. Многие погибли в те далекие и страшные годы, некоторые умерли уже после, а те, что остались в живых, разбросаны по всему миру. О моих встречах с ними хочется кратко рассказать.

Первая такая встреча состоялась в августе 1993 года в Белостоке. Я получил приглашение поехать туда на мероприятия, связанные с 50-летием восстания в Белостокском гетто.

Уроженцы Белостока приехали из разных стран и континентов. Наиболее представительная группа была из Израиля — около 30 человек. Присутствовали белосточане из Америки, Австралии, Франции, Голландии, Швеции, Дании, Германии и Польши, несколько человек прибыло из России. Наиболее сплоченную группу представляли бывшие подпольщики и партизаны: Арон Лях (Казик), Шмуэл Гольдберг (Антон), Яков Маковский (Федька), Дайдек (все из Израиля), Павел Кожец (Франция), Регина и Шулим Кожецы (Голландия), Исаак Крыньский (Ваня, Швеция), Галина и Сергей Беркнеры (Россия), доктор Тобиаш Цитрон из Израиля, лечивший в больнице Белостокского гетто многих, в том числе и раненых подпольщиков и партизан. Тобиаш Цитрон прошел несколько лагерей смерти, включая и Освенцим. Из Израиля приехали другие белосточане — глава белостокского землячества в Израиле Михаил Фликер, брат довоенной знакомой моего брата Минны Кизельштейн, в спасении которой принял большое участие немецкий антифашист Артур Шаде. Господин Кизельштейн приехал со своей женой, также белосточанкой. Когда началась война, она, в то время школьница, отдыхала в пионерском лагере в Друскениках (сейчас Друскининкай, Литва). В Друскениках отдыхало тогда значительное число еврейских детей из Белостока. Руководители пионерских лагерей попытались отправить детей к родителям в Белосток, однако пути к Белостоку были уже перерезаны немцами, и тогда было принято решение эвакуировать детей поездом на восток. После долгих мытарств детей привезли в Удмуртию и устроили в детский дом возле Ижевска. Там они провели военные годы. После войны они узнали, что их родителей и родных больше нет. Значительная часть этих уже выросших детей уехала вместе с некоторыми воспитателями в Израиль. Там для сирот из Белостока и взрослых белосточан, приехавших сразу после войны в Израиль, в центре страны был возведен небольшой городок, названный в память Белостока — Кирьят Бялсток.

В августе 1993 года особое внимание городские власти Белостока оказали Сэмюэлю Солашу, президенту Благотворительного центра белостокского землячества в Нью-Йорке. Через год мне довелось побывать в этом центре — он расположен в многоэтажном здании на Манхэттене. Медицинский персонал оказывает там бесплатную стационарную помощь одиноким пожилым американцам — выходцам из Белостока. Оказалось, что Сэм Солаш присылает средства властям Белостока для поддержания порядка на еврейском кладбище.

Встреча в Белостоке началась с научной сессии, прошедшей в Медицинской академии, расположенной в замке Браницких. На конференции были заслушаны доклады. Из активных участников событий представили доклады Павел Кожец (Париж) и я. Интересные доклады прочитали также непосредственные организаторы этой мемориальной встречи — польские историки из Белостока: профессор Адам Доброньский и магистр Вальдемар Монкевич. Конференцию открыли представители официальных властей — вице-воевода и мэр города. В программе мемориальных мероприятий были также открытие памятника на территории бывшего гетто, посещение кладбища, исторического музея и неофициальные встречи. Последние были особенно интересными для нас с женой, так как мы много лет не встречались с нашими друзьями — Павлом Кожецем, Региной и Шулимом Кожецами, Ароном Ляхом, Шмуэлом Гольдбергом, Яковом Маковским.

С некоторыми из упомянутых друзей мы не виделись около 50 лет. Мы прошлись по улицам бывшего гетто — Фабричной, Юровецкой, Купеческой и другим, вспоминали разные события. Белосток за эти годы сильно вырос и изменился до неузнаваемости, похорошел. Появилось много зелени, деревьев, скверов, улицы стали широкими, кругом высокие современные здания.

