Алексей Букалов

«Берег дальный» Из зарубежной Пушкинианы

Чувство неизъяснимое

«…Для меня выписана была из Москвы географическая карта. Она висела на стене без всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей… Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды…»

Пушкин улыбнулся, наверно, когда пришло ему в голову прицепить мочало не куда-нибудь, – к оконечности Африки, да еще с таком манящим именем.

Кажется, это последняя помета на пушкинской карте Африки, вообще – на Пушкинской географической карте. Дата окончания «Капитанской дочки»: «19 окт. 1836». Жить Пушкину оставалось три месяца десять дней.

Об Африке моей он объявил еще в первой главе «Евгения Онегина», мечтая о побеге из «сумрачной России» (о которой будет, однако, «вздыхать»). «Маню ветрила кораблей», – а в мечтах «Италия златая» и (может быть, несколько иронически) «Африка моя». Впрочем, в первом издании романа в стихах к этим словам вовсе не ироническое примечание: «Автор, со стороны матери, происхождения африканского…» Молодой поэт, ставший уже первым поэтом России, объявляет читателям, миру о своем африканстве.

Строфа о побеге открывается строкой: «Придет ли час моей свободы?»

Свободы физически передвигаться в пространстве он так и не дождется.

Пушкин всю жизнь – невыездной. Куда ни просился у царя – в Италию, во Францию (в Китай тоже просился), – отказ. В Полтаву захотел – и в Полтаву не пустили. Даже на поездку из Петербурга в Москву требовалось разрешение.

На Кавказский театр войны, в 1829 году, он уехал, не спросясь. («Из этого выйдет, что после первого же случая ему будет назначено место пребывания».)

В «Путешествии в Арзрум» читаем: «Перед нами блистала речка, через которую мы должны были переправиться. «Вот и Арапчай», – сказал мне казак. Арапчай! Наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня нечто таинственное, с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван, я всё еще находился в России».

Но поэзия не знает государственных границ и не останавливает коня на завоеванной территории.

В Болдинской глуши счастливой осенью 1830 года воображение уносит Пушкина в средневековую Германию, в Вену 18-го столетия, в чумной Лондон 1660-х годов, в вечный Мадрид Дон-Гуана. А за окном – «избушек ряд убогий, за ними чернозем, равнины скат отлогий, над ними серых туч густая полоса»…

Тремя годами позже там же, в Болдине, он обрывает стихотворный отрывок «Осень» недописанной строфой-строкой: «Плывет… Куда ж нам плыть?..» Корабль Поэзии замер вознесенный на гребень волны: Вдохновение, Творчество обращены в бесконечность.

Но поначалу, в черновой рукописи «Осени» – пробы продолжения. Пушкин намечает географию своих раздумий: «Египет колоссальный», Эллада, Италия (:»тень Везувия»), «скупая Лапландия», «младая Америка», «скалы дикие Шотландии печальной», «Швейцарии ландшафт пирамидальный» (но тут же – Кавказ, Молдавия и… губерния Псковская).

Болдинской осенью 1833-го вместе с «Историей пугачевского бунта» (только что, с высочайшего дозволения, проехал по местам восстания – побывал на Волге, на Урале, в Оренбурге) пишутся две самые петербургские повести – в стихах и в прозе: «Медный всадник» и «Пиковая дама», и тут же поэма «Анджело» на тему драмы Шекспира «Мера за меру» – действие пьесы (соответственно, поэмы) разворачивается «в одном из городов Италии счастливой».

Мечту Пушкина об Италии Анна Андреевна Ахматова назвала «заветнейшей и любимейшей мечтой его жизни».

Стихотворение «Для берегов отчизны дальной» Пушкин пишет опять-таки в деревне. Последние числа ноября (по-нынешнему уже декабрь), а заветная мечта уносит его в тот дальний край, «где неба своды // Сияют в блеске голубом, // Где тень олив легла на воды»… Одна строка, единственная подробность, – но такой достоверной, такой поэтической Италии, как эта, угаданная воображением Пушкина и запечатленная одной строкой, единственной подробностью, в русской поэзии, кажется, больше и не было. «Тень олив»…

В «Береге дальнем» объединены под общей обложкой и общим названием две широко известные и любимые читателем книги Алексея Букалова – «Пушкинская Италия» и «Пушкинская Африка». Обе книги, хотя и вобрали в себя обширный материал, накопленный и обдуманный прежними исследователями, явились новым словом в пушкиноведении, стали по-своему основополагающими в том его разделе, который можно обозначить, как Пушкинская география.

Эта география чаще всего (оно и понятно) ведет свои поиски в местах, хранящих память живого, физического присутствия Пушкина. Москва и Петербург, Молдавия, Крым, Кавказ, Одесса, Оренбург, губернии Псковская и Тверская… – здесь, похоже, определена каждая верста, отмеченная пребыванием Поэта, как в творчестве его высмотрены едва ли не всякая строка, не всякое слово, до этих – пушкинских – мест относящиеся.

«У каждого есть своя тропинка к Пушкину, а у вас целых две – африканская и итальянская…» – благословил нашего автора академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Тропинки, по которым ходит Алексей Букалов, не исхожены. Он работает на территориях, где Пушкину «живьем» бывать не приходилось, но где, как убеждаемся, читая книги Алексея Букалова, присутствие Пушкина до ощутимого живо.

«Пушкин в Италии никогда не был. Сей бесспорный факт, казалось бы, должен с ходу перечеркнуть весь замысел этой книги…», – начинает Алексей Букалов «Пушкинскую Италию», начинает для того, чтобы всей своей книгой «опровергнуть это мнение и показать удивительную прочность и гармоничность видимых и невидимых нитей, связавших великого русского поэта с “прекрасным далеко”, с Италией». Он совершает прогулку с Пушкиным, и не только по Риму, не только по иным городам и областям «Авзонии счастливой», но и по итальянской книжной полке Поэта, по итальянскому лексикону, хранимому в памяти Поэта и тут, там являющего себя в его сочинениях, по свидетельствам современников и воспоминаниям мемуаристов, И где бы ни оказался с любимым своим героем, всюду, как истинный чичероне, дополняет основной рассказ попутно приходящими на ум сведениями, суждениями, наблюдениями. Сказать же Алексею Бука-лову есть что, знания его разносторонни и разнообразны: история, этнография, экономика, литература, пластические искусства – и к тому же дней минувших анекдоты, «от Ромула (вот уж поистине!) до наших дней» (автор наш – человек ума живого, подвижного, в лучшем смысле слова – веселого, в чем читателю, по мере знакомства с книгой, предстоит убедиться).

Замысел книг, широта взгляда, глубина освоения материала, подступы к нему отмечены профессиональной подготовкой и опытом автора: Алексей Букалов – итальянист, африканист, журналист, политолог, историк. И – пушкинист. Как-то повелось, говоря о нем, поначалу именовать его профессии, определенные дипломом и пожизненной деятельностью, но, если взглянуть из будущего, у которого своя шкала ценностей, следует наверно, совершить перестановку в «служебном списке», перенести пушкиниста на первое место.

Идея совместного издания обеих книг необыкновенно удачна. «Пушкинская Африка» и «Пушкинская Италия» сообща смотрятся по-своему органически цельной дилогией. Как бы сама собой разумеющаяся возможность такого объединения тем более привлекательна, что у каждой из книг собственное «лица необщее выражение». Типологическое сходство в постановке темы не исключает существенного различия в ее решении. Общность замысла не исключает разнонаправленного движения мысли при его воплощении.

«Пушкинская Италия» – собрание эссе («собранье пестрых глав», если угодно), увлекательных, разнообразных, подчас неожиданных, объединенных в целое (цельное) сопряжением в них двух пространств – пространства духовного мира Пушкина, которое, при том, что физической, материальной встречи Поэта с прекрасной страной его заветнейшей мечты не произошло, полнится Италией, и пространства Италии, которое, как убеждает нас автор, полнится Пушкиным.

«Пушкинская Италия» – это образ Италии, какой она является в воображении и раздумьях Пушкина, темы и образы итальянской поэзии, перевоплощенные в его творениях, пронесенный через всю жизнь пристрастный интерес к «звукам италианским», к «языку Петрарки и любви»; но это также и любовное внимание к личности нашего Поэта, к его жизни и созданиям в «стране высоких вдохновений» – итальянская пушкиниана, возможность которой основана на том, что «творчество этого славянского латинянина имеет такой же европейский характер, как творчество Гете или Моцарта» (Томас Манн).

Обширность и разнообразие материала «Пушкинской Африки» нисколько не уступают тому богатству, которое находим под переплетом «Пушкинской Италии». Но материал в книге, не столько по воле автора, сколько в силу внутренней необходимости, строится иначе, чем в «Пушкинской Италии», или, может быть, иначе строит книгу.

В «Пушкинской Африке» имеется некая точка сосредоточения материала – фокус, где весь материал собирается, сквозь который он проходит, из которого исходит: нечто подобное тому, что совершается со световым потоком, на пути которого поставлено увеличительное стекло. Этот фокус – Роман о Царском Арапе («Арап Петра Великого», как назвали текст уже после смерти Пушкина первые публикаторы). Алексей Букалов открывает нам, как в этом фокусе собирается, сосредоточивается африканское (оно же – негритянское, арапское) начало (назовем это так), каким оно существовало в российской истории и легенде, менталитете, культуре, как оно в них преломляется, пресуществляется, чтобы затем, обретя новые черты и краски, устремиться в будущее, отозваться ярким, нежданным лучом в ином времени и ином пространстве, у Дягилева или Мейерхольда, у Ахматовой или Пастернака…

Роман о царском арапе – не только важнейший этап в творчестве Пушкина, по сути, начало пушкинской прозы. Роман этот – важнейший этап пушкинского мифотворчества, этап в осознании себя и в создании того образа, в котором он хотел бы явиться современникам и потомкам. Речь, по слову Ю.М. Лотмана (имеется в виду вообще творчество Поэта), о «стремлении Пушкина создать себе в литературе вторую биографию, которая служила бы в глазах читателей связующим контекстом для его произведений».

Африканский миф в жизни, творчестве, судьбе Пушкина нечто совсем иное, чем миф итальянский. Осваивая Италию, овладевая ею, Пушкин, – конечно же, по-своему, гениально, неповторимо, – занимался общим делом с иными соотечественниками, предшественниками и современниками, вводившими Италию в российский обиход, участвовал в общей разработке целого пласта русской культуры. Африка для Пушкина нечто совершенно свое, ни с кем не делимое, – не только сфера притяжения, область интересов и творческих занятий, но часть его Я. Другого такого африканца в культурной истории России не было.

Пушкину нужна была для его мифа, для его жизни и искусства эта отвечавшая легенде «африканская кровь», он чувствовал ее в своих жилах и, творчески возводя образ предка, от которого эту «кровь» получил, как бы «легитимировал» ее. Когда он просил брата присоветовать Рылееву «в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку» («Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы»), он, конечно же, сознает и собственную сугубую особость, которую придает африканское начало его личности, и без того обособляемой его гением, в многолюдстве общественного и литературного мира. Эту необычную особость Пушкина, создаваемую его африканством, замечательно убедительно, опираясь на документы, устные и письменные свидетельства, обнаруживает Алексей Букалов.

«В один из февральских дней 1974 года наш маленький автомобильный «караван» медленно продвигался всё дальше и дальше на север Эфиопии, – начинает он «Пушкинскую Африку». – Судя по карте, мы уже пересекли пятнадцатую параллель, а стало быть еле заметный ручей под мостом – река Мареб. Остановились у большой акации на развилке дорог. Было тихо, солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, и высокие горы на горизонте покрылись легкой дымкой… Здесь, на границе с Эритреей, воздух тоже, казалось, был пропитан не пылью, а самой историей…»

Алексею Букалову, переправившемуся через реку Мареб, посчастливилось больше, чем Пушкину с Арапчаем. Перед ним раскинулась территория, еще не завоеванная, которую предстояло ему открывать, исследовать, наносить на карту.

«Дальние загадочные страны», – берет он эпиграфом, начиная свое дальнее и долгое путешествие. «Дальние загадочные страны», составляющие предмет Пушкинской географии, не очерчены границами, потому что безгранично воображение Поэта; их история не скреплена хронологией, потому что мысль Поэта не стеснена временными пределами, а Слово его по-своему отзывается в новых поколениях.

Об этом путешествии рассказывает Алексей Букалов в книге «Берег дальний».

Владимир Порудоминский

Маршрут первый

Африка

Моей маме, лучшему в мире детскому доктору, посвящается

«Il mal di Africa»

От автора

Эта книга призвана рассказать не столько об А.П. Ганнибале, «гениальном предке гениального поэта» (определение Натана Эйдельмана), сколько о значении этого родства для психологии творчества и мировоззрения самого Пушкина.

Судьба так распорядилась, что автор, итальянист по образованию, после окончания института десять лет проработал в Восточной Африке, где тогда еще помнили итальянский – язык бывших колонизаторов. И как большинство европейцев, не смог не влюбиться в этот удивительный материк. Альберто Моравиа даже придумал имя такому наваждению: «Il mal di Africa» – «Заболеть Африкой», как назвал его писатель в последней книге о путешествиях по Черному континенту (1987). Сейчас, пытаясь понять это чувство очарования и привязанности, я нашел еще одно объяснение, для меня – важнейшее. Африка подарила России предка ее величайшего поэта, и уже за одно это следует испытывать признательность «ветрам степей африканских», забросившим на наши просторы пушкинского черного прадеда.

Знаю, что был не одинок в этом восприятии Африки «через Пушкина», у меня были столь блестящие предшественники, как Николай Степанович Гумилев, совершивший три путешествия на Африканский Рог и оставивший нам не только «абиссинские и сомалийские» стихи, полные грусти и экзотической прелести, но и интереснейшие дневники, лишь недавно обнаруженные. Поэт побывал на предполагаемой родине Ганнибала, первым сфотографировал молодого раса Тафари (будущего императора Эфиопии Хайле Селассие) и привез в Петербург коллекцию предметов африканского быта, не потерявшую и сейчас, спустя почти век, своего научного значения.

Есть Музей этнографии в городе этом

Над широкой, как Нил, многоводной Невой,

В час, когда я устану быть только поэтом,

Ничего не найду я желанней его.

Я хожу туда трогать дикарские вещи,

Что когда-то я сам издалека привез,

Чуять запах их странный, родной и зловещий,

Запах ладана, шерсти звериной и роз.

* * *

Предлагаемая читателю литературоведческая работа образует вторую часть дилогии «Иноземный Пушкин». Первая книга называется Пушкинская Италия, она написана в Риме и вышла в 2004 году в петербургском издательстве «Алетейя». (Сейчас при университете Триеста готовится ее новое издание, исправленное и дополненное.) Пушкинская Африка продолжает тему и представляет собой расширенный и переработанный вариант моей же монографии Роман о царском арапе. Очерки истории одного пушкинского шедевра. (Москва, «Прометей», 1990.)

Идея серии «географических» работ о Пушкине принадлежала академику Дмитрию Сергеевичу Лихачеву. Он всегда поощрял новые подходы в пушкинских исследованиях, требуя, разумеется, тщательности и точности. В 1982 году в академическом санатории «Узкое», на окраине Москвы, я брал у него интервью для журнала «В мире книг», где тогда работал. «У каждого есть своя тропинка к Пушкину, а у вас целых две – африканская и итальянская, – сказал он, когда официальная беседа закончилась. – Смело по ним идите, не рискуя наступить кому-нибудь на ногу: пушкинисты этого не любят». И устроил мне незабываемую импровизированную экскурсию по старинной усадьбе санатория, помнившей многих именитых постояльцев.

Пушкина у нас почитают все, и «Царский арап» разошелся очень быстро, возможно, благодаря впервые опубликованным в этой книге замечательным рисункам Павла Бунина. Незадолго до своей смерти Д.С. Лихачев порекомендовал переиздать монографию и даже написал короткое, но очень лестное для меня предисловие. Позволю себе процитировать его отзыв: «Книга Алексея Букалова “Роман о Царском арапе” вызвала к себе очень широкий интерес, (“художественное исследование” – я бы так определил его, но это не совсем точно), по подходу к теме, по тому, что в центре ее Пушкин, его незаконченное произведение… Я всецело присоединяюсь к высоким отзывам об этой книге профессиональных пушкинистов, и прежде всего “строгого” С.А. Фомичева, а от себя скажу, что читал ее с увлечением. Это исследование, внимательное к мелочам, вместе с тем написано с широких позиций африканиста и русиста одновременно». И подписался официально: «Председатель Пушкинской юбилейной комиссии академик Дм. Лихачев».

Мне вообще повезло, и я многим обязан творческим подсказкам Дмитрия Сергеевича. Однажды, услышав от меня рассказ о плачевном состоянии бывшей усадьбы М.А. Ганнибал в подмосковном сельце Захарове, где в детские годы бывал Пушкин, Лихачев разволновался и посоветовал срочно запечатлеть для потомков все, что осталось, «пока окончательно не разрушили». Так вышел в свет набор слайдов «Пушкинское Захарово» с моей сопроводительной брошюрой[1].

А в Париже, совершенно независимо от этого замысла, профессор Е.Г. Эткинд работал над материалами по теме «Пушкинская Франция». Мы говорили с ним об этом труде в Милане, у нашего общего друга Ю.А. Добровольской. К сожалению, Ефим Григорьевич не успел свою книгу закончить. Но замысел этот все же получил свое воплощение – в издательстве «Алетейя» вышла прекрасная книга известного пушкиниста Ларисы Ильиничны Вольперт «Пушкинская Франция» (СПб., 2007, 576 с.)

За полтора десятилетия, прошедшие после выхода в свет моих очерков «Роман о царском арапе», отечественная пушкинистика, освободившись от идеологических пут, шагнула далеко, в том числе и в познании биографии поэта и его родословной. Российскому читателю стали доступны не только оригинальные работы Владимира Набокова и других представителей русского зарубежья, но и новые открытия последних лет, в том числе пришедшие из Африки, с родины пушкинского прадеда.

Библиография «ганнибалиады» сегодня уже насчитывает сотню названий, многие из них читатель встретит на страницах предлагаемой книги. Назову здесь с благодарностью лишь некоторых авторов, из трудов которых мы сумели узнать о пушкинском предке то, что не успел для себя выяснить сам поэт: В. Набоков, В. Ходасевич, Б. Модзалевский, М. Вегнер, Н. Лернер, М.Лонгинов, М.Хмыров, Д.Анучин, С. Опатович, Д. Благой, И. Файнберг, С. Фомичев, Н.Эйдельман, В. Листов, М. Сергеев, Г. Леец, Н. Телетова, В. Старк, А. Бессонова и, наконец, камерунский ученый Д. Гнамманку.

Хочу с признательностью вспомнить здесь моего трагически погибшего друга Сергея Дубова, журналиста и книголюба, первого издателя этих очерков.

* * *

Habent sua fata libelli – Пушкин любил этот ставший поговоркой стих римского писателя Теренциана Мавра – «книги имеют свою судьбу».

Но что такое судьба книги? Это история ее замысла и рождения, ее написания, публикации, это ее путь к читателю, ее путешествие во времени. Судьбы писателя и книги тесно связаны. В книге отражается личность и жизнь писателя, а сама эта жизнь во многом зависит от судьбы книги – детища писателя. Поэтому часто судьба книги становится судьбой писателя – в глазах современников и в представлении потомков.

Судьба книги – это не просто ее издательская, типографская история. Книги имеют еще и общественные, читательские судьбы» историю своего восприятия.

Судьба книги – это судьбы ее героев, они «прорастают» – в других книгах. Это не только цензурные перипетии, иллюстрации, инсценировки и экранизации. Это и отражение книги, пусть даже неоконченной или при жизни автора неопубликованной, на судьбе писателя. Незавершенный – не значит несовершенный. Оказывается, и незавершенные книги имеют свою судьбу. Счастливую или несчастную? Несчастную – потому что им не повезло, они остались недописанными, брошенными созданиями. Это книги-«сироты», иногда даже книги-«подкидыши». Счастливую, прежде всего, потому что они остаются вечной загадкой, годами, иногда веками додумываются, мысленно завершаются читателями.

Счастливую – еще и потому что с годами многие из них возвратились к жизни, нашли дорогу к читателю. Рассыпанные в рукописных листах, запертые в письменном столе автора, они излучают невидимую энергию, множеством ярких искр разбрасываются драгоценными вкраплениями по разным книгам писателя, отражаются в книгах других авторов.

Вот почему разговор о судьбе незавершенной книги вполне правомерен, когда речь идет о шедевре, оказавшем громадное влияние на судьбы русской исторической прозы, отечественной литературы в целом.

Мы говорим о судьбе книги и подразумеваем ее роль в творческой эволюции писателя. Это совершенно оправданный и даже необходимый разговор, когда речь идет об одном из самых заветных, задушевных творений гения.

Пушкин торопился, как будто знал, чувствовал, что мало времени ему отпущено судьбой. И мы давно уже не разделяем его произведения на законченные и незавершенные. И не перестаем удивляться этим последним – сколько законченности в их незавершенности!

Роман о царском арапе так и остался «недостроенным замком» пушкинской фантазии. Мы мысленно пройдемся по его этажам, по старинным залам, спустимся в подвалы и заглянем в каморки, поднимемся на башни. С их высоты открываются захватывающие дали…

Часть первая

Тень африканского предка

Горячий ветер пустыни

Вместо пролога

Далекие загадочные страны…

Николай Гумилев

В один из февральских дней 1974 года наш маленький автомобильный «караван» медленно продвигался все дальше и дальше на север Эфиопии. Судя по карте, мы уже пересекли пятнадцатую параллель, и, стало быть, еле заметный ручей под мостом, – река Мареб. Остановились у большой акации на развилке дорог. Было тихо, солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, и высокие горы на горизонте покрылись легкой дымкой. Позади осталась бывшая эфиопская столица Гондар, с круглыми башнями средневекового замка императоров из династии Фасилидэсов. Здесь, на границе с Эритреей, воздух тоже, казалось, был пропитан не пылью, а самой историей.

Не по этим ли камням пятнадцать столетий назад брели под крики погонщиков вереницы рабов – строителей дворцов и загадочных стел древнего Аксумского царства? А в конце XIX века где-то совсем рядом, за тем холмом, грохотала великая битва: в 1896 году вооруженные лишь стрелами и кремневыми ружьями войска эфиопского негуса Менелика II наголову разбили при Адуа мощную армию итальянских завоевателей… За двести лет до славной битвы по этой же дороге от селения Лого вдоль берега мелководного и мутного Мареба турецкие янычары гнали в рабство горстку эфиопских детей – «аманатов», заложников. Гнали до самого Красного моря, в беломазаный и глинобитный портовый город Массауа, город мечетей и соляных копей. Среди мальчишек мог быть маленький Абреха, младший сын Бахар Негаша, правителя приморской провинции Абиссинии… Здесь начинался долгий и дальний путь по дорогам мира, который предстояло пройти одному из выдающихся африканцев XVIII века, будущему сподвижнику Петра I и главному «фортификатору» России генералу Абраму Петровичу Ганнибалу – прадеду Александра Сергеевича Пушкина. Здесь разыгрались первые сцены великой драмы его жизни.

Не случайно Ю.Н. Тынянов задумал открыть свою трилогию о Пушкине романом «Ганнибалы» (1932). И кажется, начало вступления к роману относится именно к этому эфиопскому перекрестку: «Дело идет на этот раз о Хабеше, старой Абиссинии, о самом севере ее, стране Тигрэ, где люди говорят на языке тигринья, о той горной части Тигрэ, которая называется: страна Хамасен. В этой земле Хама-сен есть река Мареб, у самой реки стояло – быть может, стоит еще и теперь – дерево сикомора, которое арабы зовут: даро. Ветки его сто лет назад протягивались на тридцать шесть метров; купол дерева покрывал круг в шестьсот метров. В тени его отдыхали войска хамитов в тысячу пятьсот человек и больше. На верхних ветках сидели голуби, золотистые, абиссинские. Двести лет назад, если идти из Хабеша в турецкую Массову, непременно нужно было пройти мимо этого дерева. Тогда голуби провожали человека разговором. Дело идет о человеке, абиссинце, который не своей волей прошел мимо этого дерева – его вели в турецкую неволю. Разговор идет о старой Турции, которая в XVII и XVIII веках не менее важна для Европы, чем Россия, а для России не менее важна, чем Европа»[2].

Тынянов из далекой России угадал, увидел этот абиссинский перекресток, услышал шелест крыльев и воркование золотистых голубей. Потому что в полете фантазии он следовал за самим Пушкиным, который всю жизнь зачарованно вглядывался в «земли полуденной волшебные края» и воссоздавал в своем воображении удивительную и полную сказочных приключений судьбу черного предка.

Фигура эта не давала Пушкину покоя, просилась на бумагу. Наконец все продумано до мельчайших деталей. Как в волшебном фонаре возникали яркие, почти лубочные картины событий XVIII века – того, который Пушкин считал своим по праву рождения.

Михайловское. Приближался пир его фантазии. Бессонные ночи над фолиантами Петровских хроник, прогулки по тенистым аллеям старого Ганнибалова парка. И вот пробил час – побежали, помчались легкие строки, заскрипело перо. Их встреча состоялась.

Был негр ему истинным сыном,

Так истинным правнуком – ты

Останешься. Заговор равных.

И вот, не спросясь повитух,

Гигантова крестника правнук

Петров унаследовал дух[3].

«Потаенна, сафьянная тетрадь»

Как мог унизиться до прозы

Венчанный Музою поэт…

А.С. Пушкин (II, 247)

Счастливая мысль – вести дневник – пришла Алексею Николаевичу Вульфу весной 1827 года, после окончания Дерптского университета. Человек умный и наблюдательный, Вульф отразил в дневнике с предельной хронологической аккуратностью свои встречи и беседы со многими знакомыми, в том числе – с опальным другом и соседом Александром Пушкиным. «Он много знал, чему научаются в университетах, между тем как мы с вами выучились танцевать, – вспоминал потом Пушкин их знакомство. – Разговор его был прост и важен. Он имел обо всем затверженное понятие, в ожидании собственной проверки. Его занимали такие предметы, о которых я и не помышлял…» («Заметка о холере», 1831; XII, 308). Давние приятели вновь встретились, когда Пушкин (уже не изгнанником!) провел часть лета и осень в Михайловском.

16 сентября 1827 года Вульф записал:

«По шаткому крыльцу взошел я в ветхую хижину первенствующего поэта русского. В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим его столом, на коем были разбросаны все принадлежности уборного столика поклонника моды; дружно также на нем лежали Montesquieu с “Bibliotheque de campagne” и “Журналом Петра I”, виден был также Alfieri[4], ежемесячники Карамзина и изъяснение снов, скрывшееся в полдюжине альманахов; наконец, две тетради в черном сафьяне[5] остановили мое внимание на себе: мрачная их наружность заставила меня ожидать что-нибудь таинственного, заключенного в них, особливо когда на большей из них я заметил полустертый масонский треугольник. Естественно, что я думал видеть летописи какой-нибудь ложи; но Пушкин, заметив внимание мое к этой книге, окончил все мои предположения, сказав мне, что она была счетною книгой такого общества, а теперь пишет он в ней стихи; в другой же книге показал он мне только что написанные первые две главы романа в прозе, где главное лицо представляет его прадед Ганнибал, сын Абиссинского эмира, похищенный турками, а из Константинополя русским посланником присланный в подарок Петру I, который сам его воспитывал и очень любил. Главная завязка этого романа будет – как Пушкин говорит – неверность жены сего арапа, которая родила ему белого ребенка и за то была посажена в монастырь. Вот историческая основа этого сочинения»[6].

Не только халат и красная шапочка были молдавского происхождения, но и тетради на рабочем столе поэта. Когда-то в Кишиневе Пушкин и впрямь был членом масонской ложи «Овидий» – той самой, за которую, как он полагал, были «уничтожены в России все ложи» (XIII, 257)[7]. Вульф не обманулся в своем ожидании тайны – «масонские» тетради содержали в себе главы одного из самых сокровенных произведений Пушкина, его первого исторического романа, известного впоследствии под названием «Арап Петра Великого». Мы еще вернемся к этому важному свидетельству тригорского приятеля Пушкина (Вульф сделал свою запись «по свежим следам» – на другой же день после обеда в Михайловском), оно является, пожалуй, единственным указанием на возможное развитие сюжетной линии романа.

О том, что замысел и план романа уже вполне созрели у Пушкина ко времени приезда в псковское имение, говорит быстрая, почти «чистовая» работа над ним. 31 июля Пушкин сообщил А.А. Дельвигу: «Я в деревне и надеюсь много писать, в конце осени буду у Вас; вдохновенья еще нет, покамест принялся я за прозу» (XIII, 334). Этой прозой были публицистические наброски «Отрывки из писем, мысли и замечания» и первые главы исторического романа эпохи Петра I.

Ни для самого Пушкина, ни для его друзей и читателей это обращение к прозе, пожалуй, не явилось неожиданным, оно было подготовлено всем его житейским и творческим опытом. «Лета клонят к прозе», – писал Вяземскому в 1822 году двадцатитрехлетний поэт (XIII, 44). А через два года Пушкин, обращаясь к читателям третьей главы «Евгения Онегина», обещает «унизиться до смиренной прозы» и написать новый роман – на этот раз не в стихах, а в прозе («дьявольская разница!»).

Не муки тайные злодейства

Я грозно в нем изображу,

Но просто вам перескажу

Преданья русского семейства,

Любви пленительные сны,

Да нравы нашей старины. (VI, 57)

Здесь у Пушкина есть одно слово, которое служит вообще как бы ключом к пониманию его художественно-исторического мышления, подметили исследователи, слово это – предание. Если проанализировать многочисленные случаи употребления этого слова в самых разных пушкинских текстах на протяжении всего его творческого пути, то выяснится, что предание – самая притягательная для Пушкина форма, в которой запечатлевает себя минувшее. Предание (по определениям фольклористики) – это особый вид устно передаваемого повествования, которое, возникнув некогда как рассказ участника или свидетеля действительных событий, при дальнейшем распространении утрачивает «эмпирическую фотографичность», обретая взамен смысл обобщенно-поэтический. В предании как бы осуществляется синтез документальности и поэтического вымысла, «летописности» и «сказочности» – рождается та самая «поэзия истории», которая так привлекала Пушкина[8].

Удивительная судьба пушкинского прадеда, известная по «семейственным преданиям», не могла не заинтересовать Пушкина – историка и романиста. «Семейственные воспоминания дворянства должны быть историческими воспоминаниями народа» (VIII, 53) – этой формуле из пушкинского незавершенного «Романа в письмах» (1829 год) как нельзя более соответствовал замысел повествования о Петровской эпохе.

Вот строки о михайловских буднях поэта из «Памятных записок» Н.М.Смирнова, камер-юнкера: «Его дни тянулись однообразно и бесцветно. Встав поутру, погружался он в холодную ванну и брал книги и перо; в минуты грусти перекатывал шары на бильярде или призывал старую няню рассказывать ему про старину, про Ганнибалов, потомков Арапа Петра Великого, из фамилии которых происходила его мать»[9].

Пушкин, как сообщает его первый биограф П.В. Анненков, говорил друзьям: «Бог даст, мы напишем исторический роман, на который и чужие полюбуются»[10].

Напрашивался и главный герой – здесь, в псковской деревне, в старинной Ганнибаловой вотчине все дышало памятью о царском арапе.

Летом 1827 года Пушкин одновременно работал и над исторической эпопеей в прозе, и над любимым своим детищем – романом в стихах «Евгений Онегин». Эти произведения тесно связаны между собой, причем не только хронологией их создания, но и многими невидимыми нитями художественного свойства. Перефразируя Анну Ахматову, можно сказать, что над Пушкиным, приступившим к роману о царском арапе, стояла «Онегина» воздушная громада…

«Свет мой, зеркальце, скажи»

Одно зеркало важнее целой галереи предков

Вольфганг Менцель

Почему Пушкин, обратившись к Петровской эпохе, вывел на сцену экзотическую фигуру своего прадеда? Наверное, прежде всего потому, что в отношении к Ганнибалу проявился тот «личный автобиографический, домашний интерес к истории» (по определению Ю.Н. Тынянова), который Пушкин так высоко ценил у Вальтера Скотта.

Первые рассказы о загадочном «абиссинском принце», властной волей царя Петра спасенном из турецкого плена и призванном в Россию, Пушкин услышал еще мальчиком – от своей бабушки Марии Алексеевны Ганнибал.

…Люблю от бабушки московской

Я толки слушать о родне,

Об отдаленной старине.

Могучих предков правнук бедный… (V, 100)

Летними вечерами в подмосковном Захарове сказки о Бове-королевиче, о Лукоморье переплетались с «семейственной» легендой о знаменитом арапе, ставшем крестником русского царя. Любимая няня Арина Родионовна, в молодости служившая у Ганнибалов в Суйде, тоже хорошо помнила своего старого черного барина.

Принадлежность к этому славному и странному роду (как причастность к сказке, к трагедии), к «русскому ганнибальству» Пушкин ощутил очень рано – сначала в приметах собственной внешности и характера.

Сущий бес в проказах,

Сущая обезьяна лицом… (I, 499) —

так написал о себе пятнадцатилетний лицеист в полушутливом стихотворении на французском языке. Тогда же в 1814 году лицейское стихотворение «Казак» он подписал: «А. Пушкин-Аннибал». С жизнеописания Ганнибалов, с пращура, он начнет потом свою автобиографию.

В детстве Саша Пушкин, русоволосый мальчик, говорил, что хочет покрасить волосы в черный цвет, чтобы более походить на арапа!

В московском музее поэта экспонируется миниатюрный детский портрет Пушкина, исполненный в самом начале XIX века неизвестным художником. Вот анализ искусствоведа: «Каким мы видим Пушкина на первом его портрете? Это большеголовый мальчик двух-трех лет, по-детски пухлый, с привлекающим внимание живым и серьезным взглядом темно-синих глаз. Волосы густые, светло-русые, с рыжеватым оттенком. Уже в этом детском портрете Пушкина, как в строении, так и в выражении лица, проступают черты, унаследованные им от прадеда абиссинца А.П. Ганнибала»[11].

Е.П. Янькова, знакомая родителей Пушкина, вспоминала: «Саша был большой увалень и дикарь, кудрявый мальчик <…> со смуглым личиком, не скажу, чтобы приглядным, но с очень живыми глазами, из которых искры так и сыпались»[12].

Писатель-карамзинист М.Н. Макаров, московский приятель семьи Пушкиных, рассказывал: «В детских летах, сколько я помню Пушкина, он был не из рослых детей и все с теми же африканскими чертами физиономии, с какими был и взрослым, но волосы в малолетстве его были так кудрявы и так изящно завиты африканскою природою, что однажды мне И.И. Дмитриев сказал: “Посмотрите, ведь это настоящий арабчик”. Дитя рассмеялось и, оборотясь к нам, проговорило очень скоро и смело: “По крайней мере, отличусь тем и не буду рябчик”[13]. Рябчик и арабчик оставались у нас целый вечер на зубах»[14].

Порывистый, импульсивный, с «необузданными африканскими (как происхождение его матери) страстями» (М. Корф); «проявлялась в нем вся пылкость и сладострастие африканской его крови»[15] (С. Комовский) – это Пушкин по воспоминаниям других воспитанников лицея.

А.В. Луначарский обобщил лицейский образ поэта: «Маленький стройный арапчонок, курчавый, с огнем в глазах, подвижный как ртуть, полный страсти, – таким видят Пушкина лицейские товарищи и педагоги»[16].

«Невысокого роста, поджарый, подвижный, смуглолицый, с толстыми губами, крупными белыми каннибальскими зубами и глазами, сиявшими в минуты радости, он, судя по всему, соблазнил не одну сговорчивую царскосельскую девицу» – предполагает знаменитый французский писатель, Гонкуровский лауреат Анри Труайя, автор двухтомной биографии Пушкина (1946), только недавно появившейся в русском переводе[17].

Когда 19 октября 1828 года лицеисты первого выпуска собрались на свой традиционный праздник, Пушкин вел шуточный протокол их встречи. Он перечислил присутствовавших и назвал их школьные клички, последним в списке значился: «…Пушкин – француз (смесь обезианы с тигром)»[18]. Тот же лицеист С. Комовский в своих воспоминаниях пояснял, что «по страсти Пушкина к французскому языку <…> называли его в насмешку французом, а по физиономии и некоторым привычкам обезьяною или даже смесью обезьяны с тигром»[19] (что вызвало сердитую ремарку М. Яковлева: «как кого звали в школе, в насмешку, должно только оставаться в одном школьном воспоминании старых товарищей». Впрочем, и он тут же подтвердил, что Пушкина «звали обезьяной, смесью обезьяны с тигром»)[20].

Юный Пушкин в неоконченной лицейской поэме «Бова» (осень 1814 года) восклицал, обращаясь к своему кумиру:

О Вольтер! о муж единственный!

Ты, которого во Франции

Почитали богом некиим,

В Риме дьяволом, антихристом,

Обезьяною в Саксонии! (I, 64)

А почти через десять лет, в черновиках III главы «Евгения Онегина», под портретом Вольтера, появится автопортрет, явно стилизующий сходство Пушкина с великим французом[21].

Ю.Н. Тынянов полагал, что у Пушкина в годы учебы было даже три клички: «француз», «обезьяна» и «тигр». В известном тыняновском романе две последние объясняются тем, что Пушкин имел склонность к прыжкам, грыз перья и, «когда он сердился, его походка становилась плавная, а шаги растягивались»[22].

Ю.М. Лотман, ссылаясь на выражение Вольтера «смесь обезьяны и тигра», показал, что оно означает просто «француз» – именно в таком смысле этот фразеологизм получил распространение[23].

Однако кличка «обезьяна» была, по-видимому, широко известна и вне лицейского круга, она постепенно стала соотноситься лишь с внешностью поэта и в этой связи использовалась мемуаристами, в том числе и из дружеской поэту среды. Вот, например, дневниковая запись Долли Фикельмон, относящаяся к декабрю 1829 года: «Пушкин, писатель, ведет беседу очаровательным образом – без притязаний, с увлечением и огнем; невозможно быть более некрасивым – это смесь наружности обезьяны и тигра; он происходит от африканских предков и сохранил еще некоторую черноту в глазах и что-то дикое во взгляде»[24].

О сложившемся стереотипе, связанном с кличкой «обезьяна», говорят и другие мемуарные свидетельства. М.И. Осипова, дочь Прасковьи Александровны, вспоминала: «Я, бывало, все дразню и подшучиваю над Пушкиным; в двадцатых годах была мода вырезывать и наклеивать разные фигурки из бумаги; я вырежу обезьяну и дразню Пушкина, он страшно рассердится, а потом вспомнит, что имеет дело с ребенком, и скажет только: «Вы юны, как апрель»[25].

Современница Пушкина рассказывала тверскому краеведу В.И. Колосову, как однажды ее муж, придя домой, сообщил: «Я сейчас видел Пушкина. Он сидит у Гальяни на окне, поджав ноги, и глотает персики. Как он напомнил мне обезьяну!»[26]

Актриса А.М. Каратыгина писала, что в 1818 году, «говоря о Пушкине у князя Шаховского, Грибоедов назвал поэта «мартышкой» (un sapajon). Пушкину перевели, будто бы это прозвище было дано ему – мною! Плохо же он знал меня, если мог поверить, чтобы я позволила себе так дерзко отозваться о нем, особенно о его наружности…»[27]

К 20-м годам ХIХ века относится небольшой портрет Пушкина на пластине слоновой кости, ныне также хранящийся в московском музее поэта (автор неизвестен): «Передав внутреннюю красоту и обаяние Пушкина, автор миниатюры не счел нужным скрыть его своеобразную некрасивость: большой приплюснутый нос, толстые губы, густые бакенбарды, закрывающие значительную часть щек. Именно эти внешние черты обращали на себя внимание тех, кто в первый раз видел Пушкина»[28], – отмечает искусствовед.

Вот как запомнила, например, свое первое впечатление от внешности Пушкина знаменитая цыганка Таня, тогда еще подросток: «Небольшой ростом, губы толстые и кудлатый такой <…>. Он мне очень некрасив показался. И я сказала своим подругам по-нашему, по-цыгански: «Дыка, дыка, на не лачо, таки вашескери!» «Гляди, значит, гляди, как нехорош, точно обезьяна!»[29]

В «Семейной хронике» Л.Н. Павлищева приведен записанный со слов его матери, Ольги Сергеевны, сестры поэта, разговор, который будто бы вел при ней ее брат Александр с одной недалекой и болтливой француженкой. Вот его перевод:

« – Кстати, г-н Пушкин, в ваших жилах и сестры вашей течет негритянская кровь?

– Разумеется, – отвечал поэт.

– Это ваш дед был негром?

– Нет, он уже им не был.

– Значит, это был ваш прадед?

– Да, мой прадед.

– Так это он был негром… да, да… но в таком случае, кто же был его отец?

– Обезьяна, мадам, – отрезал наконец Александр Сергеевич»[30].

«Кличка, которая в своей первооснове, т. е. применительно к французскому характеру, – отметил Ю.М. Лотман, – никаких зрительных ассоциаций не имеет, будучи отнесена к Пушкину, получала дополнительные смыслы в связи с некоторыми особенностями мимики[31] и внешности поэта. Одновременно, получив, видимо, широкую огласку, она давала поверхностному наблюдателю готовый штамп восприятия именно внешности. В период, когда вокруг Пушкина начал стягиваться узел светских сплетен и личность его стала привлекать недоброжелательное любопытство, старая дружеская лицейская кличка в руках его преследователей легко превратилась в направленное против него оружие. Связь с «французом» была окончательно забыта, и на поверхность выступила пасквильная характеристика внешности, что вписывалось в штамп «безобразный муж прекрасной жены»[32].

Та же Д. Фикельмон не преминула отметить (запись 31 мая 1831 года): «Пушкин приехал из Москвы и привез свою жену… Он очень в нее влюблен, рядом с ней его уродливость еще более поразительна, но когда он говорит, забываешь о том, что ему недостает, чтобы быть красивым…»[33].

Вот как резюмирует свидетельства современников один из составителей сборника мемуаров о поэте: «Из разноголосицы мнений, суждений, оценок, фактов и домыслов для нас вырисовывается облик живого Пушкина. Человек среднего роста со смугловатым оттенком кожи, сильным и легким телом и маленькими аристократическими руками, за которыми тщательно следит. Он весь в движении, и естественность и непринужденность придают ему неуловимое изящество, заменяющее природную красоту. Действительно, в этой подвижности есть что-то обезьянье: привычка грызть яблоко или акробатическая ловкость, с какой он бросается на диван, поджав под себя ноги. <…> Оскорбленный, он становится страшен; лицо искажается, с полуоткрытых губ срываются несвязные слова, ужасные и оскорбительные… Еще час – и он спокоен и холоден»[34]

В 1830 году в «Московском телеграфе» появилась пародия на пушкинское «Собрание насекомых», обвинявшая его автора в подражательстве и подписанная: Обезьянин[35].

В октябре 1830 года Ф. Булгарин напечатал в 12-м томе собрания своих сочинений повесть «Предок и потомок». В повести стольник царя Алексея Михайловича некто Свистушкин проспал в замороженном состоянии двести лет и очнулся в XIX веке.

Проснувшись, он стал искать своих потомков и нашел поэта Никандра Семеновича Свистушкииа, автора сочинений «Воры» и «Жиды» (сравни: «Разбойники» и «Цыганы»). Увидев потомка, предок приходит в ужас: «Какой это потомок мой? Это маленькое зубастое и когтистое животное, не человек, а обезьяна!»[36].

В феврале 1831 года вышел третий номер рукописного журнала «Момус». Журнал этот выпускался кружком студентов Московского университета, членами которого были Давыдов и Сарохтин, поклонники Н.Н. Гончаровой до ее замужества. В номере были помещены два произведения, содержавшие намек на брак Гончаровой с Пушкиным: стихотворение «Элегия» и пьеса «Два разговора об одном предмете». Молодые представлены под прозрачными именами Изразцовой и Фузеина (фузея – старинное название пушки). Приведем отрывок из пьесы:

(Зима. Гулянье на набережной.)

Иксин. Вот и семейство Изразцовых. Фузеин рядом с Надеждой. Правда ли, что он на ней женится?

Фарсин (протяжно). Говорят… (со смехом) Поддели молодца!..

Иксин. Как хочешь думай обо мне, Фарсин, а я по-старому не нахожу ничего сверхъестественного в особе Надежды Петровны.

Фарсин. Признаюсь тебе, я сам то же думаю.

Иксин. Например, что за глаза, что за колорит?

Фарсин. О! что до глаз, так они просто косые; лицо же спорит с цветом светло-оранжевой шляпки ее возлюбленной сестрицы.

Иксин. Ну, а Фузеин-то каков?

Фарсин. Сатир! Обезьяна!

Иксин. Зато любимец Феба[37]…

Заключительные реплики заставляют вспомнить обмен эпиграммами между Пушкиным и поэтом А.Н. Муравьевым, состоявшийся в Москве тремя годами раньше. В ответ на шутливые строчки Пушкина (вызванные тем, что Муравьев нечаянно отбил руку у гипсовой статуи Аполлона):

…Кто же вступился за Пифона?

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан!

Муравьев разразился эпиграммой вполне в духе «светского» фольклора того времени:

Как не злиться Митрофану?

Аполлон обидел нас:

Посадил он обезьяну

В первом месте на Парнас[38]…

Это «зооморфное» (по определению Ю.М. Лотмана) сравнение преследовало Пушкина и на протяжении всех лет его семейной жизни. Если верить воспоминаниям В.А. Соллогуба, Пушкин однажды сказал, «что Дантес носит перстень с изображением обезьяны. Дантес был тогда легитимистом и носил на руке портрет Генриха V. – Посмотрите на эти черты, – воскликнул тотчас Дантес, – похожи ли они на господина Пушкина?»[39]

Иногда сам Пушкин, словно издеваясь над столичным «фольклором», в сердцах «возвращал» свету эту кличку. Вот отрывок из его письма к Е.М. Хитрово от 21 августа 1830 года (из Москвы): «Как же я должен благодарить Вас, сударыня, за любезность, с которой уведомляете меня хоть немного о том, что происходит в Европе! Здесь никто не получает французских газет, а что касается политических суждений, то Английский клуб решил, что князь Дмитрий Голицын был неправ, издав ордонанс о запрещении игры в экарте. И среди этих-то орангутангов я осужден жить в самое интересное время нашего века!» (XIV, 415). Сравним с гневной репликой княжны Полины из романа «Рославлев» по адресу тупой московской знати: «…Что могли понять эти обезьяны просвещения…» (VIII, 151).

Кличка перешла «по наследству» и к пушкинским детям. Московский знакомый поэта, отставной полковник С.Д. Киселев, сообщал в письме жене (из Петербурга, 19 мая 1833 года): «Я зван в семейственный круг, где на днях буду обедать; мне велено поторопиться с избранием дня, ибо барыня обещает на днях же другого орангутанца произвесть на свет»[40]. (Сын Александр, второй ребенок Пушкиных, родился 6 июля 1833 года.)

Прозвище «обезьяна» стоит в данном случае в одном смысловом ряду с понятиями «негр», «арап», «африканец».

Это прозвище не могло не обратить на себя внимания и последующих поколений. В 1918 году поэт Григорий Шенгели опишет экзамен в лицее:

И юноша, волнуясь и летя,

Лицом сверкая обезьяньим,

Державина, беспечно как дитя,

Обидел щедрым подаяньем[41].

Эпитет «африканский» так постоянно сопутствовал Пушкину с детства, что поэт, вглядываясь в свое отражение в зеркале, словно старался тщательно соответствовать сложившемуся стереотипу:

А я повеса вечно праздный,

Потомок негров безобразный… (II, 139) —

это из стихотворения «Юрьеву» (1818-й или 1820 год). Скептическое отношение к своей внешности, род «комплекса неполноценности», с годами усиливалось. «…Могу я сказать вместе с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был» (письмо Н.Н.Пушкиной, 1835 год) (XVI, 51). В другом письме к жене, в последний год жизни (о предложении скульптора Витали): «Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет бессмертию во всей своей мертвой неподвижности» (май 1836 года) (XVI, 116).

9 мая 1828 года, во время поездки в Кронштадт на пароходе, английский художник Доу зарисовал Пушкина (рисунок, к сожалению, не сохранился). Пушкин упрекнул его:

Зачем твой дивный карандаш

Рисует мой арапский профиль?

Хоть ты векам его предашь,

Его освищет Мефистофель… (III, 101)

«Страдая от своей наружности, – отметила Т.Г. Цявловская, исследуя рисунки поэта, – Пушкин говорил о ней – в стихах и в прозе, рисовал себя, оставляя свои автопортреты друзьям. Во всем этом сквозит, может быть, некий вызов, бравада»[42].

Со своей стороны, друзья подтрунивали над Пушкиным. Вот, например, как А.И. Тургенев сообщал П.А. Вяземскому о возможных переменах в судьбе Пушкина: «Граф Воронцов сделан новороссийским и бессарабским генерал-губернатором. Не знаю еще, отойдет ли к нему бес арабский. Кажется, он прикомандирован был к лицу Инзова» (9 мая 1823 года, из Петербурга в Москву. Подлинник по-французски)[43]. «Поэту смуглому поклон» – читаем мы в другом письме (А.И. Тургенев – В.А. Жуковскому, 4 сентября 1831 года)[44].

Друг Пушкина П.В. Нащокин сделал ему в декабре 1831 года новогодний подарок: чернильницу с бронзовым арапчонком[45]: «Посылаю тебе твоего предка с чернильницами…»[46] (XIX, 250).

Пушкин охотно включается в игру. В декабре 1830 года он в письме в Бухарест к Н.С. Алексееву вспоминал о кишиневских красавицах, «о еврейке, которую так долго и так упорно таил ты от меня, своего черного друга».

«Африканский» ореол образа Пушкина отразился в памяти многих мемуаристов – и близко знавших поэта, и едва с ним знакомых. П.А. Вяземский описал Льва Сергеевича Пушкина: «Как брат его, он был несколько смуглый араб, но смахивал на белого негра. Тот и другой были малого роста, в отца. Вообще в движениях, в приемах их было много отцовского. Но африканский отпечаток матери видимым образом отразился на них обоих. Другого сходства с нею они не имели» (написано в 1860-х годах)[47].

«Африканцами» в шутку называли обоих братьев Пушкиных. Вспомним эпиграмму С. Соболевского:

Пушкин Лев Сергеич

Истый патриот:

Тянет ерофеич

В африканский рот…

Аннет Оленина, дочь известного мецената, президента Академии художеств, записала в дневнике о своей встрече на балу у Хитрово со «знаменитым поэтом Пушкиным» (1828 год): «Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие – вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия»[48].

И.И. Лажечников, известный исторический романист, впервые увидел Пушкина в 1819 году в доме графа Остермана-Толстого в Петербурге: «Только что я ступил в комнату, из передней вошли в нее три незнакомых лица. Один был очень молодой человек, худенький, небольшого роста, курчавый, с арабским профилем, во фраке»[49].

«Цветом лица Пушкин отличался от остальных. Объяснялось это тем, что в его жилах текла арапская кровь Ганнибала, которая даже через несколько поколений примешала свою сажу к нашему славянскому молоку», – написал польский доктор Станислав Моравский в своих «Воспоминаниях», опубликованных в «Красной газете» в 1928 году.

А вот цитата из записок Н.И. Греча: «Однажды, кажется, у А.Н.Оленина, Уваров, не любивший Пушкина, гордого и не низкопо-клонного, сказал о нем: “Что он хвалится своим происхождением от негра Аннибала, которого продали в Кронштадте (Петру Великому) за бутылку рома!” Булгарин, услыша это, не преминул воспользоваться случаем и повторил в “Северной Пчеле” этот отзыв. Этим объясняются стихи Пушкина “Моя родословная”».

Другой известный литератор, член «Арзамаса» Ф.Ф. Вигель в своих «Записках» сослался на пушкинскую родословную: «Он по матери происходил от арапа генерала Ганнибала и гибкостью членов, быстротой телодвижений несколько походил на негров и на человекоподобных жителей Африки»[50].

М.В. Юзефович, друг и боевой товарищ Льва Пушкина, в статье, написанной в 1880 году, оспорил общепринятое представление о «смуглом» Пушкине: «Я встретился с ним в 1829 году <…> Как теперь вижу его, живого, простого в обращении, хохотуна, очень подвижного, даже вертлявого, с великолепными большими, чистыми и ясными глазами, в которых, казалось, отражалось все прекрасное в природе, с белыми, блестящими зубами, о которых он очень заботился, как Байрон. Он вовсе не был смугл, ни черноволос, как уверяют некоторые, а был вполне белокож и с вьющимися волосами каштанового цвета. В детстве он был совсем белокур, каким остался брат его Лев. В его облике было что-то родное африканскому типу; но не было того, что оправдывало бы его стих о самом себе: «Потомок негров безобразный». Напротив того, черты лица были у него приятные, и общее выражение очень симпатичное. Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно»[51].

Это последнее замечание, правда, находится в противоречии с широко известной ремаркой самого Пушкина («Себя как в зеркале я вижу, // Но это зеркало мне льстит»). Однако в целом зарисовка Юзефовича по настроению близка к записи М.И. Цветаевой: «Обман зрения всей России, видевшей – от арапской крови, «Арапа Петра Великого» и «Цыган» – Пушкина черным. (Правильный обман). Был рус»[52].

Конечно, многое зависело от того, какими глазами смотрел тот или иной мемуарист на Пушкина. Страстный его поклонник, писатель И.А. Гончаров, будучи еще студентом, видел Пушкина в сентябре 1832 года на лекции в Московском университете и так описал его внешность: «С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста[53], худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека. Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос – выдающимся – это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу голова, с негустыми кудрявыми волосами»[54].

С этим описанием перекликается запись В.П. Горчакова, одного из ближайших приятелей Пушкина по Кишиневу (1822 год): «В числе многих особенно обратил мое внимание вошедший молодой человек небольшого роста, но довольно плечистый и сильный, с быстрым и наблюдательным взором, необыкновенно живой в своих приемах, часто смеющийся в избытке непринужденной веселости и вдруг неожиданно переходящий к думе, возбуждающей участие. Черты лица его были неправильные и некрасивы, но выражение думы до того было увлекательно, что невольно хотелось бы спросить, что с тобою? Какая грусть мрачит твою душу?»[55]

Левушка, боготворивший брата, сказал о его внешности: «Пушкин был собою дурен; ростом он был мал»[56]. Казаки под Оренбургом, среди которых Пушкин возбудил подозрение своими вопросами о Пугачеве, в донесении начальству перечислили такие приметы: «собой невелик, волос черный, кудрявый, лицом смугл»[57].

Молодой литератор И.И. Панаев запомнил свой визит в книжную лавку Смирдина на Невском проспекте (1831 год): «В одно почти время со мною вошли в магазин два человека: один большого роста, с весьма важными и смелыми приемами <…>, другой среднего роста, одетый без всяких претензий, даже небрежно, с курчавыми волосами, с несколько арабским профилем, с толстыми, выдававшимися губами и с необыкновенно живыми и умными глазами. Когда я взглянул на последнего, сердце мое так и замерло… Я узнал в нем Пушкина по известному портрету Кипренского»[58]. (Спутником поэта был его друг С.А. Соболевский.)

В «Литературных и житейских воспоминаниях» И.С. Тургенева упомянуто впечатление, относящееся уже к 1837 году: «Пушкина мне удалось видеть всего один раз, за несколько дней до его смерти, на утреннем концерте в зале Энгельгардта. Он стоял у двери, опираясь на косяк, и, скрестив руки на широкой груди, с недовольным видом посматривал кругом. Помню его смуглое, небольшое лицо, его африканские губы, оскал белых, крупных зубов, висячие бакенбарды, темные желчные глаза под высоким лбом почти без бровей – и кудрявые волосы»[59].

Уже упоминавшийся нами Н.М. Смирнов, муж А.О. Россет, таким запомнил Пушкина в последние годы жизни: «Домашние нужды имели большое влияние на нрав его; с большой грустью вспоминаю, как он, придя к нам, ходил печально по комнате, надув губы и опустив руки в карманы широких панталон, и уныло говорил: «Грустно! Тоска!» Шутка, острое слово оживляли его электрическою искрою: он громко захохочет и обнаружит ряд белых прекрасных зубов, которые с толстыми губами были в нем остатками полуарабского происхождения…»[60].

В 1830-х годах состоялось личное знакомство с Пушкиным украинского историка Д.Н. Бантыш-Каменского. Опубликованная им в Прибавлении ко II части «Словаря знаменитых Россиян» статья «Александр Пушкин» (1847 год) тоже имеет оттенок мемуарного свидетельства: «Александр Сергеевич Пушкин, среднего роста, худощавый, имел в младенчестве белокурые, курчавые волосы, сделавшиеся потом темно-русыми; глаза светло-голубые; улыбку насмешливую и вместе приятную; носил на умном лице отпечаток африканского своего происхождения, которому соответствовали живость и пылкость характера, раздражительного, но доброго, услужливого, чувствительного. Он, в особенности, отличался большими своими бакенбардами и длинными ногтями, которыми щеголял. Любезность, острый ум, необыкновенная память и заманчивый, веселый рассказ делали его украшением, душою общества»[61].

Нижегородская дама Л.П. Никольская видела Пушкина только однажды – на званом обеде у военного губернатора 3 сентября 1833 года: «Я запомнила наружность этого гостя: по виду ему было более тридцати лет. Он носил баки. Немного смуглое лицо его было оригинально, но не красиво: большой открытый лоб, длинный нос, полные губы, – вообще неправильные черты, но что было у него великолепного – это темно-серые с синеватым отливом глаза, большие, ясные! нельзя передать выражения этих глаз: какое-то жгучее, а при том ласкающее, приятное. Я никогда не видела лица более выразительного: умное, доброе, энергичное. Когда он смеялся – блестели его белые зубы. Манеры у него были светские, но слишком подвижные. Он хорошо говорил: ах, сколько было ума и жизни в его неискусственной речи! А какой он веселый, любезный – прелесть! Этот дурняшка мог нравиться»[62].

То строки, написанные доброжелательной рукой. Но недругов, увы, было больше. Вспомним выпад в «Северном Меркурии» (17 ноября 1830 года): «Один известный поэт был не весьма пригож собою… Он имел большие серые глаза; рот, занимавший все пространство от одного уха до другого; толстые отвислые губы, длинный нос, загнутый книзу; и рыжеватые бакенбарды…» и т. п.[63]

В статье «Пушкин в жизни» В.Я. Брюсов подвел итог множеству описаний: «Итак, вот каким мы должны представлять себе Пушкина: невысокий вертлявый человечек, с порывистыми движениями, с нисколько не замечательным лицом, смуглым, некрасивым, на котором поминутно оскаливались большие зубы»[64].

Т.Г. Цявловская в книге «Рисунки Пушкина» (в главе «Автопортреты») сочла нужным специально оговорить – правда, несколько, на наш взгляд, противоречиво – эти «африканские» признаки пушкинской внешности: «Кстати об арапских, негритянских чертах лица Пушкина. Не совсем это так. В жилах русского поэта текла африканская кровь. Он был по матери эфиопского происхождения (абиссинского, как тогда говорили) <…>. Необыкновенно сильная африканская кровь эта, примешанная к русской крови, сказалась как в импульсивно-страстном темпераменте Пушкина, так и во внешности его – тонком вытянутом носе с сильным рельефом ноздрей, в крупных губах, в сверкающем оскале белых зубов, в удлиненной форме глаз, в смуглости кожи и в редкой красоты небольших руках с длинными тонкими пальцами»[65].

Печать «арапского» (или «обезьяньего») «безобразия» лежала и на многих посмертных портретах поэта. Характерным является признание Ильи Репина, работавшего в январе 1917 года над картиной «Пушкин на лицейском акте»: «Испробованы все мои самые смелые приемы, – нет удачи, нет удачи; а между тем, ведь вот кажется так ясно, я вижу этого «неприятного, вертлявого человека», этого «обезьяну», этого возлюбленного поэта <…> Передо мной фотографии со всех его портретов, передо мною две маски с мертвого; я уже умею разобраться, что лучше из всего материала; уже совершенно ясно чувствую характер этого чистокровного араба…»[66]

Автор многих памятников Пушкину в нашей стране и за рубежом скульптор Олег Комов так рассказывал о своей работе над памятником в Мадриде в 1981 году: «Место для нашего Пушкина было выбрано правильно. И сам его облик не оказался для испанцев «экзотическим». Он был им чем-то сродни, может быть, кудрявостью головы, линией губ, некоторыми мавританскими чертами, присущими многим жителям этой страны (вспомним, что Испания на протяжении семи с лишним веков находилась под владычеством мавров)»[67].

Ну, скажет читатель, непригож собой был наш Пушкин, смугл, лицом схож со знаменитым своим предком, что ж с того? Не меньше мы его от этого любим, и остается он великим русским поэтом в сердцах наших и в глазах остального мира. Зачем же столько свидетельств, столько цитат и воспоминаний?! Да затем только, что коснулись мы сокровенного и очень важного момента пушкинской биографии и пушкинского творчества. Ощущение непохожести своей, избранности Пушкин пронес через всю жизнь. «Темная кровь остается отметиной», как сказал Ю.Н. Тынянов. И эту «отметину» чувствовал сам Пушкин, понимали окружающие – друзья и враги.

Более полувека назад один искусствовед верно заметил: «Образ Пушкина не представляет большой проблемы пушкиноведения; однако не следует его считать вопросом из области «гробокопательства» и крохоборства. Необходимо только соблюдать в этом вопросе нужные масштабы. Внешний облик поэта определяет его внешнее поведение <…> Облик поэта определяет и восприятие его творчества…»[68]

Толпа, «светская чернь» не прощала Пушкину его «непохожести» и африканских предков. Он же сам с интересом и гордостью изучал биографию Ганнибалов, видя в этом родстве «перст судьбы».

«Я чувствую, что мы будем друзьями и братьями не только по африканской нашей крови, – писал Пушкин о своем младшем брате Левушке (в письме Дельвигу из Кишинева. 23 марта 1821 года. XIII, № 20).

До нас дошла пушкинская шутка, сказанная в доме Н.В. Всеволожского. Всеволод, его слуга-калмык, «отличавшийся удивительной сметливостью», откликался на пошлые остроты за столом словами «здравия желаю» (с чем связан стих «Желай мне здравствовать, калмык» в послании Пушкина «Горишь ли ты, лампада наша», 1822 год). По свидетельству Я.Н. Толстого, «…Пушкин ни разу не подвергался калмыцкому желанию здравия. Он иногда говорил: «Калмык меня балует, Азия протежирует Африку»[69].

В сборнике «Разговоры Пушкина» (М., 1929) приводятся и другие «африканские» ремарки поэта. «Да у меня вот тут-то пустота, – проговорил Пушкин, ударяя по своему карману, – пустота степей африканских». Или: «Жара стоит африканская, у нас там, в Африке, ходят в таких костюмах», – сказал Пушкин в жаркий полдень на даче. К этим записям, конечно, нельзя относиться как к документальным свидетельствам, но атмосферу мифа они отражают.

Пушкина, как известно, чрезвычайно интересовала судьба модного тогда «властителя дум» – лорда Байрона. «В классах он был из последних учеников, – писал Пушкин в статье («Байрон», 1835 год), – и более отличался в играх. По свидетельству его товарищей, он был резвый, вспыльчивый и злопамятный мальчик, всегда готовый подраться и отплатить старую обиду <…> Первые годы, проведенные лордом Байроном в состоянии бедном, не соответствовавшем его рождению, под надзором пылкой матери, столь же безрассудной в своих ласках, как и в порывах гнева, имели сильное продолжительное влияние на всю его жизнь…» (XI, 276–278). (Б.И. Бурсов в своем исследовании «Судьба Пушкина» подметил: «Байрон стал для Пушкина словно зеркалом, в котором рассматривают самого себя»[70].)

Пушкин напомнил справедливое, по его словам, замечание Мура о том, что «в характере Байрона ярко отразились и достоинства и пороки многих из его предков: с одной стороны – смелая предприимчивость, великодушие, благородство чувств, с другой – необузданные страсти, причуды и дерзкое презрение к общему мнению <…> Многое перенял у своего странного деда в его обычаях…».

И наконец, главное: «Обстоятельство, по-видимому, маловажное имело столь же сильное влияние на его душу. В самую минуту его рождения нога его была повреждена – и Байрон остался хром на всю свою жизнь. Физический сей недостаток оскорблял его самолюбие. Ничто не могло сравниться с его бешенством, когда однажды мистрис Байрон выбранила его хромым мальчишкою. Он, будучи собою красавец, воображал себя уродом и дичился общества людей, мало ему знакомых, опасаясь их насмешливого взгляда. Самый сей недостаток усиливал в нем желание отличиться во всех упражнениях, требующих силы физической и проворства» (XI, 278).

Не Байрона ли тень мелькает в VIII главе «Евгения Онегина»:

Предметом став суждений шумных,

Несносно (согласитесь в том)

Между людей благоразумных

Прослыть притворным чудаком,

Или печальным сумасбродом,

Иль сатаническим уродом. (VI, 126)

Между прочим, это сближение образа Пушкина с образом Байрона было отмечено еще П.А. Вяземским. Весной 1830 года он сообщает в письме к своей жене Вере Федоровне: «…Я начал читать мемуары Байрона, опубликованные Муром. Они составлены из записок его журнальных, переписок, сведений, собранных от разных лиц. Много примечательного, объясняющего своенравие, дикость и разлития (les debordements) Байрона. Постараюсь доставить их тебе. В ином нахожу сходство с Пушкиным: разумеется, и с собою. Хромая нога большую роль играла в жизни его. Это оскорбление природы раздражало его… Что же Пушкин? Все еще женится?»

В письме от 16 мая Вяземский приводит большую выписку из книги Мура о Байроне, касающуюся хромоты поэта, и неожиданно замечает мимоходом: «Я уверен, что Пушкин очень сердится за свой малый рост». И еще одно упоминание – летом того же года: «…Следовательно, у вас есть записки Байрона или о Байроне. Ты пишешь, что и у Пушкина сердце сжимается от сходства…»[71] (Остафьевский архив).

В библиотеке Пушкина сохранилось пять томов мемуаров Байрона, подготовленных Т. Муром и изданных на французском языке в 1830 году. Все тома разрезаны; первый том имеет ряд пометок карандашом. Отмечено описание Байрона-ребенка, его любовь к чтению Библии, его исключительное положение среди товарищей по школе, страдание от физического недостатка и мечты о возможности в будущем смыть пистолетом все оскорбления[72]!

Мало кто из пушкинистов обратил внимание на эту перекличку. Только сравнительно недавно было подмечено: «Если Байрон тяготился хромотой, то Пушкин – тем, что он «потомок негров безобразный». Но, как и в других подобных ситуациях, эту схожую с байроновской коллизию он решает способом, противоположным байроновскому. У Байрона – поиски выхода в принципе поведения, у Пушкина – в творческом преломлении. Байрон делает себя самого прототипом многих своих героев, а свою биографию темой собственного творчества, – в результате противопоставляет своего героя едва ли не всем остальным людям. Пушкин, также художник чрезвычайно субъективный в смысле использования в своих произведениях автобиографического материала, поднимается к вершинам объективного творчества…»[73]

Вернемся, однако, к «арапской» теме. Отношение самого Пушкина к своему «африканскому» происхождению, взгляд «светской черни» на поэта как на экзотического представителя «негритянской расы» важны для нас не сами по себе, а постольку поскольку эта драматичная ситуация повлияла на духовный мир Пушкина. Наше намерение – показать истоки одного из важных мотивов пушкинского творчества, зарождение африканской темы, причину обращения к ней Пушкина. Этот интерес невозможно, очевидно, правильно понять и объяснить без учета сильнейшего психологического момента, связанного с «истоками» поэта, что отразилось в сознании Пушкина и его окружения.

При этом мы далеки от мысли давать какие-то «биологические» объяснения пушкинскому характеру и поведению, поступкам тех или иных его героев. Это старый прием, давно и бесповоротно отечественным пушкиноведением отвергнутый. Критикуя одно из жизнеописаний поэта – книгу петербургского педагога В.Я.Стоюнина «Пушкин» (1880), профессор Д.Д. Благой в статье «Проблемы построения научной биографии Пушкина» писал: «Основным ключом к пониманию личности и жизни Пушкина является для Стоюнина все же биологический – расовый – фактор – «несчастное наследство, доставшееся ему от его прадеда по матери, арабская (siс!) кровь, которая превратила в вулкан пылкий темперамент гениальной натуры». С помощью этой пресловутой «арабской крови», которая, с легкой руки Стоюнина, заняла столь почетное место в последующей биографической литературе о Пушкине, он пытается слить в один сложный образ тех «двух Пушкиных», о полной несхожести которых не уставал твердить Анненков: «Арабская кровь нарушала мир его души, раздвояла его, ставила в противоречия с самим собою. Она составила его судьбу. Подобно трагическому герою он боролся с нею, и, наконец, пал ее жертвою». Это двигание на первый план биологического фактора <…> лишает работу Стоюнина необходимой цельности и единства. Таким же выдвиганием на первый план «биологии» страдает и другая небольшая биография Пушкина, появившаяся вскоре после работы Стоюнина, в 1882 году, и написанная также педагогом, А.А. Венкстерном («А.С. Пушкин. Биографический очерк»): «Характер Пушкина, состоящий весь из крайностей, почти несовместимых, полный противоречий, непонятных с первого взгляда, может быть объяснен только его происхождением, соединившим в одном человеке африканскую кровь Ганнибала с чисто русской душой»[74].

Тридцать три года спустя Д.Д. Благой вновь призвал к сбалансированному подходу к биографическим фактам и свидетельствам. «Формальный и социологический методы, – писал он, – пройденный этап нашего литературоведения, хотя рецидивы того и другого порой дают себя знать. Но в настоящее время существует настороженное отношение к привлечению фактов личной и общественной жизни писателя для объяснения тех или иных явлений его творчества. В этом видят чуть ли не возврат к старому «биографическому методу», впадение в «биографизм». С этим соглашаться нельзя. Биография в широком и правильном понимании этого слова (не только события личной жизни писателя, тесно связанной с современной ему исторической обстановкой, явлениями жизни общественной, но и его мировоззрение, история его духовного развития), с одной стороны, с другой – его творчество представляют собой диалектическое единство[75]. Поэтому биограф, в центре внимания которого – история жизни писателя, не может игнорировать самое главное в ней – его художественные создания. Наоборот, исследователь творческого пути писателя, в центре внимания которого находится именно это главное, отнюдь не должен отказываться как от привлечения, там, где это нужно, биографического материала, так и от возможных объяснений фактами жизни фактов творчества»[76].

Таким образом, самое главное – в правильном понимании взаимосвязи биографии и творчества. Один из первых наших пушкинистов П.И. Бартенев вспоминал: «Князь П.А. Вяземский журил нас, что мы в каждом произведении Пушкина ищем черт автобиографических, тогда как многое писал Пушкин, вовсе забывая о себе лично»[77]. Через много лет в статье «Об автобиографичности Пушкина» В.В. Вересаев тоже призывал к осторожности: «Пользоваться его поэтическими признаниями для биографических целей можно только после тщательной их проверки имеющимися биографическими данными, а никак не в качестве самостоятельного биографического материала»[78].

Стереотип «Пушкин-африканец» прочно укоренился в представлениях о русском поэте, хотя и не укладывался в канонический образ деятеля «великого и всенародно признанного». С поразительной иронией отметил это наш современник Дмитрий Пригов в пародии «Звезда пленительная Русской поэзии». Вот как там описана сцена на балу: «Входит тут Пушкин, высокий, светловолосый, с изящными руками, оглядел все это космополитическое общество и говорит зычным голосом: «Господа, на нас движется Наполеон». Все смущенно посмотрели друг на друга, словно он какую глупость при иностранце сморозил. А племянник Геккерена, маленький, чернявенький, как обезьянка, с лицом не то негра, не то еврея, вдруг ловко подставил великому поэту ножку и ушмыгнул, как зверек, в толпу засмеявшихся великосветских бездельников»[79].

Современный таджикский писатель Тимур Зульфикаров в эссе-притче о Пушкине тоже увидел поэта на светском рауте, в Зимнем дворце. «Царь сказал: Пушкин поэт, когда ты входишь в залу – душно становится в зале. Ветер горячий приносишь ты что ли, поэт? Иль с тобой влетает, впадает твой сахарийский горячечный Ганнибал, прадед иль дед? Твое генеалогическое нерусское древо смутно колышется как пальма в кадке…»[80]

И вновь сошлемся на исследование Б.И. Бурсова: «В словах Пушкина о своей внешности, якобы безобразной, но как раз в силу этого не отдаляющей, а, напротив, приближающей к осуществлению всей своей человеческой природы, заключен тот общий смысл, что всякий человек вправе воплотить себя именно как определенное, единственное в своем роде духовное существо, вопреки всяким неблагоприятным обстоятельствам. Для этого необходим соответствующий темперамент… Но когда у нас пишут о темпераменте Пушкина, то дело чуть ли не сводят к его африканской наследственности. Разумеется, мы не можем сбрасывать со счетов и этого фактора. Однако сама по себе наследственность ничего здесь не объясняет. В данном же случае она имеет значение, поскольку Пушкин и ее сделал темой своей поэзии (курсив мой. – А.Б.). И в своей наследственности Пушкин усматривал элемент, входящий в формулу его гениальности»[81].

Ну вот, подумает читатель, старая песня: «Пушкин-арап, Пушкин-африканец», слыхали! Зачем все это? Верните нам нашего Пушкина! В самом деле, зачем? Неужели, говоря о Пушкине, нельзя обойтись без «путешествия» в далекую Африку?

Оказывается, нельзя. Не только потому, что сам Пушкин придавал своей «африканской» родословной огромное значение. Но и потому, что африканские мотивы вошли в творчество поэта на всех стадиях – от лицейских стихов до зрелой прозы.

Сегодня нет опасности «недооценки» Пушкина. Остались в прошлом вульгарно-социологические подходы к его творчеству. Попытки выяснить значение «африканских» моментов в психологии личности поэта были многократно зашиканы и освистаны[82]. Думается, настало время с использованием всех знаний, накопленных пушкинистикой, спокойно и беспристрастно разобраться в этом вопросе. В чем и поможет нам роман о царском арапе.

«Под небом Африки моей»

Африка троп неторных

и глухо гудящих гонгов…

Я умираю!

Николас Гильен. «Баллада о двух предках»

Исторический роман о царском арапе по многим аспектам относится к большой и сложной теме, которую коротко можно назвать так: Пушкин и Африка. Вопрос об ориенталистских интересах поэта привлекает в последние годы все более пристальное внимание исследователей[83].

Плодотворно разрабатывающий проблему концепции Востока в творчестве Пушкина нижегородский филолог с замечательной пушкинской фамилией – Д.И. Белкин[84] выделяет – достаточно, конечно, условно – девять восточных регионов, которые в разные периоды привлекали внимание поэта: Пушкин и русский Восток; Пушкин в работе над образом африканца Ибрагима Ганнибала; Пушкин и библейский Восток; арабский Восток в стихах Пушкина; тема Турции в творчестве Пушкина; пушкинские строки о Персии; индийские мотивы в творчестве Пушкина; Пушкин и культура Китая; книги о Монголии в библиотеке Пушкина[85]. (В этой классификации исследователь следует за Валерием Брюсовым, указавшим при издании в 1919 году сборника «А.С. Пушкин. Песни и стихотворения разных народов» ориентальные регионы в пушкинском творчестве. В комментариях к этому сборнику В. Брюсов отмечал, что в творчестве Пушкина «можно было обозревать всю историю человечества, весь цикл разноязычных литератур».)

Тема Африки постоянно присутствует в творчестве Пушкина. «Арапов черный рой» возникает уже на страницах «Руслана и Людмилы», негры и арапы фигурируют во многих стихотворных и прозаических произведениях разных лет. В одном из вариантов «Осени» (1833) так описано творческое вдохновение поэта:

И тут ко мне идет незримый рой гостей,

Знакомцы давние, плоды мечты моей,

Стальные рыцари, угрюмые султаны,

Монахи, карлики, арапские цари… (III, 917)

Стремление ассоциировать себя с далекой экзотической родиной предков удивительно емко отразилось в пушкинской формуле Моя Африка.

«Природа Африки моей // Его в день гнева породила» (III, 693) – так записан вариант строфы знаменитого «Анчара». В годы южной ссылки Пушкин думает о своем побеге:

И средь полуденных зыбей

Под небом Африки моей

Вздыхать о сумрачной России. (III, 26)

С легкой руки Пушкина это дерзкое присвоение стран и континентов – «моя Африка» – стало крылатым. Первым отозвался М.Лермонтов («В горах Шотландии моей…»)[86]. Спустя столетие В.Набоков надумал

В горах Америки моей

Вздыхать по северной России[87]…

А в самом начале ХХ века другой русский поэт завоевал право сказать «Моя Африка». Этим поэтом был Николай Гумилев, совершивший три путешествия в глубь Черного континента, в Эфиопию:

Оглушенная ревом и топотом,

Облаченная в пламень и дымы,

О тебе, моя Африка, шепотом

В небесах говорят серафимы[88].

«Моя Африка» – назвал Б. Корнилов свою поэму об африканце Вилане, красном командире, участнике гражданской войны в России.

«Моя Африка» – мог бы сказать знаменитый английский актер и писатель Питер Устинов, один из прадедов которого – эфиоп – «боролся за власть в Аддис-Абебе», а другой – «родился в 1730 году благочестивым саратовским помещиком»[89].

«Моя Африка» – говорил Пушкин, как мы сегодня говорим «Мой Пушкин». Именно так – «Мой Пушкин» – назвали свои книги В. Брюсов и М. Цветаева. Кое-кто иронизировал по сему поводу (нашлись, мол, собственники!). А в этом, наверное, просто очень личное отношение к Пушкину. Просто любовь. И желание отобрать его у того, кто первым произнес «Мой Пушкин» – вспомним слова Николая I после аудиенции в Чудовом дворце Московского Кремля 8 сентября 1826 года: «Ну, теперь не прежний Пушкин, а мой Пушкин!».

«Плен в своем отечестве» (так назвал одну из своих самых проникновенных автобиографических книг мой покойный друг писатель Лев Разгон) стал для Пушкина одной из жизненных трагедий. В советском пушкиноведении эта тема, по понятным причинам, не исследовалась. В опубликованной в Нью-Йорке (а затем и в Москве) книге «Узник России» (1993) Юрий Дружников с горечью констатировал: «Пушкин никогда не был за границей. Ему не дали возможность увидеть Европу, Китай, Африку, Америку, куда он стремился…»

Мечта о побеге в Африку с особой силой пробудилась у поэта в годы южной ссылки, в портовой Одессе.

Несколько раньше в письме к П. Вяземскому Пушкин признавался: «Я жажду краев чужих; авось полуденный воздух оживит – мою душу». Можно спорить, о каких краях мечтает здесь Пушкин, но то, что Африка ярко и зримо нанесена на карту пушкинской фантазии – факт бесспорный. «Байрон говорил, что никогда не возьмется описывать страну, которую не видал бы собственными глазами», – подчеркнул Пушкин (XI, 55).

Воображение поэта устремляется туда, где «темная, знойная ночь объемлет Африканское небо…» (VIII, 422). «Горит ли Африканский день, // Свежеет ли ночная тень…» – сказано в стихах о Клеопатре (отрывок «Мы проводили вечер на даче» – VIII, 420).

Комментируя другие пушкинские строки: «Я вижу берег отдаленный, // Земли полуденной волшебные края», В.Я. Брюсов заметил, что это определение, равно подходящее к Испании, к Индии или к Африке.

Внимание Пушкина к африканской теме – одно из свидетельств его «всемирной отзывчивости» (выражение Ф.М. Достоевского).

Не будем забывать, что в крепостнической России размышления о рабской судьбе африканцев звучали весьма многозначительно. В «Вестнике Европы», например, в 1815 году была опубликована «Песнь негра». Там есть такие строки:

Гром, вестник мщенья, колеблет свод неба:

Бог африканский течет к нам на помощь!

Нет! Мы омоем в крови ненавистной

Стыд свой, мученья и смерть однокровных!

Грозно докажем, что может десница,

Что может сердце Негров свободных[90].

Еще раньше, в периодическом издании «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств» за 1804 год, был помещен очерк «Негр» за подписью В.В. Попугаева. («Перевод с испанского» – так из цензурных соображений замаскировался автор).

Амру, «невольника, отягченного цепями», работорговцы увозят из Африки:

«”Прощай, любезное светило! – вскрикивает он с сердцем, полным уныния, – ты скоро сокроешься, и, может быть, завтра я тебя не увижу. Свирепейший тигра европеец запрет меня в мрачную темницу, из коей я не прежде выду, как пристав к месту моих страданий…

Европеец, славящийся своим просвещением и человеколюбием, сколь ужасное ты чудовище! Ты предпочитаешь себя неграм, чем ты их превосходишь? – никогда негр не отягчал оковами белого! все зло, кое он ему сделал, есть то, что принял неблагодарного и пекся о нем во всех правилах священного гостеприимства! если же когда и применял оружие, устремляясь на его поражение, то не с намерением привести его в неволю, но дабы защитить собственную безопасность, жизнь и имение от жадного его корыстолюбия и вероломства…

…Негр не может принадлежать белому ни по каким правам. Воля не есть продажная, цена золота всего света не в силах оной заплатить, и никакой тиран ею располагать не должен”. В сию минуту солнце скрылося, и несчастный негр умолк, последовав за матросом, долженствовавшим его, как и других, заключить в мрачную темницу корабля»[91].

В 1803 году Андрей Тургенев перевел пьесу А. Коцебу «Негры в неволе», в которой рабы во время работы «поют по простой, трогательной мелодии»:

Мы в горестных слезах

Хлеб рабский омочаем!

К тебе мы, смерть! взываем,

Приди избавить нас[92].

Поэт-радищевец И.П. Пнин в «Опыте о просвещении относительно к России» (1804) сравнивал крепостное право с рабством американских негров: «Горестно, весьма горестно для россиянина, свое отечество любящего, видеть в нем дела, совершающиеся только в отечестве негров…»[93]

Новый этап антирасистских настроений в русской просвещенной среде связан с эпохой декабризма. Взгляды декабристов формировались и под влиянием идей американской революции, взглядов борцов за освобождение негров в США. Накануне восстания на Сенатской площади «Сын Отечества» писал: «Предрассудок, ставящий черное африканское поколение, которое так долго осуждено было на тягостное рабство, гораздо ниже белого, столь повсеместно царствует в Америке, что и просвещенные Соединенные Штаты не могли освободиться от оного»[94].

Об общих истоках рабства американских негров и русских крестьян писал декабрист М.С. Лунин: «Рабство, несовместное с духом времени, поддерживается только невежеством и составляет источник явных противоречий по мере того, как народы успевают на поприще гражданственности. Прискорбный, но полезный пример этой истины представляют Американские Штаты, где рабство утверждено законом. Признав торжественно равенство людей перед законом как основное начало их конституции, они виселицею доказывают противное и приводят оттенки цвета в оправдание злодейств, оскорбляющих человечество»[95].

Пушкин, разделявший многие настроения и взгляды декабристов, безусловно, солидаризировался с их антирасистским пафосом. Он не только знал о бесправном, угнетенном положении африканских народов, «моей братии негров», но еще в 1824 году горячо желал им «освобождения от рабства нестерпимого» (XIII, 99). Между прочим, активисты американского негритянского движения в ХХ веке чутко уловили эту сторону пушкинского творчества. В одной из статей о романе говорилось: «В шести кратких главах Арапа Петра Великого Пушкин с нескрываемой симпатией затронул тему одиночества черного человека в обществе белых»[96].

Эта тема тесно переплеталась в творческом сознании поэта с «памятью рода», с идеей о русском «ганнибальстве», представителем и наследником которого поэт не переставал себя ощущать.

Пушкин всю жизнь собирал сведения о прадеде. Он в 1824 году получил семейные документы у своего двоюродного деда «старого арапа» П.А. Ганнибала в его поместье Сафонтьево, в 60 верстах от Михайловского, а десять лет спустя, работая над «Историей Петра», выписывал из разных источников сведения об Абраме Петровиче. Сохранившаяся в библиотеке поэта шеститомная «История Петра Великого» Вениамина Бергмана (выпущенная в 1833–1834 годах в Петербурге в переводе с немецкого) разрезана на некоторых, важных для Пушкина страницах, в том числе посвященных А.П. Ганнибалу (том шестой).

Примерно к этому же времени (лето 1834 года) относится запись в дневнике Пушкина о вечере у Е.А. Карамзиной: «Она едет в Тайцы, принадлежавшие некогда Ганнибалу, моему прадеду» (XII, 330).

Один из анекдотов в Таblе-talк[97] рисует «обычаи Петра» и относится к эпизоду, связанному с детством Ганнибала и его службой у царя: «Однажды маленький арап, сопровождавший Петра I в его прогулке…» (XII, 157). В черновике было сказано конкретнее: «Арап Ганнибал сопровождал Петра I в одном из его путешествий» (XII, 397). Любопытна другая фраза в пушкинском черновике, дающая представление об отношении Петра к своему маленькому крестнику: «Петр сам помог ему освободиться от глисты и при сем случае объяснил ему ученым образом…» (там же). Этот довольно натуралистический эпизод Пушкин вписывает в тетрадь, но не включает в окончательный текст своих «Застольных бесед» (Table-talk).

Пушкин поделился своей информацией о прадеде с историком Д.Н. Бантыш-Каменским, автором биографической заметки «Ганнибал» в «Словаре достопамятных людей Русской земли» (М., 1836). В конце заметки указаны источники: «Из Анекдотов г. Голикова; Дипломатич. собрания дел между Российским и Китайским государствами; Московских ведомостей; Примечаний к первой главе Онегина, и по словесному преданию, переданному мне родным правнуком А.П. Ганнибала, Александром Сергеевичем Пушкиным».

В России всегда нелегко было найти что-нибудь в архивах. Об этом писал М.Е. Салтыков-Щедрин: «Так как архивные дела, по обыкновению, оказались сгоревшими (а может быть и умышленно уничтоженными), то пришлось удовольствоваться изустными рассказами и преданиями».

«Арапов черный рой»

В чалме пунцовой, щегольски одет,

Стоял арап, его служитель верный

М.Ю. Лермонтов. «Сашка»

Высокое положение «царского арапа» при дворе, успешная карьера военного инженера объясняются не только личными качествами Ганнибала, его умом и трудолюбием, но и политикой Петра, широко распахнувшего границы Российского государства для «полезных» людей разной породы и племени. Политикой, вошедшей в историю под формулой Пушкина: «все флаги в гости». Именно этот своеобразный петровский «интернационализм», очевидно, имел в виду Достоевский в своей знаменитой пушкинской речи 1880 года: «Мы не враждебно (как казалось, должно бы было случиться), а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий…»[98]

Пушкин признавался, что его всегда волновала «смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний». Изучая документы петровского времени, он вряд ли мог не обратить внимания на известный официальный портрет Петра Великого работы А. Шхонебека. Царь изображен на нем в голландском кафтане, в чулках и башмаках, в большой круглой шляпе с перьями и загнутыми полями, из-под шляпы падают на плечи длинные локоны парика. В правой руке Петр держит скипетр. Картину дополняет фигура стоящего позади мальчика-арапа.

Портрет этот, сделанный еще до прибытия Ганнибала в Россию (Шхонебек умер в 1704 году), не просто показывает одну из петровских причуд: картина зафиксировала сам факт русского «арапства» на рубеже XVII–XVIII веков.

Обычай пользоваться «арапами», неграми в качестве рабов и слуг ведет свою историю с глубокой древности. В XVIII веке в Германии, пожалуй, не было ни одного короля или владетельного герцога, который бы не имел «арапов» в своей свите. В Россию эта мода стала проникать еще в конце XVII века (есть сведения, в частности, что арап был среди челяди боярина А.С. Матвеева). При дворе Петра и Екатерины было уже более десятка «декоративных» черных слуг[99]. Так, например, при праздновании Ништадтского мира в Петербурге 10 сентября 1721 года императрица появилась на маскараде на Троицкой площади, окруженная восемью арапами в индийских костюмах.

Интересно, что институт «придворных арапов» сохранился в России до последнего дня царствования дома Романовых. В дневнике французского посла в Петрограде Мориса Жоржа Палеолога имеется следующая запись, датируемая 13 марта 1917 года: «…У Летнего сада я встречаю одного из эфиопов, которые караулили у двери императора, и который столько раз вводил меня в кабинет к императору. Милый негр тоже надел цивильное платье, и вид у него жалкий. Мы проходим вместе шагов двадцать; у него слезы на глазах. Я говорю ему несколько слов утешения и пожимаю ему руку. В то время как он удаляется, я следую за ним отчаянным взглядом. В этом падении целой политической и социальной системы он представляет для меня былую царскую пышность, живописный и великолепный церемониал, установленный некогда Елизаветой и Екатериной Великой, все обаяние, которое вызывали эти слова, отныне ничего не означающие: «русский Двор»…

Со второй половины XVIII века восточная, в том числе «арапская», тема прочно вошла в литературный и культурный быт обеих русских столиц. Африканская экзотика становилась модой, распространенным орнаментом во многих произведениях изобразительного и декоративно-прикладного искусства того времени, как привозимых из-за рубежа, так и принадлежавших кисти и резцу отечественных художников и скульпторов. Они украшали «арапский» зал Эрмитажа, гостиные и кабинеты многих дворцов Петербурга и Москвы. Вспомним, например, выставленный в Третьяковской галерее известный конный портрет императрицы Елизаветы Петровны с арапчонком работы Г.-Х. Гроота (1743). Примерно к тому же времени относится серия чрезвычайно выразительных фигур «Негры», изготовленных на императорском фарфоровом заводе в Петербурге (ныне хранятся в Русском музее). Назовем также портрет Екатерины I с арапчонком работы Ивана Адольского, скульптуру Б.К. Растрелли «Анна Иоанновна с арапчонком». В этом же ряду стоит и миниатюра на золотой табакерке: женщина в легкой одежде, повергающая темного воина-галла. (Эта табакерка была подарена Петром Первым А.П. Ганнибалу и хранилась в семье его потомков до 1918 года[100].)

Традиции эти были живы в пушкинское время в среде русского дворянства. «От скуки я взяла с собой арапку-девку да собачку», – говорит старая московская барыня Хлестова в грибоедовской комедии «Горе от ума». Она же дает портрет своей черной невольницы:

Ну, Софьюшка, мой друг,

Какая у меня арапка для услуг:

Курчавая! горбом лопатки!

Сердитая! все кошачьи ухватки!

Да как черна! Да как страшна!

Ведь создал же Господь такое племя!

Чорт сущий[101]…

Между прочим, арапка-девка попала в Россию из Африки тем же «маршрутом», что и маленький арап Ибрагим. Об этом свидетельствуют слова Хлестовой:

Представь: их как зверей выводят напоказ…

Я слышала, там… город есть турецкий…

А знаешь ли, кто мне припас? —

Антон Антоныч Загорецкий.

Попутно выясняется, что Загорецкий «двоих арáпченков на ярмонке достал».

Рассказывая о Москве своего детства (в «Путешествии из Москвы в Петербург», 1833–1835 гг.), Пушкин вспоминает богатого чудака, который «на запятки четырехместных саней поставит человек пять арапов, егерей и скороходов и цугом тащится по летней мостовой» (XI, 246).

Однажды в письме к П.А. Вяземскому Пушкин дал настоящую словарную справку, уточняющую различие в употреблении слов «араб» и «арап»: «Араб (женского р. не имеет), житель или уроженец Аравии, аравитянин. Караван был разграблен степными арабами. Арап, женск. арапка, так обыкновенно называют негров и мулатов. Дворцовые арапы, негры, служащие во дворце. Он выезжает с тремя нарядными арапами…» (XVI, 208).

Сам же Пушкин в своем творчестве очень точно различал применение этих понятий, употребляя слова арап (всего 52 раза) и негр (15 раз) как синонимы, соответствующие слову африканец[102].

Начиная «Записки П.В. Нащокина» (1830 год), Пушкин приводит детские воспоминания своего друга: «На дворе собирается огромный обоз – крыльцо усеяно народом – гусарами, егерями, ливрейными лакеями, карликами, арапами, отставными майорами в старинных мундирах и проч.» (XI, 189)[103]. И далее: «Вслед тянулись кареты <…> За ними ехала длинная решетчатая фура с дураками, арапами, карлами, всего 13 человек» (XI 190) Еще подробность: «В числе приближенных к отцу моему два лица достойны особого внимания: дурак Иван Степаныч и арапка Мария» (ХI, 191).

Занося в Таble-talk свои разговоры с Н.К. Загряжской, Пушкин записывает и ее рассказ об арапе Нарциссе при дворе Петра III (ХII, 177).

А вот извещение об отъезде из столицы в «Санкт-Петербургских ведомостях», типичное для начала XIX века: «Действительная камергерша Ольга Александровна Жеребцова с дочерью ее Елизаветой Александровной и племянницей девицей Катериной Ивановной; при них польской нации девица Роза Немчевичева, немецкой нации скороход Фердинанд Ранфельд, арап Иван Кочанин и крепостной человек Никифор Яковлев»[104]. Арап, хоть и тоже невольник, но в табели о рангах стоит выше крепостного…

Орест Кипренский, автор прославленного пушкинского портрета, следует моде: пишет петербургских красавиц сестер М.А. Потоцкую и С.А. Шувалову (середина 1830-х годов), а рядом экзотики ради, помещает и третью деву – «эфиопянку»[105]. Карл Брюллов, создавая портрет своей возлюбленной графини Юлии Самойловой, тоже изображает ее вместе с воспитанницей и арапчонком.

Европейская литература к концу первой четверти XIX столетия уже накопила богатый опыт «арапских» вкраплений в канву повествования (В. Скотт помещал ради эффекта в свите своего героя негров. Он даже дал особое примечание к «Айвенго»: «Я потому сделал рабов черными, что хотел представить противоположность более разительную»[106]). Непревзойденным образцом яркости и психологической достоверности оставались «арапские» драматические герои Шекспира – о них речь пойдет отдельно. Запоминающиеся образы людей Востока встают со страниц «Персидских писем» Монтескье[107].

Европейский опыт изображения Востока осваивала и русская литература[108]. В духе традиций европейской «ориентальной повести» изобразил И.И. Лажечников дворцовых арапов в романе «Ледяной дом»: «Из-за высокой спинки кресел видна черная, лоснящаяся голова, обвитая белоснежною чалмою, как будто для того, чтобы придать еще более достоинства ее редкой черноте. Можно бы почесть ее за голову куклы, так она неподвижна, если бы в физиономии араба не выливалась душа возвышенно-добрая и глаза не блестели то негодованием, то жалостью при виде страданий или неволи ближнего». Это описание Николая, слуги графа Волынского. В другом месте приоткрывается тайна его происхождения: «Черный невольник, сын жарких и свободных степей Африки, может быть царь в душе своей». И наконец, следует портрет «арабки, привезенной вместе с ним в Россию»: «Молодая пригожая негритянка, с коралловым ожерельем вокруг черной шеи в белой шерстяной одежде…»[109]

Этим образам близок герой неоконченной лермонтовской поэмы «Сашка» (1835–1836 гг.):

<…> У дверей с недвижностью примерной,

В чалме пунцовой, щегольски одет,

Стоял арап, его служитель верный.

Покрыт, как лаком, был чугунный цвет

Его лица, и ряд зубов перловых,

И блеск очей открытых, но суровых,

Когда смеялся он иль говорил,

Невольный страх на душу наводил[110]…

Оказывается, у арапа есть родина, и он часто вспоминает «о дальней Африке своей»:

…Однако были дни давным-давно,

Когда и он на берегу Гвинеи

Имел родной шалаш, жену, пшено

И ожерелье красное на шее,

И мало ли?.. О, там он был звено

В цепи семей счастливых…

<. . . >

Но родина и вольность, будто сон

В тумане дальнем скрылись безвозвратно…

В цепях железных пробудился он.

Для дикаря все стало непонятно —

Блестящих городов и шум и звон[111]…

Арапы – популярные персонажи многих театральных представлений в ХVIII–ХIХ веках. Например, в Опочке Псковской губернии в 1820-х годах в общественном сарае близ магистрата был открыт театр, в котором среди прочих давалась «тальянская» опера с длинным названием «Действия королевы Дидоны, князя Енея – любовника Дидонья и Жоржа Дидор – короля арапского»[112].

Известны лицейские стихи Пушкина, обращенные к актрисе крепостного театра В.В. Толстого, выступавшего в Царском Селе:

…Наталья!

Выслушай еще меня:

Не владетель я Сераля,

Не арап[113], не турок я. (I, 7)

Вот как комментирует эти строки театровед: «Негры и мавры часто появлялись на сцене в трагедиях («Зулима» Вольтера), драмах («Негры-невольники» А. Коцебу; пьеса эта неоднократно переводилась на русский язык и ставилась на сцене), операх («Оберон» Враницкого, «Волшебная флейта» Моцарта). В черной маске, обшитой шерстью, выступал Арлекин. Негр Осмин, невольник в опере В. Пашкевича (текст Матинского) «Тунисский паша», поясняет: «В Италии и Франции в обыкновение, чтоб черный человек, которого называют там Арлекином, представлял слугу и делал разные обманы, приняв на себя разные виды. Иногда делается он господином, иногда морским разбойником»[114]. В уникальном музее Центрального театра кукол имени С.В. Образцова выставлена выразительная кукла арапа – героя театра марионеток XVIII века. Это весьма популярный персонаж. Вспомним перечисление участников труппы кукольного театра в умной и познавательной сказке А.Н. Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино»: «Все куклы – и Арлекин, и девочки в черных масках, и колдуны в остроконечных шапках со звездами, и горбуны с носами, как огурец, и арапы, и собачки, – все, все, все куклы удрали от Карабаса-Барабаса». Традиции народного кукольного театра, ярмарочного балагана, с непременным участием арапов-злодеев или разбойников, безмолвных рабов или восточных царей, перешли и в XX век. Вот, например, главные действующие лица знаменитого балета И. Стравинского «Петрушка», поставленного в Париже в 1911 году, – фокусник и его куклы: балерина, арап и Петрушка. Авторы либретто (И. Стравинский и А. Бенуа) уточняют: «Действие происходит в Петербурге на масленичном гулянье в 30–40-х годах прошлого века»[115].

Не случайно М.А. Булгаков, тонкий знаток театральных эффектов, в своей посвященной Пушкину пьесе «Последние дни» выводит на сцену фигуру арапа:

«Николай I и Натали, затем Николай I и Жуковский – на балу у Воронцовых. Где-то там, в продолжении уже невидимого нам зала, невидимый нам Пушкин (Николай I: «Я плохо вижу… кто этот черный стоит у колонны?» – Жуковский всматривается. Подавлен). Между тем безмолвный свидетель объяснений царя с Натали, а потом с Жуковским – обе сцены красноречиво характеризуют как семейную ситуацию, так и общественное положение поэта – «у колоннады, неподвижен, негр в тюрбане»[116].

Эта зловещая фигура привлекла внимание исследователей: «Негр местонахождением, позой, «цветом», наконец, зеркально отражает неприсутствующего Пушкина – тоже у колонны, тоже «стоит», тоже черен. Негр – проекция расовой принадлежности поэта. Может быть, речь идет о чем-то еще более значительном. Можно спорить о смысловом объеме отражения – важно, что назначение «негра» в пьесе не исчерпывается его прямыми служебными функциями»[117].

Разговор об арапах помогает уяснить литературную и общественную ситуацию, в которой Пушкин приступил к своему историческому роману. Разбивая сложившиеся стереотипы условно-романтической традиции своего времени, Пушкин впервые в русской литературе сделал африканца главным героем художественного произведения.

Это был вызов. Да, «купленный арап», да «черен и не нашей породы». Но, взращенный Петром, он оправдал его надежды, учился в заморских странах точным наукам, вернулся по зову долга на свою вторую родину, «отличался умом точным и наблюдательным». Царю наперсник, а не раб!

Обратим внимание на одну деталь: в первом пушкинском историческом романе герой – негр, арап, африканец – выступает «на равных» с другими персонажами петровского окружения (так же как и парижского света). Новизна этого образа в том, что традиционно понятие «негр» было синонимично понятию «невольник». Даже белых рабов (крепостных) именовали неграми (как в стихотворении Вяземского, 1820 года:

Пусть белых негров прекратится

Продажа на святой Руси[118].

Психология творчества – тонкая материя, очень трудно понять и выявить скрытые пружины движения писательской мысли. Мы достоверно знаем только ее результат – постоянное присутствие «арапской» темы в пушкинском художественном мире. Пушкин, автор не только своих произведений, но и своей жизни, по замечательному определению Ю.М. Лотмана, как бы «экстраполировал» образ бывшего арапа-«аманата» на собственную судьбу. Так потомок черного невольника стал «невольником чести», чья биография оборвалась на Черной речке.

В течение всей жизни отношение к этой теме определяло многие творческие импульсы и поиски Пушкина, круг его чтения, знакомств, эстетических интересов.

«Все волновало нежный ум»

Нам приятно видеть поэта во всех состояниях, изменениях его живой и творческой души: и в печали, и в радости, и в парениях восторга, и в отдохновении чувств… (XII, 93)

А.С. Пушкин. «Путешествие В.Л.П.»

Если сначала, в детстве и юности поэта, появляется только смутное осознание своей «непохожести», то постепенно чувство это сменяется острым любопытством, желанием как можно больше узнать о своих предках и об их далекой родине. Этот интерес многогранен: он объясняется и принадлежностью А.П. Ганнибала к славной Петровской эпохе, его близостью к великому преобразователю России, чья личность и деяния притягивали так властно внимание Пушкина – художника и историка, и увиденным в судьбе Ганнибала сходством с отдельными фактами и явлениями собственной жизни.

Вместе с постижением этих своих дальних корней начинается развитие африканской темы в творчестве Пушкина.

В детстве его представление об Африке было самым общим, расплывчатым, как у большинства дворянских детей начала XIX века. Сергей Львович Пушкин 1 марта 1811 года написал прошение о приеме сына Александра в Царскосельский лицей, указав, что тот «получил воспитание в доме родителя, где приобрел первые сведения в грамматических познаниях российского и французского языков, арифметике, географии, истории и рисовании».

Прошение удовлетворено, и вот уже юный Саша Пушкин в сопровождении дяди Василия Львовича едет из Москвы в Петербург и далее – в Царское Село, в «город Лицей на 59-м градусе широты», как шутили потом лицеисты.

В лицее 12 августа 1811 года, на вступительном экзамене, том самом, известном нам по мемуарам И.И. Пущина, выяснилось, среди прочего, что отрок А. Пушкин «в начальных основаниях географии – имеет сведения».

Итак, в условиях домашнего воспитания, когда «учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», были почерпнуты только самые первые сведения о многих науках, в том числе географии. Учили гувернеры, учили книги из богатой отцовской библиотеки.

Всероссийский музей А.С. Пушкина приобрел у потомков семьи Шереметевых игральные игры, состоящие из фрагментов гравированных географических карт, которые предназначались для обучения географии «недорослей» в дворянских семьях XVIII–XIX вв. Такие игры-карты могли быть и в семье Пушкиных или их московских знакомых[119]. В ходу были и географические самоучители, и книги для детей. «Способ научиться самим собою географии. Издал И.Н., Москва, 1798, с 37 картами». Издатель извещает: «Книга сия выдается для малолетних детей».

В дворянских семьях пользовалась популярностью изданная в 1807 году География Е.Ф. Зябловского (Гоголь взял эпиграф из этой географии для «Миргорода»).

В Царскосельском лицее географию учили уже по настоящим картам, атласам и глобусам (они были почти все заграничного происхождения. Первые глобусы, изготовленные в России для учебных целей, преподнесены Московскому университету в 1823 году их автором географом Ф. Пристлеем с такой надписью: «Сии Глобусы, сделанные в первый раз в Москве, при книге, служащей руководством к употреблению их[120], честь имею поднести первому Российскому Университету в знак глубочайшего уважения к сему святилищу Наук. Ф. Пристлей». Глобусы эти и сейчас можно увидеть на выставке редких книг в бывшем актовом зале МГУ. Попадавшие в Россию из-за границы учебные пособия по географии, в частности глобусы, отражали уровень географических знаний того времени. (В музее обсерватории Тартуского (бывшего Дерптского) университета выставлен земной глобус диаметром 54 см, изготовленный в Лондоне в 1800 году фирмой «Кари». На нем, между прочим, подробная карта Эфиопии!)

По каким же учебникам лицеисты изучали географию? Перед самым открытием лицея были переведены на русский язык с немецкого две книги одного автора: А.X. Гаспари «Новое всеобщее землеописание для употребления в училищах», СПб., 1809, с картами и А.X. Гаспари «Новейшее и подробное землеописание Европы, Азии, Африки, Америки и Южной Индии в нынешнем каждого государства состоянии», с геогр. картами всех частей света, СПб., тип. И. Глазунова, 1810. Незадолго до этого третьим изданием была опубликована «Новейшая всеобщая география, или Описание всех частей света Европы, Азии, Африки, Америки и Южной Индии; с историей народов и всех государств от начала оных до наших времен», в 3-х частях, СПб., 1809.

Были в лицейской библиотеке и уже несколько устаревшие «Новейшая всеобщая география, содержащая в себе пространное сведение о четырех частях света, с присовокуплением обозрения Российской Империи», СПб., 1793, «Всеобщее землеописание, изданное для народных училищ Российской Империи» (2-е тиснение), авторы – И.Ф. Гакман и Ф.И. Янкович де Мириево, СПб., тип. Комис. об учреждении училищ Ф. Брункова, 1789 и прочие учебники. Среди них – География В. Кряжева (издание 1816 г., а не первое, 1806 г.), вероятно, лучший учебник первой трети XIX столетия. Часть III, объемом в 200 страниц, посвящена Африке. Директор лицея В.Ф. Малиновский наряду с другими русскими и иностранными изданиями выписывал журнал «Вестник Европы», уделявший значительное место на своих страницах восточным материалам: описаниям путешествий, переводам образцов поэзии Востока и т. д.

География не входила в число «профилирующих», как бы мы сейчас сказали, предметов обучения в лицее. Мемуары лицеистов не сохранили фамилии учителей географии, за одним исключением: в младших классах в 1816–1817 годах географию (и историю) преподавал молодой И.П. Шульгин, впоследствии – профессор и ректор Петербургского университета…

Интерес к древнему Востоку пробуждал у лицеистов профессор истории И.К. Кайданов. В его лекциях большое внимание уделялось Египту, Аравии, истории магометанской религии.

Наступила весна 1817-го. Годы учения – позади, прошли экзамены (в том числе и по географии: 21 мая – иностранная география и статистика, 26 мая – в день рождения Пушкина – восемнадцатилетие! – отечественная география и статистика), и вот уже Александру Пушкину вручено свидетельство выпускника: «В течение шестилетнего курса обучался в сем заведении и оказал успехи: в Законе Божьем и священной истории, в логике и нравственной философии, в праве естественном, частичном и публичном, в российском гражданском и уголовном праве хорошие; в латинской словесности, в государственной экономии и финансах весьма хорошие; в российской и французской словесности, а также в фехтовании превосходные. Сверх того, занимался историей, географией, статистикой, математикой и немецким языком».

В первый петербургский период друзья по «арзамасскому братству» корят его за малые знания. «Не худо бы, – пишет Константин Батюшков, – его запереть в Геттинген и кормить три года молочным супом и логикой». Однако до университета в Германии дело не дошло – его заменила ссылка: сначала на Юг, потом в Псковскую губернию.

Сознание того, что многому следует еще подучиться, не оставляет его. В Кишиневе вышел казус: не сумел показать на карте какое-то известное географическое место, а вызванный тут же крепостной денщик одного из офицеров – сумел!

Пушкин сознает изъяны своего образования и продолжает учиться – всю жизнь он совершенствует знания в самых различных областях и, стремясь «в просвещении стать с веком наравне», становится постепенно одним из энциклопедически образованных людей своего времени.

Итак, за книги! Кропотливая, ежедневная работа ума в ссылках не прекращалась. В Михайловском Пушкин жаловался друзьям, что не имеет средств учиться, «пока пора», – но, тем не менее, он нашел эти средства. М.В. Юзефович, встретивший Пушкина на Кавказе в 1829 году, заметил, что Пушкин воспользовался ссылкой для пополнения своего образования.

«Жажда размышлений», о которой Пушкин писал в известном послании к Чаадаеву из кишиневской ссылки, крепла из года в год, превращаясь в неутолимую духовную потребность.

В «программе самосовершенствования» важное место Пушкин отводит познанию Востока, мир которого с детских лет пленил его воображение. Источники сведений Пушкина об этом загадочном мире и, в частности, обо всем, что так или иначе связано с Африкой, были самые разнообразные. Прежде всего – книги и журналы, русские и иностранные.

Впрочем, для многих поэтов, не только для Пушкина, интерес к Востоку окрашен сугубо личными тонами. В России это относится к Василию Жуковскому, «сыну прекрасной турчанки», а в Европе – к Шарлю Бодлеру. Главное увлечение всей жизни французского поэта мулатка Жанна стала для него воплощением изощренной восточной красоты.

Безусловно, обращение Пушкина к восточной теме отражало и возросшее в конце XVIII – начале XIX века внимание европейской культуры, в том числе русской, к Востоку[121]. Кроме того, специальный интерес русского общества к странам Востока вызывался частыми войнами с пограничными мусульманскими государствами, а также дипломатической активностью Российской империи в Восточном Средиземноморье[122]. Особенно вырос объем западноевропейской (и переводной русской) литературы на восточную тему после египетской экспедиции Наполеона Бонапарта.

Появляются и путевые записки первых русских путешественников, побывавших в странах Африки и Ближнего Востока. Еще с 1786 году опубликовал свой отчет о плаваниях в Тунис и Алжир бригадир флота М.Г. Коковцев. В его книге явственно прозвучали ноты уважения к народам, населяющим Северную Африку, к их обычаям и достоинствам. «Несправедливо было бы, – писал Коковцев, – осуждать целый народ потому только, что в нем, носят на голове чалмы, но должно рассматривать его законы, обычаи, воспитание, климат, их правление и по тому делать общее заключение»[123].