В последний день мэр Белостока любезно предоставил нам с женой, а также приехавшей из Копенгагена белосточанке Фелиции Новак свой лимузин, и мы поехали посмотреть печально известный лагерь смерти Треблинку. Он находится в 80 километрах к юго-востоку от Белостока. С глубокой скорбью мы поклонились праху наших родных и земляков. Отдельно я попрощался с моим отцом, который настоял на том, чтобы я ушел в партизаны. На территории лагеря расположен мемориальный комплекс, в том числе символическое кладбище, которое произвело на нас глубокое впечатление. В Треблинке было уничтожено более 800 тысяч человек. В подавляющем большинстве это были евреи, включая значительную часть белостокских евреев. После поездки в Треблинку мы вернулись в Белосток, попрощались со своими друзьями, договорились о дальнейших встречах и уехали в Воронеж.

В 1994 году мне довелось посетить США по гранту Программы Фулбрайта по международному научному сотрудничеству. Вместе со мной поехала и жена. В Америке мы также встречались с бывшими узниками Белостокского гетто. В Нью-Йорке посетили Благотворительный центр белостокского землячества и встретились с его президентом Сэмом Солашем. Он был несовершеннолетним узником Белостокского гетто, чудом уцелел, а затем находился в партизанах. Другая встреча состоялась в Лос-Анджелесе, куда нас пригласили наш старый друг, партизан отряда «Форойс» Макс Волк и его жена Ханка. Это была очень сердечная встреча, последний раз мы встречались с ними полвека назад, в 1944 году.

В 1995 году прошли еще две интересные встречи с подпольщиками и партизанами Белостокского гетто — первая в апреле в Амстердаме, куда пригласила нас Регина Кожец. К сожалению, она за год до этого потеряла мужа, Шулима Кожеца. Шулим Кожец в свое время внес заметный вклад в развитие движения Сопротивления в Белостокском гетто — в подвале их квартиры был установлен подпольный радиоприемник. Кроме того, именно через Шулима Кожеца, высококвалифицированного специалиста по текстильной промышленности, были налажены контакты с немецкими антифашистами, руководителями текстильных предприятий Белостока — Бенишеком и Шаде. В Амстердаме мы познакомились и сблизились с сыновьями Регины и Шулима — политологом Михалом и врачом Александром. На несколько дней приехал к нам из Парижа Павел Кожец, с которым мы много и тепло общались.

Вторая встреча 1995 года состоялась в октябре в Израиле. Там мы встретились с нашими старыми друзьями Юлеком Якубовичем и его женой Кларой, супругами Евой и Иосифом Маковскими, Эле Варатом (Алешей) и Шмуэлом Гольдбергом (Антоном) и их женами; Лизой Чапник (теперь Машевицкой) и ее мужем, Ароном Ляхом (Казиком) и Броней Винницкой (теперь Клибанской). Наиболее многолюдная встреча состоялась в Рамат-Гане (Тель-Авив), в доме у Евы и Иосифа Маковских. Эта супружеская пара, так же как мы с женой, ведет свою историю с партизанского периода. Ева Маковская продолжает активную профессиональную деятельность и работает преподавателем математики. Встреча в Рамат-Гане прошла очень тепло и сердечно, было о чем поговорить. Мы вспомнили ушедших друзей-подпольщиков и партизан, грозные военные годы.

Наши друзья помогли нам познакомиться с Израилем. Ева Маковская, а также Арон Лях показали нам достопримечательности Тель-Авива, Шмуэл Гольдберг поехал с нами в прекрасный приморский город Нетанию. Броня Клибанская, которая живет в Иерусалиме, показала нам Старый город и ознакомила нас с Яд-Вашемом, в котором она проработала всю жизнь. Эле Варат (Алеша, а сейчас Элияху Веред), который до сих пор работает в кибуце Эйлон в Западной Галилее, сел за руль машины и повез нас в Верхнюю Галилею. Предгорья постепенно стали подниматься выше и выше, за горами начинался уже Ливан. Мы посетили несколько арабских деревень, всюду нашего друга встречали очень тепло. Галилея с ее сказочными рощами, чистым воздухом предгорий и красивыми пейзажами оставила в нашей памяти неизгладимые впечатления.