Большим успехом пользовалась и книга капитана В.М. Головина о его плавании на шлюпе «Диана» из Кронштадта через южную оконечность Африки на Камчатку в 1807–1809 годах.

В. Кюхельбекер, например, писал в журнале «Невский зритель» в феврале 1820 года: «Когда мы услышали, что в «Сыне отечества» будут появляться время от времени описания пера г. Головина, мы обрадовались и приготовились читать статьи занимательные без всяких пустых украшений, восторгов и восклицаний – мы не ошиблись».

В 1818 году в Петербурге открывается Азиатский музей, ставший центром отечественной ориенталистики. Ширится преподавание и изучение восточных языков, и вот уже Пушкин, описывая в «Послании к Дельвигу» жилище рижского студента, упоминает

Творенья Фихте и Платона

Да два восточных лексикона… (III, 69)

Пушкин внимательно следит за публикациями по Востоку, он мог просматривать книги и журналы на эту тему в Петербургской публичной библиотеке, в книжных собраниях Москвы, Одессы[124], Три-горского…

Осведомленность поэта в международных делах вообще поражала современников. Адаму Мицкевичу при встречах и беседах с Пушкиным казалось, что тот прибыл с прений в европейских парламентах. А.О. Смирнова-Россет в шутку назвала поэта «министром иностранных дел на русском Парнасе».

Конечно, восточные интересы Пушкина отразились и на составе его личной библиотеки (в описании Б.Л. Модзалевского в частности, упоминается четырехтомная «Всеобщая география» Мальте–Бруна, изданная в Брюсселе в 1829–1830 годах и разрезанная на страницах, посвященных Африке и Абиссинии).

П.А. Плетнев, один из ближайших друзей Пушкина, писал: «Едва ли кто из наших литераторов успел собрать такую библиотеку, как он. Не выходило издания почему-либо любопытного, которого бы он не приобретал. Издерживая последние деньги на книги, он сравнивал себя со стекольщиком, которого ремесло заставляет покупать алмазы, хотя на их покупку и богач не всякий решится»[125].

Другим важным источником ориентальных знаний Пушкина в разное время, на протяжении многих лет являлись его знакомые востоковеды, путешественники – все, кто мог сообщить ему те или иные сведения о «полуденной земле». Кто же были эти собеседники поэта?

Первым среди них назовем Осипа Ивановича Сенковского (1800–1858) – крупнейшего востоковеда, арабиста и тюрколога, профессора Петербургского университета, литератора и путешественника. «Лекции его не ограничивались языком и литературой, а были живою энциклопедиею науки о Востоке», – вспоминал ученик Сенковского П. Савельев. «Я не Сенковский, чтобы знать все в мире языки!» – восклицал А. Бестужев-Марлинский.

Сенковский, писавший под псевдонимом Барон Брамбеус, известен и своей издательской деятельностью – с 1834 года он редактировал журнал «Библиотека для чтения». (В 1836 году, например, в т. XV «Библиотеки для чтения» можно найти сообщение об англоашантийской войне рядом с объявлением об ожидающемся выходе в свет первого выпуска пушкинского «Современника».) Отношение Пушкина к литературной работе Сенковского было сложным, но поэт неизменно ценил его эрудицию в вопросах востоковедения. «Многие из его статей <…> достойны были занять место в лучших из европейских журналов. В показаниях его касательно Востока мы должны верить ему, как люди непосвященные…» (XII, 96), – скажет Пушкин в том же 1836 году в «Письме к издателю». Интерес Пушкина к восточным познаниям Сенковского был постоянным. Внимательно следил он за публикациями о путешествии Сенковского в Египет и Нубию (1820 год) – это была одна из первых русских экспедиций в государство Мухаммеда Али, правителя Египта, присоединившего к своим владениям бóльшую часть Аравии и Судана, Киренаику, Палестину, Сирию, Ливан, приморские провинции Эфиопии и Сомали. В июне 1836 года Пушкин размещает на листе голубой бумаги арабские буквы с объяснением их произношения. Есть основания полагать, что они записаны со слов Сенковского (предположение Л.И. Жеркова).

Вениамин Каверин в книге «Барон Брамбеус» писал: «С помощью «Библиотеки для чтения» Сенковский ввел в интеллектуальный обиход русского общества научные вопросы, которые были достоянием крайне узкого круга специалистов, и сделал это широко, талантливо, умело… Его оригинальная художественная проза была основана на глубоком изучении этнографии Востока». Приведем также мнение выдающегося арабиста и эфиописта академика И.Ю. Крачковского, который, оценивая наследие Сенковского, отметил: «Основной результат его деятельности сказался, главным образом, в усилении «ориентализма» в русской литературе».

Через десять лет после Сенковского в Египте побывал другой знакомый Пушкина – поэт, писатель и путешественник Андрей Николаевич Муравьев (1806–1874), будущий член Российской академии. Его первые впечатления о Востоке связаны с поездкой в Крым в 1825 году, где он встретился и подружился с А.С. Грибоедовым. Зимой 1826/27 года Муравьев в Москве у Е.А. Баратынского знакомится с Пушкиным, Дельвигом, Вяземским. В салоне З.А. Волконской Муравьев читал свои крымские стихи Пушкину, и поэт похвалил «некоторые строфы из… описания Бахчисарая». К 1827 году относится одобрительный отзыв о поэтических опытах Муравьева (в оставшейся неопубликованной рецензии на альманах «Северная лира»). В 1830 году Муравьев посещает государство Мухаммеда Али и в том же году составляет свое двухтомное «Путешествие ко святым местам…» – один из лучших, по мнению специалистов, образцов географической литературы первой трети XIX века. По словам самого Муравьева, Пушкин написал по поводу его «Путешествия» стихи, до нас, к сожалению, не дошедшие, «он никак не мог их найти в хаосе своих бумаг»[126], а Лермонтов создал в доме Муравьева свой шедевр – «Ветку Палестины». В 1832 году Пушкин предполагал писать рецензию на книгу Муравьева «Путешествие ко святым местам». Как показывает сохранившийся черновик рецензии, Пушкин намеревался раскрыть в ней перед соотечественниками необходимость основательных знаний о народах, населяющих арабский Восток. После возвращения Муравьева в Петербург они снова встретились – на сей раз в архиве Министерства иностранных дел, где Пушкин собирал материалы для истории Петра. Встреча была дружеской, и отношения поддерживались до самой гибели поэта.

Еще одна книга с описанием восточных – хотя и не заграничных – путешествий, привлекшая внимание Пушкина, принадлежала перу Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола (1768–1851) дипломата и литератора, тоже члена Российской академии. Речь идет о книге «Путешествие по Тавриде» (СПб., 1823). В письме к Дельвигу (декабрь 1824) Пушкин сожалел, что не встретился с Муравьевым-Апостолом в Крыму (тот был в Гурзуфе месяцем позже Пушкина). Выписка из «Путешествия по Тавриде» была приложена к изданию «Бахчисарайского фонтана» в 1824 г.

Следующим после А.Н. Муравьева русским путешественником, побывавшим в Египте, стал московский знакомый Пушкина отставной подполковник, литератор, содержатель типографии Николай Сергеевич Всеволожский (1772–1857). Пушкин встречался с ним на вечерах в доме историка М.П. Погодина. Всеволожский предпринял свое путешествие в 1836–1837 годах.

В числе друзей Пушкина был и замечательный русский ученый-путешественник Авраам Сергеевич Норов (1795–1869). Участник Бородинского сражения (в котором он потерял ногу), писатель и переводчик, член Российской академии и Академии наук, впоследствии – министр народного просвещения и член Государственного совета, Норов в 1828 году опубликовал книгу «Путешествия по Сицилии в 1822 г.». Он рассказал о далеком южном острове со своеобразной, «почти африканской» природой, познакомил читателей с историей и населением Сицилии. Это была первая поистине экзотическая страна, увиденная и исследованная Норовым[127]. В 1834–1836 годах он посетил Египет, Нубию, Палестину, Сирию и Малую Азию – совершил, по его словам, «паломничество по святым местам Африки». Книга его путевых записок вышла уже после смерти поэта, но до этого Норов не раз рассказывал в петербургских салонах о своих странствиях. Пушкин, лично знавший Норова с послелицейских времен, встречался с ним и на заседаниях Общества любителей словесности, наук и художеств в Петербурге и, вероятно, в Москве – у З.А. Волконской и у «любомудров», с некоторыми из которых общался Норов. Пушкин был вхож в превосходную и обширную (свыше 14 тысяч томов) библиотеку Норова, брал у него книги. Сохранилась связанная с этим переписка. «Посылаю тебе, любезный Норов, Satyricon, а мистерии где-то у меня запрятаны. Отыщу – непременно» (Пушкин, ноябрь 1833 года[128], XV, 94).

Сравнительно недавно в бумагах известного русского египтолога и дипломата Ивана Александровича Гульянова (1789–1841) был найден рисунок египетской пирамиды и под ним следующая пояснительная подпись, сделанная Гульяновым по-французски: «Начертано поэтом Александром Пушкиным во время разговора, который я имел с ним сегодня утром о моих трудах вообще и об иероглифических знаках в частности» (Москва, 13/25 декабря 1831 г.). Археолог А.А. Формозов в интереснейшей работе «Пушкин и древности» так прокомментировал этот рисунок: «Пирамида на нем необычная – не с острой, а с плоской вершиной. Может быть, это случайность, но не исключено, что Пушкин знал о пирамиде такой формы, самой ранней из всех, возведенной фараоном Джосером около 2800 г. до нашей эры»[129].

(Между прочим, это не единственный пушкинский «египетский» рисунок – на черновике стихотворения «Осень», относящегося к октябрю 1833 г., Пушкин начертил на полях контур древней статуи, восседающей на ступенчатом пьедестале. Специалисты определили, что это точное воспроизведение одного из изображений фараона Аменхотепа III в Фивах[130].) В «Рассказах о Пушкине, записанных П.И. Бартеневым», приводится свидетельство П.В. и В.А. Нащокиных, в московском доме которых Пушкин встречался с Гульяновым: «Пушкин был человек самого многостороннего знания и огромной начитанности. Известный египтолог Гульянов, встретясь с ним у Нащокина, не мог надивиться, как много он знал даже по такому предмету, каково языковедение. Он изумлял Гульянова своими светлыми мыслями, меткими, верными замечаниями»[131]. Эта информация становится особенно ценной, если учесть, что Гульянов был настоящим полиглотом – владел китайским, арабским, армянским, древнееврейским и всеми европейскими языками, изучал языки Африки, Индии, Гренландии, Полинезии, Южной Америки.

В стихотворении «19 октября», написанном к лицейской годовщине 1825 года, есть такие строки:

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лед полунощных морей?

Счастливый путь!.. С лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О волн и бурь любимое дитя! (II, 425)

Они посвящены лицейскому товарищу Пушкина Федору Федоровичу Матюшкину (1799–1872), моряку, ставшему впоследствии адмиралом и сенатором. Когда Матюшкин отправлялся в кругосветное плавание с капитаном В.М. Головиным на знаменитом шлюпе «Камчатка» летом 1817 года, Пушкин дал ему «длинные наставления, как вести журнал путешествия», и «долго изъяснял ему настоящую манеру записок, предостерегая от излишнего разбора впечатлений и советуя только не забывать всех подробностей жизни, всех обстоятельств встречи с разными племенами и характерных особенностей природы»[132].

Перу Пушкина, по мнению исследователей, принадлежали рецензии в «Литературной газете» на труды его знакомого – географа и историка, профессора Петербургского университета (впоследствии академика) Константина Ивановича Арсеньева (1789–1865). Речь идет о книгах «Краткая всеобщая география» и «Всеобщий атлас», вышедших в Петербурге в 1829 году. Пушкин встречался с Арсеньевым на литературных средах у П.А. Плетнева, где они беседовали «о лицах и событиях времен Петра Великого».

Среди петербургских знакомых Пушкина отметим и барона Петра Львовича Шиллинга фон Канштадта (1787–1837), участника Отечественной войны 1812 года, дипломата и ученого-востоковеда, члена-корреспондента Академии наук по разряду литературы и древностей Востока. Шиллинг являлся одним из самых замечательных и разносторонних умов России того времени. Пушкин был знаком с ним еще с 1818 года, по возвращении поэта из ссылки дружеские отношения между ними возобновились и окрепли. Пушкин собирался принять участие в экспедиции Шиллинга в Китай (1829 год), но получил отказ Бенкендорфа. К этому времени относится рисунок Пушкина в альбоме Ек. Н. Ушаковой, изображающий Шиллинга[133].

Поэт и переводчик Дмитрий Петрович Ознобишин (1804–1877), участник альманаха «Северные цветы» на 1826 год и один из издателей альманаха «Северная лира» на 1827 год, оставил воспоминания о встречах с Пушкиным в петербургском салоне М.Ю. Виельгорского в 1830-х годах. Пушкин внимательно следил за русскими переводами с восточных языков, которые публиковал Ознобишин, высказывал по их поводу свои критические замечания.

Имя выдающегося русского ученого – географа и востоковеда Петра Александровича Чихачева (1808–1879) мы не встретим в известном биографическом словаре-справочнике Л.А. Черейского «Пушкин и его окружение». Есть, однако, основание предполагать, что Пушкин был знаком не только с известиями о восточных путешествиях Чихачева, но и с самим исследователем. В летописи жизни и творчества Пушкина фамилия Чихачевых встречается неоднократно. Отец П. Чихачева, действительный статский советник Александр Петрович, был назначен в 1804 году вдовствующей императрицей Марией Федоровной «первым директором Гатчины». Здесь, в городе-парке, неоднократно бывал Пушкин. В 1828 году двадцатилетний П. Чихачев после учебы у профессоров Царскосельского лицея поступает на службу в «ведомство Государственной коллегии иностранных дел» в чине коллежского регистратора. С 1833 года – на службе в русском посольстве в Константинополе. (Здесь Чихачев познакомился с живописцем Карлом Брюлловым – сохранился брюлловский рисунок «Петр Чихачев в восточном костюме».) К ориентальным исследованиям Чихачева относятся его труды о Сахаре, Северной Африке, Малой Азии, Гоби и Тибете. Писатель Леонид Гроссман в своем романе «Записки д’Аршиака. Петербургская хроника 1836 года» написал: «Я просматривал как-то список дворцовых товарищей Пушкина. Камер-юнкеры Любомирский, Вонляргский, Скарятин, Шишко, Салтыков, Волконский, Кулаковский, Чихачев – кто они?.. Выведет ли их когда-нибудь из безвестности даже солнечное имя поэта, ставшего, волею царя, их товарищем?»

Имя П.А. Чихачева, младшего современника Пушкина, не только вышло из безвестности, но и вошло в созвездие самых замечательных географов и путешественников мира.

Одним из авторитетнейших знатоков Востока был в пушкинское время поэт и дипломат Александр Сергеевич Грибоедов (1790–1829). «Пушкин с первой встречи с Грибоедовым по достоинству оценил его светлый ум и дарование»[134] (познакомились они летом 1817 года). В марте 1828 года Грибоедов приехал в Петербург с Туркманчайским договором и поселился в гостинице Демута, где тогда проживал и Пушкин. Частые встречи возобновились, а вместе с ними и беседы, в том числе, конечно и о Востоке. Биографы Грибоедова отмечают, что ко времени его новой встречи с Пушкиным он постиг «дух и формы восточных культур» и воспринимал их «не как некий абстрактный и условно экзотический Восток, а именно как исторически сложившиеся, целостные национально-самобытные культуры»[135].

Много написано о дружбе, связывавшей Пушкина и Гоголя Н.В.Гоголь всерьез интересовался Востоком. В октябре 1834 года Пушкин (вместе с Жуковским) присутствовал на публичной лекции Гоголя в Петербургском университете. Лекция, впоследствии опубликованная в «Арабесках», была посвящена багдадскому халифу Ал-Мамуну (809–833), чей халифат «обнимал на востоке всю цветущую юго-западную Азию и замыкался Индиею; на западе он простирался по берегам Африки до Гибралтара». Один из слушателей этой лекции, Н. Иваницкий, вспоминал: «После лекции Пушкин заговорил о чем-то с Гоголем, но я слышал только одно слово: «увлекательно…»[136].

Мы назвали немногим более десятка выдающихся имен. Эти люди принадлежали к пушкинскому кругу и участвовали – каждый по-своему – в формировании ориенталистской концепции поэта, обогащали его знания об Африке и других регионах Востока.

Жадно вслушивался Пушкин в рассказы о дальних экзотических странах Востока. Они служили пищей его воображению, толкали на новые поиски. Ни одна книга не могла сравниться с живой беседой с друзьями, ум и знания которых он высоко ценил. «Меж ними все рождало споры и к размышлению вело…» Один из собеседников поэта, Ксенофонт Полевой, заметил: «Вообще Пушкин обладал необычайными умственными способностями… Тем особенно был занимателен и разговор его, что он обо всем судил умно, блестяще и чрезвычайно оригинально».

Конечно, никакое общение с путешественниками и прочими «очевидцами» не могло заменить Пушкину личных впечатлений о Востоке, об Африке, куда он безуспешно стремился попасть в годы молодости и южной ссылки. «Сколько лет путешествие было приятнейшей мечтою моего воображения», – мог бы вслед за Карамзиным[137] воскликнуть Пушкин. «Граница,– пишет Пушкин в «Путешествии в Арзрум», – имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России» (VIII, 463).

Пушкин был прирожденным путешественником – неутомимым и наблюдательным. Ему так и не удалось «вырваться» из России, но и в пределах империи он перемещался немало (не всегда, правда, по своей воле!) Географ П.П. Померанцев составил «Карту путешествий Пушкина»[138]. Оказалось, что Пушкин «наездил» по России 34 750 км! «Цифра даже для профессионала-путешественника значительная, почти окружность земного шара, – замечает Померанцев и добавляет: величайший путешественник всех времен и народов Пржевальский за свои центрально-азиатские странствования совершил около 30 000 км».

Пушкинские наблюдения, знания, почерпнутые из книг о Востоке и из бесед с востоковедами, нашли свое отражение во многих его поэтических и прозаических творениях. Недаром В.Ф. Одоевский говорил о Пушкине: «Он умеет освещать обширную массу познаний своим поэтическим ясновидением».

«Вперед, вперед, моя исторья!»

Воскресить век минувший во всей его истине

А.С. Пушкин (XI, 181)

В третьей главе «Евгения Онегина» Пушкин заинтриговал своих читателей туманным обещанием написать когда-нибудь «роман на старый лад», пересказать «преданья русского семейства» (VI, 57). Строки эти традиционно связываются с замыслом исторического романа о царском арапе[139].

Вспомним, что, по словам Вульфа, «главная завязка» нового пушкинского романа должна была состоять в семейной коллизии – «неверность жены сего арапа». («Вот историческая основа этого сочинения».) Еще в 1824 году (в конце октября) Пушкин попытался отразить историю женитьбы своего прадеда в стихотворном наброске «Черный ворон выбирал белую лебедушку»:

Как жениться задумал царский арап,

Меж боярынь арап похаживает,

На боярышень арап поглядывает.

Что выбрал арап себе сударушку,

Черный ворон белую лебедушку.

А как он, арап, чернешенек,

А она-то, душа, белешенька. (II, 338)

Исследователи обратили внимание на возможную связь этого отрывка, написанного в форме народной песни, со сказовой манерой няниных повествований об «арапе»[140]. Действительно, пушкинский набросок во многом сохраняет и передает стилистику русских свадебных песен. Сравним его, например, с сибирской свадебной песней конца XIX века, обращенной к невесте:

Выбирай-ко себе, дитятко,

Из князей ты себе княжича,

Из бояр себе боярина;

Выбирай сужено, ряжено,

Удалого добра молодца[141]…

Н.Я. Эйдельман отметил, что история «черного ворона» и белой лебедушки» взята Пушкиным из так называемой «немецкой биографии» А.П.Ганнибала[142]. Думается, однако, что стихотворный набросок 1824 года уже содержит некоторое романтическое переосмысление биографии прадеда. В самом деле, в нем заложен «сюжетный ход» будущего романа: не просто женитьба арапа, а непременно на боярской дочери, на представительнице высшей русской аристократии[143].

Одновременно (в октябре 1824 года) Пушкин написал обширное авторское примечание к 1-й строфе I главы «Евгения Онегина» об Абраме Петровиче Ганнибале, в последующих изданиях автором опущенное. Оно начиналось словами: «Автор со стороны матери происхождения африканского» и заканчивалось следующим обещанием: «В России, где память замечательных людей скоро исчезает, по причине недостатка исторических записок[144], странная жизнь Аннибала известна только по семейственным преданиям. Мы со временем надеемся издать полную его биографию» (VI, 655).

В этом же примечании уже содержится «отправной пункт и в сущности канва» (по определению Д.П.Якубовича) будущего романа о царском арапе: «18-ти лет от роду Аннибал послан был царем во Францию, где и начал свою службу в армии регента; он возвратился в Россию с разрубленной головой и с чином французского лейтенанта. С тех пор находился неотлучно при особе императора» (VI, 654). Таким образом, намерение обратиться к жизнеописанию прадеда у Пушкина созрело. Стихотворный набросок «про черного ворона» свидетельствовал о том, что Пушкин искал форму, жанр произведения о царском арапе. Слишком многое напоминало о прадеде в старом Ганнибаловом парке Михайловского. Не случайно 20 сентября 1824 года возникает стихотворное послание к Языкову:

В деревне, где Петра питомец,

Царей, цариц любимый раб

И их забытый однодомец,

Скрывался прадед мой Арап,

Где, позабыв Елисаветы

И двор, и пышные обеты,

Он думал в охлажденны леты

Под сенью липовых аллей

О дальней Африке своей, —

Я жду тебя… (II, 322–323)

Исследователи справедливо отмечают, что псковская ссылка поэта во многом определила его возросший интерес к ганнибальской линии своей родословной. Конечно, пребывание в дедовских владениях этот интерес усиливало, но можно привести доказательства того, что еще раньше, в годы южной ссылки, например, Пушкин задумывается о судьбе своих прославленных «арапских» предков. Жизнь и славные деяния Ганнибалов – это «сквозной сюжет» (выражение Ю.М. Лотмана) в пушкинском творчестве.

Уже в начале двадцатых годов Пушкин опрашивает оставшихся в живых свидетелей подвигов сына царского арапа – И.А. Ганнибала – Наваринского героя. «Его постановления доныне уважаются в полуденном крае России, где я в 1821 году видел стариков, живо еще хранивших его память» (XIII 313), – сказано в «Начале автобиографии». Устное предание – важнейший для Пушкина исторический источник, бесценный и незаменимый. (Недаром много лет спустя, собирая материалы по истории пугачевского бунта, он отправится в Оренбургскую губернию – опрашивать свидетелей крестьянской войны.)

И первая встреча юного поэта с двоюродным дедом П.А. Ганнибалом в 1819 году в Псковской губернии тоже не случайно оказалась «пришпиленной к бумаге»: Пушкин понимал, что разговаривал с главою ганнибальского рода[145]!

В конце января – начале февраля 1825 года Пушкин пишет брату Льву: «Присоветуй Рылееву в новой его поэме[146] поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы» (XIII, 143).

Летом 1825 года Пушкин узнает, что его двоюродный дед Петр Абрамович находится при смерти. «Я рассчитываю, – сообщает поэт П.А. Осиповой в Ригу, – еще повидать моего двоюродного дедушку, старого арапа, который, как я полагаю, не сегодня-завтра умрет, а между тем мне необходимо раздобыть от него записки, касающиеся моего прадеда» (письмо от 11 августа 1825 года, оригинал по-французски; XIII, 205, 543). Поездка состоялась, и в руки Пушкина перешли фамильные бумаги старого арапа (в том самом ганнибальском кованом дорожном сундучке, который сейчас выставлен в Музее-квартире Пушкина на Мойке).

Перескажу простые речи

Отца иль дяди старика… (VI, 57)

Итак, основа есть – семейные предания и документы. Постепенно Пушкину становится ясным и жанр будущего произведения – это должен быть роман в прозе!

Предчувствие новой формы ощущается в лирической концовке VI главы «Евгения Онегина». Пушкин как бы цитирует свое письмо к Вяземскому:

Лета к суровой прозе клонят,

Лета шалунью рифму гонят… (VI, 135)

Как известно, прозой написано несколько сцен «Бориса Годунова», в том числе и сцена в корчме. Прозаическая вставка «вмонтирована» также в стихотворное послание к Дельвигу, озаглавленное «Череп». В основу его лег реальный эпизод: Вульф привез Пушкину в Михайловское череп от скелета, похищенного из склепа с помощью кладбищенского служителя другим дерптским студентом – поэтом Языковым. Скелет оказался останками одного из предков Дельвига! Послание, иронически перекликающееся со знаменитым обращением шекспировского Гамлета к черепу Йорика[147], начинается в романтически-приподнятом тоне:

Пред ними длинный ряд гробов;

Везде щиты, гербы, короны;

В тщеславном тлении кругом

Почиют непробудным сном

Высокородные бароны… (III, 68)

Здесь Пушкин неожиданно переходит к прозе. И извиняется: «Я бы никак не осмелился оставить рифмы в эту поэтическую минуту, если бы твой прадед, коего гроб попался под руку студента, вздумал за себя заступиться…» (Завершается послание восьмистишием.) Воображаемый сосуд из черепа предка готов. Осталось наполнить его искристым нектаром.

Замысел уже созрел. Анненков – очевидно, со слов друзей Пушкина – написал, что роман о царском арапе был задуман «еще в 1826 году»[148]. Скорее всего, окончательный план романа о царском арапе мог сложиться у Пушкина только после возвращения из ссылки, вернее – после известного разговора с царем 8 сентября 1826 года. Создалась качественно новая ситуация, Пушкин на какое-то время поверил в возможность сотрудничества с новым царем, даже увидел в нем черты его великого прадеда – Петра I: «Во всем будь пращуру подобен…» «Домашний» взгляд на историю сохраняется, меняются лишь ее действующие лица из числа предков. На смену выведенным в «Борисе Годунове» представителям «рода Пушкина мятежного» выступает другой прадед – Ганнибал, один из сподвижников царя Петра. «Такая позиция,– отмечено в одном из комментариев,– вполне соответствовала политическим «надеждам» последекабрьского Пушкина, автора «Стансов» 1826 года»[149].

Подчеркнем, что Пушкин был отнюдь не одинок в своей оценке нового царя, в своих ожиданиях и иллюзиях. В «Кратком обзоре общественного мнения за 1827 год», представленном через Бенкендорфа Николаю I, директор канцелярии III отделения небезызвестный М.Я. фон Фок при характеристике так называемого среднего класса, в который входили «помещики, живущие в столицах и других городах, неслужащие дворяне, купцы первых гильдий, образованные люди и литераторы», писал о настроениях «этого многочисленного класса, составляющего, так сказать, душу империи», что «именно среди этого класса государь пользуется любовью и уважением»; «неутомимая настойчивость в работе[150], одержанные Россией в Персии успехи, благородная и великодушная защита греков»… рассматривались, как доносил фон Фок, в «среднем классе» положительно[151].

В условиях, сложившихся после поражения декабристов, Пушкин пришел к выводу, что в России только правительство может реально способствовать общественному прогрессу, и считал необходимым воздействовать на него в нужном направлении. Эта идея получила свое отражение и в пушкинской записке «О народном воспитании», составленной по заданию правительства, и в работе над историческим романом о петровском времени. «Интерес романа, – подчеркнул Б. Томашевский, – состоял в возможных параллелях между эпохой Петра и новым царствованием»[152].

«Мотивы личного характера сыграли очень существенную роль в кристаллизации замысла этого романа, – как бы продолжила эту мысль С.Л. Абрамович. – Несомненно, Пушкину его герой был чем-то очень близок, и, вероятно, у него не раз возникала мысль о какой-то возможной аналогии между взаимоотношениями Петра Великого и Ибрагима в романе и его собственными, ныне складывающимися отношениями с новым государем»[153].

Изменения в судьбах России и в личной судьбе поэта, конечно, повлияли на характер замысла исторического романа. Но сама идея художественного отображения петровского времени овладела Пушкиным намного раньше. В псковской ссылке он жадно вчитывается в исторические труды, имевшиеся в библиотеке Тригорского (в частности, изучает многотомные голиковские «Деяния Петра Великого»)[154]. Узнав из писем друзей о выходе сборника «Русская старина», где были напечатаны статьи А.Корниловича о «Нравах русских при Петре I», Пушкин просит брата: «Присылай мне Старину: это приятная новость». В конце февраля 1825 года он повторяет: «Да пришлите же мне Старину и Талию, Господи помилуй! – не допросишься» (XIII, 128, 147, 175). Эта же просьба звучит и в мартовском письме. (Вместе с тем следует оговориться, что на этом, раннем этапе знакомства с эпохой Петра материалов и документов для воссоздания исторической правды было у Пушкина явно недостаточно, что существенно осложнило работу над романом.)

Немало сказано о Пушкине-историке, об историзме пушкинского мышления. Как и у каждого исторического писателя, было у Пушкина «любимое его время» в русской и всемирной истории – XVIII век, с которым он себя связывал, так сказать, по праву рождения (А. Битов). А в XVIII веке были свои главные герои, важнейший из которых – Петр I.

Для характеристики исторических воззрений Пушкина полезно вспомнить его неотправленное письмо П.Я.Чаадаеву от 19 октября 1836 года: «Что касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с Вами согласиться. Войны Олега и Святослава, даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? <…> Оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история!» (подлинник по-французски, XVI, № 1267). Вспомним и другое пушкинское письмо, написанное тремя годами раньше, через несколько месяцев после завершения работы над «Медным всадником». Поэт пишет жене о предварительной работе над историей Петра: «Скопляю материалы – привожу в порядок – и вдруг вылью медный памятник, который нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок» (1834, Х, 379).

Петр неизменно привлекал внимание Пушкина, стал героем многих его произведений – стихотворных и прозаических. В пушкинской «Петриаде» роман о царском арапе занимает особое место. Прежде всего потому, что он представляет собой одну из первых попыток создания новой русской исторической прозы. Появление его отвечало общественной потребности: «Век наш – по преимуществу исторический век, – писал Белинский. – Историческое созерцание могущественно и неотразимо проникло собою все сферы современного сознания»[155].

Именно Пушкин, «великий реформатор русской литературы» (по определению того же Белинского), взялся за решение важнейшей и труднейшей творческой задачи – написание исторической эпопеи. Форма романа привлекала своей демократичностью, доступностью. Говоря о народности басен Крылова, Пушкин писал в 1830 году: «Басни (как и романы) читает и литератор, и купец, и светский человек, и дама, и горничные, и дети. Но стихотворение лирическое читает токмо любитель поэзии. – А много ли их?» (XI, 154)

Эту же мысль Пушкин повторил и в 1836 году в «Письме к издателю»: «Поэзия не всегда ли есть наслаждение малого числа избранных, между тем как повести и романы читаются всеми и везде» (XII, 98).

«Роман преимущественно перед другими родами сочинений, – утверждал еще в 1828 году «Московский вестник», – пользуется всеобщей любовью и потому действует сильнее на народные нравы»[156]. При этом «Вестник» видит особенность романа в «описании частной, семейственной жизни».

Пушкин прекрасно чувствовал потребность в историзме художественной прозы. «В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании, – писал он в 1830 году. – Валтер Скотт увлек за собою целую толпу подражателей. Но как они все далеки от шотландского чародея!» (XI, 92).

Известно, что Пушкин и литераторы его круга придавали вопросам становления русской прозы большое значение. А.А.Бестужев-Марлинский в статье «Взгляд на старую и новую словесность в России» констатировал «безлюдье в степи русской прозы»: «У нас такое множество стихотворцев (не говорю поэтов) и почти вовсе нет прозаиков; как первых можно укорить бледностью мыслей, так последних погрешностями противу языка. К сему присоединилась еще односторонность, происшедшая от употребления одного французского и переводов с его языка. Обладая неразработанными сокровищами слова, мы, подобно первобытным американцам, меняем золото оного на безделки»[157]. О.М. Сомов в «Обзоре российской словесности за 1827 год» констатировал преобладание стихов над прозою и «невыработанность» прозаической речи[158].

«Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат…» – эта пушкинская формулировка стала классической[159].

Вынашивая замысел романа о царском арапе, Пушкин видел перед собой блестящий образец для подражания – историческую прозу Вальтера Скотта. Популярность «шотландского чародея» была поистине всемирной. «Вальтер Скотт решил наклонность века к историческим подробностям, создал исторический роман, который стал теперь потребностью всего читающего мира, от стен Москвы до Вашингтона, от кабинета вельможи до прилавка мелочного торгаша», – писал А.А. Бестужев-Марлинский[160].

Причины этой популярности замечательно объяснил Пушкин, одновременно поставив английского романиста рядом с гигантами мировой литературы: «Что нас очаровывает в историческом романе – это то, что историческое в нем есть совершенно то, что мы видим. Шекспир, Гете, Валтер Скотт не имеют холопского пристрастия к королям и героям»[161] (XII, 195). Итак, главное – в демократизме изображения!

Приведем еще несколько красноречивых высказываний из русской литературной критики того времени.

«Историк учится писать у В.Скотта, философ удивляется, как умел он разгадать такие тайны сердца человеческого, которые понятны ему только через отвлеченные утомительные исследования», – пишет «Московский телеграф». И далее журнал отмечает непостижимую способность В.Скотта «изумлять, очаровывать, переносить читателя с каждым новым произведением в новый мир страстей, чувств, мыслей, окружать его каждый раз совершенно новыми предметами»[162].

«Его романы, – подчеркивает Степан Шевырев, – могут заменить лета опыта, ибо они суть живое изображение мира действительного»[163]. Эти слова перекликаются с тезисом Ивана Киреевского об «уважении к действительности», который связывал формулу «поэт действительности» с творчеством Пушкина, и сам поэт принял эту формулу. Имена Пушкина и В. Скотта поставил рядом П. Вяземский, заметивший, что Пушкин «подобно В.Скотту есть преимущественно практический поэт»[164].

В русле пушкинских суждений о В.Скотте находятся оценки Дельвига, который откликнулся на выход перевода романа «Анна Гейерштейн»: «В пяти томах нами объявляемого романа мы узнаем домашним образом Карла Смелого, Маргариту Анжуйскую и вдоволь наслаждаемся милым, беспечным нравом доброго короля Рене…»[165].

От этих оценок разговор естественно переходил к проблемам создания русского исторического романа. «Русская история, русская старина не только могут быть источником поэтических созданий и романов исторических, но, может быть, их должно почесть одним из богатейших источников для поэта и романиста», – утверждает Н.Полевой[166].

Эпоха Петра рассматривалась русской журнальной критикой в качестве одного из наиболее благодатных объектов исторического изображения: «Едва ли какая-либо история сравнится с одним временем Петра, где множество необыкновенных лиц и событий, борьба азиатских нравов с европейскими, появление женщин в обществах, толпа приезжающих иностранцев и проч., кажется, ждут творца-романиста»[167].

П.И. Бартенев записал со слов пушкинского друга П.В. Нащокина: «Пушкину все хотелось написать большой роман. Раз он откровенно сказал Нащокину: «Погоди, дай мне собраться, я за пояс заткну Валтера Скотта!»[168]. (Интерес Пушкина к В. Скотту подтверждается и другими мемуарными свидетельствами, например, записью в дневнике М.П. Погодина 1 мая 1827 г.: «говорили о Скотте»[169].)

Впоследствии, рассуждая о достоинствах первого пушкинского исторического романа, В.Г.Белинский так объяснил этот интерес: «…Пресытившись стихами, мы захотели прозы, а пример Вальтера Скотта был очень соблазнителен»[170].

Пушкин чувствовал в Вальтере Скотте «родственную душу». Автобиографические признания шотландского романиста удивительным образом это «родство» подтверждают: «У каждого шотландца имеется родословная, – писал В. Скотт в 1831 году, – это его национальная привилегия, столь же неотъемлемая, как его гордость и его бедность. Мой род не был ни выдающимся, ни захудалым. В нашей стране он считался знатным, ибо как по отцовской, так и по материнской линии я был связан, пускай отдаленно, с древнейшими фамилиями»[171]. Вполне по-пушкински! В «Опровержениях на критики» Пушкин, словно говоря о В. Скотте, заметил: «…Англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упомянуто имя его предка…» (XI, 162). Совсем неслучайно рядом с черновиками романа о царском арапе, в той же рабочей тетради, Пушкин сделал известную запись, под которой вполне мог бы подписаться и Вальтер Скотт: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие» (XI, 55).

Было и еще одно обстоятельство, довольно деликатного свойства. Дело в том, что первое пушкинское обращение к исторической теме – трагедия «Борис Годунов» – было весьма прохладно встречено новым правительством. 14 декабря 1826 года Бенкендорф сообщил автору издевательскую резолюцию Николая I: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если бы с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман, наподобие Валтера Скотта». Ни о какой переделке, конечно, не могло быть и речи[172]. Но «ссориться с царями» Пушкин из-за этого был не намерен. Вы желаете роман «наподобие» Вальтера Скотта? Пожалуйста: «Мы напишем исторический роман из русской жизни, на который и другие полюбуются»[173]. Это будет роман вполне «наподобие» Вальтера Скотта. Роман о царском арапе.

«История народа принадлежит поэту», «Истина сильнее царя». Две эти пушкинские формулы, вместе взятые, предельно точно определяют идейную позицию автора романа о царском арапе. Пером исторического романиста водит современная ему жизнь. И вот на поля первой страницы вальтер-скоттовского «Ивангое» (старое написание. – А.Б.) лег рисунок виселицы с пятью повешенными декабристами[174]…

30 ноября 1825 года ссыльный Пушкин в письме из Михайловского советовал А.А.Бестужеву: «…Возьмись-ка за целый роман – и пиши его со всею свободою разговора или письма…» (XIII, № 228).

Прошло полтора года, и Пушкин сам взялся за «целый роман» и начал работать над ним удивительно быстро и легко, «со всею свободою разговора или письма». Начал так, как будто бы ясно видел перед собой – одну за другой – пестрые картины XVIII века и внимательно следил за своим героем, пребывающим то в парижских гостиных, то во дворцах русской столицы.

«Разговор его был прост и важен»[175] (VIII, 5), – сказано об Ибрагиме в первой главе романа. Этими же словами можно обозначить и общую тональность всего пушкинского повествования. Он с самого начала счастливо нашел тот неповторимый – лаконичный и яркий – стиль, который обозначен в истории русской литературы как стиль пушкинской прозы.

Судя по датам в рукописи, работа над первыми главами продвигалась очень быстро. Специалисты считают, что все шесть глав романа о царском арапе вчерне были написаны уже в августе 1827 года[176]. Во всяком случае, к 10 августа были завершены две главы и начата третья.

Разумеется, такая «скорая» работа предполагала наличие четкого, тщательно продуманного плана. Известно, как высоко ценил Пушкин искусство композиции. Математически рассчитанный план Дантова «Ада» он считал «плодом высокого гения» (XI, 42). Что касается пушкинского романа в стихах, то в нем, по утверждению автора, «время расчислено по календарю» (VI, 193). Однако в бумагах поэта никаких следов первоначального плана «Арапа…» обнаружено не было.

Возможно, работа над черновой рукописью романа о царском арапе заняла август–сентябрь, так как с какого-то момента Пушкин стал одновременно отделывать и перебелять уже законченные главы, переписывая их в другую тетрадь.

В «святая святых» Пушкинского дома, где собраны рукописи поэта, среди его бумаг хранятся три тетради с автографами романа о царском арапе (они числятся под «инвентарными» номерами ПД № 833, ПД № 836 и ПД № 837. Тетради содержат две редакции романа (обе в неполном виде) – черновую (в тетрадях 833 и 836) и беловую[177] (837). Сохранился также черновик начала седьмой главы – на отдельном листке бумаги с жандармской цифрой 65, попавший в Пушкинский дом из знаменитой парижской коллекции А.Ф.Отто-Онегина[178].

Названные ранее сроки работы над «Арапом…» устанавливаются при помощи дат, относящихся к черновикам других пушкинских произведений, записанным вместе с главами исторического романа (речь идет, в частности, об «Акафисте Е.Н.Карамзиной», датированном 31 июля 1827 года, и трех строфах шестой главы «Евгения Онегина», помеченных 10 августа)[179].

Вероятно, беловую редакцию шести первых глав «Арапа» Пушкин закончил уже в середине октября, вернувшись в Петербург. А в начале 1828 года работа над романом была приостановлена[180].

Попробуем проследить за еще «не родившимся» романом, опираясь на, увы, немногочисленные эпистолярные и мемуарные свидетельства современников. Вернувшись из Михайловского в Петербург, Пушкин неоднократно читал первые главы романа своим друзьям-литераторам.

П.А.Вяземский сообщил 24 марта 1828 года И.И.Дмитриеву о вечере у Жуковского: «Пушкин читал нам несколько глав романа своего в прозе: герой – дед его Аннибал; между действующими лицами рисуется богатырское лицо Петра Великого, кажется, верно и живо схваченное, судя, по крайней мере, по первым очеркам. Описание петербургского бала и обеды в царствование Петра ярко и натурально»[181]. В письме к А.И.Тургеневу от 18 апреля 1828 года Вяземский вновь упоминает о чтении романа, прибавляя: «Должно желать, чтобы он продолжал его»[182]. Аналогичные высказывания содержатся в письме Вяземского к жене[183]. Видимо, близкие друзья поэта уже знали, что работа над романом прервана и что у Пушкина появились какие-то сомнения в возможности его завершения[184]. Однако Пушкин, как известно, публично читал только свои самые любимые, удавшиеся произведения (ср. воспоминания о чтении им «Бориса Годунова»). Следовательно, весной 1828 года Пушкин еще «не остыл» к своему труду, надеялся как-то разрешить возникшие сомнения и продолжить роман. Во всяком случае, окончательного решения он пока не принял. И даже неожиданная мысль опубликовать отдельные эпизоды из романа (в октябре – декабре 1828 года) в виде самостоятельных исторических очерков еще не свидетельствует, на наш взгляд, о полном отказе от замысла. Скорее всего, здесь сыграли роль какие-то внешние факторы (срочная нужда в деньгах, например). Этой спешкой, наверное, и можно объяснить «варварское» обращение автора с рукописью: когда ему понадобилось передать отрывок из четвертой главы для альманаха «Северные цветы», Пушкин, вместо того чтобы переписать его, вырвал из беловой рукописи нужные ему страницы и отослал их Дельвигу.

Так началась типографская и издательская жизнь романа о царском арапе. Сам Пушкин распорядился его текстом только трижды: в 1828 году, в 1830-м, при публикации глав в «Литературной газете» и в 1834-м, когда под заголовком «Две главы из исторического романа» включил отрывки в сборник «Повести, изданные Александром Пушкиным». (В книгу вошли также «Повести Белкина» и «Пиковая дама».)

После гибели поэта М.П.Погодин, беспокоясь о судьбе тогда еще не опубликованных пушкинских рукописей, спрашивает Вяземского (в письме от 11 марта 1837 года): «Если бы вы были столь добры, чтобы написать мне слова два о его бумагах: цела ли Русалка, Островский[185], Ганнибал, Пророк, 8 песнь Онегина? Что Петр? Мелкие прозаические отрывки, кои готовил он к своей газете для образчика? Сделайте милость»[186]. Получив ответ за подписью Коркунова, секретаря Вяземского, Погодин 29 марта 1837 года сообщает очень важные сведения, дополняющие историю чтения Пушкиным «Арапа…»: «…Из другого романа, которого также нет в исчислении г-на Коркунова, Пушкин читал мне глав семь или восемь в Петерб<урге> в конце 1827 года. Некоторые помещены были в «Литерат< урной > газете». Последняя из читанных заключала представление Корсакова, кажется, Петру на корабле. Герой романа должно быть Ганнибал»[187].

Впервые шесть глав романа Пушкина были опубликованы в нюне 1837 года в посмертно изданном VI номере журнала «Современник». Вероятно, Жуковский, готовивший рукопись к печати, присвоил роману название «Арап Петра Великого», под которым он и вошел в историю русской и мировой литературы.

«Что в имени тебе моем?»

Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства

А.С.Пушкин о Вольтере (XII, 75)

В.А. Жуковский, разбиравший бумаги Пушкина после гибели поэта, изменил – по цензурным соображениям – заглавия двух пушкинских произведений: были напечатаны «История села Горохина» и «Сказка о купце Кузьме Остолопе и работнике его Балде». Название пушкинского романа в прозе «Арап Петра Великого» тоже принадлежит редакторам. Это торжественное, выспреннее заглавие не зря столь прочно вошло в литературный обиход, оно чрезвычайно выразительно. С одной стороны, оно отвечало официальной линии именовать царя-преобразователя Петром Великим. С другой стороны, оно прямо перекликается с начальной фразой романа: «В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края для приобретения сведений, необходимых государству преобразованному, находился его крестник, арап Ибрагим» (VIII, 3).

Профессору С.А.Фомичеву удалось, на наш взгляд, весьма убедительно доказать, что более вероятным заголовком романа должен был быть «Царский арап»[188]. Это устанавливается рядом косвенных свидетелей. Например, С.Н. Карамзина в письме сыну в апреле 1837 года называет роман Пушкина «Ибрагим, царский Арап». В 1848 году Н.В. Гоголь назвал неоконченный пушкинский роман примерно так же: «Царский араб».

В тексте романа настойчиво акцентировано определение героя: «царский арап», например: «Изо всех молодых людей, воспитанных в чужих краях (прости Господи), царский арап всех более на человека походит» (VIII, 22); или «В гостиной, в мундире при шпаге, с шляпою в руках сидел царский арап» (VIII, 30); или «Она с усилием приподняла голову и вдруг узнала царского арапа» (VIII, 31) и т. д.

Трагедия Шекспира «Отелло» шла на сцене петербургского «Нового Английского театра» под названием «Венецианский арап» (в переводе И.А.Вельяминова) или «Венецианский мавр» (в переводе А. де Виньи, 1829). На эту модель совершенно оправданно указывает С.А.Фомичев. Он делит заглавия пушкинских произведений больших форм на три основные категории: по имени главных героев («Руслан и Людмила», «Евгений Онегин», «Аджело» и т.п.); по определению – характеристике героя («Станционный смотритель», «Пиковая дама», «Скупой рыцарь», «Капитанская дочка» и др.); по центральному событию или месту действия («Полтава», «Египетские ночи», «Бахчисарайский фонтан» и т. д.) – и выявляет, что вторая категория пушкинских заглавий наиболее представительна и, если включает в себя определение, то обязательно согласованное. «Следовательно, – делает вывод ученый, – заглавие «Царский арап» более соответствует и поэтике пушкинских заглавий, чем принятое доныне».

Можно, наверное, привести и дополнительные доводы в пользу версии С.А.Фомичева. Сам Пушкин, опубликовав в «Литературной газете» 1 марта 1830 года отрывок из третьей главы своего исторического романа, озаглавил его «Ассамблея при Петре 1-м»[189] (а не Петре Великом!) – VIII, 533. В тексте романа с именем царя преобладает сочетание «Петр Первый». Например, регент вручает письмо Ибрагиму: «Это было письмо Петра 1-го», – пишет Пушкин (VIII, 8), что тоже косвенно свидетельствует, на наш взгляд, об искусственности конструкции «Арап Петра Великого».

Сила традиции велика, и можно с уверенностью предположить, что и впредь первенец пушкинской исторической прозы будет известен читателям под редакторским названием 1837 года (если, конечно, не будут обнаружены какие-нибудь пушкинские документы или свидетельства, недвусмысленно указывающие на другой заголовок).

И все-таки сомнительно, чтобы Пушкин оставил в названии своего романа пышный титул «Петр Великий». Ведь, несмотря на смену исторических «декораций», еще не устарел «Совет эпическому стихотворцу», данный К.Н. Батюшковым в эпиграмме 1810 года:

Какое хочешь имя дай

Твоей поэме полудикой:

Петр длинный, Петр большой,

Но только Петр Великий —

Ее не называй[190].

«Чтоб эпиграфы разбирать»

Эпиграф (м.) – изреченье, которое писатель, как значок или знамя, выставляет в заголовок своего сочиненья…

Вл. Даль. Толковый словарь… Т. IV. С. 665.

«Рукопись Петра Андреевича Гринева доставлена была нам от одного из его внуков, который узнал, что мы заняты были трудом, относящимся ко временам, описанным его дедом. Мы решились, с разрешения родственников, издать ее особо, приискав к каждой главе приличный эпиграф и дозволив себе переменить некоторые собственные имена. Издатель. 19 окт. 1836». Так заканчивается пушкинская «Капитанская дочка». Это обращение к читателям – конечно, маленькая мистификация автора. В нем все вымышлено – кроме сообщения о работе с эпиграфами. Оно приоткрывает нам «авторскую кухню», показывает значение, которое придавал Пушкин смыслу и месту эпиграфа в романе.

Для «Царского арапа» Пушкин тоже тщательно подобрал эпиграфы, выписал их на отдельном листе. Только к двум главам – первой и четвертой – автор сам определил эпиграфы, а остальные условно соотнесли по главам редакторы посмертных изданий. Они же предположительно выделили и общий эпиграф к роману – языковскую строчку – «Железной волею Петра преображенная Россия».

До сих пор – в отсутствие ясно выраженной авторской воли – правомерность подбора эпиграфов к главам романа оспаривается многими исследователями. И хотя в популярных изданиях пушкинской прозы эпиграфы как ни в чем не бывало красуются перед каждой главой, в научных собраниях сочинений Пушкина присутствуют только два, выбранные самим автором: «Я в Париже: // Я начал жить, а не дышать. (Дмитриев. Журнал путешественника)» – перед первой главой и строки из «Руслана и Людмилы» («Не скоро ели предки наши…») – перед четвертой.

Виктор Шкловский в «Заметках о прозе Пушкина» высказал предположение, что языковский эпиграф должен был относиться не ко всему роману, а только к пятой главе[191]. Выписанная Пушкиным цитата из Баратынского («Уж стол накрыт, уж он рядами // несчетных блюд отягощен…») первоначально, по мнению Шкловского, предназначалась в качестве эпиграфа к четвертой главе («Обед у русского боярина»), но затем была заменена словами из «Руслана и Людмилы». (Нельзя, правда, исключать, что эпиграф из Баратынского был предназначен к ненаписанной главе о свадебном пире!) Шкловский также считает, что первый эпиграф пушкинского списка («Я тебе жену добуду // Иль я мельником не буду») дает несколько ироническую характеристику настойчивости Петра в сватовстве. Далее В.Шкловский пытается при помощи эпиграфов реконструировать возможное развитие сюжета романа: «Два последних эпиграфа особенно любопытны.

Как облака на небе,

Так мысли в нас меняют легкий образ.

Что любили днесь, то завтра ненавидим[192].

(Кюхельбекер)

Не сильно нежит красота,

Не столько восхищает радость,

Не столько легкомыслен ум,

Не столько я благополучен…

Желанием честей разлучен,

Зовет, я слышу, славы шум!

(Державин)

Предпоследний эпиграф – это след главы, в которой должно было быть изображено колебание невесты.

Последний эпиграф мог предшествовать главе, в которой любовь Ганнибала сменялась бы жаждой славы»[193].

Значение эпиграфа в пушкинской поэтике давно замечено.

В.Шкловский, произвольно трактуя последовательность эпиграфов к «Царскому арапу», по-своему прав: раз уж не сохранился авторский план романа, то почему бы не попробовать проследить этот план по списку эпиграфов?

И здесь мы вплотную подходим к важнейшему вопросу, связанному с «Царским арапом»: как должен был заканчиваться роман?

«Даль свободного романа»

Ты мне советуешь, Плетнев любезный,

Оставленный роман мой продолжать…

А. С. Пушкин

Исследователь прозы Пушкина, Н.Н. Петрунина права, когда пишет, что «невозможно предугадать конкретных путей движения творческой мысли Пушкина, характера художественных его свершений, так как каждый шаг вперед сопровождался у Пушкина-прозаика новыми творческими открытиями, имевшими принципиальное значение для будущего всей русской прозы»[194].

Предугадать действительно невозможно. Но попытаться проследить направления этой творческой мысли, увидеть ориентиры, самим поэтом расставленные, – его «зарубки» и «сигнальные огни» – можно и должно.

Роман был оставлен, прерван в самом зените. Но Петровская эпоха продолжала будоражить воображение художника, возникшие вопросы настоятельно требовали ответа. Пушкин все больше и больше погружался в исторический материал, пропускал его через себя, познавал свой XVIII век. «Об этом веке он заботливо собирал сведения и знал много, – отметил историк В.О. Ключевский. – Он мог рассказать о нем гораздо больше того, что занес в свои записки, заметки, анекдоты и т. п.»[195].

Пушкин всерьез «заболел» XVIII веком. Он изучал его с добросовестностью ученого и постигал всеведением поэта. Роман пылился в черных тетрадях, но его герои продолжали жить в новых пушкинских творениях.

«Каждый труд оставляет после себя отходы, – сказал однажды К.Г. Паустовский. – Оставляет их и писательский труд. Обычно в роман или повесть входит только часть того материала, какой был для них собран автором. Большая часть материала остается за бортом законченной книги. Это золотая пыль в мастерской ювелира»[196].

«Золотая пыль», оставшаяся от романа о царском арапе, переплавилась в золотое «петровское» ожерелье Пушкина, в котором ярко засверкали «Полтава», «Медный всадник», «Моя родословная», «История Петра».

У Пушкина, как у рачительного хозяина, ничего не пропадает, все идет в дело. Знания, добытые при подготовке романа о царском арапе, были расширены и углублены за те последующие десять лет, которые отпустила ему судьба. Только потомки смогли по достоинству оценить его гигантскую работу.

Вновь предоставим слово профессору В.О.Ключевскому. В день открытия памятника поэту в речи на торжественном собрании в Московском университете он сказал: «Пушкин – не мемуарист и не историк; но для историка большая находка, когда между собой и мемуаристом он встречает художника. В этом значение Пушкина для нашей историографии, по крайней мере главное и ближайшее значение»[197]. А вот другое, более позднее, но не менее авторитетное суждение: «Исторические исследования Пушкина, касающиеся восстания Пугачева и царствования Петра Первого[198], ставят его в ряды лучших наших историков», – заявил в 1949 году на юбилейном заседании Академии наук ее президент С.И. Вавилов[199].

Главный пушкинский труд о Петре, вместивший в себя и весь опыт романа о царском арапе, тоже остался незавершенным. «Его записки – пока лишь высокохудожественный подбор материалов – результат архивных изысканий. Восстановив исторический процесс, он надеется объективно объяснить современные ему явления России…» – сказано Пушкиным о Карамзине. Слова эти с полным правом могут быть отнесены и к самому Пушкину.

Дерзнем выглянуть в окно, распахнутое незавершенностью романа о царском арапе. Три важнейших события можно разглядеть в туманных перипетиях судьбы его героя (о них не мог не думать автор): несчастная женитьба, смерть благодетеля – Петра, сибирская ссылка. Такая сюжетная последовательность вполне укладывается в традиции русского романа, который, по меткому наблюдению М.Е.Салтыкова-Щедрина, так отличается от западноевропейского: западный роман кончается свадьбой, а русский роман начинается свадьбой, а кончается где-нибудь в Сибири[200].

Первая линия, связанная с семейной жизнью арапа, была предусмотрена планом романа, о котором нам поведал А.Вульф, и кратко намечена в диалоге арапа и Корсакова:

– Благодарю за дружеский совет, – прервал холодно Ибрагим, – но знаешь пословицу: не твоя печаль чужих детей качать…

– Смотри, Ибрагим, – отвечал, смеясь, Корсаков, – чтобы тебе после не пришлось эту пословицу доказывать на самом деле, в буквальном смысле»[201] (VIII, 30).

Следующая катастрофа, которая неминуемо должна была обрушиться на голову арапа, – это смерть царя Петра, крестного и свата Ибрагима. По нескольким страницам, посвященным описанию этой смерти в пушкинской «Истории Петра»[202], можно судить о напряженном драматизме сцены и глубочайшем психологическом проникновении Пушкина в обстоятельства последних дней и часов Петра:

«…Тверской архирей на ухо ему продолжал свои увещевания и молитвы об отходящих. Петр перестал стонать, дыхание остановилась – в 6 часов утра 28 января Петр умер на руках Екатерины» (X, 288). Произошло это ровно через два года после возвращения Ганнибала из Франции в Россию.

Следующий поворот в жизни арапа тоже мог найти свое место на страницах романа. В «Начале автобиографии» Пушкин пишет: «После смерти Петра Великого судьба его переменилась. Меншиков, опасаясь его влияния на императора Петра II, нашел способ удалить его от дворца. Ганнибал был переименован в майоры Тобольского гарнизона и послан в Сибирь с препоручением измерить Китайскую стену»[203] (XII, 312).

У Меншикова были основания подозревать арапа. Начало их взаимной неприязни запечатлено во второй главе романа: «Ибрагим узнал великолепного князя Меншикова, который, увидя арапа, разговаривающего с Екатериной, гордо на него покосился…» (VIII, 11). В пятой главе Ганнибал становится свидетелем претензий Петра к Меншикову, связанных с корыстолюбием и злоупотреблениями временщика. «А теперь, – продолжал он, потряхивая дубинкою, – заведи меня к плуту Данилычу, с которым надо мне переведаться за его новые проказы» (VIII, 28).

Привлечение этих фактов вполне соответствовало бы творческим принципам Пушкина, который стремился выбирать для художественного анализа ключевые, переломные моменты русской истории, на их фоне повествование напряжено, насыщено «духом эпохи».

К таким моментам относятся и приведенные нами три эпизода, три судьбоносных события, каждое из которых могло бы составить достойное продолжение романа о царском арапе. «А жаль, что не кончил!»

Пушкин, несомненно, вернулся бы к художественному осмыслению Петровской эпохи – на новом творческом и философском уровне. И можно повторить слова писателя-пушкиниста Вс.Н.Иванова: «Мы должны скорбеть глубоко, что ранняя смерть не дала Пушкину осуществить свой великий замысел – создать исторический роман о Петре Первом – в нем бы Россия имела великие исторические осознания. Великая потеря»[204].

Пытаясь рельефнее представить художественный мир пушкинского романа о царском арапе, я как-то попробовал на листе бумаги графически изобразить все видимые (и невидимые на первый взгляд) связи «Арапа Петра Великого» с предыдущим и последующим творчеством Пушкина, с русской и европейской литературой как допушкинского, так и современного ему периода. Получился замысловатый многолучевой узор, немного напоминающий морскую «розу ветров», на стрелках которой – вместо названий частей света – стояли названия десятков произведений самых разных жанров и направлений.

«Творчество Пушкина воздействовало на дальнейшую литературу двояким образом: как совокупность его произведений и заключающихся в них мотивов, образов, картин, проблем и идей и как некая единая художественная система. И в том, и в другом отношении посмертная жизнь произведений Пушкина была богатой и плодотворной», – писал Б.В. Томашевский[205].

Часть вторая

«Знакомцы давние, плоды мечты моей»

«За что арапа своего»

Лежат снега белее облак,

белей лебяжьего крыла,

И странен абиссинский облик

слуги Великого Петра…

М. Сергеев. «Перо поэта»

Рассказывая о судьбе пушкинского романа в целом, мы обязательно должны остановиться на образах главных его героев, поговорить и об их судьбе – литературной и исторической. Потому что многое из того, что Пушкин задумал поведать в своем романе, было уточнено, углублено им в других произведениях – в стихах и прозе. «Знакомцы давние», герои романа о царском арапе, стали спутниками всей его жизни, обрели литературных наследников в творчестве самого поэта, в книгах других русских писателей.

При этом мы будем только затрагивать вопросы художественного раскрытия образов, отсылая читателей к специальным литературоведческим статьям, в разное время опубликованным в печати. В этих работах проанализированы язык и стиль романа, особенности его строения, отдельные творческие приемы и находки Пушкина, получившие свое дальнейшее развитие в его повествовательной прозе.

Наш первый рассказ – о самом «Царском арапе».

* * *

Ибрагим Ганнибал – один из самых «любезных» пушкинскому сердцу героев романа. Автобиографичность этого образа давно замечена (хотя время от времени – безуспешно – оспаривается).

Первая глава романа начинается с рассказа об Ибрагиме, очень лаконичного и местами похожего на биографическую справку или выдержку из послужного списка:

«В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края для приобретения сведений, необходимых государству преобразованному, находился его крестник, арап Ибрагим[206]. Он обучался в парижском военном училище, выпущен был капитаном артиллерии, отличился в Испанской войне и, тяжело раненный, возвратился в Париж. Император посреди обширных своих трудов не переставал осведомляться о своем любимце и всегда получал лестные отзывы насчет его успехов и поведения. Петр был очень им доволен и неоднократно звал его в Россию, но Ибрагим не торопился. Он отговаривался различными предлогами, то раною, то желанием усовершенствовать свои познания, то недостатком в деньгах, и Петр снисходительствовал его просьбам, просил его заботиться о своем здоровии, благодарил за ревность к учению и, крайне бережливый в собственных своих расходах, не жалел для него своей казны[207], присовокупляя к червонцам отеческие советы и предостерегательные наставления» (VIII, 3).

Уже в этом отрывке выявляется доминанта в отношении Петра к Ибрагиму: арап – царский «любимец», о здоровье которого Петр заботится, которому дает «отеческие советы». Ибрагим предстает в первых строках романа молодым, образованным офицером, уже успевшим отличиться на полях сражений.

Исследователи пушкинской исторической прозы отмечали, что действительным героем «Арапа…» является не Ибрагим и даже не Петр, а сама Петровская эпоха. С.Евдокимова, например, верно подметила трудности для читателя «проникнуть во внутренний мир Ибрагима, которому, кстати, не так уж и часто предоставлено слово в романе. В отличие от Гринева в “Капитанской дочке”, претерпевающего трансформацию в ходе развертывания повествования, Ибрагим не меняется сколько-нибудь существенным образом и появляется в романе целиком сложившимся персонажем. Вместо того чтобы создать портрет сложного, находящегося во внутреннем росте человека, Пушкин вводит персонаж, чей путь служит просто комментарием к характеристике исторической эпохи»[208].

Затем мы наблюдаем Ибрагима «в волнах» парижского большого света: «Появление Ибрагима, его наружность, образованность и природный ум возбудили в Париже общее внимание. Все дамы желали видеть у себя le Negre du czar[209] и ловили его наперехват; регент приглашал его не раз на свои веселые вечера; он присутствовал на ужинах, одушевленных молодостию Аруэта[210] и старостию Шолье, разговорами Монтескье и Фонтенеля; не пропускал ни одного бала, ни одного праздника, ни одного первого представления, и предавался общему вихрю со всею пылкостию своих лет и своей природы» (VIII, 4).

Кажется, это написано о самом Пушкине, вернувшемся к светской жизни после долгих лет ссылки!

Начинается линия графини Д., и здесь раскрываются особенности положения Ибрагима, связанные с его внешностью и происхождением: «Графиня приняла Ибрагима учтиво, но безо всякого особенного внимания; это польстило ему. Обыкновенно смотрели на молодого негра как на чудо, окружали его, осыпали приветствиями и вопросами, и это любопытство, хотя и прикрытое видом благосклонности, оскорбляло его самолюбие. Сладостное внимание женщин, почти единственная цель наших усилий, не только не радовало его сердца, но даже исполняло горечью и негодованием. Он чувствовал, что он для них род какого-то редкого зверя, творенья особенного, чужого, случайно перенесенного в мир, не имеющий с ним ничего общего. Он даже завидовал людям, никем не замеченным, и почитал их ничтожество благополучием» (VIII, 4–5).

Среди этого повествования, напряженного, полного тонких психологических наблюдений и чем-то напоминающего пушкинский же рассказ о поэте из «Египетских ночей», в иронической ремарке от первого лица («почти единственная цель наших усилий») вдруг как из-за кулис выглянул сам автор – знаток света и сердцевед. А мы продолжаем знакомиться с Ибрагимом: «Мысль, что природа не создала его для взаимной страсти, избавила его от самонадеянности и притязаний самолюбия, что придавало редкую прелесть обращению его с женщинами. Разговор его был прост и важен: он понравился графине Д., которой надоели вечные шутки и тонкие намеки французского остроумия. Ибрагим часто бывал у ней. Мало-помалу она привыкла к наружности молодого негра и даже стала находить что-то приятное в этой курчавой голове, чернеющей посреди пудреных париков ее гостиной. (Ибрагим был ранен в голову, и вместо парика носил повязку.) Ему было 27 лет от роду; он был высок и строен, и не одна красавица заглядывалась на него с чувством более лестным, нежели простое любопытство, но предубежденный Ибрагим или ничего не замечал или видел одно кокетство» (VIII, 5).

Это замечательная деталь – раненый Ибрагим: она, во-первых, сообщает читателю дополнительную биографическую подробность, во-вторых, как бы перекидывает мостик к другому арапу, страдавшему от ран, полученных в европейских войнах, – к венецианскому мавру Отелло («она его за муки полюбила…»). Мы еще вернемся к этой параллели…

Парижская «любовная» новелла – маленький пушкинский шедевр. Вот как ее оценивает Л.И. Вольперт, одна из первых сопоставившая образы царского арапа и венецианского мавра: «Обаятельный человеческий облик Ибрагима в любви раскрывается со всей полнотой. В отношении к графине проявляются его душевное благородство, верность и альтруизм. Анализ его чувства, от момента возникновения страсти до рождения черного ребенка, – блестящий образец новаторского психологизма. Пушкина. Без всякой чувствительности и дидактизма, с редким лаконизмом и тактом отмечены все этапы развития страсти <…> С новаторской смелостью Пушкин изобразил земную и «грешную» страсть как высокое и чистое чувство. Весь этот отрывок, сверкающий как драгоценный бриллиант в ткани исторической повести, – подлинное открытие в русской литературе. Любовный эпизод романа с его тонким психологизмом прокладывал путь новой поэтике, вел к жанру «светской повести» и «Повестям Белкина»[211].

Важнейший момент для характеристики Ибрагима – его отношение к своей второй родине – России. Он намеревается «оставить Париж и отправиться в Россию, куда давно призывали его и Петр и темное чувство собственного долга» (VIII, 7).

Отъезду Ибрагима предшествует сцена у герцога Орлеанского: «Однажды Ибрагим был у выхода герцога Орлеанского. Герцог, проходя мимо его, остановился и вручил ему письмо, приказав прочесть на досуге. Это было письмо Петра Первого. Государь, угадывая истинную причину его отсутствия, писал герцогу, что он ни в чем неволить Ибрагима не намерен, что он предоставляет его доброй воле возвратиться в Россию или нет, но что во всяком случае он никогда не оставит своего питомца[212]. Это письмо тронуло Ибрагима до глубины сердца. С той минуты участь его была решена. На другой день он объявил регенту свое намерение немедленно отправиться в Россию. “Подумайте о том, что делаете, – сказал ему герцог, – Россия не есть ваше отечество; не думаю, чтоб вам когда-нибудь удалось опять увидеть знойную вашу родину; но ваше долговременное пребывание во Франции сделало вас равно чуждым климату и образу жизни полудикой России. Вы не родились подданным Петра. Поверьте мне: воспользуйтесь его великодушным позволением. Останьтесь во Франции, за которую вы уже проливали свою кровь, и будьте уверены, что и здесь ваши заслуги и дарования не останутся без достойного вознаграждения”. Ибрагим искренно благодарил герцога, но остался тверд в своем намерении»[213] (VIII, 8).

Пушкин опирался в своем рассказе на «семейственные предания». Вот как завершается французский этап «немецкой» автобиографии А.П. Ганнибала: «…Заметные преимущества, которые Франция в те времена имела перед Россией, тогдашняя роскошь двора и даже климат, более благоприятный природе африканца, представляли для него столько неотразимой прелести, что он не сразу последовал вызову на север и в течение еще двух лет отговаривался то еще не полным освоением всех математических наук, то плохим состоянием здоровья, и все откладывал свое возвращение. Настоящая причина этой проволочки не могла укрыться от проницательного государя. Он написал регенту, что Ганнибала к своей службе не неволит и настоящим предоставляет ему полную свободу действовать по собственной совести и доброй воле. Герцог показал ему письмо государя. Это вновь оживило в нем признательность…»[214]

В своем романе Пушкин, как мы видели, сохранил основной смысл доставшегося ему документа с незначительными стилистическими изменениями. Он вошел и в пушкинский перевод биографии прадеда, и в «Начало автобиографии».

Один из самых значительных эпизодов всего романа – встреча Петра и Ибрагима: «Оставалось двадцать восемь верст до Петербурга. Пока закладывали лошадей, Ибрагим вошел в ямскую избу. <…> Ибрагим, узнав Петра, в радости к нему было бросился, но почтительно остановился. Государь приближился, обнял его и поцеловал в голову. «Я был предуведомлен о твоем приезде, – сказал Петр, – и поехал тебе навстречу. Жду тебя здесь со вчерашнего дня». Ибрагим не находил слов для изъявления своей благодарности. «Вели же, – продолжал государь, – твою повозку везти за нами; а сам садись со мною и поедем ко мне». Подали государеву коляску. Он сел с Ибрагимом, и они поскакали» (VIII, 10).

Источник у Пушкина – тот же. Сравним с ганнибаловой биографией: «Получив известие об его приближении, государь со своей супругой, императрицей Екатериной, поехал ему навстречу из Петербурга до Красного села, на 27-ю версту…»[215].

Пушкин, по-видимому, провел кое-какие дополнительные поиски, их результаты отразились в тексте «Начала автобиографии»: «Тронутый Ганнибал немедленно отправился в Петербург. Государь выехал к нему навстречу и благословил образом Петра и Павла, который хранился у его сыновей, но которого я не мог уж отыскать» (XII, 312).

Обращает на себя внимание деталь с наследственной иконой. Пушкин придавал ей большое значение, раз пытался отыскать[216]. В «ямскую» сцену романа об арапе Пушкин икону не включил (равно как и императрицу Екатерину). Но если жена Петра вскоре встречает Ибрагима на пороге своего дворца, то в предпоследней, шестой главе – в светелке боярской дочери «тихо теплилась лампада перед стеклянным кивотом, в коем блистали золотые и серебряные оклады наследственных икон»[217] (VIII, 29).

Вернемся, однако, в ямскую избу. Биограф Ганнибала Г.А. Леец всю сцену решительно опровергает: «В действительности ничего этого не было. И не могло быть по той причине, что Петр 1 находился с 18 декабря 1722 года по 23 февраля 1723 года в Москве. В Москву и прибыл из Франции 27 января 1723 года князь В.Л. Долгорукий вместе с Абрамом»[218].

Другой историк менее категоричен: «Подробности о встрече, сохраненные не только преданием, но и образом Петра и Павла, которым царь будто бы благословил крестника, – все это требует осторожной критики. Вполне вероятно, что встреча возле Москвы позже слилась в памяти с другой, петербургской встречей; особая честь, оказанная офицеру, объясняется скорее всего тем, что Абрам Петрович ехал вместе с послом Долгоруким, а царь встречал все посольство. Весьма довольный Долгоруким (а также другим дипломатом, только что прибывшим из Берлина, – Головкиным), Петр велел им обоим в назначенный день одновременно приехать в Петербург и выехал им навстречу за несколько верст от города в богатой карете, в сопровождении отряда гвардии. Вероятно, часть почестей относилась и к Абраму Петровичу; общая же экспозиция семейного предания, как видим, сходится с историческим описанием: царь выезжает из города, встречает любимцев с особым уважением, награждает и пр.»[219].

Ибрагим, подобно блудному сыну из библейской притчи, возвращается к своему (крестному) отцу («явился к монарху с повинною головой», – запишет Бантыш-Каменский со слов Пушкина).

Так, наверное, и сам поэт предстал в глазах света «блудным сыном», который вернулся «в объятия государя» после многих лет странствий и ссылки[220].

«Петр со всем семейством сел обедать, пригласив и Ибрагима. Во время обеда государь с ним разговаривал о разных предметах, расспрашивал его об Испанской войне, о внутренних делах Франции, о регенте, которого он любил, хотя и осуждал в нем многое[221]. Ибрагим отличился умом точным и наблюдательным. Петр был очень доволен его ответами; он вспомнил некоторые черты Ибрагимова младенчества…» (VIII, 11).

Начинается новое поприще Ибрагима. В его душе происходит перерождение: «Ибрагим, оставшись наедине, едва мог опомниться. Он находился в Петербурге, он видел вновь великого человека, близ которого, еще не зная ему цены, провел он свое младенчество. Почти с раскаянием признавался он в душе своей, что графиня Д., в первый раз после разлуки, не была во весь день единственной его мыслию. Он увидел, что новый образ жизни, ожидающий его, деятельность и постоянные занятия могут оживить его душу, утомленную страстями, праздностию и тайным унынием. Мысль быть сподвижником великого человека и совокупно с ним действовать на судьбу великого народа возбудила в нем в первый раз благородное чувство честолюбия» (VIII, 12).

Так возникает мотив сподвижничества, участия арапа в кипучей преобразовательской деятельности Петра. «Россия представлялась Ибрагиму огромной мастеровою, где движутся одни машины, где каждый работник, подчиненный заведенному порядку, занят своим делом. Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка…» (VIII, 13). Ибрагим становится в строй деятелей новой петровской России, он один из помощников и доверенных лиц Петра-реформатора. И в этом главнейший смысл образа пушкинского предка в романе[222].

И еще об автобиографических моментах. В эпистолярной прозе Пушкина есть замечательные переклички со страницами его первого исторического романа. «Мне 27 лет, дорогой друг, – исповедуется Пушкин В.П. Зубкову о своем чувстве к Софье Пушкиной (1826 год). – Пора жить, то есть познать счастье <…> Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья. – Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером – судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?..» (XIII, 311, 562). Сравним это письмо со словами Ибрагима, обращенными в письме к Леоноре: «Зачем силиться соединить судьбу столь нежного, столь прекрасного создания с бедственной судьбою негра, жалкого творения, едва удостоенного названия человека?» (VIII, 9) А вот новые сомнения Ибрагима, связанные уже с его петербургским сватовством: «Если б и имел в виду жениться, то согласятся ли молодая девушка и ее родственники? Моя наружность…» И далее: «Жениться! – думал африканец, – зачем же нет? ужели суждено мне провести жизнь в одиночестве и не знать лучших наслаждений и священнейших обязанностей человека потому только, что я родился под… (цифра пропущена. – А.Б.) градусом?»[223] (VIII, 27). Пушкин как будто сквозь столетие увидел, прочитал документ, который тогда еще пылился в архиве, – подлинное письмо прадеда: Ганнибал (уже генерал и обер-комендант Ревеля) восклицает в прошении И.А. Черкасову, кабинет-секретарю императрицы Елизаветы Петровны: «…я бы желал, чтоб все так были, как я: радетелен и верен по крайней мере моей возможности (токмо кроме моей черноты). Ах, батюшка, не прогневайся, что я так молвил – истинно от печали и горести сердца: или меня бросить, как негодного урода, и забвению предать, или начатое милосердие со мною совершить…»[224]

Из окруженного холерой Болдина в октябре 1830 года Пушкин отправит письмо своей невесте Н.Н. Гончаровой: «Вы на меня видно сердитесь, между тем как я пренесчастнейшее животное уж без того…» (XIV, 119).

Пушкин в реальной жизни мечтает о женитьбе, сомневается, а в романе Корсаков поддразнивает Ибрагима: «С твоим ли пылким, задумчивым и подозрительным характером, твоим сплющенным носом, вздутыми губами, с этой шершавой шерстью бросаться во все опасности женитьбы?..» (VIII, 30).

На страницах пушкинского романа арап размышляет о своей предстоящей семейной жизни: «От жены я не стану требовать любви, буду довольствоваться ее верностью, а дружбу приобрету постоянной нежностию, доверчивостию и снисхождением» (VIII, 27).

Роман оставлен, а сам Пушкин, решив жениться, пишет письмо своей будущей теще: «Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца…» (XIV, 76, 404; подлинник по-французски).

Сопоставив именно эти тексты, Т.Г. Цявловская делает вывод: «Психологическая основа повести – душевный опыт самого Пушкина»[225].

В черновой рукописи романа были и такие строки, относящиеся к арапу: «Целый день он думал о графине Д., следовал сердцем за нею, казалось, был свидетелем каждого ее движения, каждой ее мысли; в часы, когда он обыкновенно с нею видался, он мысленно собирался к ней, входил в ее комнату, садился подле нее разговаривал с нею, и мечтание постепенно становилось так сильно, так ощутительно, что он совершенно забывался» (VIII, 506). Абзац этот Пушкиным перечеркнут. Т.Г. Цявловская подметила: «Этим реальным ощущением того, что было только в мечтах или было, но отошло, отличался сам Пушкин». И привела выдержку из рассказов П.А. и В.Ф. Вяземских, записанных П.И. Бартеневым: «Пушкин говаривал, что как скоро ему понравится женщина, то уходя или уезжая от нее, он долго продолжает быть мысленно с нею и в воображении увозит ее с собой, сажает ее в экипаж, предупреждает, что в таком-то месте будет толчок, одевает ей плечи, целует у нее руку и пр.». Цявловская справедливо заключает: «Пушкин обогащает образ Ибрагима собственными чертами». И опять обратимся к роману (глава III): «Ибрагим проводил дни однообразные, но деятельные – следовательно, не знал скуки. <…> Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка и старался как можно менее сожалеть об увеселениях парижской жизни. Труднее было ему удалить от себя другое, милое воспоминание: часто думал он о графине Д., воображал ее справедливое негодование, слезы и уныние… но иногда мысль ужасная стесняла его грудь: рассеяние большого света, новая связь, другой счастливец – он содрогался; ревность начинала бурлить в африканской его крови, и горячие слезы готовы были течь по его черному лицу» (VIII, 13–14). Т.Г. Цявловская: «…читаешь словно не об Ибрагиме, а о Пушкине»[226]. В романе много раз подчеркивается африканское происхождение Ибрагима, экзотичность его облика. В черновиках таких деталей было еще больше. Там, например, говорилось, что графиня «увлечена была в его объятия прелестью новизны и странности» (VIII, 521). Или: «Африканец вывел под руку несчастного франта» (VIII, 527). «Подобно многим пушкинским персонажам, образ Ибрагима многопланов, – отмечала Л.И. Вольперт в докладе на «Болдинских чтениях». – В нем проглядывают одновременно и черты исторической личности, прадеда поэта, биографией которого он так живо интересовался, и черты светского человека пушкинской поры, подобного Адольфу, герою Констана, в момент его страстного увлечения Элеонорой, и, как нам представляется, черты Отелло. Человек редкого артистизма, склонный к «игре» и перевоплощениям, Пушкин, возможно, временами ощущал себя и Ганнибалом, и Адольфом, и Отелло, а иногда и «разыгрывал» эти роли в жизни[227]. В мозаичном образе Ибрагима все эти ипостаси поэта слились воедино, соответствуют разным граням личности героя, просвечивают одна через другую»[228].

Итак, Шекспир. Один из самых почитаемых пушкинских учителей в литературе. «По примеру Шекспира я ограничился изображением эпохи и исторических лиц…» (XIV, 46); «Шекспиру я подражал в его вольном и широком изображении характеров…» (XI, 140) – эти и другие высказывания Пушкина можно отнести не только к «Борису Годунову», но и к начатому вслед за ним роману о царском арапе.

Известна оригинальная пушкинская трактовка образа венецианского мавра: «Отелло от природы не ревнив – напротив: он доверчив» (XII, 157).

Как подчеркнула Л.И. Вольперт, «эта идущая вразрез с общепринятым мнением оценка свидетельствовала о глубоком прочтении Пушкиным Шекспира, признании им высокого нравственного облика мавра и определила некоторые грани личности героя романа – Ибрагима. Образ Отелло значим для всех планов «Арапа Петра Великого» – автобиографического, исторического, беллетристического»[229]. И далее:

«В тексте романа нет прямых реминисценций из “Отелло”, дело обстоит сложнее. Пушкин заимствует рисунок роли, атмосферу, окружающую героя. Он как бы переносит частицу “внутреннего света”

шекспировского героя на Ибрагима. Его герой также натура глубокая, деятельная, цельная, с большим чувством ответственности. Он умеет быть благодарным, в нем много обаяния и человечности. Он, так же как и Отелло, неотразимо привлекает окружающих. Не только русский царь и любящая его графиня сердечно привязаны к нему, но и правитель Франции, регент Орлеанский, и дочери царя, и даже в доме боярина Ржевского “он всех успел заворожить”»[230] (VIII, 32).

Это очень интересное наблюдение, но все-таки немного упрощенное. Пушкин учитывал неоднозначное отношение окружающих к арапу, и мы еще на этом моменте остановимся. В принципе, наверное, многие герои романа о царском арапе могли бы присоединиться к признанию шекспировского дожа Венеции, обратившегося к Брабанцио:

Ваш темный зять

В себе сосредоточил столько света,

Что чище белых, должен вам сказать[231].

И если боярин Ржевский с уважением рассказывает историю Ибрагима («Он роду не простого»… «Он сын арапского салтана»), то и сам царский арап мог бы повторить полные достоинства и гордости за предков слова Отелло:

Я – царской крови и могу пред ним

Стоять как равный, не снимая шапки.

Семьей горжусь я так же как судьбой[232].

Что же до ревности, то она, конечно, «бурлит в африканской крови» Ибрагима, но все же и он, как Отелло, вспомним – «не ревнив – напротив: доверчив». И когда приходит горькая весть об измене возлюбленной, «какие чувства наполнили душу Ибрагима? ревность? бешенство? отчаяние? нет, но глубокое, стесненное уныние» (VIII, 15). Ибрагим тоже доверчив. Как Отелло. Как доверчив был Пушкин.

Образ арапа занимает совершенно особое место в пушкинском романе не только благодаря родственным связям его прототипа с автором. Арап – это человек «со стороны», идеальная «точка наблюдения» за событиями, развертывающимися в столицах Франции и России в первой четверти XVIII века. Он выбран в герои по принципу «нет пророка в своем отечестве», он свободен от связей, он способен совершать поступки[233].

Арап – изгой, фигура трагическая и уже поэтому полнокровная, живая. И хотя он один из многих иностранцев на службе у Петра, все же судьба у него особенная – дважды похищен, крещен, лицом черен. Все это Пушкин понял чутьем художника, хотя и не мог знать отчаянных строк из написанного по пути в Сибирь собственноручного письма А.П. Ганнибала всесильному А.Д. Меншикову: «Не погуби меня до конца имене своего ради и кого давить такому превысокому лицу такого гада и самая последняя креатура на земли, которого червя и трава может сего света лишить: нищ, сир, беззаступен, иностранец, наг, бос, алчен, жаден; помилуй, заступник и отец и защититель сиротам и вдовицам…»[234].

Пушкин в «Пиковой даме» привел любимые им дантовские строки о горечи чужого хлеба и тяжести ступеней чужого крыльца. Внимательные читатели не без основания предположили, что эти слова в равной степени относятся и к Лизе, сироте-воспитаннице в чужом доме, и к Германну, немцу-чужестранцу в русской столице[235].

Добавим, что эти же слова можно применить и к Ибрагиму, чей хлеб труден и горек на чужбине.

Чернота – проклятие. Это представление восходит к библейской легенде о Хаме, который был проклят, сделан черным, обречен на рабство, как и сын его Ханаан и его потомки «по племенам их, по языкам их, в землях их, в народах их»[236].

Известный современный африканский историк Шейх А.Диоп (Сенегал), доказывая величие культуры народов негроидной расы в доколониальный период, генетически связывает ее, опираясь на эту библейскую легенду, с древней египетской цивилизацией[237]. «Чернота ассоциируется с дьяволом», – подмечает Диоп.

В Словаре Вл. Даля слово «черный» имеет, среди прочих, значения: «нечистый, дьявол, чорт» (и далее «черные книги» – содержащие черную науку, чернокнижие, волхованье, при помощи нечистого, черного духа и пр.)[238]. Суеверные люди и в наши дни вместо «черт» говорят «черный».

Пушкин замечательно чувствовал это сближение. Не случайно у него как бы перекликается «арапов черный рой» из «Руслана и Людмилы» и «демонов черный рой» в отрывке «И дале мы пошли». Или другой пример – из «Пира во время чумы». Авторская ремарка: «Едет телега, наполненная мертвыми телами. Негр управляет ею». Под стук ее колес теряет сознание Луиза и, приходя в чувство, вспоминает: «Ужасный демон // Приснился мне: – весь черный, белоглазый… // Он звал меня в свою тележку» (VII, 178)[239].

Тень черного человека возникает и в другой «маленькой трагедии». Моцарт признается Сальери:

Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек. За мною всюду,

Как тень, он гонится… (VII, 131)

Эта бесовская тень падает на автора и в стихах «К Юрьеву»: «…повеса вечно праздный // Потомок негров безобразный» (II, 139), и в «Гавриилиаде»: «Друг демона, повеса и предатель».

И еще раньше, в полудетском французском автопортрете: «Сущий бес в проказах…» (I, 91). А потом в уже упомянутом дружеском каламбурном прозвище: «бес арабский (= бессарабский)». Дьяволиада продолжается и шуточный «штамп» отражается далее на восприятии друзьями пушкинской внешности: «Пушкин очень переменился и наружностью: страшные черные бакенбарды придали лицу его какое-то чертовское выражение; впрочем, он все тот же, – так же жив, скор и по-прежнему в одну минуту переходит от веселости и смеха к задумчивости и размышлению», – сообщает П.Л. Яковлев, брат лицейского товарища Пушкина, в письме знакомому 21 марта 1827 года[240].

В паре «арап и царь» первый – «черный дьявол», но ведь и второй – «царь-антихрист»[241].

Черный человек сродни антихристу, символ зла, он заклеймен, отмечен печатью, он всем окружающим чужд и враждебен. Такую ситуацию приходилось переживать Ганнибалу, и это подмечено Пушкиным. В «Начале автобиографии» он записывает слова своей прабабушки по поводу мужа: «Шорн, шорт, говорила она, делат мне шорни репят и дает им шертовск имя» (XII, 313). Параллель эта присутствует и в романе о царском арапе. Татьяна Афанасьевна Ржевская просит брата: «Не погуби ты своего родимого дитяти, не дай ты Наташеньки в когти черному диаволу» (VIII, 25).

Чернота арапа не только выделяет его из толпы, делает унизительным объектом назойливого любопытства. Она равнозначна уродству и потому отвращает от него нареченную невесту.

В «Барышне-крестьянке» Пушкин возьмет эпиграф из «Душеньки» Богдановича. Там героиня настолько прекрасна, что Венера из зависти делает ее смуглой, что (по эстетическим нормам эпохи рококо) равнозначно потере красоты. Чернота – это проклятие!

Но одновременно чернота манит, привлекает внимание, выделяет из толпы. В той же пушкинской повести смуглянка-крестьянка стократ милее, чем белоснежная барышня (Пушкин как бы предвосхищает знаменитый лозунг негритянского движения середины XX века: «Black is beatiful» – «Черный – это прекрасно!»).

С другой стороны, стойкая и давняя традиция связывает роковое, смертельное именно с черным цветом. М.Н. Виролайнен и Н.В. Беляк доказали, что негритянский мотив из сальериевой оперы «Тарар» Пушкин «мог с особым удовольствием ввести в качестве скрытой цитаты в текст “Моцарта и Сальери”». «Можно только удивляться, – подмечает В.С. Листов, – с каким постоянством Пушкин предъявляет черную персону тем из героев, коим грозит смерть. Трагическая противоположность черного и белого, неслиянность и одновременно нераздельность этих начал – едва ли не одна из основ характера поэта. “Потомок негров безобразный” постоянно чувствует какую-то неуловимую грань, отторгающую его от всех. Это поняла и со всей страстью, ей присущей, объяснила М.И. Цветаева. Отсюда же, от происхождения африканского, постоянное внимание Пушкина к гибели белой Дездемоны от рук черного Отелло; идущее через годы самоотождествление с царским арапом Ибрагимом; интерес к эфиопским эпизодам Священной истории».

В болдинском стихотворении «Отрок» (1830) есть строки «Будешь умы уловлять, будешь помощник царям» (III, 241). «Тут любопытна перекличка этого болдинского отрывка с “Арапом Петра Великого”, начатым еще в 1827 году, – пишет Листов. – Предок служил Петру; потомок готов служить Николаю <…> Если мы верно уловили близкую родственность стихотворения "Отрок" и неоконченного болдинского отрывка “Когда порой воспоминанье…” по мотиву высокого жизненного призвания, то роман о царском арапе прямо относится к нашей теме. “Будешь сподвижник Петру” – основной смысл написанной Пушкиным части прозаического произведения. Но вспомним: в первой главе “Арапа Петра Великого” Ибрагим мучительно решает – Франция или Россия? Остаться ли в цивилизованной Европе или уехать в страну, которую герцог Орлеанский называет “полудикой”? (VIII, 8) На одной чаше весов Париж и любимая женщина, а на другой долг перед Россией <…> У Ибрагима долг перед Россией и Петром одерживает победу над прелестями Франции»[242].

Эту «черную ноту» услышал Андрей Синявский в своих нашумевших «Прогулках с Пушкиным»: «Ему (Пушкину) припоминаются разные странности его биографии, среди которых привлекает внимание чем-то особенно дорогая черточка крови, происхождения – негритянская ветка, привитая к родовому корню Пушкиных. Негр – это хорошо. Негр – это нет. Негр – это небо. “Под небом Африки моей”. Африка и есть небо. Небесный выходец. Скорее бес. Не от мира сего. Жрец. Как вторая, небесная родина, только более доступная, текущая в жилах, подземная, горячая, клокочущая преисподней, прорывающаяся в лице и в характере». И дальше: «О как уцепился Пушкин за свою негритянскую внешность и свое африканское прошлое, полюбившееся ему, пожалуй сильнее, чем прошлое дворянское. Ибо, помимо родства по крови, тут было родство по духу. По фантазии. Дворян-то много, а негр – один. Среди всего необъятного бледного человечества один-единственный, яркий, как уголь, поэт. Отелло. Поэтический негатив человека. Курсив, графит. Особенный, ни на кого не похожий. Такому и Демон не требуется. Сам – негр <…> Смолоду к доставшейся ему от деда Ибрагима черной чужеродности в обществе относился куда восторженней, справедливо видя в своих диких выходках признак бунтующей в нем стихийной силы. Если белой костью своего дворянского рода Пушкин узаконивал себя в национальной семье, в истории, то негритянская кровь уводила его к первобытным истокам творчества, к природе, к мифу. <…> И тут ему снова потрафил черный дед Ибрагим. Надо же было так случиться, что его звали Ганнибалом! Целый гейзер видений вырывался с этим именем. Туда, туда, в доисторическую античность, к козлоногим богам и менадам убегала тропинка, по которой пришел к нам негритенок Пушкин. “Черный дед мой Ганнибал” сделался центральным героем его родословной, оттеснив рыхлых бояр на нижние столы, – первый и главный предок поэта.

Кроме громкого имени и черного лика, он завещал Пушкину еще одну драгоценность: Ганнибал был любимцем и крестником царя Петра, находясь у начала новой, европейской пушкинской России. О том, как царь самочинно посватал арапа в боярскую аристократию, скрестил его с добрым русским кустом (должно быть, надеясь вывести редкостное растение – Пушкина), подробно рассказано в “Арапе Петра Великого”. Однако неизмеримо важнее, что благодаря Ганнибалу в смуглой физиономии внука внезапно просияло разительное сходство с Петром. Поскольку петровский крестник мыслился уже сыном Петра, поэт через черного дедушку сумел породниться с царями и выйти в гордые первенцы, в продолжатели великого шкипера»[243].

Еще одно отступление – в плане реального комментария к образу Ибрагима. Попробуем разобраться с фамилией и именем арапа Петра Великого.

Пушкин считал, что фамилию Ганнибал дал Ибрагиму (Абраму) Петр I при его крещении (XII, 312). «По имени своего высокого восприемника был он назван Петром, но так как прежде, на родине, его именовали Ибрагимом, что по-арапски значит Авраам, и ввиду того, что он так долго оставался некрещеным, то по общей привычке звать его Авраамом сохранилось за ним до самой смерти не новое, а старое имя; он даже получил затем разрешение именоваться и подписываться этим именем, и только в церковных книгах его называли Петром. По отчеству, употребляемому согласно греческому обычаю, назван он Петрович в честь своего августейшего восприемника», – записано в так называемой «немецкой биографии» Ганнибала. Там же указано, что отец арапа, абиссинский князь, «горделиво возводил свое происхождение по прямой линии к роду знаменитого Ганнибала, грозы Рима».

Советский журналист-африканист Н.П. Хохлов, рассказывая историю «похищения из сераля» маленького арапа, считал, что выбор фамилии Ганнибал был продиктован желанием угодить царю. «Предположение, что Абрам, или Ибрагим сам нарек себя Ганнибалом, вряд ли состоятельно: слишком он был мал, чтобы знать о прославленном полководце древности. Психологически, пожалуй, достовернее предположить, что мальчику присвоили громкое имя Украинцев (русский посланник, думный дьяк. Это ошибка Н.П. Хохлова. В то время послом в Царьграде был П.А. Толстой. – А.Б.) с Рагузинским (торговый агент Петра, граф. – А.Б.)[244], дабы Петр ни на йоту не усомнился в ревностном выполнении его приказа. Нет, не с улицы схвачен первопопавшийся на глаза «черненький», а из хорошего рода, из громкой фамилии Ганнибалов!»[245]

Из документов, однако, известно, что впервые Абрам Петрович был официально назван Ганнибалом только в сибирской ссылке: краевед Бельский прочел в утраченной ныне Иркутской летописи о том, что в 1727 году «в декабре прибыл из Тобольска лейб-гвардии бомбардирской роты поручик Абрам Петров, араб Ганнибал, для строения селенгинской крепости»[246]. (Сравним с замечанием И.Л. Фейнберга: «Он только потом добился того, что стал именоваться Ганнибалом»[247].)

Почему же все-таки пушкинский прадед выбрал себе это звучное языческое имя (Ганнибал по-латыни значит «милость Ваала», верховного божества карфагенян и финикийцев)? Образованный человек, он не мог не представлять, как далеки друг от друга его родина Абиссиния (ныне Эфиопия) и средиземноморский Карфаген (ныне Тунис). Д. Самойлов в своей поэме «Сон о Ганнибале» предположил:

А может быть, и впрямь в него запало,

Что род его идет от Ганнибала[248]?

Существует несколько ответов на этот вопрос. Во-первых, употребляя знатную фамилию Ганнибал, Абрам Петров «как бы отделял себя от положения безвестного ссыльного крепостного, обычно лишенного трехчленного имени: лишь отчество, оно же и фамилия давались последнему. Имя Абрам Петров – безликое, бесцветное – делало его одним из массы безвестных ссыльных»[249]. Во-вторых, имя Ганнибал было, безусловно, самым прославленным из африканских имен, к тому же карфагенский полководец жил за две тысячи лет до своего новоявленного российского однофамильца, что существенно затрудняло проверку родословной[250]. В-третьих, умершие к тому времени Петр I и его жена Екатерина уже не могли его «опровергнуть». Эстонский военный историк Г.А. Леец полагал, что мысль о фамилии зародилась у Абрама Петровича во Франции, где, как и везде на Западе, фамилия была общепринята и обязательна. Изучая в артиллерийской школе в Ла-Фере военную историю и, в частности, познакомившись с походами Ганнибала, он мог натолкнуться на некоторое сходство между названием одного из владений своего отца (например, Адди-Бало) и именем великого карфагенца и прийти к заключению о возможной связи между ними: «Сходство имен могло польстить его тщеславию и породить убеждение в древности своего княжеского рода»[251]. Академик Д.Н. Анучин также не считал случайным то обстоятельство, что в документах будущая фамилия арапа Абрама встречается только после возвращения его из Франции[252].

«Когда Абрама в 1731 году командировали в Прибалтику, вопрос о фамилии встал перед ним со всей остротой, – пишет Г.Леец. – Дело в том, что в Прибалтике фамилия была обязательной для горожан (мещан) и дворян, – ее не имело только закрепощенное крестьянское сословие да ремесленники не из немцев. Поэтому и Абрам в ландролле 1732 года фигурирует уже под своей новоиспеченной фамилией – Ганнибал. В русских актах эта фамилия впервые встречается в 1733 году, в грамоте за подписью императрицы Анны Иоанновны и генерал-фельдмаршала графа Миниха, данной Абраму Петровичу по случаю отставки, где он назван инженер-капитаном «Абрамом Ганiба-лом». Поступив затем в начале 1741 года вновь на службу, он стал на всех официальных бумагах подписываться «А.Ганiбал» или «А.Ганибал». Под этой фамилией он значится и в грамоте о произведении его в чин «генерал-маэора», данной за подписью императрицы Елизаветы и генерал-фельдмаршала князя Долгорукова»[253]. Дьедонне Гнамманку, африканский ученый, автор новейшей версии о происхождении царского арапа, тоже полагает, что фамилия Ганнибал появилась у арапа во Франции. В биографической книге «Абрам Ганнибал», вышедшей в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей», он пишет, что эта фамилия схожа по звучанию «с именем другого африканца, Абрамова современника, который служил во французской армии при великом Людовике ХIV и судьба которого во многом похожа на судьбу героя этой книги. Звали его Аниаба. Сын короля Зенана Ассинского, Аниаба был усыновлен Людовиком в 1701 году. Крестил его епископ Боссюэ в соборе Парижской Богоматери. При крещении ему было дано имя Луи (Людовик) Жан Аниаба. Во Франции он прожил 16 лет, получил военное образование, дослужился до звания капитана… К тому времени, когда Абрам в 1717 году попал в Париж, черный крестник французского короля уже уехал на родину, в Африку. Естественно, прожив шесть лет во Франции и также дослужившись до капитанского чина, Абрам не мог не знать истории этого человека. Не исключено, что французские офицеры, сослуживцы Абрама, которые знавали в свое время Аниабу, стали и Абрама звать этим именем. Это имя, возможно, даже стало его прозвищем во время службы во французской армии. Тем самым имя Ганибал (Анибал) могло стать трансформацией имени Аниаба»[254]. Анастасия Бессонова считала, что фамилия Ганнибал (Ханнибал) появилась в Эстонии и она немецкого происхождения. Само слово состоит из двух частей: Hahn и Ball, вместе они создают Hahniball. Учитывая свойства африканского характера Абрама Петровича, данное слово в переводе могло звучать примерно так: «вспыльчивый», «шумный», «крикливый», «горячая голова»[255]…

Есть, наконец, и более простое, хотя, может быть, несколько неожиданное объяснение фамилии Абрама Петровича, которое мы рискнем вынести на суд читателей. Иногда в среде нового петровского дворянства фамилии «выводились» из кличек и прозвищ. Мы знаем от самого Пушкина (XII, 312) одно из, так сказать, «домашних» прозвищ его прадеда – «шорн шорт» («черный черт»). «Черным дьяволом» называет Ибрагима старуха Ржевская в «Арапе Петра Великого», «негодным уродом», «гадом» называет себя сам Ганнибал в письмах к временщикам Меншикову и Миниху. Почему бы не предположить в этом же смысловом ряду и другие прозвища арапа – Дикарь и Каннибал»? А отсюда уже один шаг до Ганнибала. От обидного прозвища до звучной фамилии. Впрочем, это лишь из области догадок…

Задолго до рождения А.П. Ганнибала, в 1611 году, Шекспир дал другую анаграмму слова «каннибал»: в пьесе «Буря» он назвал раба, вывезенного из Африки, Калибаном[256].

Между прочим, этот шекспировский персонаж («сатанический урод») был хорошо знаком Пушкину: по переводам В.Кюхельбекера (см. XIII, 249) и по переделке А.Шаховского – волшебно-романтическому представлению «Буря» (1821). Калибан – раб, он родом из Алжира. Как знать, не его ли тень мелькнула в словах Альбера в «Скупом рыцаре»:

И как же служит? как алжирский раб,

Как пес цепной… (VII, 106)

Возвращаясь к прозвищам, вспомним, что «Калибаном» дразнил Пушкин своего друга Соболевского (XIII, 348; XIV, 5, 21). Образ уродливого раба и шута, бесправного чернокожего слуги миланского герцога, выведен Шекспиром на заре колониальной экспансии европейских держав. Вот как представляет своего подданного герцог Просперо:

Тот самый Калибан, тупой и темный,

Которого держу я для услуг…

И далее:

Но без него мы обойтись не можем:

Он носит нам дрова, огонь разводит

И делает всю черную работу.

Эй, Калибан! Ты, грубая скотина!

Откликнись, раб!

Профессор Розлин Кнутсон (США) высказала предположение, что прототипом Калибана Шекспиру послужил «собрат» Ганнибала – некий западноафриканский принц. 1 января 1611 года в Лондоне был совершен обряд крещения чернокожего «Дедери Джекуа, 20 лет от роду, сына Кадди-блаха, владетеля реки Кетрас в стране Гвинея». В церковной книге записано, что отец отправил сына в Англию для принятия христианской веры. Во время обряда молодой африканский принц повторял молитву «Отче наш» по-английски и при крещении был наречен Джоном. Р.Кнутсон полагает, что Шекспир, написавший «Бурю» в том же 1611 году, не мог не знать об этом экзотическом персонаже[257]

Можно предположить, что и от этой пьесы Шекспира отталкивался Пушкин, приступая к своему первому историческому роману и выстраивая образ Ибрагима по собственной, ставшей знаменитой формуле: «царю наперсник, а не раб»[258].

Что касается имени арапа, то Пушкин не случайно в своем романе называет его Ибрагимом. Это имя – одно из производных в цепи: Абреха – Абраха – Абрам – Авраам – Абрахам – Ибрагим[259]. Пушкин прекрасно знал оттенки каждого из этих имен и выбрал «Ибрагим», конечно, намеренно. Он отдавал определенную дань и литературной традиции – исламское имя Ибрагим было хорошо знакомо русскому читателю: «Ибрагим, или Великодушный» – так называлась «восточная» повесть А.Бенитцкого (1807 год), А.Измайлов озаглавил свое произведение «Ибрагим и Осман» (1818 год). Это имя можно было встретить и в зарубежных сочинениях – например, Ибрагимом звали арабского звездочета, наперсника мавританского короля в «Альгамбрских сказках» Вашингтона Ирвинга, американского писателя, в 20–30-х годах XIX века очень популярного в России[260]. Образ звездочета Ибрагима был использован Пушкиным в «Сказке о золотом петушке».

Вот почему трудно согласиться с мнением Д.И. Белкина, когда он, говоря об «Арапе Петра Великого», утверждает, что «на протяжении всех глав писатель не называет своего героя русским именем Абрам Петрович, а только – Ибрагим… Эта деталь еще раз подтверждает, что перед нами не прадед Пушкина – Абрам (Петр) Петрович Ганнибал, а художественный образ человека Востока…»[261]

Конечно, образ Ибрагима, как мы убедились, значительно разнится от исторической фигуры пушкинского предка. Но все-таки в романе имелся в виду именно прадед нашего поэта, а не абстрактный «человек Востока». (Если бы это было не так, то и Д.И.Белкину следовало, очевидно, назвать свою статью «Пушкин в работе над образом африканца Ибрагима», без упоминания фамилии Ганнибал.)

Кстати, об употреблении имени арапа в романс. Точности ради заметим, что в отрывках, напечатанных самим Пушкиным в «Литературной газете», герой назывался Ганнибалом и обозначался буквой Г… (VIII, 533).

Да, Пушкин, исходя из своих творческих установок, сознательно выбрал для героя романа восточное имя Ибрагим. Может быть, он знал, что при дворе Петра I были и другие арапы, называвшиеся по имени Абрам[262]? Так или иначе, но имя Ибрагим не противопоставлено имени Абрам, а синонимично ему.

И еще один, последний комментарий по поводу царского арапа. Какому богу он молился? (и на каком языке?) Речь идет, конечно, не о литературном герое, а о его прототипе[263].

Имя и вероисповедание, как известно, тесно связаны между собой. Мы знаем по пушкинским «семейственным преданиям», а теперь и по архивным источникам, что арап попал в Россию из мусульманского Стамбула. Был крещен Петром I в Пятницкой православной церкви г. Вильно (ныне Вильнюс) в 1705 году (о чем и гласит соответствующая мемориальная доска). Имеется, впрочем, свидетельство о том, что это была «повторная» церемония: Абрам был сначала крещен по дороге из Турции в Россию в 1704 году в Молдавии[264]. Остается неясным, был ли маленький арап обращен в исламскую веру в серале султана или он был «магометанином» еще у себя на родине? На этот вопрос, увы, нет однозначного ответа.

Эритрея, как впоследствии стали называть красноморскую провинцию Эфиопии, всегда была «пограничной» в религиозном отношении областью. Ее правители Бахар-Негеши в конце XVII века находились между двух огней: из Гондара центральное правительство эфиопского негуса Иуади I направляло сюда, на север, христианских монахов и проповедников, а Оттоманская империя слала солдат. Порт Массауа (Массова) был турецким, мусульманским городом. Как исторически верно написал Тынянов: «Турки в XVII столетии все ближе и гуще надвигаются с моря на Абиссинию»[265]. И сейчас, когда едешь по извилистым эритрейским дорогам, тут и там в довольно близком соседстве встречаешь минареты мечетей и кресты православных церквей.

В «немецкой» биографии А.П. Ганнибала прямо говорится, что «его отец был вассалом турецкого императора или Оттоманской империи; вследствие гнета и тягот он восстал в конце прошлого (XVII-го. – А.Б.) века с другими абиссинскими князьями, своими соотечественниками и союзниками, против султана, своего государя; этому последовали разные небольшие, но кровопролитные войны; однако ж, в конце концов победила сила, и этот Ганнибал, восьмилетний мальчик, младший сын владетельного князя, был с другими знатными юношами отправлен в Константинополь в качестве заложника… У его отца, по мусульманскому обычаю, было много, и даже чуть ли не тридцать, жен и соответственно этому множество детей…»[266] и т. д.

Интересно, что в донесениях («отписках») русского посла в Стамбуле П.А. Толстого Петру I говорилось о вассальной зависимости «заморских» провинций Османской империи. К ним относились: Египет, Йемен, Хабеш (Эфиопия), Басра, Лахса (Бахрейн), Траблус Гарб (Ливия), Тунис и Алжир[267].

Португальский миссионер Лобу, побывавший в Абиссинии в начале XVII века, писал о местных христианах, что их вера «смешана с различными суевериями <…> столь многими заблуждениями и ересями, что можно сказать: аборигены здесь лишь по названию своему христиане; ведь сорная трава заглушила все добрые всходы и плоды»[268].

Н.П.Хохлов недоумевал: «Почему Петр крестил Ибрагима? Русский царь, надо полагать, знал, что Абиссиния – страна с христианской религией. Может быть, имелись основания считать, что царский приемыш – мусульманин или его обратили в магометанство во время пребывания в Турции? Возможно, отправлением каких-то религиозных ритуалов, молитвой арап выдал свою принадлежность к «чужой вере». Все это еще загадка»[269].

В этих рассуждениях немало наивного, но главный вопрос поставлен совершенно правильно: в отличие от арапов – выходцев из других районов Африки Ганнибал, как полагали его современники и потомки, «представлял» древнюю христианскую державу, к тому же православного толка.

«Эфиопия прострет руки свои к Богу», – это строка из Псалтыря (67 : 32). По мнению Виктора Листова, Пушкин должен был с особым вниманием относиться к христианским святыням эфиопов (абиссинцев), потому что «интерес поэта к точкам соприкосновения Священной истории с историей предков должен быть предопределен жизненным путем Пушкина, всем его творчеством. Например, – и это даже доказывать не надо – Пушкин не мог обойти вниманием и оставить вовсе без размышлений самое первое приобщение эфиопа к христианскому Благовествованию. Об этом приобщении подробно рассказано в главе 8 "Деяний Святых Апостолов" – там, где речь идет о подвигах апостола Филиппа»[270].

Вот вкратце сюжет из «Деяний…»: Ангел Господень является апостолу и посылает его на юг, на пустынную дорогу из Иерусалима в Газу. По дороге той возвращается из Иерусалима в свое отечество Ефиоплянин, евнух эфиопской царицы Кандакии. В своей колеснице сей достойный муж читает Писание, как раз то место из пророка Исайи, где предсказаны мучения Того, кто пострадает за беззаконный род людской, за грехи наши (Ис., 53, 1–9). И спросил апостол Филипп Ефиоплянина: «Разумеешь ли, что читаешь?» Тогда евнух попросил апостола взойти на колесницу, сесть рядом и разъяснить ему непонятное место из пророчества: «Как овца веден был Он на заклание, и, как агнец пред стригущим его безгласен, так и Он не отверзал уст Своих; в уничижении Его суд Его совершился, но род Его кто изъяснит? ибо вземлется от земли жизнь Его» (Деян., 8, 32– 33). Апостол объяснил Ефиоплянину, что не о себе говорит здесь пророк, а об Иисусе Христе, Божественном Агнце, Которому предстояло пострадать и тем спасти род людской. И еще благовествовал Филипп, что сбылось то древнее пророчество недавно в Иерусалиме. Ефиоплянин уверовал, и, когда колесница подъехала к воде, принял святое крещение от апостола (Деян., 8, 35–39). Так началась история эфиопского христианства.

К особенностям исторических путей племен и народов Пушкин был необычайно чуток, подчеркивает Листов. И напоминает об интересе поэта к древним христианским культурам Армении и Грузии, а также о том, что в «Путешествии в Арзрум» Пушкин называет апостольскую проповедь самым сильным средством усмирения народов (VIII, 449). Как полагает ученый, те же самые мотивы неизбежно должны были возникать и при знакомстве Пушкина с историей эфиопского христианства. «Крещение Ефиоплянина по дороге в Газу имело ясную аналогию в истории предков поэта по материнской линии. По семейному преданию и из “немецкой биографии” Абрама Ганнибала, составленной А.Роткирхом, Пушкин знал о крещении своего африканского предка. <…> Путь семьи как бы повторял те пути, которыми шел народ; в карамзинско-пушкинском кругу это был обычный, естественный ход вещей». Листов уверен, что Пушкин должен был знать оба названия африканской страны: Абиссиния и Эфиопия. По-арабски слово «Абиссиния» восходит к значению «сброд», «бродяги», что вряд ли было известно поэту, весьма чувствительному к вопросам родовой чести. Пушкину скорее могло быть понятно название «Эфиопия» – по-гречески «страна людей с пылающими или обожженными лицами»[271].

Анализ личной библиотеки Ганнибала (то, что мы знаем по «реэстрам» и описаниям – 347 названий) показывает, что в ней, помимо «Известий об Абиссинии и Эфиопии», беллетристики, сочинений по математике, военным наукам, философии и истории, имелся ряд книг религиозного содержания. В их числе – Библия, все двенадцать больших томов «Четьи-Минеи» (1768 год), а также… Коран!

Удалось обнаружить и такой раритет из библиотеки Абрама Петровича: «Книга Систима или Состояние мухаммеданской религии. Печатается повелением Его Величества Петра Великого Императора и Самодержца Всероссийского в типографии царствующего Санкт-Питербурха лета 1722 декабря в 22 день». (Книга иллюстрирована гравюрой художника Алексея Зубова и посвящена Петру I. Посвящение написано одним из «птенцов гнезда Петрова» поэтом Дмитрием Кантемиром. Имеется оттиск личной печати Ганнибала[272].)

И еще одним вопросом справедливо задается Н.П. Хохлов (и мы вместе с ним): «На каком африканском языке говорил арап Петра Великого? И знал ли он его так, чтобы уже никогда не забыть? Возможно, первые слова его детства были на тигринья. Или на арабском? В этих местах он играл такую же роль, какую французский – в домах русских господ»[273].

Вспомним в этой связи, что неподалеку от земель Бахар-Негешей, в Северной Эфиопии во II–IX вв. н. э. существовало могучее Аксумское царство, распространившее тогда свою власть и влияние на соседние страны – Судан и Аравию. Именно здесь в IV веке произошло крещение Эфиопии. Обратимся к справке этнографа-африканиста: «Тигрейцы – жители провинции Тигре на севере страны, где находилось Аксумское царство. Они говорят на языке тигринья, который ближе геэзу – древнему языку Аксума, нежели амхарский, и считают себя во всех отношениях более прямыми наследниками Аксума, нежели амхара»[274]. (Уточним, что амхара – самая крупная этническая группа в Эфиопии. А геэз распространен и сейчас в этой стране, но как язык православной церкви.) Таким образом, наследник Карфагена – вряд ли, но все-таки наследник Аксума?

Язык тигринья арап мог, конечно, знать в детстве и отдельные слова помнить до глубокой старости. Знал он, наверное, и немного по-турецки. А арабский – язык священного Корана – знать был просто обязан. Иначе подарок его старшего брата, приезжавшего (по преданию) за ним в Россию, был бы просто бессмыслен: «одарив младшего брата ценным оружием и арабскими рукописями, касающимися их происхождения, уехал он на родину…»[275] Случайно ли Пушкин в июне 1836 года, занимаясь своей «Родословной», расположил на листе записи арабских букв[276]?! Добавим, что дважды делал Пушкин записи на турецком языке – в Кишиневе в 1821 году и во время путешествия в Арзрум[277]…

А вообще, думается, А.П. Ганнибала можно было по праву назвать полиглотом! В самом деле, французским он владел в совершенстве, чему много свидетельств – документальных и, так сказать, «художественных». Утверждения о познаниях Ибрагима во французском разбросаны по двум первым главам «Арапа Петра Великого», там говорится об «образованности и природном уме» арапа, о его участии в культурной и интеллектуальной жизни Парижа. Позднее Пушкин в «Начале автобиографии» сообщает: «Он написал было свои записки на французском языке, но в припадке панического страха, коему был подвержен, велел их при себе сжечь вместе с другими драгоценными бумагами» (XII, 313). (На эту деталь из истории своего предка поэт не мог не обратить самого пристального внимания: сожжение бумаг – эпизод для Пушкина автобиографический.)

Поручая в 1724 году Конону Зотову (будущему контр-адмиралу) перевод двух книг с французского на русский, Петр I писал ему: «А буде вы из тех книг, которых не изволите знать терминов, то изволите согласиться с Абрамом Петровым»[278].

Сравнительно недавно опубликовано письмо лютеранского пастора Г.Геннинга, близко знавшего арапа: «О приглашении из Германии по просьбе генерала Ганнибала толкового студента на должность учителя в семейство оного А.П.Ганнибала». В нем, в частности, говорилось: «У Е.П. господина генерал-майора Ганнибала, супруга которого принадлежит к моей общине и у меня исповедуется и причащается, открылась служба, для которой требуется порядочный студент, особо искусный во французском языке. Собственно этот господин является африканцем и урожденным негром, но обладает впрочем способностью к тем наукам, которые относятся к его форуму… Г-н Генерал был во Франции и, значит, является любителем французского языка, он также имеет хорошую библиотеку»[279] (Петербург, 1750 год). Кстати, состав этой библиотеки, о которой мы уже имели случай упоминать, также свидетельствует о познаниях Ганнибала во французском языке: там рядом с модными романами стояли тома Расина и Корнеля.

И если уж отталкиваться от состава библиотеки, добавим в наш список языков и голландский – Ганнибалу принадлежала Арифметика Бартьенса (Амстердам, 1708 год) на голландском языке, купленная, возможно, в Антверпене, где арап находился в свите Петра I в 1717 году.

Опубликованные письма и документы Ганнибала[280], сам факт его участия (в качестве личного секретаря) в государственных делах Петра I служат доказательством хорошего знания русского языка. Показательно, что Пушкин почти не дает прямую речь Ибрагима в «Арапе Петра Великого»: только несколько реплик, остальное – в письме (французском!) и размышлениях. Правда, для речевой характеристики арапа Пушкин вкладывает в его уста русскую пословицу: «Не твоя печаль чужих детей качать». (При этом, когда ему нужно показать неправильную русскую речь шведа Густава Адамовича, он блестяще воспроизводит ее).

Не исключено, что Ганнибал знал и по-испански (он участвовал в войне на Пиренеях за «испанское наследство», был ранен и взят испанцами в плен)[281].

Учитывая, что Ганнибал свыше двадцати лет (1731–1752 гг.) прожил в Эстонии, можно с большой долей вероятности предположить его знание немецкого и, возможно, эстонского языков. В пользу первой версии говорит и тот факт, что знаменитая «Биография» Ганнибала была записана его зятем Адамом Роткирхом со слов тестя на немецком языке[282].

Так что недаром Абрам Петрович состоял одно время «главным переводчиком иностранных книг» при царском дворе.

* * *

Мы ограничились лишь некоторыми соображениями – в основном биографического плана – по поводу образа главного героя пушкинского романа и судьбы его исторического прототипа. Значение арапа Ибрагима в литературной ткани романа значительно шире. Ибо арап особенно близок Пушкину – они ровесники («ему было 27 лет от роду», столько же, сколько было Пушкину во время работы над романом), именно глазами Ибрагима Пушкин показывает молодую Россию, преображаемую железной волею Петра[283].

Как было отмечено, во время работы над романом Пушкин еще питает некоторые иллюзии относительно нового царствования. Отсюда и идеализация отношений между Петром и арапом. Еще заманчива для поэта миссия официального историографа, еще казалась возможной роль советчика и доверенного лица монарха.

Блажен в златом кругу вельмож

Пиит, внимаемый царями…

Эти строки тоже написаны в 1827 году.

«Строитель чудотворный»

Когда родное сталкивается в веках, всегда происходит мистическое. Так Пушкин столкнулся с Петром. Когда он заводит о Петре – сейчас звучит тайное.

Александр Блок. Записные книжки, 1901

И все-таки для Пушкина роман о царском арапе – это прежде всего роман о Петре I, о его времени. «Семейственные предания» попали на страницы исторических летописей. И здесь возникла исполинская фигура Петра – не медного, но живого[284].

В двух эпизодах с Петром Пушкин употребляет в романе старомодно сейчас звучащий глагол «приближиться». В ямской избе «государь приближился» к Ибрагиму, в доме Ржевского дочь хозяина Наталья «приближилась довольно смело» к Петру. В романе о царском арапе Пушкин сам «приближился довольно смело» к великому царю, увидел его вблизи, «домашним образом», сохранив при этом ощущение исторической масштабности его личности.

Новаторскими для того времени были простота и естественность, которыми дышит вся сцена в ямской избе – первая с участием Петра:

«В углу человек высокого росту, в зеленом кафтане с глиняною трубкою во рту, облокотясь на стол, читал гамбургские газеты. Услышав, что кто-то вошел, он поднял голову. «Ба! Ибрагим? – закричал он, вставая с лавки. – Здорово, крестник!» Ибрагим, узнав Петра, в радости к нему было бросился, но почтительно остановился. Государь приближился, обнял его и поцеловал в голову» (VIII, 10).

Точный комментарий литературоведа: «Непривычной, даже невероятной, была сама ситуация: царь… в ямской избе… облокотись на стол… читает газеты! В исторических романах 1820-х годов монарх обычно изображался в обстановке, так или иначе характеризующей его как государя: на заседании совета, в момент торжественного выхода, во время приема послов, на тайном совещании с доверенным лицом, во главе войска и т. д. Вне привычного антуража, свидетельствующего о его сане, государь мог появляться только инкогнито, в чужом костюме, и в этих случаях читатель всегда догадывался о тайне, о том, что перед ним лицо, скрывающее свое истинное положение»[285].

Русский классицизм возвел ореол божественности вокруг Петра. Уже в «Стансах» 1826 года Пушкин дал свою трактовку его образа:

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник (III, 40)

В романе о царском арапе эта линия была продолжена. Мы видим Петра глазами его молодого крестника: в сенате, «разбирающего важные запросы законодательства, в адмиралтейской коллегии, утверждающего морское величие России», «в часы отдохновения рассматривающего переводы иностранных публицистов или посещающего фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинет ученого» (VIII, 13). Петр-труженик, Петр-строитель – вот главное амплуа царя в романе. Пушкин откровенно любуется им. Петр в фокусе устремленных на него со всех сторон взглядов – сторонников и сподвижников из числа «нового дворянства», родовитых бояр – противников реформ, прибывшего из-за границы «петиметра». Петр деятелен и неутомим. Пушкин как будто вспоминает образ Петра, нарисованный еще Державиным в 1794 году:

Оставя скипетр, трон, чертог,

Быв странником, в пыли и в поте,

Великий Петр, как некий Бог,

Блистал величеством в работе:

Почтен и в рубище герой[286]!

Почтен в рубище, почтен и в «полотняной фуфайке» на мачте нового корабля. На трактовке образа Петра не могла не сказаться и сверхзадача романа, его сопряженность с новым царствованием в России («урок царям»!). Вот почему в повествовании отсутствуют упоминания жестоких расправ Петра с противниками его режима. Смягчена таким образом и собственная оценка Пушкиным Петра, намеченная в Кишиневе в 1822 году в «Заметках по русской истории XVIII века», где Петр – «самовластный государь», вокруг которого «вся история представляет <…> всеобщее рабство», «все состояния, окованные без разбора, были равны перед его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось». Вместе с тем из «Заметок» перенесены в роман некоторые характеристики Петра: «сильный человек», человек «необыкновенной души», который «искренно любил просвещение». На первом плане – отношение Петра к Ибрагиму: душевно щедрое, любовное, родственное. Царь справедлив, он лишен «расовых предрассудков» и ценит арапа за ум и знания. Петр с тревогой думает о будущей судьбе крестника: «Послушай, Ибрагим, ты человек одинокий, без роду и племени, чужой для всех, кроме одного меня. Умри я сегодня, завтра что с тобой будет, бедный мой арап?» (VIII, 27)[287]. В обрисовке образа Петра сказалось детальное знакомство Пушкина с реалиями Петровской эпохи, с источниками, главные из которых он называет сам: «См. Голикова и «Русскую старину». При этом, как установили исследователи, особый интерес проявился у Пушкина не столько к произведениям самого Голикова, сколько к анекдотам о Петре, напечатанным в голиковском же «Дополнении к Деяниям Петра Великого». Термин «анекдот» в то время не означал вымышленный рассказ. Анекдотом называли сообщение о каком-либо любопытном, занимательном случае из частной жизни известного лица. Голиков считал свои анекдоты несомненными фактами, имеющими «историческую достоверность», ссылался на то, что они взяты или из журналов тех времен, или переданы лицами, «заслуживающими уважения», или «подтверждаются преданием, от самого того же времени из рода в роды переходящим» и не противоречащим «самой истории»[288]. Между прочим, среди информаторов Голикова не раз указан А.П. Ганнибал (Пушкин это для себя отметил – см. X, 4), а среди «пренумерантов» (подписчиков) голиковских «Деяний» наряду с Н.М.Карамзиным, отцом П.Пестеля, отцом Н.Языкова числится и сын «царского арапа» – генерал И.А.Ганнибал[289]. Вот она, связь времен!

Из другого источника – исторических очерков писателя-декабриста А.О.Корниловича – почти целиком почерпнута сцена петровской ассамблеи: «на столах расставлены были бутылки пива и вина, кожаные мешки с табаком, стаканы с пуншем и шахматные доски. За одним из сих столов Петр играл в шашки с одним широкоплечим английским шкипером. Они усердно салютовали друг друга залпами табачного дыма, и государь так был озадачен нечаянным ходом своего противника, что не заметил Корсакова, как он около их ни вертелся» (VIII, 16–17)[290].

Вернемся к линии сватовства. Легенда о царе-свате – одно из распространенных исторических преданий, связанных в народе с Петром Первым[291]. Эпиграф из комической оперы Аблесимова «Мельник, колдун, обманщик и сват», предпосланный пятой главе романа, должен был, очевидно, придать дополнительные штрихи народности образу Петра I: «В облике Петра проступают черты умного, смекалистого, с хитрецой русского мужичка»[292]. Сделав Петра в романе сватом Ибрагима, Пушкин еще сильнее связывает родственными узами царя и его крестника. Одновременно – это и высшая честь, знак благоволения к любимцу-арапу. В то же время в сватовстве Ибрагима заключено оскорбление боярина Ржевского, его семьи. Здесь «дубинка» Петра больно ударяет и по чувствам самой невесты – Наташи, которая (неожиданно выясняется) любит другого. Как давно установили литературоведы, Пушкин использовал в качестве источника реальный эпизод, рассказанный в приложениях к «Деяниям Петра Великого» И.И.Голикова (анекдот № 31)[293]– о женитьбе Румянцева, денщика Петра, на дочери боярина Матвеева[294]. О том, что мотив «царя-свата» не перестал волновать Пушкина и после прекращения работы над романом, свидетельствуют планы повести о стрельцах, где в роли сватьи выступает царица Софья[295]. А в «Капитанской дочке» крестьянский царь Пугачев готов стать посаженым отцом на свадьбе Петруши Гринева. В дальнейшем, работая над материалами по истории Петра, Пушкин делает несколько выписок, касающихся петровских нововведений в брачное законодательство. «Жениху и невесте прежде брака повелено иметь свидания, и запрещены браки поневоле», – запись, относящаяся к 1700 году (X, 51).

В 1724 году (дата, близкая ко времени действия романа) Петр принимает, пишет Пушкин, «указ о вольности брака. Родители должны были давать присягу, что детей не принуждают (т. е. дворяне; слуги давали господам расписку; а крестьян сей закон не касался)» (X, 281).

Не ускользнул от внимания Пушкина и эпизод, связанный с отношением Петра к замужеству собственной дочери. В 1714 году шлют сватов в царский дом: «Предложение молодого герцога (Гольштинского. – А.Б.) жениться на старшей царевне Анне. Петр писал: «Без воли ее того сделать не могу, хотя и отец» (выделено Пушкиным, X, 204).

Эти слова царя вызывают в памяти прямо противоположную по смыслу петровскую реплику из «Арапа»: «Молодая девушка должна повиноваться воле родителей, а посмотрим, что скажет старый Гаврила Ржевский, когда я сам буду твоим сватом?» (VIII. 27).

Августейшее вмешательство в судьбу арапа делало вопрос о его женитьбе практически решенным[296]. Петр это прекрасно понимал, а первая реакция боярской семьи на такую роль царя выражена в романе словами Татьяны Афанасьевны: «Девушка на выданье, а каков сват, таков и жених, – дай Бог любовь да совет, а чести много» (VIII, 25).

Предположение Петра оправдывается, и старый боярин Ржевский, даже узнав имя и происхождение жениха, отвечает царю, «что власть его с нами, а наше холопье дело повиноваться ему во всем» (VIII, 26).

В личной жизни самого Пушкина весной 1830 года сложилась ситуация, когда он был вынужден просить царя выступить если не в роли свата, то хотя бы «гаранта» его помолвки с Н.Н. Гончаровой. (Просьба была вызвана сомнениями матери невесты в политической благонадежности и, следовательно, благополучии поэта.) В ответ пришло известное письмо Бенкендорфа, содержавшее одновременно и благословение, и «отеческое наставление» Николая I: «Его Императорское Величество с благосклонным удовлетворением принял известие о предстоящей вашей женитьбе…» (XIV, 403)[297].

И в этой женитьбе не обошлось без царя-свата, без его «высочайшего покровительства».

Д.С. Лихачев, приехавший в 1993 году в Рим по приглашению итальянской «Академии дей Линчеи», с гордостью показал мне старинный том, полученный им в подарок от профессора римского университета «Ла Сапьенца» Санте Грачотти, известного слависта. Это было итальянское издание книги аббата Антонио Катифоро «Жизнь Петра Великого, Императора России», напечатанное в Венеции в 1748 году[298]. Ее русский перевод, выполненный С.И. Писаревым, вышел в Петербурге в 1772 году, экземпляр имелся в пушкинской библиотеке на Мойке. Расставшись с романом «Арап Петра Великого», но продолжая собирать материалы по истории Петра, Пушкин в 30-х годах неоднократно обращался к этому источнику.

«Стрелецкий сын»

Были дали голубы,

Было вымысла в избытке,

И из собственной судьбы

Я выдергивал по нитке…

Б. Окуджава. «Я пишу исторический роман»

Пушкинистика – живая наука. И, несмотря на «академический» характер многих пушкиноведческих изданий, время от времени в ней бушуют страсти, споры – одни имена предаются анафеме, другие возносятся на пьедестал. Пушкин – всегда в центре борьбы, столкновения мнений, даже ссор и интриг. Сам же поэт, по-опекушински задумчивый, сохраняет спокойствие, возвышаясь над всеми бурями. Он не нуждается в защите и оправданиях, не боится хулы и подозрений.

За полтора века маятник оценок раскачивался временами с головокружительной амплитудой: за Пушкина сражались революционные демократы и идеологи монархизма, литераторы-марксисты и вульгарные социологи, воинствующие атеисты и теологические писатели, антропологи-этнографы и историки-архивисты, языковеды-структуралисты и эксперты-криминалисты, дотошные краеведы и бойкие журналисты. И все во имя истины. Большинство их писаний прочно забыто: кое-что заслуженно, а кое-что напрасно. Многое из того, что было сказано за полтора века, сейчас извлекается из небытия и возвращается к читателям. Так произошло с работами А.А. Ахматовой, П.Е. Щеголева, В.В. Вересаева, М.И. Цветаевой; публикуются пушкинские «штудии» В.В. Набокова, В.Я. Брюсова, В.Ф. Ходасевича…

Это последнее имя хочется выделить особо. «Упоительны его работы о Пушкине», – справедливо отметил А.Вознесенский в статье «Небесный муравей», посвященной творчеству Ходасевича[299].

Пушкин помог Ходасевичу, как и многим другим, заброшенным на чужбину, сохранить связь с родным языком и культурой. Поэт сам признавался в этом, обращаясь к далекой России:

В том честном подвиге, в том счастьи песнопений,

Которому служу я в каждый миг,

Учитель мой – твой чудотворный гений,

И поприще – волшебный твой язык,

В Ленинской библиотеке хранится небольшая серенькая книжка «О Пушкине» со следующим предуведомлением издательства «Петрополис»: «Настоящая книга В.Ф.Ходасевича отпечатана в ознаменование столетия кончины А.С. Пушкина в феврале 1937 года в Берлине в количестве пятисот экземпляров, из которых 50 экземпляров с подписью автора в продажу не поступают». Туда вошла и статья 1924 года «Пушкин и Ганнибал» («Правнук и прадед»).

«…Нельзя написать «голую» биографию Пушкина, не связанную с историей и смыслом его творчества, – так же, как это творчество непостижимо, нерасшифровываемо вне связи с биографией», – отмечает Ходасевич в рецензии на книгу В. Вересаева «Пушкин в жизни». В другой статье («Письма о Лермонтове») он признается: «потому-то писания Пушкина и соблазнительно сопоставлять с его личной жизнью и исследовать в свете этой жизни, что их глубоко личная, чуть ли не «дневниковая» природа лишь в этом случае довольно обнаруживается и позволяет их, наконец, прочитать в подлинном смысле». Ходасевич полагал, что тайна творчества лежит на пересечении художественного и биографического, и если исследователь находит точки пересечения этих плоскостей, он близок к разгадке авторского замысла.

К книгам и статьям В. Ходасевича, оригинального и самобытного исследователя творчества Пушкина, небесполезно время от времени обращаться. В чем мы лишний раз убедимся в этой главе, посвященной еще одному персонажу романа о царском арапе – Валериану, счастливому сопернику Ибрагима.

* * *

Валериан – сирота, стрелецкий сын, что воспитывался в доме боярина Ржевского, впервые упоминается в пятой главе романа. Мы узнаем, что отец Валериана спас Гавриле Афанасьевичу жизнь во время бунта. В знак благодарности боярин воспитывает сироту в своем доме, а два года тому назад юноша попросил, чтобы его записали в полк. Сцена прощания дочери с «проклятым волчонком»[300] показалась Ржевскому подозрительной: «Наташа, прощаясь с ним, расплакалась, а он стоял как окаменелый». Боярин, однако, успокоился: «с тех пор Наташа о нем не упоминала, а про него не было ни слуху ни духу. Я думал, она его забыла; ан, видно, нет» (VIII, 26). «Бедный Валериан!» – тихо говорит Наташа (уже в VI главе). Вот и все упоминания о стрелецком сыне в тексте романа, опубликованном после смерти Пушкина в VI книжке «Современника».

Однако найденный черновик начала VII главы, хранившийся в парижской коллекции А.Ф. Отто-Онегина и впервые опубликованный в сборнике «Неизданный Пушкин», существенно расширил этот лаконичный рассказ.

Во-первых, читатель познакомился с описанием внешности Валериана: «красивый молодой человек высокого росту (черновик: «в усах») в мундире» (VIII, 33, 532).

Во-вторых, выясняются кое-какие подробности его детских лет. Валериан обращается к пленному шведу: «Ты не узнал меня, Густав Адамыч, – сказал молодой посетитель тронутым голосом, – ты не помнишь мальчика, которого учил ты шведскому артикулу, с которым ты чуть не наделал пожара в этой самой комнате, стреляя из детской пушечки» (VIII, 33).

Наконец читатель может догадаться, что Валериан появился в каморке учителя танцев тайно и, очевидно, намерен получить от старого шведа информацию о событиях в доме.

Именно из-за скудности фактов, представленных Пушкиным, образ Валериана вызвал наибольшую остроту споров у толкователей романа[301].

Обращали внимание на «симметричность» позиции Валериана по отношению к Ибрагиму: оба – военные, и тот и другой – сироты, одного воспитывал знатный боярин, другого – сам царь. (Добавим, что оба, как «блудные сыны», возвращаются под родительскую кровлю[302]…)

Особенно присматривались исследователи к обнаруженным в бумагах Пушкина планам повести о стрельце, связывая их с образом Валериана.

Свой взгляд на «Арапа Петра Великого» и, в частности, на образ Валериана предложил Владислав Ходасевич в упомянутой статье «Прадед и правнук». Начинается она с общего утверждения: «То, что некогда переживал он сам, Пушкин нередко заставлял переживать своих героев, лишь в условиях и формах, измененных соответственно требованиям сюжета и обстановки[303]. Он любил эту связь жизни с творчеством и любил для самого себя закреплять ее в виде лукавых намеков, разбросанных по его писаниям. Искусно пряча все нити, ведущие от вымысла к биографической правде, он, однако же, иногда выставлял наружу их едва заметные кончики. Если найти такой кончик и потянуть за него – связь вымысла и действительности приоткрывается»[304].

Затем Ходасевич блестяще демонстрирует, как эта система действует, причем именно в связи с Валерианом. Но здесь нам потребуется еще одно небольшое отступление: речь пойдет об одном эффектном объяснении сюжетного построения романа, начало которому в литературоведении положил другой пушкинист – С.А. Ауслендер, автор комментариев и пояснительной статьи к «Арапу Петра Великого» (в роскошном брокгаузовском издании сочинений Пушкина 1910 года). «Мы знаем, что вступаем в область таких интимных и тонких переживаний, где трудно что-нибудь утверждать, а можно только угадывать, – писал Ауслендер. – Но то, что роман «Арап Петра Великого» связан самым тесным образом с личной жизнью Пушкина, что многое написанное о далеком прадеде как-то очень близко касалось правнука – в этом едва ли следует сомневаться»[305].

Далее Ауслендер объясняет, что на психологической характеристике героев романа отразились перипетии сватовства Пушкина к его дальней родственнице С.Ф. Пушкиной в 1826 году.

Четверть века спустя на эту же тему рассуждает Н.Л. Бродский, автор фундаментальной биографии Пушкина: «Пушкин в разные моменты своей жизни по различным мотивам обращался к своему прадеду А.П. Ганнибалу. В 1827 году существенную роль, кажется, играли чисто личные причины. Не вплеталось ли в романтическую историю Ибрагима <…> что-то от интимного волнения поэта, в эти годы задумавшегося о брачной жизни…»[306]

Теперь вновь вернемся к аргументации В.Ходасевича, который одновременно с Н. Бродским попытался проникнуть во внутренний мир пушкинских героев и связать их с биографией автора. «Те главы, которые были написаны и сохранились до нас, – пишет Ходасевич, – содержат отражения подлинных событий пушкинской жизни, непосредственно предшествовавших писанию. Роман был задуман еще до этих событий, но не в том, как он задуман, а в том, как начал писаться, не в плане, а в разработке деталей заключены отголоски действительности. Будучи отчасти схож лицом со своим прадедом, Пушкин в романе заставил его самого сходствовать с правнуком в некоторых личных и житейских положениях»[307].

Итак, сватовство к Софи Пушкиной («Это была хорошенькая двадцатилетняя девушка, очень кокетливая, ничем не замечательная», – рассказывает Ходасевич). О переписке Пушкина с В.П.Зубковым, женатым на ее сестре, о буквальных совпадениях в тексте писем и в тексте романа мы еще будем говорить. Сейчас уточним, что предложение Пушкина не было принято, и вскоре Софи Пушкина обвенчалась с неким Паниным («Крошка Пушкина вышла за малютку Панина», – сострил Зубков). «И так как Пушкин любил, маскируя действительность вымыслом, – продолжает дотошный Ходасевич, – оставлять маленькие приметы, по которым можно ее узнать, то молодого «стрелецкого сироту», пленившего сердце Ибрагимовой невесты, он назвал именем своего счастливого соперника: «стрелецкого сироту» зовут Валерианом, как и Панина, за которого только что вышла С. Пушкина»[308]. Вот и вытянулась ниточка, запрятанная Пушкиным.

Имя Валериан, достаточно в России редкое, могло иметь в романе, конечно, и иное происхождение. Вполне вероятно, что оно «родом» не из XIX-го, а из того, заветного, XVIII века.

Кровавое событие – государственный переворот на рубеже веков – занимало воображение Пушкина, особенно после смерти Александра I и последовавшего за ней 14 декабря. В Х главе «Онегина» вспоминается 1801 год и гвардейцы-семеновцы:

Потешный полк Петра-Титана,

Дружина старых усачей,

Предавших некогда тирана

Свирепой шайке палачей… (VI, 522)

И если Ибрагим был «капитан-лейтенантом бомбардирской роты Преображенского полка» – другого «потешного полка Петра-Титана», то в «свирепой шайке палачей» (убийц императора Павла), среди зачинщиков – офицер Валериан Зубов со своими братьями. «Дела давно минувших дней…»

Многие пушкинисты подчеркивали значение образа Валериана в сюжетном течении романа. Д.П. Якубович писал: «Главы V и VI «Арапа…» подготавливают почву к введению нового героя, соперника Ибрагима (быть может, долженствующего выступить в качестве спасителя героини) – Валериана. Сирота, стрелецкий сын, воспитывавшийся в доме у Ржевского, кажется, должен был функционировать в романе именно как представитель враждебной Петру – стрелецкой стихии. Сюжет уже осложнен тем, что отец этого «волчонка» во время стрелецкого бунта спас жизнь отцу Наташи»[309].

Н.К.Пиксанов безапелляционно заявил, что «следует устранить ходячий предрассудок, будто героем этой неоконченной повести является Ганнибал. Нет, героем задуман Пушкиным сын мятежного стрельца, «волчонок», опасный для русского боярства»[310].

Г.А.Лапкина возразила: «Композиция и развитие сюжета в написанных шести главах произведения не позволяют предположить, что стрелецкий сирота был задуман как главный герой романа. Трудно допустить, что в этом случае Пушкин на протяжении значительной части романа оставлял бы Валериана в тени, заняв внимание читателя другими, второстепенными персонажами. Валериан появляется в романе уже тогда, когда определилась завязка романа, стал достаточно ясен характер конфликта, лежащего в его основе, когда наметились взаимоотношения почти всех действующих лиц»[311]. Исследовательница размышляет о функции образа Валериана в романе: «Валериан – сын стрельца, может быть казненного по приказу Петра (в романе нет никаких указаний на то, что отец Валериана был казнен, это лишь можно предполагать); поэтому Валериан, казалось, должен был бы стать врагом царя и вводимых им новшеств. В этом случае он нашел бы много общего с реакционными представителями боярства. Но стрелецкий сирота принадлежал к той общественной группе, интересы которой всегда были резко противоположны интересам крупной аристократии, и Ржевский верно почувствовал враждебность Валериана и потому назвал его «проклятым волчонком». Для бояр Валериан всегда оставался бы существом низшей породы. Реформы Петра, поставившие ум, личные достоинства выше знатности, давали «волчонку» возможность выдвинуться. И Пушкин, создавая образ потомка мятежных стрельцов, рисует его не как противника царя, а как воина петровской армии, куда он пошел добровольно («тому два года, по его просьбе, записали его в полк»)… К тому же, – продолжает Г.А.Лапкина, – для Валериана это была единственная возможность добиться согласия Ржевского на брак стрелецкого сироты с Наташей»[312].

Среди предков Пушкина были и участники стрелецкого бунта. Вспомним «Мою родословную»:

Упрямства дух нам всем подгадил:

В родню свою неукротим,

С Петром мой пращур не поладил

И был за то повешен им. (III, 261)

«При Петре I сын его (Матвея Пушкина. – А.Б.) стольник Федор Матвеевич, уличен был в заговоре противу государя и казнен вместе с Цыклером и Соковниным», – сказано в «Начале автобиографии» (XII, 310).

С учетом этих сведений В. Шкловский предложил свою оценку месту и значимости образа Валериана: «Ржевская, исторически Сарра Юрьевна, дочь одного из любимцев Петра I, была замужем за Алексеем Федоровичем Пушкиным. Алексей Федорович был сыном казненного при стрелецком мятеже Федора Матвеевича, т. е. его положение совпадает с положением Валерьяна. Таким образом, роман должен был изобразить соперничество предков Пушкина»[313]. И далее Шкловский высказал догадку: «Стрелецкий сын» был, очевидно, сыном одного из казненных, т. е. сыном или Соковнина, или Цыклера, или Пушкина, что всего вероятней, несмотря на измененные имена»[314].

Еще один герой романа вышел из «семейственных преданий». Поистине неисчерпаемый источник!

«Коренной русский барин»

Они и в войске и в совете,

На воеводстве и в ответе

Служили князям и царям…

А.С. Пушкин. «Езерский» (V, 98)

«Теперь должен я благосклонного читателя познакомить с Гаврилою Афанасьевичем Ржевским» – так неожиданно от первого лица начинает Пушкин IV главу романа.

«Он происходил от древнего боярского рода[315], владел огромным имением, был хлебосол, любил соколиную охоту; дворня его была многочисленна. Словом, он был коренной русский барин, по его выражению, не терпел немецкого духу и старался в домашнем быту сохранить обычаи любезной ему старины» (VIII, 19).

Несколько ранее, на ассамблее, Ржевский был нам представлен «мужчиной пожилых лет, виду важного и сурового» (VIII, 17).

Образ Г.А. Ржевского, один из самых колоритных в романе, тоже «синтетического» происхождения. Многое в нем взято из «семейственных преданий», кое-что привнесено из истории известных Пушкину старых русских бар (в частности, среди прототипов Ржевского можно указать упомянутого еще Грибоедовым в «Горе от ума» богатого помещика-самодура Л.Д. Измайлова)[316].

Пушкин сообщает читателям, что Гаврила Афанасьевич – вдовец, что единственная дочь его «воспитана по-старинному», и вновь упоминает об «отвращении» Ржевского «от всего заморского».

«Оппозиционный» характер фигуры старого боярина подчеркнут его собственным словами в V главе романа:

«Не приказал ли тебе царь ведать какое-либо воеводство? – сказал тесть. – Давно пора. Али предложил быть в посольстве? что же? ведь и знатных людей – не одних дьяков посылают к чужим государям.

– Нет, – отвечал зять, нахмурясь. – Я человек старого покроя, нынче служба наша не нужна, хоть, может быть, православный русский дворянин стоит нынешних новичков, блинников да басурманов, – но это статья особая» (VIII, 24).

Речь боярина Ржевского образна и индивидуальна: «Сказал бы словечко, да волк недалечко», – в застольной беседе. Или с холопами: «Вы что зеваете, скоты?»

Боярин Ржевский[317] стоит в ряду образов русского барина и в творчестве самого Пушкина, и в последующей литературе. В.О. Ключевский выделил его, когда говорил о типичных персонажах русской истории:

«Позади их всех стоит чопорный Гаврила Афанасьевич Ржевский в «Арапе Петра Великого». Это – невольный, зачисленный в европейцы по указу русский. Все его понятия и симпатии принадлежат еще старой неевропейской России, хотя он и не прочь послужить на новой службе и сделать карьеру. Это еще не тип европеизированного русского, а скорее русская гримаса европеизации, первая и кислая. Вкус новой культуры еще не привился; но это вопрос недолгого времени».

И далее историк заметил: «…У Пушкина находим довольно связанную летопись нашего общества в лицах за 100 лет с лишком. Когда эти лица рисовались, масса мемуаров XVIII века и начала XIX века лежала под спудом. В наши дни они выходят на свет. Читая их, можно дивиться верности глаза Пушкина. Мы узнаем здесь ближе людей того времени; но эти люди – знакомые уже нам фигуры. «Вот Гаврила Афанасьевич, восклицаем мы, перелистывая эти мемуары, а вот Троекуров, князь Верейский и т. д. до Онегина включительно»[318].

Для «погружения» в мир боярина Ржевского Пушкин выбирает действие значительное и символичное – званый обед в его доме:

«День был праздничный. Гаврила Афанасьевич ожидал несколько родных и приятелей. В старинной зале накрывали длинный стол. Гости съезжались с женами и дочерьми, наконец освобожденными от затворничества домашнего указами государя и собственным его примером <…> Пошли за стол. На первом месте, подле хозяина, сел тесть его, князь Борис Алексеевич Лыков, семидесятилетний боярин; прочие гости, наблюдая старшинство рода и тем поминая счастливые времена местничества[319], сели – мужчины по одной стороне, женщины по другой: на конце заняли свои привычные места: барская барыня в старинном шушуне и кичке; карлица, тридцатилетняя малютка, чопорная и сморщенная, и пленный швед в синем поношенном мундире. Стол, уставленный множеством блюд, был окружен суетливой и многочисленной челядью, между которою отличался дворецкий строгим взором, толстым брюхом и величавой неподвижностию. Первые минуты обеда посвящены были единственно на внимание к произведениям старинной нашей кухни, звон тарелок и деятельных ложек возмущал один общее безмолвие» (VIII, 20–21)[320].

Описание это соотносится с впечатлениями, зафиксированными в V главе «Евгения Онегина»:

Но кушать подали. Четой

Идут за стол рука с рукой

<…>

На миг умолкли разговоры;

Уста жуют[321]… (VI, 110)

Мирный ход чинной трапезы нарушает неожиданный приезд к Гавриле Афанасьевичу царя Петра. В этой сцене боярин Ржевский проявляется весь:

«Гаврила Афанасьевич встал поспешно из-за стола; все бросились к окнам <…> Сделалась суматоха. Хозяин бросился навстречу Петра; слуги разбегались как одурелые, гости перетрусились, иные даже думали, как бы убраться поскорее домой <…> царь вошел в сопровождении хозяина, оторопелого от радости. <…> Хозяин бросился к величавому дворецкому, выхватил из рук у него поднос, сам наполнил золотую чарочку и подал ее с поклоном государю. <…> Обед, за минуту пред сим шумно оживленный веселием и говорливостию, продолжался в тишине и принужденности. Хозяин из почтения и радости ничего не ел, гости также чинились и с благоговением слушали, как государь по-немецки разговаривал с пленным шведом…» (VIII, 22–23; курсив мой. – А.Б.).

Эти строки приводили в восхищение замечательного прозаика Ю.К. Олешу. В своих проницательных и тонких «Заметках о литературе» (1937 г.) он пишет: «Умение точно и кратко назвать переживание, чувство, душевное качество в Пушкине поразительно… Хозяин из почтения и радости ничего не ел… То же пришло бы в голову и Льву Толстому: когда внезапно в дом приехал царь, хозяин перестал есть из почтения и радости. И так же сказал бы Толстой о гостях, которые слушают разговоры царя с пленным шведом: они слушают “с благоговением”. Это уже стиль “Войны и мира”»[322].

По мнению А.З. Лежнева, фамилия Ржевский – условная: «Ржев – коренной русский город, и имя русского боярина производится от него легко и естественно»[323].

Н.К. Телетова считает, что Пушкин намеренно ввел в повествование представителей родственного ему рода Ржевских: «Соединив два поколения в одно при помощи художественного вымысла. Пушкин заставил своего прадеда Абрама Ганнибала жениться не на гречанке Диопер, а на Ржевской, в то время как на дочери Сарры Ржевской Марии Пушкиной женился уже дед поэта – Осип. Соображения Осипа Абрамовича, взявшего в жены небогатую, почти 28-летнюю барышню, по матери Ржевскую, Пушкин приписывает прадеду: «Государь прав: мне должно обеспечить будущую судьбу мою. Свадьба с молодою Ржевскою присоединит меня к гордому русскому дворянству, и я перестану быть пришельцем в новом моем отечестве» (VIII, 27)[324].

В своих воспоминаниях о детстве Пушкина его сестра – О.С. Павлищева рассказала об их бабушке, женщине «ума светлого», говорившей и писавшей «прекрасным русским языком», – о Марии Алексеевне Ганнибал: «Происходя по матери из рода Ржевских, она дорожила этим родством <…> и часто любила вспоминать былые времена. Так передала она анекдот о дедушке своем Ржевском, любимце Петра Великого. Монарх часто бывал у Ржевского запросто и однажды заехал к нему поужинать…»[325]

Этот Ржевский скончался в 1729 году. На могиле в московском Знаменском монастыре на плите стояло церковное его имя – не Юрий, а Георгий Алексеевич. Н.К. Телетова предположила, что поэт использовал инициалы своего предка «Г.А.» в качестве начальных букв для имени героя романа «Арап Петра Великого» Гаврилы Афанасьевича Ржевского. Старшую сестру того, реального Ржевского тоже звали Татьяна[326].

Добавим, что с одним из выходцев из рода Ржевских Пушкин шесть лет учился в Царскосельском лицее – это был Николай Гаврилович, «Николенька» Ржевский. Он внезапно умер вскоре после окончания лицея – первая смерть в семье лицеистов пушкинского выпуска.

* * *

Боярин Ржевский – не единственный «коренной русский барин» в романе. За его столом, как мы помним, «на первом месте, подле хозяина, сел тесть его, князь Борис Алексеевич Лыков, семидесятилетний боярин» (VIII, 20), тоже представитель старой русской аристократии. Мы знаем о нем очень мало – только то, что он по старости не мог взойти на лестницу второго этажа. Несмотря на благосклонное в целом отношение князя к Ибрагиму, его реакция на сватовство была однозначной:

«Как, – воскликнул старый князь, у которого сон совсем прошел, – Наташу, внучку мою, выдать за купленного арапа!» (VIII, 25).

Лыков – подлинная боярская фамилия. Один из князей Лыковых будет упомянут Пушкиным в «Истории Петра» среди стрелецких врагов (X, 15).

Другой гость Ржевского – «Кирила Петрович Т., бывший в Рязани воевода, где нажил себе три тысячи душ и молодую жену, то и другое с грехом пополам» (VIII, 21).

Кирила Петрович – ярый противник петровских ассамблей и прочих новшеств: «По мне жена как хочешь одевайся: хоть кутафьей, хоть болдыханом; только б не каждый месяц заказывала себе новые платья, а прежние бросала новешенькие. Бывало, внучке в приданое доставался бабушкин сарафан, а нынешние робронды – поглядишь – сегодня на барыне, а завтра на холопке. Что делать? разорение русскому дворянству! беда, да и только» (VIII, 21).

Далее Кирила Петрович развивает свои домостроевские взгляды: «Иной бы рад запереть жену в тереме, а ее с барабанным боем требуют на ассамблею; муж за плетку, а жена за наряды <…> Жены позабыли слово апостольское: жена да убоится своего мужа…» (VIII, 21).

Кирила Петрович Т. обнаружится под своей полной фамилией «Троекуров» (с сохранением имени и отчества) в другом романе Пушкина – «Дубровский». Другой Троекуров – князь Иван Борисович – доверенное лицо царя в пушкинской «Истории Петра» (X, 22).

* * *

Обед у боярина Ржевского – блестящая зарисовка российского дворянского быта Петровской эпохи. За столом Гаврилы Афанасьевича собралось пестрое общество из городских усадеб, здесь встретились и царь-самодержец, и пленный швед, и домочадцы боярина.

В 1830 году в незавершенной «Сказке о медведихе» Пушкин описал не менее пестрое общество:

В ту пору звери собиралися

Ко тому ли медведю, к боярину.

Приходили звери большие,

Прибегали тут зверишки меньшие.

Прибегал туто волк дворянин,

У него-то зубы закусливые,

У него-то глаза завистливые.

Приходил тут бобр, богатый гость,

У него-то бобра жирный хвост.

Приходила ласочка дворяночка,

Приходила белочка княгинечка,

Приходила лисица подъячиха,

Подъячиха, казначеиха,

Приходил байбак тут игумен,

Живет он байбак позадь гумен.

Прибегал тут зайка смерд,

Зайка бедненький, зайка серенькой.

Приходил целовальник еж,

Все-то еж он ежится,

Все-то он щетинится… (III, 505)

«Наталья, боярская дочь»

У зим бывают имена,

Одна из них звалась Наталья.

Давид Самойлов

Наташа Ржевская, просватанная за арапа, обрисована в романе скупо, но с нескрываемой авторской симпатией. Мы знакомимся с Наташей на ассамблее (III глава). Девушка понравилась Корсакову: «Ей было около шестнадцати лет, она была одета богато, но со вкусом, и сидела подле мужчины пожилых лет, виду важного и сурового» (VIII, 17). Первая встреча с арапом: «…по повелению отца своего, Гаврилы Афанасьевича, подошла к Ибрагиму и, потупя голубые глаза, робко подала ему руку» (VIII, 18). В следующей главе вводятся дополнительные сведения: «Дочери его было семнадцать лет от роду. Еще ребенком лишилась она матери. Она была воспитана по-старинному, то есть окружена мамушками, нянюшками, подружками и сенными девушками, шила золотом и не знала грамоты». Читатель узнает, что отец «не мог противиться ее желанию учиться пляскам немецким» и что Наташа «славилась на ассамблеях лучшею танцовщицей» (VIII, 19).

Как можно легко догадаться, Наташа была хороша собой. На званом обеде в отцовском доме «Наталья Гавриловна поднесла каждому гостю серебряный поднос, уставленный золотыми чарочками, и каждый выпил свою, жалея, что поцелуй, получаемый в старину при таком случае, вышел уж из обыкновения» (VIII, 20). Выразителен эпизод с Петром: «Быстрые взоры царя отыскали в толпе молодую хозяйскую дочь; он подозвал ее. Наталья Гавриловна приближилась довольно смело, но покраснев не только по уши, а даже по плеча. «Ты час от часу хорошеешь», – сказал ей государь и, по своему обыкновению, поцеловал ее в голову…» (VIII, 23)[327].

Ситуация обостряется: подслушав разговор о сватовстве арапа, «бедная девушка лишилась чувств и, падая, расшибла голову о кованый сундук, где (по иронии судьбы, вернее автора. – А.Б.) хранилось ее приданое» (VIII, 26). Обморок – одно из обязательных состояний натур романтических и сентиментальных!

В черновике IV главы был еще один штрих к образу Наташи, возможно, важный для будущего хода событий: «Парижская ловкость молодого щеголя понравилась гораздо более дочери, чем отцу…» (VIII, 512).

Наташа «в беспамятстве бредит Валерианом», стрелецким сыном. И нам приоткрывается история ее детской любви. От Гаврилы Афанасьевича узнаем, что отец Валериана когда-то («во время бунта») спас ему жизнь: «…черт меня догадал (любимый пушкинский оборот! – А.Б.) принять в свой дом проклятого волчонка. Когда, тому два году, по его просьбе, записали его в полк, Наташа, прощаясь с ним, расплакалась, а он стоял как окаменелый». «Я думал, она его забыла, – продолжает боярин, – ан, видно, нет. Решено: она выйдет за арапа» (VIII, 26).

Тем временем царю становится известным мнение самого Ибрагима: «Она, государь, очень мила и, кажется, девушка скромная и добрая» (VIII, 27). В дальнейшем у автора для Наташи остаются только два определения: «бедная девушка» и «несчастная красавица».

Светелка Наташи хранит черты патриархальности, допетровского быта: «Тихо теплилась лампада перед стеклянным кивотом, – в коем блистали золотые и серебряные оклады наследственных икон. Дрожащий свет ее слабо озарял занавешенную кровать и столик, уставленный склянками с ярлыками. У печки сидела служанка за самопрялкою, и легкий шум ее веретена прерывал один тишину светлицы» (VIII, 29)[328].

И последняя встреча с Натальей Гавриловной: она видит царского арапа у изголовья своей постели… «Бедный Валериан! – сказала Наташа». Отчаяние героини. «Одна надежда ей оставалась: умереть прежде совершения ненавистного брака. Эта мысль ее утешила. Слабой и печальной душой покорилась она своему жребию» (VIII, 32). Впрочем, в черновике сохранился более оптимистический вариант: «Но молодость восторжествовала над телесной и душевной болезнию Наталья Гавриловна не умерла и совершенно выздоровела» (VIII, 531).

Образ Наташи Ржевской стоит в ряду любимых персонажей Пушкина – вереницы милых русских барышень, дворянских невест. Ее сиротство – важное обстоятельство, отмеченное литературоведами: «Мотив вдовства отца, дочери, растущей без материнского глаза, впервые появился у Пушкина в «Арапе Петра Великого» для оправдания сердечного своеволия боярышни Ржевской, без него трудно совместимого с нравами русской старины, – пишет Н.Н. Петрунина. – Затем этот мотив был усвоен незавершенной повестью «Гости съезжались на дачу»… Упорное возвращение Пушкина-прозаика к образу девушки, возросшей без заботливо-требовательной и нежной материнской опеки, вряд ли случаен и в «Арапе Петра Великого», где мотив этот привнесен в семейные воспоминания извне, и в истории Зинаиды Вольской, и в болдинских повестях, и позднее – в «Русалке», в «Дубровском» и, наконец, в «Пиковой даме»[329].

Е.С.Хаев включил «Арапа Петра Великого» в особую группу пушкинских произведений рубежа 1820–1830 годов – так называемую группу «уездной барышни». Сюда относятся также «Евгений Онегин», «Метель». «Барышня-крестьянка», «Роман в письмах», «Дубровский», отрывки «В начале 1812 года» и «В 179* году возвращался я». К ним примыкает «Полтава»… В группе «барышня» совершенно отсутствует мотив окраинности и ветхости, но метель, бушующая за пределами усадьбы, так же постоянна, как и в «сироте», будь то буквальная метель, бунт или, так сказать, историческая буря – в «Арапе…» и «Полтаве»[330]. Дополним этот ряд и образом Марьи Ивановны из «Капитанской дочки», осиротевшей, правда, уже на глазах читателей.

В главе XIV «Дубровского» Маша Троекурова первоначально названа Наталией Гавриловной. «Связь с «Дубровским» брошенного романа, – отметил Д.П.Якубович, – естественно была поддержана аналогичной ситуацией – героиню выдают насильно за немилого. Она мечтает о свидании с любимым человеком. Последний из оппозиционного стрельца превратился в новом замысле в атамана «разбойников»[331].

«В самом имени, которое истинный поэт дает своему герою, есть разумная необходимость, может быть и невидимая самим поэтом», – заметил В.Г. Белинский[332].

Имя Наташа – не случайное, Пушкину близкое. Поэт хорошо знал родословную своих предков. Среди них были и Натальи Ржевские, например дочь капитана Матвея Ржевского (1703–1766) и дочь камергера Александра Ржевского (1726–1809), участника переворота 1762 года. Звали Натальей и знакомую Пушкина кн. Голицыну, урожденную Ржевскую-Чернышеву (1741–1837), прозванную при дворе «усатая княгиня»[333].

В творчестве Пушкина имя Наташа встречается, как известно, еще в лицейских вещах. Одно из самых первых дошедших до нас лирических стихотворений «К Наталье» (1813 год, I, 5) посвящено крепостной актрисе Царскосельского театра графа В.В.Толстого. Ей же адресованы стихи в 1-й и 3-й песнях поэмы «Монах» (1813) и послание «К молодой актрисе» (1815). К лицейскому циклу относится объяснение в любви «К Наташе» – камеристке княжны В.М. Волконской, фрейлины императрицы (I, 58) – «Вянет, вянет лето красном (1814)[334].

Лицеист М.А.Корф вспоминал, что «первым предметом любви Пушкина» была Наталья Кочубей (1800–1854), будущая графиня Строганова[335] (что косвенно подтверждается пушкинской «Программой автобиографии» XII, 308). Среди светских приятельниц поэта отметим также княжну Наталью Оболенскую (1812–1901), графиню Наталью Тизенгаузен (1810–1899), княжну Наталью Урусову (1812– 1882), фрейлину, будущую графиню Кутайсову[336].

Вспомним также, что одним из главных «информаторов» Пушкина по XVIII веку была его родственница – старая фрейлина графиня Наталья Кирилловна Загряжская (см. XII, 316–318).

Пушкин неоднократно обращался к имени Наташа в своих самых задушевных поэтических творениях. Наташа – вариант имени в авторском отступлении «Руслана и Людмилы» (IV, 254) и вариант имени Мария в «Полтаве» (V, 184):

Он горд Натальей молодой

Своею дочерью меньшой (V, 186).

В черновиках «Евгения Онегина» одно из имен главной героини романа – не Татьяна, а Наташа («Ее сестра звалась… Наташа», VI, 189. Оговоримся, что Н.И. Клейман настаивает на прочтении «Параша»).

Одновременно с первой главой «Евгения Онегина» и отрывком «Как жениться задумал царский арап» создается баллада «Жених» («Чудная баллада, – скажет о ней В.Г. Белинский. – В народных русских песнях, вместе взятых, не больше русской народности, сколько заключено ее в этой балладе»)[337]. Для нас она представляет особый интерес в связи с тем, что время ее написания совпадает с возникновением замысла романа о царском арапе. Звучит мотив сватовства – в сочетании с дорогим сердцу Пушкина именем Наташа:

Наутро сваха к ним на двор

Нежданная приходит.

Наташу хвалит, разговор

С отцом ее заводит.

«У вас товар, у нас купец,

Собою парень молодец,

И статной и проворной,

Не вздорной, не зазорной…

<. . . >

«Согласен, – говорит отец, —

Ступай благополучно,

Моя Наташа, под венец:

Одной в светелке скучно.

Не век девицей вековать,

Не все касатке распевать,

Пора гнездо устроить,

Чтоб детушек покоить…»

(II, 410–411)

В михайловской ссылке Пушкин пишет «Графа Нулина» (он опубликует его в «Северных цветах» за 1828 год, в следующей книжке альманаха будет напечатана глава из исторического романа). И опять любимое пушкинское имя:

К несчастью, героиня наша…

(Ах! я забыл ей имя дать.

Муж просто звал ее: Наташа,

Но мы – мы будем называть

Наталья Павловна)… (V, 4)

Это сочетание – Наталья Павловна – не совсем случайное: так звали петербургскую знакомую Пушкина графиню Зубову, урожденную княжну Щербатову. 3 мая 1828 года П.А.Вяземский в письме к жене описал бал у Олениных: «Мы с Пушкиным… волочились за Зубовой-Щербатовой»[338].

Наташа Ржевская – не первая боярышня с этим именем в русской литературе. «Наталья, боярская дочь» – так называлась известная повесть Н.М. Карамзина, написанная в 1791 году. (Вспомним, что именно ее поразительно быстро научилась читать по складам мнимая Акулина из «Барышни-крестьянки», VIII, 121.)

Ржевская, между прочим, – не единственная Наталья, названная в романе. Пушкин упоминает царицу Наталью Кирилловну, мать Петра, при описании женских нарядов на ассамблее: «Чепцы сбивались на соболью шапочку царицы Натальи Кириловны» (VIII, 16). (И вообще, имя Наталья – и стилистически, и с точки зрения исторической достоверности – вполне уместно в романе об эпохе Петра Первого, оно не было чуждым для рода Романовых: царевна Наталья Алексеевна, например, не чуралась литературы и была автором, в частности, «Комедии о пророке Данииле».)

Зимой 1828/29 года Пушкин знакомится на балу у Иогеля с юной московской красавицей Наташей Гончаровой. Он вновь выбирает это имя. На этот раз – до конца дней своих. Вместе с невестой вошла в жизнь Пушкина и ее мать – Наталья Ивановна.

Судьбе было угодно, чтобы и свое последнее «произведение» – младшую дочь, появившуюся на свет 23 мая 1836 года, Пушкин окрестил Наташей.

«Учитель танцев»

Побежден ли швед суровый? (III, 408)

А.С. Пушкин. «Пир Петра Первого»

Пленный швед Густав Адамович – второстепенный персонаж повествования. И в то же время это один из самых психологически и исторически достоверных типов, населяющих пестрый мир пушкинского романа.

Четыре раза (в IV и VII главах «Арапа…») лишь эпизодически возникает образ старого солдата. При этом его место в художественном и сюжетном плане довольно значительно. Начнем с того, что именно благодаря искусству шведа Наташа Ржевская «славилась на ассамблеях лучшею танцовщицей» (VIII, 18). Напомним, что «отец ее, несмотря на отвращение свое от всего заморского, не мог противиться ее желанию учиться пляскам немецким у пленного шведского офицера, живущего в их доме. Сей заслуженный танцмейстер имел лет пятьдесят от роду, правая нога была у него прострелена под Нарвою и потому была не весьма способна к менуэтам и курантам, зато левая с удивительным искусством и легкостию выделывала самые трудные па» (VIII, 19). Первый раз мы видим пленного шведа «в синем поношенном мундире» за обеденным столом у боярина Ржевского. Учитель танцев – последний среди участников трапезы, его «привычное место» – на конце стола, после барыни и карлицы. Правда, за время обеда его роль несколько меняется: пришел царь Петр, и вот уже гости «с благоговением» слушают, «как государь по-немецки разговаривал с пленным шведом о походе 1701 года» (VIII, 23).

В седьмой – последней и неоконченной – главе романа образу шведа уделено первостепенное внимание. Выясняется его особая роль в драматических событиях, разворачивающихся на наших глазах в доме боярина Ржевского.

Но сначала дается описание его скромного жилища: «В доме Гаврилы Афанасьевича из сеней направо находилась тесная каморка с одним окошечком. В ней стояла простая кровать, покрытая байковым одеялом, а пред кроватью еловый столик, на котором горела сальная свеча и лежали открытые ноты. На стене висел старый синий мундир и его ровесница, треугольная шляпа; над нею тремя гвоздиками прибита была лубочная картина, изображающая Карла XII верхом[339]. Звуки флейты раздавались в этой смиренной обители. Пленный танцмейстер, уединенный ее житель, в колпаке и в китайчатом шлафроке, услаждал скуку зимнего вечера, наигрывая старинные шведские марши, напоминающие ему веселое время его юности» (VIII, 33).

И вот здесь-то происходит кульминационная встреча, которая должна, очевидно, резко повернуть весь ход действия романа: «…красивый молодой человек высокого росту, в мундире, вошел в комнату» (VIII, 33). Так появляется новое действующее лицо – стрелецкий сын Валериан, имя которого повторяла в бреду Наташа. (В зачеркнутых строках черновой рукописи VII главы швед тоже называет юношу Валерианом[340].)

Тут же выясняются давние отношения, связывающие обоих героев: «Ты не узнал меня, Густав Адамыч, – сказал молодой посетитель тронутым голосом…» (VIII, 33).

Д.П.Якубович в не изданной при жизни статье справедливо предположил, что «Валериан жил в этом же доме и теперь, вернувшись обратно (очевидно, убежав), прежде всего является к прежнему учителю своему и Наташи. Швед, очевидно, нужен как подсобное лицо – посредник. От добродушного Густава Адамовича (несколькими штрихами предвосхищающего Леммов и Карлов Ивановичей) герой может узнать, что произошло в его отсутствие, он же может быть употреблен как посредник в переписке или свиданиях героев»[341].

Пушкин ярко передает неправильную русскую речь Густава Адамовича: «…Сдарофо, тофно ли твой сдесь. Садись, твой тобрий повес, погофорим» (VIII, 33). Процитируем вновь пушкинское семейное предание: «Дед мой, Осип Абрамович (настоящее имя его было Януарий, но прабабушка моя (в черновике: «но прабабушка моя, родом шведка…» – XII, 433) не согласилась звать его этим именем, трудным для ее немецкого произношения: шорн шорт, говорила она, делат мне шорни репят и дает им шертовск имя)», – сказано в «Начале автобиографии» (XII, 313, курсив Пушкина).

Сравним с лицейским анекдотом: И.И.Пущин, вспоминая открытие лицея, воспроизвел акцент старой императрицы немки Марии Федоровны: «Карош суп?»[342]

Позднее почти с таким же акцентом заговорит в «Капитанской дочке» начальник Петруши, читающий письмо старика Гринева: Поже мой! Тавно ли <…> а вот уш какой молотец! Ах, фремя, фремя!» (VIII, 292).

Тот же Д.П.Якубович, разбирая этот отрывок VII главы, обращает внимание на пушкинскую правку, «высоко поучительную для художников-реалистов. Она обнаруживает с почти наглядной очевидностью, как Пушкин старался представить себе изображаемое, постепенно воссоздавая, завоевывая воображением мелочи былой и нищей жизни, лично ему плохо знакомой обстановки. Здесь изумительная картина уточнения его поправок буквально напоминает работу переводчика, стремящегося с наибольшей добросовестностью передать на своем языке иностранный текст оригинала»[343].

В качестве примера Д.П.Якубович приводит работу Пушкина над описанием жилища пленного шведа: «Сначала написано просто «В нижнем этаже дома». Затем предложение зачеркнуто и слово «жилье» заменено, более конкретным: «в тесной комнатке», слово «комнатка» заменено еще более выразительным «каморка». Наконец все зачеркнуто и детализированно выписывается вновь: «В доме Гавр. Аф. из сеней направо (зачеркнуто – под лестницею) находилась тесная каморка» (тут же забракован Пушкиным новый поиск точного определения слова «род чулана»), но сверху добавлен живописный штрих: «с одним окошечком». Далее в описании той же нищей каморки Пушкин, как бы увлекшийся сначала нагнетанием слов, создавших впечатление бедности, зачеркивает шаблонный эпитет столика – «маленький» (большой столик не может существовать!), заменяет его точным и реально возможным «еловый». Сначала в замысле на столике должны лежать «открытые старые ноты». Эпитет «старые» дорог для исторического романиста (дальше несколько раз Пушкин как бы невольно возвращается к этому слову и всякий раз отказывается от него, зачеркивая его по соображениям стиля), но рядом уже есть это слово на более важном месте и, во избежание повторения здесь эпитет зачеркивается. Зато сверху строки вносится новая деталь, дающая освещение: «горела сальная свеча» и (как обнаруживает рукопись) позже добавляется спереди глагола незначительная приставка – словечко «до». Так каморка погружается в темноту – «догорела сальная свеча»[344].

Исследователя очень заинтересовало, как Пушкин решает освещенность сцены: «В этом последнем черновике дан ряд и других поправок, мелких штрихов, увеличивающих бытовую реальность изображаемого. Столик ставится здесь не перед кроватью, а «перед окошком» (становится понятной эта забота об освещении после того как свечка догорела). Чисто пушкинская черта. Пушкин словно говорит этой поправкой: смеем уверить, что и освещение точно вычислено у нас в романе». Еще важные детали: «Усилен и колорит старины: китайчатый халат заменен шлафроком, вместо современной автору фразы: «в этой смиреной обители» Пушкин сознательно дает фразу с иным расположением слов, с устарелым слогом, построенную по образцам XVIII века: «в смиренной сей обители»[345].

Кстати, об одежде. В своем втором историческом романе, «Капитанской дочке», Пушкин наряжает другого старика – капитана Миронова тоже в китайчатый халат и колпак (VIII, 297).

Откуда же взялся швед в доме русского боярина? Какова предыстория этого образа? Сам Пушкин, как известно, указал два источника в своей сноске в «Литературной газете»: «См. Голикова и Русскую старину» (VIII, 533). Правда, эта ссылка формально относилась только к главе «Ассамблея при Петре 1-м», но могла указывать и на общую ориентацию автора на упомянутые источники.

И действительно, у А.О. Корниловича в «Русской старине» сказано: «Пленные шведские офицеры, находившиеся в Петербурге, первые учили танцевать русских дам и кавалеров; они долго были единственными танцорами в ассамблеях»[346].

Что же касается И.И. Голикова, то эта тема неожиданно присутствует не в его многотомных «Деяниях», а в другой книге, которую Пушкин наверняка знал: И.Голиков. Сравнение свойств и дел Константина Великого, первого из римских христианского императора, с свойствами и делами Петра Великого, первого всероссийского императора, и происшествий, в царствование обоих сих монархов случившихся, ч. I–II, Москва, в типографии Платона Бекетова, 1810, ч. I. Там на стр. 55 записано, что Петр содержал школы, заведенные по городам «пленными офицерами Шведскими, которых всем знатным из своих подданных рекомендовал в учители и наставники детям»[347].

В библиотеке Пушкина имелась книга мемуаров бывшего пленного шведа: Memoires d’un Gentilhomme Suedois ecrits lui dans sa retraite. L’Anee 1784, Berlin, 1788 [348].

Как мы уже отмечали, Гаврила Афанасьевич Ржевский, по мнению исследователей, имел своего реального прототипа – нижегородского вице-губернатора Юрия Алексеевича Ржевского, одного из предков Пушкина. В свите этого вельможи кроме множества крепостных и некрепостных людей, слуг значились также «карлы» и четыре шведа. Причем двое из последних по возрасту могли быть пленниками времен Северной войны[349].

Как считает Н.К. Телетова, Пушкин совсем не случайно дал шведу в доме Ржевского нерусское имя Густав Адамович (реальные шведы у нижегородского Ржевского приняли православие и назывались русскими именами). «Пять двоюродных братьев и сестер его матери Надежды Осиповны, дети Софьи Абрамовны, урожденной Ганнибал, и мужа ее Адама Карповича Роткирха, носили это отчество. Семейные реминисценции чувствуются и здесь»[350].

И еще один штрих к истории образа шведа – учителя танцев. Как отметил М.С.Альтман на VII Болдинских чтениях, Пушкин, не без иронии создавая этот образ, вероятно, вспомнил своего современника Василия Михайловича Балашова, очень популярного в Петербурге танцмейстера. Дело в том, что Балашов, подобно Густаву Адамовичу, хромал. На него как-то свалился обломок кулис и изувечил ему ногу. «Однако и изувеченный, Балашов продолжал с большим успехом обучать петербургскую молодежь танцам»[351].

«При Пушкине балет уже победил классическую трагедию и комедию», – отмечал В.Г. Белинский[352]. Был в пушкинском Петербурге и другой известный балетмейстер – земляк Густава Адамовича, Шарль (Карл) Луи Дидло, швед по происхождению. В авторском примечании к «Евгению Онегину» содержится такой отзыв Пушкина: «Балеты г. Дидло исполнены живости воображения и прелести необыкновенной» (VI. 191).

Образ учителя танцев, хромого шведа из романа «Арап Петра Великого», М.С.Альтман остроумно счел контаминацией образов двух танцевальных мастеров – хромого Балашова и шведа Дидло.

В некотором смысле предшественниками этих знаменитых танцмейстеров в жизни Пушкина могли являться и упоминавшийся нами московский учитель танцев Петр Иогель, и лицейские преподаватели – Вильгельм Теппер де (или фон) Фергюсон, Гюар, Билье и Эбергардт. Об этом последнем известно, что он «был весьма хороший учитель танцевания и по возможности способствовал развитию в воспитанниках развязности, ловкости и приличия не только в танцах, но и в поступи и движениях»[353]. Пушкин преуспел в этих науках. Как сообщил брат Левушка, «аттестат, выданный ему из Лицея, свидетельствовал между прочим об отличных успехах его в фехтовании и танцевании…»[354]

Напрашивается ассоциация и с другим знаменитым учителем танцев – персонажем комедии Лопе де Вега. И хотя Пушкин признавался в письме к Н.Н.Раевскому-сыну в 1825 году, что «не читал ни Кальдероне, ни Веги» (XII, 197, 541), название и содержание пьесы «Учитель танцев», вероятно, были ему знакомы. Персонажем танцмейстера прославленный поэт испанского Возрождения не впервые «предвосхитил» Пушкина: еще в 1617 году он написал первую драматическую обработку истории Лжедмитрия – «Великий князь Московский».

Вспомним также танцмейстера из мольеровского «Мещанина во дворянстве». И здесь мелькнула тень «фернейского старца»....

Конкретно по поводу судьбы Густава Адамовича можно сделать некоторые уточнения. Пушкин называет два факта из биографии шведа: Нарвский бой и поход 1701 года. Бой под Нарвой в ноябре 1700 года был победным для шведов. (Ремарка Пушкина в «Истории Петра»: «Все описание Нарвского сражения в Голикове ошибочно» – X, 54). Там русских погибло 6000 человек, записал Пушкин, «убито, потонуло и дорогою до Новг <орода> от голоду и холоду пропало» (X, 55).

Таким образом, Густав Адамович был ранен и, вероятно, пленен в момент шведского триумфа. Поход же Шереметева в 1701 году в Лифляндию был довольно удачным для молодой русской армии и флота – именно этот год выбран в качестве темы для беседы Петра с пленным шведом. Сам мотив известен у Пушкина – Петр, пирующий с пленными шведами:

В шатре своем он угощает

Своих вождей, вождей чужих,

И славных пленников ласкает,

И за учителей своих

Заздравный кубок поднимает.

Полтава (V, 59–60)

В «Истории Петра» тоже неоднократно возникает тема пленных шведов: «Народ смотрел с изумлением и любопытством на пленных шведов, на их оружие, влекомое с презрением, на торжествующих своих соотечественников и начинал мириться с нововведениями» (1704 год. X, 78).

А вот другой курьезный факт из русской исторической хроники. записанный Пушкиным и свидетельствующий о его устойчивом интересе к шведам-музыкантам: Петр в Петербурге женился в ноябре 1707 года в соборной церкви св. Троицы, на Екатерине, «мариенбургской девке, бывшей замужем за шв<едским> трубачом, потом наложницею Шереметева и Меншикова» («История Петра», X, 112).

Работа над романом прекратилась на реплике пленного шведа, но петровское время, его драматические коллизии не перестают интересовать Пушкина – историка и прозаика. Углубляясь в середине тридцатых годов в источники и свидетельства петровского времени, Пушкин продолжает среди множества фактов отмечать те, которые так или иначе уже прозвучали в его первом историческом романе. «История Петра» – в некотором отношении – продолжение незавершенного романа о царском арапе, осмысление эпохи на новом реалистическом уровне[355]. Образы, линии и эпизоды, рожденные творческой фантазией и первыми впечатлениями от документов Петровской эпохи, выверяются и обрастают новыми подробностями в труде историческом. Отмеченные нами отдельные переклички романа и «Истории Петра» не случайны. Речь идет о воплощении творческого принципа, выработанного Пушкиным при работе над образом Пугачева: сначала тщательный сбор документов в архивах и на местах событий, создание «Истории Пугачева», затем – художественное осмысление событий – в «Капитанской дочке». Этот подход оказался плодотворным. Пушкин, очевидно, вплотную подошел к нему, «нащупал» его уже в конце двадцатых годов. И здесь, на наш взгляд, одна из причин незавершенности романа о царском арапе[356].

Ю.М.Лотман подметил: «Не следует забывать, что Пушкин неоднократно бросал тщательно обдуманные, а порой и частично опубликованные замыслы, если они переставали удовлетворять его. Он не поколебался уничтожить основную часть «Братьев-разбойников», бросить работу над «Арапом Петра Великого», оставить в черновиках целую серию блистательных прозаических замыслов и пр. Весь творческий путь Пушкина буквально устлан обломками незавершенных произведений, которые часто поражают глубиной мысли и совершенством художественных решений. Тем не менее, автор подверг их остракизму»[357].

Пора сказать и о некоторых других персонажах, возникающих на страницах пушкинского романа. Их судьбы тоже поучительны и немаловажны для понимания творческой истории «Арапа Петра Великого».

«Заморская обезьяна»

Это наши петиметры, фашьонебли, женихи всех невест, влюбленные во всех женщин, у которых только нос не на затылке и которые умеют произносить: oui и non.

Ф. Булгарин. «Иван Выжигин»

Заметное место в художественной структуре романа занимает фигура Ивана Евграфовича Корсакова[358], парижского приятеля Ибрагима.

С первого своего появления (в III главе) Корсаков показан в ироническом ключе. Его вопросы Ибрагиму выдают человека праздного и поверхностного, без всякой охоты вернувшегося на родину: «Как я рад, – продолжал Корсаков, – что ты еще не умер со скуки в этом варварском Петербурге! что здесь делают, чем занимаются? кто твой портной? заведена ли у вас хоть опера? <…> Он повернулся на одной ножке и выбежал из комнаты» (VIII, 14).

Следующий эпизод связан с визитом Корсакова к царю Петру: «…дверь отворилась, и сам Корсаков явился опять; он уже представлялся государю – и по своему обыкновению казался очень собою доволен. «Entre nous, – сказал он Ибрагиму, – государь престранный человек; вообрази, я застал его в какой-то холстяной фуфайке, на мачте нового корабля, куда принужден я был карабкаться с моими депешами. Я стоял на веревочной лестнице и не имел довольно места, чтобы сделать приличный реверанс, и совершенно замешался, что отроду со мной не случалось. Однако ж государь, прочитав бумаги, посмотрел на меня с головы до ног и, вероятно, был приятно поражен вкусом и щегольством моего наряда; по крайней мере он улыбнулся и позвал меня на сегодняшнюю ассамблею. Но я в Петербурге совершенный чужестранец, во время шестилетнего отсутствия я вовсе позабыл здешние обыкновения, пожалуйста, будь моим Ментором, заезжай за мной и представь меня» (VIII, 15).

Затем мы присутствуем на чрезвычайно комичной сцене переодевания: «Корсаков сидел в шлафроке, читая французскую книгу. «Так рано, – сказал он Ибрагиму, увидя его. «Помилуй, – отвечал тот, – уж половина шестого[359]; мы опоздаем; скорей одевайся и поедем». Корсаков засуетился, стал звонить изо всей мочи; люди сбежались; он стал поспешно одеваться. Француз-камердинер подал ему башмаки с красными каблуками[360], голубые бархатные штаны, розовый кафтан, шитый блестками; в передней наскоро пудрили парик, его принесли. Корсаков всунул в него стриженую головку, потребовал шпагу и перчатки, раз десять перевернулся перед зеркалом и объявил Ибрагиму, что он готов. Гайдуки подали им медвежие шубы, и они поехали в Зимний дворец» (VШ, 15).

В черновике можно проследить, как оттачивал Пушкин эту сцену: «Прибежал француз-камердинер…», парик – «важный»; затем «кудрявый»; кафтан – сначала белый; Корсаков «опрыскивал голову духами», слово «головка» найдено потом; «с видом самодовольства два раза повернулся перед зеркалом»; отказался от шубы, «опасаясь измять свой наряд» и т. д. (VIII, 526).

По дороге продолжаются выяснения: «Корсаков осыпал Ибрагима вопросами, кто в Петербурге первая красавица? кто славится первым танцовщиком? какой танец нынче в моде?» (VIII, 15).

Ассамблея показана глазами Корсакова, это подчеркнуто авторскими ремарками: «Корсаков остолбенел»; «Корсаков не мог опомниться»; «Que diable est-ce tout cela[361]? – спрашивал Корсаков»; «Неожиданное зрелище его поразило», «Корсаков, смотря на сие затейливое препровождение времени, таращил глаза и кусал себе губы». Услышав звуки менуэта, «Корсаков обрадовался и приготовился блеснуть». Отметив молодую Наташу Ржевскую, «Корсаков к ней разлетелся и просил сделать честь пойти с ней танцевать» (за что и был оштрафован «кубком большого орла»!).

Кубком и завершается пребывание Корсакова на ассамблее: «Бедный щеголь, не переводя духу, осушил весь кубок и отдал его маршалу. «Послушай, Корсаков, – сказал ему Петр, – штаны-то на тебе бархатные, каких и я не ношу, а я тебя гораздо богаче. Это мотовство; смотри, чтоб я с тобой не побранился». Выслушав сей выговор, Корсаков хотел выйти из кругу, но зашатался и чуть не упал, к неописанному удовольствию государя и всей веселой компании» (VIII, 17–18).

За столом у боярина Ржевского вспоминают ассамблею. Ворчит Гаврила Афанасьевич: «Того и гляди, чтоб какой-нибудь повеса не напроказил чего с дочерью; а нынче молодежь так избаловалась, что ни на что не похоже. Вот, например, сын покойного Евграфа Сергеевича Корсакова на прошедшей ассамблее наделал такого шуму с Наташей, что привел меня в краску. На другой день, гляжу, катят ко мне прямо на двор; я думал, кого-то Бог несет, – уж не князя ли Александра Даниловича? Не тут-то было: Ивана Евграфовича! небось не мог остановиться у ворот да потрудиться пешком дойти до крыльца – куды! влетел! расшаркался, разболтался! <…> Дура Екимовна уморительно его передразнивает; кстати: представь, дура, заморскую обезьяну.

Дура Екимовна схватила крышку с одного блюда, взяла под мышку будто шляпу и начала кривляться, шаркать и кланяться во все стороны, приговаривая: «мусье… мамзель… ассамблея… пардон». Общий и продолжительный хохот снова изъявил удовольствие гостей.

– Ни дать ни взять – Корсаков, – сказал старый князь Лыков, отирая слезы смеха, когда спокойствие мало-помалу восстановилось. – А что греха таить? Не он первый, не он последний воротился из неметчины на святую Русь скоморохом. Чему там научаются наши дети? Шаркать, болтать Бог весть на каком наречии, не почитать старших да волочиться за чужими женами…» (VIII, 22).

Корсаков, таким образом, попадает под «перекрестный огонь». Он вызывает и замечание царя, и насмешки старой знати.

Последний раз мы встречаем Корсакова в VI главе, беседующего с Ибрагимом в доме его невесты. Корсаков («он подошел к зеркалу, обыкновенному прибежищу его праздности») отговаривает друга от женитьбы: «Мало ли что случается на свете? Например: я, конечно, собою не дурен, но случалось, однако ж, мне обманывать мужей, которые были, ей-богу, ничем не хуже моего» (VIII, 30).

Итак, Корсаков выбран в «антиподы» Ибрагиму, он олицетворяет собой новое поколение русских «иностранцев». Определяя место этого образа среди персонажей русской истории, В.О. Ключевский сказал: «…Живуч был общественно-физиологический вид, представленный в лице молодого Корсакова, Ибрагимова товарища по курсу высшей европеизации в парижских салонах. Это – русский петиметр XVIII века, великосветский русский шалопай на европейскую ногу, «скоморох», по выражению старого князя Лыкова в «Арапе…» или «обезьяна, да не здешняя», как назван он в одной комедии Сумарокова. В «Арапе Петра Великого» он еще не на своем месте, не в пору вернулся из-за моря и испытывает неудобства рано прилетевшей ласточки. Полная весна наступит для него в женские эпохи, при двух Аннах, двух Екатеринах и одной Елизавете. При Петре ему холодно и неловко в его нарядном кафтане среди деловых людей, которые скидали рабочие куртки только по праздникам. Со временем он будет нужным и важным человеком в праздном обществе; теперь он шут поневоле и Петр колет ему глаза его бархатными штанами, каких не носит и царь»[362].

У Корсакова немало литературных «родственников» и прототипов. Среди них – Иванушка из комедии Д.И. Фонвизина «Бригадир» (подмечено Е.Воскресенским). «Подобно Иванушке Корсаков не замечает иронии Петра по своему адресу и остается доволен собой в ситуации, в которой был просто смешон», – пишет Л. Сидяков[363].

«В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края», был и реальный Корсаков, один из прототипов героя пушкинского романа. Речь идет о Воине Яковлевиче Римском-Корсакове, который был послан во Францию изучать военно-морское дело в 1716 году и вернулся в Россию в 1724 году.

Одним из отдаленных прототипов Корсакова можно считать и родного дядю поэта – Василия Львовича Пушкина. По свидетельству Ф.Ф.Вигеля, В.Л.Пушкин, вернувшись из Франции в Россию, «всех изумил толстым и длинным жабо, коротким фраком и головою в мелких курчавых завитках, как баранья шерсть»[364]. Вот как описывает И.И.Дмитриев в сатирической поэме «Путешествие NN в Париж и Лондон» восторг Василия Львовича:

Я вне себя от восхищения!

В каких явлюсь к вам сапогах!

Какие фраки! Панталоны!

Всему новейшие фасоны!

Пушкин сам намекнул на эту перекличку, выписав к одной из глав романа эпиграф из шуточного стихотворения Дмитриева «Журнал путешественника», где высмеивалась галломания В.Л. Пушкина:

Я в Париже:

Я начал жить, а не дышать (VIII, 501)[365].

История «представления» Корсакова Петру в Адмиралтействе была описана А.Корниловичем как прием царем бранденбургского посланника фон Принца: «Петр был на верфи и работал на марсе какого-то военного корабля <…> Посланник принужден был по веревочной лестнице взбираться на гротмачту, и государь, сев на бревно, принял от него верющую грамоту».

В свою очередь, Корнилович заимствовал этот анекдот из голиковских «Деяний Петра Великого»[366].

Одежда Петра, шокировавшая Корсакова в этом эпизоде («какая-то холстяная фуфайка»), тоже взята из исторических описаний. Впоследствии, в «Истории Петра», Пушкин так опишет царя в Голландии в 1697 году: «Петр вышел на берег с веревкою в руках и не обратил на себя внимания. На другой день оделся он в рабочее платье, в красную байковую куртку и холстинные шаровары и смешался с прочими работниками» (Х, 35).

О возможной дальнейшей роли Корсакова в развитии сюжета несколько неожиданно высказался В.Шкловский: «С точки зрения техники романа можно предположить, что отцом белого ребенка (речь шла о «будущих родах» «будущей жены» арапа. – А.Б.) был петиметр Корсаков, потому что в романе нет другого подробно описанного молодого привлекательного человека»[367].

«Нежный призрак»

Она строга, властолюбива,

Я сам дивлюсь ее уму —

И ужас как она ревнива;

Зато со всеми горделива

И мне доступна одному (III, 234)

А.С. Пушкин. «Паж, или Пятнадцатый год»

Исповедальный, личный характер многих страниц «Арапа Петра Великого» давно подметили читатели романа. И в первую очередь – его читательницы. С.Н.Карамзина, близкий друг поэта, сообщала брату Андрею 25 апреля 1837 года: «На днях Жуковский читал нам роман Пушкина, восхитительный: «Ибрагим, царский Арап». Этот негр так обворожителен, что ничуть не удивляешься страсти, внушенной им к себе даже даме двора регента; многие черты характера и даже его наружности скалькированы с самого Пушкина»[368].

Т.Г.Цявловская вспоминала в своей известной работе «Храни меня, мой талисман» (1975 г.), посвященной отношениям Пушкина с Е.К. Воронцовой: «…Когда несколько лет тому назад я рассказывала Анне Андреевне Ахматовой и Сергею Михайловичу Бонди первый очерк настоящей работы и сказала, что фрагмент прозы «Часто думал я об этом ужасном семейственном романе…» связан с рождением у Воронцовой дочери от Пушкина, – Анна Андреевна с живостью сказала: «Так же как и «Арап Петра Великого». Она имела в виду тот же эпизод – рождение темнокожего младенца»[369]. Речь идет о первой главе «Арапа…», где описан роман Ибрагима с графиней Леонорой Д. и его последствие – рождение у графини черного ребенка. Т.Г. Цявловская высказала догадку, что этот эпизод навеян переживаниями самого поэта – ни в «Немецкой» биографии А.П. Ганнибала, ни в семейных преданиях не зафиксирован факт рождения у прадеда-арапа черного младенца вне брака. Пушкину о семейной жизни Абрама Петровича было известно следующее: «Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развелся и принудил ее постричься в Тихвинском монастыре…» (XII, 313). А вот пушкинские сведения о втором браке Ганнибала: «Вторая жена его, Христина Регина фон Шеберх, вышла за него в бытность его в Ревеле оберкомендантом и родила ему множество черных детей обоего пола». Т.Г.Цявловская предположила, что в образе графини Леоноры Д. – парижской возлюбленной Ибрагима – отразились черты графини Воронцовой. Вспомним, как представлена Леонора на страницах романа: «Графиня Д., уже не в первом цвете лет, славилась еще своею красотою. 17 лет, при выходе ее из монастыря, выдали ее за человека, которого она не успела полюбить и который впоследствии никогда о том не заботился. Молва приписывала ей любовников, но по снисходительному уложению света она пользовалась добрым именем, ибо нельзя было упрекнуть ее в каком-нибудь смешном или соблазнительном приключенье. Дом ее был самый модный. У ней соединялось лучшее парижское общество» (VIII, 4). Знакомство героев: «Ибрагима представил ей молодой Мервиль, почитаемый вообще последним ее любовником, что и старался он дать почувствовать всеми способами» (VIII, 4). Далее в рукописи следовал очень важный для характеристики графини абзац, зачеркнутый Пушкиным карандашом:

«Графиню почитают, – сказал он Ибрагиму, – женщиной умной и холодной, имеющей любовников от нечего делать. Это мнение несправедливо. Она проста, имеет пылкие чувства, и любовь главное дело ее жизни. В обществе она рассеянна и ленива; это придает какую-то заманчивость ее словам. Ее странные вопросы, загадочные ответы вольно принимать за эпиграмматические выходки или за глупости; мы, т. е. близкие ее приятели, из дружбы, прославили ее оригинальность и остроту. Впрочем, она женщина самая добрая, самая милая. Познакомьтесь с нею короче, вы ее полюбите и удостоверитесь, что ограниченность ее ума почти незаметна от избытка простодушия и чувствительности» (VIII, 502).

Эти слова Мервиля напоминают письмо одесского друга Пушкина Александра Раевского (имя которого молва связывала с Воронцовой). Вот что он писал сестре в 1822 году о супруге малороссийского наместника: «Она очень приятна, у нее меткий, хотя и не очень широкий ум, а ее характер – самый очаровательный, какой я знаю»[370]. Т.Г.Цявловская сопоставляет цепочку реальных персонажей (Пушкин – Воронцова – Раевский) и героев пушкинского романа (Ибрагим – графиня Д. – Мервиль). Такая проекция позволяет ей не только идентифицировать многие черты автора и царского арапа, Воронцовой и графини Д., но и увидеть сходство между одесским другом Пушкина А. Раевским и эпизодическим действующим лицом парижских глав романа – Мервилем[371]. Наблюдение весьма меткое и до сих пор никем не опровергнутое.

Но этого мало. Сходство ситуаций отражается и в других местах, например в письмах Ибрагима и графини Д. «Ты говоришь, – писала она, – что мое спокойствие дороже тебе всего на свете: Ибрагим! если б это была правда, мог ли бы ты подвергнуть меня состоянию, в которое привела меня нечаянная весть о твоем отъезде? Ты боялся, чтоб я тебя не удержала; будь уверен, что, несмотря на мою любовь, я умела бы ею пожертвовать твоему благополучию и тому, что почитаешь ты своим долгом» (VIII, 14).

Татьяна Цявловская делает оговорку: «Обстоятельства отъезда Пушкина были иные. Но тон! – угадывается ее тон, Воронцовой, особенно в последних строках: «Графиня заключала письмо страстными уверениями в любви и заклинала его хоть изредка ей писать, если уже не было для них надежды снова свидеться когда-нибудь»[372].

Собственная пушкинская переписка эмоционально и стилистически перекликается с романом о царском арапе. И здесь вспоминаются строки из письма Пушкина к Е.К.Воронцовой: «Осмелюсь ли, графиня, сказать вам о том мгновении счастья, которое я испытал, получив ваше письмо, при одной мысли, что вы не совсем забыли самого преданного из ваших рабов?» (VIII, 71–72).

Линия графини Д. в последний раз возникает в петербургском разговоре Ибрагима и Корсакова:

«Ну, что графиня Д.?» – «Графиня? она, разумеется, сначала очень была огорчена твоим отъездом; потом, разумеется, мало-помалу утешилась и взяла себе нового любовника: знаешь кого? длинного маркиза R.» (VIII, 15).

Графиня Д. в черновике именуется графиней L. Зовут ее Леонора, об этом мы узнаем из письма Ибрагима. Возлюбленная арапа – предшественница блистательных дам «не первой молодости» из цикла «светских» повестей Пушкина 1828–1829 годов. На это впервые указала А.А.Ахматова[373]. Она же подчеркнула связь этих повестей с романом французского писателя Б. Констана «Адольф». Например, пишет Ахматова, самая тема повести «На углу маленькой площади» – адюльтер, и судьба женщины, открыто нарушившей законы света, несомненно указывает на французские традиции[374].

Многие мысли и наблюдения, разбросанные по страницам романа о царском арапе, нашли отклик в позднейших пушкинских произведениях, в том числе и в маленьких трагедиях. Один из таких откликов, как отметила А.А. Ахматова, связан с образом графини Д. Цитата из романа: «Что ни говори, а любовь, без надежд и требований, трогает женское сердце вернее всех расчетов обольщения» (VIII, 5). Сравним с репликой Дон Гуана из «Каменного гостя»:

Я не питаю дерзостных надежд,

Я ничего не требую, но видеть

Вас должен я, когда уже на жизнь

Я осужден[375]. (VII, 157)

Имя Леонора должно было, очевидно, подчеркнуть литературную реминисценцию: героиню «Адольфа» зовут Элеонора. Описывая ее внешность, Б.Констан замечает: «Прославленная своей красотой, хотя уже не первой молодости» (сравним с пушкинскими словами о графине Леоноре Д., которая «была не в первом цвете лет, но славилась еще своею красотою»)[376].

Впрочем, это имя перекликалось и с романтической балладой немецкого поэта Г.А. Бюргера «Ленора», которая была известна русским читателям по переводам В. Жуковского и П. Катенина[377].

Еще одна перекличка. Пушкин замечает в III главе «Евгения Онегина»:

Я знаю: нежного Парни

Перо не в моде в наши дни… (VI, 64)

Несмотря на это наблюдение, мир Парни продолжает незримо присутствовать в пушкинском творчестве. Когда-то французский поэт воспел юную деву по имени Элеонора, которой в молодости давал уроки музыки. Пушкин запомнил эту романтическую историю. Французская героиня его «Арапа…» получила имя Леонора, а мнимому учителю французу из другого романа дано подлинное имя французского поэта, которого звали Эварист Дезире де Форж!

На образ графини Д. так же как и на всю поэтику парижских глав «Арапа Петра Великого», по мнению исследователей, оказали влияние и такие шедевры французской литературы, как роман «Опасные связи» Шодерло де Лакло[378], трилогия Бомарше.

Все это, наверное, так и есть – Пушкин, конечно, учитывал достижения европейской словесности[379]. Но, вводя в ткань своего первого исторического романа фривольную новеллу о парижских похождениях арапа, рисуя портрет французской аристократки, дамы высшего света, Пушкин в первую очередь отталкивался от такой близкой и знакомой – современной ему русской действительности.

На сем лице лишь гнева след…

Да, может быть, боязни тайной,

Чтоб муж иль свет не угадал

Проказы, слабости случайной. (VI, 182)

Эпистолярная перекличка продолжается и после «расставания» автора с романом. Только теперь мысли и образы перетекают из художественной прозы Пушкина в его переписку. И тогда вновь мелькает образ парижской возлюбленной Ибрагима.

Сравним два письма. Герой пушкинского романа прощается с графиней Д.: «Я еду, милая Леонора, оставляю тебя навсегда. Пишу тебе, потому что не имею сил иначе с тобою объясниться.

Счастие мое не могло продолжаться. Я наслаждался им вопреки судьбе и природе. Ты должна была меня разлюбить; очарование должно было исчезнуть. Эта мысль меня всегда преследовала, даже в те минуты, когда, казалось, забывал я все, когда у твоих ног упивался я твоим страстным самоотвержением, твоею неограниченною нежностию…» (VIII, 9).

2 февраля 1830 года Пушкин пишет письмо Каролине Собаньской (урожденной графине Ржевуской). Цитируем его по сохранившемуся черновику (оригинал по-французски): «Дорогая Элеонора, позвольте мне называть вас этим именем, напоминающим мне и жгучие чтения моих юных лет, и нежный призрак, прельщавший меня тогда, и ваше собственное существование, такое жестокое и бурное, такое отличное от того, каким оно должно было быть. – Дорогая Элеонора, вы знаете, я испытал на себе все ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все что есть в нем самого ошеломляющего…» (ХIV, 400)[380].

Пушкин в «Евгении Онегине» обещал вспоминать

…речи неги страстной,

Слова тоскующей любви,

Которые в минувши дни

У ног любовницы прекрасной

Мне приходили на язык… (VI, 57)

«Свет-Екимовна»

А куды разумны шутки,

Приговорки, прибаутки,

Небылицы, былины

Православной старины!.. (III, 308)

А.С. Пушкин. «Сват Иван…»

Как и полагалось настоящему русскому барину, Гаврила Ржевский держал у себя целый двор челяди, «суетливой и многочисленной». Среди «придворных» боярина Пушкин выделяет шутиху Екимовну.

Хозяин вспоминает о ней, когда наступает время «занять гостей приятною беседою». И «в ту же минуту старая женщина, набеленная и нарумяненная, убранная цветами и мишурою, в штофном робронде, с открытой шеей и грудью, вошла припевая и подплясывая. Ее появление произвело общее удовольствие» (VIII, 20).

Как видим, Екимовна – одно из немногих действующих лиц романа, удостоенных столь подробного описания. Но самая богатая ее характеристика – языковая. Речь Екимовны – образная, по-настоящему народная. Вот как Пушкин строит разговор шутихи с тестем хозяина, а затем и с самим Гаврилой Афанасьевичем:

« – Здравствуй, Екимовна, – сказал князь Лыков, – каково поживаешь?

– Подобру-поздорову, кум: поючи да пляшучи, женишков поджидаючи.

– Где ты была, дура? – спросил хозяин.

– Наряжалась, кум, для дорогих гостей, для Божия праздника, по царскому наказу, по боярскому приказу, на смех всему миру, по немецкому маниру.

При сих словах поднялся громкий хохот, и дура стала на свое место, за стулом хозяина.

– А дура-то врет, врет, да и правду соврет, – сказала Татьяна Афанасьевна, старшая сестра хозяина, сердечно им уважаемая. – Подлинно, нынешние наряды на смех всему миру…» (VIII, 20).

Как и положено шутам, Екимовна выбалтывает сокровенные мысли хозяина и его гостей, не приемлющих нововведения и реформы Петра. Она под общий и продолжительный хохот «уморительно передразнивает» Корсакова – «заморскую обезьяну».

Дерзко ее обращение к хозяину (опять – привилегия шута!)

« – Старая борода, не бредишь ли? – прервала дура Екимов-на. – Али ты слеп: сани-то государевы, царь приехал» (VIII, 22).

В присутствии Петра шутиха смешалась: «Дура Екимовна, несколько раз вопрошаемая государем, отвечала с какою-то робкой холодностию, что (замечу мимоходом) вовсе не доказывало природной ее глупости» (VIII, 22). Так Пушкин ремаркой от автора подчеркивает природный ум Екимовны.

У Корниловича шуты-дураки тоже упоминаются. Например: «В праздничные дни, или когда случались гости, дура, разряженная как 18-летняя девушка, забавляла собрание прыжками, кривлянием и пеньем. Преимущественно старались выбирать для сего старых женщин, полагая, что чем дура старее, тем она охотнее к рассказам»[381].

Пушкин замечательно показывает «охоту к рассказам» у Екимовны. Он многое вкладывает в этот образ из своих собственных впечатлений от разговоров с пожилыми крепостными «дворовыми бабами», нянюшками и мамушками. Он как будто вспоминает и няню свою Арину Родионовну:

Да еще ее помянем:

Сказки сказывать мы станем —

Мастерица ведь была… (III, 308)

Из литературных «соседок» Екимовны назовем главную героиню стихотворной сказки А.Е. Измайлова «Дура Пахомовна» (1824 год).

Шутихами при дворе служили и дворянки. В роду Ржевских была Дарья Гавриловна, жена Ивана Ивановича, – «шутиха и князьигуменна» в петровских потехах.

Мы еще вернемся к интересовавшей Пушкина теме шутов. Отметим, что Пушкин не только Екимовну наделил сочной и образной речью. Роман содержит много народных прибауток, афоризмов. Они слышны из уст Гаврилы Афанасьевича: «сказал бы словечко, да волк недалечко»; Кирилы Петровича: «муж за плетку, а жена за наряды» (VIII, 21); да и самого царского арапа: «не твоя печаль чужих детей качать» (VIII, 30). Интересно, что эта же поговорка начинает составленное Пушкиным собрание пословиц[382].

«А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей. Что за золото!» – восхищался Пушкин[383]. Его второй исторический роман – «Капитанская дочка» также станет копилкой драгоценных оборотов русской народной речи. Д.Самойлов так определил творческий метод Пушкина-прозаика: «Сохраняя все, что накопила литературная традиция к его времени, он видит перспективу развития литературного языка в его соединении с простонародностью…»[384]

Рядом с Екимовной в доме Ржевского видны еще две женские фигуры. Одна из них – «барская барыня в старинном шушуне и кичке». Это важная персона в господском доме у русских дворян – она выполняла роль ключницы, экономки из дворни. Как «осколок» XVIII века барская барыня появится в пушкинской «Пиковой даме», на похоронах графини: «Наконец приблизилась старая барская барыня, ровесница покойницы» (VIII,246–247).

Соседнее с ней место за столом Ржевского занимала «карлица, тридцатилетняя малютка, чопорная и сморщенная». Из этой героини, тоже заимствованной у Корниловича[385], Пушкин делает полноценный и достоверный образ. В VI главе больная Наташа посылает за карлицей, и «в ту же минуту круглая, старая крошка как шарик подкатилась к ее кровати. Ласточка (так называлась карлица) во всю прыть коротеньких ножек, вслед за Гаврилою Афанасьевичем и Ибрагимом, пустилась вверх по лестнице и притаилась за дверью, не изменяя любопытству, сродному прекрасному полу» (VIII, 31).

Итак, мы знаем прозвище карлицы[386]. Дальнейший рассказ выявляет ее незаурядный ум и особое место в барском доме: «Никогда столь маленькое тело не заключало в себе столь много душевной деятельности. Она вмешивалась во все, знала все, хлопотала обо всем. Хитрым и вкрадчивым умом умела она приобрести любовь своих господ и ненависть всего дома, которым управляла самовластно. Гаврила Афанасьевич слушал ее доносы, жалобы и мелочные просьбы; Татьяна Афанасьевна поминутно справлялась с ее мнениями и руководствовалась ее советами; а Наташа имела к ней неограниченную привязанность и доверяла ей все свои мысли, все движения шестнадцатилетнего своего сердца» (VIII, 31–32).

Типы дворовой челяди, столь характерные для русского XVIII века, обрисованы Пушкиным в романе бегло, но чрезвычайно точно и выразительно.

«Женихи ей поклонились»

И жених сыскался ей,

Королевич Елисей (III, 543)

А.С. Пушкин. «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях».

Дура Екимовна как бы предвещает сюжет сватовства своей прибауткой: «поючи да пляшучи, женишков поджидаючи».

После отъезда Петра боярин Ржевский просит сестру и тестя отгадать: за кого царь сватает Наталью Гавриловну? Следует перечень женихов, наверняка (как и все у Пушкина) не случайный. Названы семь фамилий, и почти все женихи получили уничижительные оценки Татьяны Афанасьевны:

« – Батюшка-братец, – отвечала старушка, – как нам угадать? мало ли женихов при дворе: всякий рад взять за себя твою Наташу. Долгорукий, что ли?

– Нет, не Долгорукий.

– Да и Бог с ним: больно спесив. Шеин, Троекуров?

– Нет, ни тот, ни другой.

– Да и мне они не по сердцу: ветрогоны, слишком понабрались немецкого духу. Ну так Милославский?

– Нет, не он.

– И Бог с ним: богат да глуп. Что же? Елецкий? Львов? нет? неужто Рагузинский? Воля твоя: ума не приложу» (VIII, 25).

Все перечисленные кандидаты в женихи – реальные исторические лица, большинство из них будут опять упомянуты Пушкиным в «Истории Петра». В этом сцеплении имен – своеобразие поэтики пушкинского романа, установка на максимальную правдоподобность характеров и обстоятельств.

Первый кандидат – вероятно, какой-то родственник того «крутого советника Петра» князя Якова Долгорукого, о котором идет речь во II главе романа. В свите Василия Лукича Долгорукова, русского посла во Франции, царский арап возвратился в 1723 году из Парижа. В дальнейшем, после смерти Петра I, князья Долгорукие много сделали, чтобы с помощью интриг удалить Ганнибала из Петербурга.

Второй кандидат, должно быть, приходился сыном (или племянником) боярину князю Алексею Семеновичу Шеину, одному из военачальников Петра I, участнику обоих Азовских походов, подавившему стрелецкий мятеж в 1698 году. Семь раз он будет упомянут в пушкинской «Истории Петра», а М.А. Корф в свой «Библиографической список по эпохе Петра I», присланный Пушкину, включил книгу «Поход боярина и большого полку воеводы А.С. Шеина к Азову», изданную в Петербурге в 1773 году (Х, 474)[387]. Следующий кандидат – Троекуров, очевидно, молодой родственник Кирилы Петровича Т., гостя боярина Ржевского. Князья Милославские – тоже реальные действующие лица русской истории. Представитель этой фамилии здесь впервые попал на страницы романа; пройдет три года, и М.Н. Загоскин опубликует свой роман «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году», высоко оцененный Пушкиным. Еще раньше, в «Борисе Годунове», рядом с именем своего предка Пушкин называет и друзей Шуйского – «обоих Милославских». Присутствуют князья Милославские и на страницах пушкинской «Истории Петра». Впрочем, семья Милославских относилась к числу противников царя Петра. Пятый кандидат – Елецкий. Он из древнего княжеского рода, рюриковой крови. Елецкие ведут родословную от черниговского князя Михаила Всеволодовича, убитого в Орде в 1246 году и канонизированного русской церковью. Основоположник рода Федор Елецкий участвовал в Куликовской битве. К раннепетровской эпохе четверо Елецких владели населенными вотчинами[388]. Как подсчитал В.С. Листов, в 12-томной «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина имя Елецких встречается не менее чем на 36 страницах[389]. Пушкин, стало быть, несомненно, об этом роде знал. Листов отметил важность включения имени Елецкого в «список» кандидатов в женихи: «Тут многое значительно. И то, что род Елецких в силе при Петре, – иначе его представитель просто не обсуждался бы как жених, предложенный государем. И то, что имя Елецкого мелькнуло в близком кругу фамилий, реально родственных Пушкину, – Ганнибалов и Ржевских»[390]. Род Елецких еще дважды упоминается у Пушкина – в отрывке «Несмотря на великие преимущества» (1830 год) и в «Пиковой даме» – Томский рассказывает старой графине: «Как хороша была Елецкая!» (VIII, 231). Львов, названный Татьяной Афанасьевной, – тоже из князей, упоминаемых и в русских летописях, и в пушкинской «Истории Петра»: вместе с князем Василием Долгоруким, «царевичем Сибирским», князь Львов в 1718 г. сослан в заточение, записывает Пушкин (Х, 253).

Седьмой кандидат – Рагузинский. Из всех женихов – это, пожалуй, самый интересный. Он назван в романе дважды. Сразу «по приезде в Петербург Ибрагим среди «пришедших к государю с докладами и за приказаниями» видит «молодого Рагузинского, бывшего своего товарища» (VIII, 11). В этих словах – ключ к разгадке имени седьмого «жениха».

На первый взгляд здесь все очень просто: составители именного указателя к Большому академическому собранию сочинений Пушкина, не колеблясь, относят оба упоминания Рагузинского в «Арапе Петра Великого» к графу Савве Лукичу Владиславичу-Рагузинскому. Это известный государственный деятель России XVIII века.

В «Письмах и бумагах Петра Великого» он назван «иллирийским шляхтичем из Царьграда». Петр познакомился с ним в 1702 году, когда Савва был «греческим купцом» в Азове, захваченном у турок в 1696 году. За коммерческие услуги Петр I дал ему 6 июля 1703 года жалованную грамоту на право торговли в России[391]. В 1711 году Савва сопровождал Петра I в Прутском походе, затем выполнял дипломатические поручения в Париже и Риме, а при Екатерине I граф Савва Рагузинский был чрезвычайным посланником и полномочным министром в Китае (1725).

Долгое время считалось, что именно Савва Рагузинский вывез из Царьграда малолетнего арапа Ибрагима, будущего А.П. Ганнибала. Это мнение основывалось на неправильном толковании одного из пассажей прошения А.П. Ганнибала императрице Елизавете Петровне: «…выехал я в Россию из Царьграда при графе Савве Владиславлевиче, волею своею, в малых летах и привезен в Москву…»[392] Ганнибал, конечно, имел в виду «в бытность Саввы», во время его пребывания в Царьграде.

И потом, даже если бы арапа привез лично Рагузинский, разница в их возрасте так велика, что Ибрагим никак не мог посчитать графа «бывшим своим товарищем». Значит, был какой-то другой Рагузинский. И действительно, в «Немецкой» биографии А.П. Ганнибала находим о нем упоминание: «Российский императорский посол, счастливый выполнить волю своего государя, отправил этого Ибрагима Ганнибала, еще одного черного мальчика знатного происхождения, его соотечественника (который в пути «скончался от оспы) и одного рагузинца, почти сверстников, все моложе десяти лет, в Москву…»[393]

Речь идет о племяннике графа – Ефиме Ивановиче Рагузинском (1691–1749). В дальнейшем, однако, выяснилось, что этот племянник прибыл в Москву вместе с дядей через Азов – отдельно от арапчат[394].

Но Пушкин был совершенно прав, называя Рагузинского «бывшим товарищем» Ибрагима – они одновременно проходили обучение во Франции. Ефим Рагузинский тоже сделал военную карьеру и дослужился до чина генерал-поручика.

Жизненный путь А.П. Ганнибала и обоих Рагузинских неоднократно пересекался. Абрам Петрович встретился, например, с Саввой Лукичом в Сибири, куда арап был послан «измерять китайскую стену», а граф Иллирийский – с дипломатической миссией в Китай[395].

В «Истории Петра» Пушкин двенадцать раз упоминает Рагузинского, рассказывает о его службе:

1711 год. «Тогда явился к Петру некто Савва Владиславлевич, родом рагузинец – он был в Константинополе агентом Толстова; Петр принял его милостиво; Рагузинский (так он стал называться) советовал сослаться с черногорцами и прочими славянскими племенами – Петр и отправил им грамоту, приглашая их на оттоманов» (Х,158).

1717 год. «6-го июня ст. ст. Петр отправил в Италию рагузинца, Владиславлевича, дав ему вместо паспорта грамоту, в коей именовал его графом Иллирийским» (Х, 233) и так далее.

Один житейский диалог в романе о царском арапе знакомит читателя с целой плеядой современников Ибрагима – знатных женихов при петровском дворе.

«Тихий кабинет»

Кабинет – комната для уединенных письменных занятий.

Вл. Даль. Толковый словарь…

Описание Франции начала XVIII века в первой главе «Арапа Петра Великого» удивительно емко и исторически точно. В нем содержится много перекличек с современной Пушкину русской действительностью, ряд литературных реминисценций и параллелей. О французских главах «Арапа…» можно сказать словами самого Пушкина, охарактеризовавшего два последних тома карамзинской истории: «Это злободневно, как свежая газета».

Одно из проявлений новизны нравов французского общества Пушкин, между прочим, видит в том, что «литература, ученость и философия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу большого света угождать моде, управляя ее мнениями» (VIII, 4).

«Ученый кабинет» возникает и во второй главе романа, где картина «преобразованной России» противопоставляется описанию разложения и упадка Франции. Ибрагим видит Петра «…посещающего фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинет ученого» (VIII, 13).

«Тихий кабинет» литературы, учености и философии. В этом определении, для Пушкина важном и значимом, много оттенков. Присутствуют в нем и отзвуки литературной полемики пушкинской поры. Полемики, в которой возникают образы Франции эпохи Вольтера. Точка отсчета, как это часто бывает у Пушкина, – Карамзин. «Укроемся от вьюг и метелей – укроемся в тихом кабинете своем!..» Это из вступления к романтической повести «Остров Борнгольм» (1794 год)[396].

Пушкин, отталкиваясь от формулы Карамзина, защищает право и обязанность писателя в уединении с музами обдумывать смысл настоящего и прошлого, творить. «Гнедич в тишине кабинета совершает свой подвиг», – утверждал Пушкин, отвечая на критическую статью Бестужева-Марлинского (XIII, 178).

В этих словах таилось немало личного. Пушкин мучительно переживал свое подневольное положение при дворе, обязывающие милости нового царя, отвергнуть которые он не мог. Мечта об уединенном кабинете у Пушкина – это мечта о независимости, о свободе творчества.

Пушкин, унаследовавший карамзинское предназначение «историографа российского», опубликовал в альманахе «Северные цветы» за 1828 год свои «Отрывки из писем, мысли и замечания» (написано в 1827 году, одновременно с «Арапом…»). Там есть и строки о Карамзине, который за два года до того ушел из жизни: «…почти никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов и посвятившему целых двенадцать лет жизни безмолвным и неутомимым трудам».

И среди этих заметок – вдруг как крик о безысходности своего собственного положения: «Многие забывали, что Карамзин печатал свою историю в России, в государстве самодержавном, что государь, освободив его от цензуры, сим знаком доверенности налагал на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности. Повторяю, что История Государства Российского есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека» (XI, 57).

И еще есть у Пушкина одно признание – очень личное, «автобиографическое». Оно в другом неоконченном прозаическом произведении – «Романе в письмах» (1829 г.): «Не любить деревни простительно монастырке, только что выпущенной из клетки, да 18-летнему камер-юнкеру. Петербург прихожая, Москва девичья, деревня же наш кабинет» (VIII, 52). Здесь и намек на «неподобающее летам» придворное звание, и тоска по трудам в уединении деревенского кабинета. Мечте этой, увы, не было суждено осуществиться.

Отражая в своем романе перипетии далекой Франции XVIII века, Пушкин мысленно оценивал состояние русской литературы последекабрьского периода, ее положение в обществе.

Здесь все сложно и противоречиво. Ведь, с одной стороны, рассказывает Пушкин, вглядываясь в бурлящие парижские вихри, в пору общественного смятения литература и наука выходят из своего затворничества, в свет, на городские площади. Но приводит это лишь к тому, что ученые, философы и поэты начинают «угождать моде». Пушкин к концу жизни все отчетливее сознает, что «настоящее место писателя есть его ученый кабинет, и что… независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы» (ХII, 81)[397].

Он сумел возвыситься. И, взявшись за роман исторический, остался «поэтом действительности», писателем современности.

Помните, у Пастернака:

Однажды Гегель ненароком

И, вероятно, наугад

Назвал историка пророком,

Предсказывающим назад…

«Проклятая ассамблея»

И бал блестит во всей красе… (VI, 114)

А.С.Пушкин. «Евгений Онегин»

Прежде чем попасть на бал в Зимний дворец вместе с Ибрагимом и Корсаковым, читатель узнает, что «ассамблея была дело должностное, и государь строго требовал присутствия своих приближенных» (VIII, 15).

Описание ассамблеи, как оно было опубликовано Пушкиным в 1830 году в «Литературной газете», – одна из самых красочных картин его исторического романа:

«В большой комнате, освещенной сальными свечами, которые тускло горели в облаках табачного дыму, вельможи с голубыми лентами через плечо, посланники, иностранные купцы, офицеры гвардии в зеленых мундирах, корабельные мастера в куртках и полосатых панталонах толпою двигались взад и вперед при беспрерывном звуке духовой музыки. Дамы сидели около стен; молодые блистали всею роскошию моды. Золото и серебро блистало на их робах; из пышных фижм возвышалась, как стебель, их узкая талия; алмазы блистали в ушах, в длинных локонах и около шеи. Они весело повертывались направо и налево, ожидая кавалеров и начала танцев. Барыни пожилые старались хитро сочетать новый образ одежды с гонимою стариною: чепцы сбивались на соболью шапочку царицы Натальи Кириловны, а робронды и мантильи как-то напоминали сарафан и душегрейку. Казалось, они более с удивлением, чем с удовольствием, присутствовали на сих нововведенных игрищах и с досадою косились на жен и дочерей голландских шкиперов, которые в канифасных юбках и в красных кофточках вязали свой чулок, между собою смеясь и разговаривая как будто дома» (VIII, 16).