В 1998 году, в 55-ю годовщину со дня восстания в Белостокском гетто, в Израиле прошла, и, к сожалению, уже без нас, встреча «третьего поколения», в которой приняли участие дети и внуки подпольщиков и партизан Белостокского гетто. Встречу организовали Мирон Лаво, сын наших друзей-партизан Хинды Кон и Семена Лавы, Давид и Анат Баумац, сын и дочь Эльяша Баумаца, командира партизанской группы, с которой вышла из гетто моя жена. В организации встречи приняли участие дети и внуки других подпольщиков и партизан Белостокского гетто, проживающие в Израиле, Голландии и других странах. На встрече были гости из Белостока. Все эти встречи взбудоражили память, еще раз вспомнились погибшие родные, друзья, давно прошедшие события.

Я понял, что эпопея Белостокского гетто, движения Сопротивления в нем, партизанского отряда «Форойс», практически неизвестная в России, заслуживает того, чтобы стать достоянием широкой общественности. Белосток и весь этот регион накануне гитлеровского нападения уже два года были советскими.

Поэтическому образу «Широка страна моя родная…» соответствовало публицистическое клише «От Владивостока до Белостока». В своих мемуарах маршал Георгий Константинович Жуков уделил району Белостока значительное внимание, описывая тяжелые бои начального периода войны. Замечательный поэт Евгений Евтушенко увековечил образ «мальчика в Белостоке» в известном стихотворении «Бабий Яр», вызвавшем злобный вой всех антисемитов. Я не собираюсь втискиваться в столь именитую компанию, однако герои Сопротивления в Белостокском гетто имеют право на память не только в Польше, Израиле, США и других странах, но также и в России.

Фотографии

Отец и дед С. С. Беркнера

Павел Тыкоцинский

Белосток, площадь Костюшко. Фото 1930-х гг.

Белосток, район Ханайки, 1930-е гг.

Большая синагога Белостока на открытке начала XX в.

Вывод немецких и вход советских войск в Белосток в сентябре 1939 г.

Горящий Белосток. Июль 1941 г.

Руины Большой синагоги

Мемориальная доска на месте гибели трех тысяч евреев-белосточан, сожженных в Большой синагоге 27 июля 1941 г.

Площадь Костюшко во время Второй мировой войны. Надпись на карте «Берлин, Рим, Токио в борьбе за свободу в мире»

Здание, где во время войны находился юденрат Белостока

Ликвидация Белостокского гетто 15–20 августа 1943 г.

Депортация евреев Белостокского округа в Аушвиц. Ноябрь 1943 г.

Мордехай Тененбаум

Даниель Мошкович

Хайка Гроссман

Эдуард Боракс

Фальшивое удостоверение личности Хайки Гроссман

Фальшивое свидетельство о рождении Хайки Гроссман на имя Галины Воронович, написанное рукой Мордехая Тененбаума

Броня Винницкая

Рива Шиндер-Войсковская

Мариан Бух

Леля Лерман

Малка Ружицкая

Сара Розенблат

Моисей Слапак

Восстание в Белостокском гетто, август 1943 г.

Мемориальная доска героям восстания в Белостокском гетто

Колодец — тайный ход из подпольной штаб-квартиры повстанцев

Артур Шаде

Лиза Чапник, Хася Белицкая и Аня Руд

Юлий Якубович

Павел Кожец

Николай Войцеховский

Иван Скрынник

Сергей Беркнер и Алексей Карпюк, 1952 г.

Галина и Сергей Беркнеры после войны

Белосток. Послевоенные раскопки на месте массовых захоронений убитых жителей

Послевоенный суд над Фрицем Фридлем

Галина и Сергей Беркнеры, ноябрь 1944 г.

Галина и Сергей Беркнеры, 1994 г.

Сергей Беркнер, Галина Беркнер и Регина Кожец. Амстердам, 1995 г.

Купол Большой синагоги Белостока — современный памятник на месте гибели 3000 человек в июле 1941 года

https://youtu.be/okw1P98yHeQ

Интервью Сергея Самуиловича и Галины Иосифовны Беркнеров студентам Воронежского государственного педагогического университета (2005 г.)

Примечания

1

В начале 1946 г. я написал в соавторстве с Самуилом Ништом, одним из старейших участников подпольно-партизанского движения в Белостокском гетто и в окрестных лесах, первый очерк о движении Сопротивления в гетто и о деятельности еврейского партизанского отряда «Форойс». Этот материал мы послали в Москву, в Еврейский антифашистский комитет (ЕАК). В 1948 г. сталинский режим убил председателя ЕАК, гениального актера и крупного общественного деятеля Соломона Михоэлса. Некоторое время спустя было сфабриковано «дело ЕАК» и арестованы, а затем расстреляны члены Комитета, уничтожены документы. Среди них пропал и наш очерк. В 1973 г. по просьбе белорусского историка движения Сопротивления Владимира Павловича Верхося я написал более полный очерк об этих событиях. Верхось одобрил мою работу и посоветовал мне написать об этом книгу. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. авт.

2

Жизнь в Белостокском гетто, движение Сопротивления в нем рассматриваются в ряде книг и статей, опубликованных за рубежом. Их авторы — иногда участники событий, реже историки или публицисты, например Бернард Марк. В двух случаях авторы — одновременно участники событий и историки (Шимон Датнер и Павел Кожец). Приведу наиболее важные работы: Марк Б. Движение Сопротивления в Белостокском гетто. Варшава, 1952 (на польском языке); Гроссман Х. Подпольная армия: Борцы Белостокского гетто. Нью-Йорк, 1988 (на английском языке); Датнер Ш. Наброски к истории еврейского партизанского движения в районе Белостока (1941–1944) // Труды Института истории евреев. Варшава, 1970. Вып. № 73 (на польском языке); Кожец П. Фрагменты воспоминаний // Белостокские евреи (Научный сборник). Белосток, 1993. T. I (на польском языке); Винницкая-Клибанская Б. Подготовка вооруженного отпора в Белостокском гетто // Подляские исследования. Т. Н. Белосток, 1989 (на польском языке); Райзнер Р. Гибель белостокских евреев. Мельбурн, 1948 (на идише); Цитрон Т. История вооруженного восстания в Белостокском гетто. Тель-Авив, 1996 (на польском языке).

Самые обширные повествования принадлежат Бернарду Марку и Хайке Гроссман. Различие между ними состоит прежде всего в жанре и стиле. Книга Б. Марка носит документальный характер. Она основана в значительной степени на свидетельских показаниях участников событий, а также на ряде архивных источников. В ней собран весьма ценный материал, однако ей присущи два недостатка: во-первых, отдельные свидетельские показания несколько субъективны и в них допущены неточности; во-вторых, книга написана в сталинский период и отражает культ вождя. Определенные идеологические перегибы заметны в чрезмерном подчеркивании роли коммунистов в организации Сопротивления и в затушевывании участия в нем социал-демократов, сионистов и беспартийных.

Книга Гроссман носит яркий публицистический характер и написана весьма эмоционально. Автор принимала личное участие во многих описываемых событиях, лично знала многих участников Сопротивления, особенно выходцев из левосионистской организации «а-Шомер а-цаир», хорошо знала некоторых руководителей штаба восстания. Вместе с тем ряд сведений и оценок, приведенных автором, также имеет несколько субъективную окраску и страдает, в отличие от Марка, другими политическими пристрастиями — преувеличивается роль подпольщиков, придерживавшихся сионистской ориентации. Тем не менее каждая публикация вносит свой вклад в раскрытие различных аспектов этого трагического периода, столь богатого подлинной героикой Сопротивления.