Все новые и новые подробности открывались взору Корсакова: «Императрица и великие княжны, блистая красотою и нарядами, прохаживались между рядами гостей, приветливо с ними разговаривая», «…толстый господин, с толстым букетом на груди, суетливо вошел, объявил громогласно, что танцы начались…»

И опять неожиданное зрелище, поразившее Корсакова: «Во всю длину танцевальной залы, при звуке самой плачевной музыки, дамы и кавалеры стояли в два ряда друг против друга; кавалеры низко кланялись, дамы еще ниже приседали, сперва прямо против себя, потом поворотясь направо, потом налево, там опять прямо, опять направо и так далее <…> Приседания и поклоны продолжались около получаса; наконец они прекратились, и толстый господин с букетом провозгласил, что церемониальные танцы кончились, и приказал музыкантам играть менуэт» (VIII, 17).

Пушкин, как он сам указывает, воспользовался при воссоздании обстановки ассамблеи описаниями А. Корниловича. С главою его книги «О первых балах в России» Пушкин познакомился еще в «Полярной звезде» на 1823 год. На следующий год там же был напечатан отрывок «Об увеселениях российского двора при Петре I»[398].

Вот для наглядности отрывки из рассказов Корниловича, которые Пушкин внимательно читал: «Ассамблеи устроены были следующим образом. В одной комнате танцевали; в другой находились шахматы и шашки; в третьей – трубки с деревянными спичками для закуривания; табак, рассыпанный на столах, и бутылки с винами». «Музыка на ассамблеях была большей частью духовая». «У женщин появились платья, шитые золотом, серебром или унизанные жемчугом». «Великие княжны <…> одетые все в канифасовых кофточках, юбках из красной материи <…> наподобие того, как и теперь еще одеваются жены заандамских корабельщиков». «Русская пляска вместе с длинными кафтанами и сарафанами осталась только в нижнем классе народа: заменили оную степенный польский, тихий менуэт и резвый английский контрданс». «При степенной (у Пушкина: «при звуке самой плачевной музыки» – VIII, 17) музыке мужчина кланялся своей даме и потом ближайшему кавалеру; дама его следовала тому же примеру, и, сделав круг, оба возвращались на свое место <…> тогда маршал, заведовавший праздником, громко объявлял, что церемониальные танцы кончились». «В менуэтах дамам представлен был выбор»[399] и т. д.

Пушкин мастерски «переплавил» в своем романе многие конкретные детали Петровской эпохи и создал замечательную – психологически и исторически достоверную – сцену.

До нас не дошли пушкинские корректуры, но его исправления напечатанных прозаических отрывков говорят о том, что Пушкин продолжал работу над своими текстами для последующих изданий. Он неутомимо и придирчиво оттачивал уже раз найденные обороты и сравнения. Например, в издании 1834 года в картине ассамблеи Пушкин исправил смежные фразы: «…блистали всей роскошью моды… Золото и серебро блистало на их робах… алмазы блистали в ушах» на: «убраны были со всею роскошию моды… Золото я серебро сияло на их робах… алмазы сверкали» (VIII, 16).

Разговор об ассамблее продолжается и в IV главе романа, где это новшество обсуждают за столом у Гаврилы Афанасьевича. Сестра хозяина говорит о женских нарядах: «…а, право, жаль сарафана, девичьей ленты и повойника. Ведь посмотреть на нынешних красавиц, и смех и жалость: волоски-то взбиты, что войлок, насалены, засыпаны французской мукою, животик перетянут так, что еле не перервется, исподницы напялены на обручи: в колымагу садятся бочком; в двери входят – нагибаются. Ни стать, ни сесть, ни дух перевести – сущие мученицы, мои голубушки» (VIII, 20–21).

В беседу вступает Кирила Петрович Т.: «Иной бы рад был запереть жену в тереме, а ее с барабанным боем требуют на ассамблею; муж за плетку, а жена за наряды. – Ох уж эти ассамблеи! наказал нас ими Господь за прегрешения наши». Его жена Марья Ильинична «спросила его с кисленькой улыбкою, что находит он дурного в ассамблеях? – А то в них дурно, – отвечал разгоряченный супруг, – что с тех пор, как они завелись, мужья не сладят с женами. Жены позабыли слово апостольское: жена да убоится своего мужа; хлопочут не о хозяйстве, а об обновах; не думают, как бы мужу угодить, а как бы приглянуться офицерам-вертопрахам. Да и прилично ли, сударыня, русской боярыне или боярышне находиться вместе с немцами-табачниками да с их работницами? Слыхано ли дело, до ночи плясать и разговаривать с молодыми мужчинами? и добро бы еще с родственниками, а то с чужими, с незнакомыми».

Окончательный приговор новомодным увеселениям произносит сам боярин Ржевский: «А признаюсь – ассамблеи и мне не по нраву: того и гляди, что на пьяного натолкнешься, аль и самого на смех пьяным напоят» (VIII, 21–22).

Эта последняя реплика относится к эпизоду с кубком большого орла из предыдущей главы. Корсаков нарушил этикет и выслушивает замечание распорядителя ассамблеи: «Государь мой, ты провинился: во-первых, подошед к сей молодой персоне, не отдав ей три должные реверанса; а во-вторых, взяв на себя самому ее выбрать, тогда как в менуэтах право сие подобает даме, а не кавалеру; сего ради имеешь ты быть весьма наказан, именно должен выпить кубок большого орла». И вот, «в круг, где стоял осужденный и перед ним маршал ассамблеи с огромным кубком, наполненным мальвазией»[400], вступает царь. «Ага, – сказал Петр, увидя Корсакова, – попался, брат, изволь же, мосье, пить и не морщиться». Делать было нечего. Бедный щеголь, не переводя духу, осушил весь кубок и отдал его маршалу» (VIII, 17). Последствия известны: Ибрагим увозит из дворца пьяного Корсакова, который невнятно лепетал: «Проклятая ассамблея… проклятый кубок большого орла!..» Он «проснулся на другой день с головною болью, смутно помня шарканья, приседания, табачный дым, господина с букетом и кубок большого орла», – так заканчивается III глава.

Сравним у Корниловича: на ассамблеях «государь, бывший в первой паре, делал самые трудные па, и всякий из танцующих должен был слепо подражать ему во всем, а не исполнивший сего, осушал в наказание огромный кубок орла»[401]. В другом месте у него сказано, что «Шереметев и князь Михаила Михайлович Голицын (фельдмаршалы, первый фигурирует в пушкинском романе. – А.Б.) одни освобождены были от наказания, состоявшего в осушении кубков большого орла»[402]. У Корниловича также говорится, что в царствование Анны «табачный дым и стук шашек не беспокоил уже танцующих, и, наконец, совершенно уничтожилось наказание осушать кубок большого орла»[403].

Голиков тоже упоминает ассамблеи и этот обычай: «Всяк по своей воле может сесть, встать, прохаживаться, играть и чтоб никто такому не препятствовал и не противился в том, что он будет делать, под наказанием опорожнить большой орел (кубок)»[404].

В свою очередь, Голиков почерпнул эту деталь из постановления генерал-полицмейстера Петербурга Девиера (тоже действующее лицо романа!) от 26 ноября 1718 года «О порядке собраний в частных домах и о лицах, которые в оных участвовать могут»[405].

В пушкинские времена в доме богатого барина Л.Д. Измайлова, упоминавшегося нами, провинившимся на пирах подносили чашку «лебедь» – тоже своего рода штрафной кубок[406]. В Петровской галерее Эрмитажа выставлены кубки из разного материала и самых различных размеров. Некоторые искусно выполнены самим Петром.

Введенный в ткань повествования петровский кубок становится яркой и запоминающейся исторической деталью. Это и достоверная реалия XVIII века, и еще одно подтверждение деспотических замашек Петра. Ведь в первоначальном варианте после слов царя «изволь же, мосье, пить…» было добавлено: «если не хочешь отведать моей дубинки» (VIII, 511). Не зря ассамблея считалась должностным делом!

В подготовленных Пушкиным к печати «Записках бригадира Моро-де-Бразе», француза, служившего в петровской армии, были слова, на которые поэт обратил специальное внимание: «Тут-то… вино льется, как вода; тут-то заставляют бедного человека за грехи его напиваться, как скотину. Во всякой другой службе пьянство для офицера есть преступление; но в России оно достоинство. И начальники подают тому пример, подражая сами государю» (Х, 310).

Пушкин считает нужным дать в этом месте свое примечание: «В старину пили не по-нашему. Предки наши говаривали: пьян да умен – два угодья в нем. Впрочем, пьянство никогда достоинством не почиталось. Петр I указал содержать при монастырях офицеров, отставленных за болезнями, именно исключает больных от пьянства и распутства» (Х, 310).

Пушкин вновь упомянет о петровских ассамблеях в своей «Истории Петра». За 1700 годом записано: «Петр указал, чтобы женщины и девицы имели в обращении с мужчинами полную свободу, ходили бы на свадьбы, пиршества и проч., не закрывались. Он учредил при дворе и у бояр столы, балы, ассамблеи еtс, повелел быть в Москве театральным представлениям, на коих и сам всегда присутствовал» (Х, 51).

«Любовь к отеческим гробам»

Давно ли Вы перечитывали прозу Пушкина?

Л.Н. Толстой в письме к П.Д. Голохвастову, апрель 1873 г.

В самом начале XVIII века Петр Андреевич Толстой, русский посланник в Царьграде, прадед Льва Толстого, отправил в Москву Петру I трех арапчат, среди которых был и Ганнибал. Так в глубине веков перекрестились судьбы предков Пушкина и Толстого.

Приступая в 1870 году к сбору материалов для романа о Петровской эпохе, Лев Толстой не мог, конечно, не учитывать пушкинского опыта исторической прозы. И среди окружения Петра писатель отмечает царского крестника. Из словаря Бантыш-Каменского он выписывает эпизод «ночной службы» арапа. Вот как выглядит эта запись в петровской картотеке Толстого: «Ганнибал. Он подносил Петру Великому несколько раз свечи, аспидную доску по ночам (Митинька барство)»[407].

В картотеку попадает и использованный Пушкиным в романе 99-й анекдот из XVII тома Дополнений к голиковским «Деяниям Петра Великого»: «Ягужинский. В одно время государь сказал денщику своему Ягушинскому: – хочешь ли получить нынешний день знатный подарок? – «Кто б сего не хотел?» – отвечал Ягушинский. «Так слушай же: старик Репнин ныне недомогает; поезжай к нему и спроси от меня о здоровье; но умей угодить старинной его боярской суетности; оставь лошадь у ворот и взойди на двор пеший и без шляпы». Ягушинский точно поступил по сему наставлению»[408].

Здесь Толстой вновь сверяется со словарем Бантыш-Каменского, причем выписка касается не столько биографии петровского денщика, сколько его портрета и психологической характеристики: «…Граф Павел Иванович Ягушинский, высокого роста, приятной наружности, знал многие иностранные языки, с добрым сердцем соединял нрав веселый пылкий <…> Пьяница, красив, ловкий, образованный, развелся с женой по причине задумчивого и странного ее нрава. Она грустна»[409].

22 раза приступал Лев Толстой к роману о петровском времени и отказался наконец от мысли его написать, потому, сказал он, что «трудно проникнуть в души тогдашних людей, до того они не похожи на нас»[410].

Лев Толстой, таким образом, не написал романа о Петре Первом. Но, готовясь к работе над книгой, «вступал в след» Пушкина, не мог не пересекаться с ним. Эта перекличка двух великих наших писателей – факт сам по себе знаменательный.

Обычай вводить в художественное повествование собственных предков известен со времен античности. Еще Платон в «Диалогах», рассказывая об Атлантиде, говорил о своем прадеде – Салоне[411].

Пушкин, сделавший предка героем исторического романа, обрывает повествование, чтобы затем продолжить петровскую тему, но уже без прадеда (мы еще поговорим о причинах этого решения). Лев Толстой также собрал обширное досье архивных материалов по Петру I. Интересно, что, составляя планы будущего романа, он отказался ввести в него своего прадеда – графа Петра Толстого, одного из самых образованных и умных деятелей петровского времени[412]. Как знать, не учитывал ли Толстой и в этом пушкинский опыт?

Возвращаясь к П.И. Ягужинскому, отметим, что Пушкин не нашел ему места среди петровского окружения в своем романе. (Это сделали много лет спустя создатели кинофильма «Сказ про то, как царь Петр арапа женил», которые перенесли действие одной из сцен во «дворец графа Ягужинского».)

При этом Пушкина очень интересовала тема придворных «денщиков и камердинеров», причем в прямой связи с биографией царского арапа. На этом стоит, пожалуй, специально остановиться.

«Голиков ошибся»

Давно царям подручниками служим

А.С. Пушкин. «Борис Годунов» (VII, 8)

Осенью 1830 года, в Болдине, Пушкин, по его собственному признанию, «написал пропасть полемических статей». Среди них «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений». Отвечая на пасквильные выпады Булгарина[413], Пушкин снова возвращается к образу черного предка. Приведем полностью эту небольшую заметку:

«В одной газете (почти официальной) сказано было, что прадед мой Абр<ам> Петрович Ганнибал, крестник и воспитанник Петра Великого, наперсник его (как видно из собственноручного письма Екатерины II)[414], отец Ганнибала, покорившего Наварин (см. памятник, воздв<игнутый> в Ц<арском> С<еле> гр. Ф.Г.Орлову), генерал-аншеф и проч. – был куплен шкипером за бутылку рому. Прадед мой, если был куплен, то вероятно дешево, но достался он шкиперу, коего имя всякой русской произносит с уважением и не всуе. Простительно выходцу не любить ни русских, <ни> России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев» (XI, 153).

Там же, в Болдине, Пушкин написал блестящий стихотворный вариант этой заметки – Роst Scriptum к «Моей родословной»:

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкиперу попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,

Кем наша двинулась земля,

Кто придал мощно бег державный

Рулю родного корабля.

Сей шкипер деду был доступен.

И сходно купленный арап

Возрос усерден, неподкупен.

Царю наперсник, а не раб (III, 263)[415].

Как уже было сказано, Пушкин снабдил свою заметку примечанием (сноской). Эта сноска еще раз свидетельствует об особом внимании поэта к фактам и реалиям петровского времени, связанным с биографией его предка. Вот текст пушкинского примечания:

«Голиков говорит, что он (Ганнибал. – А.Б.) был прежде камердинером у государя, но что Петр, заметя в нем дарования и проч. Голиков ошибся. У Петра I не было камердинеров, прислуживали ему деньщики[416], между прочими Орлов и Р<умянцев> – родоначальники историч<еских> фамилий» (ХI, 153).

Анекдот И.И. Голикова, который имеет в виду Пушкин, гласит буквально следующее:

«Сей российский Ганнибал, между другими дарованиями, имел чрезвычайную чудкость, так что, как бы он ни крепко спал, всегда на первый спрос просыпался и отвечал. Сия чудкость его была причиною, что монарх сделал его своим камердинером и повелевал ночью ложиться или в самой спальне или подле оной…»[417]

Тут опять вспоминаются «семейственные предания». В «Немецкой» биографии А.П. Ганнибала было сказано, что «он спал в дополнительном кабинете государя, в токарне, и вскоре сделался во многих важных случаях секретарем своего государя»[418]. Пушкин в своем переводе этой биографии несколько изменил текст: «Ганнибал неразлучный с Императором спал то в его кабинете, то в его токарне, и вскоре потом сделался тайным секретарем своего императора» (ХII, 435)[419].

А вот как отразился этот анекдот в романе о царском арапе: «Государь вышел часа через два. “Посмотрим, – сказал он Ибрагиму, – не позабыл ли ты своей старой должности. Возьми-ка аспидную доску да ступай за мною”. Петр заперся в токарне и занялся государственными делами. Он по очереди работал с Брюсом, с князем Долгоруким, с генерал-полицмейстером Девиером и продиктовал Ибрагиму несколько указов и решений. Ибрагим не мог надивиться быстрому и твердому его разуму, силе и гибкости внимания и разнообразию деятельности. По окончанию трудов Петр вынул карманную книжку, дабы справиться, все ли им предполагаемое на сей день исполнено. Потом, выходя из токарни, сказал Ибрагиму: «Уж поздно; ты, я чай, устал: ночуй здесь, как бывало в старину. Завтра я тебя разбужу» (VIII, 11–12)[420]. Любопытная подробность – до сих пор сохранились материальные подтверждения предания о «ночной службе» арапа при Петре. Чтобы с ними познакомиться, стоит побывать в Доме-музее Петра I в таллиннском городском парке Кадриорг. Путеводитель по музею точен и обстоятелен: «Из жилой комнаты ведет дверь в спальную. Здесь две кровати: одна для царя, длиною 2,08 м (как раз соответствующая его росту – 2,04 м), другая, вероятно, для адъютанта. До 1715 г. адъютантом был А. Ганнибал, прадед А.С. Пушкина[421]. Кровать адъютанта – простая рама, дно которой такое же, как и у кровати Петра. Над последней – балдахин с занавесками…»[422] (В этом же путеводителе описан большой «данцигский» шкаф, стоявший в гостиной: «Этот шкаф как «сундук для приданого» принадлежал в 1756 г. одной коренной таллиннской семье, которая имела связи с питомцем и пажом Петра I, комендантом Таллиннской крепости в 1742–1752 гг. генералом Абрамом Ганнибалом»)[423].

Итак, как мы видим, список должностей арапа велик: денщик, камердинер, личный секретарь, тайный секретарь, смотритель собственного Е.В. кабинета, адъютант, паж, питомец. Пушкин из всех этих званий и определений выбирает лишь два – первое и последнее, – как наиболее соответствующие имевшейся у него исторической информации о прадеде.

Впрочем, тонкость, наверное, была небольшая. Здесь важен общий принцип, линия судьбы: из денщика, из мальчика-пажа – в наперсники, сподвижники, в передовые деятели молодой России. Это типичный жизненный путь «птенцов гнезда Петрова», без разницы в происхождении или цвете кожи.

В романе о царском арапе одновременно присутствуют пять петровских денщиков: четыре бывших и один действующий. Начнем с последнего и вспомним «Обед у русского боярина», сцену приезда царя: «Гаврила Афанасьевич встал поспешно из-за стола; все бросились к окнам; и в самом деле увидели государя, который всходил на крыльцо, опираясь на плечо своего денщика» (VIII, 22). И далее: «Государев денщик подал ему деревянную ложку, оправленную слоновою костью, ножик и вилку с зелеными костяными черенками, ибо Петр никогда не употреблял другого прибора, кроме своего» (VIII, 23)[424]. Пушкин не назвал имя денщика, но мы можем это сделать: речь идет о том самом Егоре Ивановиче Пашкове, будущем астраханском губернаторе, чей сын – помещик П.Е. Пашков прославился строительством в 1786 году своего московского дворца – знаменитого баженовского «дома Пашкова», в котором спустя много лет, в библиотеке Румянцевского музея, будут храниться рукописи «Арапа Петра Великого»[425].

Второй денщик – в прошлом – это, понятно, сам арап Ибрагим, царский любимец. К «арапским камердинерам» Пушкин еще будет возвращаться. В 1830 году в «Записках П.В.Нащокина» он, со слов своего друга, расскажет о старом Нащокине: «Арапка отправляла при нем должность камердинера, она была высокого роста, и зла до крайности» (XI, 191).

Третьим можно считать Меншикова, который еще в 1686 году сменил рубаху пирожника на мундир солдата потешной роты и денщика Петра, а потом превратился в «великолепного князя» и «полудержавного властелина», оставаясь для царя «плутом Данилы-чем»[426].

Четвертый бывший денщик Петра – Головин – «позвал обедать» Ибрагима. Это тоже лицо историческое и одновременно «родственное», фигурирующее в пушкинской родословной: Иван Михайлович Головин, будущий начальник галерного флота, в 1712 году произведенный в генерал-майоры, а впоследствии в адмиралы. В «Начале автобиографии» Пушкин написал: «Прадед мой, Александр Петрович был женат на меньшей дочери графа Головина, первого Андреевского кавалера. Он умер весьма молод, в припадке сумасшествия, зарезав свою жену, находившуюся в родах» (ХII, 311). Между прочим, судьбы Ганнибала и Головина вновь пересеклись в 1732 году, когда Абрам Петрович купил у адмирала Головина имение в Эстляндии – мызу Карьякюла.

Осталось назвать пятого – также бывшего – денщика, упомянутого в романе: мы видим его уже сенатором, оспаривающим самого царя (VIII, 13). Это – Бутурлин! Его имя тоже на «священных страницах наших летописей». Граф и фельдмаршал А.Б.Бутурлин, как и Ганнибал, был в молодости денщиком Петра I. Больше того, их пути пересекались и в дальнейшем, и Бутурлин, судя по документам, старой дружбы не забывал. Тому свидетельство, например, его письмо к обер-камергеру графу И.И. Шувалову, фавориту императрицы Елизаветы (конец 1750-х годов):

«Милостивый государь мой.

Старая дружба и справедливые требования А.П.Ганнибала заставили меня с прилежною моею просьбою трудить В.П., дабы великодушно вступились и милость свою к нему оказали, за что он и я останусь с вечным благодарением.

Вашего превосходительства покорный слуга А. Бутурлин»[427].

Так краткая фактическая справка, данная однажды Пушкиным в примечании к полемической статье («У Петра I не было камердинеров, прислуживали ему денщики»), оказалась в тесной связи с «густонаселенным» художественным миром романа о царском арапе.

Пушкин, знаток европейской культуры, помнил примеры, когда и из камердинеров выходили «в люди». В одной из редакций его статьи «О ничтожестве литературы русской» говорится: «Некто у нас сказал, что французская словесность родилась в передней и дальше гостиной не доходила <…> Это не мнение, но истина историческая, буквально выраженная: Марат – отец новой французской поэзии был камердинером Франциска первого (Valet de chambe), Мольер – камердинером Людовика XIV!» (XI, 503). Написано это в 1834 году, но в окончательный текст статьи не вошло: может быть потому, что сам поэт получил незадолго до этого унизительное назначение – нет, не в камердинеры, но в камер-юнкеры…

Ю.Тынянов, кажется, первым разгадал суть проблемы: «То, что Ганнибал был «не нашей породы», что он был и камердинер и наперсник, и русский дворянин из африканских князьков – для среднего представления николаевского времени о дворянстве, – ставит его в первый ряд предков. Тут все пригодилось – спор Пушкина с Булгариным об Аврааме Петровиче Ганнибале был делом кровного, жизненного значения для обоих; спор о том, был ли он денщиком или камердинером Петра, не должен быть забыт среди последних счетов, сведенных дуэлью и смертью»[428].

Тогда же, в 1834 году, в «Путешествии из Москвы в Петербург» (в главе «Этикет») Пушкин обронил: «Мы всякий день подписываемся покорнейшими слугами, и кажется, никто из этого не заключал, чтобы мы просились в камердинеры» (XI, 265).

…Тема петровских денщиков вновь возникнет под пушкинским пером в «Истории Петра». В 1699 году, записывает Пушкин, «примером своим (и указами?) уменьшил он число холопей. Он являлся на улице с одним или тремя денщиками, скачущими за ним» (X, 43).

Кажется, далеко раздается цокот их копыт. Вослед грозному – Медному – всаднику петровские денщики продолжают свою скачку по страницам пушкинских рукописей.

«Вослед Бовы иль Еруслана»

Заправлять арапа (груб. прост.) – рассказывать небылицы, привирать…

Словарь русского языка, т. I. М., 1981, с. 43

История царского арапа настолько фантастична и чудесна, что напоминает сказку – так кажется не только нам, сегодняшним читателям, так казалось и современникам Ганнибала.

Взгляд этот нашел отражение на страницах романа. Боярин Ржевский рассказывает о будущем зяте: « – Он роду не простого, – сказал Гаврила Афанасьевич, – он сын арапского салтана. Басурмане взяли его в плен и продали в Цареграде, а наш посланник выручил и подарил его царю. Старший брат арапа приезжал в Россию с знатным выкупом и…

– Батюшка, Гаврила Афанасьевич, – перервала старушка, – слыхали мы сказку про Бову-королевича да Еруслана Лазаревича. Расскажи-тко нам лучше, как отвечал ты государю на его сватание» (VIII, 25).

Пушкин на протяжении всей жизни много раз обращался к сказке о Бове-королевиче[429]. Первая попытка написать поэму «Бова» относится еще к лицейскому времени (1814 год). В 1822 году Пушкин записывает три плана сказочной поэмы про Бову, перечень действующих лиц и наброски начала поэмы, где на пир к царю Зензевею, под «народны клики»

Съезжаются могучие цари,

Царевичи, князья, богатыри… (V, 156)

Последнее обращение Пушкина к сюжету о Бове датируется 1834 годом: на листке с планом «Капитанской дочки» набросан и новый план сказки о Бове, опять перечень ее главных героев и две строки:

Красным девицам в забаву,

Добрым молодцам на славу. (XVII, 32)

Пожалуй, такой же устойчивый интерес – протяженностью в жизнь – наблюдается у Пушкина разве что в отношении истории его черного прадеда.

Пушкин, конечно, не усматривал прямых ассоциаций в сказочных судьбах Бовы, «принца крови, сына царского», и Ибрагима, «сына арапского салтана». Только чудесная пестрота судьбы, взлеты ее и падения объединяют двух принцев. Есть и еще один нюанс: обе истории – заморские, иноземные, рассказанные на русский лад. Древняя итальянская романтическая поэма «Буово д’Антона» свободно вошла в мир нашей народной сказки, срослась с русским фольклором. Рыцарская повесть превратилась в подлинно «народную книгу» (термин В.Я. Проппа)[430].

Так и «восточный князь» – арап Ибрагим, в знойной Африке рожденный, дважды похищенный, царем крещенный, при дворах трех государей служивший, в плену побывавший и в «подземном сражении» раненный, обрусел в северном Петербурге и явился женихом к юной русской красавице боярышне. Чем не волшебная сказка?

Пушкин не мог не увлечься этой легендой, прекрасной и страшной, как с юных лет увлекся он сказкой о Бове-королевиче. И мы можем с полным правом отнести к самому Пушкину его слова из стихотворного обращения к Гнедичу (1832):

То Рим его зовет, то гордый Илион,

То скалы старца Оссиана,

И с дивной легкостью меж тем летает он

Вослед Бовы иль Еруслана. (III, 286)

«Петровская кумпания»

Вымысел – не есть обман,

Замысел – еще не точка.

Дайте дописать роман,

До последнего листочка…

Б.Окуджава. «Я пишу исторический роман»

Неоконченный исторический роман Пушкина стал в нашей литературе одним из первых произведений, выразивших связь «личной жизни («история сердца») с жизнью исторической, народной» (Б. Эйхенбаум). Немаловажное значение имеет вопрос о соотношении «вымысла» и «истории» в романе о царском арапе (имея в виду пушкинское определение жанра как «исторической эпохи, развитой в вымышленном повествовании»).

Мы уже говорили о глубоком знакомстве Пушкина с документами, анекдотами и описаниями петровского времени. Однако было бы наивным рассматривать роман как своего рода наглядное пособие по изучению исторических реалий. Пушкин организовывал материал в соответствии с собственными творческими потребностями, внося нужные ему коррективы в ход и последовательность описываемых событий. Приведем несколько примеров «вольного» обращения автора с фактами. Не для того, конечно, чтобы «обвинить» Пушкина в неточности или неосведомленности, а чтобы выяснить творческий механизм такого рода «несоответствии».

Главный «сдвиг» очевиден – это изменение времени женитьбы арапа (настоящий Ганнибал женился уже после смерти Петра I) и социальной принадлежности его невесты[431] (возвышение ее, важное с точки зрения жизненных планов Ибрагима: «Свадьба с молодою Ржевскою присоединит меня к гордому русскому дворянству и я перестану быть пришельцем в новом моем отечестве», VII, 1, 27). Эти «поправки» были совершенно необходимы автору для развития всей сюжетной линии романа.

Сознательную «вольность» допускает Пушкин и при перечислении сподвижников Петра: «Ибрагим видал Петра в Сенате, оспориваемого Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные вопросы законодательства, в Адмиралтейской коллегии утверждающего морское величие России, видел его с Феофаном, Гавр<иилом> Бужинским и Копиевичем[432], в часы отдохновения рассматривающего переводы иностранных публицистов, или посещающего фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинет ученого» (VIII, 13). Среди государственных деятелей петровского времени в романе названы также «великолепный князь Меншиков», «русский Фауст» Брюс, генерал-полицмейстер Девиер, а также Рагузинский, Шереметев, Головин (VIII, 11, 13). Известно, что И.Ф. Копиевич, переводчик и организатор русской типографии в Амстердаме, умер в 1706 (или 1708) году, тогда как Ганнибал вернулся в Россию только в 1723-м! Ученый «монах», епископ Новгородский Феофан Прокопович (между прочим, автор «Истории Петра Великого»), хоть и дожил до 1736 года, но в Петербург приехал только в 1716-м и, следовательно, никак не мог встречаться там с Копиевичем. Граф Б.П.Шереметев умер в 1719 году, а князь Я.Ф. Долгорукий (Долгоруков) – в следующем, 1720-м. Исторические документы сохранили свидетельства резкости и прямоты высказываний кн. Долгорукого. Пушкин многократно упоминает имя князя в «Истории Петра», а его «спору» с царем в сенате посвятил одну из новелл из «Table-talk» (где опять полемизирует с И.И. Голиковым)[433].

Пушкин, не оглядываясь на хронологию, подбирает «петровскую кумпанию» такой, какой она ему нужна для характеристики самого Петра, его преобразовательской и просветительской деятельности[434].

Этот прием Пушкин перенес затем в «Полтаву», во многом продолжающую творческие поиски на петровскую тему. Обратим внимание на окружение царя в сцене Полтавской битвы:

За ним вослед неслись толпой

Сии птенцы гнезда Петрова —

В пременах жребия земного,

В трудах державства и войны

Его товарищи, сыны:

И Шереметев благородный,

И Брюс, и Боур, и Репнин,

И, счастья баловень безродный,

Полудержавный властелин[435] (V, 57).

Профессор Н.В.Измайлов обратил внимание на подбор этих имен, не вполне совпадающий с источниками. Пушкин был озабочен тем, чтобы из лиц, реально участвовавших в Полтавском бою, включить в свиту Петра тех исторических деятелей, совокупность имен которых отображала бы реальную расстановку сил вверху русского общества петровского времени[436].

«Удачно найденный еще в «Арапе Петра Великого» прием этот, – отмечено в другом исследовании, – и в «Полтаве» расширяет картину эпохи»[437].

Интересные объяснения двум другим «хронологическим коллизиям» пушкинского романа дал историк В.С. Листов в болдинской статье, специально посвященной этой теме[438]. «Уличать поэта – а тем более Пушкина – в разного рода хронологических или топографических несообразностях есть занятие неплодотворное и само по себе вряд ли нужное, – предупреждает ученый. – Вольное творческое воображение художника, обращенное к материалу прошлого, мало стесняется узкими рамками сведений, почерпнутых из источников. Несовпадения пушкинского текста с установленными фактами прошлого важны не сами по себе, но как свидетельства сложной творческой истории произведений поэта. Понятно: обращаясь к событиям прошлых эпох, Пушкин использует не только источники и исследования. Его собственный личный опыт несомненно «растворен» в тех красках, которыми пишется историческая картина»[439].

Коллизия первая. Петр представляет вернувшегося из Парижа арапа своей дочери, будущей императрице Елизавете Петровне (в конце второй главы романа): «Две юные красавицы, высокие, стройные, свежие как розы <…> почтительно приближились к Петру. «Лиза, – сказал он одной из них, – помнишь ли ты маленького арапа, который для тебя крал у меня яблоки в Ораньенбауме? вот он: представляю тебе его». Великая княжна засмеялась и покраснела» (VIII, 11).

В.С. Листов доказывает, что строго исторически вся эта сцена невероятна. Во-первых, из-за разницы в возрасте Елизаветы и Ибрагима: дочь Петра не может помнить «маленького арапа», который старше ее на тринадцать лет! Во-вторых, невозможен и сам факт кражи яблок в Ораниенбауме – яблоневые сады там еще не плодоносили в детские годы Елизаветы. Источники сцены, по мнению исследователя, следует искать в биографии автора романа.

В воспоминаниях И.И. Пущина есть известный эпизод из лицейской жизни. Пушкин-мальчик влюблен в Наташу, горничную фрейлины Волконской. Однажды в темном коридоре он принимает за Наташу старую фрейлину и по ошибке ее целует. О скандале докладывают Александру I. Пущин передает разговор царя с директором лицея Энгельгартом: «Что же это будет? – говорит царь. – Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, не только бьют сторожей садовника <…> но теперь уже не дают проходу фрейлинам…»

«По-видимому, отсвет какого-то лицейского происшествия падает на страницы романа о царском арапе, – остроумно предполагает В.С. Листов. – Дева, краденые яблоки, государь – все это равно присутствует и в мемуарах, и в исторической прозе. Можно заметить, как Петр Великий и Александр I, разделенные столетием русской истории, пользуются в разговоре сходной смысловой конструкцией: «крал у меня яблоки», «снимают мои яблоки».

Почему Елизавета «засмеялась и покраснела», когда отец ее упомянул о краже яблок? Не вспомнила ли она что-нибудь вроде невинного поцелуя в темном коридоре?

Этой «перекличкой» эпизодов Пушкин в какой-то мере отождествляет себя с Ибрагимом. А намекая на роман – хотя бы и детский – между будущей императрицей и арапом, он возносит своего предка на головокружительную историческую высоту, как бы подготавливая реплику боярина Ржевского об Ибрагиме: «Он роду не простого <…>, он сын арапского салтана» (VIII, 25)[440].

Коллизия вторая. Она имеет (в отличие от предыдущей) более длительную историю в пушкиноведении. Речь идет о четвертой главе романа, известной под названием «Обед у русского боярина». Там сказано: «В старинной зале накрывали длинный стол» (VIII, 19). С.А. Ауслендер в своем комментарии отнес эту фразу к числу «некоторых исторических обмолвок» Пушкина («какие же старинные залы в Петербурге в 1723 году?»), которые тем не менее «не могут ни на минуту ослабить гениальной верности и полноты исторической картины, переданной в этих тонких миниатюрах семи коротеньких глав неоконченного романа»[441].

В.С. Листов в цитированной нами «болдинской» статье, почти буквально повторяя недоуменный вопрос С.А. Ауслендера («А откуда могла появиться «старинная зала» в Петербурге при жизни Петра?»), утверждает, что в ткани шести глав неоконченного романа эта деталь явно неточна. Зато в пределах новеллы «Обед у русского боярина» (опубликованной, как известно, самим Пушкиным) она совершенно естественна: московский вельможа, ушедший от дел окольничий государя Феодора Алексеевича (VIII, 30) и должен потчевать гостей в старинной палате.

Иными словами, как считает Листов, действие в главе вполне могло происходить и а Москве («У читателя 1834 года нет возможности прикрепить «Обед у русского боярина» к берегам Невы»). Таким образом, «старинная зала» в «Северных цветах» и «Повестях» вовсе не ошибка. «Ошибка» возникла позже, когда издатели после смерти Пушкина напечатали «полный» текст, не предназначенный автором к публикации, делает вывод Листов[442].

Тридцатью годами ранее за Пушкина «заступился» (и опроверг Ауслендера) доцент Ленинградского пединститута Б.Л. Богородский. В строго аргументированной и обстоятельной статье, посвященной анализу языка и стиля романа о царском арапе, он поясняет:

«Старинная зала у Пушкина не означает залы, существовавшей издавна, с давних пор, а означает комнату, убранную в старинном стиле. У Пушкина здесь нет никакой «исторической обмолвки», наоборот, он показал себя чрезвычайно тонким знатоком истории. Жизнь Петербурга с самых первых дней его существования отражала культуру всей России… В Петербург переселялись, одни по своей охоте, другие по приказу Петра, и представители московского дворянства, да и не только московского… Петербург обстраивался, население начинало обживаться, сохраняя старые русские традиции и создавая новые»[443].

Таким образом, дома в Петербурге – «наследники» традиционных жилищ русского боярства и одновременно – предшественники многочисленных городских и сельских усадебных дворцов, о которых сказано в «Евгении Онегине»:

Почтенный замок был построен,

Как замки строиться должны:

Отменно прочен и спокоен

Во вкусе умной старины.

Везде высокие покои,

В гостиной штофные обои,

Царей портреты на стенах

И печи в пестрых изразцах. (VI, 31)

Для подкрепления приведенного выше мнения Б.Л.Богородского мы можем сослаться и на ту же самую (четвертую) главу пушкинского романа, где про Гаврилу Афанасьевича говорится предельно ясно: «…Он был коренной русский барин, по его выражению, не терпел немецкого духу и старался в домашнем быту сохранить обычаи любезной ему старины» (VIII, 18, курсив мой. – А.Б.).

Несколько слов о другой «исторической обмолвке» Пушкина. Ее обнаружил А.Л. Слонимский в «Полтаве»[444], но туда она перекочевала из романа о царском арапе. Речь идет о синих мундирах, в которые Пушкин одел шведскую армию. В «Арапе…» обладателем такого платья является Густав Адамович, старик – учитель танцев в доме боярина Ржевского, «пленный швед в синем поношенном мундире», VIII, 20 (ср.: «На стене висел старый синий мундир и его ровесница, треугольная шляпа» VIII, 333). Дело в том, что шведские офицеры были одеты в зеленые мундиры. Откуда же взялся синий? Синие мундиры спустя сто лет носили офицеры наполеоновской армии. Швед-учитель в господском доме – отраженный образ современных Пушкину французов, учителей и гувернеров, которые наводнили дворянскую Россию после Отечественной войны 1812 года. Эти остатки наполеоновской армии подобно Густаву Адамовичу доживали свой век в барских усадьбах и дворцах вельмож, откуда попали на страницы «Горя от ума», «Евгения Онегина» и даже, как мы видели, косвенным, «ретроспективным» путем – на страницы романа о царском арапе[445].

И еще одна коллизия. Часто роман Пушкина сравнивали с достоверными картинами из жизни XVIII века. Но давайте попробуем взять в руки подлинные изображения, сделанные художником петровского времени, и сравнить их с пушкинским текстом.

Итак, перед нами Петербург (около 1716 года) на гравюрах Алексея Федоровича Зубова[446] – северная Пальмира во всем великолепии ее каменных двух– и трехэтажных особняков и деревянных набережных на Неве и каналах. А теперь – Петербург взглядом пушкинского героя: «Ибрагим с любопытством смотрел на новорожденную столицу, которая подымалась из болота по манию самодержавия[447]. Обнаженные плотины, каналы без набережной, деревянные мосты повсюду являли недавнюю победу человеческой воли над супротивлением стихий. Дома казались наскоро построены. Во всем городе не было ничего великолепного, кроме Невы, не украшенной еще гранитною рамою, но уже покрытой военными и торговыми судами» (VIII, 10).

Выразительное описание, но не согласующееся с историческими источниками. Ведь уже в 1714 году Петр издал указ о том, чтобы в Петербурге строили только каменные и мазанковые дома, а деревянные строения обшивали тесом[448].

Г.А. Лапкина в этой связи ограничивается комментарием общего характера: «То, что Пушкин допускал в романе некоторые анахронизмы, доказывает, что он хотел изобразить не просто тот или иной конкретный момент царствования Петра, но стремился создать общую картину жизни России того времени, показав ее наиболее характерные особенности, типичные для эпохи в целом.

Хронологические сдвиги такого рода не мешали общей исторической картине»[449].

Ни в коей мере не оспаривая этого в принципе верного вывода, попытаемся все же дать объяснение именно данному «хронологическому сдвигу». С одной стороны, картина юного Петербурга явно изображена с учетом взгляда самого автора, умудренного историческим знанием. Отсюда уточнения: «не украшенной еще… но уже покрытой…» С другой стороны, следует учитывать особенность видения Ибрагима, прибывшего в Петербург не из деревянной патриархальной Москвы, а из роскошного Парижа – города дворцов, мостов и регулярных парковых ансамблей. По контрасту Ибрагиму вполне могло показаться, что «во всем городе не было ничего великолепного». Не будем забывать и психологического состояния арапа, оставившего в Париже любимую и ежеминутно в мыслях к ней возвращавшегося. Пока еще его взгляд наполнен только любопытством, смешанным с грустью и тревогой. «Еду в печальную Россию» – эти слова из прощального письма Ибрагима и определяют, на наш взгляд, его первые впечатления от встречи с «новым отечеством».

Подводя итоги нашему краткому обзору «исторических неточностей» в «Арапе Петра Великого», было бы полезно, на мой взгляд, прислушаться к одному наблюдению над текстом и поэтикой другого пушкинского романа – романа в стихах.

«В художественном мире романа, – пишет И.М. Тойбин, – события развиваются в особом, «сдвинутом» измерении – ином, чем в эмпирической действительности. Отдельные хронологические даты, включенные в повествование, выполняют функцию психологических и исторических точек опоры, ориентиров, связывающих суверенный художественный мир «свободного» романа с реальной действительностью. Но сама связь эта тоже «свободна». Даты не складываются в последовательную, четкую хронологическую сетку, они сознательно не конкретизируются, остаются нарочно зыбкими, «недосказанными». И в этом постоянном мерцании «точности» и «неточности», историчности и вымысла глубокое своеобразие пушкинской эстетической системы»[450].

Думается, эта система охватывает и опыт первого исторического романа Пушкина, как бы единым кровообращением связанного с любимым детищем поэта – «Евгением Онегиным».

Упреки в «анахронизмах», адресованные историческим романистам, пытался упредить еще И.И. Лажечников в прологе к своему «Басурману» (1838 год): «Таких анахронизмов (заметьте: не обычаев, не характера времени) никогда не вменю в преступление историческому романисту. Он должен следовать более поэзии истории, нежели хронологии ее. Его дело не быть рабом чисел: он должен быть только верен характеру эпохи и двигателя ее, которых взялся изобразить. Не его дело перебирать всю меледу, пересчитывать труженически все звенья в цепи этой эпохи и жизни этого двигателя: на то есть историки и биографы. Миссия исторического романиста выбрать из них самые блестящие, самые занимательные события, которые вяжутся с главным лицом его рассказа, и совокупить их в один поэтический момент своего романа»[451].

Часть третья

«Рукописи не горят»

«Гулкое эхо»

У нас довольно трудно самому автору узнать впечатление, произведенное в публике сочинением его (VI, 642)

А.С. Пушкин. Предисловие к VIII главе «Евгения Онегина».

Первые отклики на роман о царском арапе – из пушкинского круга. Языков по получении «Северных цветов» на 1829 год (вышли в свет в конце декабря 1828 года) пишет Вульфу (3 февраля 1829 года) о «подвиге великом и лучезарном», совершенном Пушкиным. Через три дня Языков пишет брату: «В «Северных цветах» – лучше всего отрывок из исторического романа Пушкина: он чрезвычайно верно изображает характер времени происшествия – дай Бог, чтобы кончил»[452]. (Как видим, опасения были и у Языкова.)

Следующий эпизод, имеющий отношение к восприятию романа, связан с анонимным характером публикации пушкинского отрывка. Вспоминает критик и драматург П.А. Катенин: «В деревню писал ко мне О.М. Сомов, уведомляя, что он вместе с бароном Дельвигом намерен издавать «Литературную газету», и прося в нее присылок; я начал отправлять туда по кускам свои «Размышления и разборы»[453]. Между тем попалась мне там статья без подписи под заглавием: «Ассамблея при Петре Первом»; я узнал перо Пушкина и спросил у Сомова: справедлива ли моя догадка? Он отвечал, что нет, что писал другой, кого, однако, назвать не может, ибо автор желает быть неизвестным. Не очень ему веря, я черкнул наоборот, что тем лучше, коли есть другой, и давай Бог третьего, кто бы писал не хуже Пушкина. Хитрость не удалась, и Сомов признался с позволения сочинителя, который, видя, что меня обмануть нельзя, взял письмо со стола и в кармане унес домой» (1852 г.)[454].

Д.П. Якубович, один из лучших знатоков пушкинской прозы, заметил, что роман о царском арапе почти не привлек внимания современников. В самом деле, отзывов крайне мало.

В упомянутом нами письме Вяземского к А.И. Тургеневу говорилось о содержании романа («Он читал нам на днях у Жуковского несколько глав романа в прозе, а lа Walter Scott, о деде своем Аннибале. Тут является и Петр») и давалась одна из самых первых оценок: «Много верности, и живописи в нравах и в рассказе» (18 апреля 1828 года)[455]. Это были непосредственные впечатления, так сказать, по свежим следам.

В 1847 году Вяземский подготовил (но опубликовал только в середине 1870-х годов) критическую статью «Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина». В ней содержится немало точных и метких наблюдений над творчеством его покойного друга, в частности над пушкинской прозой. Имеется там и краткий разбор романа о царском арапе, который представляет для нас особый интерес. Итак, Вяземский о Пушкине – историческом писателе:

«У Пушкина, кроме Пугачевского бунта, найдутся еще другие произведения, в которые история входит и вносит свои вспомогательные силы. Возьмите, например, главы, к сожалению, не конченого романа: «Арап Петра Великого». Как живо и верно обрисованы легкие очерки Петра и современного и, так сказать, насильственно создаваемого им общества. Как увлекательно и могущественно переносят они читателя в эту эпоху. Истории прагматической, истории политической, учебной истории здесь нет. Здесь мимоходом только, так сказать, случайные прикосновения к истории. Но сколько нравственной, художественной истины в этих прикосновениях. Это дополнительные и объяснительные картины к тексту истории. Петр выглядывает, выходит из них живой. Встреча его с любимым Ибрагимом в Красном Селе, где, уведомленный о приезде, ждет его со вчерашнего дня, может быть, и даже вероятно, не исторически верна, но – что важнее того – она характеристически верна. Этого не было, но оно могло быть; оно согласно с характером Петра, с нетерпеливостью и пылкостью его, с простотою его обычаев и нрава. То же можно сказать об аудиенции, которую Петр на мачте нового корабля дает приезжему из Парижа молодому К.

Тут нет ни одной черты, которая изменила бы очертанию и краскам современного быта; нет ни единого слова, которое звучало бы неуместно и фальшивою нотою. Везде верный колорит, везде верный диапазон. А неожиданный приезд Петра к Гавриле во время самого обеда и в самый разгар сетований о старом времени и укоризны на новые порядки. Сватовство дочери хозяина за любимого им арапа, которое он принял на себя: все это живые картины, а потому и верные». Далее у Вяземского слышится полемика с русскими «подражателями» Вальтеру Скотту: «Где нет верности, там нет и жизни, а одна подделка под жизнь, то есть именно то, что часто встречается в новейших романах, за исключением английских. Англичане такой практический народ, что и романы их практические. Даже и в вымысле держатся они того, что есть или быть может.

Оставляем в стороне прелесть романического рассказа, также живого отголоска того, что есть и быть могло. Здесь имеем в виду одни свойства будущего историка, одни попытки, в которые он умел схватить, так сказать мимоходом, несомненные приметы исторического лица, что, впрочем, доказал он и прежде в изображениях своих Бориса Годунова, Дмитрия Самозванца, Марины, Шуйского»[456].

Вяземский, между прочим, одним из первых среди критиков «Арапа Петра Великого» увидел эту преемственность, связь между исторической драмой Пушкина и его неоконченным историческим романом.

Осенью 1846 года в журнале «Отечественные записки» появилась одиннадцатая (и последняя) статья В.Г.Белинского из цикла «Сочинения Александра Пушкина». Там содержались ныне широко известные (и часто цитируемые) суждения великого критика о ранних пушкинских прозаических опытах:

«Повести в прозе Пушкина, хотя и далеко не могут равняться в достоинстве с лучшими стихотворными его произведениями даже первого периода его деятельности, однако тем не менее принадлежат к замечательным произведениям русской литературы. Первый его опыт в этом роде напечатан был в «Северных цветах» на 1829 год, под названием «IV глава из исторического романа». В Х томе полного собрания его сочинений напечатано шесть глав и начало седьмой этого романа под названием «Арап Петра Великого». В «Северных же цветах» IV глава напечатана не вполне; но это едва ли не интереснейший отрывок из всех семи глав. Будь этот роман кончен так же хорошо, как начат, мы имели бы превосходный исторический русский роман, изображающий нравы величайшей эпохи русской истории. Поэт в числе действующих лиц своего романа выводит в нем на сцену и великого преобразователя России, во всей народной простоте его приемов и обычаев. Не понимаем, почему Пушкин не продолжал этого романа. Он имел время кончить его, потому что IV глава написана им была еще прежде 1829 года. Эти семь глав неоконченного романа, из которых одна упредила все исторические романы гг. Загоскина и Лажечникова, неизмеримо выше и лучше всякого исторического русского романа, порознь взятого, и всех их, вместе взятых. Перед ними, перед этими семью главами неоконченного «Арапа Петра Великого», бедны и жалки повести г. Кукольника, содержание которых взято из эпохи Петра Великого и которые все-таки не лишены достоинства… Но это вовсе не похвала «Арапу Петра Великого»: великому небольшая честь быть выше пигмеев, – а больше его у нас не с кем сравнивать»[457].

Н.Г. Чернышевский в своей второй статье о Пушкине (1855 г.) ограничился наблюдением самого общего характера:

«Он хотел быть историческим поэтом. «Борис Годунов», «Полтава», «Медный всадник», «Арап Петра Великого», отчасти «Капитанская дочка», были созданы не только художнической потребностью, но и желанием выразить свое определенное созерцание явлений русской истории»[458].

Примечателен сам ряд – очень «почетный», в котором критик упоминает роман о царском арапе. Без этого романа уже невозможно представить себе историческую тему в творчестве Пушкина.

В начале 1855 года вышли в свет знаменитые «Материалы для биографии А.С.Пушкина», подготовленные П.В.Анненковым и составившие начальный том собрания сочинений поэта. Первый пушкинский биограф специально остановился на характеристике «Арапа Петра Великого»:

«Романом этим Пушкин положил основание простому, безыскусственному, но точному и живописному языку, который остался его достоянием и не имел подражателей. <…> Добродушный и тонкий юмор “Повестей Белкина”, написанных два года спустя после “Арапа…”[459], может статься, был бы замечен ранее, если бы читатели могли сперва познакомиться вообще со слогом автора посредством романа “Арап Петра Великого”. Один отрывок его помещен был в “Северных цветах” на 1829 год, а другой в “Литературной газете” (1830 г. № 13). Первый носил заглавие «IV глава из исторического романа», второй – “Ассамблея при Петре Первом” и содержал указание на источники – Голикова и “Русскую старину”. По бумагам видно, что роман писался строфами VII главы “Онегина”. <…>

Пушкин не перестал быть поэтом, и еще далеко ему было до заката, но мысль о романе, которым хотел он завершить свою литературную деятельность, уже не оставляла его с 1827 года. Много начатков повестей и рассказов осталось в его бумагах, но исторический роман из русской жизни был в это время его любимым предположением… И никто более его не был способен к созданию такого романа: его ровный, невозмутимо-спокойный рассказ, в котором без всякого усилия являются на сцену лица и происшествия, вполне живые и доконченные; твердые стопы, какими ведет он происшествие, не замазывая пустых мест, не изукрашая и не пестря подробностей, что уже стало ныне необходимым условием успеха, – все это упрачивало за Пушкиным возможность полного достижения задуманной им цели. Даже теперь, после мощных произведений Гоголя, рассказ Пушкина, светлый и мерно льющийся, как прозрачная струя, имеет обаятельную прелесть для чувства, эстетически развитого. Поэт любил предания родной старины с детской любовью; известно, что он заслушивался рассказов о старом житье-бытье, о нравах, ближайших к Петру Первому и появившихся за ним. <…>

Несомненно, что по тону рассказа “Арап Петра Великого” и “Капитанская дочка” так схожи, как будто написаны вместе, хотя их разделяют целые 9 лет. Так с первого раза нашел Пушкин свой оригинальный стиль, чего другие не находят всю жизнь, несмотря на множество усилий»[460].

Следует подчеркнуть, что по страницам анненковских «Материалов» разбросано немало интересных наблюдений над психологией творчества Пушкина, в частности впервые отмечен и проанализирован пушкинский интерес к своей родословной, к жизни предков и их месту в истории Отечества.

Анненков также обратил внимание на связь «Арапа…» с семейными преданиями и русским фольклором. Говоря о пушкинских записях няниных сказок, Анненков замечает: «Трогательное впечатление производят эти рассказы няни, записанные в той же тетради, где и начало романа «Арап Петра Великого», и «Евгений Онегин», и «Цыганы», и много отдельных мыслей, блещущих умом и проницательностью»[461].

В 1861 году Ап. Григорьев в статье «Западничество в русской литературе», говоря о художественной манере Пушкина, счел нужным заметить, что поэт «не впадал» в модное в его время направление исторической прозы и «сам употреблял краски единственно тогда, когда убежден был, что эти краски настоящие, как в его «Арапе Петра Великого» или в «Капитанской дочке» и «Дубровском»…»[462]

В наш обзор откликов на роман о царском арапе в литературной критике прошлого столетия следует поместить мнение Ф.М. Достоевского, который назвал «Арапа Петра Великого» наряду с «Повестями Белкина» (в письме к Н.Н. Страхову от 24 марта 1870 г.) «гениальным новым словом, которое до сих пер совершенно не было нигде и никогда сказано»[463].

Примечательное высказывание о стиле пушкинской прозы принадлежит поэту-петрашевцу А.Н. Плещееву (1877 г.): «Ничто так не трудно, как простота. В этом отношении – слог Пушкина для меня высший образец. Его повести «Капитанская дочка», «Дубровский», «Арап Петра Великого» читаются с равным наслаждением и детьми и взрослыми… До такой высокой простоты можно дойти только путем долгого труда, или нужно быть гением. Безыскусственность – вот высшее искусство»[464].

Критик и публицист А.М. Скабичевский в статье в «Северном вестнике» (1886) восхищается пушкинским чувством истории: «В повести этой («Арап Петра Великого». – А.Б.) впервые вполне обнаружилось глубокое и гениальное историческое чутье Пушкина. Первое, что вас поражает здесь, это идеальная объективность рассказа. Ничего тут ни преувеличено, ни преуменьшено… перед вами трезвая, реальная и беспристрастная историческая правда… Главное достоинство повести заключается в гениальном уменьи уловить дух времени в различных мелких нюансах обыденной жизни».

Критик особенно выделяет описание Пушкиным реальной обстановки петровского времени, «произвольное вмешательство Петра в частные, семейные дела своих приближенных, что носило характер чего-то стародавнего, патриархального, вотчинного… Эти спесивые и гордые люди поражают вас в то же время рабской приниженностью своей, и Петр со своею непреклонною волею тяготеет грозным роком над всеми действующими лицами романа… Несколькими могучими чертами обрисовывается вполне перед нами и политическое, и нравственное состояние целого сословия в эпоху Петра, со всем его и рабским страхом, и подобострастным ничтожеством перед необъятною силою грозного реформатора, который шутить не любил»[465].

Так литературный XIX век России отзывался о пушкинской исторической прозе, о ее первенце – «Арапе Петра Великого». Оценки своих предшественников дополнил незадолго до смерти Лев Толстой: «Главное у него – это простота и сжатость рассказа: никогда ничего лишнего…»[466]

«Ценсура-дура»

Недавно, тяжкою цензурой притеснен,

Последних, жалких прав без милости лишен…

А.С. Пушкин. «Второе послание к цензору» (II, 367)

В III книжке «Современника» за 1836 год Пушкин опубликовал свою статью «Мнение М.Е. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной». Статья эта очень важна для понимания литературных и эстетических взглядов Пушкина в последние годы его жизни. В статье цитируется выступление реакционного писателя и журналиста М. Лобанова в Российской академии: «По множеству сочиняемых ныне безнравственных книг ценсуре предстоит непреодолимый труд проникнуть во все ухищрения пишущих <…> Кто же должен содействовать в сем трудном подвиге? Каждый добросовестный русский писатель, каждый просвещенный отец семейства, а всего более Академия, для сего самого учрежденная. Она, движимая любовью к государю и отечеству, имеет право, на ней лежит долг неослабно обнаруживать, поражать и разрушать зло, где бы оно ни встретилось на поприще словесности».

Пушкин категорически возражает: «Вопреки мнению г. Лобанова, ценсура не должна проникать во все ухищрения пишущих». В доказательство Пушкин приводит параграф цензурного устава: «Ценсура долженствует обращать особенное внимание на дух рассматриваемой книги, на видимую цель и намерение автора и в суждениях своих принимать всегда за основание явный смысл речи, не дозволяя себе произвольного толкования оной в дурную сторону» (Устав о ценсуре, § 6. – Подчеркнуто Пушкиным) <…> Если с первого взгляда сие основное правило нашей ценсуры и может показаться льготою чрезвычайною, то по внимательнейшем рассмотрении увидим, что без того не было бы возможности напечатать ни одной строчки, ибо всякое слово может быть перетолковано в худую сторону» (XII, 68). Пушкин это очень хорошо знал по своему собственному опыту! Финал пушкинской статьи совершенно недвусмыслен: увольте академию от цензуры!

Мы вспомнили эту полемическую заметку Пушкина в связи с цензурной историей «Арапа Петра Великого». Прохождение любой книги через цензуру напоминало бег с препятствиями – существовала система гласных и негласных барьеров, которую А.М.Скабичевский очень точно назвал «множественностью цензур»[467]. Была духовная цензура Синода, медицинская цензура для лечебников и медицинских журналов, цензура министерства внутренних дел, цензура министерства финансов, цензура горного департамента, а с 1833 года начал действовать Военно-цензурный комитет[468]. В 1869 году в качестве органа «педагогической» цензуры был создан Особый отдел ученого комитета министерства народного просвещения. Возглавлявший этот комитет в течение ряда лет А.Н.Георгиевский довольно откровенно признавался, что Особый отдел был призван охранять читателей от «тех немалочисленных изданий, которые имеют целью или могут расшатать умы и внести в них смуту в религиозном, политическом, социальном и нравственном отношении»[469]. В Особый отдел направлялись книги, уже прошедшие общую цензуру и, следовательно, признанные безвредными.

Роман «Арап Петра Великого» попал в учебный комитет вместе с другими пушкинскими книгами в 1897 году, накануне столетнего юбилея поэта. Рассматривалось второе издание «Иллюстрированной Пушкинской библиотеки» Ф.Ф. Павленкова, предназначенное для библиотек низших учебных заведений и бесплатных народных читален.

Приведем отзыв цензора А.Г.Филонова, «действительного статского советника, члена Особого отдела ученого комитета министерства народного просвещения»:

«№ 32. «Арап Петра Великого». Повесть А.С. Пушкина. Ц. 6 к. Изд. 2-е СПб. (без обозначения года). Стр. 56.

Эта завлекательная по своим рассказам о Петре Великом повесть могла бы допущена быть, если бы издатель исключил некоторые не совсем удобные места на стр. 9, 11, 24 и 47.

На стр. 9–11 описываются роды графини и обман ею своего мужа, а равно и то, как подменили при сем ребенка-негра обыкновенным дитятею; на стр. 24 высказывается легкомысленный взгляд на женскую печаль, а на стр. 47 – на женскую любовь.

Нам кажется, что из этой повести, столь прекрасной по описаниям первых времен Петербурга, вообще следовало бы исключить повествование о легкомысленном поведении арапа Ибрагима в Париже»[470].

«По выслушании и обсуждении доклада члена особого отдела Филонова и рассмотрении означенных выше книжек «Иллюстрированной Пушкинской библиотеки», особый отдел ученого комитета вполне согласился с мнением докладчика и полагал: <…> 2) книжки под №№ 19 (Борис Годунов) и 32 (Арап Петра Великого) особый отдел не находит возможным допустить в названные библиотеки иначе, как по предварительном исправлении их согласно замечаниям рецензентов <…>

Определено: представить все вышеизложенное на благоусмотрение его превосходительства г. товарища министра народного просвещения. Копию с отзыва сообщить издателю.

Резолюция товарища министра народного просвещения Н.М. Аничкова: «Согласен. 30 ноября 1897 г.»

Ханжеское обвинение в «эротичности» содержания роман «Арап Петра Великого» разделил с такими произведениями Пушкина, как «Руслан и Людмила» («В этой поэме много эротического, на стр. 61– 63 описывается баня, где хана моют девы молодые, на стр. 67 описывается «жестокая страсть» и нежные затеи Клириды, на стр. 76–77 опять представляется картина сладострастия»), «Граф Нулин», «Бахчисарайский фонтан», «Анжело», «Каменный гость». Непристойный элемент «педагогическая» цензура усмотрела и в «Русалке» («содержание этого произведения эротическое: монах увидал нагую русалку и бросился за нею в воду»). Эротической объявлена сцена в «Пиковой даме», где спрятавшийся Германн присутствует при раздевании старой графини! (Компания у «Арапа…», прямо скажем, неплохая.) «Подальше бы от народа издания, такими дурными мыслями исполненные», – сокрушается цензор.

Тот же член особого отдела Филонов составил отзыв о Полном собрании сочинений А.С.Пушкина (М.: Издание товарищества И.Д.Сытина, 1899 г.): «…рассматриваемую нами книгу нельзя допустить в учебные заведения по следующим причинам:

1. В ней много эротических мест, нескромных, таких мест, которые обыкновенно всегда исключаются из книг, предназначенных для юношества…

Много эротического элемента находится и в отделе «Проза». См. «Выстрел» (стр. 8), «Барышня-крестьянка» (35, 37, 38), «Пиковая дама» (51, 53, «свидание в полночь в спальне барышни»), «Летопись Горюхина» (112), «Арап Петра Великого» (123), «Капитанская дочка» (159, 162), «Египетские ночи» (230, «Клеопатра и ее любовники», «Кто меж вами купит ценою жизни ночь мою») и др.

В книгах, назначенных для чтения юношеству, обыкновенно выпускаются любовные картины, на описание которых не был скуп наш поэт даже в образцовых своих произведениях, как «Капитанская дочка» и «Евгений Онегин». А в разбираемой книге нигде не выпущены нескромные сцены, о чем нельзя не пожалеть…»

Резолюция товарища министра народного просвещения Н.А. Зверева: «Согласен. 11 мая (1900 г.)».

Так выпускники городских училищ Владимира и не получили свой однотомник Пушкина! (Пройдет немногим больше пяти лет, и в самый разгар первой русской революции ученый комитет «без возражений» пропустит сытинское собрание сочинений Пушкина издания 1905 года.)

Мы начали эту главу с рассказа о «подцензурных» рассуждениях самого Пушкина, посвященных цензуре. Познакомим же читателя с еще одной выдержкой из рецензии уже знакомого нам цензора Филонова на главу «Письма» в «Пушкинской библиотеке» Павленкова:

«2. Цензура. – На стр. 32 (Пушкин) называет цензуру своею «приятельницею», «голубушкою», приписывает ей «целомудренность»; на стр. 33 признает цензуру «ужасно бестолковой», «очень глупой»; на стр. 41 «признаюсь, что я думал увидеть знаки роковых ее когтей в других местах»; стр. 55 «зарезала меня цензура»; стр. 58 «я выбросил то, что цензура выбросила бы и без меня… не уступай этой суке… отгрызайся за каждый стих»; на стр. 81 «с переменой министерства ожидаю и перемены цензуры… Бируков и Красовский (цензора) невтерпеж были глупы»; на стр. 129 «богатая мысль напечатать Наполеона, да цензура – д…»; на стр. 134:

Или зачем подлец попович

Его Красовский пропустил»

Подобные же резкие отзывы можно читать на стр. 58, 61 и др.»

Дальше – больше: «К разбираемой книжке приложено 25 портретов лиц, между ними есть изображения двух государственных преступников – Кюхельбекера и Рылеева… Нужно ли народу знать об этих людях?»

Чаша терпения цензора была переполнена – издание признано «не удовлетворительным».

Так пушкинский роман, оставленный по воле автора без окончания, лишился – по воле цензора – своего начала. Пушкинская же биография сократилась на одну главу – рассказ о предках и родителях поэта.

А Пушкин посмеялся над своими будущими цензорами и заставил их тщательно выписать свои замечания о «голубушке-цензуре».

«Часто думаля»

Родила царица в ночь

Не то сына, не то дочь.

Не мышонка, не лягушку,

А неведому зверюшку (III, 508)

А.С. Пушкин. «Сказка о царе Салтане…»

В 1922 году в уже упоминавшемся нами сборнике «Неизданный Пушкин» был впервые опубликован загадочный прозаический отрывок. Вот его текст:

«Часто думал я об этом ужасном семейственном романе: воображал беременность молодой жены, ее ужасное положение и спокойное доверчивое ожидание мужа.

Наконец час родов наступает. Муж присутствует при муках милой преступницы. Он слышит первые крики новорожденного; в упоении восторга бросается к своему младенцу – и остается неподвижен…» (VIII, 414).

«Написано около 1833 г.», – сообщает примечание Большого академического собрания сочинений Пушкина (VIII, 1060). Б.Л. Модзалевский, составивший «Описание рукописей Пушкина, находящихся в музее А.Ф. Онегина в Париже» (именно из онегинской коллекции этот лист золотообрезной «гончаровской» бумаги попал в Пушкинский дом), определяет его как «черновик отрывка из «Арапа Петра Великого»[471].

«Если так, – рассуждает Н.В. Измайлов, первый публикатор этого фрагмента, – то он относится, конечно, к еще ненаписанному эпизоду романа – к истории первого брака Абрама Петровича Ганнибала»[472]. Однако, продолжает исследователь, «отрывок носит чисто личный, лирический оттенок размышления, а не повествования», тогда как «роман о царском арапе ведется строго эпически», что не позволяет отнести отрывок к «Арапу Петра Великого»[473].

Спустя пятнадцать лет В.Б. Шкловский писал по поводу отрывка: «Я думаю, что он относится к «Арапу Петра Великого», но весь тон отрывка показывает, что роженица эта не русская барыня. Название милая изменница «скорее подходит к полуиностранке Диопер» (первой жене А.П. Ганнибала. – А.Б.). И далее В.Б. Шкловский делает такой вывод: «Таким образом в романе Ганнибал должен был перенесть не одно несчастие, а два. Сперва его счастливым соперником оказывался сын казненного стрельца… Потом шла женитьба на иностранке-красавице – и новое разочарование»[474].

Примерно в то же время Д.П. Якубович по-своему сопоставил содержание первой главы романа и загадочного отрывка. Он размышлял: «Трудно определить значение парижского эпизода в общей композиции «Арапа…», но, возможно, антитезой его должна была быть в свою очередь последующая измена Ибрагиму его жены Наташи и, может быть, тема тайного «белого» ребенка… Пушкин комбинировал здесь фамильные предания о Ганнибале и о семейной трагедии своего второго прадеда – А.А. Пушкина. В связи с той же темой в начале 30-х годов Пушкин набросал отрывок «Часто думал я об этом ужасном семейственном романе»[475].

Ю.Г.Оксман, комментируя этот же набросок, писал, что Пушкин предназначал его, вероятно, для предисловия к «Арапу Петра Великого»[476].

Во фрагменте нет решительно никаких данных, чтобы судить о том, «какого цвета» кожи был муж «милой преступницы» и «какого цвета» был новорожденный младенец. Это навело Т.Г. Цявловскую на мысль, что обнаруженный текст связан с рождением у Е.К. Воронцовой смуглого ребенка. Однако впоследствии исследовательница отказалась от этой гипотезы[477].

Большинство комментаторов все-таки сходятся на том, что набросок посвящен Ганнибалу и «свидетельствует опять-таки об устойчивости интереса поэта к жизни прадеда» (Г.А.Лапкина)[478]. «Но это отнюдь не было продолжением работы над «Арапом Петра Великого», от которого данный набросок резко отличается по стилю изложения; это был либо замысел нового художественного произведения, либо фрагмент автобиографических записок»[479].

Таким образом, отрывок остался «неприкаянным», он помещается в томах пушкинской «художественной прозы» отдельно и без каких-либо комментариев.

Конечно, личное начало «Часто думал я…» по жанру сближает его с автобиографическими заметками. В то же время лексически отрывок очень близок к эмоциональному и живому описанию родов графини в I главе романа о царском арапе: «Наконец она почувствовала первые муки <…> Ибрагим находился в кабинете близ самой спальни <…> Она мучилась долго <…> вдруг он услышал слабый крик ребенка и, не имея силы удержать своего восторга, бросился в комнату графини. Черный младенец лежал на постеле в ее ногах…» (VIII, 5–7).

То, что кульминация отрывка связана с появлением младенца, нежелательного именно с точки зрения цвета его кожи, – это почти не вызывает сомнения. Можно говорить о «симметрии» романного действия, о сбывающемся пророчестве Корсакова (на слова арапа «не твоя печаль чужих детей качать… – Смотри, Ибрагим, отвечал смеясь Корсаков, – чтоб тебе после не пришлось эту пословицу доказывать на самом деле, в буквальном смысле». VIII, 30), но выйти за рамки предположений нам не удастся.

Тема «преступных» родов не раз возникает под пером Пушкина. В дневнике 1834 года среди анекдотов о XVIII веке есть запись. «Княжна Туркистанова, фрейлина, была в тайной связи с покойным государем (Павлом I. – А.Б.) и с князем Вл. Голицыным, который ее обрюхатил. Княжна призналась государю. Приняты были нужные меры, – и она родила во дворце, так что никто и не подозревал…» (ХII, 321).

Примерно в одно время с отрывком «Часто думал я…» Пушкин записывает для своего собрания исторических анекдотов «Table-talk» миниатюру «Об арапе графа С**».

«У графа С** был арап, молодой и статный мужчина. Дочь его от него родила. В городе о том узнали вот по какому случаю: У графа С** по субботам раздавали милостыню. В назначенный день нищие пришли по своему обыкновению. Но швейцар прогнал их, говоря сердито: «Ступайте прочь, не до вас. У нас графинюшка родила арапчинка, а вы лезете за милостыней» (XII, 159).

Все в этой новелле примечательно и не могло не привлечь внимания Пушкина: и «арап, молодой и статный мужчина», и юная преступница-графиня, и что «в городе о том узнали»…

«Ужасный семейственный роман» продолжает интриговать Пушкина. Он «часто думал» о нем, когда писал роман о царском арапе, продолжает думать и спустя шесть лет, когда женился и сам стал отцом семейства.

Пушкин был суеверен. Может быть, он просто побоялся продолжить роман о царском арапе, чтобы не накликать на себя беду. Заглянул в судьбу своего черного предка и ужаснулся. И остановил бег своей чеканной прозы у самого края открывшейся ему бездны.

«Как узник из темницы»

С тех пор гляжу на свет,

Как узник из темницы

На яркий блеск денницы (I, 42)

А.С. Пушкин. «К сестре»

Если пушкинская «История Петра» дошла до читателя только спустя столетие, то его заметка о «Железной маске» (1836 г.) была опубликована уже в VI томе «Современника» за 1837 год (вместе с «Арапом Петра Великого»).

Пушкинисты-исследователи, конечно, не обошли своим вниманием и этот отрывок[480]. Интерес Пушкина к «Железной маске» объясняют по-разному, но сам факт не вызывает сомнения: в библиотеке поэта собралась подборка, насчитывающая около двух десятков литературных источников, содержащих те или иные сведения о таинственном французском узнике. Пушкин, очевидно, был готов к проведению серьезного исторического исследования на эту тему. При этом он начал с перевода выдержек из сочинения Вольтера «Век Людовика XIV». Называя троих «кандидатов» на роль «Железной маски», Пушкин замечает, что «доказательства Вольтера были слабы», и загадка осталась нерешенной, несмотря на «взятие Бастилии <…> и обнародование ее архива» (XII, 29).

С тех пор во всем мире было опубликовано много книг и исследований, посвященных «Железной маске». В Пиньероле, городке, где находилась тюрьма, в которой начал отбывать свое пожизненное заключение загадочный узник, существует «Постоянный центр изучения «Железной маски». На заседаниях в сентябре 1974 года и октябре 1976 года центр заслушал доводы французского исследователя П.М.Дижоля о том, что «Железной маской», т. е. человеком, содержавшимся в одиночном заключении по приказу короля Людовика XIV во второй половине XVII в., был некий Набо, чернокожий паж Марии-Терезы, жены Людовика XIV, вызвавший неудовольствие короля. Пиньерольский «центр» согласился с этими выводами, и в 1978 году Дижоль выпустил в Париже книгу «Набо, или Железная маска». В ней говорится, что Набо какое-то время был пажом у жены губернатора Дюнкерка, где ему дали другое имя («Набо стал Доже»), а потом отправили в тюрьму в Пиньероль. Там он одно время был в услужении у знаменитого королевского суперинтенданта Фуке, – отмечает французский автор[481]. (Эта версия, в общем, не противоречит и новейшим исследованиям историков, утверждающих, что Набо (Эсташ Доже) был одним из трех узников, носивших «железную маску».) Так, Юрий Татаринов в обстоятельной статье для журнала «Новое время» уточнил, что речь может идти о слуге-мавре, якобы ставшем любовником королевы. Однако, пишет автор, при внимательном изучении обнаруживается, что попытки «показать, что Доже – маленький мавр с черной кожей», связаны с фальсификацией исторических текстов[482].

Итак, черный паж. Мы не знаем достоверно, располагал ли подобной информацией Пушкин. Можно только представить, что наличие королевского «арапа» среди предполагаемых узников Пиньерольского замка было способно вызвать живейший интерес у Пушкина, который, как мы выяснили, относился к теме «черного пажа при дворе» с особым, пристальным вниманием. В своей заметке о «Железной маске» Пушкин, между прочим, приводит следующую цитату из Вольтера: «…По словам лекаря, он был прекрасно сложен; цветом довольно смугл» (XII, 28). Этого описания, конечно, недостаточно, чтобы предположить в узнике темнокожего пажа, однако оно вполне может служить еще одним удивительным подтверждением знаменитого (сделанного, правда, совсем по другому поводу) пушкинского наблюдения: «бывают странные сближения»…

«Земли полуденной волшебные края»

Есть еще одно дело, и этого никто кроме меня не знает: я хочу выкрасть одного негра из рабства…

Марк Твен. «Приключения Гекльберри Финна»

«Понять исключительное своеобразие пушкинской личности можно при условии аналитического осмысления его жизни и творческого пути, обогащенного представлением о всех занимавших Пушкина на разных этапах темах, мотивах, идеях», – писал проф. Б.С. Мейлах[483]. Тема «Пушкин и Восток» давно и плодотворно разрабатывается исследователями. Казалось бы, все «ориенталистские» интересы Пушкина, его замечания и упоминания о Востоке уже учтены и прокомментированы. Однако мир пушкинского творчества настолько богат и неисчерпаем, что по-прежнему таит в себе возможность новых предположений и догадок.

Отставлен роман о царском арапе. Но «африканская» тема продолжает интересовать Пушкина, она занимает особое место в его энциклопедически обширном круге знаний.

В основу своего рукописного труда «История Петра» Пушкин, как известно, положил изучение многотомного свода исторических материалов, изданного в конце XVIII века И.И.Голиковым под названием «Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России. Собранные из достоверных источников и расположенные по годам». И.Л. Фейнберг подробно прокомментировал работу Пушкина с этим источником и показал ее творческие и исследовательские особенности. «…Пушкин не «конспектировал» собранные в своде Голикова источники, – отмечает И.Л. Фейнберг, – а на основе критического чтения их стремился установить, как в действительности происходили важнейшие исторические события петровского времени»[484].

Восточным проблемам посвящены страницы «Истории», где говорится о Персидском походе Петра (1722 г.)[485]. В подготовительном тексте Пушкина сказывается глубокое постижение Востока, – подчеркивает исследователь, – и мы узнаем автора «Подражаний Корану» и «Путешествия в Арзрум»[486]. Не проходит мимо его внимания и такой важный элемент восточной политики Петра, как планы установления связей с Индией. В последние дни жизни Петр, пишет Пушкин, назначил капитана Беринга «для открытия пути в вост. Индию через Ледовитый океан» (X, 287). Несколько ранее, в 1723 году, Петр, как записывает Пушкин, «отправил (тайно?) к индейскому моголу в Бенгалию виц.-адмирала Вильстера, капит. Мяснова и кап.поруч. Кошелева на трех фрегатах (5 декабря).

Велено было им заехать и в Мадагаскар и предложить королю наше покровительство. См. добродушное примечание Голикова «VIII – 434» (X, 279).

По всей вероятности, Пушкин не случайно упомянул о дерзком петровском замысле снарядить эскадру и отправить ее в дальнее плавание – в Южное полушарие вокруг материков, вокруг Африки. Подобное предприятие отвечало далеко идущим планам Петра утвердить русский флаг на морях и океанах. В данном случае, как указывал Голиков, Петр мог бы прибрать к рукам знаменитых флибустьеров, пиратствовавших в морях и создавших нечто вроде вольной республики.

Какой же «король» Мадагаскара имелся в виду? Речь идет о Каспаре Вильгельме Моргане, предводителе пиратов, обосновавшихся в начале XVIII века на Мадагаскаре (вернее, на соседнем с ним маленьком острове Санта-Мария)[487]. Оказав пиратам покровительство, Петр мог присоединить их корабли к своему флоту. Плавание должно было быть долгим и трудным, через неведомые моря и страны – в Индийский океан. Впрочем, кое-что об этих землях в то время в России уже знали. В переведенном на русский язык и отпечатанном в Москве по велению Петра I «Земноводного круга кратком описании из старыя и новыя географии» Ячана Гибнера (1719 г.) имелся специальный раздел: «Где лежит остров Мадагаскар». В нем было сказано: «Оный лежит подле берега цангебарского и гораздо велик, ибо в округлости его щитают аки бы Англиа и Шотландиа вместитися могли. Французы именуют оный остров Ла Дауфине, и построили они тамо крепость… и оную взяли англичане не вдавне. На сем острову не обретается важных городов, и кажется, что мало от него прибыли бывает». Но, видимо, прибыль могла появиться, иначе не написал бы Петр вот такой церемониальной верительной грамоты:

«Божиею мнлостию мы, Петр Первый, император и самодержец Всероссийский и проч., и проч., и проч., высоко почтенному королю и владельцу славного острова Мадагаскарского наше поздравление.

Понеже мы заблагорассудили для некоторых дел отправить к Вам нашего вице-адмирала Вильстера с несколькими офицерами: того ради Вас просим, дабы оных склонно к себе допустить, свободное пребывание дать, и в том, что они именем нашим Вам предлагать будут полную и совершенную веру дать, и с таким склонным ответом их к нам паки отпустить ж изволили, какого мы от Вас уповаем, и пребываем Вам приятель.

Дано в С.-Петербурге. Ноября 9, 1723 года».

Голиков высказал предположение, что, называя «королем мадагаскарским» пиратского предводителя, «великий наш государь начальника сих удальцов хотел польстить таковым титлом».

О каком «добродушном примечании» Голикова пишет Пушкин? На странице 434 восьмого тома «Деяний» (именно на нее ссылается Пушкин) Голиков заметил: «…Я уже объявил выше, что не могу дать о сем изъяснения по неведению истории сей и тайн кабинета. Мне только известно, что остров Мадагаскар лежит в восточной стране Африканского моря…» И далее (стр. 435): «К какому же Мадагаскарского острова королю писал монарх, я паки повторяю, не знаю; да есть ли бы и был на нем таковой король, то весьма не вероятно, чтоб африканский король, владетель обильного столь острова, восхотел искать в европейском каком государе покровителя себе».

Голиковский свод был лишь одним из источников знакомства Пушкина с событиями Петровской эпохи, в том числе и с эпизодом «мадагаскарской» экспедиции. 17 февраля 1832 года Пушкин получает пакет из царского дворца. «Шеф жандармов, командующий императорскою главною квартирою, генерал-адъютант Бенкендорф, свидетельствуя свое почтение Александру Сергеевичу, честь имеет препроводить при сем один экземпляр полного собрания законов в Российской империи, назначенного Александру Сергеевичу в подарок Его Императорским величеством» (XV, 12).

Это было первое «Полное собрание законов Российской империи с 1649 г.», подготовленное М.М. Сперанским. В него составитель включил и вышеприведенное письмо Петра I к «королю мадагаскарскому»[488].

Пушкин, как известно, воспользовался поводом, чтобы расширить себе доступ к источникам петровского времени. 24 февраля он отвечал Бенкендорфу: «…Драгоценный знак царского ко мне благоволения возбудит во мне силы для совершения предпринимаемого мною труда и который будет ознаменован если не талантом, то по крайней мере усердием и добросовестностью.

Ободренный благосклонностью Вашего высокопревосходительства, осмеливаюсь вновь побеспокоить Вас покорнейшею просьбою: о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера, пользовавшегося разными редкими книгами и рукописями, доставленными ему Шуваловым для составления его Истории Петра Великого» (XV, 14). 29 февраля дозволение было получено (XV, 15).

Кстати, именно у Вольтера (и задолго до знакомства с его библиотекой в Эрмитаже, а именно еще в 1829 году, при работе над «Полтавой») Пушкин мог прочитать рассказ о мадагаскарских флибустьерах. В книге «История Карла XII, короля шведов» Вольтер писал: «Давно уже пираты разных наций… разбойничали на морях Европы и Америки, всюду беспощадно преследуемые, они удалились на берега острова Мадагаскар. Это были отчаянные люди, известные подвигами, которым не хватало только честности для того, чтобы считаться героическими. Они искали государя, который принял бы их под свое покровительство…»[489]

Петру I по разным причинам не довелось оказать «покровительство мадагаскарскому королю». Однако сама по себе идея была весьма характерна для геополитического мышления Петра, для его «восточных» планов. Африка и Индия, южный и восточный «тылы» Оттоманской империи привлекали внимание царя. В связи с этими планами некоторые исследователи рассматривают и присутствие при петровском дворе предка Пушкина Абрама Ганнибала. «Появление его при дворе Петра I, возможно, связано с более глубокими причинами, чем распространившаяся в Европе начала XVIII века мода на пажей-арапчат: в планах сокрушения Турецкой империи, которые вынашивал Петр I, связи с Абиссинией – христианской страной, расположенной в стратегически важном районе, в тылу неспокойного египетского фланга Турции, – занимали определенное место. Однако затяжная Северная война не дала развиться этим планам», – пишет Ю.М. Лотман[490]. (По отдаленной ассоциации вспомним более поздний исторический анекдот о Екатерине II, рассказанный принцем де Линем, сопровождавшим императрицу во время ее поездки в Крым: «Ее Величество нам рассказала, что ее бранили, зачем позволила она одному из морских капитанов жениться на негритянке. Но, – добавила она, смеясь, – это ведь следствие моих посягательств на Турцию. По моей воле был отпразднован союз одного из представителей русской нации с Черным морем»)[491].

Вот как далеко завели нас размышления по поводу одной «африканской» ремарки из пушкинского неоконченного исторического труда. Мы можем лишь гадать, вылилась бы эта строчка в отдельную прозаическую новеллу или так и осталась бы краткой записью – свидетельством неуемной кипучей деятельности Петра.

Остается добавить, что к пушкинскому времени (по сравнению с петровским!) в России объем знаний о далеком Мадагаскаре неизмеримо возрос. Этому способствовала, в частности, и популярность знаменитых «Мадагаскарских песен» – цикла лирических стихотворений в прозе французского поэта Э.Д.Парни. В авторском «Предуведомлении» к циклу (перевод П.А. Польского; Москва, 1803 г.) говорилось: «Остров Мадагаскар разделен на несчетное множество областей, принадлежащих стольким же владельцам. Сии князья беспрестанно воюют друг с другом, а цель всех сих бранен та, чтобы получить пленников для продажи европейцам. И так без нас народ сей был бы спокоен и счастлив. Он соединяет искусство с понятливостью: добр и странноприимчив…» В 1828 году в «Северном архиве» был опубликован большой, в несколько десятков страниц, очерк «Мадагаскар».

Таким образом, можно полагать, что за строкою пушкинской записи стоит не только его знакомство с планами одного из самых фантастических предприятий Петра I, но и целый круг новейших сведений поэта о «жемчужине южных морей» – африканском острове Мадагаскаре.

И снова тема: Петр и Африка, раз возникнув в романе о царском арапе, пробивается на страницы пушкинских рукописей:

Для неба дальнего, для отдаленных стран

Оставим берега Европы обветшалой;

Ищу стихий других, земли жилец усталый;

Приветствую тебя, свободный Океан… (II, 290)

«Не владетель я сераля»

Где, в гаремах наслаждаясь,

Дни проводит мусульман (III, 33)

А.С. Пушкин. «Талисман»

Как мы уже убедились, вся необыкновенная биография прадеда занимала воображение поэта, служила источником вдохновения, толчком к полету творческой фантазии и в то же время стимулом к поистине кропотливой исследовательской работе, направленной на познание конкретных исторических реалий, связанных с Ганнибалом.

Один эпизод из жизни предка – самый, пожалуй, романтичный и одновременно практически почти не подтвержденный (до наших дней!) никакими документами – история пребывания Ибрагима, юного абиссинского невольника-«аманата», в константинопольском серале, в течение года и трех месяцев. Пушкин записал в автобиографических заметках: «Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами…» (XII, 312)[492]. Эпизод этот был известен Пушкину из семейных преданий и вызвал у впечатлительного Пушкина огромный интерес (в его произведениях слово «гарем» встречается сорок один раз!).

Художественный мир пушкинской поэмы «Бахчисарайский фонтан» досконально изучен не одним поколением литературоведов. Но мы полагаем возможным высказать дополнительное предположение о причинах обращения Пушкина к легенде о хане Гирее. Нельзя не принимать во внимание и его острый интерес к таинственному и пленительному для европейца миру сераля – арене восточных страстей и драматических коллизий, в котором когда-то (в самом начале XVIII века) довелось побывать (и быть похищенным из него!) будущему Арапу Петра Великого. Пушкин писал: «Бахчисарайский фонтан в рукописи назван был Гаремом…» (подчеркнуто Пушкиным). Время действия «Бахчисарайского фонтана» нигде не указано. Как отметил Б.В.Томашевский, «хронологическая неопределенность эпохи простирается от XV до XVIII в.».

Ассоциации с историей Ганнибала возникают не только в картинах сераля, но и в описании судьбы одной из главных героинь поэмы – Заремы. Еще маленькой девочкой ее увозят из христианской Грузии, и она попадает в мусульманский Крым. «Родилась я не здесь, далеко…» Зарема только смутно помнит «другой закон, другие нравы».

Но почему, какой судьбой

Я край оставила родной,

Не знаю; помню только море

И человека в вышине

Над парусами… Страх и горе

Доныне чужды были мне[493]… (IV, 155)

В примечании к первому изданию I главы «Евгения Онегина» Пушкин сообщает читателям, что «…до глубокой старости Ганнибал помнил еще Африку, роскошную жизнь отца, девятнадцать братьев, из коих он был меньшой, помнил, как их водили к отцу, с руками, связанными за спину, между тем, как он один был свободен и плавал под фонтанами отеческого дома…» (VI, 664).

Так пролегла тропинка от фонтанов дворца абиссинского правителя через сераль Царьграда к гарему и фонтанам дворца хана Гирея.

Один из знакомых Пушкина писатель Орест Сомов в статье «О романтической поэзии» (1823 г.) писал: «…Сколько в России племен, верующих в Магомета и служащих в области воображения узлом, связующим нас с Востоком. И так, поэты русские, не выходя за пределы своей родины, могут перелетать от суровых и мрачных преданий Севера к роскошным и блестящим вымыслам Востока»[494].

В более реалистическом ключе тема гарема возникает в пушкинской прозе – в «Путешествии в Арзрум»: «…Видел я харем: это удавалось редкому европейцу. Вот вам основание для восточного романа». В «Путешествии…» есть драматические строки о детях-аманатах: «Их держат в жалком положении. Они ходят в лохмотьях, полунагие и в отвратительной нечистоте. На иных видел я деревянные колодки»[495]. Опять перед нами мелькнула тень малолетнего Ибрагима, приоткрылась завеса над его прошлым, которое не перестает занимать Пушкина.

Гоголь сказал о поэзии Пушкина: «Ничего не вносил он туда необдуманного, опрометчивого из собственной жизни своей… А между тем все там до единого слова есть история его самого. Но это ни для кого не зримо».

«Один какой-то шут печальный»

Я не шут, а старинный дворянин.

А.С. Пушкин. «Дубровский» (VIII, 164)

Существует еще одно «сближение», которое может многое прояснить в отношении Пушкина к образу своего прадеда. Положение Ганнибала при дворе (царский арап, негр для забавы или ученик, а затем и сподвижник великого преобразователя России) давало повод для размышлений и невольных ассоциаций.

Обратимся к свидетельству XIX века (введенному в научный оборот Л.М. Аринштейном). В книге «Восточная Европа и император Николай» (Лондон, 1846 г.) англичанин Ч.Ф.Хеннингсен, посетивший Россию в 1838 году, записал со слов очевидцев: «Николай никогда не мог полностью скрыть своего пренебрежения к человеку, которому расточал свои милости. Вскоре стала известна его презрительная фраза о том, что Пушкину, учитывая его талант, следует предоставить ту неограниченную свободу слова <…>, какая предоставляется, в порядке исключения, одному из поэтов или одному из шутов, но никому другому». Разъясняя английским читателям смысл этой фразы, Хеннингсен писал: «Дед Пушкина был женат на дочери Ганнибала – негра, которого Петр Великий долгое время держал при себе для забавы; впоследствии он стал любимцем царя, командовал флотами и армиями и женился на представительнице одной из благороднейших русских фамилий, положив начало роду Аннибалов. Намек был для Пушкина очень болезненным». При этом Аринштейн высказал предположение, что известные выпады Булгарина против Ганнибала, деда Пушкина, сделаны в связи с этими получившими огласку язвительными словами царя[496]. Предположение очень убедительное, если вспомнить обстановку, сложившуюся вокруг Пушкина, его отношения с «светской чернью».

Жизнь света – это своеобразный карнавал, «комедия масок». Здесь свои Коломбины, Арлекины, свои арапы, карлы и шуты. Как однажды заметил молодой Пушкин в стихотворении «Товарищам» (называвшемся также «Прощание»):

Другой, рожденный быть вельможей,

Не честь, а почести любя,

У плута знатного в прихожей

Покорным шутом зрит себя… (I, 259)

Сам поэт, гордый и независимый, не раз был жертвой «подлой клеветы», злословия молвы. «Пушкин здесь, – записывает в своем дневнике М.П. Погодин. – …его ругают наповал во всех почти журналах. «Северная пчела» говорит даже, что он картежник, чванится вольнодумством перед чернью, а у знатных ползает, чтобы получить шитый кафтан…»

После унизительного придворного назначения в самом конце 1833 года Пушкин вновь осмысливает свое место – писателя и гражданина, «отпрыска славного рода» в рядах дворцовой камарильи. Он намеревается подать в отставку и с горечью пишет жене: «Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать, как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, хочу быть шутом ниже у Господа Бога» (XV, 156)

Придворный мундир и шутовской кафтан – все чаще они соединяются в размышлениях поэта о своей судьбе и своем – высоком – предназначении. (Пушкин, скорее всего, не видел помету-приказ Николая I на докладной записке Бенкендорфа. хотя и знал о ней: «Вы могли бы сказать Пушкину, что неприлично ему одному быть во фраке, когда мы все в мундирах, и что он мог бы завести себе по крайней мере дворянский мундир…»)

В другом письме к жене поэт пытается разглядеть будущее: «Хорошо, коли проживу я лет еще 25, а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута и что их маменька ужас как мила была на аничковых балах» (XV, 180)

Писатель В.А. Соллогуб так определил ложное положение, в которое попал Пушкин: «Певец свободы, наряженный в придворный мундир для сопутствия жене-красавице, играл роль жалкую, едва ли не смешную. Пушкин был не Пушкин, а царедворец и муж. Это он чувствовал глубоко»[497].

Приятель Пушкина А.Н.Вульф застал его в феврале 1834 года «сильно негодующим на царя за то, что он одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и несколько новых русских сказок. Он говорит, что он возвращается к оппозиции…»[498]

Терпение его истощалось, шутовской кафтан оскорблял самолюбие. Конфликт был неминуем.

Пушкин мучительно размышляет. Он ищет аналогий в жизни предков, в судьбе литературных предшественников. Он рассуждает, например, в заметке «Вольтер» (1836 г.) о прусском короле Фридерике II, который… «не надел бы на первого из французских поэтов шутовского (в черновике «пажеского». – А.Б.) кафтана, не предал бы его на посмеяние света, если бы сам Вольтер не напрашивался на такое жалкое посрамление» (XII, 80–81, 370).

Впрочем, как явствовало из исторических записок, монархи иногда умели находить и шутам дельное применение. В «Историю Петра» Пушкин заносит: «Петр послал в чужие края за казенный счет не только дворян, но и купеческих детей, предписав каждому являться к нему для принятия нужного наставления <…> Возвращающихся из чужих краев молодых людей сам он экзаменовал. Оказавшим успехи раздавал места, определял их в разные должности. Тех же, которые по тупости понятия или от лености ничему не выучились, отдавал он в распоряжение своему шуту Педриеллу (Pedrillo), который определял их в конюхи, в истопники, несмотря на их породу». (X, 50–51).

В это же время Пушкин делает весьма знаменательное прибавление в свою библиотеку: приобретает книгу «Дормидошка – пустая голова, или Анекдоты о известном при дворе шуте Балакиреве. С присовокуплением исторических известий о происхождении шутов и жизни сего любимца царского» (Москва, в типографии Н.Степанова, 1836)[499]. Еще раньше, в «Записках Нащокина», Пушкин записывает анекдот про шута Ивана Семеновича и князя Потемкина (X, 191).

Вспомним, как часто встречается у Пушкина имя Арлекина, персонажа итальянской комедии масок. Арлекин был известен в России еще при Петре I (его, например, вывела в своей «Комедии о пророке Данииле» царевна Наталья Алексеевна). В Европе словами арлекин, гансвурст, пульчинелла или бураттино обозначали шута вообще. Признаки демонического происхождения во внешнем облике Арлекина отмечают некоторые исследователи итальянского театра: черная кожаная маска вызывает в памяти облик чёрта.

Пушкин снова вчитывается в «преданья старины глубокой», сопоставляет… Современный биограф поэта пишет о последних годах его жизни: «Друзья усматривали в поведении Пушкина неоправданную ревность, даже невоспитанность, и винили африканскую кровь, которая текла в его жилах. На самом деле это была накопившаяся боль человеческого достоинства, которое не было защищено ничем, кроме гордости и готовности умереть»[500].

Как «шутовской кафтан» воспринял Пушкин мундир камер-юнкера, пожалованный ему царем[501]. Несколько месяцев спустя он записал в дневнике: «Г<осударю> неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью. – Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного» (XII, 329).

Не был шутом и холопом прадед Ганнибал, никогда не был им и сам Пушкин, гордо сознававший свое истинное высокое звание первого поэта России.

«Тема с вариациями»

С тяжелыми арапскими губами…

О.Сулейменов. «На площади Пушкина»

«Пушкин-арап», «Пушкин-африканец» – эта формула отражает определенную литературную традицию, некий сложившийся штамп восприятия. Не будем забывать, что начало этой традиции положено самим Пушкиным.

В разное время понятие Пушкин-арап приобретало новые нюансы, наполнялось другим смыслом. При жизни Пушкина, как мы видели, эта формула использовалась «светской чернью» для травли поэта. Через сто лет после его смерти, с распространением нацистских и фашистских расовых теорий образ Пушкина-арапа использовался прогрессивными учеными и литераторами в контексте идеологического отпора этим взглядам. Не случайно, замысел (и начальные страницы) тыняновского романа «Ганнибалы» приходится на годы военной авантюры итальянского фашизма в Абиссинии. Новая волна интереса к происхождению Пушкина совпадает по времени с крушением колониальной системы и обострением национального самосознания народов, борющихся за свое национальное освобождение. Генеалогия великого русского поэта по-своему интересует и приверженцев африканской теории «негритюда», и противников расовой сегрегации в Соединенных Штатах. Эти последние опираются на традиции борцов за отмену рабства в Америке в ХIХ веке. Один из крупных деятелей аболиционистского движения видный американский поэт Джон Гринлиф Уитьер опубликовал в 1847 году острополемическую статью, посвященную десятой годовщине со дня смерти Пушкина. Вот как она начиналась:

«29 января 1837 года в одном из великолепных особняков северной столицы на берегах Невы умирал великий человек. Комнаты, которые вели в кабинет страдальца, были наполнены богатыми, титулованными особами и талантами С.-Петербурга, с тревогой справлявшимися о состоянии страдающего. Великое светило угасло. Александр Пушкин – поэт и историк, любимый в одинаковой степени императором и народом, – сраженный в смертельной дуэли за два дня до этого, лежал в ожидании своего конца. И когда наконец плачущий Жуковский, второй по славе за Пушкиным поэт, объявил взволнованной толпе, что его друг скончался, князь и крестьянин склонили свои головы в печали. Холодное сердце Севера пронзила острая боль великой утраты. Поэт России, единственный человек века, который мог с честью носить мантии Державина и Карамзина, скрылся в тени смерти, “свет которой есть тьма”.

Кто же такой Александр Пушкин? Возможно ли, чтобы этот человек, прекрасно одаренный, уважаемый и так оплакиваемый, был цветным – негром? Именно таким, однако, он был, факт – невероятный, как может показаться американскому читателю. Его деду по материнской линии, негру по имени Ганнибал, покровительствовал сам царь. Он был офицером морского флота[502]. От своего африканского происхождения Пушкин унаследовал во внешности и складе мышления самые яркие черты. В статье, опубликованной в журнале “Блэкзюд” в июне 1845 года, он изображен следующим образом: “Густые кудри жестких волос, подвижные, неправильные черты лица, темная кожа – все выдавало его африканское происхождение. Внешность поэта соответствовала его характеру”»[503].

«…Он не стыдился своего африканского происхождения, – продолжает Уитьер. – Напротив, он, кажется, гордился им. Поэт посвятил не одно стихотворение черноморскому полководцу Ганнибалу, и сочинения Пушкина содержат частые упоминания о его африканской крови.

Мы сослались на этого замечательного человека для того, чтобы показать полную нелепость и несправедливость общего предубеждения против цветного населения в Америке. Это предубеждение совершенно несовместимо с просвещенной республиканской системой управления и истинным христианством. Оно унижает человека…»[504]

Статья американского поэта была повторно опубликована в 1937 году со следующим предисловием сотрудника Гарвардского университета литературоведа Томаса Франклина Куррера:

«Теперь, когда отмечается столетие со дня смерти Александра Пушкина, уместно перепечатать… статью о русском поэте из журнала «Нэшнл эра», Вашингтон (О.К.), от 11 февраля 1847 года, написанную Джоном Гринлифом Уитьером. Пушкин для России своего времени значил то же, что и Гете для Германии и Данте для Италии, и вполне естественно, что Уитьер обратил к нему свой взор, ибо негритянское происхождение поэта давало убедительный аргумент тем, кто поддерживал права черного человека в Америке в 1847 году. Это эссе, должно быть, одно из самых ранних исследований о Пушкине, опубликованное в американской прессе, и поэтому оно привлекает к себе новое внимание сегодня, когда литературный мир, включая и современную Россию, чествует первого поэта старой России»[505].

С тех пор имя Пушкина постоянно используется в идеологических целях сторонниками самых различных антирасистских движений и течений – как прогрессивных, так и крайне националистических, широко привлекается литераторами, учеными, общественными деятелями, в том числе и негритянскими.

Примеров тому много – вспомним выступления на пушкинских юбилейных торжествах 1949 года[506] американского певца Поля Робсона («Мы, представители негритянского народа, гордимся им, чтим память о нем и любим его великие создания») или негритянского поэта из США Питера Блэкмана («Мы, представители африканских народов, благодарны Пушкину за то, что он способствовал счастью человечества» и т. п.).

Эту тенденцию подметил еще В.Маяковский, рассказавший в «Моем открытии Америки» (1926 г.) о неграх, «которые стараются найти и находят свою связь с культурой мира, считая Пушкина, Александра Дюма, художника Генри Тэна и других работниками своей культуры». И далее Маяковский поясняет: «Сейчас негр-издатель Каспер Гольштейн объявил премию в 100 долларов имени величайшего негритянского поэта А.С. Пушкина за лучшее негритянское стихотворение.

Первого мая 1926 года этот приз будет разыгран. Почему неграм не считать Пушкина своим писателем? Ведь Пушкина и сейчас не пустили бы ни в одну «порядочную» гостиную Нью-Йорка. Ведь у Пушкина были курчавые волосы и негритянская синева под ногтями»[507].

В прямой связи с очерком Маяковского находится сюжет устного рассказа Ю. Тынянова «Эдгар По в Петербурге». Замысел этого рассказа поведал Николай Харджиев в книге воспоминаний о Ю. Тынянове:

«В ночную “ресторацию” на Невском приходит Пушкин. За соседним столиком сидит большелобый юноша со странным взглядом, сверкающим и мглистым. Юноша пьет водку, бормочет английские стихи. У Пушкина возникает непреодолимое желание протянуть ему руку. Но юноша смотрит на незнакомца почти презрительно и произносит сквозь зубы: – У вас негритянская синева под ногтями… Таков финал “жестокого рассказа” о воображаемой встрече тридцатилетнего Пушкина с двадцатилетним Эдгаром По»[508].

Схожий мотив много позже возникает в рассказе Вс. Рождественского «Ее письма» (1974 г.). Англичанин объясняет русскому отказ своей соотечественницы-аристократки, дальней потомицы Пушкина, опубликовать письма из семейного архива:

«В вашей стране родство с Пушкиным великая честь. Не то для некоторой части высшей английской аристократии. Она ревниво блюдет свои родословные предрассудки. Что, если вся Англия узнает, что в жилах старинной фамилии есть капелька негритянской крови? Какой скандал!»[509]

В антологию «Негр» (Нью-Йорк, 1970 г.) включена статья Гарольда Эктона «Пушкин и арап Петра Великого», в которой сопрягаются психологические ощущения «расовой неполноценности», испытываемые героем романа и его автором[510].

Разговор о «капельке негритянской крови» вновь состоялся в 1986 году, когда в Москве на IX международном конгрессе эфиопских исследований негритянский ученый д-р Венделл Жан-Пьер, зав. африканским отделом Рутгерского университета (штат НьюДжерси, США), выступил с докладом о черном предке Пушкина[511]. Доклад был озаглавлен: «Калибан при царском дворе. Некоторые примечания к роману Александра Пушкина «Арап Петра Великого»[512].

Рассказывая о черном крестнике Петра, американский исследователь проводит параллель с известным персонажем пьесы Шекспира «Буря», прежде всего, имея в виду «расовые трудности», с которыми сталкивается Ибрагим в Париже и Петербурге. «Ирония заключается в том, что этот «Калибан» восторжествовал и не только при жизни, а – что гораздо важнее – в судьбе своего правнука, великого поэта России, основателя современной русской литературы». (Доклад вызвал оживленную дискуссию в основном по вопросу о месте рождения А.П.Ганнибала, впрочем, так и оставшемуся к тому моменту невыясненным.)

Теперь попробуем проследить, как образ Пушкина-арапа отразился в русской поэзии за прошедшие полтора века. Задача эта непосильная, показать все упоминания и переклички невозможно, да и такое перечисление увело бы нас слишком далеко от темы. Однако некоторые примеры привести следует.

Один из первых поэтических откликов на смерть Пушкина принадлежит Ф.И.Тютчеву. Стихотворение «29-ое января 1837» написано летом того же года.

Ты был богов оргáн живой,

Но с кровью в жилах… знойной кровью.

(Здесь, кажется, слышатся отголоски лицейского стихотворения Вильгельма Кюхельбекера «Царское село»:

Мой огненный, чувствительный певец

Любви и доброго Руслана…)

Другой современник Пушкина видный представитель «неистового романтизма» 1830-х годов В.Бенедиктов посвятил поэту стихотворение «Воспоминание» (1852 г.):

Совладать с собою было трудно

Этому гиганту; – с бурным чувством —

С этим африканским ураганом —

Он себя не мог преодолеть…

Знакомый мотив – поэт, не совладавший с африканскими страстями, – присутствует и у П.Вяземского. В 1853 году Вяземский пишет стихотворный цикл «Поминки». В оставшемся незавершенном отрывке («Поэтической дружины…») есть такие строки, посвященные Пушкину:

Пред тобой соблазны пели,

Уловляя в плен сетей,

И в младой груди кипели

Страсти Африки твоей…

На торжествах в Москве по случаю открытия памятника Пушкину в 1880 году на первом заседании Общества любителей российской словесности Яков Полонский прочитал свои новые стихи о Пушкине:

Это гений, все любивший,

Все в самом себе вместивший —

Север, Запад и Восток…

Из советских поэтов одним из первых об «арапском» Пушкине заговорил Владимир Маяковский. Вспомним его стихотворение «Юбилейное» (1924 г.):

Я люблю вас,

но живого,

а не мумию.

Навели

хрестоматийный глянец.

Вы

по-моему

при жизни

– думаю —

тоже бушевали.

Африканец!

Отдал дань «арапской» теме (правда, в прозе) и Константин Бальмонт. В статье «Рыцарь девушки-женщины» он писал: «Пушкин был наполовину африканец, наполовину славянин, ариец <…> Главенствующее свойство африканца – пламенность, будь это солнечная пламенность египтянина, возлюбившего солнце, как отца и бога, или огненная пламенность мавра, жаждущего любви и завоеваний, или подземно-огненная пламенность негра, все чувства которого горячи, как почва около кратера».

Тему продолжил другой поэт-символист – Михаил Кузмин. Вот строки из его стихотворения «Пушкин»:

И он живой. Живая шутка

Живит арапские уста,

И смех, и звон, и прибаутка

Влекут в бывалые места…

Максимиллиан Волошин вглядывается в Пушкинскую Африку. В стихотворении «Пустыня» он представляет себе,

Как незапамятно и строго

Звучал из глубины веков

Глухой пастуший голос рога

И звон верблюжих бубенцов.

Замечательно отразил внутреннюю связь поэта с прадедом-африканцем молодой Борис Пастернак в триптихе «Тема с вариациями»:

Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.

Скала и Пушкин. Тот, кто и сейчас,

Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе

Не нашу дичь: не домыслы в тупик

Поставленного грека, не загадку,

Но предка: плоскогубого хамита,

Как оспу, перенесшего пески.

Изрытого, как оспою, пустыней,

И больше ничего. Скала и шторм[513]…

В ранних царскосельских стихах Анны Ахматовой мелькнул образ «смуглого поэта» (выражение А.И. Тургенева):

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

«Черный Пушкин», «Пушкин-негр» – герой детских воспоминаний Марины Цветаевой. Ей же принадлежит поразительное по глубине и историзму стихотворение «Петр и Пушкин», где формула «прадед – правнук» кровно связывает великого русского поэта с великим преобразователем России. И как отзвук придворных интриг:

Поняв, что ни пеной, ни пемзой —

Той Африки, – царь-грамотей

Решил бы: «Отныне я – цензор

Твоих африканских страстей».

Тогда же (1931 год) в программном стихотворения о любимом поэте «Пушкинскую руку // Жму, а не лижу…» М.И. Цветаева вновь всматривается в его облик:

Знаю, как скрипелось

Негрскими зубьми!

Сравним с признанием Эдуарда Багрицкого:

И мне, мечтателю,

Доныне любы:

Тяжелых волн рифмованный поход,

И негритянские сухие губы,

И скулы, выдвинутые вперед…

А вот детали портрета из стихотворного цикла Бориса Корнилова «Пушкин»:

Ноздри злы и раздуты,

Желтеют белки…

(«Путешествие в Арзрум»)

Или строки из другого стихотворения того же цикла:

Знаменитый ,

Молодой ,

Опальный ,

Яростный российский соловей,

По ночам мечтающий о дальней,

О громадной Африке своей.

(«Пушкин в Кишиневе»)

И там же – знакомый мотив:

Но стихи, как раньше, наготове,

Подожжен —

Гори и догорай, —

А лавина африканской крови

И кишит и плещет через край.

Есть у Пушкина удивительный автопортрет, где его черты угадываются в облике коня. Об этом рисунке еще ничего не было известно, когда Павел Антокольский посвятил Пушкину свое стихотворение «Работа»:

Этот сильный, привыкший к труду человек,

Как арабский скакун уходившийся в пене.

Глубока синева его выпуклых век.

Обожгло его горькие губы терпенье…

Пушкинская родословная не дает покоя и поэту Вл. Василенко, который в 1924 году в стихотворении под многозначительным названием «Наш» неожиданно как бы принимает биографическую версию Ф.Булгарина:

Прадед куплен за бутылку рома,

Хоть и был он у царя в чести.

И тебе, как никому другому,

Кровь арапа волновала стих.

Эта верная живая жила

Прозвучала громче голубой,

Эта кровь спаяла и сдружила

Наше поколение с тобой.

«Арапский профиль» Пушкина видится и поэту О.Колычеву, автору стихотворения «В лицейских садах»:

Скажите, вязы великанские

И великанский древний дуб,

Вы помните ли африканские

Крутые очертанья губ?

Губы эти становятся почти обязательной деталью. Олжас Сулейменов, как всегда, – мастер детали:

Поэт красивым должен быть, как Бог,

Кто видел Бога? Тот, кто видел Пушкина.

Бог низкоросл, черен, как сапог,

С тяжелыми арапскими губами…

(«На площади Пушкина»)

Но основное все-таки, по мнению поэтов, – темперамент! Свой портрет Пушкина дает Белла Ахмадулина:

Каков? – Таков: как в Африке, курчав и рус, как здесь, где вы и я, где север.

Когда влюблен – опасен, зол в речах.

Когда весна – хмур, нездоров, рассеян.

Ужасен, если оскорблен. Ревнив.

Рожден в Москве. Истоки крови – родом из чуждых пекл, где закипает Нил.

Пульс – бешеный. Куда там нильским водам!