3

Автор в скобках указывает либо полное имя лица, о котором идет речь, либо светское имя, принятое евреем (кинуй), либо подпольное или партизанское прозвище. — Примеч. ред.

4

Незадолго до нападения Германии на Польшу Вениамин Табачинский уехал в длительную командировку в США. Благодаря этому он избежал трагической участи своей семьи — жены и Шмулика. После войны Вениамин Табачинский стал видным деятелем еврейских социал-демократических кругов и профсоюзов Нью-Йорка.

5

YIVO, Исследовательский институт идиша, открылся в Вильнюсе (Вильно) в 1925 г. — Примеч. ред.

6

Восточные окраины Польши, земли, где проживали в основном украинцы и белорусы. — Примеч. ред.

7

Официально юденрат в Белостоке возглавил раввин Роземан, Эфраим Бараш был назначен его заместителем, но фактически руководил советом. — Примеч. ред.

8

Данных за 1941–1942 гг. у меня нет, но можно предположить, что они мало отличались от 1943 г.

9

Февральская акция была третьей и последней перед окончательным уничтожением гетто массовой террористической акцией в Белостоке. Эшелонами было вывезено около 10 тысяч евреев (мужчин, женщин, стариков, детей). Все они были уничтожены в Треблинке, Майданеке и Освенциме. Около 800 человек были расстреляны в гетто.

10

О руководителе белостокского юденрата Эфраиме Бараше следует рассказать несколько подробнее. Это тем более необходимо, что иногда встречаются недостаточно объективные оценки его роли в судьбе Белостокского гетто и суждения о его контактах с движением Сопротивления (см., например: Цитрон Т. Указ. соч. С. 41). Надо отдать должное Эфраиму Барашу: он немало сделал для поддержания жизнедеятельности Белостокского гетто. За два года существования гетто в нем были депортации, облавы, расстрелы, смерть и голод. Однако в целом в Белостоке их было меньше, чем, например, в Минске, Вильнюсе, Львове или Варшаве. Белостокское гетто имело репутацию «благополучного», и в этом была определенная заслуга Бараша. Тем не менее Бараш неправильно оценивал ситуацию. Он находился в плену иллюзии: ему казалось, что, если Белостокское гетто будет добросовестно выполнять производственные заказы немцев, у евреев есть шансы выжить. У Бараша действительно был неплохой контакт с немецкой администрацией, в частности с экономическим «куратором» гетто Клейном. Бараш знал, кого и как подкупать. Однако он заблуждался. Тому же Клейну принадлежали слова, что, если Германия погибнет в 12 часов, она еще успеет расправиться с евреями без десяти минут 12… Разумеется, Бараш не был наивным человеком. На всякий случай он установил контакт с Сопротивлением, в частности, с его сионистским крылом. Он был знаком и встречался с Эдуардом Бораксом, Хайкой Гроссман и Мордехаем Тененбаумом (последнему он даже выделил ценности для закупки оружия). Однако при этом он продолжал надеяться, что судьба других гетто обойдет Белосток. И поэтому его отношения с подпольщиками всегда носили половинчатый характер. Более того, имея возможность спасти Эдуарда Боракса и его друзей, захваченных карателями в феврале 1943 г., он не воспользовался своей властью и предал их. Таким образом, связь Эфраима Бараша с Сопротивлением не только носила весьма избирательный характер, но также была крайне ненадежной и скорее всего неискренней. В выборе между немецкими партнерами и людьми Сопротивления Бараш всегда ставил на немцев. В этой оценке сходятся авторы наиболее подробных, хотя и противоположных по своему подходу хроник событий в Белостокском гетто — Бернард Марк и Хайка Гроссман.