(«Отрывок из маленькой поэмы о Пушкине»)

Вслед за М. Цветаевой, сблизившей Петра и Пушкина, Б. Ахмадулина так определяет главное дело жизни основателя города на Неве:

Из Африки изъять и приручить арапа…

(«Ленинград»)

Образ арапа совмещается с образом правнука-поэта. Эту коллизию переживает и Лев Озеров:

Африканский профиль Ганнибала

Чудится на треснутой стене —

Той, которая его видала,

Что из хроники известно мне.

Круто просмоленные кудряшки,

На которых тень руки Петра,

И глаза, пронзительны и тяжки,

Будто долго смотрят в глубь костра.

Но совсем другие видятся мне знаки

И совсем другой поры метель.

Вижу нерасчесанные баки,

Болдино, и Мойку, и дуэль.

(«Очей очарованье»)

Знаменитый профиль вспоминает и Булат Окуджава в песенке «Приносит письма письменосец»:

Еще последний час не пробил,

но скорбным был арапский профиль,

как будто создан был художником Луневым…

Дж. Паттерсон, по самому рождению своему особенно чувствительный к мотивам «негритянской крови», улавливает внутреннюю, духовную связь поэта и его легендарного предка. Вот отрывок из стихотворения с несколько старомодным подробным названием «Маленький Пушкин гостит в подмосковном имении у своей бабушки Марии Алексеевны Ганнибал»:

Но отзвуки прославленной эпохи

оставили и здесь заметный след.

И прадеда-арапа гордый профиль

просвечивался через призму лет.

И что-то дар прозренья обретало

вдруг в малолетнем госте далей здешних,

и времени величье трепетало,

как два крыла птенцовых, неокрепших.

Смешались ракурсы и расстоянья,

и, все вокруг окутывая тайной,

сливались воедино два дыханья

природы русской и саванны дальней[514]…

«Для неба дальнего»

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит. (III, 424)

А.С. Пушкин. «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

На протяжении почти двух веков имя Пушкина превратилось в символ русской культуры, гениальное воплощение ее национального духа. Постепенно сочинения Пушкина – несмотря на почти неодолимые трудности перевода – становятся достоянием читателей всех континентов. Сбываются вещие слова поэта о широкой известности его имени «в подлунном мире».

Когда-то в годы южной ссылки молодой Пушкин душой стремился в далекую Африку, на родину своего прадеда. Восточные мотивы занимали, как мы убедились, важное место в творчестве Пушкина, в его духовном мире.

Свидетельством признания важного места ориентальных тем в пушкинском наследии может служить моя корреспонденция, направленная из Италии в ноябре 1999 года: «Итальянская научная общественность завершает юбилейный Пушкинский год уникальным форумом, который собрался в стенах Неаполитанского университетского института ориенталистики (НУИО), одного из старейших в Европе. Здесь проходит международная конференция исследователей творчества великого русского поэта, ее тема – “Пушкин и Восток”. Восточная экзотика привлекала Пушкина, в ярких арабских сказках, афористичных азиатских пословицах, сентиментальных легендах Бахчисарая он черпал вдохновение, искал новые сюжеты и стимулы. Известно, что Пушкин всерьез готовился к поездке в Китай, живо интересовался Африкой, родиной своих далеких предков, изучал мудрые строфы Корана. Осмыслению ориентальных мотивов в пушкинском наследии посвятил свой вступительный доклад профессор Борис Успенский, который преподает сейчас в Неаполитанском университете, его итальянский коллега Альдо Феррари анализировал прозу “Путешествия в Арзрум”, директор департамента Восточной Европы НУИО Серджо Бертолисси сделал оригинальное сообщение “Идея границы в российской истории на рубеже ХVIII и ХIХ веков”. Всего в программе двух заседаний – 11 выступлений ведущих знатоков русской классической литературы. Конференция в Неаполе – уже шестая встреча пушкинистов на Апеннинах по случаю 200-летию поэта. Предыдущие форумы состоялись в Риме, Венеции, Падуе, Флоренции и Милане».

Сегодня и Африка обращает свои взоры к пушкинскому творческому наследию, познает и постигает его. Пушкин «возвращается» в Африку. Вот только несколько записей из моего журналистского досье.

В Бамако, столице Мали, работает Институт им. А.С. Пушкина. О его создании рассказал президент республики Мусса Траоре во время своего официального визита в Москву.

Ежегодно в июне отмечаются «пушкинские дни» в столице Сенегала Дакаре. А в марокканском городе Касабланка центр подобных торжеств – в доме проживающих здесь далеких потомков поэта Апраксиных-Морильо.

Постоянно действующий студенческий семинар по изучению жизни и творчества великого поэта создан в Институте русского языка им. А.С. Пушкина в Москве. Среди его участников студенты из разных стран Африки.

В выпуске традиционной московской газеты «Пушкинский праздник» за 1986 год были опубликованы обращенные к Пушкину стихи арабского поэта Абдурраззака Абдель Вахида под названием «Письмо любви». Там есть такие строки:

Ты светишь миру ночи вопреки,

О смуглая жемчужина России!

Любовь и гнев зажгли твои стихи,

Твои наброски и штрихи косые…

Научные конференции «Творчество Пушкина в странах зарубежного Востока», посвященные юбилеям поэта, стали традиционными в Институте востоковедения российской Академии наук[515].

И снова сообщения из Африки. Министерство связи Гвинейской Республики выпустило почтовую марку с изображением знаменитого опекушинского памятника Пушкину. Портрет великого русского поэта – и на почтовой марке Сенегала.

Писатель и кинорежиссер из Бенина Ромен Ассонгба был участником литературной творческой мастерской XII Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. «Литературная газета» опубликовала отрывок из его новой поэмы:

Африка, мой спинной мозг,

Колыбель будущего.

Ты – растительный сок

Для великого Пушкина[516]…

В адрес Государственного музея А.С. Пушкина в Москве пришла бандероль из Либерии. В ней – сборник стихов «Голоса с травяных крыш». Он принадлежит перу либерийского поэта и государственного деятеля Баю Т. Муру. В сборник вошли и белые стихи, в которых автор с помощью современного ковра-самолета мысленно переносится из Монровии в Москву, на родину Пушкина[517].

Информация из Мадагаскара. Там плодотворно работает Пушкинский кружок курсов русского языка в Антананариву. Министерство почт и телеграфа Мадагаскара выпустило серию красочных марок «Шедевры Третьяковской галереи». Среди них миниатюра с репродукцией известного портрета Пушкина работы О.Кипренского. Благодарно вспомнили пушкинские строки о Мадагаскаре!

Традиция говорить в пушкинские юбилеи об африканских корнях великого русского поэта существовала еще в начале ХХ века. Известный в дореволюционной России поэт и театральный критик Сергей Яблоновский вспоминал в 1928 году: «Россиянин, подплывающий на пароходе “Саратов” в 1920 г. к Александрии, восклицал: “Африка – вы только подумайте!.. Пушкин стремился “под небо Африки моей”! и не попал, а вот я, от ужасов – и вдруг в Африку… И Александрия… Об Александрии он, впрочем, помнил только, что здесь было место действия “Египетских ночей”»[518].

Другой Яблоновский, Александр, фельетонист, публицист, автор статей о пребывании русских в Египте в 1919–1920 гг., писал в сборнике для детей «Молодая Россия» (Париж, 1927): «Радостно было сознавать, что и здесь, в африканской пустыне, за тридевять земель от России, мы слушаем те же слова и те же молитвы, которые слушал когда-то Дмитрий Донской, Петр Великий и позднее Пушкин, Грибоедов, Чехов… Протягивалась какая-то невидимая нить между этой жаркой, песчаной пустыней и нашей родиной, и мы чувствовали, что мы – русские и что сердце наше не оторвалось от русской земли и от родного народа… Нам есть что вспомнить и есть, что любить …Может быт, не все из нас увидят вновь те “берега отчизны дальней” …Но дети наши, конечно, увидят и конечно войдут опять в обетованную русскую землю».

Африканист Валентина Хохлова в интереснейшем докладе А.С. Пушкин и российская диаспора первой волны» (1999) приводит уникальную хронику юбилейных торжеств 1937 года. Приведу некоторые яркие факты из этой летописи. Так, например, в парижском зале Мютюалитэ 18 февраля 1937 года состоялось чествование Пушкина представителями «темнокожей» общины французской столицы. Среди них был известный гвианский поэт, один из основателей негритюда, Леон Дама. Он выступил с докладом, в котором попытался отыскать в творчестве поэта специфические для черной расы черты. Вспомнив слова лицейского товарища поэта, Комовского, о «Пушкине – негре»: «Капля африканской крови, упавшая в русские снега», Дама сказал, что она не упала бесследно. Он прочел стихотворение «Анчар» в переводе Проспера Мериме. На вечере выступил и гаитянский поэт, археолог, дипломат Жак Румэн с собственным стихами. В своей речи памяти «великого метиса Пушкина» он высказался против «всяческого расизма». Автор газетного отчета о вечере отмечал: «Проживающие в Париже негры устроили литературный и артистический фестиваль по случаю сотой годовщины смерти того, с кем они насчитывают единокровных черных предков. Вечер этот, состоявшийся под почетным председательством министра колоний Мариуса Мутэ и полпреда В.П. Потемкина, наполнил почти целиком зал Мютюалитэ. Большинство публики – негры, – всех оттенков кожи, – от светло-шоколадного до густо черного. Тут были и абиссинцы, и уроженцы Центральной Африки, и гаитяне, и жители Антильских островов… Состоялись выступления чернокожих артистов, любителей-декламаторов, певцов и певиц. Исполняли они, главным образом, произведения своего фольклора. Все это никакого непосредственного отношения к Пушкину не имело, но было наполнено искренним воодушевлением и желанием как-то отличиться в честь далекого северного родственника».

Важная деталь: этот африканский вечер в честь Пушкина заинтересовал М.И. Цветаеву. Она выступила на нем с собственными переводами стихов Пушкина на французский язык[519].

На выставке «Пушкин и его эпоха» от Объединения поэтов и писателей и в поэтических вечерах, в прессе выступил поэт Ладинский. В 1920 г. он работал писцом в Международном суде Александрии. Есть у него стихотворения, посвященные Африке. В стихотворении «Поэту» Ладинский возвращается к африканским корням поэта: «Но все превратно под луной – // Красавиц мрамор ледяной // И африканской страсти зной». Поэт и публицист Юрий Галич, посвятивший много поэтических строк Африканскому континенту, опубликовал в рижских изданиях в 20–30-е гг. рассказы о детях и внуках А.С. Пушкина.

Здесь уместно вспомнить, что лицеисты разных выпусков были рассеяны по всему миру, в том числе и в Африке: в Египте жили А.А.Красовский, Ю.Н.Салов, Н.С.Жеребков, А.А.Ермолов, В.А.Чебыкин, С.И. Новаков, В.В. Кедров; в Тунисе жил и умер поэт, композитор, филолог и математик Л.Д.Тяжелов, а также Н.В. Шлейфер, князь С.Н. Меликов; в Эфиопии – Н.С. Хвостов; в Бельгийском Конго жили А.А.Терне, А.А.Литвинов, А.П.Демидов, Д.Н. Ралгин, Н.Н.Зубов, барон Н.Н.Медем; во Французском Конго – Б.В.Мартынов. В Марокко находились А.И. Саранчов, П.С. Горсткин, граф Б.П. Шереметев, Д.Э.Ватаци, граф Н.Д.Менгдем; в Сенегале – Д.В.Крупенский; в Анголе – Б.К. фон Вильдеман-Клопман. В Иностранном легионе в Африке служил Л.Н. Маклаков Исследователем Африки был А.Г. Больто фон Гогенбах[520].

Дни русской культуры устраивались в Египте уже с 1926 г. Автор отчета о празднованиях Н.А. Цуриков располагал сведениями о том, что праздник проходил «все три года примерно в 17 странах», среди которых был и Египет. В 1929 г., в 130-ю годовщину со дня рождения поэта торжества проходили в Александрии. Хроника за 1930 г. сообщает о праздновании 13 июля в Каире в Русском клубе Дня русской культуры. Инициатором торжеств 1937 г. выступило Русское объединение в Каире (бывший Русский клуб), при котором действовало литературное общество[521].

Русские, заброшенные в Африку, знакомили с творчеством поэта и Черный континент. Известен, например, такой факт. Будущему императору Абиссинии (Эфиопии) Хайле Селассие сказки Пушкина читали в переводе молодой художницы Ольги Гогиной. Дочь эмигранта К.В.Гогина, работавшего санитарным инспектором в одной из провинций страны, она впоследствии преподавала амхарский язык в Римском университете и написала книгу об Эфиопии.

В 1937 г. в Бизерте (Тунис) на сцене местного театра состоялся и литературно-музыкальный концерт по произведениям А.С. Пушкина. В программе значились оркестр и русский хор под управлением пианистки Зеленой. Чествование организовал капитан I ранга М.Ю. Гаршин. В театре присутствовала вся русская колония и многие местные французы. Среди зрителей была Л.К. Давыдова, вдова внука декабриста В.Л.Давыдова, в имении которого, «Каменке», Пушкин бывал. Аналогичный вечер памяти поэта прошел в г. Тунисе, в зале «Сосьете франсез» по инициативе местных отделов Союза русских офицеров – ветеранов мировой войны под председательством капитана I ранга В.И.Лебедева. Силами молодежи был дан любительский спектакль по произведениям Пушкина. Сыграли отрывки из «Бориса Годунова», «Евгения Онегина», «Цыган». В Марокко, сообщает В.П.Хохлова, памятная дата получила несколько неожиданный отклик. Узнав, (очевидно, из прессы метрополии) о широкомасштабных торжествах в Париже, султан этой страны (будущий король Мухаммед V) пригласил Сергея Лифаря посетить Марокко и дать балетный спектакль. Известно, что знаменитый танцовщик, подготовивший специально балетную программу, посвященную Пушкину, вылетал в мае 1937 г. в Касабланку[522].

«Родина предков»

Между берегом буйного Красного моря

И суданским таинственным лесом видна,

Разметавшись среди четырех плоскогорий,

С отдыхающей львицею схожа, страна.

Н. Гумилев. «Абиссиния»

Больше всего сообщений – из Эфиопии. И тому есть, конечно, особые причины, на которых стоит остановиться подробнее. Помню, как в один из июньских дней 1973 года в центральном агентстве Эфиопской национальной авиакомпании «Эфиопией эйрлайнз» девушка в форме стюардессы вместе с билетом Аддис-Абеба – Асмара вручила мне сувенир – туристскую карту страны. По полям карты были броско напечатаны самые главные, с точки зрения рекламы, исторические и географические сведения об Эфиопии: «Тысячелетняя империя. Страна гор и озер. Тринадцать месяцев весны. Родина легендарной царицы Савской. Истоки Голубого Нила. Центр древней Аксумской цивилизации. Родина предков русского поэта Пушкина…» Этот последний факт является предметом особой гордости эфиопов. Еще в 1957 году Аддис-Абебский институт эфиопских исследований выпустил специальный номер издаваемого им научного журнала «Эфиопиа Обсервер» (на английском языке), целиком посвященный Пушкину. Кроме портретов самого поэта и его прадеда А.П. Ганнибала в журнале были опубликованы главы из пушкинского романа о царском арапе, а также статья советского филолога профессора Б.Городецкого о жизни и творчестве Пушкина[523].

Побывавший в Москве эфиопский поэт Асэффа Гэбре Мариам Тэсэма написал стихотворение «У памятника Пушкину». В нем есть такие строки:

К тебе, гигант, пришел я за советом,

Поговори со мной – простым поэтом.

Реки одной и той же сыновья,

По крови братья – ты и я[524]…

Филолог Хайлу Гэбре Иоганнес, окончивший аспирантуру Аддис-Абебского университета, составил биографию Пушкина на амхарском языке (на материалах русских, французских и английских источников). Поэт и драматург, лауреат Национальной премии Цыггайе Гэбре Мэдхын – автор исторической драмы о Пушкине. Он посвятил оду любимому городу Пушкина – «Северной Пальмире»:

Дворцы, соборы, парки и мосты —

Такую красоту видал ли ты?

Здесь золотом сияют купола.

Весною ночь, как день, светла,

В каналах сонных тонет тишина,

Тумана серебристая волна

Ложится на цветы, как седина[525]…

В книжные магазины Аддис-Абебы поступают сборники и издания отдельных произведений Пушкина (в английских переводах). Пушкинские тома (на русском и английском языках) имеются в библиотеках Аддис-Абебского университета, Постоянной выставки (Российского культурного центра) в Аддис-Абебе, Бахардарского политехнического института и в госпитале имени Балчы Российского Красного Креста в Аддис-Абебе.

Поэт и театральный деятель Аяльнэх Мулату, окончивший факультет журналистики МГУ, руководит Аддис-Абебским студенческим театром. Он одним из первых в Эфиопии начал переводить на амхарский язык поэзию Пушкина.

Группа молодых эфиопских кинематографистов, среди которых выпускники московского ВГИКа, приступила к работе над полнометражным фильмом о Пушкине.

«Мы гордимся тем, что предок великого русского поэта был из Эфиопии, – заявил Тафезе Гелета, министр-советник эфиопского посольства в Москве в интервью, данном в Государственном музее А.С. Пушкина. – Великого русского поэта мы считаем частью нашей истории. Поэтому в эфиопских школах изучают его творчество… Эфиопская ассоциация писателей собирается создать в Аддис-Абебе музей Пушкина, где будут собраны его произведения, литература о нем»[526].

Гражданская война и разруха несколько затруднили осуществление этой идеи, но от самой затеи, насколько мне известно, эфиопы не отказались.

Вот еще странички журналистского блокнота: в июне 1986 года в заповеднике в Михайловском находились эфиопские делегаты – участники Конгресса всемирной ассоциации музеев[527]. Представители Эфиопии – частые гости Пушкинских Гор. Здесь, в частности, побывала делегация Эфиопской православной церкви во главе с патриархом.

В Аддис-Абебе 10 февраля 1987 года, в 150-ю годовщину со дня гибели поэта, состоялся вечер памяти Пушкина. Вступительное слово произнес Цыггайе Гэбре Мэдхын. «Пушкин принадлежит всему человечеству, – сказал он. – В его творчестве нашли отражение высокие идеи гуманизма. Пушкинское наследие вдохновляет современную эфиопскую литературу на новые творческие искания». Эфиопские поэты и прозаики, актеры Национального театра Аддис-Абебы, студенческая молодежь читали пушкинские стихи на русском и амхарском языках. Были исполнены отрывки из драматических произведений Пушкина[528].

Несмотря на то что в Эфиопии не обнаружено никаких архивных документов, свидетельствующих об «абиссинском» происхождении Ибрагима Ганнибала, современные эфиопские литераторы, а также самые широкие круги общественности не подвергают этот факт ни малейшему сомнению. Иное дело – представители других африканских стран. Многие оспаривают у эфиопов честь называться родиной предков Пушкина. (Подобно тому, как когда-то города древней Эллады состязались за право называться родиной Гомера!) Например, работавший в начале семидесятых годов в штаб-квартире Организации африканского единства в Аддис-Абебе суданский дипломат Мохамед Юсуф Салех говорил мне о своем глубоком убеждении, что прадед нашего поэта был родом из прибрежной красноморской провинции Судана.

Характерная в этом отношении дискуссия состоялась на уже упоминавшемся заседании IX Международного конгресса по эфиопским исследованиям. Шло обсуждение доклада негритянского ученого из США д-ра Венделла Жан-Пьера, посвященного пушкинскому роману о царском арапе. Выступивший в прениях аспирант из Найроби Мосоник Арап Корир выдвинул предположение, что родиной Ганнибала была скорее Кения, а не Эфиопия. Профессор-этнограф, доктор исторических наук С.Б. Чернецов, один из ведущих специалистов по истории феодальной Эфиопии, отметил в этой связи, что версия об абиссинском происхождении А.П. Ганнибала до сих пор не получила документального подтверждения[529]. Известный английский эфиопист, член Королевского азиатского общества Великобритании, профессор Ричард Панхерст, однако, не сомневался в абиссинской версии. В интервью, посвященном итогам IX Международного конгресса по эфиопским исследованиям, он подчеркнул: «Примечательно, что конгресс проходил в Москве – городе, воспетом и любимом великим Пушкиным, предки которого были эфиопами»[530].

За полвека до этой дискуссии в итальянском литературном журнале «Римский меридиан» 17 января 1937 года, в разгар колониальной авантюры фашизма в Африке, появилась статья Дж. Фрицци «Черный предок Пушкина» (G.Frizzi «L’Avo negro di Puskin»), в ней страстно утверждалась абиссинская версия происхождения Ибрагима Ганнибала[531].

О продолжении этих споров вокруг «родины Гомера» речь пойдет в главе «Далёко, далёко, на озере Чад».

Дискуссии на тему об эфиопских корнях Пушкина бывают довольно острыми. В ноябре 1991 года московский еженедельник «Эхо планеты» в стиле криминальной хроники поместил такое сообщение: «Ареной кровавой драки стал иерусалимский отель «Дипломат», где были вместе размещены выходцы из Советского Союза и Эфиопии». Вот как это же событие, в рубрике «Культурная жизнь», подала израильская русскоязычная газета «Наша страна»: «В отеле «Дипломат» состоялся литературный диспут на тему «Об эфиопском происхождении русского поэта Пушкина». В ходе дискуссии четыре человека получили легкие телесные повреждения. Убитых нет».

Абиссинская версия, что вполне естественно, овладела не только умами российских пушкинистов, но и самих эфиопов. Они, как и следовало ожидать, в штыки встретили «чадскую» гипотезу Д.Гнамманку и выразили готовность представить доказательства эфиопского происхождения Абрама Ганнибала. Что ж, легенды рушатся с трудом, подождем…

О том, что эфиопы не намерены отказываться от родства с русским поэтом, свидетельствует мой коллега, африканский корреспондент ИТАР-ТАСС Павел Мыльцев, который сообщил (из Виндхука, Намибия) 26 декабря 1999 года: «В честь Пушкина названа одна из улиц столицы Эфиопии. Городской совет Аддис-Абебы принял такое решение для увековечения памяти великого русского поэта, среди предков которого были, как считают эфиопы, и их земляки. Выступая на торжественной церемонии в северо-восточной части города, где отныне располагается улица Александра Пушкина, заместитель министра информации и культуры Эфиопии Бисрат Тенегашау отметила, что великий поэт служит символом давних и глубоких связей Африки, и в частности Эфиопии, с Россией. В Эфиопии большой популярностью пользуются стихотворения Пушкина в переводах на амхарский, выполненных известным эфиопским писателем и драматургом Айялмехом Мулатом, который получил образование в России».

«Под знойным градусом»

Вот почему, архивы роя,

Я разобрал в досужный час

Всю родословную героя,

О ком затеял свой рассказ (V, 101)

А.С. Пушкин. «Езерский»

Здесь, мне кажется, нужно сделать небольшое отступление и разобраться в источниках «эфиопской» версии.

Сам Пушкин знал об абиссинском происхождении прадеда из так называемой «немецкой» биографии Ганнибала (записанной, как доказала Н.К. Телетова, его зятем Адамом Роткирхом). В своем переводе биографии (датируется концом 1824 г., по другим предположениям – между августом 1825 г. и августом 1827 г.) Пушкин написал:

«Родом был африканский арап из Абиссинии, сын в тогдашние времена сильного Владельца в Абиссинии…» (XII, 434).

Помимо «Немецкой» биографии А.П. Ганнибала Пушкин располагал еще двумя источниками биографических сведений о прадеде:

Воспоминаниями П.А.Ганнибала и Прошением А.П.Ганнибала императрице Елизавете Петровне. Если в первом документе место рождения А.П. Ганнибала не указано («Отец мой… был негр»), то в Прошении сказано следующее: «Родом я нижайший из Африки, тамошнего знатного дворянства, родился во владении отца моего, в городе Логоне, который и кроме того имел под собою еще два города…» В романе о царском арапе, как мы помним, скупые сведения о происхождении Ибрагима сообщает боярин Ржевский: «…Он сын арапского салтана. Басурмане взяли его в плен и продали его царю» (VIII, 25). Впоследствии (1835–1836 гг.) при составлении «Начала автобиографии» Пушкин также исключил точное определение страны происхождения прадеда: «Родословная матери моей еще любопытнее. Дед ее был негр, сын владетельного князька» (XII, 311–312). Ранее, в первом издании I главы «Евгения Онегина» (1824 г.), к строке «Под небом Африки моей» Пушкин сделал примечание, которое начиналось так: «Автор, со стороны матери, происхождения африканского. Его прадед Абрам Петрович Аннибал на 8 году своего возраста был похищен с берегов Африки и привезен в Константинополь» (VI, 654–655). (В последующих изданиях «Онегина» эта информация не повторялась, сохранялась только отсылка: «См. примечание к первому изданию».)

Следовательно, определение дается самое общее: «берега Африки». Уверенности, очевидно, у Пушкина не было. Косвенные тому свидетельства сохранились в воспоминаниях современников. Вот один пример: «Сын полуденной земли // Корсар в отставке Морали» (мавр Али) был одесским приятелем Пушкина. Они встречались чуть ли не ежедневно в порту, в конце Платоновского мола, где находилась так называемая «пунта». В дневнике И.П.Липранди есть запись: «Этот мавр, родом из Туниса, был капитаном, то есть шкипером коммерческого или своего судна, человек очень веселого характера, лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, с лицом загорелым и несколько рябоватым, но очень приятной физиономии. Али очень полюбил Пушкина, который не иначе называл его, как корсаром <…> Пушкин мне рекомендовал его, присовокупив, что «у меня лежит к нему душа: кто знает, может быть, мой дед с его предком были близкой родней».

Описывая переживания Ибрагима в «Арапе Петра Великого», Пушкин намеревался, видимо, указать точные координаты места его рождения, но не сделал этого: «Жениться! – думал африканец, – зачем же нет? ужели суждено мне провести жизнь в одиночестве и не знать лучших наслаждений и священнейших обязанностей человека потому только, что я родился под …градусом?». Пушкин оставляет пробел в рукописи. После его смерти издатели сами проставляют цифру «15», как наиболее соответствующую географической широте, на которой находится река Мареб в северной Эфиопии (распространен и другой вариант: «под знойным градусом»). Причем во многих последующих изданиях эти редакторские вкрапления в пушкинский текст даже не оговариваются![532]

«Сказка бродит по русской истории», – заметил В.О.Ключевский. Но, добавим, не только по русской. Эфиопская история тоже полна сказочных сюжетов. Вспомним, например, официально включенную императорским двором Аддис-Абебы в конституцию страны библейскую повесть о путешествии владычицы Аксума царицы Савской к царю Соломону. С годами в истории Эфиопии нашло место и предание об абиссинских предках великого русского поэта. Эта версия, не получившая научного подтверждения, пока бытует там в «ранге» легенды – укоренившейся и завоевавшей много сторонников, в том числе и в самой Эфиопии[533].

С одним из таких убежденных сторонников мне довелось познакомиться в 1973 году на берегу высокогорного эфиопского озера Аваса. Здесь, в трехстах километрах на юг от Аддис-Абебы, построил свою летнюю мастерскую замечательный художник Афеворк Текле. Его имя уже тогда было хорошо известно в Эфиопии и за ее пределами – он был автором знаменитого витража в Доме Африки, выставки работ А. Текле прошли во многих городах мира, в том числе в Риме, Париже и Москве. Всемирную славу завоевали его лучшие работы – «Мать Эфиопия», «Цветок маскаля», монументальное панно «Единство». Вечерами, когда солнце садилось за озером, мы подолгу беседовали об Эфиопии и России, об исторических связях наших народов, и, конечно, о Пушкине. С творчеством гения русской поэзии Афеворк Текле познакомился еще в годы учебы в Европе. С тех пор он всегда возит с собой томик переводов пушкинской лирики. «Мечтаю написать портреты Пушкина и Натали Гончаровой», – сказал тогда художник. Он первый рассказал мне о судьбе «современного Ганнибала» – Петра Сергеевича Хавариата. Мальчиком его взяли с собой в конце ХIХ века русские врачи из отряда Красного Креста. Эфиопский юноша окончил знаменитую Петербургскую военно-инженерную академию (что в Михайловском замке), стал офицером русской армии. В годы революции в России Петр Сергеевич вернулся на родину. Его сын Гермачоу Текле Хавариат – поэт, в 1971 году побывал на Пушкинском празднике поэзии в Михайловском.

В ноябре 1983 года газеты сообщили об избрании Афеворка Текле почетным членом Академии художеств СССР. В интервью газете «Известия» художник, принимая поздравления, вновь говорил о своей приверженности теме «Пушкин, Эфиопия и Россия».

В октябре 1986 года, уже в разгар горбачевской перестройки, Афеворк Текле в третий раз приехал в нашу страну. Он был участником Иссык-Кульского форума – писатели, художники, философы собирались в Киргизии по приглашению Чингиза Айтматова.

Мы встретились тогда с Афеворком в московской гостинице «Советская». И опять говорили о Пушкине. «Ну, что портрет? Написан?» – был мой вопрос. Афеворк Текле рассказал: «Я долго готовился к этой работе. Внимательно изучал репродукции пушкинских портретов, перечитывал поэзию и прозу Пушкина. Наконец, в 1981 году начал интенсивно делать эскизы, наброски. В натурщиках недостатка не было – многие эфиопы чертами лица похожи на Пушкина, вернее, на его прадеда по материнской линии. Портретного сходства добиться удалось, но как передать пушкинскую душу? По зрелому размышлению я решил уничтожить уже готовый портрет. И не жалею об этом. В 1983 году сделал новую попытку – написал Пушкина в полный рост на фоне эфиопских гор, которые так похожи на вершины Кавказа. Работа заняла восемь месяцев и стоила мне много труда и бессонных ночей. Это реалистическая вещь, и мне пока трудно судить – получилось или нет. Я еще сживаюсь с моим пушкинским портретом – повесил его в коридоре своей Аддис-Абебской студии «Альфа», подолгу простаиваю перед ним, рассматриваю – иногда даже под музыку. Еще точно не решил, но, может быть, выставлю его на своей предстоящей персональной выставке в Москве. Понимаю, что показать портрет Пушкина российскому зрителю – это очень смело и ответственно. Я ведь знаю, как много значит Пушкин для России…»

Последний раз я встретился с Афеворком Текле в марте 1997 года в Аддис-Абебе, куда приезжал на празднование 100-летия установления дипломатических отношений между Россией и Эфиопией. Художник рассказал, что в годы правления «красного негуса» полковника Менгисту в мастерской Афеворка солдаты устроили конюшню. Портрет Пушкина пропал. Но он обязательно его напишет снова. На том и расстались.

«Сон о Ганнибале»

Хорошо описанная жизнь – почти такая же редкость, как и хорошо прожитая.

Томас Карлейль [534]

Вспомним пушкинское примечание к первому изданию I главы «Евгения Онегина» (1825 г.): «В России, где память замечательных людей скоро исчезает по причине недостатка исторических записок, странная жизнь Ганнибала известна только по семейственным преданиям. Мы со временем надеемся издать полную его биографию» (VI, 665).

Вряд ли Пушкин имел в виду только попавшую в его руки «Немецкую» биографию прадеда. Скорее всего, речь шла о труде самостоятельном и более обширном, в жанре жизнеописания или романа, например.

Биография Ганнибала не была издана, остался незавершенным роман о царском арапе. Однако «круг пушкинских замыслов так широк, – отметил профессор Ю.М. Лотман, – что вся последующая русская литература так или иначе с ними соотносилась, продолжая и как бы реализуя (часто в форме отрицания, спора, глубоко творческих преображений) намеченный им путь духовного развития»[535]. Не является исключением и замысел истории Ганнибала – многие поколения писателей и ученых пытались выполнить пушкинский завет.

Постепенно, благодаря неустанному поиску исследователей, литература об «африканском» прадеде Пушкина уже составила целую книжную полку.

А.П. Ганнибал, как приближенный к Петру I, фигурирует в знаменитом и неоднократно нами цитированном многотомном труде историка И.И.Голикова «Деяния Петра Великого, мудрого преобрази-теля России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам» (1788 г.).

Первые (после упомянутого пушкинского предисловия) биографические сведения об А.П. Ганнибале опубликованы историком и археографом Д.Н.Бантыш-Каменским в тоже упомянутом нами «Словаре достопамятных людей Русской земли» в 1836 году[536]. Спустя три года справку об А.П. Ганнибале включает в «Энциклопедический лексикон» Д.И. Языков[537]. Писал о Ганнибале и первый биограф Пушкина П.В.Анненков (1855 г.). В «Русском архиве» в 1864 году появляется статья М. Лонгинова «Абрам Петрович Ганнибал». В Швейцарии в 1867 году публикуются мемуары кн. П.В. Долгорукого, где он записал рассказы Ивана Абрамовича Ганнибала об отце[538].

В 1873 году выходит обстоятельный биографический очерк историка М.Д. Хмырова «Генерал-аншеф Авраам Петрович Ганнибал»[539].

Становятся достоянием читателей письма А.П.Ганнибала. Их публикацию начал П. Пекарский в книге «Наука и литература в России при Петре Великом» (1862 г.). Специальное издание «Письма Абрама Ганнибала (архивные документы)» предпринял в 1904 году Н. Гастфейнд. Еще 7 писем А.П. Ганнибала обнаружила его правнучка Анна Семеновна Ганнибал[540].

Статью о первой жене Ганнибала – гречанке Евдокии, которая враждебно к нему относилась, «понеже арап и не нашей породы», опубликовал в 1877 году С.И. Опатович на основании архивного бракоразводного дела Ганнибала в Петербургской духовной консистории[541].

Особый интерес к биографии прадеда поэта возник в связи с празднованием столетия со дня рождения Пушкина. Появилось много публикаций, в том числе и основанных на вновь найденных архивных документах. Настоящую сенсацию вызвала серия статей известного русского географа академика Д.Н. Анучина под названием «А.С. Пушкин (Антропологический эскиз)», опубликованная в 1899 году[542].

Основной вопрос, который интересовал Анучина: откуда родом был прадед Пушкина? Он пришел к выводу, что Ганнибал родился в Лагоне, на севере нынешней Эфиопии. «Было бы, впрочем, напрасным трудом искать это название на обыкновенных картах географических атласов… – писал Анучин. – Я обратился к известному знатоку северо-восточной Африки, профессору Пауличке и новейшему французскому путешественнику по северной Абиссинии Saint-Yves… Сведение, сообщенное мне проф. Пауличке, представляет большую ценность. По его мнению, Лагон Ганнибала должен соответствовать округу Loggon (Логгон или Логон), который лежит на правом берегу Мареба и вместе с соседними округами входит в состав горной страны Hamasen (Хамасен или Амасен). Расположенная приблизительно под 15° сев. широты, страна Хамасен приходится почти прямо на запад от Массавы, примерно в 100–150 километрах от нее по прямой линии, но уже на абиссинском нагорье, на высоте 1900–2000 м над уровнем моря. Население этой области чисто абиссинское, хотя темнокожее и курчавоволосое»[543].

Не потерял и по сей день своей ценности доклад известного пушкиниста проф. Б.Л.Модзалевского «Родословная Ганнибалов» (Москва, 1907).

Следует отметить, что «антропологическая» тема, с легкой руки Анучина, не раз еще будет возникать вокруг имени Пушкина и его «абиссинского» прадеда. В качестве примера откровенно расистского подхода к этому вопросу сошлемся на статью проф. И.А. Сикорского «Антропологическая и психологическая генеалогия Пушкина» (Киев, 1912)[544].

В год столетия гибели поэта были опубликованы книга М. Вегнера «Предки Пушкина» и статья Д. Благого «Абрам Петрович Ганнибал – Арап Петра Великого»[545]. Д. Благой продолжил работу над изучением жизненного пути Ганнибала и спустя тридцать лет опубликовал интереснейшие биографические выкладки в своей основательной монографии «Творческий путь А.С. Пушкина (1826–1830)».

Странная и экзотическая фигура пушкинского предка привлекла внимание Ю.Тынянова, который в 1932 году начинает писать уже приведенное нами вступление к роману «Ганнибалы»[546]. Замысел не был осуществлен, но и в романе «Пушкин» присутствует бесшабашное «русское ганнибальство». В. Шкловский писал Ю. Тынянову осенью 1936 года: «…Сюжет у тебя уже получился. Получились Михайловское и эти неизвестно откуда приехавшие арапы…»[547]

География поисков расширялась. Совершил поездку по Эфиопии журналист-международник Н.П.Хохлов и написал книгу «Присяга просторам» (1973 год), где в главе «Лоскут абиссинского неба» увлекательно рассказал о своих поисках места рождения Ганнибала на берегах реки Мареб[548].

А на другом конце земли следы Ганнибала искал иркутский поэт М.Д.Сергеев. В его книге «Перо поэта» есть глава «Сибирские злоключения Арапа Петра Великого» – о годах ссылки Ганнибала.

Много лет собирал материалы о жизни Ганнибала пушкинист И.Л. Фейнберг. Он не успел написать своей книги, но М.И. Фейнберг, его вдова, объединила статьи ученого в сборник «Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина. Разыскания и материалы», вышедший двумя изданиями (Наука, 1983 и 1986).

Приведем одну очень важную мысль И.Л. Фейнберга: «В результате изучения биографии А.П.Ганнибала нельзя не убедиться, что в споре о нем, по существу, был прав Пушкин. Изучение по первоисточникам биографии Ганнибала приводит к выводу, что представление о нем (я имею в виду не только «Арапа Петра Великого», где поэт воспользовался, конечно, правами романиста) – представление, создавшееся в процессе предпринятых Пушкиным биографических изучений, – много ближе к истине, чем мнения позднейших биографов Ганнибала»[549].

Эстонский военный историк Георг Леец начал изучение жизни А.П.Ганнибала с работы в таллиннских архивах. Там сохранилось много документов о годах, когда прадед Пушкина был в Ревеле оберкомендантом. Постепенно накапливалось досье выписок, вырезок и записей. После смерти Г.А.Лееца в издательстве «Ээсти раамат» осталась пухлая рукопись – плод многолетних трудов. Марк Сергеев взялся ее отредактировать, и оба издания книги «Абрам Петрович Ганнибал», вышедшие в 1980-м и 1984 годах, уже давно исчезли с прилавков магазинов. Это первая систематизированная биография Арапа Петра Великого, вобравшая в себя весь свод опубликованных и значительное число архивных материалов[550].

Почти параллельно работала над своей книгой «Забытые родственные связи А.С. Пушкина» ленинградская исследовательница Н.К. Телетова[551]. Специальная глава ее труда называется «Новое о прадеде Ганнибале».

Работы И. Фейнберга, Г. Лееца и Н. Телетовой существенно приблизили к нам образ Ганнибала, показали его не только как предка великого русского поэта, но и как замечательного человека XVIII века, сподвижника Петра I, выдающегося военного деятеля России.

Эта оценка в корне противоположна выводу, сделанному Владимиром Набоковым в комментарии к своему английскому переводу «Евгения Онегина»: «И хотя Абрам Ганнибал в своих униженных письмах к высокопоставленным лицам называл себя «бедным негром», а Пушкин видел в нем негра «с африканскими страстями», человека блестящего, с врожденным чувством собственного достоинства, – на самом деле Петр Петрович Петров – он же Абрам Ганнибал, был человек угрюмый, раздражительный, низкопоклонный, робкий, честолюбивый и жестокий. Возможно, он был хорошим инженером. Но человек – ничтожный, ничем не отличавшийся от типичных русских карьеристов того времени, образованных весьма поверхностно, грубых, из тех, что били жен, живших и действовавших в грубом скучном мире политических интриг, фаворитизма, немецкой военной муштры, страшной русской нищеты – под властью грудастых императриц, сменявших одна другую на бесславных тронах»[552].

Сегодня, когда русским читателям доступен монументальный труд В.Набокова по переводу и комментированию пушкинского романа в стихах, мы имеем возможность проследить за «арапской» линией его рассуждений.

Полтора века, медленно, как очищают старый портрет от темной краски времени, писатели и ученые вслед за Пушкиным старались разгадать противоречивый и во многом непонятный образ царского арапа. Наш список будет неполным, если не вспомнить статьи и публикации С.А. Ауслендера, В.Ф. Ходасевича, Б.Л. Модзалевского, Э.С. Па-иной, Н.А. Малеванова, Н.Я. Эйдельмана, Д.И. Белкина, В.С. Листова, А.М.Гордина, Б.М.Козмина, Е.А.Прянишникова, Л.М.Аринштейна, И.В.Стрежнева, В.П.Старка, Т.Ю.Мальцевой и других исследователей.

Поиск продолжается. Находки порой попадаются бесценные. Москвичка, бухгалтер по профессии, Т.Н.Алышева передала в Государственный музей А.С. Пушкина семейную реликвию – личную печать с гербом Ганнибалов[553]. В петербургских архивах обнаружены планы Васильевского острова, с обозначением дома, где жил с многодетной семьей А.П. Ганнибал[554]. Там же, в городе на Неве, при сооружении дамбы в Финском заливе, обнажились дубовые сваи – «ежи», преграждавшие в петровские времена подступы к фортам Кронштадта; строительством этих укреплений руководил А.П. Ганнибал[555]. В Омском государственном архиве найдена челобитная «поручика Абрама Петрова»[556]. В Центральном государственном архиве древних актов удалось обнаружить новые документы о Ганнибале, среди них – запись в Посольском приказе 1704 года о привозе в Москву, по поручению Саввы Рагузинского, «сухим путем через Волошскую землю», «трех человек арапов малых ребят». Один из маленьких арапов и был предком Пушкина[557].

Да, сегодняшние историки знают о Ганнибале много больше, чем о нем знал Пушкин[558]. Но в своих поисках и исследованиях они идут по пути, освещенному прозорливым всеведением поэта. И какие бы новые факты и документы ни выплывали из реки времени, Ибрагим Ганнибал остается в нашем представлении таким, каким нарисовал его Пушкин в своем неоконченном романе.

«Далёко, далёко, на озере Чад»

Ныне, в тиши Елисейской, с тобой говорит о летящем медном Петре и о диких ветрах африканских – Пушкин.

В. Набоков «Памяти Гумилева»

Самым сенсационным вкладом в современную «ганнибалиаду» стали исследования молодого бенинского ученого Дьедонне Гнамманку, представившего свою оригинальную гипотезу происхождения пушкинского прадеда. Она появилась в канун 300-летия Абрама Ганнибала (1996 г.) и нанесла сокрушительный удар абиссинской версии, больше века принимавшейся в качестве истины большинством пушкинистов. Суть проблемы автор очень точно изложил в предисловии к книге «Абрам Ганнибал», вышедшей в популярной серии «Жизнь замечательных людей» в московском издательстве «Молодая гвардия»: «Версия “хамито-эфиопского” происхождения высказана Д. Анучиным в 1899 году. Она получила наибольшее распространение, но все же вызывала сомнения среди ученых-пушкинистов, так как противоречила мнению самого поэта о его африканских корнях. Вот уже почти век версия Анучина является общепризнанной. А поскольку антрополог Анучин, полный расистских предрассудков, категорически утверждал, что эфиопы, или абиссинцы, несмотря на черный цвет кожи и кудрявые волосы, не принадлежат к негроидной расе, получалось, что Пушкин ошибался, считая деда своей матери негром! Но разыскания в Эфиопии так и не помогли ничего добавить к тому, что известно о детстве Абрама Ганнибала. Факт особенно важный: в Эфиопии не найдено города, называвшегося Логон (или Лагон), в котором родился черный предок Пушкина. Загадка осталась. Сегодня она разрешена, причем в пользу мнения Пушкина»[559].

Д.Гнамманку, воспитанник Сорбонны, «африканский парижанин» (когда-то и А.П. Ганнибал так себя именовал), подробно описал славный жизненный путь пушкинского прадеда, но главным новшеством его книги стал рассказ о первых годах жизни «арапа Ибрагима» и установление места его рождения – город Лагон в районе озера Чад, на территории современного Камеруна, в ХVI–XVIII веках – столица княжества Лагон. Автор дал дополнительное и весьма убедительное объяснение столь долгого существования «эфиопской» версии. Со ссылкой на Всеобщую историю Африки, изданную ЮНЕСКО, он напоминает, что «термин Habesistan или Abyssinia, употребляемый в оттоманских источниках, включает все территории южнее Египта до острова Занзибара или Мозамбика в Восточной Африке»[560].

На карте Африки, изданной в Амстердаме в 1730 году, название Эфиопия служит для обозначения почти всего континента. Аполлон Давидсон в книге «Облик далекой страны» описал космографию 1707 года, где Эфиопия обозначала почти всю Африку. Территории южнее экватора было принято обобщенно называть понятиями Судан, Эфиопия и Абиссиния. Первое название – арабского происхождения, последнее – турецкого, а Эфиопия – греко-латинского – «земля черных людей», или «людей, обожженных солнцем».

Итак, в первой главе «Из Логона в Стамбул» Гнамманку рассказывает, что «в Центральной Африке, на границе современных Чада и Камеруна, на берегу реки Логон (или Логоне) стоял живописный и хорошо укрепленный город. Жили в этом городе котоко – народ, известный в истории Африки искусством сооружения крепостей и укреплений. Славились они и ремеслами, в частности изделиями из бронзы. Столицу свою называли Логон Бирни, что означает “крепость”, “укрепленный город”. По свидетельствам путешественников, которым довелось побывать здесь, Логон был необыкновенно красив. Итальянец Джованни Ананья, посетивший эти места в XVI веке, упоминает Логон среди главных городов котоко <…> Известно, что у котоко, населявших берега реки Логон, было три крупных города. А Ганнибал как раз и говорил, что под властью отца находились два других города… До конца XVIII века, то есть до принятия ислама частью княжеской семьи, жители Логона придерживались традиционных верований. В большинстве же соседних государств уже не одно столетие исповедовали ислам. Это служило поводом для частых нападений на Логон со стороны соседей-магометан. Они-то и уводили жителей в рабство <…> В XVII–XVIII веках главным источником африканских рабов и евнухов для Османского двора был, кроме территории нынешней Эфиопии, регион озера Чад <…> В 1680–1707 годах султан Багирми Абд эль-Кадер часто нападал на Лагон и другие немусульманские поселения на берегах реки Логоне. Как раз на это время и приходится рождение Абрама Ганнибала. Вполне вероятно, что в один из подобных набегов этот сын Миарре Бруа, равно как и другие жители города, был взят в плен и продан в рабство. В этом не было ничего удивительного. Торговые пути из Центрального Судана проходили через северо-африканские города. Бенгази и Триполи в Ливии являли собой огромные невольничьи рынки <…> И вот жертва этой торговли живым товаром, дитя из Логона, семилетний мальчик, вырван из родной почвы и в 1703 году привезен в Стамбул»[561].

Таким образом Д.Гнамманку уверенно дает утвердительный ответ на вопрос, осторожно высказанный Вл. Набоковым в статье «Пушкин и Ганнибал» (1962): «не родился ли Абрам вообще не в Абиссинии; не поймали ли его работорговцы совершенно в другом месте – например в Лагоне (в области экваториальной Африки, южнее озера Чад, населенной неграми-мусульманами)?»[562]

Книге в серии ЖЗЛ предшествовал доклад, прочитанный ее автором на международной научной конференции «Пушкин и христианская культура» в Москве 28 августа 1995 года и французское издание биографии в 1998 году[563].

Версию Гнамманку удалось проверить «на месте»: в апреле 1999 года мой коллега, редактор журнала «Наш следопыт» Игорь Данилов отправился в экспедицию в Экваториальную Африку и посетил два соседних государства: Камерун и Чад. Он привез доказательства того, что город Логон действительно существует и даже побывал в гостях у тамошнего султана. И как некогда Н.Гумилев, вернулся в Петербург с подарками: расшитый халат султана он передал в Кунсткамеру, а воинский щит из прутьев, макет рыбачьей лодки, домотканую материю и ларец с землей Логона – в Пушкинский дом Академии наук. Игоря Данилова консультировал в его изысканиях целый «общественный штаб»: историк и писатель Феликс Лурье, пушкинист Наталья Телетова и журналист Светлана Лутова. В Африке экспедиции помогало российское посольство в Нджамене, а полевые фотографии делал лично посол России в Чаде Валерий Воробьев! Интересная деталь: в этой поездке Данилову при содействии местных жителей удалось расшифровать таинственную надпись на гербе Ганнибала. В прошении Царского арапа в российский Сенат о пожаловании родового герба имелся собственноручный рисунок: слон, окруженный орнаментом, и пять латинских букв – FUMMO. Оказывается, три последние буквы на языке котоко значат «мы», а все пять вместе – «родина». Родина предков!

Публикуя книгу Гнамманку в Москве, ее редактор Андрей Петров в 1999 году справедливо предсказал, что абиссинская традиция вряд ли одномоментно рухнет, даже несмотря на тщательную аргументированность центрально-африканской версии. В самом деле, эфиопские филологи и официальные круги не собираются так легко отказываться от своих родственных связей с прадедом русского гения. Да и не только эфиопские: один из российских потомков Ганнибала проф. Г.Н. Дубинин назвал версию Гнамманку «болезненно-выношенной попыткой утверждать, что родиной А.П. Ганнибала является не Абиссиния, а север Камеруна»[564].

В спор косвенным образом вмешался одни из самых знаменитых африканцев нашего времени Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан. Обращаясь к участникам Первого Всемирного конгресса русской прессы в Москве в июне 1999 года ганский дипломат вспомнил и о юбилее Пушкина. Он, в частности, сказал: «Влияние России распространяется за пределами ее границ благодаря всемирно известной литературе и истории. Русский, конечно, является одним из шести официальных языков Объединенных Наций. И народы всего мира активно отмечают в эти дни 200-летие со дня рождения поэта Александра Пушкина. Ему отдавали дань в Нью-Йорке в зале Карнеги-Холл и в штаб-квартире ООН, где молодежь обсуждала свое видение Пушкина в современном мире. Продолжается осмысление пушкинского наследия. При этом никто не ставит под сомнение его африканские корни: это происхождение является установленным фактом. Но мне рассказали, что ученые из Бенина и Камеруна оспаривают давно сложившуюся точку зрения о том, что прадед Пушкина был эфиопом. Кто знает? Может быть, когда-нибудь будет установлено, что в жилах Пушкина текла ганская кровь! Но даже если это не так, я присоединяю свой голос к хору тех, кто славит Пушкина в этот юбилейный год. В конце концов, он был поэтом, изучаемым во всем мире, на разных языках, открытым другим культурным влияниям и мыслившим не только о России, но и о других нациях и народах». И генсек всемирной организации неожиданно закончил свое выступление пушкинской цитатой: «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит».

По мере признания «чадской версии» обречена на забвение и фантастическая история о «еврейских корнях» Пушкина, которая тоже связана с теорией об абиссинском происхождении Ганнибала. Некоторые журналисты опирались на продолжение библейской легенды о царе Соломоне и царице Савской, вошедшей в свод официальных эфиопских документов о престолонаследии. Она гласит, что генеалогия эфиопского царствующего дома Соломонидов восходит к Мене-лику I, появившемуся на свет в результате романтической встречи мудрого иудейского царя и владетельницы древнего царства, располагавшегося на землях нынешних Южного Йемена и Северной Эфиопии. Именно об этой истории идет речь в стихотворении Вячеслава Иванова «Роза Царицы Савской»:

Колено Соломоново, монархи бездн и круч,

Где кедр, да ветр, да инеи, в тройном венце из роз.

Династия Соломонидов продержалась на престоле на протяжении многих веков. В 1974 году погиб последний эфиопский монарх Хайле Селассие I (его имя до коронации – Рас Тафари). Но процветает и по сей день названное его именем религиозное движение «растафарианство» («растафаризм», или просто «раста»), возникшее в 30-е годы XX века в среде эфиопских эмигрантов на острове Ямайка, а к началу XXI века ставшее фееричной поп-религией, затронувшей даже Россию. Растафарианцы утверждают, что история еврейского народа, изложенная в Ветхом Завете, – это история африканцев, что Бог давно простил свой избранный народ, и вскоре Он вернется в Сион, то есть в Аддис-Абебу, что рай черного иудея – это Эфиопия… Есть у «раста» и своя Библия, это священная книга «Кебре негест» («Слава Царей»). Соответственно и Пушкин, если его прадед был абиссинцем, в эту историю вполне «укладывался». Ну, а на нет и суда нет[565]…

Живо и изящно трактует появление новых версий африканской биографии прадеда Пушкина английский журналист Хьюг Бэрнес. В интереснейшей монографии «Ганнибал. Петербургский Арап»[566] он отметил на карте центральной Африки и Эфиопию, и Камерун, осторожно обозначив их как «место(а) рождения Ганнибала. Бэрнес так определил смысл своего увлекательного исследования: «Это книга о пропавшем звене между писателем и его ускользающим героем, между ветвями семьи и ее корнями, между Пушкиным и Африкой, Африкой и Европой, Европой и Россией, между черным и белым».

Энн Лоусбери – другая американская поклонница пушкинского творчества – провела одно любобытное исследование. В течение 2010 года она опрашивала водителей нью-йоркского такси на предмет знания о существовании некого российского поэта Александра Пушкина. Исследовательница выяснила, что белые водители о «солнце русской поэзии» не знают совершенно ничего. Зато темнокожие таксисты считают Пушкина, можно сказать, своим соплеменником и называют его поэтом африканского происхождения.

«Они знают, что Пушкин был негр», – пишет Лоунсбери в своей книге «Кровно связанный с расой. Пушкин в афроамериканском контексте». Интересно, что в «Словаре-каталоге Шомбургской коллекции негритянской литературы и истории» Публичной библиотеки Нью-Йорка – одном из самых крупных каталогов текстов по истории афроамериканской словесности – Пушкину отведено 118 позиций. Аннотации к некоторым текстам содержат информацию о том, что Пушкин – это русский писатель «с долей негритянской крови» или даже просто «негритянский писатель».

Дальнейшее исследование Энн Лоусбери было посвящено тому, что Пушкин на протяжении многих лет являлся чуть ли не героем афроамерикацев всех поколений и что не признан русский гений в Европе и Америке был исключительно из-за своих негроидных корней. В подтверждение этому приводится, например, тот факт, что в 1929 году афро-американская нью-йоркская газета «Амстердам Ньюс» писала: «В Америке Пушкин должен был бы ездить в грязных негритянских автомобилях, его не пускали бы ни в рестораны, ни в театры, ни в библиотеки. Потому что Пушкин был негр». А в 1983 году Пушкин даже стал героем комиксов, посвящённых подвигам темнокожих людей.

«Себя как в зеркале я вижу»

Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый…

Пушкин – Вяземскому (ноябрь 1825 г.)

Пушкин как будто предвидел предстоящие споры литературоведов по поводу автобиографичности образа Ибрагима. И чтобы не возникало никаких сомнений, он оставил потомкам зашифрованное «послание», прибегнув к излюбленному приему: графическому. На полях рукописи III главы романа о царском арапе (ПД, 836, лист 22, об.) стремительно набросан профиль молодого Ибрагима, с подчеркнуто «негроидными» чертами, который очень сходен с пушкинскими автопортретами. «Давая выразительный, утрированный, почти гротесковый образ «царского арапа», Пушкин словно угадывает в своем облике фамильные ганнибаловские черты», – говорится в одном из описаний этого портрета[567].

Б.М.Козмин уловил в юного арапа-барабанщика «Битва при Лесной».

этом рисунке близость к изображению на картине Пьера Мартена-младшего Крупнейшие знатоки пушкинской графики (М.Д. Беляев. Б.В. Томашевский и Т.Г.Цявловская) сходятся в дефиниции этого рисунка как воображаемого портрета А.П.Ганнибала, сделанного «на основе самоизображения»[568]. В сводном каталоге пушкинских рисунков он обозначен под № 59 как «автопортрет в образе «арапа»[569].

Обращает на себя внимание поразительное соответствие рисунка описанию Ибрагима в романе (Корсаков говорит о «сплющенном носе, вздутых губах и шершавой шерсти» арапа).

Существует и другой схожий автопортрет – на полях черновика VII главы «Евгения Онегина», которая писалась одновременно с романом о царском арапе. Каталог Р.Г. Жуйковой числит его под № 65 как «автопортрет шаржированный»[570].

Условно к этой же «серии» автопортретов можно отнести и более ранний рисунок в черновике элегии «Андрей Шенье». Позволим себе назвать этот портрет «Пушкин – Пегас» – потому что поэт неуловимо обозначил свои собственные черты, рисуя голову арабского скакуна. (Совсем по Маяковскому – «Все мы немножко лошади»!) Этот рисунок сравнительно недавно атрибутирован. «Удивительный автопортрет» – так называется одна из глав изящной книги Л.Ф. Керцелли «Мир Пушкина в его рисунках». Черновой листок «Андрея Шенье» особо интересен потому, что здесь поэт нарисовал самого себя «в конском облике, – пишет Л.Ф. Керцелли, – но со своими кудрявыми «арапскими» бакенбардами, с носом лошади и маленьким глазом, самым поразительным и непостижимым образом глядящим на нас его собственным, Александра Сергеевича Пушкина, взглядом»[571].

Здесь же исследовательница делает примечание: «Автопортрет этот имеет также некоторое – весьма отдаленное, впрочем, сходство и с обезьяной». Рассказав далее об известном штампе восприятия внешности Пушкина в связи с его лицейской кличкой, Л.Ф. Керцелли добавляет: «Вполне вероятно, что этот штамп восприятия его внешности мог оказать, в свою очередь, влияние и на него самого (своеобразное обратное влияние)»[572]. Рисунок обозначен в каталоге Р.Г. Жуйковой под № 50 как «автопортрет в облике лошади».

Не раз говорилось о художественной значимости и психологической достоверности пушкинской графики. Его рисунки появляются рядом со строками текста, на отдельных листках – во время «творческих пауз» – по выражению А.М. Эфроса, основоположника изучения графического наследия поэта.

Замечательный русский художник М.В.Добужинский, много и вдохновенно иллюстрировавший Пушкина, размышлял о природе пушкинского рисунка: он определил ее как «каллиграфическую», секрет – в пере, том самом гусином пере, мастерское владение которым придает этим рисункам неповторимую прелесть. Некоторые из них выполнены в «акварельной технике», с использованием обратной стороны гусиного пера – ворса. Но большинство отличается четкой линией, быстрым очерком. Они нанесены на бумагу твердей рукой мастера.

Пушкин блестяще владел пером (в прямом и переносном смысле). Великое множество гусиных перьев было исписано, сломано, покусано за годы его писательского труда! Интересные сведения об употреблении гусиных перьев можно почерпнуть из старинной Прописи, которая учит правильному «чинению перьев к письму» и «расположению себя к письму».

«Перо способнее признается к письму из правого гусиного крыла, – гласит Пропись, – кое размоча в горячей воде, чинить таким образом: срезать его бока с обеих сторон полуциркульно, из чего и произойдут два равных острия. Из которых задняя часть срезывается долой, а на передней просекается по самой середине его расщеп. Потом положа на ноготь левой руки большого пальца, подсекается тот острый кончик пера по произволению вкось, или прямо. Корпус с головою должен быть прямо расстоянием на ладонь от стола, глаза беспрестанно обращены иметь на кончик пера, а ноги должны быть прямо протянуты…»[573]

Итак, заточено перо, один быстрый росчерк, другой – и Пушкин вновь наносит на бумагу свой профиль: себе для забавы, нам на память.

«Из всех его портретов Пушкину наиболее нравились, по-видимому, работы Кипренского и Райта, то есть как раз те, где его арапские черты выражены наиболее слабо, а всему облику придан вид, наиболее подходящий к общим представлениям о благообразии, – предположил пушкинист-искусствовед М.Д.Беляев. – Не то мы видим в автопортретах. В громадном своем большинстве профильные (преимущественно 1/2 влево) они кидаются в глаза остротой подчеркивания в них тех черт, которые яснее всего говорят об африканском происхождении поэта…»

И далее:

«Есть такие антропометрические таблицы, на которых показаны все последовательные стадии перехода профиля Аполлона Бельведерского в профиль лягушки. В автопортретах Пушкина мы видим нечто подобное: почти идеально-чистый и правильный профиль юноши, в котором мы почти отказываемся угадать неправильные черты лица поэта, но вот юноша этот, постепенно видоизменяясь, начинает все более и более приближаться к облику поэта и затем вполне совпадает с ним. Далее идет обратное: неправильные, но характерные и по-своему интересные черты лица Пушкина становятся все более и более безобразными, европеец превращается в африканца, но на этом еще не останавливается превращение, и наконец мы видим какое-то чудище с безобразно разросшеюся и выдвинутою вперед нижнею частью лица, вернее даже сказать морды. И на всем протяжении этой длинной цепи все время сохраняется какое-то малоуловимое, но вполне ясно ощутимое сходство с лицом Пушкина.

Этот трюк доступен только тому портретисту, который безукоризненно изучил свою натуру. Пушкин внимательно следит за собою, начиная с юного возраста… Вся его жизнь шаг за шагом проходит <…> перед мысленным взором, и каждый период ее находит себе точное графическое отображение. И еще одно наблюдение. Описывая ту или иную эпоху истории, рисуя картину той или иной страны, Пушкин любил вообразить, как бы сам он выглядел на этом фоне <…> Он охотно рядится в любой костюм, и мы видим его то искушаемым чертом монахом Ушаковского альбома, то придворным арапом. Последний, быть может, является отражением того случайного разговора на придворном балу, о котором вспоминает А.О. Россет-Смирнова»[574].

Речь идет еще об одном весьма своеобразном пушкинском рисунке, имеющем разные наименования. Это один из так называемых «травестированных» автопортретов. М.Д. Беляев назвал его «придворным арапом», Н.О. Лернер и А.М. Эфрос – «дворцовым скороходом». Этой последней дефиниции придерживается и автор каталога, куда рисунок занесен под № 28[575]. Со своей стороны, Б.В. Томашевский и Т.Г. Цявловская считают его воображаемым портретом А.П. Ганнибала. Рисунок расположен в черновиках II главы «Евгения Онегина» и датируется концом октября – декабрем 1823 года (М.А. Цявловский более категоричен: между 4 ноября и 8 декабря)[576].

Автопортрет, следовательно, выполнен в Одессе. И очень возможно, под влиянием каждодневных встреч Пушкина с новым другом и неразлучным компаньоном Морали («мавром Али»). («Одежда его состояла из красной рубахи, поверх которой набрасывалась красная суконная куртка, роскошно вышитая золотом. Короткие шаровары были подвязаны богатою турецкою шалью, служившей поясом…»)[577].

Выразительностью и экзотичностью пушкинский «придворный арап» пленил кинематографистов – Андрей Хржановский выбрал его в качестве «гида-чичероне» для своего блестящего цикла мультипликационных фильмов по мотивам рисунков Пушкина «Любимое мое время» (1977–1982 гг.).

К числу пушкинских «арапских» самоизображений И.Л.Фейнберг относил и так называемый «большой» автопортрет из альбома Ел. Ушаковой, датируемый 1829 годом. «Большой автопортрет Пушкина – вот лучшее доказательство, что Арап, прадед поэта, был абиссинец, а не негр, – писал ученый. – Для ответа на этот вопрос Анучин обратился и к автопортретам Пушкина, но не обратил должного внимания на этот большой автопортрет…»[578]

«Арапские» автопортреты Пушкина составляют целую графическую сюиту. Эти рисунки поэта относятся сразу к двум категориям (если пользоваться классификацией Т.Г.Цявловской) – они и автопортреты, и «автоиллюстрации», поскольку некоторые из них посвящены герою романа «Арап Петра Великого»[579].

«Арапская рожа нашего дедушки»

…Портреты Ганнибала мало схожи

С оригиналом – только смуглость кожи,

Но живость черт, огонь, сокрытый в нем,

Но острый ум – не вышли ни в одном.

Д.Самойлов. «Сон о Ганнибале»

Пушкинские рисунки послужили точкой отсчета для многих профессиональных художников, иллюстрировавших его творения. Превосходно уловил ритм рисунков Пушкина, их «линию» и психологизм Н.В.Кузьмин в своем знаменитом «онегинском» цикле. Ему же принадлежат и выразительные «картинки» к «Арапу Петра Великого», например, шаржированный портрет Петра I с трубкой в зубах[580].

От пушкинской «автоиллюстрации», несомненно, отталкивался и ленинградский художник Энгель Насибулин, автор подробных рисованных комментариев к роману о царском арапе (листы хранятся в Государственном музее А.С. Пушкина в Москве). Эту творческую перекличку отметили искусствоведы. Валентин Курбатов в статье «очарованный резец», посвященной творчеству Э.Насибулина, пишет: «…Пристальный зритель скоро вычитывал, что портрет арапа художник лепил с пушкинской маски – деда по внуку[581]. Я не нахожу, что это повод к укору, скорее, напротив, – свидетельство внимания. Если мы поглядим сейчас фотографии пушкинских внуков и правнуков, мы тотчас убедимся во внешней устойчивости, в мгновенной узнаваемости – так прочен портретный код ибрагимовской крови. Повернув зеркало вспять, художник увидел лицо человека, сохранившиеся портреты которого так противоречат друг другу»[582].

В замечаниях критика есть два очень верных наблюдения, на которых хочется особо остановиться. Во-первых, счастливо найденное определение «портретный код ибрагимовской крови» (портретный как генетический!). Об этой «сильной» арапской крови, как мы убедились, много писали самые разные авторы. Еще один пример: в блокадном дневнике В.М. Инбер «Почти три года» есть такая запись: «17 сентября. Пришла ко мне родственница Пушкина (ее бабушка – двоюродная сестра Александра Сергеевича)[583]. Сама она вылитая Ганнибал: черные вьющиеся волосы, арапские глаза, толстоватые губы, которые при улыбке складываются совсем необычно. Какая крепкая кровь!»[584]

Во-вторых, замечание о противоречивости портретов Ганнибала. В самом деле, полного представления о наружности пушкинского прадеда мы не имеем, а это, кроме всего прочего, затрудняет определение его этнической принадлежности. Существовали ли прижизненные изображения А.П. Ганнибала? По всей вероятности, да. Причем выполненные не только в зрелом и пожилом возрасте (официальные портреты заслуженного генерала), но и в более юном, еще при жизни Петра I и даже по его прямому указанию. Есть сведения о нескольких таких портретах. Известно, например, что в 1717 году в Амстердаме Петр I заказал мастеру Иоганну Кальму «восковую персону» Арапа для своей кунсткамеры[585]. И.Л. Фейнберг полагал, что могли сохраниться рисунки с «персоны» (сама скульптура погибла – растаяла! – во время пожара)[586]. В архиве И.Л. Фейнберга сохранились гранки неопубликованной книги Э. Гарда о потомках поэта (1934 г.), где сообщалось, что в семье О.С.Павлищевой имелась ценная реликвия – старинная черепаховая табакерка с миниатюрным портретом А.П. Ганнибала. Существовал и перстень работы Петра I, выточенный им из слоновой кости, с изображением своей головы, белой, и черной головы Арапа[587]. Перстень также долгие годы хранился у потомков Ганнибала, затем следы его, увы, затерялись.

В последние годы к числу прижизненных портретов А.П. Ганнибала условно относят уже упомянутое нами изображение «темнолицего барабанщика в чалме» на гравюре Лармессена «Битва при Лесной» (по картине Пьера Денн Мартена-младшего)[588]. Эта гравюра экспонировалась на выставке «Оружие времен Петра I» в звоннице колокольни Ивана Великого в Московском Кремле. В Эрмитаже хранится медночеканный барельеф «Сражение при Лесной», выполненный в токарне Петра с этой же гравюры. Аналогичные картины были исполнены Дени Мартеном (по личному заказу Петра) и на сюжеты сражений при Полтаве и Гангуте. Мы не знаем, видел ли Пушкин эти картины, во всяком случае, никаких записей по сему поводу он не оставил.

В качестве предполагаемого изображения Ганнибала исследователи рассматривают и фрагмент большого полотна в честь Петра-победителя, что хранится в фондах Русского музея[589]. Царь в рыцарских доспехах и со шпагой в руке попирает поверженного Карла XII, слева, у ног Петра – группа пленных. Справа – молодой круглолицый «арап» держит под уздцы богато убранного верхового коня. Наталья Телетова, описывая эту картину, указала, что юноша одет в форму Преображенского полка. Выдающийся знаток русского XVIII века искусствовед и историк В.М.Глинка оспорил это наблюдение: «Внимательное рассмотрение оригинала, сильно пострадавшего от времени, позволило мне установить, что полы его кафтана щедро расшиты золотом – это скорее европейское придворное платье <…> Картина эта, безусловно, апофеоз Петра-победителя в Северной войне. Но для нас важно изображение нарядно одетого «арапа» со шпагой у бедра – не слуги, а боевого спутника царя»[590]. Ученый делает вывод, что «рослый и, очевидно, сильный юноша, одетый в нарядное европейское платье и при шпаге, который сдерживает вздыбившегося коня за фигурой Петра-победителя, вполне может быть написан с петровского любимого денщика и крестника – Ганнибала»[591].

Молодой, красивый африканец, в чалме с пером и в латах, изображен на портрете, выставленном в коллекции Дювена в старинном французском павильоне Сюлли. Этот портрет был воспроизведен в 1962 году в книге избранных произведений Пушкина, вышедших в переводе Андре Менье. Подпись под портретом гласила: «Негр Петра Великого. Предполагаемый портрет А.П. Ганнибала, прадеда Пушкина по материнской линии»[592]. (На груди арапа была видна медаль с изображением Петра I.)

Г.А. Леец согласился с этой атрибуцией, сославшись, в частности, на местонахождение портрета: павильон Сюлли расположен неподалеку от города Ла-Фер, где Абрам Петрович учился в 1720–1722 годах[593].

Н.К. Телетова, сначала тоже присоединившись к этому мнению, затем убедилась, что в данном случае речь идет о портрете другого африканца, также находившегося на русской службе, – офицера галерного флота Питера Елаева[594].

Среди «претендентов» на роль Ганнибала в изображениях XVIII века назывался и смуглолицый «барабанщик» – персонаж на прославленной мозаике Ломоносова «Бой под Полтавой»[595]. Однако В.М.Глинка в упомянутой статье отверг такую возможность, и довольно аргументированно. В заключение своей статьи он написал: «Полагаю еще, что предположение, будто Ломоносов знал Ганнибала и захотел именно его изобразить на своей мозаике, надо хоть чем-то обосновать»[596].

В.М.Глинка скончался в 1983 году, а через год в архивах были найдены листы старинного плана Васильевского острова Петербурга с указанием участка, где стоял дом, принадлежавший в 1752–1757 годах А.П.Ганнибалу. В непосредственной близости от его двора был разбит академический «ботанический огород». Адъюнкт академии М.В.Ломоносов сразу после возвращения из-за границы поселился в деревянном доме, стоявшем в этом дворе. Там же было вскоре возведено здание химической лаборатории Ломоносова – первое в России здание научной лаборатории; здесь великий русский ученый работал и жил до 1757 года, то есть, по случайному совпадению до того же года, что и его ближайший сосед генерал Ганнибал. «Можно ли допустить, – резонно вопрошает публикатор архивной находки, – что эти два человека не были знакомы, не общались между собой? И не только потому, разумеется, что были ближайшими соседями, но и потому, что принадлежали к одному кругу, были оба людьми очень необычных, «извилистых» биографий, многое видели и знали, оба верны были памяти Петра I, которым восторгались»[597]. Между прочим, удивительная деталь: звание действительного члена Российской академии наук М.В. Ломоносов получил за учебник… амхарского языка!

Еще раньше в архиве Астраханской области были обнаружены документы, которые несли на себе подписи и М.В.Ломоносова и А.П. Ганнибала. В конце 1750-х годов Ломоносов работал над составлением российского атласа и подготовил специальную анкету для сбора на местах сведений по физической и экономической географии. Ганнибал, генерал-инженер и руководитель «главной канцелярии артиллерии и фортификации», со своей стороны, скорректировал анкету и предложил изъять из нее вопросы, раскрывающие государственную тайну[598].

Таким образом, отпали последние сомнения в самом факте знакомства двух выдающихся россиян XVIII века. Но вопрос об изображении Ганнибала продолжает оставаться открытым.

Самым знаменитым и вызывающим наибольшие споры «портретом А.П. Ганнибала» стал портрет, хранящийся ныне во Всероссийском музее А.С.Пушкина и широко известный по многочисленным репродукциям (копия портрета долгое время экспонировалась в Доме-музее Ганнибалов в Петровском, в пушкинском заповеднике)[599].

Этот портрет имеет давнюю и не очень ясную историю. Впервые он был помещен в «Альбоме Пушкинской выставки 1880 года». Однако уже в издании сочинений Пушкина, подготовленном профессором С.А. Венгеровым в начале XX века, было подвергнуто сомнению, действительно ли здесь изображен именно А.П. Ганнибал. С тех пор споры не утихают.

Основное несоответствие, настораживающее исследователей, – расхождение в орденах на портрете и в послужном списке А.П.Ганнибала. Противники «ганнибальской» версии выдвинули предположение, что на портрете изображен другой генерал-аншеф – И.И. Меллер-Закомельский, «герой Очакова и покоренья Крыма»[600]. Нашли даже сходство с портретами его сына[601]. Что касается «смуглости» кожи, то, во-первых, генерал мог хорошо загореть под южным солнцем, а во-вторых, лицо могли слегка «подчернить», чтобы выдать портрет за ганнибальский.

В большой статье «Загадка старого портрета» (1986) писатель А.М. Гордин вновь рассмотрел все «за» и «против» (опустим здесь детали его – остроумного и подробного – анализа) и «реабилитировал» таинственный портрет, признав в изображенном на нем сановнике елизаветинской эпохи пушкинского прадеда. Вопрос об орденах, правда, остался нерешенным[602].

Историю эту в виде забавного анекдота записал Сергей Довлатов в повести «Заповедник»:

«…Сняли портрет Ганнибала.

– Почему?

– Какой-то деятель утверждает, что это не Ганнибал. Ордена, видите ли, не соответствуют. Якобы это генерал Закомельский.

– Кто же это на самом деле?

– И на самом деле – Закомельский.

– Почему же он такой черный?

– С азиатами воевал, на юге. Там жара. Вот он и загорел. Да и краски темнеют от времени.

– Значит правильно, что сняли?

– Да какая разница – Ганнибал, Закомельский… Туристы желают видеть Ганнибала. Они за это деньги платят. На фига им Закомельский?! Вот наш директор и повесил Ганнибала… Точнее, Закомельского под видом Ганнибала. А какому-то деятелю не понравилось…»[603]

«Условный» портрет А.П.Ганнибала сначала попытались начертать ученые. В цитированном нами труде академик Д.Н. Анучин писал: «Основываясь на серии портретов северных абиссинцев, мы можем воссоздать до известной степени и тип Ибрагима Ганнибала. Это был, по всей вероятности, довольно рослый, темнокожий, шоколадного цвета субъект, с черными курчавыми волосами, удлиненным черепом, овальным сухим лицом, высоким лбом без заметных выступов над бровями, слабою растительностью на лице, черными глазами, полными толстоватыми губами и, может быть, несколько широким, но все-таки не негритянским носом. К сожалению, мы не можем подтвердить нашего заключения ссылкой на описания современников или на подлинные портреты Ибрагима Ганнибала, так как таковых не имеется».

В апреле–мае 1986 года в Москве, в залах Государственной картинной галереи на Крымской набережной проходила выставка картин Д.Г.Левицкого, посвященная 250-летию выдающегося русского живописца. Всеобщее внимание привлек парадный портрет немолодого сановника, присланный на выставку из Художественно-архитектурного музея-заповедника г. Павловска (ранее находился во дворце в Гатчине). Подпись под картиной сообщала: «И.А.Ганнибал (1738–1801) – вторая половина 1780–1790 годов». На портрете изображен старший сын царского арапа, «наварринский Ганнибал», чье имя выбито в Царском Селе на специальной «триумфальной» колонне в честь воинских побед. По этому портрету (методом «отца по сыну») можно составить некоторое представление и о внешности родоначальника российских Ганнибалов.

Пока историки, искусствоведы и даже антропологи спорят о старых портретах, ищут прижизненные изображения царского арапа, художники и скульпторы создают свой собственный образ пушкинского предка. Он отразился и в многочисленных иллюстрациях к роману, и в других произведениях, посвященных Ганнибалу.

Любителей книжной графики мы отсылаем к великолепно изданному каталогу Е.В.Павловой и В.Ф.Муленковой «А.С.Пушкин в русской и советской иллюстрации»[604].

Специально оговорим только некоторые работы. В частности, заметим, что А.Д. Баратынская (Абамелек), та самая, которой Пушкин посвятил трогательный мадригал, заказала иллюстрации к своему переводу «Арапа Петра Великого» английской художнице К.Гудлет. Тетрадь с ее выразительными рисунками (тушью и чернилами) сохранилась в архиве Лазаревых[605].

Излюбленная тема художников: «Петр и Ибрагим». Так, Ральф Штейн на гравюре, выполненной в 1906 году, изобразил момент встречи царя и его крестника. Внешность арапа при этом сообразуется с его «официальным» портретом – те же «абиссинские» (не негроидные) черты лица.

Парные портреты «Петр – Ибрагим» имеются и в сильно стилизованных двухцветных литографиях Н. Зарецкого к немецкому переводу «Арапа Петра Великого», вышедшему в 1923 году в берлинском издательстве «Нева–Ферлаг»[606].

Из названного каталога следует, что за последние сто лет к иллюстрациям «Арапа Петра Великого» обращались 25 художников. Первую иллюстрацию к роману поместили в собрании сочинений Пушкина, изданном «для школ, для средних классов гимназий, реальных училищ, институтов и учительских семинарий» в 1884 году. Автор иллюстрации – известный художник-передвижник Владимир Егорович Маковский. Его отец – московский художественный деятель Егор Иванович Маковский был знаком с Пушкиным, дружил с Брюлловым и Тропининым. Книготорговая и издательская фирма братьев Салаевых, выпустившая это собрание, была основана в Москве в 1828 году. Основателей дела – Ивана и Афанасия Салаевых, вероятно, знал Пушкин.

Из не вошедших в каталог иллюстраций назовем автолитографии 1937 года Е.М. Родионовой, изображающие сцену встречи Петра с Ибрагимом, а также рисунки художника А.Силина, относящиеся к этому же времени[607].

Интересно, что автор красочных иллюстраций к роману, выполненных к юбилейному, 1949 году, – Л.Е.Фейнберг выбрал самый значительный эпизод в петербургской биографии Ибрагима – он с Петром на набережной строящейся столицы, сподвижник и любимец великого преобразователя России. В облике царского арапа легко угадываются черты его правнука.

Продолжаются попытки изображения Ганнибала и в его более зрелые годы. На гравюре Р. Яхнина (1977 г.) он представлен умудренным жизнью человеком, рассматривающим чертеж своих псковских имений[608].

Известный график П.Л. Бунин на своей персональной выставке в Париже в 1978 году представил большую серию выразительных иллюстраций к роману о царском арапе. Часть из них была впервые опубликована в 1990 году в первом издании книги, которая находится сейчас в ваших руках.

Появился наконец и скульптурный портрет А.П.Ганнибала. В 1984 году на поляне перед усадьбой в Петровском был установлен бронзовый бюст прадеда поэта. Его автор – московский скульптор-любитель Е.А. Косова. Это совсем незнакомый Ганнибал. Он широко открытыми, немного удивленными глазами экзотического негра внимательно смотрит на окружающую его толпу паломников. «Арапское безобразие» Ганнибала «предано бессмертию». Рассматривая скульптуру, я вдруг понимаю, что в основе ее замысла – тот самый пушкинский автопортрет «в облике Ибрагима», украшающий поля рукописи «Арапа Петра Великого».

«Мочальный хвост»

Драма родилась на площади и составляла увеселение народное. (XI, 178)

А.С. Пушкин. «О народной драме…»

Незавершенность романа о царском арапе вот уже полтора века интригует читателей. Сюжет «Арапа Петра Великого» – судьба экзотического абиссинского принца на фоне России Петровской эпохи – оставлял простор для самой смелой фантазии. Попытки осмыслить и перевоплотить загадочную историю пушкинского предка предпринимались во всех, пожалуй, жанрах искусства.

Б.В. Томашевский в 1941 году в статье «Поэтическое наследие Пушкина» отметил, что «…случаи обращения к темам и мотивам Пушкина в самых разнообразных формах (цитат, реминисценций, вариаций, так называемых «пародий», продолжений и окончаний незавершенных произведений) наблюдаются на всем протяжении русской литературы до наших дней и свидетельствуют о жизненности пушкинских произведений, составляющих одну из основных частей литературного богатства, входящего в сознание каждого грамотного и культурного русского и, в частности, в сознание каждого русского писателя»[609].

Со страниц пушкинского романа его герои шагнули, естественно, и на театральные подмостки. Так и должно было произойти, потому что сцены романа полны внутреннего драматического напряжения, они театральны в лучшем смысле этого слова. Дело не только в шекспировской глубине образов (хотя отметим, что Пушкин много думал об Отелло, описывая переживания своего арапа. Ибрагим Ганнибал, между прочим, из всех африканцев, служивших при европейских дворах, – не считая Отелло! – достиг самых высоких чинов…)[610]. Интерпретаторов пушкинского романа привлекла в первую очередь та самая коллизия, которая побудила в 1827 году Пушкина взяться за «Арапа…» – отношения между царем и его чернокожим помощником: «царю наперсник, а не раб!». Историки театра насчитывают восемь инсценировок пушкинского романа, относящихся в большинстве ко второй половине XIX века[611]. «Впрочем, слово «инсценировка» в нашем понимании здесь не совсем уместно, – заметил искусствовед И. Березарк, автор статьи «Пушкин на драматической сцене», – скорее можно говорить о самостоятельных драматических произведениях, обычно крайне низкого качества, написанных авторами на пушкинские темы. Используя пушкинскую интригу, передавая пушкинские образы, эти авторы нисколько не считались с пушкинским текстом, с литературным стилем поэта»[612]. Другой исследователь – С. Дурылин – признавал немаловажное значение таких инсценировок: «Драматизированный Пушкин», конечно, подверженный нарочитым искажениям со стороны цензуры, в течение многих лет был единственно доступным широкому народному зрителю Пушкиным»[613]. Смысл этого явления объяснил еще А.Н.Островский в своей «Записке об устройстве русского национального театра в Москве» (1882): «Драматическая поэзия ближе к народу, чем все другие отрасли литературы; всякие другие произведения пишутся для образованных людей, а драмы и комедии для всего народа»[614]. В 1872 году на сцене Александрийского театра в Петербурге была поставлена пьеса «Князь Ибрагим» – «драматическое представление в 3-х действиях, 6-ти картинах, переделанное из неоконченной повести А.С. Пушкина П.С.». Инициалы скрывали академика Павла Соколова, известного художника. Цензурное разрешение на пьесу, подписанное Кейзером фон Нилькгеймом, было получено 23 декабря 1871 года. На титульном листе цензорского экземпляра пьесы, хранящегося в Петербургской театральной библиотеке им. А.В.Луначарского, имеются следующие надписи. Вверху: «По журналу театрально-литературного комитета 18 декабря 1871 года одобряется к представлению. Председатель комитета П. Юркевич». Внизу: «Прошу дирекцию принять на условиях поспектакльной платы по положению. Академик Павел Соколов». Фамилия автора на титуле зачеркнута и заменена инициалами. На экземпляре Главного управления по делам печати приписано красными чернилами: «Дозволить с исключениями»[615].

Это было первое обращение П. Соколова к инсценировке пушкинской прозы, впоследствии он написал драмы «Владимир Дубровский», «Капитанская дочка» и даже… «Золотая рыбка, или Дочь морского царя» – «фантастическую феерию в 4-х действиях, с танцами, шествиями, движущимися живыми картинками и большим апофеозом».

Итак, «Князь Ибрагим». Действие пьесы разбито на 6 актов (картин) в такой последовательности:

1. В саду дома Сытова

2. В кавалерском доме у Ибрагима

3. На Ассамблее

4. На берегу Фонтанки

5. У Ибрагима

6. В доме Сытова

П.Соколов уловил заложенный в пушкинском тексте предстоящий неминуемый конфликт между крестником царя и его счастливым соперником – стрелецким сыном Валернаном, которого любит Наташа. И драматург придумывает свою собственную развязку этого конфликта – благородный Ибрагим отказывается от женитьбы на боярской дочке и даже сам в качестве свата присутствует на ее обручении с Валерианом. Счастливый конец: благодарные молодые, старый боярин Гаврила Афанасьевич и его гости хором восклицают: «Да здравствует князь Ибрагим!»[616]

Но этим сценические превращения «Арапа Петра Великого» не исчерпываются. Попутно П.Соколов совершает множество других манипуляций с пушкинским текстом. Из Ржевского (имени, для Пушкина родственного и, следовательно, упомянутого в романе не случайно) боярин становится Сытовым. Сирота Валериан получает отчество Дмитриевич и фамилию Перов. Князь Борис Алексеевич Лыков назван Кириллом Андреевичем и из тестя Ржевского стал его зятем. Парижский приятель Ибрагима Корсаков переименован в Краснова. Сам арап явно возвышен при дворе: ему присвоен титул князя, но история его происхождения не претерпела существенных изменений – в пьесу она почти полностью перенесена из романа, куда, в свою очередь, попала из «немецкой» биографии А.П. Ганнибала. Гаврила Афанасьевич в третьей картине ссылается на самого царя: «Государь говорит, Ибрагим рода не простого: сын арапского Султана. Басурманы взяли его в полон после кровопролитного сражения и продали в Царьград еще младенцем, а там посланник наш его выкупил и прислал царю. Старший брат его приезжал в Россию, предлагал знатный выкуп…»

В первой картине Сытов так рассуждает об арапе: «А что он черный, так ведь надо и то сказать, что это его порода уж такая, а у иного и белое лицо, а душа трубы черней. А ведь он христианин, как и мы, православные. Приехал когда из-за границы, вместе с царем молебен отстоял и по-нашему перекрестился». (Сравним с мнением Татьяны Афанасьевны в романе: «Жаль, что арап, а лучшего жениха грех нам и желать». Или со словами старого князя Лыкова: «Изо всех молодых людей, воспитанных в чужих краях, прости Господи, царский арап всех более на человека походит».) Впрочем, информации о вероисповедании арапа в романе Пушкина нет, это уже сведения, почерпнутые П. Соколовым из других, более поздних биографических источников о Ганнибале. В уста героев пьесы вложены такие определения Ибрагима, как «наш русский африканец» или «черный принц».

Парижская возлюбленная Ибрагима графиня Леонора Д. обрела фамилию Линьер, при этом их роман в устах Краснова теряет пушкинскую прелесть, драматизм и превращается в пошлую версальскую интрижку: «У них даже родился ребенок, и весь в отца, чернехонек. Какого труда стоило скрыть и подменить его, чтобы не узнал муж…»

В число действующих лиц введен друг Ибрагима офицер Шейн, положительный герой, который ранее фигурировал в пушкинском романе только в перечне возможных женихов Натальи, среди «ветрогонов», слишком понабравшихся немецкого духу» (гл. V).

Появилось несколько новых, впрочем второстепенных, персонажей. При этом «пропал» важнейший герой пушкинского романа – Петр Первый. Его нет в числе действующих лиц, хотя он незримо присутствует за сценой, а в одном эпизоде во дворце мы даже угадываем царя в «высоком человеке в конце коридора»[617]. Впрочем, его характеристики рассыпаны по тексту всей пьесы: «Богатырь! На диво сложен, настоящий русский царь», – это слова Гаврилы Афанасьевича. «Шашки – любимая игра государя. Удостаивался и я чести с ним играть. Только чего греха таить, ни одной игры не взял. Шустер уж больно он, крепко ходы знает…», – говорит другой боярин – Кирилл Андреевич. Именно ему «отданы» в пьесе и сословные претензии старого боярства: «Русские обычаи нынче под опалою, только за высокой стеной еще и сохраняются от всякой немецкой новизны». Или: «Знатный мед! Всегда его предпочту всякому вину заморскому, которым так любит угощать нас царь…»

По-другому в пьесе П. Соколова смотрит на царя Петра простой люд. Вот что, например, говорит Федор, слуга Ибрагима: «У царя где гнев, там и милость; потузил нашего брата, глядишь, к празднику награда! Да ведь не одних нас он так жалует… Гуляла она, дубинушка-то, и по дворянским плечам…»

Драматургу показались недостаточными эти отзывы о Петре. И он усиливает верноподданнические нотки: «Цель государя, – поясняет Ибрагим, – приучить русских к европейским обычаям западной общественности». А вот неожиданный панегирик, который звучит в пьесе из уст Гаврилы Афанасьевича: «Перед нашими глазами есть уже примеры, какой высоты может достичь простой человек, но способный – князь Александр Данилович Меншиков, да и не он один. В такое славное время, в которое мы живем, и под таким бдительным оком, как нашего мудрого и деятельного государя, способные люди не пропадают».

Интересно, как Соколов «переодевает» Петра. У Пушкина, как мы помним. Корсаков рассказывает Ибрагиму: «Государь престранный человек; вообрази, что я застал его в какой-то холстяной фуфайке, на мачте нового корабля…» Драматургу холстяная фуфайка показалась слишком бедной и недостаточно теплой одеждой. И вот что говорит Краснов (во второй картине): «Государь, престранный человек! Вообрази, что я застал его в какой-то шерстяной фуфайке…»

Хорошо еще, что автор пьесы сохранил одну из самых колоритных фигур романа – дуру Екимовну, шутиху в боярском доме. Правда, у Пушкина почти вся IV глава написана в виде живого и сочного диалога – готовая пьеса! Особенно выразительна речь Екимовны, и П. Соколов полностью перенес в пьесу ее прибаутки, образные сравнения, пословицы и поговорки. Но в некоторых сценах драматург все-таки вышел за рамки романного образа Екимовны. Так, например, увидев дом Ибрагима, старуха восклицает: «Вот они хоромы черного-то князя нашего! Как подумаешь, что он затащит туда белую голубку нашу», что больше похоже на перифраз другого знаменитого пушкинского отрывка – стилизованной песни «Черный ворон выбирал белую лебедушку» («Как жениться задумал царский арап…», 1824). И дальше Екимовна продолжает: «А ведь что будешь делать! Во всем остальном завидный жених, у царя в большой милости. Ведь существует же, говорят странники, белая Арапия, ну что бы ему в ней родиться. Мужчина он стройный и видный из себя, только вот чернота все подгадила…» Это уже более поздние сведения, Пушкин про белых арапов ничего не писал. Может быть, П. Соколов воспользовался здесь диалогом из пьесы А.Н. Островского «Праздничный сон – до обеда»: «Ничкина. Откуда же он, белый арап? Красавин. Из белой Арапии!» (Сравним с фразой из тургеневской «Нови»: «Няня рассказывала… про Наполеона… про антихриста и белых арапов». Вспомним и известные слова П.А.Вяземского о Левушке Пушкине – «смахивал на белого негра».)

Одна из самых выразительных картин пьесы – бал в ассамблее. Здесь атмосфера пушкинского романа воссоздана наиболее бережно, а авторское пояснение к III картине напоминает цитату из романа о царском арапе:

«Зала ассамблеи: высокие, но голые стены, на них виднеются деревянные вызолоченные бра, внизу – длинные скамейки вместо диванов, местами столы, за некоторыми сидят типичные фигуры голландских мастеров за кружками пива и с трубками в зубах; по скамейкам сидят разряженные по-европейски дамы, в ожидании начала танцев. На хорах – оркестр. Слуги ходят в разных концах, разнося угощение из плодов, пряников и простых конфет. Церемониймейстер, тучный и изысканно одетый в парадный кафтан с большим букетом на груди, суетливо и скоро ходит между группами гостей…»

Впечатление от ассамблеи усиливается затем насмешливыми словами Краснова: «Я едва верю своим глазам! Что все это значит? (Лорнируя близ стоящих голландцев и потом дальше штопающих немок)… Какое-то столпотворение вавилонское! Какой-то машкерад!.. Просто уморушки! Вот тебе и русский Версаль!» (Явление 3-е).

Ибрагим в пьесе, как и в романе, – человек, приближенный к Петру, его ближайший сподвижник. Через Ибрагима, узнаем мы, проходит вся деловая переписка царя. Арап ему беззаветно предан. «Все, что имею – получил от государя, и самым большим сокровищем считаю доверие, которым у него пользуюсь», – говорит Ибрагим. И в этом, пожалуй, заключается самая важная точка соприкосновения между пушкинским историческим романом и инсценировкой П. Соколова.

Приведем пример еще одного театрального перевоплощения «Царского арапа». В конце 1870-х годов драматург А.Алексеев-Яковлев, известный своими сценическими «переделками», попытался превратить пушкинскую «Барышню-крестьянку» в психологическую драму. Но сюжет повести показался Алексееву-Яковлеву, очевидно, слишком «быстротечным», и он не очень искусно соединил «Барышню-крестьянку» с «Арапом Петра Великого». В результате арап Ибрагим оказался… слугой Муромского[618].

Большинство крупных неоконченных произведений Пушкина подвергались «дописыванию» разного рода литераторами-ремесленниками – «Евгений Онегин», «Дубровский». Известны, например, три варианта окончания «Русалки». Одно из них было опубликовано в журнале «Русский архив» в 1897 году тайным советником Д.П.Зуевым, который якобы слышал в молодости эти сцены от самого Пушкина! Мистификация Зуева была довольно быстро разоблачена: известный писатель и театральный деятель А.С.Суворин назвал зуевское окончание «попыткой приклеить к «Русалке» Пушкина мочальный хвост». Не избежал «мочального хвоста», как мы видели, и роман о царском арапе.

Пушкин писал своего «Арапа…» весело и легко. Лукавая авторская улыбка нет-нет да и мелькнет на страницах романа. Эту усмешку почувствовали и современники поэта и последующие поколения. Великолепный знаток русской литературы чешский писатель Ярослав Гашек включил в свой знаменитый роман «Похождения бравого солдата Швейка» (1921) следующую новеллу:

«Перекрестное спаривание, – заметил Швейк, – это вообще очень интересная вещь. В Праге живет кельнер-негр по имени Христиан. Его отец был абиссинским королем. Этого короля показывали в цирке на Штванице. В него влюбилась одна учительница, которая писала в “Ладе” стишки о пастушках и ручейках в лесу. Учительница пошла с ним в гостиницу и “предалась блуду”, как говорится в Священном писании. Каково же было ее удивление, когда у нее потом родился совершенно белый мальчик! Однако не прошло и двух недель, как мальчик начал коричневеть. Через полгода мальчишка был черен, как его отец – абиссинский король. Мать пошла с ним в клинику накожных болезней просить, нельзя ли как-нибудь с него краску вывести, но ей сказали, что у мальчика настоящая арапская черная кожа и тут ничего не поделаешь. Учительница после этого рехнулась и начала посылать во все журналы, в отдел “Советы читателям”, вопросы, какое есть средство против арапов. Ее отвезли в Катержинки, а арапчонка поместили в сиротский дом. Вот с ним была потеха, когда он воспитывался! Потом он стал кельнером и танцевал в ночных кафе. Теперь от него успешно родятся чехи-мулаты, но уже не такие черные, как он сам. Однако, как объяснил нам фельдшер в трактире “У чаши”, дело с цветом кожи обстоит не так просто: от такого мулата рождаются мулаты, которых уже трудно отличить от белых, но через несколько поколений может вдруг появиться негр. Представьте себе такой скандал: вы женитесь на какой-нибудь барышне. Белая, мерзавка, абсолютно, и в один прекрасный день – нате! – рожает вам негра. А если за девять месяцев до этого она была разок без вас в варьете и смотрела французскую борьбу с участием негра, то ясно, что вы призадумаетесь…»[619] Другой блестящей пародией на «французские» главы пушкинского «Арапа…» можно считать озорной рассказ Фазиля Искандера «Абхазские негры». Вот отрывок из него: «…В одной семье, где мать была чистокровная абхазка, а отец – негр, родился мальчик, ну совершенно белый, как козленок. Отец ребенка, думая, что он мнимый отец, пришел в ярость и, схватив двустволку, ринулся в комнату, где лежала жена со своим ребенком. Между прочим, после родов она долго лежала в больнице. Одни говорят, осложнение, другие – мужа боялась, ждала, может, ребенок почернеет. Но ребенок темнеть не собирался, и вот, значит, муж схватил двустволку и ринулся в комнату, где лежала жена со своим ребенком. Но тут на него навалились все, кто мог, чтобы удержать его от рокового шага… Даже если это было, причем ребенок?! – кричали ему, заламывая руки и одновременно пытаясь его стреножить. Очень здоровый был этот негр и тем более ему было обидно…»[620] Александр Жолковский, известный филолог, переводчик и семиолог («Самую увлекательную прозу в наши дни пишут филологи. Правда, мне известны только двое – Умберто Эко и Александр Жолковский», – заметил Лев Лосев) тоже прикоснулся к «арапской» теме в рассказе «На полпути к Тартару», причем фантастически связав ее с именами Пушкина и его чернокожего прадеда. Там сказано, что Вольтер подарил некую ацтекскую чудодейственную черепаху «своему новому знакомцу Ибрагиму, тоже экзотического, на сей раз африканского происхождения. Он поведал Ибрагиму о черепахе и ее сверхъестественных атрибутах, в каковые тот, будучи потомком абиссинского негуса, свято уверовал». Один из героев рассказа продолжил сюжет: «Держу пари, что в дальнейшем эта эрогенная черепаха привораживает к Ибрагиму графиню D. из “Арапа Петра Великого” и, в конце концов, попадает к Пушкину. С ее помощью он утраивает свой донжуанский список и без царапинки выходит из многочисленных дуэлей; но, связанный обетом молчания, суеверный поэт не смеет ни словом о ней обмолвиться. В преображенном виде она все же проникает в его стихи о талисмане и в сюжет “Пиковой дамы”. За это индейские боги карают его: жена увлекается Дантесом, а в утро дуэли Пушкин забывает черепаху на ночном столике и, беззащитный, гибнет во цвете лет, не удостоившись передать сыновьям инструкцию по пользованию черепахой и рецепт черепахового супа… Однако надо признать, что даты сходятся, у Пушкина Ибрагим тоже издали знакомится с “Аруэтом”, да и модный ныне прием сведения в единый сюжет самых разных современников разработан неплохо…»[621]

Последним по времени «упражнением на арапскую тему» занялся такой несравненный хранитель литературных традиций русской прозы в избранном им детективном жанре, как Борис Акунин. В романе «Левиафан» (2001) полицейский комиссар рассказывает совершенно пушкинскую историю, которая потом, правда, оказывается связанной с преступлением:

«В одном немецком княжестве, (в каком именно, не скажу, потому что материя деликатная) ждали прибавления в августейшем семействе. Роды были трудными. Принимал их лейб-медик, почтенный доктор Фогель. Наконец, спальня огласилась писком. Когда великая герцогиня, от страданий на несколько минут лишилась чувств, открыла глаза и слабым голосом попросила: «Ах, герр профессор, покажите мне моего малютку», доктор Фогель с крайне смущенным видом подал ее высочеству очаровательного крикуна светло-коричневого цвета. Великая герцогиня снова лишилась чувств, а доктор выглянул за дверь и опасливо поманил пальцем великого герцога, что было вопиющим нарушением придворного этикета <…>

– Его высочество на лейб-медика не обиделся, потому что момент был волнующий, и, обуреваемый отцовскими и супружескими чувствами, бросился в спальню… Последовавшую за этим сцену вы можете представить себе сами: и по-солдатски ругающегося венценосца, и великую герцогиню, то рыдающую, то оправдывающуюся, то снова падающую в обморок, и орущего во всю глотку негритенка, и замершего в благоговейном ужасе лейб-медика. В конце концов его высочество взял себя в руки и решил следствие в отношении ее высочества отложить на потом. Пока же требовалось замести следы. Но как? Потихоньку спустить младенца в уборную? <…> Избавиться от младенца было нельзя – его рождения ждало все княжество. Да и грех как-никак. Советников собирать – не дай Бог проболтаются. Что делать? И тут доктор, почтительнейше откашлявшись, предлагает спасение. Говорит, есть у него одна знакомая, фрейлейн фон Санфон, которая способна творить чудеса и может не то что новорожденного белого младенца, но даже и птицу феникс с неба достать <…> В общем, через пару часов в атласной колыбельке уже покоился славный малыш, белее молочного поросенка и даже с белобрысыми волосенками, а бедного негритенка вынесли из дворца в неизвестном направлении. Впрочем, ее высочеству сказали, что невинное дитя будет увезено в южные широты и передано там на воспитание хорошим людям…»[622]

Как тут не вспомнить одесский анекдот середины ХIХ века: сын привез показать матери своего первенца, та с ужасом видит, что ребенок чернокожий. Как так? «А мы взяли кормилицу-негритянку, – объясняет сын, – вот мальчик и потемнел!». Мать комментирует: «Когда вы с братом были младенцами, я вам обоим брала молоко от соседской коровы. Но рога выросли только у тебя».

Арапская кровь порой играет злые шутки с самыми сильными мира сего, так сказать, «невзирая на лица», причем не только в литературе, но и в реальной жизни. Например, родной внук некогда могущественного члена политбюро ЦК КПСС (назовем его инициалами Д.С.П.) женился на красавице-манекенщице «родом из Африки». И вот уже жизнерадостные чернокожие потомки бывшего доблестного «борца за чистоту рядов» озаряют свет своей белозубой улыбкой.

«Подражание арабскому»

Порадуй же меня не сказочкой арабской,

Но русской правдою твоей (III, 38)

А.С. Пушкин. Из письма к Н.С. Алексееву

В картотеке Пушкинского кабинета Института русской литературы значится свыше 70 иноязычных изданий романа о царском арапе на 24 языках. Список этот постоянно пополняется – пушкинская проза завоевывает мир. История переводов романа о царском арапе началась во второй половине ХIХ века. Первые его переложения были сделаны на французский и английский.

Среди первых переводчиков исторического романа Пушкина была и воспетая им Анна Давыдовна Баратынская (урожденная Абамелек). Именно в альбом юной княжне Абамелек Пушкин вписал эти строки:

Когда-то (помню с умиленьем)

Я смел вас нянчить с восхищеньем,

Вы были дивное дитя,

Вы расцвели – с благоговеньем

Вам ныне поклоняюсь я.

За вами сердцем и глазами

С невольным трепетом ношусь

И вашей славою и вами,

Как нянька старая, горжусь (1832; III, 285)

В академическом Полном собрании сочинений Пушкина (издание 3-е) эти стихи сопровождаются таким комментарием: «В альбом кнж. А.Д. Абамелек. При жизни Пушкина не печаталось. Написано 9 апреля 1832 г. Анна Давыдовна Абамелек (1814–1889) была с детства знакома Пушкину. Она была поэтессой-переводчицей, считалась одной из первых красавиц Петербурга. В 1832 г. была назначена фрейлиной»[623]. Княжне Абамелек посвящали стихи Лермонтов и Вяземский, Мятлев и Козлов.

«Анна Давыдовна, – сообщает биограф, – получила прекрасное образование, она отличалась в молодости замечательной красотой, обширными познаниями, природным умом, изящным вкусом и любовью к литературе. Отлично знавшая по-английски, по-немецки, по-французски и по-гречески, она художественно переводила на иностранные языки произведения русской лирики»[624].

В начале восьмидесятых годов А.Д.Баратынская перевела на английский язык и подготовила к печати однотомник произведений Пушкина, включив в него прозу («Капитанскую дочку», «Дубровского», «Арапа Петра Великого»), а также поэму «Братья-разбойники».

Среди множества иностранных переводов «Арапа Петра Великого» отметим еще один, на наш взгляд, очень важный для понимания психологии восприятия пушкинского романа за рубежом, в частности на Востоке.

Речь идет о первом издании романа на арабском языке, вышедшем в марте 1927 года. Переводчик – Селим Кобейн (Кубайн), выпускник Назаретской семинарии, журналист и знаток русского языка[625]. В 20-х годах издавал в Каире журнал «Аль-Иха» («Братство»), в приложении к которому опубликовал перевод романа Пушкина («эмира поэтов России»[626]) под несколько неожиданным названием «Арабский воспитанник Петра Великого».

Следует отметить, что слово «араб» переводчик поставил только в заглавии, очевидно, в целях привлечения читателей. В самом тексте романа употребляется арабский эквивалент слову «арап», «негр».

И здесь не обошлось без курьеза: переводчик полностью опустил начало VII главы (с упоминанием о Валериане), а вместо него добавил свое собственное окончание романа:

«Через несколько дней, когда к девушке вернулось здоровье и бодрость, она встала с постели и обходилась любезно со своим отцом и встречала его с улыбкой. Отец же, в свою очередь, начал беседовать с ней об арапе Ибрагиме и расхваливал ей его качества и рассказывал об его уме, безукоризненной вежливости и обширных знаниях, рассказывал до тех пор, пока она не обещала ему, что примет арапа без всякого отвращения.

После того Ибрагим посетил их и встретился со своей невестой и долго беседовал с ней. Он много рассказывал ей о Париже, о жизни парижских дам и другие длинные истории и все больше зачаровывал ее сердце своими разговорами и диковинными рассказами, так что она привязалась к нему.

Потом ее выдали замуж за него, устроив пышную и торжественную свадьбу, на которой присутствовали сам царь Петр Великий и важные государственные деятели, а также целая толпа бояр и вельмож. И жили супруги в полном мире, согласии и счастье» (перевод А.А. Долининой)[627].

Любопытная деталь: Селим Кобейн, домысливая историю царского арапа, приделывая ей «мочальный хвост», нигде не сообщает арабскому читателю, что последняя глава романа перу Пушкина не принадлежит!

«Переводчики – почтовые лошади просвещения», – говаривал Пушкин (XII, 179).

«Музыки гром»

Но уж темнеет вечер синий.

Пора нам в оперу скорей… (VI, 13)

А.С. Пушкин. «Путешествие Онегина»

Вернемся, однако, к родным берегам. Для того чтобы поговорить о новой жизни «Арапа…» – в музыке. Бесчисленное множество музыкальных воплощений пушкинских шедевров говорит само за себя – лучше всяких монографий и статей – об органичности связки: «Пушкин и музыка». Здесь (по определению С.М. Эйзенштейна) начало «великой традиции оплодотворения русской музыки – русской литературой»[628]. Сам поэт утверждал устами своего героя:

…Из наслаждений жизни

Одной любви Музыка уступает… (VII, 143)

В 1958 году в одной из передач ленинградского радио прозвучала опера композитора Бориса Арапова «Фрегат “Победа”» по мотивам романа «Арап Петра Великого»[629]. Авторы либретто – поэт Всеволод Рождественский и кинорежиссер Александр Ивановский. Транслировался монтаж оперы в концертном исполнении, пели актеры Кировского и Малого оперного театров, дирижировал оркестром Ленинградской филармонии народный артист СССР Арвид Янсонс.

Главный герой оперы, написанной в традициях русской классической школы, – Петр I, «мореплаватель и плотник», преобразователь России. На корабельных верфях у набережной Невы строится фрегат, на Ладоге прокладывают судоходные каналы («Россия представлялась Ибрагиму огромной мастеровою…»). В сюжет оперы введены и боярский заговор, и сцена наводнения, и бал в ассамблее, и народные пляски. Выделен образ Валериана – он официальный жених Натальи, ярый противник петровских реформ. Действие развивается стремительно: Петр сватает к Наталье своего верного помощника арапа Ибрагима, у решетки Летнего сада между соперниками (Валерианом и Ибрагимом) происходит дуэль на шпагах… Финал оперы – торжественный спуск на воду фрегата «Победа» и величественный гимн русскому флоту.

Борис Арапов – старейший композитор, его творчество много лет тесно было связано с пушкинской темой и с родным Петербургом. Недавно отмечали сто лет со дня его рождения. Позволю себе процитировать отрывок из письма композитора автору этих строк: «Моя любовь к Пушкину проявилась очень рано. Я родился в Петербурге на Пушкинской улице в доме напротив памятника поэту. К столетию со дня смерти Пушкина написал вокально-симфонический цикл для тенора, баритона и оркестра на его стихи «Возрождение», «Кто, волны, вас остановил», «Я люблю веселый пир», «Уж я не тот». Цикл неоднократно исполнялся, и клавир его издан «Музгизом» в 1938 году. Был знаком в Полтаве с семьей внучки поэта Марии Александровны Быковой. Связан с семьей Пушкина через Наталию Николаевну: ее две дочери от брака с П.П. Ланским были замужем за моими родственниками И.А. и Н.А. Араповыми…»[630]

Авторы либретто – тоже знатоки пушкинского творчества. А.Ивановский, который начинал как режиссер Оперного театра Зимина в Москве (1904–1917), был впоследствии ассистентом у Я. Протазанова, поставил по своему сценарию фильмы «Дубровский» (1935) и «Евгений Онегин» (1959, сценарий совместно с Р.Тихомировым). Поэт Всеволод Рождественский как пушкинист, думается, не нуждается в рекомендациях: достаточно вспомнить его книгу «Читая Пушкина».

Были и другие попытки воплотить на оперной сцене сюжет пушкинского исторического романа. В 1937 году, к столетию со дня смерти поэта, композитор Г.П.Дудкевич (1887–1973) написал по собственному либретто фрагмент оперы «Арап Петра Великого»[631]. Отрывок из этой оперы – балладу для баса – спел по Всесоюзному радио в 1962 году народный артист СССР Б.Гмыря. Дудкевич был автором многих вокальных произведений на стихи Пушкина (для хора и сольного пения). Интересовала композитора и пушкинская проза: еще в 1928 году он написал музыку к кинофильму «Капитанская дочка», поставленному на «Совкино» режиссером Ю. Таричем.

Музыкальные «подходы» к теме «Арапа…» делались неоднократно. В 1936 году, например, Вера Петровна Герчик положила на музыку пушкинский отрывок «Как жениться задумал царский арап». Его исполняла по радио Мария Максакова[632].

Один из самых ярких русских композиторов ХХ века Артур Сергеевич Лурье (1890–1967), ученик Александра Глазунова, был после Октября 1917 года комиссаром музыкального отдела Наркомпроса, в 1922 году уехал в Берлин, оттуда – в Париж. Учился у Бузони, дружил со Стравинским. К творчеству Пушкина впервые обратился в 1935 году, сочинив оперу-балет «Пир во время чумы». В 1949 году Артур Лурье предложил Ирине Грэм написать либретто к опере «Арап Петра Великого», что и было исполнено, причем не только с использованием текста одноименного неоконченного романа Пушкина, но и его стихов, а также произведений других поэтов, русских и зарубежных[633].

В одном из писем Лурье объяснил И.Грэм свой замысел: «Основная тема, чтобы ее рассказать в нескольких словах, мне представляется так: в 1-м действии, в Париже, графиня рожает черного ребенка, его подменивают белым. Во 2-м и 3-м – в Петербурге – жена рожает белого ребенка, его подменивают черным. Вот и все, и либертинная опера в духе 18 столетия в одной формуле»[634].

Однако, не теряя прелестного элемента легкости, опера постепенно обретала все более сложный характер. И.Грэм пишет: «Молодой африканец свершает свою судьбу на фоне византийского великолепия России; кульминационным пунктом либретто <…> являются два громадных вопроса, стоящих на повестке современности, – Россия и Африка. “Арап…” прежде всего восстанавливает классический стиль “большой оперы”; покоится опера на фундаменте итальянской комедии масок. Два доминирующих в “Арапе…” элемента – сказочно-мифологический в лице Амура, с его проделками и интригами, – тема “Медного Всадника”, символизирующая Петра Великого; и, наконец, эпический и исторический элемент, относящийся к созданию новой столицы России».

По наблюдению литературоведа Ольги Рубинчик, либретто «Арапа» перекликается с «Поэмой без героя» Анны Ахматовой: что не удивительно, и опера, и поэма ведут происхождение от искусства «серебряного века». Не случайно и у Ахматовой, и у Лурье:

Мейерхольдовы арапчата

Затевают опять возню[635].

Ирина Грэм рассказывает: «По мере моей работы над либретто, в него вошел ряд стихотворений Пушкина, отрывки из его поэм, свадебные и солдатские песни, им записанные, а также стихотворения Лермонтова, Боратынского, Грибоедова, Тютчева, Блока, Вячеслава Иванова, мой вольный перевод навеянных мне стихов французских поэтов (Жерара де Нерваля, Бодлера и Маллармэ), мой перевод старофранцузских стихотворных текстов, подлинные изречения императора Петра Первого, отрывки из его указов и текст одного из обрядов Петровского Всешутейного Собора (“Кубок Большого Орла”). Все заимствованные тексты скреплены речитативами и прозаическим текстом, который сочинен мною».

Итак, «Арап Петра Великого», опера в трех актах и девяти картинах. Музыка Артура Лурье, либретто Ирины Грэм. Действующие лица: Петр Первый, Император России (баритональный бас); Ибрагим Ганнибал, арап, его крестник (баритон); Элеонора, возлюбленная Ибрагима (сопрано); Граф***, муж Элеоноры (тенор); Герцог Филипп Орлеанский, регент Франции (бас); Амур (альт); Хозяйка ямской избы (контральто); Корсаков, русский офицер, воспитанный в Париже (тенор); Боярышня Наталья Ржевская (сопрано); Боярин Ржевский, ее отец (бас); карлица, кормилица боярышни Ржевской (контральто); Дура Екимовна, шутиха Ржевского (меццо-сопрано); пленный швед, учитель музыки Наташи (тенор); а также пестрая толпа: кавалеры, дамы, доктор и его ученик, денщик императора Петра, корабельщики, боцман и матросы-рекруты, вельможи, офицеры русской гвардии, султаны, монахи, лилипуты, члены абиссинской царской семьи, испанские гранды, ученые, шкиперы с женами, маршал ассамблеи, гайдуки, гости и слуги боярина Ржевского, мамки, сенные девушки, два палача, монахини, корифеи и кордебалет. Действие происходит в 20-х годах XVIII-го столетия в Париже и Санкт-Петербурге. Партию Амура исполняет альт в оркестре и танцор на сцене. Отметим, что единственный образ, который не попал в оперу Лурье из пушкинского романа, – это стрелецкий сын Валериан (его реплики отданы Амуру). Остальные перекочевали в либретто даже в расширенном составе.

Вот как распределены сцены в опере: Первое действие. Гимн, Интродукция и Оперные игрушки, Пантомима. Первая картина: Салон Элеоноры в Париже (письмо и сплетни). Вторая картина: Маскарад в Палэ Рояле. Третья картина: Салон Элеоноры в Париже (прощание). Второе Действие. Четвертая картина: Ямская изба по дороге к Санкт-Петербургу. Пятая картина: Корабельная верфь на берегу Невы. Шестая картина: Ассамблея во дворце Петра Великого. Третье действие. Седьмая картина: Обед у боярина. Восьмая картина: Комната Наташи (Волшебный фонарь). Девятая картина: Каморка пленного шведа (Кукольный театр).

Интересно, что в качестве пролога-увертюры Артур Лурье использовал старинный церковный гимн Святому Бенедикту Мавру: «На авансцену выходят арапчата в красных стихарях и белых кружевных пелеринках (Вот они, мейрхольдовы арапчата! – А.Б). За ними следует церковная процессия со статуей святого. Пляски в стиле духовных танцев 17-го века под пение хором гимна». Это, конечно, замечательно: без мавра какая же опера про арапа! Здесь все не случайно: Святой Бенедикт Мавр (1524–1589) – один из самых почитаемых христианских подвижников ХVI века, родился на острове Сицилия, в окрестностях Мессины, в семье потомков эфиопских рабов. В 21 год стал монахом, прославился набожностью и милостивым отношением к бедным и убогим, 17 лет жил отшельником на горе Пилигримов у города Палермо, исцеляя слепых и хромых, воскрешая мертвых и творя другие чудеса. После смерти Мавра культ «Негра из Палермо» миссионеры распространили в Испании, Португалии и в Латинской Америке, где он стал небесным заступником африканских рабов в Старом и Новом Свете. В 1763 году папа Клемент ХIII провозгласил его блаженным, а в 1807 году папа Пий VII вознес Бенедикта Мавра на алтарь святости.

Еще раньше существовал другой церковный герой с этим именем: тот самый первый Святой Бенедикт считался патроном Европы. Нынешний новый Папа Римский Бенедикт ХVI, в миру Йозеф Ратцингер, взойдя на престол, не зря выбрал себе это имя. Между прочим, в его личном гербе красуется голова мавра – на щите красно-золотого цвета, вместе с другими символами Баварии, родины нового наместника Святого Петра. Вот строки из официального описания папского герба: «Слева – коронованная голова мавра. Сама голова – черного цвета, губы и корона – красного»[636].

Голова мавра – часто встречающийся элемент в европейской геральдике, она и сегодня украшает многие гербы Сардинии, Корсики и других островов и областей. Целых три мавра находились, например, в гербе папы Пия VII. В том, что русский композитор ввел в оперу о царском арапе гимн Святому Бенедикту Мавру, есть глубокий смысл, почти мистический. Круг, что называется, замкнулся.

И гимном мавру Ибрагиму, царскому крестнику, звучит хор из второго действия оперы «Арап Петра Великого»:

Аравийскую пустыню

На России нежный свет

Променял, но жив доныне,

Древней родины завет.

И во льдах, сквозь отблеск снежный,

Вдруг вскипает мавра кровь:

Отзвук южный, отзвук нежный —

Вольность, слава, и любовь…

Не Пушкин, конечно, но тоже красиво!

«В волшебном фонаре»

Иллюстрировать литературу для кино задача трудная и неблагоприятная, так как у кино свои методы и приемы, не совпадающие с литературными. Кино может только пытаться перевоплотить и истолковать по-своему литературных героев и литературный стиль.

Юрий Тынянов. Из либретто фильма «Шинель»

Пушкин и кинематограф – тема важная, но малоизученная. Никаких обобщающих трудов по ней еще не написано, справочников не издано, хотя много верных мыслей было высказано по разным частным поводам: о кинематографичности пушкинской прозы, например, о точности пушкинской мизансцены и жеста, о пушкинском монтаже точно выбранных «деталей, черт и признаков»[637]. Сам Пушкин как бы предвидел рождение будущего зрелища. Сравним две его зарисовки:

…Но быстро привиденья,

Родясь в волшебном фонаре,

На белом полотне мелькают;

Мечты находят, исчезают,

Как тень на утренней заре. (I, 167)

(«Послание к Юдину»)

Мы уже вспоминали, что изображенный Пушкиным маленький и озорной «придворный арап» стал героем мультипликационного фильма Андрея Хржановского. Однако еще раньше, а именно в 1976 году режиссер Александр Митта на киностудии «Мосфильм» предпринял попытку перенести на экран «Арапа Петра Великого». Это первая и пока единственная кинематографическая версия романа. И хотя в титрах фильма «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» предусмотрительно отсутствует прямая ссылка: «по мотивам произведения Пушкина», в его основе – история пушкинского предка, рассказанная эксцентрично и с юмором, временами – в стиле русского народного лубка.

Назовем всех основных создателей фильма. Режиссер-постановщик, как уже было сказано, – А.Н.Митта. Авторы сценария – В.С.Фрид, Ю.Т. Дунский, А.Н. Митта, оператор – В. Шувалов, художник – И. Лемешев. Композитор – Альфред Шнитке, песня на слова Романа Сефа. В главных ролях – Владимир Высоцкий (Ибрагим) и Алексей Петренко (Петр I). В фильме снимались Иван Рыжов (боярин Ртишев), Валерий Золотухин (Филька), а также М.Глузский, М.Кокшенов, И. Мазуркевич, И. Печерникова и другие актеры.

Владимир Высоцкий создал обаятельный и драматичный образ арапа Ибрагима. Это была одна из его любимых ролей. Царский арап Высоцкого по-рыцарски благороден, честен и смел. Он – один из образованнейших людей своего времени и щедро делится своими знаниями[638].

«Почему в картине “Сказ про то, как царь Петр арапа женил” на роль Ибрагима не пригласили настоящего африканца?» – спросили однажды журналисты Александра Митту. Режиссер ответил, что для него важнее была явная принадлежность героя к нашей культуре, чтобы манеры, жесты, поведение в кадре были русскими, и еще – чтобы как-то просвечивал в царском арапе его гениальный правнук[639]. Вопрос, конечно, не самый умный, но законный. Ведь промелькнуло же в марте 1986 года сообщение о намерении шведского режиссера Ингмара Бергмана вернуться к своей старой идее – снять фильм о последней дуэли Пушкина, с приглашением на главную роль… негритянского певца и актера Гарри Белафонте[640]!

Сюжетная линия романа претерпела в фильме серьезные метаморфозы. Изменились многие действующие лица (о чем можно судить хотя бы по приведенным выше именам некоторых из них). Приключения Ибрагима во Франции и России заканчиваются «хэппи эндом» в духе арабского перевода Селима Кобейна: отвергнувшая было арапа Наташа постепенно смягчается и отдает ему руку и сердце («она его за муки полюбила…»), царь Петр празднует свадьбу своего крестника.

В фильме Ибрагим говорит о себе: «Лицом арап, а душою русский, офицер, а книгу люблю больше шпаги». Гаврила Афанасьевич перечисляет помощников Петра: «Отовсюду их царь сволок – и калмык, и арап, и литвин у него». Известная параллель «черный ворон – белый лебедь» получает у авторов новую редакцию: «серому волку – белую овечку». Дикторский текст в финале фильма рассказывает зрителям о дальнейшей биографии героя: «Ему предстоят и взлеты, и горести, и славные труды на благо России».

В посмертно опубликованном интервью Владимир Высоцкий рассказывал о своем диске, выпущенном во Франции (1977 год), с его новыми авторскими песнями, «своеобразной данью фольклору. Хотел, чтобы они звучали в фильме «Арап Петра Великого», где я снимался. Но не вошли…»[641]

Блестящими находками искрится в картине музыка Альфреда Шнитке. Режиссер так оценил работу прославленного композитора: «…В фильме «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» было неоднозначное музыкальное решение: атмосфера тревожного драматизма и сдержанной мягкой иронии. Композитор четко нашел музыкальный эквивалент петровскому барокко»[642].

…Фильм кончился, на экране показались титры, а за кадром еще звучала песенка о царском арапе:

Горят леса, горят поля,

Кругом огонь и стон.

Сын чернокожего царя

Врагами взят в полон.

И как мартышку, словно дар

Диковинной земли,

Его российскому царю

Послы преподнесли.

И вырос маленький арап

С обугленной душой,

Царю наперсник, а не раб,

России сын родной…

В 2002 году в Гатчине, под Санкт-Петербургом проходил VIII кинофестиваль «Литература и кино». Одним из его гостей был Константин Артюхов – режиссер студии «Арион» Всероссийского музея А.С. Пушкина. Им снято более 70 документальных фильмов, среди которых «Петропавловская крепость», «Пушкин в Петербурге», «Мой прадед Пушкин», «Бог помощь вам, друзья мои»…

На фестиваль он привез фильм «Странная жизнь Аннибала». Поводом к созданию фильма послужили поиски, вдохновленные романом «Арап Петра Великого». Съемочная группа фильма побывала в Камеруне, где, собственно, и создавался фильм об экзотике африканской страны, соединившей Cредневековье с цивилизацией ХХ века. «И здесь не так уж важно, действительно ли это правильная географическая точка, где рос Ганнибал, – считает К.Артюхов. – Это таинственная Африка, о которой писал Пушкин, куда стремился…» Инициатором и активным участником создания фильма был потомок пушкинской Пиковой Дамы – княгини Н.П. Голицыной, светлейший князь Б.В.Голицын. Бóльшую часть финансирования съемок фильма взяло на себя правительство Камеруна. (Только перелет Франция – Камерун одному человеку обходится в 17 тысяч франков.) В планах съемочной группы продолжить повествование о жизни Ганнибала, рассказав о его жизни в Эстонии, втором браке – со шведкой Христианой Шеберг, который оказался счастливым.

«Вновь я посетил»

«Вообрази, он совершил летом сентиментальное путешествие в Захарово».

Н.О. Пушкина дочери Ольге (1830 г.)

В 2009 году автору этих строк довелось дважды побывать на Черном континенте, на его западной и восточной окраинах. В марте в свите Папы Римского Бенедикта XV, я посетил Камерун. Местные власти планируют создать в экспозиции этнографического музея города Яунде, столицы африканской республики, специальный раздел , посвященный легендарному предку великого русского поэта.

А в ноябре того же года в неформальный клуб государств, претендующих на родство с Пушкиным, вступила Эритрея.

На Чёрном континенте на генеалогическую связь с русским гением претендентов не меньше. Первой заявку на право называться родиной арапа Ибрагима Ганнибала застолбила Эфиопия. Свои позиции она укрепила, назвав одну из улиц в Аддис-Абебе именем русского поэта. А на одном из перекрёстков установлен его бюст.

Соседняя Эритрея не отстаёт. В конце ноября 2009 года я получил приглашение принять участие в весьма символической акции: в центре почти миллионной эритрейской столицы Асмэры, на площади, которой пятью годами раньше уже присвоили имя Пушкина, был торжественно открыт памятник великому поэту.

Снято покрывало, и бронзовый Пушкин навсегда смешался с толпой эритрейцев. У основания памятника помещена капсула, в которой хранится земля с могилы поэта в Святогорском монастыре. Автор монумента – известный российский скульптор Николай Кузнецов-Муромский, архитекторы – московские зодчие Мария Ожерельева и Михаил Судаков. В дальнейшем в ансамбль площади Пушкина планируется включить комплекс зданий Российского культурного центра с библиотекой, книжным магазином, клубом и курсами русского языка.

Асмэра (или Асмара – Аsmara), которую итальянский дуче назвал «маленьким Римом», на удивление сохранила черты колониальной архитектуры первой трети ХХ века, конструктивистские здания, неоклассические дворцы, широкие прямые улицы, обсаженные пальмами. Площадь русского поэта органично вписалась в этот ландшафт.

В церемонии открытия приняли участие посол России в Эритрее Игорь Чубаров, президент и вице-президент Общества российско-эритрейской дружбы Игорь Новосёлов и Валерий Мельников, первый заместитель председателя Комитета по культуре Госдумы, известная актриса Елена Драпеко, патриарх Эритрейской православной церкви Абуна Диоскорос, представители местных властей. Настроение своих земляков хорошо выразил мэр Асмэры Тевелде Келати, который, выступая с речью, эмоционально воскликнул: «Добро пожаловать на родину предков, Александр Сергеевич!»

По гостеприимному приглашению эритрейских властей российская делегация облетела на вертолётах почти всю территорию этой красивой и поэтичной страны, побывала в древних монастырях и мечетях, на фермах и золотых приисках, останавливалась в отеле «Ганнибал», посетила заповедные острова Даклахского архипелага в Красном море. Российская делегация наполнила эритрейской землёй чашу, которая помещена в могильный склеп Абрама Ганнибала в Суйде Ленинградской области…

Несмотря на то, что Эритрея – одна из самых молодых государств Африки (её независимость провозглашена 24 мая 1993), эта земля богата традициями и историей. Именно здесь, на южном берегу Красного моря, согласно легендам, существовала древняя страна Пунт – сокровищница Африканского рога, откуда отправлялись корабли и караваны, гружённые «чёрной костью» – рабами, а также пряностями, драгоценной миррой и золотом. Археологические раскопки доказывают, что древние поселения появились в Эритрее ещё десять тысяч лет назад. Именем Эритрея называли греческую девственницу-вещунью, сивиллу, жившую в 483 году до падения Трои и писавшую пророческие гимны.

В более позднее время эта земля была частью Великого Аксумского царства, тогда самого могущественного государства на северо-востоке Африки. В провинции Данкалия неподалёку от города Кохайто расположена таинственная деревня Метера, многочисленные пустые могильники возле которой остаются загадкой для учёных. По легенде, Дева Мария с сыном Иисусом, спасаясь от преследований царя Ирода, добралась до этих мест и останавливалась в пещере Дебре Сина. Сейчас там стоит монастырь на высоте 2301 метр над уровнем моря, где живут монахи-отшельники.

Много нашествий и правителей повидали местные горы и пустыни: по очереди здесь правили эфиопы, египтяне, турки, итальянцы… Проходят века, меняются кумиры и памятники. О чем теперь всегда будет напоминать бронзовый пушкинский обелиск на площади Асмэры.

«Цитата есть цикада»

Вместо эпилога

Еще одно, последнее сказанье,

И летопись окончена моя… (VII, 17)

А.С.Пушкин. «Борис Годунов»

Еще много разных художников – каждый через свой магический кристалл – будут вглядываться в судьбу черного предка великого поэта.

Живые и полнокровные, художественно достоверные образы из незаконченного исторического романа Пушкина давно вошли в круг наших добрых знакомых, они продолжают свою жизнь в литературе и во времени.

Роман о царском арапе – драгоценный камень в ожерелье самых заветных пушкинских творений. Тех, о которых сказал М.Гершензон: «…Лучшие его вещи глубоко автобиографичны, зачаты им в страстных думах о его собственной судьбе, когда он постигал вселенский смысл своих личных и частных недоумений»[643].

В этой книге изложена история замысла первенца пушкинской прозы, показана целая вереница ярких романных персонажей, прослежена их судьба.

Гордясь своим африканским прадедом, сподвижником царя – «преобразителя России», с особым вниманием вглядываясь в перипетии его пестрой биографии, Пушкин в пору своей творческой зрелости приступил к созданию широкого исторического полотна. Он вырабатывал свой особый повествовательный стиль, блестящий и неповторимый. Роман, увы, остался незавершенным, но и в дошедшем до нас виде он вошел в сокровищницу пушкинского наследия.

Глубокое уважение к собственным корням, знание истоков являются, по мнению Пушкина, неотъемлемой чертой мировоззрения каждого образованного человека. И мы сегодня с признательностью воспринимаем этот нравственный завет Пушкина.

Да простит читатель обилие цитат. Взявшись за такую деликатную тему, автор считал нужным все время сверять свои наблюдения и предположения с мыслями и свидетельствами современников поэта, с их письмами и воспоминаниями. Приходилось проверять детали по откликам и мнениям писателей и художников, литературоведов и историков, опираться на опыт и знания пушкинистов. В результате появились эти «документальные» очерки, которые хоть и далеки по жанру от вересаевского, скажем, монтажа-хроники, но в чем-то с ним иногда перекликаются.

Опять прибегну к цитате. Лидия Гинзбург как-то задалась вопросом: «Откуда эта потребность подбирать чужие слова?» И сама на него ответила, за меня тоже: «Свои слова никогда не могут удовлетворить; требования к ним предъявляемые, равны бесконечности. Чужие слова всегда находка – их беру такими, какие они есть; их все равно нельзя улучшить или переделать. Чужие слова, хоть и отдаленно и неточно выражающие нашу мысль, действуют, как откровение или как давно искомая и обретенная формула. Отсюда обаяние эпиграфов и цитат». Очень образно эту мысль выразил еще Осип Мандельштам в знаменитом «Разговоре о Данте»: «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает».

В наш насыщенный информацией век мне казалось полезным дать высказаться на страницах этой книги как можно большему числу исторических лиц, так или иначе причастных к пушкинской судьбе, прикоснувшихся к истории романа о царском арапе. Иногда моя роль сводилась только к тому, чтобы по очереди предоставить слово тому или иному «эксперту», стараясь по возможности ограничить свои собственные комментарии лишь самыми необходимыми выводами и обобщениями. Важно было пригласить читателя самому разобраться в пестроте трактовок, оценок и интерпретаций.

Если эта разноголосица сложилась в хор, в общую мелодию, посвященную пушкинскому «африканскому» роману, то автор может считать свою цель достигнутой.

Москва–Пущино на Оке, 1983–1988;

Рим, 2000–2014

Маршрут второй

Италия

«Прими собранье пестрых глав»

От автора

Пушкин в Италии никогда не был. Сей бесспорный факт, казалось бы, должен с ходу перечеркнуть весь замысел этой книги. Раз не был, то и разговаривать не о чем. Правда, кое-какие познания об Италии у нашего классика были, это отрицать трудно, но весьма поверхностные, утверждают некоторые эксперты. Так, например, один петербургский исследователь уверенно заявляет в новейшей статье: «…Пушкин не дает развернутых характеристик итальянских писателей, ни их произведений, о его отношении к ним приходится судить по косвенным данным, часто с большой приблизительностью. Выбор имен, связанных с творчеством Пушкина, либо хрестоматиен, либо обусловлен сиюминутной литературной или музыкальной популярностью. Между тем, в отечественном и зарубежном пушкиноведении ХХ века сложился устойчивый комплекс представлений об особенной любви Пушкина к итальянской литературе и углубленном знакомстве с ней. Творческое и личностное прикосновение поэта к итальянской теме, давшее ряд ярких образов, оказало и продолжает оказывать воздействие на исследователей его творчества, которые зачастую необоснованно переносят собственную осведомленность в тех или иных вопросах истории итальянского искусства, общества и словесности на самого Пушкина»[644]

В мои намерения как раз и входит: опровергнуть это мнение и показать удивительную прочность и гармоничность видимых и невидимых нитей, связавших великого русского поэта с «прекрасным далёко», с Италией, страной, представлявшейся ему заповедным краем-творчества и свободы, а значит, и свободы творчества.

Как подчеркнул другой современный исследователь, «начавшаяся еще в юности связь с Италией прошла через всю жизнь создателя “Руслана” и “Онегина”. С годами она окрепла, а затем стала частью его самого, в значительной мере предопределив некоторые существенные черты того огромного, всемирно-исторического и во многом еще неразгаданного явления, которое мы именуем теперь: творчество Пушкина»[645].

Книга эта – о любви. О любви гения к «обетованной земле поэзии и неги», и об ответной любви этой страны к поэту из холодной и загадочной России. Это взаимное чувство могло возникнуть потому, что Пушкин справедливо воспринимается здесь, на Апеннинах, как яркое, неординарное общеевропейское явление, принадлежащее всей культуре Старого Света и Запада в целом. Интересно вспомнить, что даже один из самых официальных советских литературоведов В.Кирпотин в 1949 году сказал в юбилейном докладе о поэте: «Пушкин – дитя европейского просвещения, выросшее на русской почве». Пушкин стал первым европейцем на русском Парнасе. Недаром Томас Манн считал, что «творчество этого славянского латинянина имеет такой же европейский характер, как творчество Гёте или Моцарта» (1937). Василий Туманский, одесский приятель Пушкина, писал о нем, как о человеке «европейском по уму, по характеру, по просвещению, по стихам, по франтовству…»[646]

Столь трогательная взаимная привязанность – само по себе явление редкое в истории мировой литературы. Пушкин – невыездной, поднадзорный поэт, силой своего провидения, благодаря начитанности, проницательности и умственной «незашоренности» сумел обрести подлинную интеллектуальную свободу и невиданную широту познаний, в том числе в замечательном, насыщенном образами и символами мире, имя которому – Италия.

Валентин Непомнящий в юбилейной статье «Пушкин через двести лет» очень верно подметил: «Он менее всех мировых гениев переводим на языки и хуже всех постижим в переводе: в иноязычных культурах он берет за душу только тех, кто знает и любит наш язык, нашу культуру, кому Россия близка духовно»[647].

С волнением и радостью приглашаю читателя в увлекательное путешествие: с Пушкиным по Италии. Уверяю вас, это не менее благодарное занятие, чем передвижения иностранцев по Апеннинам в ХIХ веке, скажем, в сопровождении томика Гёте или Стендаля, а современных туристов – с Павлом Муратовым или Петром Вайлем. «Некоторые утверждают, что с Пушкиным можно жить. Не знаю, не пробовал. Гулять с ним можно», – такими словами завершаются знаменитые «Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца. Что ж, можно, наверное, и путешествовать с Пушкиным. По Италии!

Поездку Пушкина в подмосковные рощи своего детства мать поэта Надежда Осиповна назвала «сентиментальным путешествием в Захарово». Нашу воображаемую прогулку по Италии с томиком Пушкина в руках тоже можно считать «сентиментальным путешествием» в страну его поэтической фантазии. Конечно, было бы безрассудно и самонадеянно отправляться в такое странствие без карт и путеводителей. А гидами и поводырями нашими станут лучшие представители славного племени пушкинистов, которые знают о Пушкине всё и вся, то есть гораздо больше, чем знал о себе сам Пушкин.

Не стоит удивляться, что «итальянское наследие» Пушкина оказалось столь обширным и разнообразным. Тонкий знаток пушкинского творчества Владислав Ходасевич подметил одну особенность его художественных текстов: «Пушкинские идеи слишком глубоко спрятаны в форме… Читатель может “открыть” в произведении больше, чем автор сознательно хотел выразить. Критик и есть внимательный читатель. Он порою тянет за конец нитки – и вычитывает то, что, пожалуй, будет новостью для самого автора, хотя эта новость несомненно заключена в произведении»[648].

* * *

Предлагаемые читателю записки – вторая часть двухтомника под общим весьма условным названием «Иноземный Пушкин». Замысел предусматривал рассказ об африканских и итальянских мотивах в творчестве великого русского поэта. Первая часть («Пушкинская Африка») была опубликована в 1990 году в московском издательстве «Прометей» под названием «Роман о царском арапе» (серия «Судьбы книг»). Она родилась на основе материалов, сбор которых был начат еще в Эфиопии в 70-х годах и продолжен в Москве и Ленинграде.

Идея «географических» работ о Пушкине принадлежала академику Дмитрию Сергеевичу Лихачёву. Он всегда поощрял новые подходы в пушкинских исследованиях, требуя, разумеется, тщательности и точности. В 1982 году в академическом санатории «Узкое», на окраине Москвы, я брал у него интервью для журнала «В мире книг», где тогда работал. «У каждого есть своя тропинка к Пушкину, а у вас целых две – африканская и итальянская, – сказал он, когда официальная беседа закончилась. – Смело по ним идите, не рискуя наступить кому-нибудь на ногу: пушкинисты этого не любят». И тут же устроил мне незабываемую импровизированную экскурсию по старинной усадьбе санатория, помнившей многих именитых постояльцев.

Пушкина у нас почитают все, и первая книга разошлась очень быстро. И тогда Лихачёв порекомендовал ее переиздать и даже написал короткое, но очень лестное для меня предисловие. Поскольку второе издание пока не увидело свет, позволю себе процитировать академика: «Книга Алексея Букалова “Роман о Царском арапе” вызвала к себе очень широкий интерес (“художественное исследование” – я бы так определил его, но это не совсем точно), по подходу к теме, по тому, что в центре ее Пушкин, его незаконченное произведение… Я всецело присоединяюсь к высоким отзывам об этой книге профессиональных пушкинистов, и прежде всего “строгого” С. А. Фомичева, а от себя скажу, что читал ее с увлечением. Это исследование, внимательное к мелочам, вместе с тем написано с широких позиций африканиста и русиста одновременно». И подписался официально: «Председатель Пушкинской юбилейной комиссии академик Дм. Лихачёв».

Мне вообще повезло, и я многим обязан его творческим подсказкам. Однажды, услышав от меня о плачевном состоянии бывшей усадьбы М. А. Ганнибал в подмосковном сельце Захарове, где в детские годы бывал Пушкин, Дмитрий Сергеевич разволновался и посоветовал срочно запечатлеть для потомков всё, что осталось, «пока окончательно не разрушили». Так вышел в свет набор слайдов «Пушкинское Захарово» с моей сопроводительной брошюрой (Москва, Диафильм, 1986, см. также: Букалов А. М. «Сентиментальное путешествие в Захарово». – В мире книг, 1981, № 9, с. 71–74).

И такие идеи касались не только Пушкина. Лихачёв горячо поддержал, например, создание научно-популярного фильма о повести Карло Коллоди «Пиноккио». Будучи председателем (где только он не был председателем!) редколлегии академической серии «Литературные памятники», Дмитрий Сергеевич, как всегда доброжелательно, прочел мою заявку на публикацию первого полного и комментированного перевода на русский язык этой знаменитой сказки и сказал: «Дело, конечно, хорошее, но пока у нас до неё дойдет очередь, попробуйте пошире рассказать об этой замечательной книге, а то в нашей стране известен только “Буратино” Алексея Толстого». В результате на экраны страны вышел фильм «История деревянного человечка», снятый по моему сценарию в 1984 году на столичной студии кинохроники (ЦСДФ, режиссер Екатерина Андриканис, оператор Вадим Горбатский), с участием Булата Окуджавы, Рины Зелёной, Татьяны и Сергея Никитиных, Натальи Сац и многих других талантливых поклонников этого сказочного героя.

В последние годы жизни, приезжая в Рим (один или с Зинаидой Александровной), Дмитрий Сергеевич находил время бывать у нас и неизменно спрашивал, как продвигаются «итальянские пушкинские штудии». Я смущенно бормотал что-то насчет вечно заедающей текучки, но Лихачёв такие отговорки слушать не любил. Чувствуя себя перед ним в неоплатном долгу, рискую представить на суд читателей заметки о пушкинской Италии, которые наш академик, истинно по-державински, «в гроб сходя благословил».

Тема «Пушкин и Италия» давно облюбована пушкинистами, и результаты их исследований занимают не одну книжную полку. Среди тех, кто пристально интересовался этим предметом в России, – немало подлинных корифеев и блестящих имен. Отсылая читателя к отдельным разделам книги, назову здесь только самый первый ряд: Белинский, Корш, Брюсов, Набоков, Розанов, Благой, Лернер, Лотман, Томашевский, из последующих поколений – Хлодовский, Эйдельман, Бочаров, Прожогин и многие другие.

А самое ранее в России специальное исследование на интересующую нас тему появилось в журнале «Образование» в 1899 году, к 100-летию со дня рождения поэта[649]. В Италии изучать и переводить Пушкина стали еще при его жизни, самый заметный след в италянской пушкинистике XX века оставили Этторе Ло Гатто, Пиккио, Томазо Ландольфи, Санте Грачотти, Микеле Колуччи, Анджело Мария Рипеллино, сейчас на этой ниве успешно трудятся Витторио Страда, Серена Витале, Рита Джулиани, Чеэаре Де Микелис, Стефано Гарзонио, Иван Верч…

Хотел бы поблагодарить российских и итальянских друзей и единомышленников, без содействия которых эти записки никогда бы не появились, в частности, проф. С.А.Фомичева, виднейшего петербургского пушкиниста, проф. Микеле Колуччи, увы, недавно ушедшего из жизни, одного из лучших итальянских славистов, маэстро В.М.Воскобойникова, пианиста, педагога и историка культуры, академика Н.И. Михайлову, заместителя директора по науке московского литературного музея А.С.Пушкина, Н.И.Попову, директора петербургского музея А.А.Ахматовой в Фонтанном доме, Т.М. Краснобородько, старшего научного сотрудника ИРЛИ (Пушкинский Дом) РИАН, А.Б. Махова, писателя и переводчика, коллег-журналистов и в первую очередь Виталия Игнатенко, друга и генерального директора ИТАР-ТАСС, а также моего товарища и напарника по римскому отделению ИТАР-ТАСС Олега Осипова, чья помощь и компьютерные навыки во многом облегчили мне написание этой книги. Особая признательность искусствоведу и филологу Гале Слуцкой, моей жене, лучшему экскурсоводу по Риму – древнему, пушкинскому и современному.

* * *

Первое издание предлагаемой работы, вышедшее в 2004 году, было принято довольно благосклонно специалистами (может быть, сказался осторожный подзаголовок «Записки журналиста») и просто читателями: книжка, на обложке которой стояли два притягательных для русских сердец слова «Пушкин» и «Италия», быстро исчезла с прилавков. Автор получил много доброжелательных писем, в которых содержались поистине бесценные подсказки и сообщения, всем большое спасибо.

Продолжение изучения темы позволило подготовить новый, расширенный вариант исследования, он опубликован в 2005 году под тем же названием в качестве Ученых записок Высшей школы теории и практики перевода Университета г. Триеста (Италия), под редакцией Милы Нортман и Патриции Деотто (она же – автор предисловия). Искренняя им благодарность.

Триестский университет вообще с большим вниманием отнесся к моему скромному труду и даже сделал его предметом рассмотрения в дипломной работе одной из выпускниц упомянутой школы. Будущий филолог Мария Налон защитилась на тему «Трудности перевода стихотворных цитат в журналистском очерке, на примере книги А. Бука-лова “Пушкинская Италия”» (научные руководители – Иван Верч и Мила Нортман). Триест, 2006 год.

Мария Налон позднее использовала этот свой опыт, предприняв перевод «Пушкинской Италии» на итальянский язык для издательства «Terni» (город Тренто, 2010), правда, под другим, более романтическим названием: «Я вас любил…» («Io vi ho amata…»). На обложке – репродукция знаменитой картины Ильи Репина и Ивана Айвазовского «Пушкин и море». Немного фантазии, и можно представить, что Александр Сергеевич стоит на берегу не Черного, а, скажем, Адриатического моря! Книга получила неплохие отклики местной критики. Например, влиятельная ватиканская газета «Оsservatore romano» отозвалась на нее (в номере от 29 декабря 2010 г.) рецензией своего литературного обозревателя Рафаэле Алессандрини с интригующим заголовком «Пушкин – римлянин».

Часть первая

«Страна высоких вдохновений»

«И в край далекий полетел…»

«Сыны Авзонии счастливой»

Когда удавлен кесарь строгих правил

Полубезумец, получений Павел,

Который 6 с Бонапартом в мире правил,

И сам отцеубийца сел на трон,

Вмиг началась прекрасная эпоха,

Великая от выдоха до вдоха —

Всё хорошо в ней, но одно лишь плохо:

Так и не съездил Пушкин за кордон…

Асар Эппель, «История Государства Российского»

Звезда Италия занимает особое место на поэтическом небосклоне Пушкина. Анна Ахматова однажды сказала, что для Пушкина Италия была «заветнейшей и любимейшей мечтой жизни»[650].

Это не только прекрасное далёко, куда стремится ум и сердце, но некий идеальный мир, наполненный драгоценной свободой и творчеством. Не случайно Италия для Пушкина всегда была и «счастливая» и «златая»: «Златой Италии роскошный гражданин» («К Овидию», 1821), «Язык Италии златой звучит по улице веселой» («Отрывки из путешествия Онегина», 1825), «Близ мест, где царствует Венеция златая» и пр. В другом месте «Путешествия Онегина» сказано:

Сыны Авзонии счастливой

Слегка поют мотив игривый… (III, 243)[651]

Авзония (Ausonia), строго говоря, – лишь одна область в Италии, между Лациумом и Кампаньей, но уже в античную пору Авзония становится обозначением всей Италии, а классическое латинское ausonii («авзонийцы») у Виргилия или Овидия означало вообще итальянцев. Впрочем, выражение «сын(ы) Авзонии» встречается и у других поэтов пушкинской поры, например, Евгений Баратынский в стихотворении «Дядьке-итальянцу» обращается так к своему воспитателю Дж. Боргезе.

Следует, очевидно, уточнить, что во времена Пушкина Италия не представляла собой единого государства, и ни одно из государственных образований на Апеннинах не имело такого названия. Однако в сознании современников Пушкина и Королевство обеих Сицилий, и Папская область, и Пьемонт воспринимались как нечто целое – как Италия. В одном из любимых Пушкиным романов Ж. Де Сталь «Коринна, или Италия» (1807) есть фрагмент, который К.Н. Батюшков перевел под названием «Слава и блаженство Италии» (1817), начинается он такими словами: «Италия, царство солнца, Италия, владычица мира, Италия, колыбель искусств и племен!».

Князь П.А. Вяземский пишет о Флоренции, но объемлет взором всю Италию:

Край чудный! Он цветет и блещет

Красой природы и искусств,

В картине дышит пламень чувств.

Там речь – поэзии напевы… (1834)

Восторженный молодой Гоголь предвкушал встречу в стихотворении, так и озаглавленном «Италия»:

Земля любви и море чарований!

Блистательный мирской пустыни сад!

Тот сад, где в облаке мечтаний

Еще живут Рафаэль и Торкват!

Узрю ль тебя я, полный ожиданий?

Душа в лучах, и думы говорят,

Меня влечет и жжет твое дыханье, —

Я в небесах, весь звук и трепетанье!.. (1826)

Позднее, уже став «заправским римлянином», Гоголь написал не без горечи: «Когда вам все изменит, когда больше ничего не останется такого, что бы привязывало вас к какому-нибудь уголку мира, приезжайте в Италию!» Другой раз, задумываясь о вечности, Гоголь поделился заветной мыслью: «Нет лучше участи, чем умереть в Риме; целой верстой здесь человек ближе к божеству».

Отнесенный к Италии, эпитет «счастливая» в первую очередь вызывает ассоциации с культурным расцветом эпохи Возрождения: «Италия была тою счастливой страною, где, в исходе ХIII и в продолжении ХIV веков, науки и изящные искусства начали оказывать ощутительные успехи», – учил проф. П.Е. Георгиевский своих воспитанников в Царскосельском Лицее[652]. Поэт-символист Вячеслав Иванов, творивший в Риме и много сделавший для сооружения «духовного моста» между итальянской и русской культурами, как-то справедливо заметил: «…Любовь к Италии – показатель высоты просвещения. По тому, как любят Италию и что в ней любят, можно судить о характере эпохи… Медитерранизация культуры повышает ее значение для нас. Чем средиземнее, тем древнее; чем древнее, тем самобытнее и духовно жизнестойче. Италия должна рассматриваться нами как сестра Византии и Эллады. Мы ее внучатые племянники»[653].

Самые звучные эпитеты выбирает Пушкин, говоря об Италии: «прекрасная», «святая», «златая», «счастливая», «волшебная». Венеция у него тоже «златая», Рим – «поэтический», Генуя – «лукавая». В заметке «О “Ромео и Джюльете” Шекспира» (1829) Пушкин откровенно восхищается Италией: «В ней (в трагедии) отразилась Италия, современная поэту, с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком, исполненным блеском и concetti (тонких мыслей)» (ХI, 83).

Всего в пушкинских текстах Италия упоминается 130 раз, Рим – еще чаще – 170, десятки раз встречаются имена других итальянских городов – Венеции и Неаполя.

«Италия златая» для Пушкина – не просто прекрасная Италия, это, прежде всего, «страна высоких вдохновений», страна того гармоничного, а следовательно, и подлинно свободного искусства, которое возникло в эпоху Возрождения на родине Петрарки и Ариосто и которое он, Пушкин, в новых исторических условиях и на новой эстетической основе утверждал в русской литературе…», – справедливо отметил один из самых авторитетных современных исследователей темы «Пушкин и Италия» проф. Руф Хлодовский[654].

Пушкин завидовал «счастливцу В.А. Перовскому», который «видел и Рим и Везувий» (письмо В.А. Вяземскому от 17 августа 1825 г.)[655].

Об этом «увлечении Италией», восходящем к «садам Лицея», остроумно написал В.В. Набоков, комментируя строчку «Журчанье тихого ручья» из первой главы «Евгения Онегина»: «Обратите внимание на этот скромный ручеек, протекающий через онегинское имение. В кущах западноевропейской поэзии бежит, струится, стремится, плещет, блещет, лопочет и бормочет бесчисленное множество ручьев, ручейков, речек и речушек, берущих начало в (Виргилиевой) Аркадии, на Сицилии и в Риме и описывающих самые сентиментальные загогулины среди аккуратно подстриженной итальянской, французской и английской поэзии ХVI, ХVII и ХVIII вв.; а рядом неизменно прохладная сень листвы. <…> На самом деле тема эта восходит не столько к элегическим пейзажам Виргилия или сабинским угодьям Горация, сколько к Аркадиям в стиле рококо более поздних поэтов Средиземноморья с их идеализированной природой и мягкой травкой без единой колючки, на которую странствующего рыцаря так и тянет скинуть доспехи. Из знаменитых авторов этого безобразия назову Ариосто, с его нудным “Orlando furioso” (1532). Пушкин переложил с французского несколько октав (С-СХII) из песни ХХIII “Неистового Роланда”… Наш поэт уложил все это в пять строк (пятистопный ямб, рифма ababa):

Пред рыцарем блестит водами

Ручей прозрачнее стекла,

Природа милыми цветами

Тенистый берег убрала

И обсадила древесами…»[656].

В одном из своих знаменитых «признаний в любви» к Италии Пушкин набросал целый перечень дорогих для него достопримечательностей, который и сегодня мог бы составить основу для любого путеводителя по этой стране:

Кто знает край, где небо блещет

Неизъяснимой синевой,

Где море теплою волной

Вокруг развалин тихо плещет;

Где вечный лавр и кипарис

На воле гордо разрослись;

Где пел Торквато величавый;

Где и теперь во мгле ночной

Адриатической волной

Повторены его октавы;

Где Рафаэль живописал;

Где в наши дни резец Кановы

Послушный мрамор оживлял,

И Байрон, мученик суровый,

Страдал, любил и проклинал?[657] (1828; III,96)

В этом отрывке отразилось пушкинское видение страны, о которой он многое знал и к которой не раз обращался в поэтических грезах. В то же время здесь сфокусировано общее идеальное представление образованных русских об Италии, ее природных красотах и великой культуре, существовавшее в начале ХIХ века. Пушкин называет и один из своих главных источников этого представления: поэзия Байрона, проникнутая восхищением перед итальянским классическим искусством.

Пушкин был не одинок в своем поклонении далекой Италии. «Русские в числе первых европейцев попали в орбиту «римского притяжения» – и к гоголевским временам русское культурное паломничество в Рим уже стало устойчивой традицией», – справедливо отмечено в новейшей книге о русских путешественниках на Апеннинах[658].

Отзыв на эту книгу появился в московском еженедельнике «Новое время»: «Вряд ли есть другая страна, столь любимая русской культурой, как Италия. Город-то есть точно: это Париж. Но вот стране в целом найти конкурента невозможно. Сейчас, например, издательство “Независимая газета” выпускает многотомную антологию “Знаменитые русские о…”, где уже вышли книги о Риме и Флоренции, Венеции и Неаполе. Подобную серию о той же Франции или Англии и представить себе, увы, невозможно. Русские о Лилле? Об Эдинбурге? Дюжины две высказываний, не больше! А в Италии любой уголок оказывался воспетым и прочувствованным, причем, изначально. Италия познавалась не только русскими, но и всей европейской культурой, как прародительница цивилизации. Хотя для России и в таком восприятии был свой специфический оттенок. Попытки обрести родословную в поэтике Древнего Рима и Возрождения были одним из ответов на вопрос об истории русской культуры. Восточно-деспотическому характеру правления и неустроенному быту крепостной России противопоставлялась построенная на идеалах свободы история в райских кущах искусства» [659].

На этом фоне в отношении Пушкина к Италии сплелись общелитературные и сугубо личные мотивы. С молодых лет стремление вырваться за пределы отечества, так и не осуществившееся, было связано у Пушкина с мечтой об этой далекой прекрасной стране. Это был, конечно, довольно абстрактный, собирательный образ, но Пушкин сумел наполнить его реальным содержанием и немало преуспел в познании манящего и запретного для него мира.

Блистательный пушкинист и историк Натан Яковлевич Эйдельман впервые попал за границу в 58-летнем возрасте: незадолго до кончины он совершил в 1989 году поездку по Италии с другом, писателем и врачом Юлием Крелиным, в связи с выходом в городе Римини их совместной книги «La Russia Italiana» (Итальянская Россия). Н.Я. приехал воодушевленный увиденным, взахлеб рассказывал нам о своем путешествии и шутил: «невыездной Эйдельман проникся чувствами невыездного Пушкина». В посмертно изданном путевом очерке о Венеции он восхищается пушкинскими строками, посвященными великому городу на Лагуне, найденными в расшифрованных черновиках поэта:

«Пушкин никогда не бывал за границей (не считая турецкой территории в Эрзруме и около него), но прекрасно чувствовал, словно обладая даром дальновидения, экзотические чужие земли…

В голубом небесном поле

Светит Веспер золотой,

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Воздух полн дыханьем лавра,

<и темна> морская мгла,

Дремлют флаги Бучентавра[660],

Ночь безмолвна и тепла…

Кажется, он <Пушкин> побывал волшебным образом и в Венеции, точно запомнив, как светит Веспер (Венера) на южном голубом небе; вдыхая запах лавра, приглядываясь к дремлющим в безветрии флагам, а там дальше, в Адриатике, морская мгла, и Бучентавр ему хорошо известен – изумительная гондола, украшенная резьбой, изображением быка с человеческой головой. В венецианском музее сегодня хранятся остатки того старинного Бучентавра, на котором дож выплывал в море и бросал в воду кольцо – символическое обручение Венеции с океаном»[661].

«Черный Веспер в зеркале мерцает», – напишет Осип Мандельштам в 1920 году (стихотворение «Веницейской жизни мрачной…»). Добавлю, что этот самый Бучентавр (Бученторо, в другой транскрипции) в обновленном виде, но по-прежнему украшенный флагами, как описал Пушкин, ежегодно в начале сентября принимает участие в качестве флагманского корабля в так называемой «исторической регате» гондол на Большом канале, привлекающей тысячи туристов со всего мира. В XVIII веке Бучентавр в праздник Вознесения совершал в сопровождении флотилии гондол переход от причала площади Святого Марка к острову Лидо[662]. По иронии судьбы, одним из первых пристанищ Иосифа Бродского в Венеции (1973 г.) стал пансион под названием «Бучентавр», расположенный на Riva San Biagio, рядом с Морским музеем.

В небольшой, но очень богатой картинной галерее «Линготто» (Pinacoteca Giovanni e Marella Agnelli al Lingotto), подаренной недавно, незадолго до смерти, сенатором и президентом ФИАТа Джованни Аньелли своему родному городу Турину, выставлено прекрасное полотно Каналетто «Бучентавр в день Вознесения» (1740). Там изображен пришвартованный к берегу Бучентавр, во всем своем золотистом великолепии. Очень похожий холст великого венецианца «Набережная Святого Марка с Бучентавром» (1729) хранится в Милане, в коллекции Креспи. Аналогичные полотна Каналетто с изображением Бучентавра имеются в собраниях Музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина в Москве и Национальной галереи Вашингтона.

Приведенные строки Пушкина привлекли внимание многих исследователей и даже породили «продолжения» пушкинского текста, дерзко предпринятые такими мастерами, как Вл. Ходасевич (в Париже) и Дм. Вяч. Иванов (в Риме)[663]. А чудесный дар пушкинского проникновения в далекие миры и пространства ученые метко окрестили «всеведением поэта». Пушкин, как часто случалось, лишь наметил в своем стихотворении контуры ставшей ему известной исторической драмы, но развивать не стал. Когда я высказал искреннее сожаление по этому поводу своему учителю В.И. Порудоминскому, он хитро улыбнулся и заметил, что Пушкин развил эту тему, но в другом месте. В каком же? Да в «Полтаве», напомнил Владимир Ильич. В самом деле, Мазепа, хоть и не дож венецианский, но тоже старый правитель, гетман, богат, почти как дож, и любит юную красавицу… Пушкин сам написал об этом так: «Они (критики) объявили мне, что отроду никто не видывал, чтоб женщина влюбилась в старика, и что, следовательно, любовь Марии к старому гетману (исторически доказанная!) не могла существовать. <…> Я не мог довольствоваться этим объяснением: любовь есть самая своенравная страсть. <…> Вспомните предания мифологические, превращения Овидиевы, Леду, Филиру, Пазифаю, Пигмалиона – и признайтесь, что все сии вымыслы не чужды поэзии. А Отелло, старый негр, пленивший Дездемону рассказами о своих странствиях и битвах? А Мирра, внушившая итальянскому поэту одну из лучших его трагедий?» (1830; XI, 164). Здесь Пушкин имеет в виду поэму Витторио Альфьери «Мирра». Тема эта Пушкина весьма интересовала: он затрагивал ее в разных сочетаниях – Алеко и Земфира, король Филипп и Изабелла. Добавим в этот список и историю венецианского дожа.

В процитированных выше пушкинских венецианских строках упомянут конкретный исторический персонаж. Пушкин знал об истории старого дожа, женившегося на своей юной племяннице, по драме Байрона «Марино Фальеро» (1820). Английский поэт в свою очередь почерпнул свои сведения из венецианских хроник, где было описано правление дожа Марино Фальери (1280–1355). В трагической фигуре байроновского героя «таилось нечто, грозившее великой катастрофой». Этой же драме была посвящены произведения двух других пушкинских современников: картина немецкого художника-романтика Карла Вильгельма Кольбе-младшего (1781–1853) «Дож и догаресса» и одноименная новелла его соотечественника Эрнста Теодора Амадея Гофмана (1776–1822), вошедшая в собрание рассказов и сказок «Серапионовы братья» (1817).

В «Евгении Онегине» содержится еще одно не менее знаменитое пушкинское обращение к Италии:

Адриатические волны,

О Брента! нет, увижу вас,

И, вдохновенья снова полный,

Услышу ваш волшебный глас!

Он свят для внуков Аполлона;

По гордой лире Альбиона

Он мне знаком, он мне родной.

Ночей Италии златой

Я негой наслажусь на воле

С венецианкою младой,

То говорливой, то немой,

Плывя в таинственной гондоле… (III, 96)

Здесь Пушкин сам недвусмысленно указывает источник своей «венецианской строфы»: «гордая лира Альбиона», то есть Джордж Байрон, и следует за его IV песней «Паломничества Чайлд Гарольда»:

…gently flows

The deeh-dyed Brenta, where thieir hues instil

The odorous purple of a new born rose,

Which streams upon her stream, and glass’d within it glows…

(…нежно струится / Темно окрашенная Брента, в цвета которой вливается по капле / Благоухающий пурпур распустившейся розы, / Что плывет по ее течению и отражает в ней свои румянцы.)

В кругу схожих образов Брента упоминается и в стихотворениях одного из друзей Пушкина «слепого певца» И.И. Козлова «Венецианская ночь» (1824) и «К Италии» (1825). В первом из них сказано:

Ночь весенняя дышала

Светло-южною красой;

Тихо Брента протекала

Серебримая луной;

Отражен волной огнистой

Блеск прозрачных облаков…

Именно это стихотворение Ивана Козлова на мотив венецианской баркаролы «Benedetta sia la madre» («Матерь благословенная») пела в Михайловском летом 1825 года Анна Петровна Керн. (Пушкин сообщил об этом П.А. Плетнёву: «Скажи от меня Козлову, что недавно посетила наш край одна прелесть, которая небесно поет его Венецианскую ночь на голос гондольерского речитатива – я обещал известить о том милого, вдохновенного слепца».) Позднее Михаил Глинка написал на эти слова знаменитый романс-фантазию «Венецианская ночь», причем сделал это в Италии (в Милане) и при жизни Пушкина (в 1832 году).

Пушкин с лицейских времен был хорошо знаком с историей Древнего Рима, но он ориентировался и в современных ему событиях. В стихотворении «В.Л. Давыдову» (1821), обращенном к одному из будущих руководителей декабристского движения, осужденному после восстания 1825 года на 20 лет каторги, мы находим весьма завуалированное, по цензурным соображениям, упоминание о Неаполитанской революции 1820 года. Восставший Неаполь упомянут также в стихотворении «Давно ли ветхая Европа свирепела?» (1824). В Х главе «Евгения Онегина» (1830) опять встречается отголосок этих событий: «Волкан Неаполя пылал». (Еще в Одессе, в августе 1823 года, граф А.Ф. Ланжерон дает Пушкину прочесть свою трагедию «Мазаниелло, или Неаполитанская революция»[664].)

Д.С. Лихачёв, приехавший в 1993 году в Рим по приглашению итальянской «Академии дей Линчеи», с гордостью показал мне старинный том, полученный им в подарок от профессора римского университета Ла Сапьенца Санте Грачотти, известного слависта. Это было итальянское издание книги аббата Антонио Катифоро «Жизнь Петра Великого», напечатанной в Венеции в 1748 году[665].

Ее русский перевод, выполненный С.И. Писаревым, вышел в Петербурге в 1772 году, экземпляр имелся в пушкинской библиотеке на Мойке. Собирая материалы по истории Петра, Пушкин в 1835–36 годах неоднократно обращался к этому источнику и много раз ссылался на Катифоро в своих подготовительных текстах. Особенно его привлекли сведения об отношениях царя Петра с Венецианской республикой. Вот, например, запись в «Истории Петра» за 1717 год: «Пётр <из Амстердама>… повелел, между прочим, в Петербург: ехать одному кораблю со смолою, юфтью и воском в Венецию». Далее здесь же: «6-го июня ст.ст. Пётр отправил в Италию рагузинца Савву Владиславлевича, дав ему вместо паспорта грамоту, в коей именовал его графом иллирийским». (Эта запись имеет отношение к родословной самого Пушкина: именно Савва Владиславлевич <Рагузинский>, по велению Петра Первого, доставил в Москву прадеда поэта, арапчонка Абрама Ганнибала, купленного в султанском серале графом Петром Толстым, русским послом в Стамбуле и прадедом писателя Льва Толстого).

Италия интересовала Пушкина и, так сказать, на биографическом уровне. Хорошо изучивший историю своих предков и гордившийся ею, Пушкин не мог не знать, что А.И. Репнин, родственник Пушкиных по линии Ржевских, в молодости бывший стольником Петра Первого, в 1697 году (в год рождения арапа Ганнибала!) был послан царем в Италию «для научения морскому делу». В той же «Истории Петра» Пушкин записал: «За посылание молодых людей в чужие края старики роптали, что государь, отдаляя их от православия, научал их басурманскому еретичеству. Жены молодых людей, отправленных за море, надели траур…» (IХ, II).

Добавлю, что среди предков Пушкина присутствуют Чичерины, выходцы из итальянского рода Cicerone[666].

«Земли полуденной волшебные края»

Мне не надобно путешествовать.

Я путешевствую в своем воображении.

А.С. Пушкин

Поездки за рубеж для русских дворян были делом привычным. Н.М. Карамзин, один из пушкинских учителей и кумиров, выехал в Европу в возрасте 23 лет, посетил пять стран и вернулся через полтора года. «Сколько лет путешествие было приятнейшей мечтою моего воображения», – писал будущий придворный историограф[667].

В России Карамзин стал обдумывать дальнейшие поездки «в южные края». Он пишет Дмитриеву: «Там согласился бы я дожить до глубокой старости, разогревая холодную кровь свою теплотою лучей солнечных; а здесь боюсь и подумать о сединах шестидесятилетия». (Карамзин считал, что каждый может уехать, нельзя только, выехав, ругать свою страну).

Многие русские литераторы и раньше ездили за границу «по служебной надобности»: Василий Тредиаковский был командирован в Париж и Гамбург, Антиох Кантемир был послом в Лондоне и Париже, бывал в Европе и Денис Фонвизин. В Персию, сначала секретарем представительства, а потом посланником, на свою беду, уехал Александр Грибоедов. Отправились за рубеж и многие выпускники лицея. Отплыл служить в русскую миссию в Италию Николай Корсаков, так же как и Пушкин причисленный к Коллегии иностранных дел. В 1820 году он умирает во Флоренции от чахотки. Именно ему посвящены грустные пушкинские строки в лицейскую годовщину:

Он не пришел, кудрявый наш певец,

С огнем в очах, с гитарой сладкогласной:

Под миртами Италии прекрасной

Он тихо спит, и дружеский резец

Не начертал над русскою могилой

Слов несколько на языке родном,

Чтоб некогда нашел привет унылый

Сын севера, бродя в краю чужом. (1825; II,425)

Но здесь Пушкин ошибся. Как рассказал директор Лицея Егор Антонович Энгельгардт, «за час до смерти он (Корсаков) сочинил следующую надпись для своего будущего памятника, и когда ему сказали, что во Флоренции не сумеют вырезать русские буквы, он сам начертил ее крупными буквами и велел скопировать ее на камень:

«Прохожий, поспеши к стране родной своей!

Ах! Грустно умирать далеко от друзей».

Через 15 лет Энгельгардт получил письмо от своего бывшего воспитанника князя Александра Горчакова, (лицейская кличка «франт»), будущего канцлера Российской Империи, находившегося тогда на дипломатической службе в Италии: «Вчера, – записал директор, – я имел от Горчакова письмо и рисунок маленького памятника, который поставил он бедному нашему трубадуру Корсакову, под густым кипарисом близ церковной ограды во Флоренции. Этот печальный подарок меня обрадовал».

А еще через полтора века известный журналист-международник и пушкинист Николай Прожогин, после долгих поисков, нашел на старом итальянском кладбище во Флоренции тот самый горчаковский памятник с эпитафией по-русски, сочиненной самим Корсаковым[668].

Итак, как мы видим, бывал в Италии и другой лицейский товарищ Пушкина князь Александр Михайлович Горчаков, только что начинавший свою дипломатическую карьеру. Это ему посвящены пушкинские строки:

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе – фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной:

Все тот же ты для чести и друзей. (II, 426)

Посещал Апеннины еще один лицеист, ставший профессиональным дипломатом – Сергей Григорьевич Ломоносов. Он окончил свою жизнь в Италии и похоронен в городе Ливорно.

Как подсчитал современный исследователь Юрий Дружников, автор интереснейшей книги «Узник России», из двадцати человек, подписавших устав литературного общества «Арзамас», за границу, кроме Пушкина, съездили все. Запад почитался в «Арзамасе» эталоном свободы, где, как писал Николай Тургенев, «правительство существует для народа, а не народ для правительства»[669].

Один из лицейских учителей Пушкина проф. Николай Федорович Кошанский, который привил лицеистам вкус к изучению древнего мира, тоже в свое время намеривался познавать археологию и изящные искусства в Италии. Но планам этим было не суждено осуществиться, и Кошанский ограничился изучением художественных сокровищ Петербурга.

Власти разрешали поездки, но не поощряли. Патриотичным считалось сидеть дома. Об этом с иронией написал другой однокашник Пушкина Антон Дельвиг в стихотворении «Тихая жизнь»:

Блажен, кто за рубеж наследственных полей

Ногою не шагнет, мечтой не унесется…

Пушкин откликнется на эти слова чуть позже, в 1820 году, когда к поэме «Кавказский пленник» выписал по-итальянски эпиграфом цитату из поэмы Ипполито Пиндемонте с символичным названием «Путешествия», впоследствии вычеркнутую:

Oh felice chi mai non pose il piede

Fuori della natia sua dolce terra…

(О счастлив тот, кто никогда не ступал

За пределы своей милой родины…[670]) (IV, 413, 443)

Пройдет полтора века, и эта строка из Пиндемонте попадет в перекличку двух других русских поэтов. Александр Кушнер обращается к изгнаннику Иосифу Бродскому:

…Для нас, тебя на горизонте

Распознающих по огням,

Проверь строку из Пиндемонти,

Легко ль скитаться здесь и там?[671]

Но Пушкин еще в молодости отрекомендовался так:

Краев чужих неопытный любитель

И своего всегдашний обвинитель… (1817; II, 43)

Поэт спустя много лет (в дневнике 1834 года) резко отозвался о царском указе, ограничивавшем право русских подданных ездить в Европу. За его плечами было уже несколько неудавшихся попыток вырваться за границу. А ведь все начиналось как нельзя лучше: послелицейское «распределение» в МИД, мечты о скором отъезде… 26 августа 1817 года Пушкин провожает за границу своего лицейского приятеля Федора Матюшкина: он сам убедил товарища отправиться в плавание, наблюдать мир и вести дневник. Договорились встретиться в чужих краях: «Ты простирал из-за моря нам руку», – вспоминал потом Пушкин. На следующий день после проводов, в театре, Пушкин как о деле решенном сообщил своему новому знакомому Катенину, что сам собирается за границу («вскоре отъезжает»). Как мы знаем, не получилось, от этого интерес к Европе и, в частности, к Италии только возрос: запретный плод сладок… «Все! Господи, почти все! За исключением бедного Александра Сергеевича Пушкина, которому <…> не дали визы. А практически все, кто хотел, могли уехать на Запад, жить или умирать. Баратынский вон умер в Италии», – это комментарий Иосифа Бродского[672].

Друзья тем временем продолжали уезжать. Александр Тургенев устроил в русскую миссию в Неаполь Константина Батюшкова, который говорил, что служба в Италии есть мечта всей его жизни, его сокровенное желание. Он уверял Тургенева, что в слове «Италия» для него заключается «независимость, здоровье, стихи и проза». Осенью 1818 года Пушкин вместе с Михаилом Луниным проводил Константина Батюшкова в дальнюю дорогу. Вскоре из Италии стали приходить первые впечатления молодого дипломата-поэта: «Сперва я бродил как угорелый, спешил все увидеть, все проглотить… Один Рим может вылечить навеки от суетности и самолюбия. Рим – книга: кто прочтет ее? Неаполь – истинно очаровательный по местоположению своему и совершенно отличный от городов верхней Италии. Весь город на улице, шум ужасный, волны народа… Два раза лазил на Везувий, и все камни знаю наизусть в Помпее… Красноречивый прах!»[673]

Взгляды и итальянские привязанности К.Н. Батюшкова (1787– 1855) оказали сильное влияние на пушкинский интерес к Италии. Пушкин вообще высоко ценил поэтический талант Батюшкова и восхищался его итальянскими опытами: «Звуки итальянские! Что за чудотворец этот Батюшков»[674]. Рано ушедший из литературной жизни, Батюшков оставил глубокий след и в лирической манере Пушкина-лицеиста. Чтобы убедиться в этом, достаточно процитировать послание 15-летнего поэта «К Батюшкову»:

Философ резвый и пиит,

Парнасский счастливый ленивец,

Харит изнеженный любимец,

Наперсник милых аонид,

Почто на арфе златострунной

Умолкнул, радости певец?

Ужель и ты, мечтатель юный,

Расстался с Фебом наконец?.. (1814; I, 64)

В начале 1820 года Пушкин провожает в Европу уже Михаила Лунина… Третий царскосельский приятель Пушкина, итальянец по происхождению граф Сильверий Броглио (Брольо) вскоре после окончания лицея уехал в Пьемонт. И Вильгельм Кюхельбекер, любимый Кюхля, в свои «додекабристские» годы успел побывать и в Париже, и в Неаполе, почувствовать себя «карбонарием»[675].

«Петербург душен для поэта. Я жажду краев чужих; авось полуденный отдых оживит мою душу» – это из пушкинского письма Вяземскому в Варшаву (не позднее 21 апреля 1820 года). А спустя почти 10 лет, после первого неудачного сватовства к Н. Гончаровой, Пушкин даже обратится к шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу за разрешением поехать во Францию или Италию («Покамест я еще не женат и не зачислен на службу…» Подлинник по-французски, 7 января 1830). В ответ поэт получил издевательски-вежливый отказ: государь не удостоил согласиться на его просьбу, полагая, что поездка «очень расстроит его дела и в то же время отвлечет его от занятий»[676].

С этим письмом Пушкина тесно связано стихотворение, опубликованное впервые им самим под названием «Элегический отрывок» и с датою «23 декабря 1829 года»:

Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,

Куда б ни вздумали, готов за вами я

Повсюду следовать, надменной убегая:

К подножию ль стены далекого Китая,

В кипящий ли Париж, туда ли, наконец,

Где Тасса не поет уже ночной гребец,

Где древних городов над пеплом дремлют мощи,

Где кипарисные благоухают рощи,

Повсюду я готов… (III, 191)

Спустя три года поэт сообщает брату из Москвы на Кавказ, что собирается ехать в Петербург и дальше: «или в чужие края, т. е. в Европу, или во свояси, т. е. во Псков, но вероятнее в Грузию». В «чужие края» не пустили. Свою роль в «невыездной» судьбе Пушкина сыграл высокопоставленный «русский итальянец» маркиз Филиппо (Филипп Осипович) Паулуччи, который в период северной ссылки поэта служил в Риге генерал-губернатором Прибалтийских и Псковской губерний. Потомок знатного итальянского рода, герой Отечественной войны 1812 года (его портрет выставлен в знаменитой галерее Дау в Зимнем дворце), Паулуччи 30 июля 1826 года направил письмо министру иностранных дел графу К.В. Нессельроде с препровождением прошения Пушкина на имя царя Николая I. Губернатор просит «повергнуть оное на Всемилостивейшее воззрение», так как «Пушкин ведет себя хорошо», что видно «из представленных мне ведомостей». Однако после столь великодушного заступничества за поднадзорного поэта маркиз Паулуччи все-таки «полагает мнением не позволять Пушкину выезда за границу»[677]. Сохранилось свидетельство Н.И.Павлищева, мужа Ольги, сестры Пушкина, относящееся к 1828 году: «…Шурин, Александр, еще здесь. Заглядывает к нам, но или сидит букою или на жизнь жалуется: Петербург проклинает, хочет то заграницу, то к брату на Кавказ».

Еще в 1824 году, обдумывая планы бегства в Европу, Пушкин писал любимому брату Лёвушке:

Мой брат, в опасный день разлуки,

Все думы сердца – о тебе,

В последний <раз> сожмем же руки

И покоримся мы судьбе.

Благослови побег поэта. (II, 349)

В январе 1830 года во 2-м номере «Московского Вестника» печатаются «Отрывки из Путевых записок» княгини З.А. Волконской. Она пишет: «…и я скажу с нашим Пушкиным: мне душно здесь, я в лес хочу! но в лес лавровый!» Остаются книги и разговоры. В мае 1832 года Пушкин вместе с А.И. Тургеневым посетил Е.М. Хитрово, виделся там с ее дочерью Д.Ф. Фикельмон; об этом запись в дневнике Тургенева:

«С Пушкиным был у Хитрово и болтал с Фикельмон об Италии…» Проводы друзей в Италию меж тем становятся делом привычным.

В июне 1834 года Пушкин записывает в дневнике: «Отъезд Мещерских и с ними С.Н. Карамзиной в Италию» (Из письма родителей Пушкина известно, что он ездил провожать Мещерских в Кронштадт). В том же месяце Пушкин сообщает Наталье Николаевне в Полотняный Завод городские новости из Петербурга: «Вильегорский едет в Италию к больной жене». Пушкин тоже провожает его до Кронштадта (вместе с Вяземским). 6 августа 1834 года художник А.Н. Мокрицкий записывает в дневнике день, проведенный на даче у Плетнёва: «…Пришел Пушкин, говорил со мной о живописи и при прощании сказал мне: “Не женитесь только, а Италии вам не миновать”».

Среди русских знакомцев Пушкина в Италии следует особо выделить колоритную фигуру дипломата, литератора и знатока римской классики князя Петра Борисовича Козловского (1783–1840). Человек недюжинного ума и разносторонних интересов, талантливый рассказчик и остроумный собеседник, князь Козловский служил российским посланником при Сардинском королевстве. Во время наполеоновской оккупации материковой Италии Савойский король был вынужден оставить свою столицу Турин и перебраться в главный город острова Сардиния – Кальяри. Петр Козловский жил на Сардинии вместе с другими аккредитованными иностранными дипломатами. Пушкин привлек Козловского к сотрудничеству в своем «Современнике». Именно по совету князя Пушкин начал переводить X главу сатиры Ювенала. Восхищаясь энциклопедическими знаниями Козловского, поэт посвятил ему такие строки:

Ценитель умственных творений исполинских,

Друг бардов Англии, любовник муз латинских… (1836)

«Криком души» звучат строки из «Путешествия в Арзрум…»: «Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимой мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России».

Академик М. Розанов, говоря о позднем Пушкине, подчеркивает: «Накануне своей трагической смерти Пушкин не переставал уноситься мыслию в Италию, не забывал и “заветного умысла” юных лет – “навек оставить скучный, неподвижный брег, направляя по волнам свой поэтический побег”». В стихотворении «Из Пиндемонти» Пушкин выразил свой идеал жизни. Это, прежде всего, независимость личности, а затем возможность —

По прихоти своей скитаться здесь и там

Дивясь божественной природы красотам,

И пред созданием искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

– Вот счастье! вот права…»[678] (III, 420)

В 1989 году Андрей Битов написал текст к выразительным рисункам Резо Габриадзе для забавной книжки-мистификации «Пушкин за границей». Она была опубликована крошечным тиражом в Париже в издательстве А. Синявского и М. Розановой «Синтаксис». Там иронически напоминается, что Пушкин – «не только первый наш поэт, но и первый прозаик, историк, гражданин, профессионал, издатель, лицеист, лингвист, спортсмен, любовник, друг… В этом же ряду Пушкин – первый наш невыездной. Тема “Пушкин и заграница” достаточно обширна, но и очевидна… Достаточно сказать, что Пушкин много раз хотел за границу и столько же раз его не пустили… Желание увидеть Европу перерастает в страсть хотя бы пересечь границу… Как всякий дворянин, он может покинуть Россию, но царь будет “огорчен”. Огорчение это дорогого стоит». Завершаются размышления Битова предположением: «Что было бы, если бы… Если бы Пушкин увидел Париж и Рим, Лондон и Вену… Что было бы, если бы и они увидели его?»[679]

О пленении Пушкина в своем Отечестве написано немало. Удивительные, горькие слова по сему поводу сказаны в самом начале ХХ века писателем Василием Розановым. Цитируя известное стихотворение Пушкина, «посланное в сельцо Архангельское, близ Москвы, знаменитому екатерининскому вельможе князю Н.Б. Юсупову», Розанов комментирует: «Впечатлительный поэт любил слушать его рассказы о загранице, которую, – увы! – самому поэту так и не пришлось никогда увидеть, несмотря на то, что его музу ласкала всемогущественная рука – и придерживала за крылья. Зачем заграница поэту? Туда ездят лечиться старые интендантские чиновники, – ну, и тогда, натурально, получают пособия… А поэт? Соловей лучше всего поет, когда у него выколоты глаза… Пушкин сам же говорил, что больше всего творит в дождливую осень. Ну вот и пусть русская осень окрыляет его музу… Самая лучшая обстановка для мальчишки, дерзнувшего написать когда-то “Оду на вольность”… И Пушкин пел, как соловей с выколотыми глазами; пел об испанках, никогда не видав их; об Италии, – не видав и ее. Вся поэзия Пушкина есть греза безглазого гения, оттого-то она так и закруглилась, без шероховатостей, без запятых…» Розанов для примера приводит одну из таких пушкинских «соловьиных песен»:

Благословенный край, пленительный предел!

Там лавры зыблются, там апельсины зреют…

«Грезы, грезы! Схемы и схемы! Песнь соловья в клетке, безглазого, – мучительная, протяжная песнь, которую слушает господин и наслаждается ею. Зачем господину глаза соловья? Он, владыка, богач, ведь не смотрит ими: от соловья он имеет только песню, ему нужна только песня. И когда она может быть лучше от вырванного глаза, пусть он будет вырван! Вот судьба Пушкина»[680].

Иосиф Бродский однажды в Одессе оказался перед памятником Пушкину.

Поди и он

здесь подставлял скулу под аквилон,

прикидывая, как убраться вон,

в такую же – кто знает – рань,

и тоже чувствовал, что дело дрянь,

куда ни глянь

И он, видать,

здесь ждал того, чего нельзя не ждать

от жизни: воли. Это благодать,

волнам доступную, бог русских нив

сокрьпъ от нас, всем прочим осенив,

зане – ревнив. (1969)[681]

Рим Пушкинский

Поговорим о Риме – дивный град!

Осип Мандельштам

Скитаний пристань, вечный Рим…

Вячеслав Иванов

Рим занимает особое место на карте мира. Это один из самых прекрасных и удивительных городов Земли. Здесь, как нигде, слышно дыхание вечности, но седые камни не подавляют своим величием, а напротив, вплетаются в быстрокипящую жизнь современной метрополии как некий необходимый ей орнамент, а может быть, и основа всего сущего. В самом деле, великие зодчие Возрождения строили Апостольскую столицу прямо на прочной кирпичной кладке и мраморных глыбах древней империи, создавая поразительное сочетание эпох и цивилизаций. В миг, когда предзакатное небо над Вечным городом окрашивается в почти фиолетовый цвет, старые арки, купола соборов и триумфальные колонны обрамляют фантастическим кружевом горизонт, как на потолке планетария, в далеком детстве… «На полотне так исчезают тени, рожденные в волшебном фонаре…», – сказано у Пушкина.

Рим подобен китайской шкатулке, внутри одной находится другая, со своим секретом. «Наблюдателю, – писал Гёте в своем «Путешествии в Италию», – сначала очень трудно разобраться, как Рим образуется из Рима, не только новый из древнего, но и различные эпохи античного и нового одна из другой». Иосиф Бродский сумел разобраться: «Я был в Риме. Был залит светом…».

«Люблю тебя, Петра творенье…» – это, конечно, про Северную Пальмиру. Но можно сказать и про другой великий город, осененный именем Святого Петра.

Мы говорим Пушкинский Рим, как Пушкинский Петербург, Пушкинская Москва… Ведь если в литературе существует, скажем, «Тамбовская тропинка к Пушкину», то почему не может быть «Римской тропинки к Пушкину»?

И пусть не был Александр Сергеевич на берегах Тибра, не добрался при жизни, но путешествие по Пушкинскому Риму всё-таки возможно, если хорошенько всмотреться в его площади, дворцы и развалины, в таблички улиц и памятников. И тогда внимательному взору откроется целая сеть невидимых нитей, связывающих Вечный город с именем и творчеством великого русского поэта, вспомнится добрый десяток римских пушкинских адресов.

Такую прогулку нужно, наверное, начать с Виллы Волконской, этот адрес сохранился и в современной топонимике Рима: Villa Wolkonsky. До наших дней, в глубине тенистого парка, совсем неподалеку от Латеранской базилики Иоанна Крестителя и церкви Санта-Скала («Святая Лестница»), сохранился приземистый двухэтажный дом, где одно время имя Пушкина звучало не реже, чем на берегах Невы. Здесь в тридцатые годы ХIХ века собирался целый русский салон, в котором регулярно бывали многие пушкинские знакомые и друзья.

О римской Вилле Волконской и ее хозяйке много написано[682], а сама история этого уголка Рима удивительна и драматична.

Зинаида Александровна Волконская родилась в 1789 году в Турине, где ее отец, князь А.М. Белосельский-Белозерский, был русским посланником при дворе Сардинского короля. Она рано вышла замуж за князя Н.Г. Волконского, флигель-адьютанта Александра I. Впервые З.А. приехала в Рим в 1819 году, уже тогда Палаццо Поли, где она арендовала этаж (у фонтана Треви), стал литературно-художественным центром русской колонии.

По случаю ее отъезда в Рим поэт Евгений Баратынский написал «Посвящение»:

Она спешит на юг прекрасный,

Под Авзонийский небосклон

Одушевленный, сладострастный,

Где в кущах, в портиках палат

Октавы Тассовы звучат…

С 1830 года, после покупки у князя Альтьери летнего дома близ базилики Сан-Джованни-ин-Латерано, Волконская держала у себя, как тогда говорили, «открытый дом». Салон Волконской был не просто русским аристократическим клубом в Риме. Он притягивал к себе многих блестящих представителей мира итальянского искусства, иностранных художников, музыкантов, архитекторов и писателей, живших в Риме или приезжавших в Вечный город. Гостями и завсегдатаями его были многие выдающиеся деятели русской, итальянской и мировой культуры, в том числе Николай Гоголь и Василий Жуковский, Михаил Глинка и Александр Тургенев, Карл и Александр Брюлловы, Александр Иванов и Самуил Гальберг, Федор Бруни и Сильвестр Щедрин, Орест Кипренский и Василий Сазонов, Пётр Басин и Федор Матвеев, Иосиф Габерцеттель и Василий Бинеман, Михаил Крылов и Василий Глинка, Федор Иордан и Пётр Орлов, Василий Стасов и Иван Киреевский, Сергей Шеверев и Михаил Погодин, Федор Буслаев и Константин Тон, Джакомо Россини и Гаэтано Доницетти, Бертель Торвальдсен и Антонио Канова, Джоаккино Белли и Ви-ченцо Каммучини, Адам Мицкевич и Вальтер Скотт, Виктор Гюго, Анри Стендаль и Фенимор Купер и многие другие, в том числе, предположительно, Александр Дюма. Доберись Пушкин до Рима, он, конечно, и там бывал бы на вечерах у княгини!

Личное знакомство Волконской с Пушкиным произошло в Москве, когда он только что освободился из ссылки. Зинаида Александровна чрезвычайно гордилась своей дружбой с великим поэтом, а его стихотворное послание к ней (6 мая 1827 г.) украшало альбом Волконской до последних дней жизни:

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется и пылает гений.

Певца, плененного тобой,

Не отвергай смиренной дани,

Внемли с улыбкой голос мой,

Как мимоездом Каталани[683]

Цыганке внемлет кочевой. (III, 54)

В сентябре 1828 года Волконская так писала об Италии своему и пушкинскому другу князю П.А. Вяземскому: «Эта страна, где я прожила четыре года, стала моей второй родиной: здесь у меня есть настоящие друзья, встретившие меня с радостью, которой мне никогда не оценить в достаточной мере… Все мне любезно в Риме – искусства, памятники, воздух, воспоминания».

К характеристике княгини Волконской очень подходят слова пушкиниста П. Щёголева о сподвижниках духовных связей между Россией и Европой в ХIХ веке: «Это – русские люди, мужчины и, главным образом, женщины, которые, принадлежа к богатым и родовитым фамилиям, жили почти всю свою жизнь за границей, вращались в западном обществе, были в общении со многими западными знаменитостями, принимали нередко инославное вероисповедание, вступали в родство с иностранцами, открывали свои салоны и т.д. Эти люди, не приткнувшиеся у себя на родине и оседавшие на западной почве, по-своему способствовали прививке западного мировоззрения и европейской психики к русскому уму и сердцу и имеют право быть занесенными в историю русского интеллигентного (в широком смысле слова) чувства»[684].

Княгиня Волконская умерла в 1862 году. По поводу ее ухода из жизни бытовали разные версии. Некоторые источники утверждали, что княгиня умерла чуть ли не в нищете. С другой стороны известно, что Зинаида Волконская, принявшая католичество и много жертвовавшая церкви, завещала похоронить себя в самой главной католической базилике – в римском соборе Святого Петра, где имеются всего два женских захоронения – королевы Швеции Христины, отрекшейся от протестантизма, и графини Матильды, к воротам замка которой в Каноссе совершил унизительное паломничество король Генрих IV. Памятные монументы Матильде Тосканской, Христине Шведской и Марии Клементине Собеской, из королевского рода Стюартов, установлены внутри собора. Большой овальный портрет Собеской украшает фамильный склеп рядом с баптистерием. В гротах покоится еще одна изгнанница, ставшая образцом христианского смирения: королева Кипра Шарлопта, свергнутая с трона сводным братом, безропотно покинула остров и пришла в Рим в толпе паломников в 1475 году.

Просьба Волконской не была удовлетворена папским двором, но княгине была оказана большая честь: ее разрешили похоронить в стене одного из приделов церкви Святых Винченцо и Анастазио, известной также как храм Мазарини, на площади фонтана Треви, то есть напротив дворца Поли, где в 30-х годах ХIХ века располагалась зимняя квартира Волконской и где Н.В. Гоголь впервые читал отрывки из «Мертвых душ». Эта церковь тоже имеет в католическом Риме особый статус: в ее подземелье захоронены урны с сердцами умерших пап. В 2003 году решением Папы Иоанна Павла II храм Св.Винченцо и Анастазио передан в пользование Болгарской православной церкви. В этом же храме покоится прах Никиты Григорьевича Волконского, мужа З.А., и Марии Александровны, ее сестры[685].

После смерти Зинаиды Волконской ее вилла сменила ряд владельцев, пока не была приобретена правительством Италии (в 80-х годах ХIХ века), а перед Второй мировой войной перешла в собственность немецкого государства, там разместилась официальная резиденция посла Германии в Риме. В период нацистской оккупации (1943–1944) на территории бывшей виллы Волконской была расположена штаб-квартира римского гестапо, сооружены бараки, где содержались арестованные участники движения Сопротивления[686]. Об одном частом госте княгини Волконской поэте Джузеппе Джоакино Белли (1791–1863) следует сказать особо, именно в связи с пушкинской темой. Он вошел в историю итальянской литературы как певец Рима, сохранивший для последующих поколений сочный и колоритный римский диалект «романеско» в своих сонетах, ставших своеобразным лирическим и общественно-политическим дневником поэта. Всего Белли сочинил 2279 сонетов[687]. Его связывали дружественные отношения с Гоголем. Существует предание, что однажды Николай Васильевич даже подарил Белли в день рождения поздравительное четверостишье, написанное на римском диалекте. К сожалению, розыски этого уникального мадригала успехом не увенчались. Сам Белли вспоминал, как познакомился обеде у З.Волконской с поэтом Вяземским (конец 1834 – начало 1835 г.) и сымпровизировал в его честь сонет. Французский критик и историк Шарль Огюст Сент-Бёв вспоминал в своих «Беседах»: «Господин Гоголь рассказывал мне, что познакомился в Риме с истинно народным поэтом по фамилии Белли, который пишет сонеты на транстеверинском наречии, сонеты, связанные друг с другом и как бы образующие целую поэму. Он говорил о нем долго и убедил меня в оригинальном и замечательном таланте Белли, оставшемся совершенно неизвестным чужеземным путешественникам». В письме к М.П. Балабиной Гоголь восторгался новым знакомым: «Вам, верно, не случалось читать сонетов нынешнего римского поэта Belli (Белли), которые, впрочем, нужно слышать, когда он сам читает. В них, в этих сонетах, столько соли и столько остроты, совершенно неожиданной, и так верно отражается в них жизнь нынешних транстеверян… Они написаны in Lingua romanesca, они не напечатаны, но я вам их после пришлю».

Не раз Белли в своем творчестве интуитивно попадал в сферу пушкинских литературно-художественных интересов и замыслов. Так произошло с сонетами Белли о папессе Иоанне, этот авантюрный сюжет тоже обдумывал Пушкин. (См. главу «Венчавшись римскою тиарой» в данной книге.) Интересно, что это не единственное «странное сближение» в творчестве поэтов: почти одновременно с выходом (за 4 тысячи верст от берегов Тибра) пушкинского «Медного всадника» Белли опубликовал поэму с точно таким же названием, посвященную конной статуе императора Марка Аврелия на Капитолийском холме[688].

Строго говоря, поэма Белли называется «Il Cavaliere di bronzo» («Бронзовый всадник»), но ведь и конная статуя Петра на берегу Невы отлита из бронзы, а не из чистой меди. В итальянских переводах пушкинская петербургская повесть по традиции неизменно называется, как у Белли, «Il Cavaliere di bronzo». Эту терминологическую тонкость подметил Н.Я. Эйдельман: «При всей разнице меди и бронзы (то есть сплава меди и олова) – разнице, влиявшей на целые тысячелетия древних цивилизаций (медный век – совсем не то, что бронзовый!) – для Пушкина и его читателей из «века железного» нет особого различия:

Кумир на бронзовом коне

. . . . . . . . . . . .

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медною главой…

Медь, медный – эти слова Пушкин любил. В сочинениях – 34 раза, чуть меньше железа (40 раз); медь – звонкая, громкая, сияющая, («медными хвалами Екатерининских орлов», «сиянье шапок этих медных, «и пушек медных светлый строй»); но есть и медный лоб Фиглярина, и «медная Венера» – Аграфена Закревская, то есть монументальная женщина-статуя»[689].

Пушкин и Белли никогда не встретились. Но творческая фантазия их где-то «в эфире» пересекалась, и это удивительно. В принципе, памятник императору-философу Марку Аврелию, единственная конная статуя, сохранившаяся в мире с античных времен и установленная Микеланджело на Капитолийском холме, играет столь же «градообразующую» роль в Риме, как и фальконетовский монумент в Петербурге. Правда, Адам Мицкевич подметил существенное отличие, сравнивая этих двух венценосных всадников, одетых по одной и той же древнеримской моде:

Тут скакуну в весельи шпору дал

Венчанный кнутодержец в римской тоге,

И вихрем конь взлетел на пьедестал,

И вспрянул ввысь, над бездной вскинув ноги.

Нет, Марк Аврелий в Риме не таков.

Народа друг, любимец легионов…

И цезарь едет медленно вперед,

Чтоб одарить улыбкой весь народ.

Скакун косится огненным зрачком

На гордый Рим, ликующий кругом[690]…

Уже сто лет римскую площадь в начале проспекта Трастевере украшает белый мраморный монумент Джузеппе Джоакино Белли.

От Виллы Волконской, мимо Латеранского дворца и церкви Санта-Мария-Маджоре, мы направимся на Виа Систина, которая в пушкинское время называлась Виа Феличе, здесь в доме под номером 126, надстроенном в ХХ веке двумя этажами, жил Николай Васильевич Гоголь, здесь, как гласит мемориальная доска, он писал свою великую поэму «Мертвые души». Ранее Гоголь снимал квартиру по адресу Виа Сан Изидоре, 16 (сейчас эта улица перестроена и почти не сохранилась в прежнем виде)[691].

Отношения Пушкина и Гоголя – отдельная тема, хорошо изученная специалистами. Замечу лишь, что Гоголь узнал о гибели Пушкина уже за границей, на пути к Риму – в Париже и, приехав в Италию, много думал о друге-поэте. Уже на третий день по приезде он пишет П.А. Плетнёву: «Что месяц, что неделя, то новая утрата, но никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою». Другое письмо в эти же дни – Погодину: «Моя утрата всех больше… Когда я творил, я видел перед собою только Пушкина». В письме Н.Я. Прокоповичу горькое осознание свершившегося: «Великого не стало. Вся жизнь моя теперь отравлена». Именно в Риме Гоголь положил на бумагу некоторые сюжеты, подсказанные, по его словам, Пушкиным, и в первую очередь – первый том «Мертвых душ». Их общий друг С.А. Соболевский писал П.А. Плетнёву в феврале 1837 года: «…Александра Осиповна (Россет-Смирнова), Гоголь, Карамзин и я горюем вместе; бедный Гоголь чувствует, сколько Пушкин был для него благодетелем; боюсь, чтобы это не имело дурного влияния на его литературную деятельность»[692].

Гоголь в Риме продолжал работу над «пушкинскими сюжетами» своей собственной прозы, много думал о роли Пушкина в русской литературе. Он был непременным участником салонов княгини Волконской, где отношение к Пушкину было не просто дружественным, а восторженным и благодарным к его памяти.

Доберись Пушкин до Рима, главным его гидом по Вечному городу, уверен, стал бы Гоголь. Он любил показывать Рим друзьям и русским путешественникам, как свою драгоценную вотчину. Заставлял их ложиться на травку в Колизее (тогда он еще не был раскопан до дна) и смотреть в синее небо и видеть его через овал цирка, «как видели древние». И потащил бы Пушкина, любившего пешие прогулки, по римским улочкам, как героя своей неоконченной повести «Рим»: «И вот уже, наконец, Ponte Molle, городские ворота, и вот обняла его красавица площадей Piazza del Popolo, глянул Monte Pincio с террасами, лестницами, статуями и людьми, прогуливающимися на верхушках. Боже! Как забилось его сердце! Вот предстали пред ним все домы, которые он знал наизусть: Palazzo Ruspoli с своим огромным кафе, Piazza Colonna, Palazzo Sciarra, Palazzo Doria; наконец, поворотил он в переулки, так бранимые иностранцами»… Впрочем, тема «Пушкин и Гоголь», как было сказано выше, многогранна. Даниил Хармс в 1936 году, в канун всесоюзных торжеств по случаю 100-летия гибели Пушкина, заметил: «Пушкин великий поэт… И все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь. А потому, вместо того, чтобы писать о Пушкине, я лучше напишу вам о Гоголе…»[693]

Совсем неподалеку от Виа Систина разместился построенный Борромини храм Сант-Андреа-делле-Фрате, там в 1836 году был похоронен художник Орест Адамович Кипренский (1782–1836), «любимец моды легкокрылый». В 1827 году он написал знаменитый пушкинский портрет, о котором поэт сказал:

Себя как в зеркале я вижу,

Но это зеркало мне льстит.

Оно гласит, что не унижу

Пристрастья важных Аонид.

Так Риму, Дрездену, Парижу

Известен впредь мой будет вид. (III, 63)

Выразительный портрет этот понравился всем друзьям и близким поэта. «Лучший портрет сына моего есть тот, который написан Кипренским и гравирован Уткиным»[694] – написал Сергей Львович Пушкин.

Сохранился отзыв А.В. Никитенко на выставке картин в Академии Художеств: «Вот поэт Пушкин. Не смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и рот, которому недостает только беспрестанного вздрагивания: этот портрет писан Кипренским». Баронесса Дельвиг посылает подруге свежий номер «Северных Цветов» за 1828 год с портретом Пушкина работы Кипренского, гравированным Уткиным: «Вот тебе наш милый, добрый Пушкин. Его портрет поразительно похож, – как будто ты видишь его самого. Как бы ты его полюбила, ежели бы видела его, как я. Это человек, который выигрывает, когда его узнаешь»[695].

Будучи стипендиатом российской Академии Художеств, Кипренский снискал себе в папской столице славу «новоявленного Ван-Дейка» и слыл лучшим, самым модным портретистом, которому считали за честь позировать итальянские аристократы. Затем он был вынужден по существу бежать в Россию, обвиненный в убийстве натурщицы. Когда же его бывший слуга признался в этом преступлении, Кипренский вернулся в Рим, разыскал дочь своей натурщицы Мариуччу (полное имя – Анна Мария Фалькуччи) и женился на ней. Но был счастлив недолго: он умер от разрыва сердца как раз у входа в церковь Сант-Андреа-делле-Фрате, где его похоронили в четвертой капелле справа. Надпись на плите на итальянском языке, гласит: «В честь и память Ореста Кипренского, славнейшего из русских художников, профессора Императорской Академии Художеств в Петербурге и советника Неаполитанской Академии, поставили на свои средства все русские художники, архитекторы и скульпторы, сколько их было в Риме, оплакивая безвременно угасший светоч своего народа и столь высокие душевные достоинства. Скончался 49 лет от роду 10 октября 1836 года от Рождества Христова». Плита выполнена по рисунку Н.Е. Ефимова[696].

На улице Сан Клаудио у площади Сан-Сильвестро сохранилась квартира, где размещалась мастерская Карла Павловича Брюллова, там была написана знаменитая картина «Последний день Помпеи» и сейчас тоже установлена мемориальная доска. Впрочем, как и у Гоголя, у Брюллова было несколько римских адресов: он жил на площади Четырех фонтанов. Отношения Пушкина с Брюлловым – отдельная тема. Здесь замечу только, что среди пушкинистов бытует легенда о сувенире из Вечного города, привезенном художником поэту в 1836 году. Этим подарком предположительно была гравюра, изображавшая скульптуру Микеланджело «Моисей», установленную в римском Петроверигском храме (San Pietro in vincoli). Лист долго хранился среди книг пушкинской библиотеки на Мойке, а потом, увы, бесследно исчез. Выбор Брюллова не случаен: Моисей, изваянный Микеланджело, – одно из самых великих творений флорентийского гения. Есть восхищенная запись Джорджо Вазари: «…Со статуей этой не может сравниться ни одна из современных работ… Рукой он держит ниспадающую прядями длинную бороду, выполненную из мрамора так, что волоски, представляющие собой трудность в скульптуре, тончайшим образом изображены пушистыми, мягкими и расчесанными, будто совершилось невозможное и резец стал кистью… не говоря уже о том, как прорезана и отделана одежда… и до какой красоты и совершенства доведены руки с мышцами и кисти рук с их костями и жилами и точно также ноги… да и настолько закончено его творение, что Моисея еще больше, чем раньше, можно назвать другом Господа, пожелавшего руками Микеланджело… воссоздать его тело и приготовить к воскресению из мертвых»[697]. Пушкин не мог не оценить римский подарок друга.

Италия стала второй родиной Карла Брюллова, его пребывание на Апеннинах делится на два периода: 1823–1835 и 1850–1852 годы. Они были отмечены вдохновенным трудом и прекрасными свершениями. «Правда, Рим начинает мне казаться моим отечеством», – замечает Брюллов в одном из писем родителям. До сих пор многие творения русского живописца украшают здешние музеи и частные коллекции: они выставлены в галерее нового искусства во Флоренции, в миланской галерее «Вилла реале», в Демидовском музее на острове Эльба, в собрании Титтони в Риме. В Царских вратах русской православной церкви на улице Палестро хорошо видны шесть медальонов на меди, диаметром около 35 см каждый, выполненные Брюлловым. Не случайно П.А. Вяземский восклицал: «Жуковский наш Торквато… наш Тициан – Брюллов!». Достигнуто принципиальное соглашение с итальянской стороной о том, что картина «Последний день Помпеи» может быть выставлена в одном из залов римского Капитолийского музея. Репродукции с этой картины до сих пор служат лучшей иллюстрацией помпейской трагедии[698].

Работая над этой своей самой знаменитой картиной, живописец много времени провел на раскопках в окрестностях Везувия, долго стоял пораженный перед фреской Рафаэля в Ватикане «Пожар в Борго», любуясь игрой света огня, которые отразил потом в своем полотне. Ранее Брюллов почти четыре года проработал в лоджиях Ватиканского дворца, выполняя масляную копию другой знаменитой фрески Рафаэля «Афинская школа». За сей труд царь Николай Первый пожаловал русскому художнику орден Святого Владимира IV степени. Пушкин написал об этой работе в черновом варианте статьи «Фракийские элегии» (Стихотворения Виктора Теплякова): «Так Брюллов, усыпляя нарочно свою творческую силу, с пламенным и благородным подобострастием списывал Афинскую школу Рафаэля. А между тем в голове его уже шаталась поколебленная Помпея, кумиры падали, народ бежал по улице, чудно освещенной Волканом»[699] (ХII, 372).

Тяжело заболев еще в Петербурге, Карл Брюллов вернулся в Италию («голышом бежал», – по словам Иосифа Бродского). Он умер 23 июня 1852 года в доме своего итальянского друга Анджело Титтони, в городке Манциана под Римом. Там до сих пор сохранилась мемориальная студия художника. Друзья и ученики с почестями похоронили Брюллова на старинном столичном «некатолическом» кладбище «Тестаччо», в тени древнеримской пирамиды Кая Цестия. В последнем, незаконченном рисунке «Диана на крыльях ночи» он сам крестиком отметил место, где хотел бы быть предан земле. На этом же некрополе нашли свое последнее пристанище представители многих видных российских родов – Гагарины, Голицины, Волконские, Юсуповы, Барятинские, Мещерские, Строгановы, Трубецкие, Оболенские, Щербатовы, Шереметевы, поэт Вячеслав Иванов и его сын Дмитрий, дочь писателя Татьяна Толстая-Сухотина, оперный певец Фёдор Комиссаржевский, художники Александр Иванов, Павел Сведомский и еще многие наши именитые соотечественники[700].

Когда истек срок аренды этого участка кладбища Тестаччо, российское императорское правительство сделало крупный денежный взнос, чтобы место захоронения Брюллова сохранялось вечно.

Сейчас готовится реставрация монумента на могиле художника, выполненного по проекту архитектора Михаила Шурупова. На нем выбит горельефный портрет Брюллова, скопированный с известного бюста работы академика Ивана Петровича Витали (1794–1855). Это еще одно пушкинское сближение, потому что в 1836 году именно на квартире Витали в Москве состоялась встреча поэта с гостившим там Брюлловым. Вероятно, именно тогда скульптор предложил Пушкину, с подачи Брюллова, лепить его бюст. А менее чем год спустя П.В. Нащокин, друг Пушкина, заказал Витали бюст уже ушедшего из жизни поэта. Вот почему некрополь «Тестаччо» тоже нанесен на карту Пушкинского Рима. Впрочем, оснований для этого более чем достаточно:

там похоронены и другие знакомые поэта: жена генерала Н.Н. Раевского Софья Алексеевна, дочь Вяземского Полина, декабрист Захар Чернышев, приходившийся Пушкину родственником.

Молодой русский художник Г.Г. Гагарин, сын российского посланника в Риме, своей фантазией «привез» Пушкина в Италию. На написанной им в 1836 году картине «Русский Рим» поэт был изображен в Вечном городе в кругу друзей – художников, писателей, путешественников[701].

Мне этот факт показался очень символичным. Пушкин стремился не просто в «Мекку» своего поэтического воображения, но в конкретный круг близких и любимых друзей. В самом деле, достаточно просмотреть «Летопись жизни и творчества Александра Пушкина» М. Цявловского и Н. Тарховой, чтобы почувствовать эту непрерывную связь. В Италии живут, постоянно, или наездами, многие художники, музыканты, писатели, аристократы пушкинского круга: Бутурлины, Барятинские, Демидовы, Голицыны, Мещерские, Нарышкины, Муравьевы, Мусины-Пушкины, близкие друзья и хорошие знакомые: Александра Смирнова-Россет, Степан Шевырёв, Михаил Вильегорский, Сергей Соболевский и многие другие… В Риме и Флоренции, а потом и на юге появляются русские виллы, Шереметевы, Оболенские, Олсуфьевы заводят дачи на лигурийской «цветочной Ривьере» в Сан-Ремо. Между Римом, Москвой и Петербургом происходит постоянный обмен новостями, идеями: «26 вашего, т.е. 7 июня здешнего я собственными руками испек весьма изрядно пирог с грибами и съел с Шевырёвым (не считая питейного) в честь А.С. Пушкина, вышедшего в оный день на белый свет». Здесь же приписка: «Могу ли я адресовать на твое имя ящик итальянских книг?». (С.А. Соболевский из Флоренции В.Ф. Одоевскому в Петербург, 1829). «Что поделывает наш Пушкин? Милый князь, подпишите меня на Вашу, Дельвига, Пушкина «/Литературную/ газету» (З.А. Волконская – П.А. Вяземскому, из Рима, 4 марта 1830). Пушкин с друзьями гуляет в апреле на новоселье у М.П. Погодина и сочиняет письмо С. Шевырёву, который живет в Риме в качестве воспитателя сына З.А. Волконской: «Примите и мой сердечный привет, любезный Степан Петрович; мы, жители прозаической Москвы, осмеливаемся писать к Вам, в поэтический Рим, надеясь на дружбу Вашу. Возвратитесь обогащенные воспоминаниями, новым знанием, вдохновениями, возвратитесь и оживите нашу дремлющую северную литературу». В ответ из Рима Шевырёв 2 (14) июля шлет свое «Послание к А.С. Пушкину». В августе княгиня Волконская опять пишет Вяземскому: «Пушкин очень хорошо делает, что женится». А в конце того же месяца С.Шевырёв сообщает С.Соболевскому (из Рима в Турин!): «Свадьба Пушкина отложена до сентября». А вот отрывки из других писем за разные годы. В марте 1825 года И.Д. Якушкин пишет из Смоленской губернии в Рим П.Я. Чаадаеву: «Пушкин живет у отца в деревне; я недавно читал его новую поэму Гавриилиаду, мне кажется, она самое порядочное произведение из всех его эпических творений, и очень жаль, что в святотатственно-похабном роде». В феврале 1829 года С.А. Соболевский пишет из Флоренции И.В. Киреевскому: «Прошу тебя написать мне больше о Пушкине, – как и когда приехал, где и как жил, в кого влюбляется, когда едет… Желаю иметь список взятых Пушкиным книг… Скажи Пушкину, что пришлю ему 200 бутылок Aleatico… О, Пушкин, Пушкин, пиши мне! Я тебя здесь хвалю, величаю: не то напечатаю свой перевод тебя, – и горе, горе посрамленному!» В ноябре тот же Соболевский посылает Шевырёву из Турина в Рим копию стихотворения Пушкина «Мадона», как свое, через день пишет: «А ты, ротозей, и поверил, что стихи мои?» В декабре 1829 года Шевырёв в Риме получает письмо М.П. Погодина из Москвы: «В Петербурге затевается пятидневная газета; сотрудники: Дельвиг, Пушкин, Вяземский, Сомов, Жуковский с целью действовать против Полевого и Булгарина». Перед этим он же сообщал Шевырёву, что «Полтава Пушкина вышла, но принята холоднее, чем заслуживает…» 29 апреля 1830 года на новоселье у М.П. Погодина Пушкин, С.Е. Аксаков, А.С. Хомяков и остальные гости написали Шевырёву коллективное послание «в поэтический Рим». Там есть и замечания литературного свойства: «Письма твои об Италии всем приносят удовольствие <…> Напечатано твое 1 и 2 письмо о Помпее, 4 о карнавале, стихи Тибр, стансы Риму…» (ХIV, 83). В июне 1831 года Шевырёв из Рима сообщает Соболевскому: «Пушкину понравились мои октавы, но он просит не переводить Тасса». И возвращается к этой теме в октябре: «В Пушкине мои октавы с рассуждениями произвели много новых мыслей и желаний. Он обещался мне отвечать на послания, но видишь, пьян своею женой». Вослед летят в Рим стихи Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Шевырёв не без иронии комментирует: «А славные стишки Ал. Серг. навалял! Каково же? Первый голос политики у нас выражается стихами…»[702] 26 августа 1828 г. известный польский композитор М. Огиньский в письме из Флоренции, говоря о популярности в Европе русского искусства и науки, в первую очередь вспоминает Пушкина: «Роман Пушкина “Евгений Онегин” и большая часть других его произведений приводятся в иностранных журналах как заслуживающие подражания образцы литературы»[703].

Пушкина явно ждали в Италии, и он сам лелеял такие планы. Поэт незримо присутствовал в Риме, в мыслях друзей, в их переписке и творчестве. Приехав в Рим, Пушкин был бы, наверное, приятно удивлен, узнав, что в полусотне миль от апостольской столицы расположено селение с вполне русским и не совсем чуждым для поэта названием – Тригорье! «Странные бывают сближения…».

«Пушкинский маршрут» прогулки по Вечному городу включает в себя и древний Пантеон, или Храм всех богов, в Риме его называют просто «ротондой». Там похоронен Рафаэль, которому поэт посвятил столько проникновенных строк. Но Пантеон находится на «пушкинской тропе» еще и потому, что поэт знал римскую поговорку, связанную с этим античным памятником. Великий зодчий Джан Лоренцо Бернини, которому понадобился материал для сооружения балдахина над кафедрой в центре собора Святого Петра, получил у папы Урбана VIII, из рода Барберини, разрешение использовать для этого бронзу, украшавшую портик Пантеона (бронзовое покрытие купола было вывезено еще раньше в Константинополь). Чтобы как-то компенсировать ущерб, причиненный Пантеону, Папа попросил Бернини соорудить две колокольни по обеим сторонам портика, которые тут же были прозваны «ослиными ушами», и впоследствии снесены. Римляне по сему поводу острили: «Quod non fecere Barbari, fecere Barberini» («Что не сделали варвары, сделали Барберини»). Пушкин выписал эту пословицу в 1836 году из книги Шарля де Бросса «Исторические и критические письма об Италии».

На высоком берегу Тибра, на Авентинском холме, стоит старинный храм в честь Святого Бонифация и Святого Алексея Божьего человека, одного из христианских праведников, равно почитаемых как на Западе, так и на Востоке. Там покоятся мощи Алексея, который был сыном римского сенатора Эвфемиана (IV век). Покинув отчий дом, он посвятил себя Богу, скитался по миру и оборванным странником вернулся к престарелым родителям на Авентин, где неузнанный прислуживал в доме и прожил 17 лет под лестницей, являя образец безропотной кротости. Читаем у Павла Муратова: «Ближе к Тибру дом Алексея Божьего человека стоит рядом с доминиканским гнездом Санта Сабина. Горьким запахом напоены аллеи подстриженных буксусов на Мальтийской вилле, построенной Пиранези. Она расположена высоко на обрывистом берегу реки, и от нее открывается излюбленный Стендалем вид на Рим, может быть лучший из всех видов на Рим, потому что отсюда виден быстрый и желтый Тибр, направляющий среди свободных берегов свой сатирический бег»[704].

В начале апреля 1836 года Пушкин пишет из Михайловского Н.М. Языкову: «Пришлите мне, ради Бога, стих об Алексее Божием человеке <…> – нужно». Интерес Пушкина к легенде об Алексее объясняется его работой в то время над статьей «Александр Радищев» (окончена 3 апреля 1836); в приложениях к ней цитируется глава «Клин» из радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву», где описано исполнение стариком нищим этого духовного стиха. «”Как было во городе во Риме, там жил да был Евфраим князь…” Поющий сию народную песню называемую “Алексеем Божиим человеком”, был слепой старик, сидящий у ворот почтового двора <…> Неискусный хотя его напев, но нежностию изречения сопровождаемый, проницал в сердца его слушателей, лучше природе внемлющих, нежели взрощенные во благогласии уши жителей Москвы и Петербурга внемлют кудрявому напеву Габриэлли, Маркези или Тодди» (ХII, 37–38). Еще раньше, в собственном «Путешествии из Москвы в Петербург» (1834) Пушкин говорит об этом стихе более подробно[705].

Тень другого блудного сына мелькнула ранее, в «Воспоминаниях в Царском Селе»:

Так отрок Библии – <безумный> расточитель —

До капли истощив раскаянья фиал,

Увидев, наконец, родимую обитель,

Главой поник и зарыдал… (1829; III, 189)

В самом центре Вечного города, с ватиканской стороны над Тибром высится величественная громада Замка Святого Ангела (бывший мавзолей императора Адриана), один из самых знаменитых памятников античного Рима. В средние века здесь была устроена тюрьма, в которой томились многие известные заключенные, в том числе Галилео Галилей, ожидавший в каземате замка суда Священной Инквизиции (1633) и упорно не желавший признать ошибочным свое учение. Впрочем, в Риме есть еще одно место, связанное с заточением Галилея: это великолепная Вилла Медичи, построенная папой Львом ХI на холме Пинчо, где сейчас расположена Французская академия.

Галилей говаривал: «Истинное знание есть знание причин». К такому знанию всю жизнь шел и Пушкин. В стихотворении «Движение» поэт вспомнил геоцентрическую теорию «упрямого Галилея», а заодно и «мудреца брадатого» Зенона, греческого философа, учившего, что движение «есть только название, данное целому ряду одинаковых положений, из которых каждое, отдельно взятое, есть покой»:

Движенья нет, сказал мудрец брадатый.

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

Сильнее бы не смог он возразить;

Хвалили все ответ замысловатый.

Но, господа, забавный случай сей

Другой пример на память мне приводит:

Ведь каждый день пред нами солнце ходит,

Однако ж прав упрямый Галилей. (1825; I, 432)

В том же Замке Святого Ангела некоторое время томился другой необыкновенный узник – «граф» Калиостро (Джузеппе Бальзамо), сицилийский чернокнижник и авантюрист, побывавший в ХVIII веке в России. Уверен, что Пушкин не оставил без внимания этот колоритный итальянский персонаж, но пока предоставить читателям убедительные доказательства в пользу этого тезиса, увы, не готов[706].

Гуляя по живописному римскому району Трастевере, можно наткнуться (если свернуть на улицу Санта-Доротея) на трехэтажный дом, где до сих пор сохранилось украшенное терракотовым фризом «окошко Форнарины», дочери хлебопека, в которую был влюблен Р а ф а э л ь Санти. Естественно, на первом этаже сейчас разместился ресторанчик «Форнарина». Можно себе представить, как романтичный Рафаэль, проходя здесь пять веков назад, также поднял глаза и замер, увидев черноглазую красавицу. Маэстро часто проходил здесь по дороге на Виллу Фарнезина, где расписывал парадные залы для папского банкира Киджи. (Между прочим, семья Киджи породнилась в ХIХ столетии с русскими аристократами Барятинскими). Существует легенда, объединяющая двух великих художников Возрождения, коими Пушкин восхищался. Рассказывают, что Рафаэль запрещал вход посторонним на виллу. Наслышанный о великолепии создаваемых там фресок, Микеланджело Буонарроти проник за ограду, переодевшись уличным торговцем, пробрался в пустой зал, жадно вглядывался в работу соперника, а затем куском угля нарисовал на стене прелестную головку. Когда Рафаэль вернулся, он сразу распознал автора. И сегодня на Вилле Фарнезина, в станцах Галатеи, «где Рафаэль живописал», можно видеть нарисованную углем головку, в манере рисунка угадывается почерк Микеланджело, которого Пушкин, устами Сальери, почтительно именовал «создателем Ватикана». К знаменитой Сикстинской капелле Апостольского дворца, украшенной Микеланджело, в римский «пушкинский маршрут» можно смело добавить район Трастевере и замыкающую его набережную Тибра, названную именем Рафаэля Санти. В этой прогулке нас сопровождают слова поэта про «образ нежной Форнарины» и проникновенные строки:

И ты, харитою венчанный,

Ты, вдохновенный Рафаэль… (1828; III, 97)

Имя Форнарины, между прочим, было на слуху в русском свете. Героиня неоконченного пушкинского «Романа в письмах» Саша советует подруге Лизе приезжать в столицу, «чтоб явиться Форнариной в картинах» (1829).