11

Около 20 лет назад [в 1980-х гг. — Ред.] мы с женой поехали на братскую могилу под Слонимом и поклонились праху невинных жертв, возложили цветы. Там стоял очень скромный деревянный памятник. В дальнейшем уцелевшие слонимчане из Израиля собрали деньги и установили более достойный памятник на этом месте.

12

Халуцы (халуцим) — молодежная сионистская организация, члены которой готовились к переезду в Израиль (тогда эта земля была подмандатной территорией Великобритании). Трудовые навыки, прежде всего сельскохозяйственного труда, и умение жить в коллективе халуцы приобретали в кибуцах. В Белостоке Мордехай Тененбаум руководил организацией «Тель-Хай».

13

Кроме дневника Мордехая Тененбаума, в руинах гетто в июле 1944 года были обнаружены еще две хроники событий Белостокского гетто — летопись Пейсаха Каплана и анонимная хроника, найденная в архиве юденрата. Все эти хроники отразили трагические переживания, отчаяние, кровавый террор. Лишь изредка мелькает тоненький луч надежды. Все авторы писали с единственной целью — чтобы послевоенные поколения узнали из первых рук правдивую историю о чудовищной трагедии еврейского народа, о неслыханных зверствах гитлеровцев и их подручных.

14

Павел Кожец скончался в Париже в 2012 году. — Примеч. ред.

15

О Риве Шиндер-Войсковской, Шимоне Датнере и других героях Сопротивления подробно написано в последней главе.

16

Подробности о гибели еврейского населения белостокской провинции стали известны только в конце войны и после нее. Обычно немцы расстреливали еврейских жителей небольших городов и местечек в ближайших лесах, на краю ям, часто выкопанных самими жертвами. Когда гитлеровцы поняли, что война проиграна, и стали отступать, они пытались уничтожить следы своих зверств. Одно из леденящих свидетельств этой «деятельности» палачей опубликовано в известной «Черной Книге» под редакцией Василия Гроссмана и Ильи Эренбурга. Этот рассказ называется «„Бреннеры“ из Белостока», и его авторы — белосточане Шимон Амиэль и Залман Эдельман. «Бреннерами» («сжигателями») немцы называли рабочих из числа узников гетто, которых они заставляли перед отступлением выкапывать трупы убитых из ям и сжигать их. Подобные массовые могилы, обработанные «бреннерами» под контролем немецкой жандармерии и офицера белостокского гестапо Вольдемара Махоля, находились под Гродно, Слонимом, Ломжей, Августово, местечками Скидель, Новошиловка и др. Авторам рассказа чудом удалось убежать.

17

Копия этого письма находится в архиве Варшавского института истории евреев. См.: Марк Б. Указ. соч. С. 145.

18

С этими докладами Лёлек Минц выступал в марте или апреле 1943 г. на подпольных семинарах в гетто, поэтому информация о его гибели в феврале 1943 г., приведенная в книге Бернарда Марка, ошибочна (если только речь не идет о другом человеке — однофамильце).

19

Revier (нем.) — зд.: участок, отделение. — Примеч. ред.

20

См. примечание на стр. 13.