В стихотворении «Ее глаза», посвященном А. Олениной, Пушкин сравнивает глаза любимой с очами ангела «Сикстинской Мадонны»: «ангел Рафаэля / Так созерцает Божество» (1828). Однако это восхищение не безоговорочно. В варианте беловой рукописи Третьей главы «Евгения Онегина» читаем:

В чертах у Ольги мысли нет

Как в Рафаэлевой Мадонне (1824; VI, 307)

А в черновом варианте этот портрет выглядел так:

Как в Рафаэлевой Мадонне

Румянец да невинный взор… (VI, 575)

Некоторые авторитетные пушкинисты (среди них М.А. и Т.Г.

Цявловские) считают, что с Рафаэлем связано и стихотворение Пушкина «Мадонна», посвященное невесте – Н.Н. Гончаровой (там речь идет о старинной копии «Бриджуотерской Мадонны»). Этот шедевр пушкинской лирики заканчивается пронзительным, почти молитвенным признанием:

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец. (1830; III, 224)

«Недаром Пушкин любил Рафаэля, он сходен с ним по натуре», – скажет В.Белинский.

Эту перекличку подметил еще Евгений Баратынский, который в ноябре 1825 года в письме Полевому восхищается: «Про Онегина что и говорить! Какая прелесть! Какой слог блестящий, точный и свободный! Это рисовка Рафаэля, живая и непринужденная кисть живописца из живописцев»[707].

Сделаем небольшое отступление и отметим здесь, что Пушкин считал Италию страной искусств, святой «для внуков Аполлона». И именно поэтому, кроме Рафаэля, Кановы и Микеланджело (о котором, в связи с творчеством Пушкина, речь пойдет в двух последующих главах), в пушкинском поэтическом наследии присутствуют и другие итальянские художники. В лицейской поэме «Монах» (1915), например, упомянут Тициан. В «Путешествии в Арзрум…» (1835) при описании военного лагеря сказано: «Огонь освещал картину, достойную Сальватора-Розы». Пушкин здесь называет известного итальяского художника и поэта Сальватора Роза (1615–1673), прославившегося своими батальными картинами. Корр еджо (или Корреджио, настоящее имя Антонио Аллегри, 1489–1534) упоминается в том же «Монахе», в стихотворении «К вельможе» и в лицейском дневнике Пушкина. В письме к Н.И. Гнедичу (1820) Пушкин удостоил Корреджо эпитетов «нежный, чувствительный». Это схоже с характеристикой, что дал великому мастеру Высокого Возрождения в своих «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзин: «Кисть его ставится в пример нежности и приятности». В 1820 году В.А. Перовский отметил, как вопиющую ошибку слова «мрачные краски Корреджия» в критике А.Ф. Воейкова на пушкинскую поэму «Руслан и Людмила»: «Корреджия, которого одушевленная кисть оставила нам памятники, дышащие негою, легкостью и приятством, того Корред-жия, прозванного живописцем граций!»[708] Впрочем, опять приав В.С.Листов, предупредивший: «Не следует преувеличивать начитанность Пушкина-лицеисга. В “Монахе” нашел отражение, пародирован русский религиозный быт, а иногда и просто быт мальчика, запертого в стенах закрытого учебного заведения»[709].

Пушкин восхищался и «сокрытой прелестью Альбана», т.е. живописцем Франческо Альбани (1577–1621) в стихотворении «К живописцу», (1815). А в других текстах («Монах», «Сон» (1816), пятая глава «Евгения Онегина») Альбани именуется «пламенным» и «нежным». Летом 1830 года в книжной витрине на Невском выставляется копия «Мадонны» Пьетро Перуджино. Пушкин пишет своей невесте Н.Гончаровой: «…Я утешаюсь тем, что часами простаиваю перед белокурой мадонной, похожей на вас как две капли воды; я бы купил ее, если бы она не стоила 40 000 рублей»[710].

Продолжим нашу римскую прогулку. На том же берегу Тибра, на высоком холме у старой Аврелиевой дороги раскинулся парк, а в нем разместилась Вилла Абамелек, один из лучших садово-архитектурных ансамблей итальянской столицы. Сейчас здесь – резиденция российского посольства, а в конце ХIХ века вилла принадлежала известному русскому меценату, отпрыску древнего грузинско-армянского рода, князю Семёну Семёновичу Абамелеку-Лазареву (1862–1916). В 2004 году на территории виллы ее бывшему владельцу установлен памятник[711].

Фамилия князя для Пушкина – «не пустой для сердца звук». Это его родственнице княжне Анне Давыдовне Абамелек (1814–1889) поэт написал в альбом трогательный мадригал:

Когда-то (помню с умиленьем)

Я смел вас нянчить с восхищеньем,

Вы были дивное дитя.

Вы расцвели: с благоговеньем

Вам ныне поклоняюсь я.

За вами сердцем и глазами

С невольным трепетом ношусь

И вашей славою, и вами,

Как нянька старая, горжусь[712]. (1832; III, 285)

Продолжим, однако, наш маршрут. В центре Рима, неподалеку от красавицы-площади Пьяцца-дель-Пополо, есть переулок, носящий имя Антонио Кановы (1757–1822), прославленного скульптора, старшего современника Пушкина. Сохранился украшенный мраморными фрагментами дом, где находилась его мастерская. А первая его римская студия располагалась во дворе массивного Дворца Венеции, на одноименной площади. Вспомним, что для Пушкина Италия – это и край,

Где в наши дни резец Кановы

Послушный мрамор оживлял… (1828; III, 96)

В одном из первоначальных вариантов этих строк есть черновая запись:

И где живой резец Кановы

Боргезе <двери?> открывал… (III, 646)

Или:

<Боргезе ножки воскрешал>

Пушкин проявил поразительную осведомленность: именно для дворца Боргезе Канова в 1807 году изготовил великолепный мраморный портрет сестры Наполеона «Паолина Боргезе в образе Венеры», ставший украшением римской картинной галереи Вилла Боргезе. В начале ХIХ века тогдашний владелец виллы князь Камилло Боргезе женился на Паолине Бонапарт, экстравагантной и красивой женщине. Она согласилась позировать полуобнаженной знаменитому и модному тогда Канове, изобразившему ее в виде Венеры-победительницы с яблоком Париса в руке. Работа Кановы вызвала «скандал в благородном семействе» Боргезе, и сначала ее показывали лишь близким друзьям, по вечерам, при свете свечей. К гению Кановы вполне можно отнести слова импровизатора-итальянца из «Египетских ночей»: «Всякий талант неизъясним. Каким образом ваятель в куске мрамора видит сокрытого Юпитера и выводит его на свет, резцом и молотом раздробляя его оболочку?» (1835). Этот замечательный образ Пушкин в свою очередь «позаимствовал» из одного из сонетов Микеланджело[713].

Пушкин хорошо знал творчество Кановы по работам итальянского скульптора, хранившимся в Эрмитаже и в ряде загородных дворцов Петербурга[714].

История не знает сослагательного наклонения. Но Пушкин, если бы все-таки приехал в Рим, наверняка бы стал завсегдатаем расположенного на Виа-дей-Кондотти, близ площади Испании, старинного кафе «Греко», любимого приюта иностранной артистической богемы. Его основал в 1760 году предприимчивый грек Никола, гоголевский тезка. По преданию, некий аббат привел сюда как-то одного из пушкинских «знакомцев», молодого венецианца Джакомо Казанову. Гоголь написал за одним из столиков кафе «Греко» большую часть «Мертвых душ», бывали здесь Гёте, Байрон, Вагнер, Лист, Мицкевич, Торвальдсен, Андерсен, Стендаль, позднее – Шопегауэр, Бизе и Гуно. В пушкинские времена здесь собирались многие члены русской колонии в Риме: художники Александр Иванов, Фёдор Иордан и Карл Брюллов, захаживал Василий Жуковский, дипломаты, путешественники. Сюда даже доставляли почту для русских художников и гостей. В конце ХIХ века в соседнем здании, балкон которого выходит на площадь Испании, Модест Чайковский писал для своего великого брата-композитора либретто знаменитых опер «по мотивам» Пушкина. Кафе «Греко», между прочим, считается третьим «по старшинству» в Европе: раньше его были созданы только парижские «Прокоп» (1686) и «Флориан» (1720). Это одно из немногих в мире «предприятий общественного питания» (извините за канцеляризм), где установлена мемориальная доска. В России я помню только ресторан «Славянский базар», там Станиславский с Немировичем задумывали МХАТ, да несколько кофеен и трактиров, «примазавшихся» к славе Пушкина, – кондитерская Вольфа и Беранже на Невском, Демутов трактир на набережной Мойки, тоже в Петербурге, и, наконец, дом на месте харчевни итальянского купца Гальяни в Твери… Все они, как и кафе «Греко», «охраняются государством», и больше никем.

«Суровый Дант»

Лишь по ночам, склонясь к долинам,

Ведя векам грядущим счет,

Тень Данте с профилем орлиным

О Новой Жизни мне поет.

Александр Блок

Особое место в итальянских увлечениях Пушкина занимает его неподдельный интерес к творчеству великого флорентийца, родоначальника современного итальянского языка. Данте Алигьери (1265– 1321) был одной из путеводных звезд на небосклоне пушкинской поэзии. «Зорю бьют, из рук моих / ветхий Данте выпадает»[715] (1829; III, 170) – эти хрестоматийные строки стали одним из свидетельств этого отношения. Так же как и знаменитое:

Суровый Дант не презирал сонета;

В нем жар любви Петрарка изливал. (1830; III, 214)

Годом раньше, отправляясь на Кавказ, Пушкин берет с собой томик Данте. Кстати, термин «суровый» применен к Данте и в черновом варианте цитированного нами стихотворения «Кто знает край»:

Где Данте мрачный и сур<овый>

Свой Ад создавал. (III, 743)

Скорее всего, выразительное определение к имени итальянского поэта «суровый Дант» Пушкин заимствовал у Константина Батюшкова: «Петрарка, немедленно шествуя за суровым Дантом, завершил образование великолепного наречия тосканского…»[716].

На интересе Пушкина к Данте, безусловно, сказалось отношение к творчеству итальянского поэта Джорджа Байрона. Одним из первых понявший поистине всемирное значение дантовского наследия, английский романтик написал – терцинами – поэму в четырнадцати песнях «Пророчество Данте» (1819), которую сам считал лучшим своим произведением и которая «насквозь пронизана идеями и пафосом национально-государственного возрождения Италии, великим предтечей и «пророком» которого Данте и выступает»[717].

Эти раздумья о Байроне и Данте отразились, в частности, во вступительных строках пушкинской элегии «Андрей Шенье»:

Меж тем, как изумленный мир

На урну Байрона взирает,

И хору европейских лир

Близ Данте тень его внимает… (II, 397)

Тема «Пушкин и Данте» достаточно подробно освещена в специальной литературе[718].

Можно смело утверждать, что именно со времен Пушкина Данте вошел в мир русской культуры. Иосиф Бродский как-то заметил, что если бы Пушкин не попробовал переводить Данте, а Гоголь не жил бы на улице Систина в Риме, «мы все еще пережевывали бы традиции русской народной сказки». Эту мысль по-существу повторяет литературовед и филолог проф. А.А. Илюшин, один из лучших современных переводчиков Данте в нашей стране: «О нем (о Данте – А.Б.) по-настоящему узнали лишь в пушкинскую эпоху и почти сразу поняли, что это величайший поэт мира. Началась дантовская традиция в русской литературе, поддержанная Пушкиным и Гоголем: и в “Евгении Онегине” и в “Мертвых душах” есть глубокие следы воздействия “Божественной комедии”. С этой же традицией связаны такие замечательные поэты ХIХ века, как Катенин, Рылеев, Кюхельбекер, Плещеев, Апполон Григорьев»[719].

В библиотеке Пушкина было пять изданий Данте; одно из них – парижское издание 1823 года Антонио Буттуры – содержало итальянский текст. (Opere poetiche di Dante Alighieri con le note di diversi per diligenza e studio di Antоnio Buttura). Сохранился только второй том этого издания, в нем Пушкин разрезал первые 24 страницы – начало «Чистилища». Остальные книги были французскими переводами. Первая по времени – комментированный стихотворный перевод Б.Гранье, выпущенный в Париже в 1596–1597 годах, это настоящая библиографическая редкость и самая старая книга в библиотеке Пушкина. Из трех вышедших томов Гранжье у Пушкина было два – с «Адом» и с «Раем». Итальянский текст содержался и в приложении к прозаическому переводу А.Ф. Арто де Монтора, вышедшему в Париже (второе издание, «Ад» – 1828 год, «Чистилище» и «Рай» – 1830). Там тоже были комментарии и толкования, с цитатами из латинских авторов[720]. Выражая твердую уверенность в том, что Пушкин читал Данте по-итальянски, Дмитрий Благой все же предположил: «Обилие у Пушкина изданий «Божественной комедии» на французском языке, думается, неопровержимо свидетельствует, что при знании итальянского языка, уже имевшемся у него к 1829 году, и достаточном для того, чтобы схватить в содержании Данте самое главное и существенное, он нуждался для более углубленного прочтения в языке-посреднике»[721].

Весьма символично, что Пушкин называл Данте «Il gran padre Alighieri» (великий отец Алигьери) (ХI, 67), вторя Витторио Альфьери. Однажды (1835–1836) Пушкин в пародийном автопортрете примерил на себя лавровый венок создателя «Божественной комедии» и подписал по-итальянски: «Il gran padre А Pouchkine» (великий отец Пушкин). Это была ироничная реплика на адресованное ему письмо Петра Чаадаева[722], где философ, высоко оценивая стихи Пушкина, предрекает рождение русского Данте. «Мне хочется сказать: вот, наконец, явился наш Дант»[723]. В.Э. Вацуро справедливо заметил, что это – «шуточный, шаржированный набросок, получивший неожиданно серьезный смысл несколькими месяцами позже, после трагической гибели Пушкина»[724].

Много сказано о дантовских цитатах у Пушкина, они встречаются в «Евгении Онегине», в других произведениях, в письмах. Есть и точные литературоведческие оценки: например в заметке «О предисловии г-на Лемоте к переводу басен И.А. Крылова» Пушкин заметил, что «Мильтон и Данте писали не для благосклонной улыбки прекрасного пола…» (1825; ХI, 31) Одним словом, опять «суровый Дант»!

Вот одно маленькое наблюдение. Заключительная сцена сна главного героя повести «Гробовщик» в черновой рукописи выглядела так: «и бедный гробовщик, оглушенный <их криком> и почти <ими> задавленный, потерял присутствие духа, лишился чувств и сам упал на кости П. П. Курилкина come corpo morte cadde» (VIII, 636). Эта итальянская ремарка представляет собой реминисценцию последней терцины Пятой песни Дантова «Ада», в которой сам автор, услышав горестный рассказ Франчески и рыдание Паоло, «упал как падает мертвец» (e caddi come corpo morto cadde, в значении «погрузиться в глубокий обморок»)[725].

Итальянская фраза не вошла в окончательный текст повести. Помещенная среди черновых строк «Гробовщика», она многое может сказать о ходе размышлений автора, раскрывает нюансы пушкинского замысла. Вся сцена – кульминация ночного происшествия с Адрианом Прохоровым: гробовщик на балу мертвецов лишился чувств и сам упал, как хладный труп! Доведя ситуацию до абсурда Пушкин как будто в насмешку завершает ее описание на трагической Дантовой ноте. На использование этой же цитаты в «Полтаве» давно указано Ю.М. Лотманом. Добавим, что Пушкин прибегает к полюбившемуся образу в той же «Полтаве» дважды: в первый раз: И охладев как неживая // Упала дева на крыльцо… (V, 21). В тексте «Гробовщика» Пушкин устанавливает пародийную перекличку со своими учителями Шекспиром и Вальтером Скоттом: «Просвещенный читатель ведает, что Шекспир и Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми<…>» (VIII, 89). В черновом варианте повести, как мы видели, не обошлось без воспоминания и о другом пушкинском кумире – о «божественном Данте». В принципе, и на такую перекличку указали, наверное, исследователи, подметившие, что Пушкин, «объединив в себе угрюмого гробовщика с озорным Купидоном <…> сочетает браком русскую прозу и европейскую традицию»[726].

Другую цитату из Дантового «Ада» обнаружил Ю.М. Лотман в письме-послании Пушкина В.Л. Давыдову:

И за здоровье тех и той

До дна, до капли выпивали! (II, 179)

Это, пишет исследователь, очевидная цитата из второй песни «Ада»:

La quale e’l quale, a voler dir lo vero,

Fu stabiliti per loro santo,

U’siede il successor del maggior Pietro

Что, в переводе Михаила Лозинского, звучит как:

А тот и та, когда пришла пора,

Святой престол воздвигли в мире этом

Преемнику верховного Петра.

Смысл этих сознательно затрудненных стихов у Данте в том, что герои Рима и его владычество подготовили век христианства. В ставшей классической статье Ю.М. Лотман заметил, что русский поэт неоднократно прибегал к скрытому цитированию или перифразу разных стихов из «Божественной комедии»[727].

Послание «В.Л. Давыдову» написано, когда революция в Италии была жестоко подавлена в апреле 1821 года. Под впечатлением от этой новости и рождены строки:

Но те в Неаполе шалят,

А та едва ли там воскреснет…

Народы тишины хотят,

И долго их ярем не треснет. (II, 179)

И адресат стихотворения, и позднейшие комментаторы без труда определили, что «те» – это карбонарии, а «та» – свобода! (О Пушкине и карбонариях см. в следующей главе «Поэты Юга…»)

Ю.М. Лотман дал оригинальное объяснение таинственному рисунку Пушкина, изображающему фальконетовский памятник с вздыбленным конем на скале, но без Петра. В шестой песне «Чистилища» Данте сравнивает Италию с вздернутой на дыбы лошадью императора, «когда седло пустует». Там речь идет о том, что Италия – конь, взнузданный Юстинианом, – ныне без седока:

К чему тебе подправил повода

Юстиниан, когда седло пустует?

(Лотман подметил, что этот перевод Лозинского точен, но буквален: «racconssasse il freno» /«подправить удила»/ в терминологии верховой езды означает «вздернуть на дыбы», «натянуть повода».)

«Параллель между Юстинианом, установившим законы и отвоевавшим Италию у готов, и Петром I – законодателем и победителем шведов, казалась вполне естественной. Николай I, о котором Пушкин в 1834 году написал: «В нем много от прапорщика и немного от Петра Великого» (фр., ХII, 330), видимо, не более подходил для этого седла, чем Альбрехт Габсбургский, император и «король римлян», которому Данте посвятил злую характеристику. Такой ход мысли может объяснить, почему седло Петра Первого на рисунке Пушкина пустует»[728].

Центральное место в пушкинских размышлениях о Данте занимает, естественно, «Божественная комедия». В вариантах беловой редакции статьи «О ничтожестве литературы русской» (1834) сохранились такие слова: «Тройственная поэма, в которой все знания, все поверия, все страсти средних веков были воплощены и преданы, так сказать осязанию в живописных терцетах Dante». В «Возражениях на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине», восхищаясь стройностью «воздушной громады» дантовской поэмы, Пушкин замечает, что «единый план Ада есть уже плод высокого гения» (1825–1826, ХI, 42). Как тут не вспомнить пушкинские слова о том, что в романе «Евгений Онегин» «время рассчитано по календарю»! (VI, 193)

В южной ссылке, в конце 1820 года, Пушкин занес в свою рабочую тетрадь слова Франчески да Римини (стихи 121–123 из песни V) дантова «Ада»: «Ed ella a me: nessun maggior dolore / Che ricordarsi del tempo felice nella miseria» («Она мне молвит: нет большей муки, / Как вспоминать о времени счастливом / В несчастья дни»)[729].

Уже в Одессе, работая над «Евгением Онегиным», Пушкин вернулся к V песни «Ада» и вписал в беловую рукопись третьей главы своего романа строки, предшествующие упомянутым: «Ma dimmi: nel tempo di dolci sospiri / A che e come concedette amore / Che conosceste i dubbiosi desideri?» («Но скажи мне: в дни нежных вздохов / По каким признакам и как Амур допустил, чтобы вы узнали свои неясные желания?» VI, 573).

Как отметил Д.Д. Благой в своем классическом труде «Il Gran’ Padre (Пушкин и Данте), в той же третьей главе «Евгения Онегина» имеется «бесспорно пародийное использование знаменитой надписи на вратах дантовского ада: «Оставьте всякую надежду вы, входящие», которую Пушкин читает на лбу петербургских дам, «недоступных» и «холодных», как зима: «Над их бровями надпись ада: / Оставь надежду навсегда». Шутливая пародийность этого места усугубляется примечанием явно фривольного характера, которым Пушкин сопровождает свою цитату: «Lаsciate ogni speranza, voi ch’entrate. Скромный автор перевел только первую половину славного стиха» (VI, 193)[730].

Особое внимание Пушкин уделял русским переводам из Данте. В статье «Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина»[731] Пушкин похвалил «Мастерский перевод трех песен из Inferno» (1833), но заметил в отзыве на альманах «Северная лира на 1827 год», что «г-ну Абр. Норову не должно было переводить Dante». Там был опубликован перевод А.С. Норова двух отрывков их «Божественной комедии»: «Франческа Римини» («Ад», песнь V) и «Жизнь древних флорентийцев» («Рай», песнь ХV). В разные годы Пушкин и сам пробовал переводить из «Божественной комедии». В 1824 году он делает стихотворный набросок из «Рая» и предполагает включить его в текст поэмы «Цыганы»:

Сколь черств и горек хлеб чужой

Сколь тяжко <медленной ногой?>

Входить на чуждые ступени… (IV, 446)

Это отражение строк дантовского «Рая»: «Tu proverai si come sa di sale / Lo pane altrui, e come é duro / Lo scendere e’l salir per l’altrui scale» (Песнь ХVII). В 1833 году эта же сентенция, но уже в прозе и со ссылкой на автора, встречается в «Пиковой даме»: «Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи?» (VIII, 233). Можно лишь размышлять о неслучайности возвращения поэта к этой теме в разные периоды его творчества[732]. Проф. Игорь Бэлза, в течение многих лет, до самой своей кончины, возглавлявший у нас академическую Дантовскую комиссию, обнаружил отзвуки Данте (в частности, Пятой песни «Ада») в пушкинском «Медном всаднике»[733]. Американская исследовательница Моника Гринлиф, из Стэнфордского университета, отметила дантовские ноты в «Путешествии в Арзрум…». Пушкин описывает Дариальское ущелье: «Ручьи, падующие с горной высоты мелкими и разбрызгаными струями, напоминали мне похищение Ганимеда, странную картину Рембрандта. К тому же и ущелье освещено совершенно в его вкусе… Дариал на древнем персидском языке значит ворота» (VIII, 451–452). Гринфлиф пишет, что «эта аналогия становится комической, когда обнаруживается, что “ручейки”» напоминают Пушкину пухлого ребенка Ганимеда, которого Рембрандт изобразил мочащимся от страха и все еще сжимающим в ладонях пару вишенок, когда орел Зевса уносит его в своих когтях на Олимп. Этот образ берет начало в “Метаморфозах” Овидия, а впоследствии используется Данте в его “Чистилище”. Возможно, обертоны этого литературного контекста дошли и до Пушкина. В главе девятой возвратившийся из Ада Данте погружается в сон и грезит, что его, как Ганимеда, хватает орел и уносит к вратам…»[734].

В орбите Данте находится и пушкинское стихотворение «Жил на свете рыцарь бедный». Не случайно именно в этой связи оно привлекло внимание итальянского проф. Эридано Баццарелли и его российского коллеги Руфа Хлодовского[735].

В стихотворении повторяется ситуация ХХVII песни «Ада». Но у Пушкина черный херувим, «дух лукавый», терпит поражение в борьбе за душу грешного рыцаря, влюбившегося в Мадонну:

Но пречистая, конечно,

Заступилась за него

И впустила в царство вечно

Паладина своего. (III, 162)

В 1830 году Пушкин терцинами, как Данте, пишет стихотворение «В начале жизни школу помню я…» К 1832 году относятся еще два стихотворения, написанные тоже терцинами и составляющие одно целое: «И дале мы пошли…» и «Тогда я демонов увидел черный рой». В.А. Жуковский впервые опубликовал их в посмертном издании сочинений А.С. Пушкина (1841) как «Подражания Данту». В.Г. Белинский отметил спустя три года, что «их можно счесть за отрывочные переводы из “Божественной комедии”, и они дают о ней лучшее и вернейшее понятие, чем все доселе сделанные по-русски переводы в стихах и прозе». В другом месте Белинский писал: «Подражание Дан-ту» для не знающих итальянского языка верно показывает, что такое Дант как поэт. Вообще у нас Дант какая-то загадка: мы знаем, что Шлегель провозгласил его чуть ли не наравне с Шекспиром; наши доморощенные критики так же много накричали о нем; были о нем даже целые диссертации, хотя немножко и бестолковые; переводы из Данта еще более диссертаций добили его на Руси. Но теперь, после двух небольших отрывков Пушкина из Данте, ясно видно, что стоит только стать на католическую точку зрения, чтоб увидеть в Данте великого поэта». О другом стихотворении Пушкина («Кто из богов мне возвратил…», вольный перевод из Горация) Белинский писал: «В этом стихотворении видна художническая способность Пушкина свободно переноситься во все сферы жизни, во все века и страны, виден тот Пушкин, который при конце своего поприща, несколькими терцинами в духе дантовой «Божественной комедии» познакомил русских с Дантом больше, чем могли бы это сделать всевозможные переводчики, как можно познакомиться с Дантом, только читая его в подлиннике»[736].

Великий русский критик вообще высоко ценил значение Италии в творческом развитии рода человеческого. В другой статье он заметил: «Италия была второю страною новой Европы, где загорелся свет просвещения. Италию можно назвать… христианскою реставрациею мира древнего. И потому, как Испания представляла собою чудесное зрелище фантастического слияния аравийского духа с европейским христианством, так Италия представляла не менее чудное зрелище фантастического слияния древнего (духа) с европейским христианством, которого вечный город ее был главою и представителем»[737].

Как отметили комментаторы и составители новейшего сборника пушкинских переводов и подражаний К. Атарова и Г. Лесскис, Пушкин «использовал дантовскую тему, “материал”, образность, строфику (терцины), он как бы посмотрел на мир глазами Данте, но было бы глубокой ошибкой отожествлять лирического героя этих подражаний с их реальным автором»[738].

Об этом же писал Г.А. Гуковский в связи со стихотворением «В начале жизни школу помню я…»: «Это пример и образец исторического реализма в пушкинской лирике. Он раскрывает сложный мир человека эпохи Данте и, может быть, эпохи Петрарки, структуру сознания итальянца на закате средних веков, когда культура Италии уже прорывалась к солнцу Возрождения. Лирическое «я» стихотворения – вовсе не «я» Пушкина, однако пушкинский зоркий взгляд историка и мыслителя ХIХ столетия явственно ощутим в каждом элементе стихотворения»[739].

Относительно второго пушкинского «подражания» Данте (1831– 1832) интересный комментарий высказал П.В. Анненков. Он полагал, что первоначально Пушкин думал написать нечто вроде пародии на Дантово изображение истязаний грешников в аду и даже имел в виду каких-то современных ему людей: «В нем отражаются некоторые черты, имеющие вид насмешки над действительными жизненными обстоятельствами». Но в процессе работы Пушкин так глубоко постиг и усвоил дух и манеру Данте, что создал подражание, достойное оригинала. Стихотворение это, по мнению Анненкова, «может служить разительным свидетельством как артистической способности Пушкина усвоять все формы, так и подвижности его таланта. Для простой шутки, какую предполагал он написать, Пушкин избрал форму Дантовского рассказа и так овладел ею, что шутка совсем пропала в изложении <…> и вместо насмешки произвела картину превосходную, исполненную величия и ужаса»[740].

Впрочем, не все современники по заслугам оценили дантовскую поэтическую стезю Пушкина. Князь Д.И. Долгоруков, один из участников «Зеленой лампы», писал своему брату Михаилу (из Рима во Флоренцию) в июне 1825 года: «Одна строчка Данте, выхваченная наугад, стоит целой поэмы Пушкина»[741]. Однако современники, понимавшие истинное значение Пушкина для русской культуры, смело сравнивали поэта с великим Данге. Князь Петр Андреевич Вяземский, друг Пушкина и сам стихотворец, включил в свою поэму «Бахчисарай» такие строки, посвященные памяти Пушкина:

Тень и его здесь грустно бродит,

И он, наш Данте молодой,

И нас по царству теней водит,

Даруя образ им живой.

Как отметил В.Э. Вацуро в цитированном нами «лотмановском» докладе «Пушкин и Данте», «до конца жизни Данте продолжал оставаться для Пушкина стихийным гением, даже немного “диким” и не боящимся оскорбить “образованный вкус”… Три стихотворения в терцинах, три “подражания Данту” были попыткой Пушкина расширить строфический, мелодический, стилистический репертуар русской поэзии и испытать на прочность поэтический язык. Одновременно они стали фактом усвоения дантовского стиля. Дантовские терцины оказались пригодны для торжественного символического повествования, совмещающего разные субъективные планы; для травестии или пародии с элементами гротеска; наконец, для имитации нарративного, эпического в своем существе стиля “Божественной комедии” – в стихотворении “Тогда я демонов увидел черный рой…”»[742].

Замечательно, по-пушкински понимал и чувствовал Данте Николай Гумилёв:

Был век печали; и тогда,

Как враг в ее стучался двери,

Бежал от мирного труда

Изгнанник бедный Алигъери[743]…

Примечательные суждения содержатся в черновых набросках к «Разговору о Данте» Осипа Мандельштама, относящихся к 1933 году: «Незнакомство русских читателей с итальянскими поэтами (я разумею Данта, Ариоста и Тасса) тем более поразительно, что никто иной, как Пушкин воспринял от итальянцев взрывчатость и неожиданность гармонии. В понимании Пушкина, которое он свободно унаследовал от великих итальянцев, поэзия есть роскошь, но роскошь насущно необходимая и подчас горькая, как хлеб…» И далее: «Что же роднит Пушкина с итальянцами? Уста работают, улыбка движет стих, умно и весело алеют губы, язык доверчиво прижимается к нёбу. Пушкинская строфа или Тассова октава возвращает нам наше собственное оживление и сторицей вознаграждает усилия чтеца… Один только Пушкин стоял на пороге подлинного зрелого понимания Данта»[744].

Мандельштам-поэт глубоко прочувствовал эту поэтическую привязанность Пушкина. Еще и потому, что столетие спустя сам буквально влюбился в «звуки италианские». Об этом вспоминала А.А. Ахматова: «Осип весь горел Дантом: он только что выучил итальянский язык. Читал «Божественную комедию днем и ночью… Потом мы часто читали вместе Данта»[745]. Сегодня мы читаем Данте вместе с Пушкиным.

В подтверждение известного пушкинского замечания о странных сближениях, ряд неожиданных сопоставлений сделал недавно итальянский историк литературы Стефано Гарзонио. В докладе на юбилейной пушкинской конференции в Стэнфорде (США, 1999) он говорит о раннем прижизненном восприятии Пушкина в Италии, принимая во внимание, что «к середине ХIХ века образ Данте на родине уже окончательно приобрел черты национального поэта. Интересно и то обстоятельство, что именно этот образ Данте был известен самому Пушкину и сыграл решающую роль в пушкинском самоопределении как создателя новой русской литературы, русского литературного языка и русского историко-культурного пространства»[746].

Затем Гарзонио переносится в ХХ век и продолжает свои сопоставления: «1922-й год – поход на Рим, провозглашение Советского Союза как государства нового типа – это год предвестий победы тоталитарных режимов в обеих странах. Официальные образы Данте и Пушкина сближаются по духу с нарождающимся фашизмом и сталинизмом, хотя взяты на щит полностью противоположными лагерями. Их близость заключается в вульгарно-исковерканной пропаганде концепции национального поэта, целью которого является прославление системы тоталитаризма и ее вождей. Сходную роль в нацистской Германии будет играть Гёте. В Италии Данте стал поэтом не только нации, но больше – расы наследников Римской империи. В Советском Союзе Пушкин стал не только народным поэтом, но больше – поэтом революционного и пролетарского интернационализма. Диалог двух культур как бы превратился в загробный устрашающий фарс, dance macabre». И далее: «Так же, как и фашистский Данте, сталинская советизация Пушкина объединила чисто пропагандистские идеологемы с пафосом историософского понимания будущего. <…> Трактовка «крамольного Пушкина» сопровождалась цитатами из Ленина и Сталина. Как и в случае фашистского Данте, она сопровождалась перлами изощренной выдумки».

Итальянский ученый, однако, не склонен «красить все одним цветом»: «Таковы схожие планы монументальной пропаганды: фашистский Данте и пролетарский Пушкин. Но парадокс заключается в том, что на этом фоне существуют другие Данте и Пушкин, защищенные от идеологической шелухи филологией… Сходство поразительное, но закономерное: и в фашистской Италии и в Советской России крупные ученые старались, насколько это было возможно, заниматься Данте и Пушкиным как можно дальше от политической арены или от торжественно-проведенциального мифотворчества». И в заключение Стефано Гарзонио подводит некоторые, не совсем утешительные итоги: «Монумент тоталитарного Данте рухнул вместе с фашизмом. Переосмысление его значения для итальянской культуры началось немедленно по окончании войны. Новая жизнь Данте в новой Италии началась на основе тех филологических трудов, которые создавались вне идеологии. Освобождение Пушкина произошло совсем недавно, но не без исторической гримасы: теперь он провозглашается главным поэтом православия. Очевидна подмена одних идеологических лозунгов другими, одного словарного набора – другим, но и в том и в другом случае используются традиционные пропагандистские механизмы». По мнению Гарзонио, «прочный фундамент для нового изучения Пушкина был создан советской школой пушкинистики, работы которой до сих пор остаются недостаточно востребованными. Очевидно, что возобновление диалога национальных поэтов двух культур – русской и итальянской – окажется возможным только тогда, когда филологические труды займут место идеологических схем какого угодно фасона».

Особое развитие тема «Пушкин и Данте» получила в русском зарубежье советских времен. Книга Дм. Мережковского о Данте[747] открывалась посвящением Муссолини, а предисловие «Данте и мы» насквозь пропитано восхищением Дуче. Автор утверждает, что понял значение Данте исключительно благодаря беседе с Муссолини. (Вождь фашизма дал две аудиенции русскому писателю: в 1934 и 1936 годах, в Риме.) Интересно отметить, что в русском издании книги «Данте» (Брюссель, 1939) Мережковский снял посвящение Муссолини и цитированные выше строки. Иосиф Бродский на рождественском ужине в гостеприимном доме нашей приятельницы, талантливой русистки и переводчицы Сильваны Да Видович[748] в Риме 25 декабря 1992 года (он приезжал читать лекции о русской литературе в Американскую академию) в лицах рассказывал нам, как проходила та знаменитая аудиенция у Муссолини: «Дмитрий Сергеевич (Мережковский) вошел в огромный зал “старинных глобусов” в Палаццо Венеция, увидел восседавшего под собственным портретом дуче, и начал, приседая от волнения, продвигаться к его письменному столу по ковру и приговаривать: “Eccellenza… Eccellenza!” (Ваше Превосходительство!..). Подпустив гостя поближе, Муссолини сделал вид, что только что его заметил и величаво махнул рукой: “Piano, рiano” (“Тихо, спокойно…”)». «Опять обидели хорошего русского писателя», – заступался за отечественную словесность Бродский.

Впрочем, у Мережковского есть немало любопытных высказываний о «европейском Пушкине» – одно из них связано со стихотворением «Адриатические волны…»: «Мы этих волн нагляделись так, что кажется, если бы среди нас был Пушкин, он закричал бы: «Черт меня догадал умирать на чужбине с душой и талантом!» Странная судьба его и наша: он умирал от тоски по Европе; мы умираем от тоски по России»[749].

И Борис Зайцев (тоже в Париже) сопоставил Пушкина и Данте: «Пушкин, думаю, для всех сейчас – лучшее откровение России. Не России старой или новой: истинной. Когда Италия объединялась, Данте был знаменем национальным. Теперь, когда России предстоит трудная и долгая борьба за человека, его вольность и достоинство, имя Пушкина приобретает силу знамени»[750].

Правда, сопряжение имен Пушкина и Данте порой обретает и парадоксальный характер. Приведу один совершенно невероятный случай. Моя жена Галя как-то рассказывала туристам о жизненном пути отца современного итальянского языка. Дело было во Флоренции, на знаменитой площади Санта-Кроче, у подножия памятнику Данте. Поведав о трагедии изгнания великого поэта, экскурсовод, как положено, спросила, есть ли вопросы у экскурсантов. И не поверила своим ушам, когда услышала из уст одной дамы: «Это тот самый Данте, который убил нашего Пушкина на дуэли?

Писатель Асар Эппель, мой дорогой, к сожалению, ушедший друг, услышав этот рассказ, откликнулся философским стихотворением:

Печальна участь секунданта

И плакать он уходит в лес,

Когда – с его согласья – Данта

Уложит на снегу Дантес.

Но, может быть, на самом деле

Сто крат несчастней секундант,

Когда убийцею с дуэли

Поспешно уезжает Дант.

Пусть этому свидетельств нету,

Но смерть барьерная в чести,

И не даровано поэту

Господню заповедь блюсти.

И заряжает пистолеты

Досадуя ваш друг-педант,

Но убивают не поэты

И виноват не секундант. (2004)

«Поэты юга, вымыслов отцы»

Я получил блаженное наследство —

Чужих певцов блуждающие сны…

Осип Мандельштам

И в просвещении быть с веком наравне…

А.С. Пушкин

В списке итальянских литературных интересов и ассоциаций Пушкина – созвездие звучных имен: кроме Данте Алигьери, его украшают Торквато Тассо, Лудовико Ариосто, Франческо Петрарка, Джованни Боккаччо, Витторио Альфиери, Ипполито Пиндемонте, Алессандро Мандзони, Пьетро Аретино, Уго Фосколо, Сильвио Пеллико, Никколо Макиавелли, Франческо Джанни, Николо Форте Гуэрри, Джанбатиста Касти… Общеизвестно, что Пушкин знакомился с итальянской литературой, как правило, по французским переводам, однако круг его чтения был весьма широк и список итальянских авторов, известных Пушкину, впечатляет. Некоторые писатели, правда, только упоминаются, как например, Джакомо Казанова, Луиджи Пульчи, Винченцо Монти, Джанбатиста Касти или Пьетро Метаста-зио, знакомство с другими можно лишь более или менее уверенно предполагать (Карло Гольдони, Джакомо Леопарди, Бальдассаре Кастильоне)[751].

Удивительная пушкинская восприимчивость, «чуткость уха» давно отмечены исследователями. «Способность Пушкина перевоплощаться, переноситься во все века и народы свидетельствует о могуществе его культурного гения», – писал Д.Мережковский[752].

Наша экскурсия по пушкинскому Риму была бы не полной, если не подняться на Капитолийский холм, где 8 апреля 1341 года на главной площади Вечного города венчали лавровым венком Франческо Петрарку (1304–1374), великого поэта Италии, родоначальника всей гуманистической культуры Возрождения.

Творения «величавого» Петрарки Пушкин знал, неоднократно упоминал и цитировал – в статьях, письмах, стихотворениях, в романе «Евгений Онегин», иногда шутливо, чаще с полным пиететом. Например, в статье об альманахе «Северная лира», разбирая статью С.Е. Раича «Петрарка и Ломоносов», Пушкин отмечает, что «сии два великих мужа имеют между собою сходство. Оба основали словесность своего отечества, оба думали основать свою славу важнейшими занятиями, но вопреки им самим более известны, как народные стихотворцы. Отдаленные друг от друга временем, обстоятельствами жизни, политическим положением отечества, они сходствуют твердостию, неутомимостью духа, стремлением к просвещению, наконец уважением, которое умели приобрести от своих соотечественников». Далее Пушкин не удержался от иронии: «г-н Р. глубокомысленно замечает, что Петрарка любил Лауру, а Ломоносов уважал Петра и Елисавету; что Петрарка писал на латинском языке, написал поэму Сципион Африканский (т.е. Аfrica), а Ломоносов латинской поэмы не написал» (1827). Далее Пушкин опять с иронией отмечает: «Он в любопытном отступлении рассказывает, что старик приходил из Испании к Титу Ливию и что такой же старец, но к тому ж слепой, приходил видеть Петрарку» (подчеркнуто Пушкиным).

Вообще первое серьезное знакомство с Петраркой в России произошло именно в пушкинскую пору. Начало ему положил все тот же Константин Батюшков, сам известный поэт и автор статей о Петрарке и Тассо, едва ли не первый русский итальянист.

Он переводил сонеты Петрарки, переводы К. Батюшкова до сих пор включаются в собрания стихотворений великого итальянца на русском языке. Эстафету у Батюшкова принял другой поэт пушкинского круга Иван Козлов, уже нами цитированный. Его перу принадлежало, в частности, переложение одного из сонетов Петрарки в стансы:

Тоскуя о подруге милой

Иль, может быть, лишен детей,

Осиротелый и унылый,

Поет и стонет соловей[753].

У Пушкина есть еще одно сопряжение имен Ломоносова и Петрарки, сделанное в связи с трудами К.Н. Батюшкова в статье «О причинах, замедливших ход нашей словесности»: «Батюшков, счастливый сподвижник Ломоносова, сделал для русского языка то же самое, что Петрарка для итальянского» (1824).

В повести «Метель» Пушкин цитирует Петрарку в оригинале: «Нельзя сказать, чтобы она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы: Se amor non é, che dunque?..» (если это не любовь, то что же?) (1831). Ошибки в орфографии и грамматике пушкинской цитаты были замечены филологами[754]. Считается, что Пушкин воспроизвел ее по книге швейцарского историка Сисмонди (1813). Первый исследователь итальянских литературных интересов Пушкина А.П. Налимов отметил, что эпиграф плохо увязан с содержанием канцоны Петрарки, Пушкин лишь позаимствовал красивую форму и «воспользовался словами старика Петрарки для совсем новых поэтических тем»[755].

«Подобно Батюшкову… Пушкин воспринимал и ценил Петрарку не как основателя гуманизма, а как великого мастера любовной лирики – поэта любви par excellence», – заметил Н. Розанов.

В августе 1823 г. Пушкин сообщает брату Льву о своих сомнениях в связи с публикацией поэмы «Кавказский пленник»: «… я не желал бы ее напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, роль Петрарки мне не по нутру». Об этом же он потом скажет конце первой главы «Евгения Онегина»:

Любви безумную тревогу

Я безотрадно испытал.

Блажен, кто с нею сочетал

Горячку рифм: он тем удвоил

Поэзии священный бред,

Петрарке шествуя вослед… (VI, 29)

Пушкину вообще нравилось итальянское звучание стихов Петрарки. Эпиграфом к шестой главе «Евгения Онегина» он вписывает распевные строки:

La, sotto i giorni nubilosi e brevi,

Nasce una gente a cui l’morir non dole.

Petr. (VI, 117)

«Там, где дни облачны и кратки, // Прирожденный враг покоя // Рождается племя, которому не больно умирать». Петр<арка> (итал).

Таким образом, причина отсутствия страха смерти – во врожденной свирепости этого племени. Пропуском среднего стиха Пушкин дает возможность истолковать причину небоязни смерти как следствие разочарованности и «преждевременной старости души»[756].

Пушкин, естественно, знает о главном адресате лирики Петрарки – о красавице Лауре. И пишет в шуточной эпиграмме приятелю:

Твоя красавица не дура;

Я вижу всё и не сержусь:

Она прелестная Лаура,

Да я в Петрарки не гожусь. (1821; II, 227)

Поскромничал Александр Сергеевич!

Иногда Пушкин в собственном творчестве вольно (или невольно?) «попадает в след» того или иного итальянского автора. Так произошло, в частности, с Джованни Боккаччо (1313–1375), когда Пушкин замыслил пьесу (маленькую трагедию?) «Папесса Иоанна» (отсылаю читателя к соответствующей главе данной книги). Значение наследия Бокккаччо, великого гуманиста Раннего Возрождения, наряду с Данте и Петраркой ставшего создателем ренессанса, как классического национального стиля литературы Италии, для художественного мира Пушкина еще не достаточно оценено. Может быть потому, что само имя Боккаччо лишь дважды упоминается Пушкиным: в статье «О новейших блюстителях нравственности» (1830) и в письме к Е.М. Хитрово (1831). В недавно вышедшей книге «Новое о Пушкине», принадлежащей перу Виктора Листова, одного из самых оригинальных и наблюдательных наших пушкинистов, прослежена важная нить, связавшая творческое воображение русского поэта с самым знаменитым произведением Боккаччо «Декамерон» (1350–1353). Речь идет об одной черновой записи Пушкина, сделанной в Михайловском и частично обнародованной П.В. Анненковым еще в 1855 году. Она получила у специалистов условное название «Автограф с десятью темами». Вот эти темы: «Скупой / Ромул и Рем / Моцарт и Сальери / Д.Жуан / Иисус / Беральд Савойский / Павел I / Влюбленный бес / Дмитрий и Марина / Курбский»[757]. Автограф находится на обороте листа, а на лицевой его стороне – стихотворение «Под небом голубым страны своей родной» (1826). По мнению проф. Листова, этот листок также связан с итальянскими мотивами творчества Пушкина. В самом деле, летом 1826 года Пушкин переводит отрывок из Ариостова «Orlando furioso» («Неистовый Орланд»), и в автографе есть римская тема «Ромул и Рем». Листов отмечает, что обширную выписку из рыцарского романа «Беральд Савойский» Пушкин сделал такими же бледными деревенскими чернилами, которыми написаны и стихотворение «Под небом голубым…» и строфы «Orlando furioso». Вокруг листка с десятью темами «сгущаются итальянские мотивы», – отмечает В. Листов[758].

И далее ученый высказывает остроумную гипотезу, что набросок с десятью темами тяготеет к «Декамерону». «Нетрудно представить себе долгие вечера в Тригорском, когда тесный кружок друзей – женщин и мужчин – развлекается, выслушивая рассказы то одного, то другого собрата. У Боккаччо, как известно десять затворников, укрывшихся от чумы, свирепствовавшей во Флоренции, посвящают рассказам десять вечеров. Так что на каждого из повествователей всего приходится десять новелл. Если такая же игра возникла в Тригорском, то десять тем, записанных Пушкиным, вполне могут быть его памяткой: о чем рассказал, или о чем собирается рассказать», – развивает свою догадку В. Листов и поясняет: «Конечно, святогорские окрестности – не окрестности Флоренции, а тревоги Пушкина навеяны не буквальной чумой». Следует цитата из письма, написанного пятью годами раньше из Кишинёва Сергею Тургеневу: «Я сам в карантине, и смотритель Инзов не выпускает меня, как зараженного какою-то либеральною чумой». Листов напоминает, что одно из главных условий, которые ставят себе персонажи «Декамерона», состоит в том, чтобы «каждый воздержался от каких-либо известий извне», т.е. не говорить о чуме! Но и среди названий, записанных Пушкиным, нет ни одного, которое намекало бы на актуальный сюжет, было бы как-то связано с текущими событиями (и уж тем более напоминало бы о расправе над декабристами!).

Отголосок Боккаччо чувствуется и в стихотворном послании Пушкина к Алексею Вульфу из Михайловского в Дерпт. Поэт рисует в нем некий идеал затворнического существования трех молодых мужчин – Вульфа, Языкова и самого Пушкина – среди прекрасных дам, в которых они «мертвецки влюблены». Но ведь и все трое мужчин «Декамерона» – Памфило, Филострато и Дионео – отличаются тем же. Как говорит, краснея, Неифила, «хорошо известно, что они влюблены в некоторых из нас»[759].

Каждый новый день «Декамерона» общество проводит в новом замке, в новом имении. В стихотворении Пушкина этому условию соответствует третья строфа:

Запируем уж, молчи!

Чудо – жизнь анахорета!

В Троегорском до ночи,

А в Михайловском до света.

И Виктор Листов делает убедительный вывод: «Нам представляется, что список из десяти названий приоткрывает малоизвестную, почти полностью утраченную область творческого наследия Пушкина – область устной новеллы. Истолкование автографа как перечисления сюжетов, рассказанных в гостиной, и связь их с «Декамероном», устраняет многие противоречия в подборе и характере тем автографа. Ибо вслед за Боккаччо Пушкин волен здесь чередовать исторические персонажи с вымышленными, отечественные с зарубежными, подцензурные с неподцензурными»[760].

Впрочем, боккаччиевские мотивы свойственны не только проанализированному отрывку. Руф Хлодовский заметил: «В декабрьские дни 1825 года вдохновенно, свободно и весело создавая «Графа Нулина», Пушкин вспоминал не только о «Лукреции» Шекспира, но и о «Декамероне» Джованни Боккаччо»[761].

Люди пушкинского круга прекрасно понимали условия такого рода игры. Говоря в своих записных книжках (1818–1848) о «Декамероне», П.А. Вяземский не забывает отметить «противоположность бедственной эпохи», в которую Боккаччо переносит свой рассказ, с игривым вымыслом самих сказок: «“Граф Нулин” – сказка Боккаччо ХIХ века». В.К. Кюхельбекер составил «Русский Декамерон 1831 года», в издании которого в 1836 году Пушкин, вероятно, принимал участие.

Имя другого итальянского классика эпохи Возрождения Лудовико Ариосто (1474–1533) тоже было у Пушкина на слуху. Поэта восхищали «шалости Ариоста». Еще в Лицее Пушкин высоко оценил шутливую сказочную поэму (см. «Городок»). Свои собственные, весьма фривольные стихи из Песни четвертой «Руслана и Людмилы» (1820), не включенные им во второе издание поэмы (1828) по соображениям нравственности, Пушкин в «Опровержениях на критики» (1830) называет: «очень, очень смягченное подражание Ариосту»[762]. Он также предпринял свободное переложение нескольких октав из самого знаменитого произведения Ариосто «Orlando furioso» («Неистовый Роланд»).

Исследователи (В.В. Набоков и Ю.М. Лотман) обнаружили еще одну завуалированную пушкинскую цитату из Ариосто: в шестой главе «Евгения Онегина»: «…тревожит / Ее ревнивая тоска, / Как будто хладная рука / Ей сердце жмет…», что перекликается с упомянутым переводом из Orlando furioso:

И нестерпимая тоска,

Как бы холодная рука,

Сжимает сердце в нем ужасно… (III, 17)

Это примерно соответствует тексту Ариосто (песнь ХХIII, октава СХI, 6): Stringersi il cor sentita con fredda mano... (Чувствовал, как сжимается сердце холодной рукой…)[763].

Перевод Пушкина близок к оригиналу, однако он не сохранил строфику итальянской поэмы, написанной октавами. Позднее поэт использовал такую строфу в «Домике в Коломне» (1830). При работе над переводом Пушкин, помимо итальянского оригинала, имел возможность использовать анонимный перевод поэмы Ариосто на русский язык (1791–1793) и прозаический перевод двух глав их этой поэмы, сделанный Батюшковым и опубликованный в «Вестнике Европы» в 1817 году[764].

В «Table-talk» обращает на себя внимание многозначительная цитата из крупнейшего политического мыслителя средневековой Италии «бессмертного флорентийца» Никколо Макиавелли (1469–1527): «Человек по своей природе склонен более к осуждению, нежели к похвале (говорит Макиавелль, сей великий знаток природы человеческой)…» Здесь же находится заметка об одном «из самых ревностных гонителей памяти Макиавелловой» иезуите Антонио П о с с е в и н о[765] (Пушкин его называет, в соответствии с русской исторической традицией, «иезуит Посвин»), который «соединил в одной книге все клеветы, все нападения, которые навлек на свои сочинения бессмертный флорентиец, и тем остановил новые издания оных. Ученый Conringius, издавший “Il principe” в 1660 году, доказал, что Посвин никогда не читал Макиавелля, а толковал о нем понаслышке». (1831). Поссевино не читал, а Пушкин читал. И даже правильно употребил определенный артикль мужского рода перед итальянским названием главного труда Макиавелли «Государь». Там же, в «Table-Talk», Пушкин приводит латинское изречение «Divide et impera» (разделяй и властвуй) со следующим комментарием: «правило государственное, не только махиавелическое (принимаю это слово в его общенародном значении)». М.Н. Розанов проследил элементы влияния идей Макиавелли в поэме Пушкина «Анжело». Поссевино был послан папой Григорием ХIII в Польшу и Россию. Он писал кардиналу ди Кома: «Хлыст польского короля, может быть, является наилучшим средством для введения католицизма в Московии». Иезуиты же были инструкторами и координаторами действий двух первых российских самозванцев; сохранился составленный ими для «тушинского вора» подробный наказ. Пушкин показал свое знакомство с этими планами в «Борисе Годунове» словами Лжедмигрия, обращенными к Марине Мнишек:

…Но знай,

Что ни король, ни папа, ни вельможи

Не думают о правде слов моих,

Димитрий я иль нет – что им за дело?

Но я предлог раздоров и войны.

Им это лишь и нужно. (VII, 65)

Назовем и еще одно имя. Ряд исследователей пушкинского романа в стихах подметили, что понятие дендизма как манеры поведения восходит к творчеству итальянского писателя эпохи Возрождения Бальдассаре К а с т и л ь о н е (1478–1529), в частности, к его книге «Придворный» («Cortegiano», 1524). Там следующим образом сформулирован основной светский закон «хорошего вкуса»: «Я открыл одно универсальное правило – …высказывать во всем своего рода раскованность (sprezzatura), которая бы скрывала искусство и являла то, что делается и говорится, совершаемым без труда и словно бы без раздумывания»[766].

Термин «спреццатура» был взят на вооружение историками культуры; к началу XIX века, то есть к моменту возникновения дендизма, понятия грации и спреццатуры вполне утвердились не только в отношении идеального поведения джентльмена, но и в применении к определенному стилю в искусстве. Кастильоне описал то, что в живописи реализовали Микеланджело, Тициан и Рембрандт, а в литературе было воплощено в произведениях Ариосто, Тассо, Пульчи и других творцов итальянского Возрождения, оказавших огромное, тщательно документированное и изученное влияние на Байрона и, через посредство английского поэта-романтика, на Пушкина[767]. Не случайно дендизм нашел свое яркое отражение и на страницах «Евгения Онегина».

В кругу пушкинского итальянского чтения находим и имя поэта Возрождения Пьетро А р е т и н о (1492–1556), автора политических памфлетов, сатирической «Комедии и придворных нравов» (1534), поэмы «Лицемер» (1542) и острых «Диалогов» (1534), составивших ему европейскую славу. Были опубликованы также свыше трех тысяч писем Аретино, образовавших культурную панораму современного ему общества. Пушкин, который в Одессе пользовался обширной библиотекой графа М.С. Воронцова, читал книгу Аретино «Рассуждения» («Ragginamenti», Cosmopolis, 1660), составляющую часть «Диалогов». Именно эта книга послужила поводом одной из реплик в его переписке (см. его письмо Майгин N, в ноябре 1823 г., где поэт приглашает кишинёвского приятеля в Одессу, обещая ему кроме местных увеселений (балы, итальянская опера, вечера и концерты) также «показать г-жу В… в 8 позах Аретино» (XIII, 77). Очевидно, Пушкин был знаком с содержанием фривольного сочинения Аретино «Странствующая блудница». Правда, у Аретино сказано о 38 позах, но может быть, цифра плохо прочитана комментаторами в оригинале. Пушкин также мог воспользоваться сообщаемыми Аретино сведениями о Микеланджело Буонарроти (см. об этом в главе «Создатель Ватикана» данной книги)[768].

Вспомним, что для Пушкина Италия – край, где пел Торквато величавый… Творчество знаменитого поэта Возрождения и барокко Торквато Тассо (1544–1595) было известно далеко за пределами Апеннин, а его героическая поэма «Освобожденный Иерусалим» (1580) стала эталоном рыцарской поэзии для многих европейских бардов. Особый, скандальный ореол этой поэме придал тот факт, что ее подвергли суду Священной инквизиции, и Тассо был вынужден переделывать свое творение в «подлинно католическом» духе (поэма была даже переименована в «Завоеванный Иерусалим», и только в таком виде допущена к печати и увидела свет, когда автор уже был болен тяжким душевным недугом). Среди других произведений Тассо наибольший интерес современников вызвали пасторальная драма «Аминта», стихотворный цикл «Семь дней творенья», а также сонеты и канцоны, мадригалы, философские «Диалоги» и трактат «Рассуждение о поэтическом искусстве». Не только для Пушкина, но и для многих русских поэтов Тассо был одним из воплощений итальянского духа, ибо, как сказано Евгением Баратынским, «Небо Италии, небо Торквато… В нашей экскурсии по Пушкинскому Риму мы могли подняться на Яникулинский холм, не только для того, чтобы полюбоваться панорамой Рима, но и заглянуть во двор древнего монастыря Святого Онуфрия. «Открывающийся из этого монастыря вид, безусловно, один из самых красивых в мире», – засвидетельствовал Стендаль. В этом месте, в маленькой монастырской церкви, был похоронен Торкватто Тассо. «Церковь Святого Онуфрия почти всегда заперта, – пишет современный паломник, – а в монастырском садике царит тишина – только фонтан шумит, и птицы щебечут в ветвях огромного дерева. Рим лежит у вас под ногами. И воздух особенно чист и прохладен. Именно поэтому так стремился сюда умирающий Тассо…»[769].

Тассо умер в тот день (10 апреля 1595 года), когда его, подобно Петрарке, должны были венчать на Капитолии лавровым венком. На могиле была установлена мраморная плита с латинской надписью:

Torquati Tassi ossa hic jacent

Ne nescies esses hospes,

Fratres hujus ecclesiae posuere

«Торквато Тассо кости здесь лежат, и чтоб ты, путник, не остался в неведении об этом, братья этой церкви плиту положили». В ХIХ веке захоронение было переделано по воле папы Пия IХ. Отец Георгий Чистяков, чуткий филолог-библеист, писатель и священник, очень точно очертил место Тассо в поэтическом пространстве: “Sublime poeta e epico solo” (“возвышенный поэт и единственный поэт эпический”), как назвал Тассо Витторио Альфьери, был всего лишь на двадцать лет старше Шекспира и Галилея, он застал старика Микеланджело и сам умер за пять лет до того, как Шекспиром был поставлен Гамлет, а Сервантесом издан первый том “Дон-Кихота”. В эти годы уже не только Средневековье, но и Возрождение стремительно уходило в прошлое»[770]. В заметках на полях 2-й части «Опытов в стихах и прозе» К.Н. Батюшкова (не ранее 1830 года) Пушкин, критикуя элегию Батюшкова «Умирающий Тасс» и упрекая поэта в вялости главного героя, возражает, что Тассо, напротив, «дышал любовью и всеми страстями». По остроумному замечанию Пушкина, «это – умирающий Василий Львович, а не Торквато» (ХII, 257). Трагизм ситуации заключался в том, что и сам Батюшков, как и итальянский поэт, был поражен психическим расстройством, сведшим его в могилу. И еще одно интересное упоминание. В этих же заметках Пушкин, на полях стихотворения Батюшкова «Мечта», пишет: «Подражание Ломоносову и Torrismondo». Имеется в виду сокращенное название трагедии Торквато Тассо «Re Torrismondo» («Король Торизмунд»), в стихах, в пяти актах, написанной в 1587 году в Мантуе. «Поэма, воспевающая несчастливую человеческую судьбу», – так названа эта пьеса Тассо в современной итальянской Универсальной энциклопедии «Rizzoli – Larousse»[771].

«Нежный Тасс» присутствует в творчестве Пушкина не только сам по себе: главный персонаж поэмы «Освобожденный Иерусалим» Армида стала и для него символом женской красоты и обольстительности. Вот пример из второй песни «Руслана и Людмилы»:

И наша дева очутилась

В саду. Пленительный предел:

Прекраснее садов Армиды

И тех, которыми владел

Царь Соломон иль князь Тавриды… (1820; IV, 30)

Благодаря своей ослепительной красоте, колдовским чарам и обходительности героиня Тассо легко покоряла самые стойкие сердца. В зачарованных садах ее дворца люди теряли голову и чувство времени. Армида упоминается у Пушкина и в первой главе «Евгения Онегина», в стихотворениях «Ел. Н. Ушаковой», «К вельможе», «Осень».

Павел Катенин, о котором мы уже говорили, прославил свое имя переводами «торкватовых октав». Он, правда, считал «похожей на итальянскую» строфу из восьми пятистопных ямбов, «освобождая» поэтов от тройного повторения рифмы в каждой строфе по причине «бедности русского языка рифмами». Пушкин негодовал на подобную дискриминацию и опроверг ее в «Домике в Коломне». А сам Катенин такой строфой перевел несколько популярных октав «Освобожденного Иерусалима»[772].

Имя Торквато Тассо – синоним поэта, им величали и самого Пушкина: «Однажды, это было в Тифлисе… на русского Торквато надели венок из цветов и начали его поднимать на плечах при беспрерывном “ура”, заглушавшем гром музыки», – свидетельствует очевидец этого триумфа[773].

Не случайно Пушкин включает тему «Il trionfo di Tasso» (Триумф Тассо) в число сюжетов для импровизации в «Египетских ночах». Среди рисунков Пушкина конца 1820-х годов внимание исследователей привлек автопортрет и портрет Торквато Тассо на обороте чернового наброска «Домика в Коломне» (1829, ПД 134), где, как отметили исследователи, «мы находим изображение самого поэта, напряженно всматривающегося в лицо великого итальянца»[774].

Исследователи отмечают определенную перекличку творчества раннего Пушкина с наследием другого знаменитого итальянского поэта Никколо Ф о р т е г у э р р и (1674–1735), страстного последователя Пульчи и Ариосто. Фортегуэрри был рукоположен в священники (служил настоятелем римской базилики Санга-Мария-Маджоре, а затем секретарем могущественной ватиканской конгрегации Пропаганды веры, наследницы Священной Инквизиции). Место в истории литературы осталось за Н. Фортегуэрри благодаря посмертно изданной в Венеции (1738) поэме «Ричардетто», в 30 песнях, написанной октавами в духе «Неистового Орланда». Там возникают сцены, вполне соотносимые с приключенческим духом «Руслана и Людмилы»[775].

Мимо пушкинского внимания не могла, конечно, пройти яркая фигура Джованни Джакомо К а з а н о в ы (1725–1798). В предисловии к «Запискам бригадира Моро де Бразе…» (1835) Пушкин пишет об «оригинальности» Казановы. Венецианский авантюрист принадлежал к любимому Пушкиным «веку Екатерины», был знаком со всем аристократическим Петербургом в середине ХVIII столетия. Кавалер Казанова, неутомимый покоритель женских сердец, слыл одним из самых блестящих знатоков карточной игры в Европе и к тому же обладал недюжинным литературным талантом. Всего этого вполне достаточно, чтобы Пушкин заинтересовался Казановой. В первой главе «Пиковой дамы» (1834) Томский в рассказе о графе Сен-Жермене сообщает: «Над ним смеялись, а Казанова в своих Записках говорит, что он был шпион…» (VIII, 228). Десятитомное издание мемуаров Казановы сохранилось в библиотеке Пушкина[776].

С именем другого итальянского автора, графа Франческо А л ь г а р о т т и (1712–1764) связано одно из самых знаменитых изречений Пушкина – «В Европу прорубить окно». Он сам сообщает об источнике в примечаниях к петербургской повести «Медный всадник» (1833) и приводит по-французски цитату из книги Альгаротти «Поездки по России» (1739), одного из лучших его прозаических произведений («Альгаротти где-то сказал…», V, 150). В русском переводе эта цитата буквально звучит так: «Петербург – окно, через которое Россия смотрит в Европу». По определению итальянского поэта ХХ века Габриэле Д’Аннунцио, Альгаротти во многом сумел опередить свое время и стать «блестящим бытописателем и тонким знатоком человеческих душ». Фундаментальный труд «Ньютонианство для дам» (1737) принес Альгаротти международную славу. Он погребен на старинном пизанском кладбище, где ему сооружен пышный мавзолей с латинской эпитафией: «Альгароту, сравнявшемуся с Овидием, ученику Ньютона – Фридрих Великий».

Интересно, что и последующие поколения русских поэтов прибегали к этому полюбившемуся образу. Так, например, Александр Блок в набросках к поэме «Возмездие» писал:

Царь! Ты опять встаешь из гроба.

Рубить нам новое окно?

И страшно: белой ночью оба —

Мертвец и город – заодно (1911).

Отголоски этой же метафоры Альгаротти встречаются в работах Василия Розанова, Веры Инбер и других русских писателей.

Есть прямой комментарий к цитате из Альгаротти у Иосифа Бродского: «…Петр провидел город, и более чем город: Россию с лицом, обращенным к миру. В контексте того времени это означало – к Западу; городу суждено было стать, по словам одного итальянского писателя, посетившего Россию о ту пору, окном в Европу»[777].

Лев Лосев в интересной статье «Венеция Иосифа Бродского» (в книге «Русские и Италия») утверждает, что Бродский, вслед за Достоевским, полемически изменил общераспространенное изречение Альгаротти-Пушкина: «не окно в Европу, а зеркало Европы»[778].

Здесь уместно вспомнить, что для Пушкина сама тема Петербурга имела определенную итальянскую окраску: известен, например, вклад зодчих Италии в сооружение Северной столицы России. Одной архитектурой, разумеется, дело не ограничивается. «Русская петербургская пушкинская культура, в отличие от допетровской, органически связана с европейской, вплоть до классического наследия античности», – справедливо отмечает Лосев в другой статье[779].

Пушкин воспевал Петербург как великолепный европейский город. Однако не все его современники разделяли это восхищение и влюбленность русского поэта. Так, например, Адам Мицкевич отказывал Петербургу в праве называться европейским городом и вообще твореньем рук человеческих. В цикле стихотворений «Дзяды», созданном после поражения польского восстания 1832 года, Мицкевич написал:

У зодчих поговорка есть одна:

Рим создан человеческой рукою,

Венеция богами создана;

Но каждый согласился бы со мною,

Что Петербург построил сатана. (1832)

Во многом пушкинский «Медный всадник» – ответ на эти стихи польского поэта. Впрочем, в нем имеется и подтекст, далеко выходящий за рамки разговора об Альгаротти. Это перекличка Рим – Петербург на идейном уровне. «Наименование новой столицы Градом Святого Петра неизбежно ассоциировалось не только с прославлением небесного покровителя Петра Первого, но и с представлением о Петербурге, как Новом Риме. Эта ориентация на Рим проявляется не только в названии столицы, но в ее гербе: <…> герб Петербурга содержит в себе трансформированные мотивы герба города Рима <…> и это, конечно, не могло быть случайным»[780].

Таким образом, не только «Северная Венеция», но и «Северный Рим»! Еще Александр Сумароков предсказывал: «Узрят тебя, Петрополь, в ином виде потомки наши: будешь ты северный Рим» (1750 г.). В мемуарах, написанных литератором Н.И. Гречем, современником и знакомым Пушкина, в середине ХIХ века, как нечто само собой разумеющееся дается сравнение петровской России с Древним Римом.

Другие исследования развивают эту мысль: «<Петр> создает город Святого Петра как центр Европы, отныне не Западную Европу, а Россию делая подлинной наследницей первого Рима. Отсюда, кстати, римская всеприемлемость у Пушкина – идей, образов, богов, но центрированная христианством»[781]. Ведущий современный итальянский русист проф. Витторио Страда пишет в этой связи: «От Москвы – “Третьего Рима” до Петербурга – “Северного Рима” шаг короткий (тем более что идеология “Москвы – Третьего Рима” переходит и на Петербург) и религиозная сакрализация заменяется на светскую, уже, впрочем, наличествующую в двойственности этимологии названия новой столицы: “город Святого Петра” и “Святой город Петра”. В обоих случаях есть отсылка к имени основателя и к христианскому Риму, а также к апостолу Петру, на “камне” которого воздвигнуто здание Церкви, как и “северный Рим” высится на могуществе своего создателя»[782].

Пушкин знал (читал) и итальянского литератора, экономиста и дипломата ХVIII века аббата Фердинанда Гальяни (Галиани) (1728– 1787), сочинения которого были известны в литературных кругах Европы. Можно утверждать, что Пушкин всю жизнь следовал знаменитому правилу, сформулированному аббатом Гальяни и опубликованному посмертно в книге «Неизданная переписка»: «Что такое высшее ораторское искусство? Это – уменье сказать всё и не попасть в Бастилию в стране, где не разрешается говорить ничего» (письмо к мадам Эпине, 1774)[783]. Аббата Гальяни поэт цитирует дважды: в письмах П.А. Вяземскому (по поводу цензуры, 1826) и Н.Н. Пушкиной (1836): «Женщина, говорит Гальяни, est un animal naturellment faible et malade» (франц: женщина есть животное, по природе своей слабое и болезненное)[784].

Не раз у Пушкина встречается имя прославленного итальянского поэта и драматурга Витторио Альфиери (или Альфьери, 1749– 1803). В статье «Опровержения на критики» он подчеркивает, что «разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и слава Богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований». И роняет ставшей крылатой фразу о том, что Альфиери «изучал итальянский язык на флорентийском базаре», и там же отмечает, что «Мирра» – одна из лучших трагедий Альфиери. В черновике письма Н.Н. Раевскому-сыну (вторая половина июля 1825 года) Пушкин упоминает о попытках Альфиери преодолеть скованность классических канонов в драматургии. В другом месте Пушкин пишет, что в драматическом искусстве «образцом Байрону был Alfieri» (1827). Поэт восхищается И.А. Крыловым, который «как Альфиери, пятидесяти лет выучился древнему греческому». Кстати, Крылов неплохо знал и итальянский. Позднее Пушкин перевел монолог Изабеллы из первого акта трагедии Альфиери «Филипп»:

Сомненье, страх, порочную надежду

Уже в груди не в силах я хранить;

Неверная супруга я Филиппу,

И сына я его любить дерзаю!.. (1827; III, 67)

В библиотеке Пушкина была книга избранных стихов итальянского поэта на языке оригинала: Tragedie scelte di Vittorio Alfieri, pubblicate da Battura. / Biblioteca poetica italiana, vv. XXVII – XXIX / Parigi, presso Lefevre libraio, 1825.

Алексей Вульф 16 сентября 1827 года в Михайловском «по шаткому крыльцу взошел в ветхую хижину первенствующего поэта русского» и заметил на письменном столе Пушкина томик Альфиери (рядом с книгой Монтескье, «Журналом Петра I», ежемесячниками Карамзина, «изъяснением снов» и двумя рабочими тетрадями)[785].

«О муза Пульчи и Парини» – восхищенно восклицает Пушкин. Луиджи Пульчи (1432–1484) – знаменитый флорентийский поэт при дворе Медичи, был известен во Франции и позднее России по отдельным переводам отрывков из его трагикомических рыцарских поэм.

Современник Альфиери, ломбардский поэт Джузеппе Пари-ни (1729–1799) первую книгу опубликовал в двадцатитрехлетнем возрасте под псевдонимом Рипано Эупилино. Он служил одно время воспитателем в аристократических домах Милана и использовал впоследствии наблюдения над своими воспитанниками в сатирической поэме «День», первая часть которой «Утро» вышла в 1763 году. Отдельные исследователи не только находят много общего между «молодым синьором», героем этой поэмы, и «молодым повесой» Евгением Онегиным, но и указывают на ряд мест в пушкинском романе, свидетельствующих о том, что поэма Парини была хорошо знакома автору «Онегина» и что параллели между двумя поэтическими творениями могут быть неслучайными[786].

В качестве примера приведу строки из первой части поэмы «День» в прекрасном переводе Евгения Солоновича:

Ты между раутами и балами

И оперой и карточной игрой

Ночь растянул и наконец под утро,

Усталый, в золотой карете, стуком

Колес и топотом коней летучих

Издалека перед собой нарушил

Ночную тишину и распугал

Огнем надменных факелов потемки…

Или такое описание туалетного столика героя Парини:

…Вот шкатулка,

Обтянутая кожей с позолотой,

К тебе свое внимание привлечь

Спешит: сто применений предлагает

Она с ее семьей приспособлений

Блестящих для ушей, зубов, ногтей

И волосков[787]…

Круг итальянских авторов, известных Пушкину, необычайно широк и представителен. Особенно это относится к итальянской литературе ХVIII века, который Пушкин считал своим «по рождению». Он делал заметки и выписки, читая труды неаполитанского философа и филолога Джанбаттисты Вико (1668–1744). Отметим, что в пушкинское время основные произведения Вико, такие как «Древнейшие знания первоиталийцев» или «Новая наука» были еще почти неизвестны в России[788].

Имя великого венецианского драматурга и просветителя Карло Гольдони (1707–1793) не встречается на страницах пушкинских рукописей. Но, как убедительно доказал проф. Хлодовский, Пушкин в Михайловской ссылке имел доступ к библиотеке своих друзей и соседей в Тригорском, где на полках стояли не только книга Сизмонди, откуда поэт черпал сведения об итальянской литературе, или «Избранное» Альфиери, откуда поэму «Филипп» он начал переводить, но и трехтомник «Комедий» Карло Гольдони[789].

Исследователь, и мы вместе с ним, не сомневается, что Пушкин прочел, в частности, известную пьесу прославленного венецианца «Истинный друг» (Vero amico). Отдельные образы, сцены и сравнения Гольдони впоследствии нашли свое отражение в пушкинской маленькой трагедии «Скупой рыцарь». Так, например, монолог скупца Оттавио, которым начинается третий акт «Истинного друга», текстуально перекликается со знаменитым «подвальным» речитативом Барона из второй сцены «Скупого рыцаря»:

Как молодой повеса ждет свиданья

С какой-нибудь развратницей лукавой,

Иль дурой, им обманутой, так я

Весь день минуты ждал, когда сойду

В подвал мой тайный, к верным сундукам. (VII, 110)

Монолог героя пьесы Гольдони как бы продолжает эти признания. Вот что говорит Оттавио:

Здесь – мое сердце, здесь – мой идол,

Здесь хранится дорогое мое, возлюбленное золото.

Ах, открывая тебя, замирает сердце мое!

О, потом обливаюсь! Быстрей, быстрей,

Дай мне взглянуть на это золото, утешь меня,

Я больше не могу (открывает сундук)[790].

В 1762 году Гольдони, покидая Венецию, попрощался со своими зрителями комедией «Один из последних вечеров карнавала». Главный ее персонаж Анзолето, венецианский ремесленник, художник по тканям, уезжает из города на лагуне в снежную Московию. Сам Гольдони при этом отправился во Францию и в России никогда не был, но его бессмертные комедии достигли далеких столиц Москвы и Санкт-Петербурга и не только покорили там благодарную публику, но и обогатили палитру русского поэта Александра Пушкина[791].

Итальянского поэта Джанбатиста К а с т и (1724–1803) Пушкин упоминает в одном ряду с другими авторами «вольных сказок» и «творцами шутливых повестей» в заметке «О новейших блюстителях нравственности» и в «Опровержении на критики». Каста был знаменит как автор «Галантных новелл», а также нашумевшей сатирической «Татарской поэмы», где отразились впечатления поэта от посещения Петербурга (1778). Пушкин был знаком с лирикой Касти по переводам Батюшкова.

Ипполито П и н д е м о н т е (1753–1828) – первый современный Пушкину итальянский поэт, вошедший в его творческие замыслы. Пушкин, как мы убедились, хотел в 1820 году воспользоваться цитатой из его «Путешествий» в качестве эпиграфа к «Кавказскому пленнику», но затем отказался от этой затеи. Но о Пиндемонте не забыл и одно из своих итоговых стихотворений «Не дорого ценю я громкие права», из так называемого «Каменноостровского цикла», озаглавил «Из Пиндемонти» (1836), приписав итальянскому коллеге свои собственные размышления. Впрочем, как утверждал академик Розанов, ни о каком подражании здесь речи не идет, хотя выбор этот не случаен: «Пушкин тоже ставил вопрос о счастии и решал его одинаково с итальянским поэтом. Миросозерцание уравновешенного Пиндемонте оказалось более приемлемым для Пушкина в последние годы его жизни, когда у него так сильно сказалось стремление к спокойствию, тяга к тихой пристани». Некоторые литературоведы такую оценку поддержали не без оговорок[792].

Имя «полного ровесника» Пушкина знаменитого итальянского поэта-романтика графа Джакомо Л е о п а р д и (1798–1837) обычно не называется в списке пушкинских литературных источников. Но опытнейший пушкинист академик М.П. Алексеев считает иначе: он цитирует стихотворение в прозе Дж. Леопарди «Песнь дикого петуха» («Cantico del gallo silvestre»), вошедшее в его «Operette morali», и назывет его в качестве одного из возможных источников пушкинской «Сказки о золотом петушке». Алексеев пишет: «Это произведение итальянского поэта-пессимиста становится аналогией стихотворений современных ему поэтов – английского (Байрон “Тьма”) и русского (Баратынский “Последний поэт”). Об этом стихотворении в прозе не раз упоминали в западноевропейской прессе, и, может быть, о нем знал и Пушкин, хотя оно было ему чуждо по своей философской направленности; зато образ гигантского дикого петуха, обладающего человеческой речью и пророческим даром, запоминался, сливаясь с образами других петухов в мировой литературе»[793].

Пушкин был знаком с творчеством другого своего современника, крупнейшего писателя итальянского Рисорджименто Алессандро М а н д з о н и (или Манзони, 1785–1873). Французский перевод его самого известного произведения – исторического романа «I promessi sposi» («Обрученные») дважды публиковался в 1828 году, а русский перевод этой книги Мандзони, выполненный Н.И. Павлищевым, мужем сестры поэта, печатался в пушкинской «Литературной газете» в 1831 году. Пушкин нащупывал свои подходы к исторической литературе: оставив незавершенным «Роман о Царском арапе», он изучал Карамзина, хроники и летописи, написал историческую драму «Борис Годунов», приступил к сбору материалов к истории Пугачёва. Зарубежный опыт ему был важен, отсюда интерес к Вальтеру Скотту и Алессандро Мандзони (впрочем, этому жанру отдали дань и Проспер Мериме в «Хронике времен Карла IХ», и Оноре Бальзак в «Шуанах»). Сам Мандзони не отрицал, что шел вслед за Вальтером Скоттом, у которого научился понимать и изображать взаимозависимость «судьбы человеческой» и «судьбы народной».

Отзыв Пушкина о романе «Обрученные» сохранили нам воспоминания А.П. Керн: «Я ничего прелестнее не читал» (подлинник по-французски). Эти слова подтверждаются мемуарным свидетельством С.А. Соболевского: «Пушкин, хоть и высоко ценил Вальтера Скотта, ставил “Обрученных” выше всех его книг». Ю.М. Лотман в одной из своих последних статей («Выход из лабиринта», о творчестве итальянского писателя Умберто Эко, 1989) заметил, что Пушкин со всем основанием говорил о влиянии Вальтера Скотта на Мандзони: «приключения влюбленной пары на фоне широко описанных исторических событий».

Влияние Мандзони на Пушкина предполагал Адам Мицкевич: «Что происходило в душе его? Воспринимала ли она безмолвно в себе дуновение этого духа, который животворил создания Манзони <…>»[794].

Переклички пушкинской «Капитанской дочки» и «Обрученных» Мандзони убедительно показал Н.П. Прожогин в своем римском докладе в 1999 году. Он же сравнил пушкинскую концепцию исторического романа с взглядами Мандзони и усмотрел параллели в текстах проекта вступления к исторической драме «Борис Годунов» и идеями итальянского писателя, содержащимися в его предисловии к исторической трагедии «Граф Карманьола». Выдающийся итальянский пушкинист Этгоре Ао Гатго предположил, что прощание Татьяны с родными местами (в седьмой главе «Евгения Онегина», окончена 4 ноября 1828) может быть «отдаленным отзвуком» аналогичного эпизода с героиней романа Мандзони Лючией. Профессор Серена Витале в свою очередь, ссылаясь на А. П. Керн, указывает, что Пушкин прочел «Обрученные» именно в 1828 году[795]. Подмечена также определенная связь содержания стихотворения Пушкина «Наполеон» и оценок, содержащихся в оде Алессандро Мандзони «Пятое мая»[796]. Не случайно Пушкин включил Мандзони в список чтения Онегина, наряду с Руссо, мадам де Сталь, Тиссо и другими европейскими авторами («ЕО», глава VIII). Среди пушкинских рукописей сохранилась пространная выписка из трактата Мадзони «Osservazioni sulla morale cattolica» («Заметки о католической морали»): «Но кто чистосердечно ищет истину, должен, вместо того, чтобы пугаться смешного, – сделать предметом своего исследования самое смешное»[797].

Через Д. Фикельмон Пушкин брал у секретаря австрийской миссии в Петербурге итальянца графа Луиджи Литта том произведений Мандзони. В библиотеке самого Пушкина сохранилось парижское 1834 года издание упомянутых «Заметок о католической морали»[798].

Отметим, что интерес был обоюдным. Тот же Соболевский сообщает 20 февраля 1832 года С.П. Шевырёву из Милана: «Вчера познакомился с Manzoni… желает узнать кое-что о Русской литературе; называл мне Пушкина и Козлова…»[799].

В новейшем юбилейном сборнике «Пушкин и Италия», опубликованном московской Библиотекой иностранной литературы, его составитель В.Т. Данченко справедливо заметил: «Многогранность Пушкина вполне сказалась в его восприятии Италии – оно могло быть легкомысленным и даже фривольным, пример чему – случай с Ариосто; могло быть глубоким и постоянным – достаточно вспомнить его отношение к Данте; могло быть поверхностным, свидетельствующим не более чем о знании какого-то автора и сюжета; но бывали моменты, когда появление той или иной книги, ныне забытой, находило в Пушкине отклик неподдельно серьезный и обостренно личный»[800].

Так произошло, в частности, с его отношением к итальянскому современнику, писателю Сильвио П е л л и к о (1789–1854). Философ, публицист автор трагедии «Франческа да Римини» (1815), переведенной Байроном, и трактата «Об обязанностях человека» (Dei doveri degli uomini), Пеллико был участником движения карбонариев, выступал против австрийской оккупации Италии, за что был приговорен к смертной казни, в последний момент замененной на 15-летнее тюремное заключению, 10 лет провел он в заточении в крепости Шпильберг, в Моравии. По освобождении он написал автобиографические записки «Мои темницы» (Le mie prigioni, 1832), принесшие ему европейскую литературную славу. Пушкин удивлялся: «Сильвио Пеллико десять лет провел в разных темницах и, получа свободу, издал свои записки. Изумление было всеобщее: ждали жалоб, напитанных горечью, – и прочли умилительные размышления, исполненные ясного спокойствия, любви и доброжелательства». (1836; XII, 99) Интересно, что среди тем, заданных импровизатору в пушкинских «Египетских ночах» фигурирует и «Весна из окон тюрьмы», навеянная книгой Пеллико «Мои темницы».

Рецензия Пушкина на русский перевод книги «Об обязанностях человека», выполненный Н. Хрусталёвым (1835), опубликованной в № 3 «Современника» за 1836 год, во многом отражает чувства, владевшие самим поэтом в конце жизненного пути. Пушкин даже сравнивает трактат Пеллико с Евангелием. «Книга «Dei doveri» разрешила нам тайну прекрасной души, тайну человека-христианина», – писал Пушкин и утверждал, что Сильвио Пеллико «в высшей степени принадлежит к сим избранным, которых Ангел Господний приветствовал именем человеков благоволения», а его творение – «книга, вся исполненная сердечной теплоты, прелести неизъяснимой, гармонического красноречия» (XII, 100). Это, пожалуй, одна из высших оценок, когда-либо вышедших из-под пера Пушкина-критика.

О пиетете, с которым Пушкин относился к Пеллико, немало написано. Андрей Донатович Синявский, рассказывая о пушкинском умении «равноудаленно» наблюдать за баталией, иронически вопрошает: «Как бы в этих обстоятельствах вел себя Сильвио Пеллико? Должно, молился бы за обоих – не убивайте, а если убили, так за души, обагренные кровью. Пушкин тоже молится – за то, чтобы одолели оба соперника. Осуществись молитва Пеллико – действительность в ее нынешнем образе исчезнет, история остановится…»[801].

Можно предположить, что драматическая судьба Пеллико интересовала Пушкина по многим аспектам: и как отзвук темниц его друзей декабристов, и как история мятежного карбонария. Пушкину довелось однажды услышать из высочайших уст, что и он принадлежит к этому племени вольнодумцев. Существует малоизвестная запись знаменитого разговора с Николаем I, состоявшегося в Московском Кремле 8 сентября 1826 года. Ее сделал со слов самого поэта молодой офицер Юлий Струтыньский: «Я никогда не был врагом своего государя, но был врагом абсолютной монархии. Государь усмехнулся на смелое признание и воскликнул, хлопая меня по плечу: – Мечтания итальянского карбонарства и немецких тугендбундов. Республиканские химеры всех гимназистов-лицеистов…»[802].

К карбонариям имели причастность и два лицейских одноклассника Пушкина: Вильгельм Кюхельбекер и Сильвестр Броглио (Брольо) [803]. В 1819 году в общество карбонариев вступил один из пушкинских кумиров Джордж Байрон.

Евангельская тональность книги С. Пеллико, ставшей предметом пушкинской рецензии, не случайна. «Требование стремиться к моральному совершенствованию, предъявляемое каждому карбонарию, неразрывно связано с культом Иисуса Христа. Карбонариям внушалась мысль, что Иисус Христос, великий мастер Вселенной, является первым карбонарием и покровителем карбонарского общества», – пишет историк[804].

С.А. Фомичев не сомневается в том, что «у Пушкина судьба С.Пеллико должна была вызывать воспоминания прежде всего о В.К. Кюхельбекере. Достаточно сказать, что перевел с итальянского книгу “Об обязанностях человека” близкий к семье Кюхельбекера С.Н. Дирин, передававший письма последнего к родным для чтения Пушкину… Ведущим в тюремной лирике Кюхельбекера стал мотив духовного возрождения павшего человека, как правило, развитый в образах, почерпнутых в Ветхом и Новом заветах»[805].

Отметим, что пушкинский интерес к фигуре Пеллико разделяли многие русские писатели, его современники. Ф.И. Тютчев и В.А. Жуковский даже побывали в 1837 году в гостях у самого Сильвио Пеллико в Турине. (Тютчев в ту пору был российским поверенным в делах при дворе Сардинского королевства.) Любопытно, что отзыв Тютчева о Пеллико (в записке к Жуковскому накануне их встречи), где он назвал итальянского писателя «многострадальцем», почти дословно совпал с характеристикой итальянского писателя, данной Пушкиным в упомянутой рецензии – «кроткий страдалец»[806].

…В октябрьский вечер 1998 года шумная ватага питерских, московских и итальянских пушкинистов, и среди них – ваш покорный слуга – переплыла на «вапоретто» венецианский Большой канал и высадилась на причале у площади Святого Марка. Все были возбуждены и обсуждали только что завершившееся заседание международной научной конференции «Пушкин – европеец», проходившей в эти дни на острове Святого Георгия под эгидой фонда «Джорджо Чини». Толпой пересекли площадь, направляясь в сторону наполеоновского павильона «Коррер», прошли под его аркой, перешли по мостику очередной канал и вдруг остановились как вкопанные перед большой мемориальной доской. Она сообщала, что «в этом доме жил и работал знаменитый писатель Сильвио Пеллико». «А вот и привет от Пушкина», – произнес проф. Ефим Григорьевич Эткинд. И все благоговейно замолчали…

«Знакомцы давние, плоды мечты моей»

И еще одно важное «сближение». Поэма «Анжело» (1833), написанная по мотивам пьесы Шекспира «Мера за меру», в некотором отношении – «самое итальянское» пушкинское произведение. И не только потому, что английский драматург в свою очередь почерпнул сюжет из новеллы «Эпитиа» итальянского писателя Джанбаттисты Джиральди Ч и н ц и о (1504–1573), врача по образованию и литератора по призванию, автора сборника «Сто сказаний» («Hecatommiti», 1565).

Пушкинист М.П. Алексеев предположил, что интерес Пушкина «к образу Анжело был столь велик, что он бросил свой перевод «Меры за меру», увлеченный задачей свободного пересоздания этого произведения, возможностью самостоятельной творческой работы над ним в пределах той же заданной темы»[807].

В соответствии со своими творческими задачами Пушкин изменил финал пьесы, перенес действие из Вены в Италию, сделал сюжет более сжатым и стройным. Он увлекся этим новым создаваемым им миром. «Анжело – лицемер – потому его гласные действия противуречат тайным страстям! А какая глубина в этом характере!», – записывает Пушкин в «Table-Talk» (1835–1836; XII, 160).

Средневековая трагедия позволила Пушкину (как и Шекспиру в цикле его знаменитых пьес) полностью погрузить читателя в жизнь и ренессансные страсти Италии, сродни боккаччивым. У Пушкина было особое отношение к поэме «Анжело», он гордился ею, не считая ее ни переводом, ни заимствованием. Как свидетельствует близкий друг поэта Павел Воинович Нащокин, Пушкин говорил: «Наши критики не обратили внимания на эту пиесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не написал». Безупречный итальянский «феодальный колорит» и чеканная поэзия отличают «Анжело». А вымышленный исторический фон поэмы совпадает с тем идеализированным представлением об «Италии счастливой», «заповеднике искусств», родине права, о котором говорилось в начале этой главы:

В одном из городов Италии счастливой

Когда-то властвовал предобрый, старый Дук,

Народа своего отец чадолюбивый,

Друг мира, истины, художеств и наук. (V, 107)

Как многие лучшие творения Пушкина, «Анжело» имеет одно поразительное свойство: время от времени оказываться весьма актуальным. Вспомните проблему, вставшую перед одряхлевшим дуком, – выбрать себе преемника, способного железной рукой навести порядок в государстве![808]

* * *

Исследователей привлекло еще одно итальянское имя, встречающееся у Пушкина, – Ринальдо-Ринальдини. Сначала он упомянут в «полном» виде: «К счастью, нашел я в кармане подорожную, доказывающую, что я мирный путешественник, а не Ринальдо-Ринальдини». («Путешествие в Арзрум…», гл. I.) А затем еще раз, в «Дубровском», сокращенно: «Куда же девался наш Ринальдо?». Ринальдо Ринальдини – благородный итальянский разбойник, герой одноименного романа (1797) веймарского библиотекаря Христиана-Августа Вульпиуса (1762-1827); отличался светскими манерами. Устав от грабежа и разбоя, мечтает найти забвение на отдаленных островах Средиземного моря. Яркий представитель целой череды литературных героев, грабящих богатых и раздающих неправедно приобретенные блага бедным. Среди них – Робин Гуд, Шиндерханнес, Фра Дьяволо, Джесс Джеймс и Гаспарон вплоть до сицилийца Сальваторе Джулиано. Роман «Ринальдо Ринальдини» был широко известен и в русских переводах в начале ХIХ века. Готовя свой первый, лицейский сборник, Пушкин включил в список стихотворение «Ринальдо», текст которого, увы, не сохранился[809].

* * *

И последнее наблюдение в этом ряду. На протяжении всего своего литературного поприща Пушкин трижды обращался к образу итальянского сказочного героя Бовы-королевича, который был очень популярен и на Руси и даже попал в народный лубок. В Лицее, в 1815 году Пушкин начал было писать «Бову» в стиле шутливой сатирической сказки, но оставил работу незаконченной.

В 1822 году Пушкин делает обширный конспект «Истории итальянской литературы» Женгене, где его внимание привлекает рассказ о сказочном герое итальянского эпоса Бове из Антоны. В конспекте приведено и полное итальянское название источника: «Самая древняя из романтических поэм – Buovo d’Antona nel qual si tratta delle grande battaglie e fatti che lui fece, con la sua morte etc. in ottava rima, 1489 Venezia». (Бова из Антоны, в которой говорится о великих сражениях и деяниях, им совершенных, а также о его смерти и пр., в рифмованных октавах, 1489, Венеция.) В этом конспекте, со ссылкой на Ариосто, устанавливается место действия поэмы и дата ее написания: «Поэма была сочинена до 1348 года, времени смерти историка Виллани, упоминающего эту поэму, следовательно, сказка принадлежит первой половине ХIV века», – пишет Пушкин (оригинал по-французски). Поэт составляет довольно детальные планы такой героической поэмы. Наконец, в 1834 году Пушкин опять вспоминает о Бове, задумывая сказку вроде «Салтана» или «Мертвой царевны». От этого «проекта» остались только наброски плана и два стиха заключения (или вступления?):

Красным девушкам в забаву,

Добрым молодцам на славу. (XVII, 32)

Древняя итальянская романтическая поэма «Буово д’Антона» свободно вошла в мир русской сказки, срослась с фольклором. Рыцарская повесть превратилась в подлинно «народную книгу» (термин В.Я. Проппа)[810].

К сожалению, замысел остался неосуществленным, но в его итальянском колорите не приходится сомневаться. Уточним, что в списке героев числятся такие ставшие известными по другим пушкинским сказкам персонажи, как Дадон и Гвидон (от итальянского имени Guido, Гвидо, что означает «ведущий»). В <Арапе Петра Великого> есть реплика одной из героинь романа: «…Слыхали мы сказку про Бову-королевича да Еруслана Лазаревича». Эта пара «Бова– Еруслан» присутствует и в пушкинском послании Н. Гнедичу:

И с дивной легкостью меж тем летает он

Вослед Бовы иль Еруслана

То Рим его зовет, то гордый Илион,

То скалы старца Оссиана. (1832; III, 286)

Таким образом, замысел «Бовы» довольно последовательно проходит у Пушкина через все этапы творчества: 1814 год (отрывок из поэмы), 1822 год (наброски поэмы) и 1834 год (наброски сказки). В 1828 году он вспоминает об итальянской сказке в <Ответе на статью в «Атенее» об «Евгении Онегине»>: «Людская молвь и конский топ. (Выражение сказочное. Бова Королевич)» XI, 72.

После появления «Руслана и Людмилы» современники Пушкина уловили связь этой сказочной поэмы с фольклором, в том числе и европейским. Не случайно автор восторженной рецензии в журнале «Невский зритель» (июль 1820) пишет: «Теперь можно надеяться, что у нас расплодятся и бовы Королевичи и Ильи Муромцы»[811].

В черновом варианте песни второй «Евгения Онегина» говорилось, что няня на ночь рассказывала Ольге Лариной сказку про Бову (VI, 288). В письме П.Вяземскому из Михайловского (1825) Пушкин критикует суждения Н.Полевого об итальянской литературе: «В Италии кроме Dante единственно не было романтизма. А он в Италии-то и возник. Что ж такое Ариост? а предшественники его, начиная от Buovo d’Antonio до Orlando Inamorato?» (ХIII, 184)

Осенью 2003 года, во время поездки на Сицилию, мы с Галей посмотрели в маленьком, почти домашнем, кукольном театре Opera di Pupi в окрестностях города Катания, у подножия вулкана Этна, замечательное представление. Его сказочный герой отважно единоборствует с неверными. Это напоминало упомянутый выше пушкинский конспект, относящийся, правда, к другому итальянскому острову: «Бова в Сардинии сражается с сарацинами, часть избивает, часть обращает в христианство».

«Свой дух воспламеню Петроном, Ювеналом…»

На полке за Вольтером

Виргилий, Тасс с Гомером

Все вместе предстоят

Пушкин «Городок»

С итальянской темой у Пушкина самым естественным образом связана тема Древнего Рима. Пушкин прекрасно чувствовал эту преемственность культур. Набрасывая для «Современника» рецензию на работу С.П. Шевырёва «Об истории поэзии», Пушкин заметил: «История поэзии явление утешительное, книга важная!». И далее емко выделил главное, что отразил автор, в частности, в «истории западных словесностей»: «В Италии видит он чувственность римскую, побежденную христианством – обретающую покровительство религии – воскресшую в художествах, покорившую своему роскошному влиянию строгий кафолицизм и снова овладевшую своей отчизною» (1836).

Публий Овидий Н а з о н (43 до н.э. – ок. 18 н.э.) – один из самых выстраданных и понятых Пушкиным римских поэтов. Овидий был его постоянным спутником с юных лет и до последних дней. «Златой Италии роскошный гражданин», сосланный в 9 г. н. э. императором Августом к берегам Черного моря (в город Томы, в устье Дуная), на окраину Римской империи, испытал ту же горечь изгнания, что и его русский собрат, разделивший схожую судьбу много веков спустя. Этим же мотивом проникнут рассказ старого цыгана в поэме «Цыганы»:

Царем когда-то сослан был

Полудня житель к нам в изгнанье… (1824; IV, 186)

Послание другу Евгению Баратынскому помечено «Из Бессарабии»: «Еще доныне тень Назона // Дунайских ищет берегов…» (1822). В письме другому другу – Н. Гнедичу Пушкин, описывая край своей ссылки, снова обращается к судьбе римского поэта:

В стране, где Юлией венчанный

И хитрым Августом изгнанный

Овидий мрачны дни влачил;

Где элегическую лиру

Глухому своему кумиру

Он малодушно посвятил… (1821; II, 170)

Этот же мотив звучит в обращении к Чаадаеву:

В стране, где я забыл тревоги прежних лет,

Где прах Овидиев пустынный мой сосед… (1821; II, 187)

Еще в «Онегине» Пушкин объяснил читателям, что формальной причиной ссылки Овидия

…Была наука страсти нежной,

Которую воспел Назон,

За что страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей. (VI, 8)

Сам Пушкин был верным адептом Ars amandi (или Ars amatoria), «Науки любить», воспетой великим римским поэтом. Эпическая поэма с таким названием стала одним из памятников латинской литературы и на двадцать веков пережила своего создателя. Прежде всего потому, что, по меткому замечанию одного французского автора, это была собственно не «наука любить», а «наука соблазнять». Впрочем, остановимся на пушкинском варианте: «наука страсти нежной»…

В отдельном издании первой главы «Онегина» (1825) есть примечание, посвященное Овидию и не включенное в полное издание романа: «…Поэт сдержал свое слово, и тайна его с ним умерла: «Alterius facti culpa silenda mihi»[812] (VI, 653).

О книге Овидия «Tristium» («Скорбные элегии») Пушкин пишет в статье «Фракийские элегии. Стихотворения Виктора Теплякова»: «Она выше, по нашему мнению, всех прочих сочинений Овидиевых (кроме «Превращений»). Героиды, элегии любовные и сама поэма «Ars amandi», мнимая причина его изгнания, уступают «Элегиям понтийским». В сих последних более истинного чувства, более простодушия, более индивидуальности и менее холодного остроумия. Сколько яркости в описании чуждого климата и чуждой земли! Сколько живости в подробностях! И какая грусть о Риме! Какие трогательные жалобы!» (1836; ХII, 82). Имя римского поэта навсегда связано с судьбой Пушкина-изгнанника. Вспомним, что по приезде в Кишинёв Пушкин вступил в масонскую ложу «Овидий»[813].

Ранее Пушкин широко использовал тексты Овидия («Tristium» и «Письма с Понта») для сопоставления своей судьбы с судьбой римского поэта:

Овидий, я живу близ тихих берегов,

Которым изгнанных отеческих богов

Ты некогда принес и пепел свой оставил.

Твой безотрадный плач места сии прославил;

И лиры нежный глас еще не онемел;

Еще твоей молвой наполнен сей предел.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Суровый славянин, я слез не проливал,

Но понимаю их; изгнанник самовольный,

И светом, и собой, и жизнью недовольный,

С душой задумчивой я ныне посетил

Страну, где грустный век ты некогда влачил.

Здесь, оживив тобой мечты воображенья,

Я повторял твои, Овидий, песнопенья,

И их печальные картины поверял…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Как ты, враждующей покорствуя судьбе, Не славой – участью я равен был тебе.

(«К Овидию», 1821, II, 218)

Проходят годы, но Пушкин не забывает Овидия. Об этом свидетельствует стилизация <Ручей>, относящаяся к 1827 году:

В роще карийской, любезной ловцам, таится пещера,

Стройные сосны кругом склонялись ветвями, и тенью

Вход ее заслонен на воле бродящим в извивах

Плющем, любовником скал и расселин. С камня на камень

Звонкой струится дугой, пещерное дно затопляет

Резвый ручей. Он пробив глубокое русло, виется

Вдаль по роще густой, веселя ее сладким журчаньем. (III, 76)

Д.П. Якубович первым указал на «сходство» этого наброска со стихотворным отрывком из ХI книги «Метаморфоз» Овидия (Est prope Cimmerios longo spelunca recessu…)[814].

Во втором номере «Современника» (июль 1836 г.) были опубликованы «Записки Н.А.Дуровой, издаваемые А. Пушкиным» с латинским эпиграфом: Modo vir, modo femina. – Ov.[815]

Пушкин ощущает себя духовным наследником великого латинянина:

В моих руках Овидиева лира

Счастливая певица красоты… (ХVII, 19)

В библиотеке Пушкина на Мойке было два издания Овидия на русском языке, два на французском и одно на латыни.

Своим неравнодушным, даже трепетным отношением к Овидию Пушкин навсегда поселил римского поэта в садах и кущах русской словесности. И вот уже в начале ХХ столетия Осип Мандельштам вспоминает о временах,

…Когда, с дряхлеющей любовью

Мешая в песнях Рим и снег,

Овидий пел арбу воловью

В походе варварских телег[816]… (1914)

Полвека спустя другой русский поэт, которому предназначено было сполна испить чашу изгнания, Иосиф Бродский напишет стихи Ex Ponto, с подзаголовком «Последнее письмо Овидия в Рим»:

Тебе, чьи миловидные черты

должно быть не страшатся увяданья,

в мой Рим, не изменившийся, как ты,

со времени последнего свидания,

пишу я с моря. С моря. Корабли

сюда стремятся после непогоды,

чтоб подтвердить, что это край земли.

И в трюмах их не отыскать свободы[817].

Не раз обращался Пушкин к стихам другого великого римского поэта Квинта Г о р а ц и я Флакка (65–8 гг до н.э.). Пародийный эпиграф «O rus!..» / Hor (О, деревня!.. Гор<аций> VI, 31) ко второй главе «Евгения Онегина» – яркий пример такого внимания. Римский поэт снова появляется уже в шестой главе романа в стихах, и опять в пародийном ключе: «Капусту садит, как Гораций» (VI, 120). Пушкин здесь вспоминает, что Гораций, удалившись после участия в гражданской войне в подаренное ему Меценатом имение, воспевал в стихах простоту сельской жизни.

Обратимся к окончанию пушкинского стихотворения «Кто из богов мне возвратил», написанного в 1835 году и известного как подражание Горацию:

А ты, любимец первый мой,

Ты снова в битвах очутился…

И ныне в Рим ты возвратился

В мой домик темный и простой.

Садись под сень моих пенатов.

Давайте чаши. Не жалей

Ни вин моих, ни ароматов.

Венки готовы. Мальчик! лей.

Теперь не кстати воздержанье,

Как дикий скиф хочу я пить.

Я с другом праздную свиданье,

Я рад рассудок утопить… (III, 389–390)

«Перевод из Горация или оригинальное произведение Пушкина в горацианском духе», – так охарактеризовал это стихотворение Виссарион Белинский[818].

Оно представляет собой вольный перевод оды Горация «К Помпею Вару» (или «На возвращение друга», кн. II, ода VII). Гораций написал эти стихи около 29 года до н.э. по поводу возвращения в Рим по амнистии его друга Помпея Вара. Исследователи полагают, что обращение Пушкина именно к этой оде Горация и те отступления, которые он сделал от латинского оригинала, не случайны и были связаны с надеждами самого Пушкина на амнистию декабристам по поводу десятилетия вступления Николая I на престол. Таким образом, для Пушкина латинская поэзия на протяжении всей творческой жизни оставалась связанной с современными ему событиями, с собственными мыслями и переживаниями[819].

Великого латинянина Пушкин вспоминает даже в сугубо личных письмах. Например, жалуется князю Вяземскому на свою невесту: «Что у ней за сердце! Твердою дубовую корой, тройным булатом грудь ее вооружена, как у Горациева мореплавателя…» (5 ноября 1830 г.). Он восхищается легкостью стиля Горация, качеством письма, которое всегда высоко ценил: «Горацианская сатира, тонкая, легкая и веселая не устоит против угрюмой злости тяжелого пасквиля».

Оду Горация «К Помпею Вару» в своем переводе, как и две оды из Анакреона, Пушкин намеревался включить в «Повесть из римской жизни» (см. далее в этой главе). Он сделал соответствующие пометы в набросках повести, приведя слова Петрония: «Анакреон уверяет, что Тартар его ужасает, но не верю ему – так как не верю трусости Горация…» (1833–1835). Помните: «Гораций, умный льстец…»?

В заметке <О Байроне и его подражателях> (1827) Пушкин опять цитирует Горация, правда, с опиской (o miratores вместо правильного O imitatores), из ХIХ-го послания римского поэта.

Установлена соотнесенность упомянутого нами пушкинского стихотворения «Из Пиндемонти» с одой Горация «К Меценату», что «обнаруживает классическую основу этого пушкинского шедевра. Основоположник классического стиля в русской поэзии, Пушкин стал им во многом благодаря тому, что в своем зрелом творчестве ориентировался на классические образцы мировой поэзии, среди которых особое место занимают произведения античной лирики. Классическая античная поэзия вошла в лирику Пушкина как внутренний, существенный элемент ее»[820].

Пушкин высоко ценил переложения Горация, принадлежавшие перу Г.Р. Державина. «Есть люди, которые находят и Горация прозаическим (спокойным, умным, рассудительным? так ли?). Пусть так. Но жаль, если бы не существовали прелестные оды, которым подражал и наш Державин», – записал Пушкин в набросках рецензии для «Современника» на «Путешествие В.Л.П.» (Василия Львовича Пушкина), имея в виду и державинский «Памятник»:

Я памятник себе воздвиг чудесный вечный;

Металлов тверже он и выше пирамид;

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный

И времени полет его не сокрушит…

Не случайно, в своем итоговом стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836) Пушкин пошел вослед этому подражанию Державина на оду Горация «К Мельпомене». Из этой оды и взят знаменитый латинский эпиграф: «Exegi monumentum».

Интересно отметить, что впервые Пушкин обратился к теме Горациева «Памятника» уже в лицейском стихотворении «Городок»:

Как знать, и мне, быть может,

Печать свою наложит

Небесный Аполлон;

Сияя горним светом,

Бестрепетным полетом

Взлечу на Геликон.

Не весь я предан тленью... (1815; I, 102)

Мотивы из этой программной оды Горация были, что называется, на слуху у русского образованного читателя и до Державина. Ее впервые перевел Ломоносов (1747), и Пушкин, разумеется, был знаком с этим переводом:

Я знак бессмертия себе воздвигнул

Превыше пирамид и крепче меди…

Дотошные пушкинисты подсчитали, что «из всех поэтов античности Гораций занимает в течение всей жизни Пушкина первое место по количеству обращений к нему»[821].

Тот самый Децим Юний Ю в е н а л (ок. 60 – после 127), римский поэт, о котором мог «потолковать» автор «Онегина», нередко встречается в пушкинских стихах. Юный Пушкин пишет в «ювеналовом духе» сатиру «Лицинию». Лейтмотив этого раннего стихотворения – «Свободой Рим возрос, а рабством погублён». Это отличная и вполне зрелая стилизация римской оды:

Лициний, зришь ли ты: на быстрой колеснице,

Венчанный лаврами, в блестящей багрянице,

Спесиво развалясь, Ветулий молодой

В толпу народную летит по мостовой?

Смотри, как все пред ним смиренно спину клонят;

Смотри, как ликторы народ несчастный гонят!.. (1815; II, 11)

Тогда же, в лицее, в своем литературном дебюте, юноша Пушкин обращается «К другу-стихотворцу» (то есть к милому «Кюхле»):

Перебирая всё, как новый Ювенал,

Ты о поэзии со мною толковал… (1814; I, 25).

Другому другу, Константину Батюшкову, он советует:

Иль, вдохновенный Ювеналом,

Вооружись сатиры жалом… (1814; I, 74).

«Гневную музу Ювенала» призывает Пушкин и позднее:

О муза пламенной сатиры!

Приди на мой призывный клич!

Не нужно мне гремящей лиры,

Вручи мне Ювеналов бич! (1820–1826, II, 458).

В 1836 году Пушкин занялся переводом Десятой сатиры Ювенала (о близорукости всех человеческих желаний):

От западных морей до самых врат восточных

Не многие умы от благ прямых и прочных

Зло могут отличить… (III, 429)

Работу эту Пушкин не завершил.

«Ювенал как писатель оставался для Пушкина до конца дней больше символом, чем соратником, привлекал скорее своим пафосом, чем художественной формой. Но «ювеналов бич» оказывался в его руках всякий раз, когда душа воспламенялась гневом против тиранства, гонений на ум, честь и свободу личности…», – отметил литературовед Л.Б. Степанов[822].

В библиотеке Пушкина было три издания Ювенала, все во французском переводе и с параллельным латинским текстом оригинала.

Вспомним юношескую поэму Пушкина «Бова»:

Несравненного Виргилия

Я читал и перечитывал,

Не стараясь подражать ему

В нежных чувствах и гармонии… (I, 63)

О пушкинском знакомстве с творчеством прославленного римского поэта Марона Публия Виргилия (или Вергилия, 70–19 до н.э.) можно предположить не только потому, что его выбрал Данте в качестве «проводника» в потустронний мир, или потому что в молодости Пушкин над ним «зевал» и «помнил, хоть не без греха из «Энеиды» два стиха». Есть и другой сюжет. Он связан с одним из возможных источников пушкинской «Сказки о золотом петушке». Первым высказал эту версию ученый-филолог К.Н. Державин в 1943 году: «В европейской традиции предание о петухе связано с образом великого римского поэта Виргилия, за которым народное мнение упрочило, как известно, славу колдуна и чародея»[823].