21

Отдельные вооруженные стычки уцелевших повстанцев с карателями продолжались еще две-три недели. Бойцы Сопротивления днем укрывались в нескольких хорошо замаскированных бункерах. Один из них находился между улицами Горной и Хмельной. Ночью бойцы выходили из своих укрытий и нападали на гитлеровцев, патрулирующих улицы гетто. Патрули эти состояли из немецких, а также украинских и литовских карателей. В начале сентября 1943 г., когда еще существовало «малое гетто», группа повстанцев напала на патруль украинских карателей на улице Вишневой и разоружила их. При этом два полицая были убиты. По некоторым сведениям, уцелевшими группами повстанцев руководил Вольф Волковыский. Об этом рассказали подпольщики инженер Хенох Фарбер (Ковадло) и Мотл (Метек) Иониш, которым в это время удалось вырваться из гетто. По их словам, оставшиеся в гетто повстанцы готовились к еще одному прорыву в лес. К сожалению, они, по-видимому, погибли, так как в лес не пришли. В середине октября 1943 г. группа повстанцев пыталась вырваться из гетто в районе Пассажа Варенхольца, находившегося на улице Липовой рядом с гетто. На обоих концах этого Пассажа размещались два немецких учреждения — Офицерский клуб и Дом солдата. Завязавшаяся перестрелка вызвала панику среди немцев. Однако судьба прорывавшихся неизвестна, никто в отряд в октябре не прибыл. Тем не менее, по-видимому, небольшие группы повстанцев еще прятались в укрытиях продолжительное время. Косвенное подтверждение этому я нашел в израильском историческом журнале. В одном из немецких архивов было найдено письмо немецкого солдата, который писал родным в Германию, что в декабре 1943 г. он еще участвовал в операциях по ликвидации еврейских «бандитов» среди руин Белостокского гетто.

22

См.: Марк Б. Указ. соч. С. 226.

23

Для демонтирования фабрики немцы отобрали около 800 еврейских специалистов и оставили их на три недели во вновь организованном «малом гетто». Через три недели эти люди и руководство юденрата во главе с Эфраимом Барашем были также вывезены в лагерь смерти Майданек и уничтожены.

24

Возможно, Юлий Якубович прав в том, что Мордехай Тененбаум обнаружил больший талант военного руководителя, чем Даниель Мошкович. Однако Хайка Гроссман пишет, что она видела в первые дни восстания обоих «комендантов» и что между ними было полное взаимопонимание и они принимали согласованные решения. По-видимому, Юлий Якубович неточен, приписывая Мордехаю Тененбауму участие в восстании в Варшавском гетто. С 1 ноября 1942 г. он находился в Белостоке.

25

О Мареке Бухе я подробнее пишу в последней главе. Эле Варат был членом «а-Шомер а-цаир» и после войны уехал в Израиль, служил офицером израильской армии. После ухода в отставку он живет и трудится в кибуце Эйлон на севере Галилеи. Во время нашего пребывания в Израиле он показал нам Верхнюю Галилею, возил в соседние арабские деревни в предгорьях, с жителями которых он поддерживает теплые, дружеские отношения.

26

Артур Шаде после войны жил в ГДР в городе Пэзнеке. Ряд лет, вплоть до его кончины в начале восьмидесятых годов, мы с ним переписывались. Отто Буссе, художник, много помогал евреям. Наша подпольщица Хася Белицкая работала у него. После войны он жил в небольшом городке близ Кельна. Представляют интерес некоторые факты о послевоенной жизни Отто Буссе. Наряду с Артуром Шаде, Отто Буссе был наиболее активным деятелем немецкой антифашистской группы, входившей в нашу подпольную организацию. Я познакомился с ним в январе 1944 г. в Белостоке на конспиративной встрече в квартире нашей подпольщицы Лизы Чапник. В 1961 г. доктор Тобиаш Цитрон, в прошлом руководитель тайного госпиталя, в котором лечились раненые подпольщики и партизаны Белостокского гетто, посетил Отто Буссе в Германии. Отто Буссе и его жена приняли Тобиаша Цитрона очень тепло. Во время беседы Отто Буссе рассказал, что его соседи, антисемитски настроенные немцы, все время недоумевают: «Как можно так хорошо относиться к евреям?!» Позже по ходатайству наших бывших подпольщиков в Израиле Отто Буссе было присвоено высокое звание Праведника Мира (этого звания также был удостоен и Артур Шаде). В течение двух лет Отто Буссе жил в Израиле в кибуце Нэс Амим, все члены которого — христиане. Затем он заболел и вернулся В Германию. В начале восьмидесятых годов Отто Буссе скончался.

27

Эпизод о том, как я вынес из Белостока карабин, спрятанный в трубе от печки-буржуйки (не скрою, я гордился этой идеей, она понравилась и девушкам-подпольщицам, и они по моей просьбе принесли мне кусок трубы), получил неожиданное и совсем другое «персональное» решение в послевоенной литературе. Из эпизода исчезла Лиза Чапник, а именно она сопровождала меня, когда я нес карабин из квартиры Артура Шаде. Именно Лиза бесстрашно несла в своей сумке затвор от карабина. Зато рядом со мною появились — с легкой руки автора — другие, также весьма уважаемые мною подпольщицы (см.: Гроссман Х. Указ. соч. С. 352).

28

См.: Верхось В. П. В борьбе закаленные. Минск, 1970. С. 60.

29

Леокадия (Ледка) была яркой блондинкой с волосами цвета льна, совершенно не похожей на еврейку. По-польски говорила без акцента. Ей удалось раздобыть польский паспорт. Друзья помогли ей собрать деньги. Она проехала на поезде пол-Польши и добралась до лагеря, в котором находился ее муж Фелек Розенблюм. Ледка дала крупные взятки нескольким немцам, и ей удалось выкупить мужа. Фелек (Феликс) был рослым широкоплечим брюнетом. Благодаря крепкому телосложению он выжил в лагере — немцы оставили его работать. Несомненно, Леокадия совершила подвиг — вырвала мужа из лап гитлеровцев и благополучно вернулась с ним в Белосток, а затем переправила Фелека в наш отряд.

30

Через некоторое время Антоний Якубовский поехал для связи с польским подпольным центром в Варшаву. Оказалось, что за ним уже следили. На вокзале в Варшаве его арестовали, и Антоний Якубовский, бесстрашный борец с фашизмом, погиб в застенках гестапо.

31

Это лишь незначительная часть материала о помощи и спасении евреев со стороны лучших представителей польского и белорусского населения, особенно тех, кто проживал в сельской местности. Смотри, например, большой документальный очерк белостокского историка Вальдемара Монкевича «Ценой жизни. О спасении евреев» (в сборнике: Белостокские евреи. Т. 2. Белосток, 1997. С. 146–248).

32

История повторяется. И сейчас немало все еще не старых бывших партийных функционеров и особенно прежних комсомольских начальников, успешно «приватизировавших» партийно-комсомольскую собственность и ставших процветающими предпринимателями.

33

См.: Гроссман Х. Указ. соч. С. 374.

34

С 1968 по 1970 г. Шимон Датнер был директором Еврейского исторического института. — Примеч. ред.

35

В 1967–1968 гг. в Польше властями была развернута антесемитская кампания, одним из следствий которой стала массовая эмиграция из страны. Павел Кожец был обвинен в «сионизме» и переехал во Францию. — Примеч. ред.

Content

Сергей Беркнер
Жизнь и борьба Белостокского гетто
Записки участника Сопротивления

От издателя

Вступление

1. Город юности

2. Война в Белостоке

3. Желтые звезды

4. Лучше умереть стоя

5. Зима и весна 1943 года

6. Дорога в лес

7. Восстание в гетто

8. На партизанских тропах

9. Дети разных народов…

10. Штрихи к портретам

Даниель Мошкович (Ежи)

Мордехай Тененбаум

Иосиф Каве (Йошке, Тимофей)

Рива Шиндер (Лена, по мужу Войсковская)

Юдита Новогрудская

Сара Розенблат

Лейб Мандельблит (Лейбуш)

Соломон-Лазарь Якубович (Метек)

Юлий Якубович (Юлек)

Марьян Бух (Марек)

Вольф Волковыский (Велвл)

Эдуард Боракс (Эдек)

Хайка Гроссман

Лиза Чапник (Марыся, по мужу Машевицкая)

Моисей Слапак (Максим)

Эле Баумац (Эльяш)

Иона Сухачевский (Саша)

Шимон Датнер (Тальк)

Павел Кожец и семья Кожец

Николай Войцеховский и Иван Скрынник

Заключение

Послесловие

Фотографии

Примечания