«Легенда о Виргилии – создателе чудесных статуй стражей Рима, – отмечает исследователь, – получила широкое хождение в литературе средневековой Европы». Вот русский перевод римской притчи: «Повествует Александр, философ природы вещей, что Виргилий в городе Риме воздвиг пышный дворец, в середине которого поставил статую, называвшуюся богиней Рима. Держала она в руках золотое яблоко. Вокруг дворца стояли статуи каждой области, подвластной римскому владычеству, и каждая из них имела в руках деревянный колокол. Как только какая-либо из областей стремилась затеять козни против Рима, тотчас статуя этой области звонила в свой колокол и на верхушке дворца появлялся всадник на медном коне, потрясая копьем, и взирал в сторону указанной области. Немедленно же римляне, видя это, брались за оружие и побеждали ту область». Сюжетное сходство с пушкинской сказкой поразительное.

В шутливом послании В.Л.Давыдову вновь возникает образ творца «Энеиды» Виргилия (и вкупе с ним Горация!):

Любимец Вакха и Киприды!

Когда чахоточный отец

Немного тощей Энеиды

Пускался в море наконец,

Ему Гораций, умный льстец,

Прислал торжественную оду,

Где другу Августов певец

Сулил хорошую погоду… (1824; II, 313)

В пятой главе (ХХII) «Евгения Онегина», представляя круг чтения уездных барышень, Пушкин назвал и Виргилия.

Вместе с ним назван и великий стоик Сенека. Луций Анней С е н е к а (ок. 4 до н.э. – 65 н.э.), римский писатель и философ, прославился своим презрением к смерти. С лицейских времен Пушкин знал историю стоической гибели Сенеки, который покончил жизнь самоубийством по приказу императора Нерона.

В «Путешествии Онегина» присутствует такая ссылка на вликого стоика:

«Мы рождены, – сказал Сенека,

Для пользы ближних и своей» —

Нельзя быть проще и ясней. (VI, 493–494)

В отрывке <Мы проводили вечер на даче…> (1835) Пушкин вспоминает еще одного римского автора: «Надобно знать, что в числе латинских историков есть некто Аврелий Виктор, о котором, вероятно, вы никогда не слыхивали.

– Aurelius Victor – прервал (Вершнев), который учился у иезуитов, А в р е л и й В и к т о р, писатель IV-го столетия. Сочинения его приписываются Корнелию Непоту, и даже Светонию; он написал книгу de Viris illustri<bus> – о знаменитых Мужах Города Рима…» (VIII, 421) В историю литературы Аврелий Виктор вошел прежде всего как автор книги «О Цезарях», где даны краткие биографии римских императоров от Августа до Констанция (30 до н.э. – 360 н.э.)

В пушкинском лицейском стихотворении «Батюшкову» («В пещерах Геликона…», 1815) есть строки:

Во имя Аполлона

Тибуллом окрещен… (I, 114)

Римский элегик Альбий Т и б у л л[824] (ок. 50 – 19 до н.э.) считался классиком любовной поэзии. П.Е. Георгиевский говорил о нем в лекциях лицеистам: «А. Тибулл из всех древних поэтов есть единственный, коего образ чувствования так сопряжен с романтическим, что мог бы легко почесться поэтом новейших времен. <…> Его мечтательное чувство любви поразительно, все предметы отделаны им с мечтательною тонкостью. <…> Его наречие дышит удивительной нежностию и приятностию. Словом, у Тибулла только можно научиться элегии любви»[825]. «Тибуллом» друзья в шутку называли К. Батюшкова. О знакомстве Пушкина с творчеством великого римского писателя Плиния Старшего говорит известная пушкинская эпиграмма на Н.И. Надеждина, редактора и издателя журнала «Телескоп», озаглавленная «Сапожник» (Притча):

Картину раз высматривал сапожник

И в обуви ошибку указал;

Взяв кисть, исправился художник.

Вот, подбочась, сапожник продолжал:

«Мне кажется, лицо немного криво…

А эта грудь не слишком ли нага?»…

Но Апеллес прервал нетерпеливо:

Суди, дружок, не выше сапога!» (1829) (III, 174).

Плиний Старший приводит рассказ о художнике Апеллесе и сапожнике в своей «Естественной Истории» (II в. н. э.)[826].

В 1835 году поэт начинает писать исторический роман, начало которого публикаторы назовут «Повесть из римской жизни» («Цезарь путешествовал…»). Здесь Пушкин использует материалы о римском вельможе и писателе времен императора Нерона – Гае П е т р о н и и (ум. в 66 году н.э.), авторе «Сатирикона», в том числе имевшуюся в его библиотеке книгу «Жизнь и ужасные деяния императора Нерона» (пер. с франц., 1792). Пушкин азартно отыскивал книги по истории Древнего Рима, обменивался ими с друзьями и знакомыми. В июле 1836 года, например, он покупает в петербургском магазине Беллизара партию книг (около 50 томов), среди них – «История Рима» Ни-бура, в переводе с немецкого, «Рим в век Августа» Ш. Дезобри, курс античной и современной литературы. Вот его более ранняя записка известному библиофилу, ветерану Отечественной войны 1812 года, поэту, а потом и министру народного просвещения, своему дальнему родственнику: «Посылаю тебе, любезный Норов, Satyricon – а мистерии где-то у меня запрятаны. Отыщу – неприменно. До свидания. Весь твой А.П.»[827] (1833 ХV, 860).

«В «Сатириконе» всякий говорит по-иному, никого ни с кем не спутаешь – предвосхищение социально-психологического романа ХIХ века», – заметил Петр Вайль, как всегда наблюдательный и оригинальный[828]. В блистательной книге-путешествии «Гений места» он цитирует затем рассуждение Петрония о Риме: «Места наши до того переполнены бессмертными, что здесь легче на бога наткнуться, чем на человека». И здесь П. Вайль неожиданно добавляет: «Это относится и к нынешним дням – только теперь речь идет о поэтах, бессмертных богах литературы».

Петроний входил в привычный мир чтения и знаний образованного русского общества на стыке ХVIII и ХIХ веков и пушкинского круга, в частности. В хорошо известной Пушкину книге Николая Карамзина «Моя исповедь» есть, например, такая парижская зарисовка: «Я имел счастие быть представлен герцогу Орлеанскому, ужинать с его избранными друзьями и разделять забавы их, достойные кисти нового Петрония»[829].

Есть и другой источник повести из римской жизни: Пушкин весьма скрупулезно следует содержанию 18 и 19 глав ХVI книги «Анналов» (Летопись) одного из талантливейших историков античности Корнелия Тацита (ок. 58 – ок. 117). Исследователи отмечали в этой неоконченной повести «сознательную попытку Пушкина максимально приблизиться к речевому стилю античного повествования, причем, влияние античного слога «Анналов» Тацита выступает с несомненностью»[830].

В 1825 году в Михайловском Пушкин написал «Замечания на Анналы Тацита», где назвал историка «бичом тиранов» (ХII, 192), а двумя годами позже, в черновике статьи «О народном воспитании» высказал мнение, что молодые люди должны знать древнюю историю, и призвал «не таить от них республиканских рассуждений Тацита, великого сатирического писателя, впрочем, опасного декламатора и исполненного политических предрассудков» (ХI, 316).

С чтением Тацита связано и письмо Пушкина к Дельвигу (23 июля 1825): «Некто Вибий Серен, по доносу своего сына, был присужден римским Сенатом к заключению на каком-то безлюдном острове. Тиберий воспротивился сему решению, говоря, что человека, которому дарована жизнь, не следует лишать способов к поддержанию жизни. Слова, достойные ума светлого и человеколюбивого! – Чем более читаю Тацита, тем более мирюсь с Тиберием. Он был один из величайших государственных умов древности» (ХIII, 192). Любовь к латинским историкам Пушкин пронес через всю жизнь, читая их он, сравнивал, обдумывал прошлое и современность, строил планы новых произведений. И в то же время описывал крах великой античной империи пером художника и историка:

О Рим, о гордый край разврата, злодеянья,

Придет ужасный день – день мщенья, наказанья;

Предвижу грозного величия конец,

Падет, падет во прах вселенныя венец!

Народы дикие, сыны свирепой брани,

Войны ужасной меч прияв в кровавы длани,

И горы и моря оставят за собой

И хлынут на тебя кипящею рекой.

Исчезнет Рим, его накроет мрак глубокой;

И путник, обратив на груды камней око,

Речет задумавшись в мечтаньях углублен:

«Свободой Рим возрос – а рабством погублен». (I, 113)

История про Петрония едва начата Пушкиным, но сохранился лаконичный конспект: «Описание дома. – Первый вечер, нас было кто, <стар> греч.<еский> философ исчез – Петр.<оний> улыбается и сказывает оду (отрывок). (Мы находим Петрония со своим лекарем – он продолжает рассуждение о роде смерти – избирает теплую ванну и кровь) – описание приготовлений. – Он перевязывает рану и начинаются рассказы 1) О Клеопатре – наши рассуждения о том. 2) вечер, Петроний приказывает разбить драгоценную чашу – диктует Satyricon – рассуждения о падении человека – о падении богов – о общем безверии – о предрассудках Нерона – <Хр.> раб христианин…» (VIII, 936).

Мимо внимания исследователей не прошло значение эпизода с Петронием в замысле Повести о римской жизни. «Именно Петроний, оклеветанный и отвергнутый властью поэт, должен был занять центральное место в произведении Пушкина 1830-х годов, когда тема поэта и власти, смерти и бессмертия стала одной из основных, определяя автобиографический аспект образа Петрония…»[831].

Замечательный разбор художественных достоинств другого пушкинского наброска о древнем Риме сделал Борис Михайлович Эйхенбаум в классической статье о поэтике Пушкина. Он употребил там римский термин «артикула» и, разбив текст на такие артикулы, показал истинно поэтический ритм пушкинской прозы:

1. Цезарь путешествовал;

2. мы с Титом Петронием

3. следовали за ним издали…

4. По захождении солнца

5. нам разбивали шатер,

6. расставляли постели —

7. мы ложились пировать

8. и весело беседовали.

9. На заре

10. снова пускались в дорогу

11. и сладко засыпали

12. каждый в лектике своей,

13. утомленные жаром

14. и ночными наслаждениями.

Ученый отметил поразительную слоговую устойчивость артикул и нашел в ней связь с хореической четырехстопной строкой. Он пишет в этой связи: «Где-то Пушкин называет прозу мякиной. Однако, у него самого она далеко не мякина. И это потому, что она выросла непосредственно из стиха»[832].

Еще в Лицее Пушкин связал эпоху упадка Рима с именем Петрония:

…за дедовским фиялом,

Свой дух воспламеню Петроном, Ювеналом,

В гремящей сатире порок изображу

И нравы сих веков потомству обнажу. (I, 113)

По мнению Ю.М. Лотмана, Пушкин не только хотел включить в повесть «Цезарь путешествовал…» (VIII, 387) свои подражания Анакреону и Горацию, но и вообще рассматривал сюжет о Петронии и его смерти как своеобразную рамку, в которую должна была быть вставлена широкая картина упадка античного мира и рождения нового. Петроний у Тацита – яркий образ изнеженного сына умирающего века. Это античный Денди, законодатель мод в высшем обществе эпохи Нерона: «elegantiae arbiter», и одновременно беспощадный сатирик, жертва тирании Нерона. Он изящно расстается с жизнью, вскрыв себе вены среди беспечной беседы о поэзии… «Сохранившийся план продолжения дает основание говорить о сложном и исключительно значимом пушкинском замысле. Прежде всего в композицию, построенную по принципу “последних вечеров” Петрония, должны были войти его “рассуждения о падении человека – о падении богов – об общем безверии – о предрассудках Нерона”. Картина духовного опустошения античного мира должна была подкрепляться отрывками из “Сатирикона”… Неясно, собирался ли Пушкин дать переводы или пересказы произведений Петрония или, что кажется более вероятным, судя по наброскам плана, создать свою стилизацию не дошедших до нас отрывков “Сатирикона”»[833].

Повесть осталась незаконченной, как и многие другие блестящие замыслы поэта. Более полувека спустя он был мастерски реализован одним из многочисленных почитателей пушкинского гения польским прозаиком Генриком Сенкевичем в романе «Quo vadis» («Камо грядеши», или «Куда идешь»), посвященном последним годам правления Нерона. «Вчитываясь в “Анналы”, – писал Сенкевич, – я не раз чувствовал, что во мне зреет мысль дать художественное противопоставление двух миров, один из которых являл собою всемогущую правящую силу административной машины, а другой представлял исключительно духовную силу». В 1893 году писатель, по его собственным словам, осматривал Рим «с Тацитом в руках». Появившийся в результате этой поездки роман прославил Сенкевича и принес впоследствии ему Нобелевскую премию по литературе (1905). И так же, как в лишь начатой повести Пушкина, одним из главных трагических героев его эпопеи стал Петроний, философ упадка Древнего Рима.

И другой нобелевский лауреат, русский поэт Иосиф Бродский, сумел тонко почувствовать эту связь времен:

Посылаю тебе, Постум, эти книги.

Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?

Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?

Все интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своем саду, горит светильник.

Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.

Вместо слабых мира этого и сильных —

Лишь согласное гуденье насекомых.

Habent sua fata libelli – Пушкин любил этот ставший поговоркой стих римского писателя Теренциана Мавра – Книги имеют свою судьбу (ХI, 158). Не все замыслы автора доходят до читателя, многие остаются незавершенными. Но могу повторить здесь сказанное по поводу пушкинского романа о царском романе: незавершенный – не значит несовершенный. Оказывается, и незавершенные книги имеют свою судьбу. Счастливую или несчастную? Несчастную, потому что им не повезло, они остались недописанными, брошенными созданиями. Это книги – «сироты» , иногда даже книги – «подкидыши». Счастливую – потому что с годами многие из них возвращаются к жизни, находят дорогу к читателю. Рассыпанные в рукописях, запертые в письменный стол автора, они излучают невидимую энергию, множеством ярких искр разбрасываются драгоценными вкраплениями по разным книгам писателя, отражаются в книгах других авторов. Как это и произошло с замыслом Пушкина и романом Сенкевича. Пушкин торопился, как будто знал, чувствовал, что мало времени ему отпущено судьбой. И мы давно уже не разделяем его произведения на законченные и незавершенные. И не перестаем удивляться этим последним – сколько законченности в их незавершенности! Может быть, доведись Пушкину прогуляться по Риму «с Тацитом в руках», многие из его итальянских замыслов получили бы свое достойное воплощение. А сколько родилось бы новых?!

О прелестях такой прогулки написал младший современник Пушкина академик Фёдор Иванович Буслаев, филолог и искусствовед. Вспоминая свои экскурсии по Риму в компании с Н.В. Гоголем и известным русским художником Ф.И. Иорданом, проф. Буслаев заметил: «Бывало присяду на камне у входа в так называемый “золотой дворец” Нерона, перед громадою Колизея, и читаю Тацита, а то заберусь в трущобы по ту сторону Форума и Палатинской горы и, воображая себя при самых началах римской истории, читаю у Ливия, как волчица кормила своими сосцами Ромула и Рема и как Нума Помпилий поучался премудрости от нимфы Эгерии, – и проходят тогда в моих мечтаниях вереницею Тулл Гостилий, Тарквиний Гордый и другие баснословные цари…»[834]. Приходят на память строки Валерия Брюсова:

Не как пришлец на римский форум

Я приходил – в страну могил,

Но как в знакомый мир, с которым

Одной душой когда-то жил.

Интерес к Древнему Риму возник у Пушкина еще в Лицее, вместе с обязательными уроками латинского языка, которые блестяще вел уже упомянутый нами Николай Кошанский. Он отдавал много сил подготовке учебников для практических занятий латынью и книг для чтения. Так, в 1812 году под его редакцией вышли в свет «Басни Федра с исправленным оригиналом и замечаниями», спустя два года он переиздает свою давнюю латинскую грамматику, которая потом выдержала еще 9 изданий, в 1815 году появился знаменитый, любимый Пушкиным «Корнелий Непот, очищенный текст с замечаниями и двумя словарями». Наконец, в 1816–1817 годах Кошанский собрал и напечатал материалы лекций, которые читал лицеистам: «Ручная книга Древней классической словесности, содержащая: I. Археологию, II. Обозрение классических авторов, III. Мифологию, IV. Древности греческие и римские…». Кошанский вообще отличался системным и дисциплинированным умом и фиксировал все этапы своей преподавательской деятельности в Царскосельском лицее. Так, уже 15 марта 1812 года он написал в отчете: «Из латинской грамматики пройдено: склонения, роды имен и спряжения правильных глаголов…» 15 декабря 1815 года отмечено: «…В латинском прочтена жизнь Мильтиада из Корнелия Непота, читаны правила синтаксиса и деланы переводы». Не зря друг и соученик Пушкина поэт Антон Дельвиг на высокопарный вопрос П.А. Плетнёва: «О, Дельвиг, где учился ты языку богов?» шутливо ответил: «У Кошанского».

Лицейский период жизни Пушкина досконально изучен, существует обширная литература, в том числе о круге чтения лицеистов: об этом подробно написал, например, бывший лицейский библиотекарь И.Я. Селезнёв в «Историческом очерке Императорского б. Царскосельского, ныне Александровского лицея» (СПб., 1861). «В лицее была прекрасная библиотека, она выписывала всю периодическую печать, и лицеисты читали много и свободно», – это мемуарное свидетельство И.Ф. Анненского (1899).

Историк Лицея и его выпускник Я.К. Грот рассказывает: «Читать с воспитанниками Пушкина еще не было принято и в Лицее; его мы читали сами иногда во время классов, украдкою. Тем не менее однако ж Кошанский раз привез нам на лекцию только что полученную от товарищей Пушкина рукопись 19 октября 1825 года («Роняет лес багряный свой убор») и прочел нам это стихотворение, с особенным чувством, прибавляя к каждой строфе свои пояснения». А вот официальный письменный отзыв проф. Кошанского о своем воспитаннике: «Александр Пушкин больше имеет понятливости, нежели памяти, более имеет вкуса к изящному, нежели прилежания к основательному, почему малое затруднение может остановить его; но не удержать: ибо он, побуждаемый соревнованием и чувством собственной пользы, желает сравниться с первыми питомцами. Успехи его в латинском хороши, в русском не столько тверды, сколько блистательны» (15 марта 1812 г.). В табеле же за тот же год против фамилии Пушкина среди прочего записано: «В русском и латинском языках – Более понятливости и вкуса, нежели прилежания, но есть соревнование. Успехи хороши довольно». Примерно эти же оценки фигурировали потом и в Свидетельстве об окончании Лицея, которое приведем здесь полностью: «Воспитанник Императорского Царскосельского Лицея Александр Пушкин в течение шестилетнего курса обучался в сем заведении и оказал успехи: в Законе Божием и Священной истории, в Логике и Нравственной философии, в Праве естественном, Частном и Публичном, в Российском гражданском и уголовном праве хорошие; в Латинской словесности, в Государственной экономии и финансах весьма хорошие; в Российской и Французской словесности, также в Фехтованье превосходные; сверх того занимался Историею, Географиею, Статистикою, Математикою и Немецким языком. Во уверение чего и дано ему от Конференции Императорского Царскосельского Лицея свидетельство с приложением печати. Царское Село, июня 9-го дня 1817 года». Следовали подписи директора Лицея Е.Энгельгардта и Конференц-секретаря А.Куницына[835].

Кошанского иногда замещал Александр Иванович Галич, которого лицеисты очень любили. Именно на уроке у Галича Пушкин осенью 1814 года читал свою сказку «Бова». Ему поэт посвятил известное стихотворное послание:

Беги, беги столицы,

О Галич мой, сюда!

Здесь розовой денницы

Не видя никогда,

Ленясь под одеялом,

С Тибургским мудрецом

Мы часто за бокалом

Проснемся – и заснем. (1815 I, 137)

Тибурский мудрец – это Гораций. Бывший лицеист, адмирал Ф.Ф. Матюшкин вспоминал, как Галич «обыкновенно привозил с собою какую-нибудь полезную книгу и заставлял при себе одного из воспитанников читать ее вслух…». После окончания Лицея Пушкин встретился со своим любимым учителем только один раз: в марте 1834 года на «совещании литературном» у Греча: «Тут я встретил милого Галича и очень ему обрадовался. Он был некогда моим профессором и ободрял меня на поприще мною избранном». Хороший псевдоним выбрал себе Александр Аркадьевич Галич, достойный!

О лицейской латыни Пушкин оставил много упоминаний. Вспомним 8-ю главу «Евгения Онегина»:

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал охотно Апулея,

А Цицерона не читал… (VI, 165)

Сравните вариант в ранней редакции:

Читал охотно Елисея,

А Цицерона проклинал… (VI, 169)

Или:

Читал украдкой Апулея,

А над Виргилием зевал… (VI, 507)

И далее:

И первой нежностью томима,

Мне муза пела, пела вновь

(Amorem canat aetas prima) [836]

Всё про любовь, да про любовь… (VI, 620)

Это одно из самых известных латинских вкраплений в пушкинских текстах. Впоследствии он часто, для усиления впечатления, переходит на знакомую ему звучную латынь. Например, в письме к Н.Н. Раевскому (набросок предисловия к «Борису Годунову», 1829) Пушкин пишет о своей трагедии: «Она полна славных шуток и тонких намеков на историю того времени, вроде наших киевских и каменских обиняков. Надо понимать их – это sine qua non»[837].

Не раз Пушкин обращается к латыни в «Путешествии в Арзрум…»:

Heu! fugaces, Postume, Postume,

Labuntur anni…[838] (VIII, 466)

И в той же, 26-й главе «Путешествия…»:

…nec Armeniis in oris,

Amice Valgi, stat glacies iners

Menses per omnes…[839] (VIII, 467)

Сама величественная картина Кавказских гор, казалось, располагала автора к латинским ассоциациям и перекличкам с римскими писателями: «По свидетельству Плиния, Кавказские врата, ошибочно называемые Каспийскими, находились здесь. Ущелие замкнуто было настоящими воротами, деревянными, окованными железом. Под ними, пишет Плиний, течет река Дириодорис…» (VIII, 452). Между прочим, через другую кавказскую реку – Куру Пушкин переправился «по древнему мосту, памятнику римских походов» (VIII, 455).

Иногда латинское словцо нужно Пушкину для усиления метафоры. Например, в незавершенном прозаическом отрывке 1830 года Пушкин пишет: «Приятель мой был un homme tout rond, человек совершенно круглый, как говорят французы, homo quadratus, человек четырехугольный, по выражению латинскому – по-нашему очень хороший человек».

В <Замечаниях о русском театре> Пушкин говорит об актрисе Александре Колосовой: Filiae pulchrae mater pulchirior (прелестной дочери прелестнейшая мать, лат.).

В «Борисе Годунове» Пушкин вкладывает в уста самозванца (еще одного способного ученика иезуитов) следующие слова:

Что вижу я? Латинские стихи!

Стократ священ союз меча и лиры,

Единый лавр их дружно обвивает…

Musa gloriam coronat, gloriaque Musam[840]. (VII, 54)

Латинские выражения, как мы уже убедились, встречаются и в пушкинском эпистолярном наследии. Вот, например, как начинается деловое письмо П.А. Плетнёву из Москвы в Петербург: «Сейчас получил 2000 р., мой благодетель. Satis est, domine, satis est[841]. На сей год денег мне больше не нужно» (31 января 1831).

В письме к А.Дельвигу Пушкин процитировал рефрен брачной песни своего любимого римского поэта Катулла (Carmen LXI): «Мой друг, барон, я на тебя не дулся и долгое твое молчание великодушно извинял твоим Гименеем:

Io hymen Hymenaee io,

Io hymen Hymenaee! (XIII, 262)

Пушкин, естественно, знал о применении латыни и как официального языка эскулапов. Среди черновиков Ш главы неоконченного романа о царском арапе записан на латыни медицинский рецепт некоего зелья, который в переводе звучит так: «Возьми воды дистиллированной, Мятной, Алкоголя поровну, Копайского бальзама по 2 унции, Сиропа каменной руты, Флердоранжевой воды, Спирта, обработанного поровну азотной кислотой по 1 драхме. Смешай»[842].

В первой главе «Евгения Онегина» Пушкин дал ставший знаменитым очерк бытования латыни в современной ему дворянской среде:

Латынь из моды вышла ныне:

Так, если правду вам сказать,

Он знал довольно по-латыне,

Чтоб эпиграфы разбирать,

Потолковать об Ювенале,

В конце письма поставить vale[843],

Да помнил, хоть не без греха

Из Энеиды два стиха.

Он рыться не имел охоты

В хронологической пыли

Бытописания Земли:

Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей. (VI, 7–8)

В «Опровержении на критики», в связи с рецензиями на «Евгения Онегина», Пушкин отметил: «Шестой песни не разбирали, даже не заметили в “Вестнике Европы” латинской опечатки[844]. Кстати: с тех пор, как вышел из Лицея, я не раскрывал латинской книги и совершенно забыл латинский язык. Жизнь коротка; перечитывать некогда. Замечательные книги теснятся одна за другою, а никто нынче по-латыни их не пишет. В 14 столетии, наоборот, латинский язык был необходим, и справедливо почитался первым признаком образованного человека» (VIII, 149–150).

П.И. Бартенев со слов С.А. Соболевского записал, что Пушкин однажды стал объяснять Марциала С.С. Мальцову, магистру философии Дерптского университета, «отлично знавшему латынь», и тот не мог «надивиться верности и меткости его замечаний»[845].

Одним из самых убедительных свидетельств постоянного интереса Пушкина к латинской литературе можно считать его переводы из римских поэтов. Это и незавершенные переложения Горация («Царей потомок Меценат») и Ювенала («От западных морей до самых врат восточных»), и подражания Виргилию. Своей законченностью выделяется стихотворение «Мальчику» с прямым указанием источника: «Из Катулла» (1832):

Пьяной горечью Фалерна

Чашу мне наполни, мальчик!

Так Постумия велела,

Председательница оргий.

Вы же, воды, прочь теките

И струей, вину враждебной,

Строгих постников поите:

Чистый нам любезен Бахус. (III, 283)

Гай Валерий К а т у л л (ок. 87 – ок. 54 н.э.) – пушкинский «друг на всю жизнь». Первое обращение Пушкина к Катуллу датируется 1818 годом («Торжество Вакха»), через год написан еще один юношеский набросок «Оставь, о Лезбия, лампаду…». Реминисценции из римского поэта присутствуют и в «Вакхической песне» (1825). Имя Катулла можно встретить и в черновиках «Евгения Онегина», в очерках «Бестужев предполагает…» В упомянутой нами повести «Цезарь путешествовал…» рассказчик замечает, что Петроний писал стихи «не хуже Катулла». Незадолго до гибели в «Путешествии В.Л.П.» Пушкин обращается к тем, «которые любят Катулла, Гресета и Вольтера».

По оценке историка, «пушкинский перевод, озаглавленный “Мальчику”, сыграл в русской литературе особую и значительную роль: Пушкин, в сущности, “открыл” им Катулла для русского читателя. Опубликованное в посмертном издании 1841 года, это стихотворение вызвало широкий интерес к поэзии прославленного римского лирика и обусловило те многочисленные переводы из Катулла (Л. Мея, А. Фета, А. Пиотровского, И. Сельвинского, Ф. Петровского и др.), которые сделали его известным в нашей стране»[846].

В библиотеке Пушкина ко времени создания стихотворения «Мальчику» было два издания Катулла: французское 1806 года, с параллельными текстами – латинским и французским, и немецкое – сборник стихов на латыни Катулла, Тибулла и Пропеция (Лейпциг, 1812).

Остается вспомнить прелестный хоровод римских нимф, муз, богинь и богов, красующихся и танцующих на пушкинских страницах, это спутники и спутницы вдохновения поэта: Аврора, Аполлон, Амур, Флора, Помона, Вакх, Морфей, Хлоя, Фортуна, Эрот, Парка, Феб, Эол, Минерва, Диана, Аониды, Пенаты, Венера, Гименей, Янус и другие божества, злые и добрые, прелестные и страшные, перекочевавшие в мир пушкинской фантазии из мифологии древних римлян[847].

«Отрочество и Пушкина, и Дельвига проходило среди портиков и колоннад царскосельского сада, где возвышались величественные аллегорические монументы и обломки античных статуй, привезенные графом Орловым, – отметил один из лучших наших пушкинистов, недавно ушедший из жизни Вадим Вадуро. – Создания Камерона и Кваренги и подлинные останки греческой и римской древности составляли их повседневный быт, тот условный мир античной красоты, полный откликов из области античной истории, мифологии и искусства, который встречает нас в лицейских стихах Дельвига и Пушкина. Этот мир преображается, растворяется в поэтической ткани, но постоянно – то прямо, то косвенно – выдает свое присутствие»[848]. Далее В.Э. Вацуро анализирует стихотворные «Надписи» А. Дельвига к царскосельским статуям, в частности, «К летящему Меркурию», рукопись которой содержала карандашную правку автора и самого Пушкина. Вацуро уточняет, что «это была не античная статуя, а флорентийская», и соотносит эту надпись с более поздним пушкинским рисунком «Взлетающего Меркурия» на полях «Онегина». Источником для друзей-поэтов стало одно и то же известное произведение фламандско-итальянского скульптора Джованни да Болонья, или Джанболонья (Giovanni da Bologna, 1524–1608). Он учился в Риме, как полагают, у Микеланджело, и в 1564 г. создал эту статую: по месту нахождения оригинала она называлась «Флорентийским Меркурием». В России ее знали по многим копиям, бронзовый Меркурий стоял, например, в Павловском парке, в Ораниенбауме – у бывшего дворца Петра III. Вацуро считает очень вероятным, что Пушкин видел ее и в Одессе, может быть, даже у Воронцовых, и предположил, что поэт соединил в этом рисунке и впечатление от лицейских стихов Дельвига, и собственное представление о древнем божестве: «Нельзя было не видеть, что Меркурий – бог предприимчивости и торговли – обеспечивает поэту свободу от унизительного покровительства меценатов. “Не продается вдохновенье, //Но можно рукопись продать…” Меркурий приобретал облик Аполлона. Дельвиг когда-то увидел в статуе прообраз поэта. Пушкин как бы заново возвращался к этой мысли, видоизменяя ее», – заключает В. Вацуро размышления об этом «странном сближении», сквозном образном мотиве, связавшем стихи и рисунок, посвященные статуе Джованни да Болонья.

Как тут не вспомнить и другого Аполлона, самого знаменитого – Бельведерского, к которому обращены строки пушкинской эпиграммы:

Лук звенит, стрела трепещет

И клубясь, издох Пифон;

И твой лик победой блещет… (77/, 51)

И для многих русских поэтов, с легкой руки Пушкина, имя Аполлона Бельведерского стало знаком, символическим обозначением идеала античной красоты:

Но мрамор сей ведь бог!..

(Поэт и толпа, III, 142)

Великолепная статуя сейчас украшает «восьмиугольный двор» Ватиканских музеев в Риме. Пушкин, скорее всего, знал ее описание, сделанное его современником, известным петербургским историком искусств Н.Н. Винкельманом: «Ватиканский Аполлон должен изображать этого бога, охваченного негодованием на змея Пифона, которого он поразил стрелой, а вместе с тем и полным презрением к столь ничтожной для бога победе. Мудрый художник, намереваясь изобразить прекраснейшего из богов, поместил выражение гнева в носу, где он сосредоточивается, по мнению древних поэтов, а выражение презрения – в губах»[849].

«Язык Италии златой»

«Звуки италианские!» [850]

Мы любим муз чужих игрушки,

Чужих наречий погремушки…

А.С. Пушкин «Альбом Онегина»

Мы попытались осуществить виртуальное путешествие с томиком Пушкина по Италии. Теперь нас ждет еще один необычный маршрут: прогулка по пушкинским текстам с итальянским словарем.

Пушкин, с детства владевший французским, как известно, отдал щедрую дань звучности и напевности «языка Италии златой». В системе выразительных средств поэзии Пушкин придавал этим качествам языка особое значение: «Звуки италианские», – так он отметил воздушность и мелодичность стихов Батюшкова.

К сожалению, конкретных материалов об изучении Пушкиным итальянского языка не сохранилось. Гоголю повезло больше: можно вспомнить работу Чинции Де Лотто об итальянских занятиях Гоголя (по неизданным автографам из собрания Российской государственной библиотеки), опубликованную в «Russica Romana» в 1996 году (том III). Существует ряд работ итальянских исследователей посвященных теме «Пушкин и итальянский язык»: Vera Certo «Puškin е lа lingua italiana» («Rivista di letterature slave», giugno 1926 под редакцией Этторе Ло Гатто); Ada Biolato Mioni «Puškin e l’Italia» (Roma, Istituto per l’Europa Orientale, 1937) тоже под редакцией Ло Гатто; Riccardo Picchio «La lingua di Petrarca e dell’amore» – Alessandro Puškin nel 150 anniversario della morte. Milano, 1986. В основу этих публикаций положены разыскания, выполненные русскими исследователями.

Обратимся и мы к российским авторам, они писали на эту тему значительно чаще и подробнее. По вопросу о том, знал ли Пушкин итальянский язык, было немало споров среди специалистов. Вспомним работы академиков Ф.Е. Корша, М.Н. Розанова и М.П. Алексеева, статьи В.Я. Брюсова, Ю.Н. Верховского, П.Н. Беркова, Б.А. Грифцова, Ю.М. Лотмана, Н.П. Прожогина и, наконец, работу Д.Д. Благого «Il gran’ Padre», написанную для Дантовских чтений 1973 года и включенную в его последнюю книгу «Душа в заветной лире»[851].

Пожалуй, именно Д. Д. Благой этой статьей «закрыл» тему, убедительно показав, что Пушкин владел не только разговорным, но и литературным итальянским языком. Еще сравнительно недавно у этой точки зрения были авторитетные противники. Например, В.В.Набоков в статье «Заметки переводчика» писал: «Думали, что <…> Пушкин мог совершенно изъясняться и по-английски, по-немецки, и по-итальянски, меж тем как на самом деле он из иностранных языков владел только французским, да и то в устарелом, привозном виде». И далее: «Пушкинисты наши недостаточно подчеркивают, что в двадцатых годах прошлого века русские образованные люди читали англичан, немцев и итальянцев, а также древних, не в оригинале, а почти исключительно в гладкой прозе несметных и чудовищно неутомимых французских «пересказчиков…»[852].

Владимир Владимирович Набоков в суждениях был строг и категоричен. Не дерзаю полемизировать с классиком. Отмечу, однако, что моя личная картотека насчитывает девять десятков итальянских записей в текстах Пушкина. Среди этих вкраплений – восклицания и разного рода разговорные и эпистолярные штампы, довольно обширные выписки из Данте, Петрарки, Мадзони, Пиндемонте, оперные цитаты, термины и заглавия, названия литературных произведений и имена их авторов и т. п. Анализ итальянских записей в текстах Пушкина убеждает в том, что он не просто ради орнамента или моды вставлял в ткань своих произведений итальянские слова и выражения, но всякий раз делал это художественно оправданно, со смыслом и значением.

Евгений Солонович, поэт и переводчик, один из лучших знатоков итальянской литературы, считает, например, что Пушкин думал по-итальянски! Его коллега Роман Дубровкин в статье «О стихотворстве италиянском» пишет, что на всем творчестве Пушкина «лежит отпечаток близкого знакомства с итальянской культурой»[853]. И с этим нельзя не согласиться.

Латынь и итальянская классическая поэзия, как мы убедились, входили в лицейскую программу. Конечно, поступи юный Пушкин не в Царскосельский лицей, а в ватиканский колледж или иезуитскую гимназию (такие варианты его родителями рассматривались), итальянский язык стал бы обязательным предметом в его школьном обучении. Существует распространенное мнение о том, что Пушкин начал изучать итальянский язык в Одессе. Но, по всей вероятности, первое практическое знакомство с ним имело место еще раньше, в Кишинёве. Конечно, Кишинёв не был, как Одесса, «полуитальянским» городом, где даже вывески писались на двух языках: по-русски и по-итальянски. Но и там была деятельная итальянская колония – в основном купцы и трактирщики. Среди итальянских знакомых Пушкина в Кишинёве назовем, в частности, Мануэля Бернардо, мастера местной масонской ложи «Овидий». В Петербурге Пушкин посещал рауты посланников итальянских королей при русском дворе. В шутке, сочиненной совместно с П.Вяземским и адресованной В.Жуковскому среди разных имен Пушкин называет «Известного механика Мокдуано, / Москетти, московского сопрано…» Итальянцы и всё итальянское было вокруг, входило в моду, веяло Европой и легкостью. По иронии судьбы даже секретный агент Третьего отделения, следивший за Пушкиным, носил вполне итальянскую фамилию Локателли!

Первое издание биографического справочника «Пушкин и его окружение»[854] насчитывает два десятка итальянских знакомых поэта.

Среди них – артисты, дипломаты, торговцы. Это пушкинские собеседники, он встречается с ними, переписывается, пользуется итальянскими книгами из их библиотек. Впрочем, книги на итальянском языке были и у русских друзей (например, в Тригорском, на книжных полках А.С. Норова). В Одессе в распоряжении Пушкина была замечательная многоязычная библиотека графа Воронцова. П.В. Анненков, до сих пор остающийся наиболее достоверным биографом Пушкина (хотя бы благодаря его уникальным, в том числе и личным, источникам, недоступным более поздним исследователям), записал, со ссылкой на Сергея Львовича Пушкина: «Он много читал по-итальянски». И далее Анненков сообщает: «Пушкин успел выучиться на Юге по-английски и по-итальянски – и много читал на обоих языках».

Подобно прославленному поэту Витторио Альфьери, который, по меткому определению Пушкина, «изучал итальянский язык на флорентийском базаре», он сам учился говорить по-итальянски в общении с многочисленными «носителями языка», в которых не было недостатка в Одессе. Д.Бутурлин, например, писал: «Неразлучным компаньоном великого поэта был колоссальный полумавр и полунегр… Ходил он в африканском своем костюме с толстой железной палкой в руке вроде лома, и помнится мне, что он изрядно говорил по-итальянски». Этот экзотический персонаж, «мавр Али», увековечен в «Онегине»: «И сын египетской земли корсар в отставке Морали».

Академик М.Н. Розанов подсчитал, что в личной библиотеке Пушкина «имелось до тридцати итальянских писателей в подлиннике»[855].

Впрочем, как верно заметил проф. Руф Хлодовский, «Италия в творчестве Пушкина не покрывается количеством текстов, которые Пушкин прочел (или мог прочесть) в подлиннике или по-французски». В библиотеке Пушкина сохранились две книги об итальянском языке и литературе: Guinguene P.L. Histoire litterare d’Italie (1748–1816) и De la litterature du Midi d’Europe, par J.C.L. Sismonde de Sismondi, Paris, 1829.

Об интересе Пушкина к итальянскому языку уже в то время свидетельствует его письмо из Кишинёва П. А. Катенину (1822 г.). Там между прочим сказано: «<…> дружба – не италианский глагол piombare, ты ее также хорошо не понимаешь» (ХIII, 41). Перевод этого глагола, предложенный А.А. Смирновым в Полном академическом собрании сочинений А.С. Пушкина, нуждается в уточнении. Там называется три значения слова piombare: «падать, рушиться; заклепывать» (XIII, 523). Более точным нам представляется: «обрушиваться» или даже «сваливаться как снег на голову». Тогда понятен смысл пушкинской фразы: дружба, мол, не сваливается как снег на голову (в отличие, скажем, от любви)…

Отметим, что это письмо направлено не совсем обычному адресату. Павел Александрович Катенин (1792–1853) – поэт, драматург, критик, участник тайного декабристского общества «Союз Спасения». А также, что здесь важно подчеркнуть, видный переводчик и знаток итальянской литературы. С пушкинскими отзывами на его переводы Данте мы уже встречались. Добавим, что в переводческой деятельности, как и во всякой другой, Катенин, по словам Пушкина, «шел всегда своим путем», экспериментировал в области ритма, строфики, жанровых форм.

Интерес к «звукам италианским» Пушкин пронес через всю жизнь. В статье «О Мильтоне и Шатобриановом переводе “Потерянного рая”» он отмечает: «Каждый язык имеет свои обороты, свои условленные риторические фигуры, свои усвоенные выражения, которые не могут быть переведены на другой язык соответствующими словами…». И приводит итальянский пример: «Кстати, недавно (в “Телескопе”, кажется) кто-то, критикуя перевод, хотел, вероятно, блеснуть знанием итальянского языка и пенял переводчику, зачем он пропустил в своем переводе выражение battersi la guancia – бить себя по щекам. Battersi la guancia значит раскаяться, перевести иначе не имело бы никакого смысла» (1836; ХII, 144).

«Без грамматических ошибок я русской речи не люблю», – говаривал Пушкин (VI, 64). Описки, ошибки – их довольно много в итальянских текстах поэта. Объясняется это тем, что большинство слов Пушкин воспроизводил по памяти со слуха. Так произошло с ошибочным написанием слова «dunque» в цитате из Петрарки в повести «Метель». Описывая поведение Марии Гавриловны автор подмечает: «Нельзя сказать, чтобы она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы: Se amor non?, che dunche» (VIII, 84) – в последнем слове заменена буква, правильно – dunque. («Если это не любовь, так что же» (ит.) – см. об этом итальянском вкраплении в главе «Поэты Юга…» данной книги). Эта описка поэта породила целое исследование академика Ф. Е. Корша! Автор, в частности, предположил, что «Пушкин нашел свою цитату задолго до того, как написал «Метель» (1830), может быть еще до своей поездки в Одессу, где он часто мог слышать итальянскую речь»[856].

О значении, которое придавал Пушкин переводам, много написано. Заметим, что в своем поэтическом хозяйстве он пользовался иностранными языками, которые знал или изучал, «как ювелир алмаз чудесный вставляет бережно в оправу» (да простят мне читатели, может быть, неуместное здесь употребление старинного японского «хокку»). Он сравнивал звучание языков, улавливал нюансы значений, доводил стихотворение в русском переводе до блеска и совершенства. Это относится, разумеется, и к работе с итальянским языком. Например, при переложении сербской народной баллады «Что белеется на горе зеленой?..» (1834–1835), которую Пушкин собирался включить в цикл «Песни западных славян», он ознакомился не только с сербским текстом, с двумя французскими переводами (Проспера Мериме и Шарля Нодье) и с русским переложением А.Х. Востокова, но также с итальянским переводом Альберто Фортиса («Che mai biancheggia lá nel verde bosco?») из его книги «Viaggio in Dalmazia» (Путешествие в Далмацию, 1774). Именно так рождается красота и гармония поэтическая, ибо, по определению самого Пушкина, «добросовестность труда – порука истинного таланта». Век спустя Анна Ахматова признается читателям: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда…

«Пора нам в оперу скорей»

Но, господа, позволено ль

С вином равнять do-re-mi-sol

А.С. Пушкин «Путешествие Онегина»

Теперь проследуем вслед за Пушкиным в Одессу. «Я оставил мою Молдавию и явился в Европу. Ресторации и итальянская опера напомнили мне старину и ей-Богу обновили мне душу», – сообщает поэт в письме брату Лёвушке. Здесь поэт самозабвенно участвует, по меткому определению Набокова, «в итальянизированном веселье одесской жизни».

В интереснейшей работе, опубликованной во Временнике Пушкинской комиссии за 1981 год, музыковед Б.А. Кац заметил, что восклицание Пушкина «Звуки италианские!» на полях «Опытов» Батюшкова нагружено ассоциациями с итальянским belcanto, вокальной музыкой.

Но уж темнеет вечер синий,

Пора нам в Оперу скорей:

Там упоительный Россини,

Европы баловень – Орфей. (VI, 204)

(Ср. в черновике: «Своей Италии Орфей».)

«Для тогдашней светской черни итальянская речь, слышимая из оперных кресел, была неким поэтическим щебетом», – записал О. Э. Мандельштам в «Разговоре о Данте[857].

Как доподлинно установили биографы, в Одессе Пушкин слушал оперы Россини «Севильский цирюльник», «Сорока-воровка», «Торвальдо и Дорлиска», «Танкред», «Турок в Италии», а также спектакли на музыку других итальянских композиторов, в том числе опер Фердинандо Паэра «Гризельда» и «Агнесса», Майера «Супружеская любовь», Фиораванти «Деревенские певицы» и др. Позднее в Москве и Петербурге он слушал такие оперы Россини, как «Отелло», «Итальянка в Алжире», «Коррадино». Друзья встречают его на спектаклях: Вот свидетельство, относящееся к февралю 1827 года: «В креслах итальянской оперы встретил я Пушкина…»[858].

Итальянский колорит Одессы отмечали многие пушкинские современники. Константин Батюшков писал об этом А.И. Тургеневу и Е.Ф. Муравьевой: «Одесса приятный город… Здесь найдете все нации, и всего более соотечественников Тасса и Серакаприола». «Одесса чудесный город, наводненный итальянцами. Итальянцы пилят камни и мостят улицы: так их много»[859].

У Пушкина «романтического» периода имя Россини встречается почти столь же часто, как имя, скажем, Вольтера, а либретто «Цирюльника», он, как и многие его друзья, знал почти наизусть. В письме к А.Дельвигу (16 ноября 1823 г.) Пушкин с восторгом вопрошает: «Правда ли, что едет к нам Россини и итальянская опера? – Боже мой! Это представители рая небесного. Умру с тоски и зависти»[860] (ХIII, 75).

В произведениях Пушкина одесского периода не могла не найти отражения эта речь, «слышимая из оперных кресел». Мы встречаем названия музыкальных спектаклей: «La gazza ladra», «II barbiere», «Figaro», «Turco in Italia», начальные слова известных оперных арий, или цитаты из них: Voi che sapete, idol mio, benedetta, servitor di tutti quanti. О баркароле «Benedetta sia la madre» упоминалось в первой главе этой книги. «Idol mio» – слова из дуэттино итальянского композитора В.Габуси: «Se, o cara, sorridi…» («Если ты улыбнешься, милая…»), с припевом: «Idol mio, piú pace non ho» («Идол мой, я покоя лишен»).

Вот только несколько «оперных» записей из Летописи жизни и творчества А.С. Пушкина за тот же 1827 год, где сообщаются московские события, участие в которых поэта подтверждено документально или весьма вероятно. Так, 15 января возобновила свои выступления частная итальянская опера в доме С.С. Апраксина у Арбатских ворот (на Знаменке); Пушкин, возможно, слушает в этот день «Дон Жуана» Моцарта. 16 января Пушкин, по-видимому, побывал на представлении другой оперы Моцарта «Свадьба Фигаро» в итальянском театре; спектакль дан в пользу артистки Замбони. 19 января в «Дамском Журнале» сообщается о бенефисе «итальянского опериста Този», который исполнял «Черную шаль» на слова Пушкина по-русски. 22 января в итальянской опере давали спектакль «Весталка» на музыку Спонтини. 29 января в итальянской опере прошла премьера «Семирамиды» Дж. Россини; Пушкин не мог пропустить такой спектакль. В конце января в домашнем театре кн. З.А. Волконской состоялось представление оперы Россини «Танкред», сама хозяйка играла и пела в спектакле заглавную партию. Пушкин навряд ли пропустил этот вечер, тем более что в октябре, перед отъездом в Михайловское, получил от Зинаиды Волконской либретто этой оперы на итальянском языке. 5 февраля Пушкин присутствует на премьере оперы Россини «Магомет», сыгранной в пользу маэстро Замбони, заведующего труппой итальянского театра С.С. Апраксина. 7 февраля в той же опере Пушкин слушает «Сороку-воровку» Россини. 11 февраля – вновь премьера и вновь Россини – на сей раз «Елизавета II, королева английская». 13 февраля Пушкин посетил последнее представление итальянской оперы в зимнем сезоне в Москве 1827 года и опять слушал «Семирамиду» Россини. Снова прозвучал Россини 5 мая на представлении оперы «Итальянка в Алжире» в домашнем театре З.А. Волконской, которая пела главную партию. Почти год спустя, 8 мая 1828 г., на сцене Большого театра в постановке итальянской труппы Фиораванти давали его оперу «Деревенские певицы» («Cantatrici villane»), Пушкин, скорее всего, был на этом спектакле. 27 июля Пушкин вновь посещает Большой театр и присутствует на опере Меркаданте «Elisa е Claudio», ее название по-итальянски он отметил в дневниковой записи. 2 октября Пушкин слушает второе представление оперы Дж. Россини «Torvaldo е Dorliska» в Большом театре, об этом тоже есть запись в дневнике поэта. Существуют многочисленные свидетельства того, что Пушкин любил и посещал итальянскую оперу. Так, живя в Петербурге зимой 1827/28 г., Пушкин посмотрел все новые спектакли итальянцев. Вот выдержка из письма К.А. Булгакова от 29 марта 1829 г.: «Я его <Пушкина> часто видел в ложе у тетеньки М.К. Булгаковой в Итальянском театре… он очень любит музыку и, кажется, понимает»[861].

Интересно, что и современное нам восприятие оперного искусства не намного отличается от канонов пушкинского времени. Вот что пишет, например, известный английский музыковед Питер Гэммонд в ироническом эссе «Опера. Притворись ее знатоком»: «Поскольку оперу изобрели итальянцы, то и все важнейшие термины были пущены в оборот на их языке… Облегчает положение тот факт, что большинство оперных терминов и понятий всем хорошо знакомы и фактически не нуждаются в переводе. То же самое можно сказать и о большинстве итальянских и французских опер, которые обычно восходят к имени, роду деятельности, конфессии и т.п. главных персонажей – «Тоска», «Сорока-воровка»… Называть оперы предпочтительнее на языке оригинала, и если это столь известные всем и каждому произведения, как «Волшебная флейта», «Свадьба Фигаро» или «Севильский цирюльник», то произносить названия полностью даже неприлично…»[862].

Подчеркнем, что даже такой всемирно признанный «театральный» возглас, как итальянское «браво!», Пушкин применял в зависимости от рода – мужского или женского, с учетом требований итальянской грамматики. В «Каменном госте» одобрительные возгласы обращены к Лауре: «О brava! brava! чудно! бесподобно!» (VII, 145). Первые слова написаны в женском роде, с окончанием на «а». При этом в одной из редакций «Езерского», говоря о себе, поэт в аналогичном тексте употребляет окончание мужского рода:

Свищите мне, кричите, bravo

Не буду слушать ничего. (V, 411)

Явно театрального происхождения и часто встречающаяся в драматических, эпистолярных и критических текстах Пушкина ремарка «а parte» / «в сторону» / (см. «Скупой рыцарь» (VII, 119), заметку <«О трагедии»> (ХI, 39, 308), письмо Н.Н. Раевскому-сыну (ХIII, 197). «Я нигде не бываю, кроме в театре», признавался Пушкин в упомянутом нами письме брату из Одессы (25 августа 1823 г.).

Выбирая эпиграф к трагедии «Каменный гость», Пушкин останавливается на итальянской цитате из оперы «Дон Жуан»:

L e p o r e l l o. O statua gentilissima

Del gran’Commendatore!..

…Ah, Padrone!

Don Giovanni

Л е п о р е л л о: О преславная статуя

Великого командора!

Ах, хозяин!

Дон Джованни (VII, 135, 384)

Американская пушкинистка Антония Глассе в своем новейшем оригинальном комментарии к «Графу Нулину» пишет о пушкинском увлечении итальянской оперой. И делает сенсационное открытие: она убедительно доказывает (с нотными цитатами), что «охотничье» вступление к поэме Пушкина («Пора, пора! рога трубят…», V, 3) в музыкальном плане навеяно увертюрой к опере Джоаккино Россини «Турок в Италии» (1814). Эту оперу давали в ряде российских театров, в том числе в Одессе[863].

«Счастливой лени верный сын»

Лень-матушка вперед нас родилась.

Пословица

Пушкин словно вслушивается в звучание итальянского языка, любуется им, проговаривает каждое слово, ловит его на кончик пера… В конце 1824 года в письме Дельвигу из Крыма, опубликованном впоследствии отдельно в «Северных Цветах на 1926 г.», Пушкин вспоминает: «<…> я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского Lazzarono(i)» (ХIII, 251). Обратим внимание на окончание итальянского слова «лентяй, ленивец, бездельник». Черновик письма носит следы поиска: Lazzarono, Lazzaroni (VIII, 437; IV, 175). Пушкин вспоминал, искал нужное окончание; но не нашел (правильно – Lazzarone). «Это была лишь маска поэта-ленивца, отдыхающего от творчества и житейских волнений, – отмечено в одном из исследований. – На самом деле, он в Гурзуфе набросал вчерне несколько стихотворений, начал работать над поэмой “Кавказ”, написал “Замечания на черноморских и донских казаков”, читал А.Шенье и Вольтера, занимался с Раевским английским языком»[864].

Итальянское словечко Пушкину не могло не понравиться, оно так соответствовало его представлениям о южной жизни! И не только о южной. Вспомним слова из письма Чаадаева Пушкину (1831): «Г-н Нащокин говорил мне, что вы изумительно ленивы»[865].

В.А. Жуковский писал про Пушкина в «Арзамасе»:

Сверчок, закопавшись в щелку проказы,

Оттуда кричит, как в стихах: я ленюсь…

Директор Лицея Е.А. Энгельгардт делится своими наблюдениями: «Ах, если бы этот бездельник захотел заниматься, он был бы выдающимся человеком в нашей литературе».

А.И. Тургенев, по его собственным словам, ежедневно бранил Пушкина «за леность и нерадение…». Пушкин и сам знал за собой эту сладостную лень:

Лишь я судьбе во всем послушный,

Счастливой лени верный сын,

Всегда беспечный, равнодушный… (I, 259)

В Лицее он сочинил себе эпитафию:

Здесь Пушкин погребен; он с музой молодой,

С любовью, леностью провел веселый век… (1815; I, 139)

В послании Дельвигу («Друг Дельвиг, мой парнасский брат…», 1821) есть еще одно признание:

К неверной Славе я хладею,

И по привычке лишь одной

Лениво волочусь за нею,

Как муж за гордою женой… (II, 168)

В «Евгении Онегине» (глава седьмая) Пушкин восхищается:

Вот время: добрые ленивцы,

Эпикурейцы-мудрецы,

Вы равнодушные счастливцы,

Вы школы Левшина птенцы… (VI, 140)

Прекрасный набор синонимов к слову «ленивцы»: эпикурейцы, мудрецы, счастливцы! Иногда Пушкин откровенно завидует:

Блажен, кто в отдаленной сени,

Вдали взыскательных невежд,

Дни делит меж трудов и лени,

Воспоминаний и надежд… (II, 99)

Семнадцатилетний поэт приглашает желанную гостью: «О, Лень, приди в мою пустыню…» (I, 184)

Сама русская народная мудрость, казалось, подсказывала такое отношение к лени: «Ленивому и в будни праздник»; «Ленивый сидя спит, лежа работает»; «Лень и за работой потягивается»; «Лень одежду бережет» и т.п.

В письме к Я.Н. Толстому («Горишь ли ты, лампада наша…») поэт вопрошает:

Часы любви, часы похмелья

По-прежнему ль летят на зов

Свободы, Лени и Безделья? (1822; II, 264)

Вот три понятия, опять три синонима. И все с большой буквы: Свобода, Лень и Безделье! Почти как Свобода, Равенство и Братство[866]. В дополнение к двум ранее указанным Пушкиным качествам lazzarone – Равнодушие и Беспечность. Одна из черт Татьяны Лариной в пушкинском романе – «рассеянная лень».

А откуда, позвольте спросить, взялась в «Онегине» фамилия поэта «Ленский»? Вы, конечно, вслед за школьным учителем литературы, скажите: «от названия реки Лены». Ваше право.

У Пушкина Моцарт – «гуляка праздный». Но и сам он – «гуляка вечно праздный». Разница не принципиальная[867].

В письме В.Л. Пушкину он кается: «Итак, любезнейший из всех дядей-поэтов здешнего мира, можно ли мне надеяться, что Вы простите девятимесячную беременность пера ленивейшего из поэтов-племянников?» (ХIII, 5) В другом письме, к П.А. Вяземскому, есть признание: «Распутица, лень и Гончарова не выпускают меня из Москвы». Сам князь Вяземский разделял пушкинское восприятие повседневности бытия:

О, дайте мне, друзья, под безмятежной сенью,

Когда укрылся я от шума и от грез,

На ложе сладостном из маков и из роз,

Разосланном счастливой ленью,

Понежиться еще в безвестности своей[868]!

Замечательный журналист Юрий Михайлович Рост, которого я имею честь называть своим другом, в вышедшей недавно очень веселой и одновременно грустной книжке приводит занятное определение, родом тоже из ХIХ века. Под ним, пожалуй, подписался бы любой lazzarone: «Странно забывать, что именно досуг, именно известное право лени есть одно из условий благополучия, к которому стремится человек не только с личной, но и с общественной точки зрения. Это есть самое практическое и самое осязательное проявление свободы человека, свободы тела и духа его…»[869]

Впрочем, в «Путешествии в Арзрум» Пушкин с горечью поставил лень в вину себе и соотечественникам: «Мы ленивы и нелюбопытны…» (VIII, 462)

С другой стороны, ленивым быть, оказывается, не так уж и зазорно: «Ленивый – значит доверчивый, неназойливый. Ленивому необъяснимо везет. Ленивый у Пушкина все равно что дурак в сказке: всех умнее, всех ловчее, самый работящий», – утверждает Андрей Синявский[870].

В самом деле: ведь лучший подарок золотого петушка Царю Да-дону:

…кири-ку-ку!

Царствуй, лежа на боку[871]! (III, 558)

Гуляя с Пушкиным, Синявский заметил: «Лежа на боку, оказалось, ему было сподручнее становиться Пушкиным, и он радовался находке:

В таком ленивом положенье Стихи текут и так и сяк…

«Лень» как образ жизни – это своего рода самообман, но и символ раскованности и свободы – свободы действий, мысли, творчества. А lazzarone, выходит дело, это не только тот, кто «бьет баклуши», но – прежде всего – просто свободный человек!

Недаром Евгений Баратынский, хорошо знавший Италию, уподоблял неаполитанских ладзарони русским блаженным[872]! Отсюда тропинка неожиданно приводит нас к «Борису Годунову». (Пушкин опасался цензурных трудностей в связи со сценой с юродивым и писал Вяземскому: «Никак не могу упрятать всех моих ушей под колпак: торчат!».) Но здесь уже начинается другая история.

Столь декларивованная пушкинская «леность» не могла не обратить на себя внимание потомков. Авторы веселой, «зубоскальской» книжки «Однажды Гоголь пришел к Пушкину» шутливо замечают, что «Пушкин был не то чтобы ленив, но склонен к самосозерцанию»[873].

Само итальянское словечко lazzarone употреблялось не раз в русской литературе пушкинского времени. Князь В.Ф. Одоевский, один из друзей и литературных соратников поэта, опубликовал в альманахе «Северные цветы» за 1832 год, изданном по инициативе Пушкина в память А.Дельвига, повесть с итальянским названием «Opere del Cavaliere Giambatista Piranesi» (Труды кавалера Джанбатисты Пиранези). Там описана неаполитанская сценка с обязательным набором местных колоритных реалий: «Наверху Мадонна, вдали Везувий, перед лавочкой капуцин и молодой человек в большой соломенной шляпе, у которого маленький лазарони искусно вытягивает из кармана платок» (курсив мой. – А.Б.)[874].

Можно продолжить эту прогулку с неаполитанцем, вспомнив и другое итальянское вкрапление у Пушкина. В первой главе «Евгения Онегина» сказано: «…И far niente мой закон». Редакторы обычно переводят это выражение с итальянского как «безделье», «ничегонеделание». (Отсюда, между прочим – прямая, через полтора века, ниточка к знаменитому фильму Ф.Феллини «La dolce vita», «Сладкая жизнь»). К.Н. Батюшков в письме Н.И. Гнедичу – из Неаполя в Петербург – дал свой вариант перевода, сообщив, что упражнялся «в искусстве убивать время, называемом il dolce far niente». Опять мелькнула тень неаполитанского lazzarone[875]!

Друзей итальянистов, слава 6oгy, у меня много, назову еще одного – Валерия Сировского, художника, фотографа, литератора, блестяще переведшего на «язык Петрарки и любви» письма Пушкина к жене. Человек талантливый во всем и огромной дисциплины ума. Он мне недавно в римском аэропорту Фьюмичино вручил визитную карточку с надписью вполне в духе неаполитанского lazzarone – «Заслуженный бездельник Российской Федерации».

Вспомним одного из самых ярких представителей неаполитанских «ладзарони», описанных Ильей Эренбургом в замечательном романе «Необычайные похождения Хулио Хуренито» (1921). Речь идет об ученике Хулио итальянце Эрколе. Вот как дается сцена его прибытия в римский отель: «В гостинице “Звезда Италии” предупредительный портье, сдержав свое изумление при виде живописного туриста, подбежал к нам с листком, прося его заполнить. Но странный посетитель презрительно заявил ему, что он “слава Мадонне”, писать не умеет и учиться этому скучному делу даже за вторую пару таких же прекрасных штанов не станет. Имя? Эрколе Бамбучи. Откуда приехал? Он лежит всегда днем на виа Паскудини, а ночью под железнодорожным мостом, что близ церкви святого Франциска. Род занятий? Он на мгновение смутился, поглядел себе на ноги, оглянулся, как будто потерял что-то, но потом гордо закричал “Никакой!”».

В заключение – описание Везувия, данное Николаем Гумилевым в 1913 году, во время свадебного путешествия с Анной Ахматовой по Италии:

И как птица с трубкой в клюве,

Поднимает острый гребень,

Сладко нежится Везувий,

Расплескавшись в сонном небе.

Бьются облачные кони,

Поднимаясь на зенит,

Но, как истый лаццарони,

Все дымит он и храпит[876].

«Наука страсти нежной»

Пастила нехороша,

Без тебя, моя душа.

А.С. Пушкин. В альбом А.П. Керн

Итальянский язык был в большой моде в российском высшем обществе в начале ХIХ века. В статье «Ариост и Тасс» (1815), безусловно известной Пушкину, Константин Батюшков писал: «Учение итальянского языка имеет особенную прелесть. Язык гибкий, звучный, сладостный язык, воспитанный под счастливым небом Рима… язык, образованный великими писателями, лучшими поэтами, мужами учеными, политиками глубокомысленными – этот язык сделался способным принимать все виды и все формы».

Эту особенность итальянского языка Пушкин замечательно почувствовал и культивировал трепетное чувство восхищения перед итальянским языком в своем кругу. Виктор Листов в одном из болдинских докладов подметил, что Пушкин «окружил “итальянским ореолом” свое общение с обитателями Тригорского, создал некую “итальянскую игру”, быстро захватившую барышень. Они изучают итальянский, садятся к фортепьяно с нотами Россини, которые для них выписал Пушкин (ХIII, 114, 532); сам поэт пишет в одном из писем о романсе “Венецианская ночь” в “небесном” исполнении Анны Керн на мотив баркаролы (ХIII, 189), – отмечает Листов и добавляет: “Язык Петрарки и любви” громко звучит на Тригорском холме»[877].

Уточним, что упомянутое письмо, адресованное П.А. Плетнёву, Пушкин заканчивает итальянской фразой: «Questo и scritto in presenza della donna, come ognun puo veder. Addio caro poeta. Scrivete mi, vi prego. Tutto il vostro…» (Это написано в присутствии этой дамы, как каждый может увидеть. Прощайте, дорогой поэт. Пишите мне, прошу вас. Весь ваш…) Несколько позже, 14 сентября того же года, Пушкин кончает письмо П.А.Катенину словами: «Addio, poeta, a rivederla, ma quando?»[878] (Прощайте, поэт, до встречи, но когда?).

«Мы пели романс Козлова на голос “Benedetta sia la madre”, баркаролы венецианской, – вспоминала А.П.Керн, – Пушкин с большим удовольствием слушал эту музыку». Здесь же Анна Петровна сообщила, что они с женой Дельвига Софьей Михайловной занимались итальянским языком[879].

Пушкин, конечно, знал об этих занятиях и в письме к другу, написанном при Анне Керн, специально вставляет иноязычный текст. Это тоже является частью «итальянской игры». Так же как и постоянство, с которым Пушкин шутливо именует Александру Осиповну Смирнову-Россет на итальянский манер «черноокая Россети», имея в виду ее смуглость и «средиземноморский» облик. Действительно, ей очень шли итальянские костюмы на балах и в домашних спектаклях. А может быть, это прозвище перенес на нее Пушкин, вспоминая свою кишинёвскую «минутную любовь» (выражение П.И. Бартенева), прелестную Каллиоппу Россетти, дочь, правда, не итальянского, а греческого иммигранта, пушкинского знакомого по бессарабской ссылке (1822–1823).

В 1826 г. Анна Николаевна Вульф, участница «тригорского кружка», сообщает Пушкину из Малинников (оригинал по-французски): «Начну заниматься итальянским языком, хотя и очень сердита на вас, все же думаю, что мое первое письмо будет к вам mio delizie (прелесть моя, искаж., ХIII, 230)». Аннет делает успехи в итальянском и вскоре уже в состоянии завершить свое французское письмо следующей интимной припиской: «Ti mando un baccio, mio amore, mio delizie (Шлю тебе поцелуй, любовь моя, прелесть моя, ХIII, 281)». При этом французское обращение «вы» заменяется в итальянской фразе на фамильярное «ты». По воспоминаниям Н.С. Киселева, зимой 1826– 1827 годов Пушкин, бывая в доме Ушаковых, просил Ел. Н. Ушакову «петь ему итальянские арии»[880].

Известно, какое значительное место в «почтовой прозе» Пушкина занимают письма к жене. Он и её вовлекает в итальянскую игру, вставляя итальянские словечки, нежные признания в русские и французские фразы своих писем.

Итальянские слова (конечно, без перевода) встречаются и в письмах к Пушкину Прасковьи Александровны Осиповой. Сам Пушкин использует их в своих посланиях к Катенину, Вяземскому, Е. Воронцовой, Рылееву, Бестужеву, В. Вяземской и другим адресатам.

Среди возможных участников «итальянской игры» нельзя не назвать и дядю поэта Василия Львовича Пушкина, который, получив прекрасное образование, знал не только французский язык и литературу, но и латынь, итальянский и немецкий. Эпистолярное наследие поэта, в частности, адресованные ему письма – одно из свидетельств знания Пушкиным итальянского языка. В них встречается немало итальянских словечек и выражений. Трудно предположить, что подобные вкрапления, имеющие смысловую нагрузку, предназначались бы для человека, итальянским языком не владевшего. Яркий пример: письма графа Миньято Риччи, композитора, певца-любителя, одного из первых переводчиков Пушкина. Во втором письме (от 1 мая 1828 г.) Риччи восклицает (подлинник по-французски): «Как благодарен я Вам, г-н Пушкин, за любезное и поистине лестное письмо… Вы прочли мои стихи глазами человека большого таланта» (ХIV, 16). Добавим: глазами человека, понимающего итальянский текст, в данном случае – перевод собственных стихов.

Другое подтверждение – совместное письмо Вяземского и Пушкина княгине В.Ф. Вяземской (апрель 1828 г.), в котором описаны впечатления от оперного спектакля. Текст Вяземского: «…давали Gazza ladra и хотя не Замбони играл роль отца и не он сказал: neppur l’estreme amplesso, questo troppo crudeltа (даже без последнего объятия – это слишком жестоко), так ли Матушка Ваше сиятельство, ученица г-на Галли? – я был в восхищении…» (ХIV, 14).

В этом письме, между прочим, открывается одна конкретная деталь увлечения итальянским языком в пушкинском кругу: назван учитель княгини Вяземской некий синьор Галли. Это интересная подробность. Сведений о том, кто учил итальянскому языку самого Пушкина, не имеется. Мы знаем его французских преподавателей – Шеделя и Русло, английских – Гунтера и Белли, немецкого – Лоржа, знаем даже, что молдавскому языку учил Пушкина в Кишинёве Тодорре-бади, слуга генерала Инзова. А итальянские учителя, если они были, нам не известны. Может быть, синьор Галли – один из них? Это еще предстоит установить. Имеются лишь сведения, что некая г-жа Ф. Галли была в описываемое время примадонной итальянской оперы («игра и голос которой особенно понравились Его Императорскому Величеству»)[881].

«У Гальяни иль Кольони»

Начнем ab ovo[882]

А.С. Пушкин «Езерский»

На знаменитом пушкинском «тверском маршруте» есть обязательная для всех экскурсантов остановка: гостиница «Гальяни». Краеведы давно установили: «Итальянец Гальяни имел в Твери ресторан или гостиницу, которая считалась тогда лучшею. В ней останавливались обыкновенно более состоятельные проезжающие. По этому ресторану в Твери и доселе называется Гальянова улица, на левом углу которой, рядом с Мироносицкой улицей, и стоял этот ресторан. Здесь-то неоднократно и бывал Пушкин»[883].

В письме Пушкина С.А. Соболевскому (1826) имеется следующий стихотворный пассаж:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони

Да яишницу свари. (III, 34)

Речь в этом четверостишье идет о том самом тверском трактирщике Паоло (Павле) Демьяновиче Гальяни[884]. Пушкин присваивает купцу-итальянцу итальянское же прозвище причем весьма хлесткое. Пушкинисты заметили эту игру и обратили внимание на термин «Кольони».

Ю.Г. Оксман и М.А. Цявловский в своем комментарии отметили, что Пушкин заимствовал это «непристойное итальянское слово» из «Кандида» Вольтера – книги, известной Пушкину с лицейских лет.

Действительно, такое слово в «Кандиде» есть, в одиннадцатой главе: «Ma che sciagura essere senza coglioni»[885].

Комментатор русского перевода «Кандида» К.Н. Беркова дает в примечаниях, как она говорит, «смягченный перевод»: «скопец». Но он относится к полному словосочетанию «senza coglioni» («без яиц»).

Пушкин же употребил именно последнее слово coglioni в значении (дадим и мы смягченный перевод): «олух, чудак»; «жулик, подлец» (точнее – coglione). Поэт изящно использует словечко «иль» в первой строке стихотворения. Ведь «иль» – это не только соединительный союз в русском языке, но одновременно и определенный артикль мужского рода в итальянском. Причем употребление этого артикля обязательно перед кличкой или прозвищем. Пушкин не раз применяет этот прием. Например, в «Евгении Онегине»:

И он мурлыкал: Веnedetta

Иль Idol mio и ронял

В огонь то туфлю, то журнал. (VI, 184)

Учтем, что письмо написано другу, изрядно говорившему по-итальянски, в расчете на полное понимание каламбура адресатом. Мы уже упоминали о пребывании С.А. Соболевского на Апеннинах, а вот что он, «неизвестный сочинитель всем известных эпиграмм», писал об этом сам (в письме Шевырёву): «Я очень люблю Италию и, поживши в разнородном Париже, пивном Лондоне и бестолковой Германии, решил, что после России самый для жилья приятный край – Италия». Знаток истории культуры и быта пушкинской поры Н. Лернер так оценивал Соболевского: «Связь с Пушкиным укрепляет права Соболевского на память потомства. Поистине великий человек на малые дела был этот веселый друг и собутыльник поэта. Ему было дано и остроумие, и вкус, и поэтическое чутье…»[886]. Наверное, только такому собеседнику и мог Пушкин направить свою «русско-итальянскую» шутку.

В 1983 году московская газета «Книжное обозрение» опубликовала мою короткую заметку об итальянском каламбуре Пушкина[887].

Там было сказано буквально следующее:

«Проезжая через Тверь – по государевой дороге из Москвы в Петербург или обратно – А.С. Пушкин обычно останавливался в гостинице, владельцем которой был итальянец Гальяни. В послании к своему другу С.А. Соболевскому (1826 г.) поэт прославил “Гальянову гостиницу” <здесь приводилась стихотворная цитата>.

Гальяни – так звали хозяина. А почему Кольони? “Словарь языка А.С. Пушкина” поясняет: “шутливая переделка фамилии известного содержателя трактира в Твери”. Итак, шутливая переделка. В чем же шутка? Кольони – это довольно грубое итальянское прозвище. Олух, дурак – вот, пожалуй, его самые приличные русские значения. Мы не знаем, чем заслужил трактирщик такую добавку к своей фамилии. (Правда, судя по тому, что Александр Сергеевич неизменно предпочитал его гостиницу всем прочим в Твери, Гальяни был не таким уж дураком.) Ну а Пушкин и здесь остался верен себе – слегка изменив фамилию своего тверского знакомого, он зашифровал в этом прозвище насмешку, чем показал и свое отношение к Гальяни, и, между прочим, изрядные познания в итальянском языке»[888].

Напечатав эти строки, я неожиданно обрушил на себя поток читательской почты. Некоторые пушкинские поклонники упрекали меня в откровенной крамоле: им претила сама мысль о том, что великий поэт мог употреблять непристойности в поэтических сочинениях. Но были и такие, кто продолжил поиск и предложил свое прочтение отрывка (вот она, народная пушкинистика!). Так, один читатель (Ю.А. Баталин из Пензы, спасибо ему) указал на скрытую игру пушкинского четверостишья: яйцами начиная (coglioni) в первой строке, поэт ими же и заканчивает (яишница) в последней, закольцовывая таким образом послание.

Самый сильный удар мне нанес школьный учитель из Харькова Георгий Георгиевич Адельгейм. Он довольно задиристо сообщил, что Александр Сергеевич никак не мог назвать Гальяни «чудаком на букву М» по той простой причине, что это была женщина, и звали ее Шарлотта Ивановна Гальяни[889].

Мой критик при этом сослался на уже упомянутый биографический словарь Л.А. Черейского «Пушкин и его окружение». В ответе разгневанному читателю я сообщил, что, действительно, в последние годы жизни Пушкина трактиром в Твери управляла Ш.И. Гальяни, вдова купца первой гильдии Паоло Дамиани (Павла Демьяновича) Гальяни. Но в момент написания стихотворения (1826) купец еще был жив и здравствовал. Тот же Л.А. Черейский в книге «Пушкин и Тверской край» (Калинин, 1985) уточнил, что Паоло Гальяни умер в 1831 году.

С этим персонажем «чудака на букву м» воспользуемся и мы формулой Василия Шукшина из «Калины красной» – путаницы хватает. Например, Лев Косганян в заметке «Чудеса на постном масле» в еженедельнике «Российские вести» (18–25 мая 2005, с. 17) прямо утверждает, что «Гальянии Кольони – это известные владельцы ресторанов пушкинского времени. “Макарони”, видимо, появились у нас благодаря им и пришлись по вкусу, поскольку напоминали традиционную русскую домашнюю лапшу». Автор здесь вполне соответствует составленному Н.А. Роскиной Указателю к девятому тому 10-томного Собрания сочинений Пушкина (М., 1956–1962). Там сказано, правда, короче: «Кольони, владелец трактира в Твери».

Филолог Георпш Левинтон, со своей стороны, пояснил: «Кольони – фамилия, заведомо вымышленная. Она совпадает с итальянским “ненормативным” словом coglioni (единств, coglione) вульг. “testiculi”, ср. композиту rompicoglioni “зануда, надоедала” (отчасти соответствует русскому слову с той же внутренней формой) от сочетания rompere coglioni “нудить, занудсгвовавать, приставать”, букв.: “ломать, портить testiculi”, ср. русское выражение “морочить яйца”, которое, видимо, основано на том же архаическом представлении, что и этимологическое соотношение соответствующего русского слова с мудростью, “о местоположении мудрости в testiculis”». («Из пушкиноведческих маргиналий». Toronto Slavic Quarterly, 2003. 15.)

Экс-премьер Италии Сильвио Берлускони в разгар предвыборной кампании на Апеннинах (апрель 1996 г.) наградил сторонников левого центра звонким прозвищем «кольони», вослед Пушкину.

Итальянский поэт, художник и драматург Тонино Гуэрра заинтересовался всей этой историей и сделал мне щедрый подарок: он набросал цветными мелками выразительный рисунок старинной лампы и надписал его: «Алексею Букалову с благодарностью за рассказ о Паоло Гальяни». Это особенно высокая честь, поскольку Тонино Гуэрра не раз пробовал себя и в жанре пушкинистики: к 200-летнему юбилею, например, он совместно с российским кинорежиссером Андреем Хржановским создал документальный фильм «Колыбельная для Сверчка». Тонино Гуэрра выступил на экране в роли вдумчивого комментатора, который делится своими размышлениями о личной судьбе и творчестве Пушкина, о значении его наследия в мировой культуре. Впервые в фильме звучит цикл стихотворений, написанных Гуэррой к пушкинскому юбилею, в исполнении Беллы Ахмадулиной, которая и перевела их на русский язык.

Интересно, что к теме «яиц» Пушкин еще пару раз обратился в стихотворных текстах, но уже без итальянских ассоциаций. Например, шутка «К кастрату раз пришел скрыпач» заканчивается следующим диалогом:

«Когда тебе бывает скучно,

Что ты творишь? Сказать прошу».

В ответ бедняга равнодушно:

Я? я <муде> себе чешу» (1825; III, 394)[890].

Примерно тогда же Пушкин включает в письмо Антону Дельвигу стихотворение «Брови царь нахмуря…», где есть такие строки:

Говорил он с горем

Фрейлинам дворца:

«Вешают за морем

За два яйца!

То есть, разумею, —

Вдруг примолвил он, —

Вешают за шею,

Но жесток закон». (1825; ХIII, 240–241)

Можно вспомнить также юмористическую балладу пушкинского современника Алексея Константиновича Толстого «Бунт в Ватикане», в которой хор кастратов угрожает лишить мужского достоинства папу Пия IX – папе ведь оно тоже ни к чему. Однако военный министр Святого Престола граф Фридрих де Мероде усмиряет бунтовщиков:

Добрый папа на свободе,

Вновь печется о народе,

А кастратам де Мероде

Молвит в этом роде:

«Погодите вы, злодеи!

Всех повешу за … я!»

Папа ж рек, слегка краснея:

«Надо быть умнее!»

«Александрийские чертоги»

«Египетские ночи» – наиболее насыщенное итальянскими вкраплениями творение Пушкина. И одновременно одно из немногих, где среди персонажей оказывается итальянец. Речь идет об импровизаторе-неаполитанце.

Воспроизведение родного языка импровизатора проделано Пушкиным легко и естественно, итальянские фразы органично влились в речь пушкинского героя. При этом Пушкин мог «украсить» повествование итальянскими текстами гораздо обильнее, но он сдерживает себя: например, восклицание «vittoria!», записанное в черновике по-итальянски, в окончательный текст вошло в русском варианте – «Победа» (VIII, 847). То же произошло с написанием имени Tancredo (в черновике) оставлено по-русски: Танкред.

Пушкин в ранней редакции тщательно отделывает итальянские фразы импровизатора: «la grande regina aveva… la regina Cleopatra ne aveva… la povera regina…» (у великой царицы было… у царицы Клеопатры их было… у бедной царицы (VIII, 853). Оставляет: «<…> la grande regina <…> (у великой царицы, VIII, 273).

Обращает на себя внимание одна тонкость: точное употребление Пушкиным определенного артикля женского рода перед именем итальянской певицы означает, что речь идет об известном лице: «Говорят, la signora Catalani брала по 25 рублей» (VIII, 270).

Опера Россини «Танкред», на сюжет одноименной трагедии Вольтера, была в репертуаре итальянского театра в Москве в сезон 1826–1827 гг., и Пушкин счел уместным ввести название этой оперы в канву «Египетских ночей».

Список тем для импровизации также приводится Пушкиным по-итальянски, да и темы все итальянские:

La famiglia Cenci (Семья Ченчи)

L’ultimo giorno di Pompeia (Последний день Помпеи)

Cleopatra e i suoi amanti (Клеопатра и ее любовники)

La primavera veduta da una prigione (Весна, увиденная из тюрьмы)

Il trionfo di Tasso (Триумф Тассо, VII, 272).

Первая тема указывает на знакомство Пушкина с историей могущественной римской семьи Ченчи, из которой начиная с XI века вышли многие политики и кардиналы. Ее известность связана, в частности, с судьбой Беатриче Ченчи (1577–1599), заточенной жестоким отцом. Совместно с братьями и мачехой она подсылает убийц к отцу-тирану. По приказу папы Клемента VIII был проведен «показательный процесс», Беатриче и ее брат Джакомо были обезглавлены. Красота Беатриче и ее достойное поведение на суде сделали ее безвинной мученицей в глазах толпы и в итальянской литературе.

Тема «Весна, увиденная из тюрьмы», как уже было отмечено, связана с интересом Пушкина к творчеству итальянского писателя Сильвио Пеллико, в частности, к его книге «Мои темницы».

В уже упомянутой нами статье, посвященной познаниям Пушкина в итальянском языке, В.Я. Брюсов писал: «Чарский говорит импровизатору, опасавшемуся, что никто не пойдет его слушать, так как в России не знают итальянского языка: “Пойдут, не опасайтесь, иные из любопытства; другие, чтобы провести вечер как-нибудь, третьи, чтобы показать, что понимают итальянский язык”. Не думаю, чтобы мы имели право самого Пушкина считать похожим на этих третьих», – справедливо замечает Брюсов[891].

Валерий Яковлевич вообще был не равнодушен к этому, «такому итальянскому», произведению Пушкина. Что проявилось уже в том, что он «как мочальный хвост» (если пользоваться пушкинским выражением) присочинил к «Египетским ночам» собственное стихотворное продолжение. (Марина Ивановна Цветаева этот поступок не одобрила и назвала «варварским»). Но прекрасный современный режиссер Пётр Фоменко сумел сделать сплав из двух текстов, добавив к ним монтаж из других стихов Пушкина. При этом безымянному импровизатору-итальянцу было, наконец, найдено подходящее имя: Пиндемонти! В марте 2004 года Фоменко с большим успехом показал в Риме спектакль своей московской мастерской «Египетские ночи», где «продолжение» выполнено в чисто водевильных тонах. На сцене переполненного старинного театра «Валле» в течение двух часов (без перерыва) развертывалось феерическое действо, в котором трагедия и комедия слились в едином пушкинском блеске. Римская публика благосклонно выслушивала итальянские тексты из уст русских актеров и благодарно аплодировала. (Отмечу, что Пётр Фоменко не впервые прикоснулся к пушкинскому материалу. Он ставил «Бориса Годунова» в учебном Театре ГИТИС (1984) и «Пиковую даму» в театре им. Е. Вахтангова – премия «Хрустальная Турандот» 1995 года.)

Вспомним, что Ф.М. Достоевский, тонкии знаток и страстный поклонник творчества Пушкина, вкладывает в уста своего Мечтателя, героя сентиментального романа «Белые ночи» (1848), тему «Cleopatra е i suoi amanti» («Клеопатра и ее любовники»), заимствованную из «Египетских ночей», причем, оставляет пушкинское итальянское вкрапление без перевода[892].

В 1861 году Достоевский писал отъезжавшему за границу поэту Я.П. Полонскому: «Сколько раз мечтал я, с самого детства, побывать в Италии. Еще с романов Ротклиф, которые я читал еще восьми лет, разные Альфонсы, Катарины и Лючии въелись в мою голову… Потом пришел Шекспир. Верона, Ромео и Джульетта – черт знает какое было обаяние. В Италию, в Италию! А вместо Италии попал в Семипалатинск, а прежде того, в Мертвый дом»[893].

Судьба, впрочем, смилостивилась, и Достоевский, в отличие от своего кумира Пушкина, в Италию все-таки попал. На флорентийской улице, связывающей Понте-Веккио (Старый Мост через Арно) с площадью Палаццо Пити, есть дом, украшенный мемориальной доской, надпись гласит: «Здесь Федор Достоевский написал роман “Идиот”».

О прототипах образа импровизатора высказываются несколько мнений. Среди кандидатов – и польский поэт Адам Мицкевич, и итальянский Франческо Джанни (см. главу «Остановка с Иудой Искариотом» в этой работе). Но есть еще одна версия, ее высказал В.С. Листов. Он предположил, что образ импровизатора во многом автобиографичен: «У Пушкина был, оказывается, способ сочинения прозаических отрывков, близких по условиям творчества к импровизациям»[894].

На этот счет имеется свидетельство Н.В. Гоголя (в письме к С.Т.Аксакову, 21 декабря 1844 года): «Пушкин, нарезавши из бумаги ярлыков, писал на каждом по заглавию, о чем когда-либо ему хотелось припомнить. На одном писал “Русская изба”, на другом: “Державин”, на третьем имя тоже какого-нибудь замечательного предмета и т.д. Все эти ярлыки накладывал он кучею в вазу, которая стояла на его рабочем столе, и потом, когда случалось ему свободное время, он вынимал наудачу первый билет; при имени, на нем написанном, он вспоминал вдруг все, что у него соединялось в памяти с этим именем, и записывал о нем тут же, на том же билете, все, что знал. Из этого составились те статьи, которые печатались потом в посмертном издании и которые так интересны именно тем, что всякая мысль его там оставалась живьем, как вышла из головы»[895].

Итак, не Мицкевич, не Джанни, а сам Пушкин, который выступает здесь един в двух лицах – и в роли поэта, и в роли публики, ибо сам задает себе тему. Недаром Лёвушка Пушкин вспоминал, что его старший брат «любил придавать своим героям собственные вкусы и привычки»[896].

«Напрасно видишь тут ошибку…»

Имя знаменитого датского скульптора Бертеля Торвальдсена (1768–1844) – одно из важных звеньев в цепочке Пушкин – Италия. Поэт хорошо знал российские работы скульптора и восхищался его талантом, в Риме Торвальдсен дружил со многими пушкинскими знакомцами.

В пушкинских «<3аметках и афоризмах разных годов>» есть следующая запись, датируемая 1828 годом:

«Торвальдсен, делая бюст известного человека, удивлялся странному разделению лица впрочем прекрасного – верх нахмуренный, грозный, низ же выражающий всегдашнюю улыбку. – Это нравилось Торвальдсену. Questa é una bruta figura» (XII, 178).

Итальянская фраза переводится в разных изданиях следующим образом: «Вот грубое лицо» (пер. Б.В. Томашевского) или «Вот грубая физиономия» (пер. В.В. Гиппиуса, XII, 479). Между тем из приведенного выше пушкинского описания мраморного бюста императора Александра I следует, что определение «грубое» с известной натяжкой может относиться только к верхней части лица, а не ко всей физиономии. Почему же Пушкин в заключительной части заметки сам себе противоречит?

На самом же деле никакого противоречия нет. Слова brutta figura (brutta пишется с двумя t, у Пушкина описка) являются составной частью итальянского фразеологизма «fare brutta figura» – «совершить грубую ошибку, ударить лицом в грязь, опростоволоситься» и т.п.[897]

Взятые без служебного глагола эти слова могут означать в данном конкретном случае: «ошибка», «курьез», «недоразумение», «нелепость». Таким образом, все выражение, вложенное Пушкиным в уста Торвальдсена, может быть переведено: «Это какая-то ошибка».

Косвенное подтверждение находим в знаменитой стихотворной реплике Пушкина на то же произведение датского скульптора, как бы поясняющей двуязычную прозаическую заметку:

К БЮСТУ ЗАВОЕВАТЕЛЯ

Напрасно видишь тут ошибку:

Рука искусства навела

На мрамор этих уст улыбку,

А гнев на хладный лоск чела.

Недаром лик сей двуязычен.

Таков и был сей властелин:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни арлекин. (III, 206)

Торвальдсен – один из обитателей «пушкинского Рима», постоянный участник «русских вечеров» у княгини Волконской. Его имя часто встречается, например, в переписке другого знакомца Пушкина – О.А. Кипренского, в частности со скульптором С.И. Гальбергом. Есть в этих письмах и прямое упоминание бюста Александра I, т.е. «Бюста завоевателя», исполненного Торвальдсеном в 1822 году. В письме из Петербурга в Рим Кипренский 21 ноября 1825 года сообщает Гальбергу, которому двором заказаны скульптурные портреты русских царей: «Будут присланы и маски литые Петра, Екатерины, а нынешнего Государя надобно будет Торвальдсена держаться более всех, один только сей портрет и похож»[898].

Но не только русский двор доверял Торвальдсену. Датский скульптор – единственный ваятель не католик (протестант), которому разрешили работать в главной ватиканской базилике – в римском соборе Святого Петра: там он соорудил надгробие Папы Пия VII. Сам Карл Брюллов посещал в Риме мастерскую Торвальдсена и брал у него уроки ваяния. Другой замечательный русский живописец Александр Иванов написал портрет Торвальдсена «У окна на виа Систина»: на этой римской улице, виа Систина, датский скульптор жил по соседству с Гоголем и Андерсеном. Торвальдсен оставил в Италии целую галерею выразительных скульптурных образов, выполненных строго в стиле классицизма, отличающихся большой достоверностью и пластическим совершенством.

В октябре 1997 года в Риме (и одновременно в Копенгагене) открылись две большие ретроспективные выставки Торвальдсена. Устроители экспозиции постарались выстроить параллели в творчестве датского скульптора и его итальянского современника и коллеги Антонио Кановы, и это им блестяще удалось. Работы обоих (прибывшие, в том числе, и из Петербургского Эрмитажа) создали удивительную коллекцию «пушкинского» времени и культурного пространства[899].

В сказке другого знаменитого датчанина Ганса Христиана Андерсена «Ребячья болтовня» есть такой эпизод: хорошенькая и капризная девочка не хочет играть с мальчиком, фамилия которого оканчивается на «сен», что является знаком низкого происхождения. Мальчик Бертель, сын бедного портного, очень расстроился – он же не виноват, что носит незнатную фамилию. Как вы уже, наверное, догадались, звали этого мальчика Бертель Торвальдсен. Прошло совсем немного времени, и его фамилия обрела европейскую известность. Однажды Пушкин даже попал в одну с Торвальдсеном компанию «северных творцов». В парижском Библиографическом бюллетене (Bulletin bibliografiphique) 168 (май-июнь 1826 г.) под инициалами R.Е. был напечатан обзор «Журнал изящных искусств», автор которого (С.Д. Полторацкий), противополагая Север жарким странам, где «дольше всего удерживается варварство», отмечал, что «на Севере родились поэты Ломоносов, Державин, Батюшков, Александр Пушкин, Томас Мур, лорд Байрон и славный соперник Кановы, скульптор Торвальдсен»[900].

Возвращаясь к пушкинской эпиграмме «На бюст завоевателя», отметим присутствие в ней одного из персонажей итальянской комедии масок – Арлекина (им завершается стихотворение). Этот образ не раз встречается у Пушкина. Например, в письме к П.А. Осиповой он пишет, сравнивая две российские столицы: «Если бы мне дали выбирать между обеими, я выбрал бы Тригорское, – почти как Арлекин, который на вопрос, что он предпочитает: быть колесованным или повешенным? – ответил: я предпочитаю молочный суп» (июнь 1827 года; XIII, 330). В пушкинской «Сцене из Фауста» (1825) Мефистофель сравнивает себя с «арлекином»:

Но – помнится – тогда со скуки,

Как арлекина, из огня

Ты вызвал наконец меня. (II, 435)

«Слово арлекин сразу вызывает в воображении читателя образ известного персонажа комедии дель арте – ловкого, хитрого и расторопного слуги, который остроумными шутками “разгоняет скуку” зрителей и, соответственно, всеми этими чертами может быть близок к Мефистофелю», – сказано в новейшем комментарии[901]. Арлекин был известен в России еще при Петре I (его, например, вывела в своей «Комедии о пророке Данииле» царевна Наталья Алексеевна). «В Европе словами арлекин, гансвурсг, пульчинелла или буратгино обозначали шута вообще», – отмечает С. Александрова и обращает внимание на то, что в «Сцене из Фауста» этот шут появляется из огня. «В характере и облике Арлекина есть что-то демоническое… Признаки демонического происхождения во внешнем облике Арлекина отмечают некоторые исследователи итальянского театра… Черная кожаная маска вызывает в памяти облик чертей (ее также объясняют географическим происхождением Арлекина: в Бергамо лица угольщиков были вымазаны черным)». Автор вполне резонно полагает, что Пушкину был известен литературный источник, в котором проявлена «бесовская» сущность Арлекина. Таким источником могла явиться не только комедия дель арте, но и «Божественная комедия» Данте, в которой Арлекин-Alichino («Косокрыл» в переводе М. Лозинского) возглавляет шествие чертей в аду.

Существует и комментарий театроведа: «В черной маске, обшитой шерстью, выступал Арлекин. Негр Осмин, невольник в опере В. Пашкевича (текст Матинского) “Тунисский паша”, поясняет: “В Италии и Франции в обыкновение, чтоб черный человек, которого называют там Арлекином, представлял слугу и делал разные обманы, приняв на себя разные виды. Иногда делается он господином, иногда морским разбойником”»[902].

Образ Арлекина-шута для Пушкина был неразрывно связан с темой придворного поэта, но это уже другой обширный сюжет[903].

«Не дай мне Бог сойти с ума…»

Приводя названия тем для импровизатора в «Египетских ночах», Пушкин не случайно включил (по-итальянски) сюжет «Последний день Помпеи». Именно так называлось знаменитое полотно великого русского живописца Карла Брюллова, принесшее ему европейскую славу. В тексте поэмы нет импровизации на тему Помпеи, но Пушкин под впечатлением от картины попытался срисовать некоторые детали и тут же составил ее выразительное описание:

Везувий зев открыл – дым хлынул клубом – пламя

Широко развилось, как боевое знамя.

Земля волнуется – с шатнувшихся колонн

Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,

Толпами, стар и млад, под воспаленным прахом,

Под каменным дождем бежит из града вон. (1834; III, 332)

Интересно отметить, в связи с разговором о значении итальянской оперы, которым началась эта глава, что, по убеждению исследователей, именно оперный спектакль «Последний день Помпеи» на музыку Пиччини, поставленный в Неаполе осенью 1825 г. стал толчком к началу работы Карла Брюллова над своей картиной[904].

Приведу любопытную запись из своего репортерского блокнота, имеющую, как мне кажется, некоторое отношение к нашему рассказу: «“История одного извержения”, – так называлась выставка, проходившая в неаполитанском Национальном археологическом музее в марте 2003 года. Она была посвящена знаменитому взрыву Везувия, потрясшему землю в 79 году нашей эры, когда погибли расположенные у подножия Огненной горы древнеримские города Помпеи и Геркуланум. Многое бы отдал, наверное, Карл Брюллов, чтобы посмотреть эту выставку, посвященную событию, вдохновившему его на главное творение жизни. Он бы увидел 500 браслетов и других украшений, 10 скульптур, 200 предметов каждодневного обихода жителей Помпеи, 30 фресок со стен их домов и, самое впечатляющее, – одиннадцать гипсовых фигур, отобразивших последние мгновения существования обитателей погибшего города. Кстати, современные исследователи утверждают, что жители Помпеи погибли не от раскаленной лавы, а от засыпавшего город пепла…».

А ровно через год, в марте 2004 года, я передал как бы продолжение этой информации: «Сандалии и головные уборы, украшения и маникюрные приборы: эти предметы выставлены на площадке археологических раскопок легендарного города Помпеи, где можно совершить путешествие в мир античного дизайна. “Моды, обычаи и красота в Помпеях и окрестностях” – выставка с таким названием принимает посетителей в залах национального музея “Антиквариум” Боскореале. В центре экспозиции – две изумительные мраморные статуи Ливии, обнаруженные среди развалин помпейских аристократических дворцов – на Вилле дей Мистери и на Вилле Папири. Рядом располагается целый гардероб местных красавиц двухтысячелетней давности, но не только их: здесь же туники и одежды солдат, жрецов, ремесленников, пастухов, патрициев и рабов. Большинство из предметов изготовлены современными мастерами по латинским описаниям и старинным фрескам, но есть и подлинные вещи, которые пощадил Везувий, например изящная женская сандалия, обнаруженная при недавних раскопках. Второй зал посвящен драгоценностям и украшениям, дошедшим до нас со времени извержения вулкана в 79 г. н.э. Некоторые сохранились прямо в шкатулках: покидающие дома жители захватывали самое ценное, чтобы потом их все равно застиг горячий пепел Везувия. На стендах – дорогие украшения, диадемы, ожерелья, перстни, а рядом скромные цепочки и колечки… В третьем зале можно изучать различные виды причесок помпейских красавиц, их платки, заколки и шляпки, запечатленные в мраморе и бронзе. И наконец, четвертый раздел погружает нас в мир “изготовления красоты’ – здесь пилочки для ногтей, ножницы, ткацкие станки, бутылочки из под духов и снадобий, баночки с притираниями, щетки и косметические приспособления, вполне соответствующие современным требованиям. Здесь же оборудован целый кабинет для красавиц со множеством зеркал и ларцов для косметики. Похоже, за две тысячи лет мода на женскую красоту не претерпела существенных изменений».

В период пребывания Брюллова в России он несколько раз встречался с Пушкиным. Есть собственноручное свидетельство Пушкина об одной из таких встреч, в письме Наталье Николаевне (4 мая 1836 года): «Я успел уже посетить Брюллова. <…> Он хандрит, боится русского холода и прочего, жаждет Италии, а Москвой очень недоволен» (ХVI, 111).

11 и 12 июня 1836 года Пушкин, Никитин, Мальцов, Соболевский и Доливо-Добровольский пишут совместную поздравительную записку Карлу Брюллову в связи с чествованием художника. Авторы записки «свидетельствуют Брюллову свое почтение» (XVI, 144). Сбоку рукою Соболевского указан адрес: «Romano живет на Невском проспекте, в доме Таля, против Малой Морской, на квар. Мальцева con carcioffi» (XVI, 145). Итальянское окончание адреса переводится редакторами тома (раздел «коллективное») как «с артишоками» <??> (XVI, 390). Переводчик правильно поставил целых два знака вопроса, так как адрес «квартира… с артишоками» звучит по меньшей мере непонятно. Однако слово «carcioffi» имеет и другое, разговорное значение: «дуралеи, недотепы»[905]. А «дом с артишоками» может означать просто «дурдом» или «дом сумасшедших» (уст.).

Чтобы обосновать именно такое толкование понадобятся, конечно, дополнительные разыскания. Однако позволим себе напомнить, что в пушкинском круге имелась шутливая традиция помещать литературные персонажи в «дурдом». (Не столь серьезно, разумеется, как этот сделал сам Пушкин, определивший Германна в Обуховскую психбольницу.) В эпиграммах и пародийных куплетах весь пишущий мир, братья-писатели поселялись в сумасшедший дом, как, например, у одного из пушкинских старших друзей И.И. Дмитриева (1760–1837):

Откуда, Боже мой, писцов такой содом?

Я вижу весь Парнас, весь сумасшедший дом!

Особенно славился этим другой поэт и пушкинский знакомый А.Ф. Воейков (1777–1839), поместивший среди героев своей сатиры «Дом сумасшедших» самого Пушкина! Ю.М. Лотман подметил, что «определение русского Парнаса как “сумасшедшего дома” бытовало в литературном окружении Войекова»[906]. Добавим: в собрании поэтов всегда найдется место и другому служителю муз – художнику!

В одном из вариантов вступления к “Домику в Коломне” (1829) есть такие строки:

И журналисты строго мне твердят,

Что ремесло поэта – не безделье,

Что славы громкой мне добиться вряд,

Что в желтый дом могу на новоселье

Как раз попасть… (V, 371)

На обороте этих стихов Пушкин набросал автопортрет и профиль великого итальянского поэта Торквато Тассо. Согласно легенде, Тассо был заключен в сумасшедший дом из-за своей несчастной любви к графине д’Эсте. Сама поэма «Домик в Коломне» написана в размере итальянских «Торкватовых октав»[907].

Вернемся, однако к записке. Слово Romano повторено переводчиками как имя: Романо (XVI, 390). Такой перевод, как представляется, тоже следует уточнить. Romano – это ведь не только имя собственное, но и определение, обозначение происхождения – «римлянин». Если вспомнить, что в конце мая 1836 г. К.П. Брюллов по высочайшему повелению приезжает в Петербург (через Одессу и Москву) именно из Рима[908], то эпитет, данный Соболевским, свободно владевшим итальянским языком, вполне понятен и уместен – «римляни н» Брюллов!

Это, строго говоря, не пушкинский текст. Но он добавлен к посланию, подписанному Пушкиным, входит в собрания его сочинений, начиная с 1938 года, и поэтому тоже должен быть тщательно выверен.

Внимательное чтение «итальянских вкраплений» у Пушкина, как мы убедились, раскрывает новые штрихи и в его творчестве, и даже в биографии. Знаменитый историк В.О. Ключевский справедливо заметил: «О Пушкине всегда хочется сказать слишком много, всегда наговоришь много лишнего и не скажешь всего, что следует».

«Под сводом эльбских грозных скал»

И столбик с куклою чугунной…

А.С. Пушкин «Евгений Онегин»

Подходил к концу ясный зимний день, первый день нового 1993 года. Остров Эльба приближался, медленно увеличиваясь в размерах. Приветственно просигналив низким гудком, наш паром причалил к пирсу города Порто-Феррайо и как допотопный библейский кит извергнул из своего чрева вереницу автомобилей. Через несколько минут мы уже ехали вдоль каменистого берега в сторону отеля, сверяя маршрут по карте. Около первой же смотровой площадки на окраине города остановились. Холодное море где-то внизу шумело, набегая на скалы, поднимая фонтаны брызг, чайки низко скользили над водой. А наверху, на горе был хорошо виден утопающий в зелени и освещенный заходящим солнцем желтый дворец – зимняя резиденция Наполеона Бонапарта – главная достопримечательность итальянского острова Эльба.

Все выглядело почти как иллюстрация к романтическим стихам Пушкина-лицеиста, написанным в 1815 году, «Наполеон на Эльбе»:

Вечерняя заря в пучине догорала,

Над мрачной Эльбою носилась тишина,

Сквозь тучи бледные тихонько пробегала

Туманная луна;

Уже на западе седой, одетый мглою,

С равниной синих вод сливался небосклон.

Один во тьме ночной над дикою скалою

Сидел Наполеон… (I, 116)

Биографы отмечают, что эту историческую элегию Пушкин написал по получении в Петербурге известия о бегстве Наполеона с острова Эльбы и о его новом воцарении после победы, одержанной над Бурбонами. Пушкин приводит страстную исповедь узурпатора и вновь обращается к описанию пленившего его воображение итальянского «таинственного острова»:

…Умолк. На небесах лежали мрачны тени

И месяц, дальних туч покинув темны сени,

Дрожащий, слабый свет на запад изливал;

Восточная звезда играла в океане,

И зрелася ладья, бегущая в тумане

Под сводом эльбских грозных скал.

И Галлия тебя, о хищник, осенила;

Побегли с трепетом законные цари.

Но зришь ли? Гаснет день, мгновенно тьма сокрыла

Лицо пылающей зари,

Простерлась тишина над бездною седою,

Мрачится неба свод, гроза во мгле висит,

Всё смолкло… Трепещи! Погибель над тобою,

И жребий твой еще сокрыт! (I, 118)

Ранее, в 1815 году, в лицейской поэме «Бова» Пушкин нарисовал сатирический портрет Бонапарта:

Вы слыхали, люди добрые,

О царе, что двадцать целых лет,

Не снимал с себя оружия,

Не слезал с коня ретивого,

Всюду пролетал с победою,

Мир крещенный потопил в крови,

Не щадил и некрещеного,

И в ничтожество низверженный

Александром, грозным ангелом,

Жизнь проводит в унижении

И, забытый всеми, кличется

Ныне Эльбы императором… (I, 64-65)

Образ Наполеона чрезвычайно привлекал Пушкина, будоражил его творческую фантазию, интерес этот сопровождал все периоды его литературного поприща – от ранних романтических лицейских стихов до зрелой прозы последних лет (вспомним, например, «Пиковую даму»: там Германн «сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона» (глава IV). «Мы все глядим в Наполеоны», – эта онегинская фраза стала хрестоматийной.

18 июля 1921 года до Пушкина доходит (с трехмесячным опозданием) весть о смерти Бонапарта. Поэт откликается на нее знаменитым стихотворением «Наполеон» («Чудесный жребий совершился: угас великий человек. В неволе мрачной закатился Наполеона грозный век…»). Этот поэтический некролог венчался словами признательности к великому императору, означавшими глубокое переосмысление Пушкиным исторической роли героя:

Хвала!.. Он русскому народу

Высокий жребий указал,

И миру вечную свободу

Из мрака ссылки завещал. (II, 216)

Пушкин возвращается к смерти Наполеона в июле 1824 года, в связи с вынужденным отъездом из Одессы в михайловскую ссылку. Речь идет о знаменитом стихотворении «К морю» («Прощай, свободная стихия!»), очень важном для творческой биографии поэта. В нем снова возникает видение далекого острова:

Одна скала, гробница славы…

Там погружались в хладный сон

Воспоминанья величавы:

Там угасал Наполеон. (II, 332)

В этом стихотворении, навеянном известием о гибели другого кумира – Байрона, в замаскированной форме говорится о неосуществленном плане («заветном умысле») бегства Пушкина за границу. Отсюда из Одессы уходили корабли в мир, в Европу, в Италию… Казалось, доплыть до Босфора, и все дальние страны – как на ладони. В январе того же 1824 года Пушкин писал брату Лёвушке о своем желании «взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится не в терпеж». Впрочем, извечный вопрос «куда ж нам плыть» неизменно присутствует и здесь:

Мир опустел… Теперь куда же

Меня б ты вынес, океан?

Судьба людей повсюду та же:

Где благо, там уже на страже

Иль просвещенье, иль тиран. (II, 332)

Наполеон и море, Наполеон и свобода – теперь эти понятия для Пушкина связаны неразрывно.

Как уже отмечалось, исследователи обратили внимание на определенную перекличку содержания стихотворения Пушкина «Наполеон» и оценок, содержащихся в оде Алессандро Мандзони «5 мая»[909].

Из шестой главы «Евгения Онегина» Пушкин по цензурным соображениям исключил строки, посвященные Ленскому и сохранившиеся благодаря публикации Я.К. Грота (с копии В.Ф. Одоевского):

…Он совершить мог грозный путь,

Дабы последний раз дохнуть

В виду торжественных трофеев,

Как наш Кутузов иль Нельсон,

Иль в ссылке, как Наполеон,

Иль быть повешен, как Рылеев. (VI, 612)

Всемогущий жребий распорядился так, что между двумя островами, обрамлявшими жизненный путь Наполеона Бонапарта, – Корсикой, где он родился, и Святой Еленой, где окончил свои дни, в его биографии «затесался» еще один клочок суши, окруженный водой: итальянский остров Эльба в Тирренском море. Именно сюда 3 мая 1814 года под конвоем был доставлен поверженный французский император. Девять месяцев он провел здесь пленником, готовя побег и реванш.

В этот край, вслед за Наполеоном, устремлялась творческая фантазия его младшего современника, русского поэта Александра Пушкина. Несомненно, остров Эльба заслуживает чести быть нанесенным на географическую карту пушкинской фантазии, наряду с Римом, Венецией или Неаполем.

«Наполеон и остров» – тема, весьма Пушкина интересовавшая. Вернувшийся из дальнего плавания Федор Матюшкин рассказывал ему об остановке на Святой Елене и даже о встрече с венценосным изгнанником. «Тот был в халате, обросший, с бородой, с подзорной трубой в одной руке и бильярдным кием в другой. Наполеон жаловался русским путешественникам на дурное содержание и дороговизну баранины на острове». Мы можем только догадываться, с какими чувствами слушал Пушкин эти рассказы и о чем думал[910].

Между прочим, стихотворение «Наполеон на Эльбе» вызвало пристальный интерес как современников Пушкина, так и исследователей его творчества. В свое время приятель поэта Владимир Раевский высмеял в мемуарном отрывке «Вечер в Кишинёве» этот текст:

Один во тьме ночной над дикою скалою

Сидел Наполеон!

<…> Ну, любезный, высоко же взмостился Наполеон! На скале сидеть можно, но над скалою… Слишком странная фигура!

И, к дальним берегам возведши взор угрюмый,

Свирепо прошептал:

Вокруг меня все мертвым сном почило…

Ночью смотреть на другой берег!

И спящих вод прервется тишина?..

Волнуйся, ночь, над эльбскими скалами.

Ну, любезный друг <…> На Эльбе ни одной скалы нет! Не у места, <как> если б я сказал, что волны бурного моря плескаются о стены Кремля или Везувий пламя извергает на Тверской»[911].

«Критика Раевского по-своему совершенно точна», – замечает историк и пушкинист Виктор Листов, автор блестящей статьи «Миф об “островном пророчестве” в творческом сознании Пушкина»[912].

Наблюдательный Виктор Семёнович оценивает слова Раевского, как опытный литературовед. Я же, как журналист, могу засвидетельствовать обратное: точным является именно описание Пушкина, возможно, знавшего, что Наполеону, чтобы бежать с Эльбы, пришлось спускаться с почти отвесной скалы!

Впрочем, следует лишь поблагодарить В. Листова, привлекшего внимание к никем ранее не изученной проблеме, а именно к особому значению, которое придавал Пушкин острову, как уединенному месту, самим Провидением предназначенному для высокой поэзии и пророчеств. Не случайно с понятием острова связан не только «Наполеон на Эльбе», одно из ранних пушкинских стихотворений, но и то, которое мы привыкли называть духовным завещанием поэта, – знаменитый «Памятник». В его рукописи есть авторская помета: «1836 авг. 21. Кам. остр». Речь идет, как поясняет и потом убедительно доказывает В. Листов, не просто об адресе «Каменный остров», где Пушкины жили на даче, но о символическом понятии острова, перекликающемся с названием новозаветного острова Патмос, где писал свои пророчества Иоанн Богослов.

И уже не Наполеон Бонапарт, а сам Александр Пушкин стоит на высокой скале, один на один со «свободной стихией». Кажется, что именно об этом говорится у Бориса Пастернака в триптихе «Темы с вариациями»:

Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.

Скала и – Пушкин. Тот, кто и сейчас,

Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе

Не нашу дичь: не домыслы втупик

Поставленного грека, не загадку,

Но предка: плоскогубого хамита,

Как оспу перенесшего пески,

Изрытого, как оспою пустыней,

И больше ничего. Скала и шторм[913].

Поэт у моря, как французский император перед египетским сфинксом или на вершине Эльбской скалы…

О неожиданном сближении «Наполеона на Эльбе» с «Памятником» упоминал еще Б.В. Томашевский, указавший в работе «Строфика Пушкина», что во всем наследии поэта больше нет строфы «Памятника» – шестистопного ямба с перекрестными рифмами, где последняя, четвертая строка усечена до четырех стоп и завершается мужским слогом. Из этого правила, указывает Томашевский, есть только одно исключение: завершающая строфа лицейского стихотворения 1815 г. «Наполеон на Эльбе»[914].

Академик М.П.Алексеев позднее заметил по этому поводу: «Предстоит еще определить, чем вызвано было обращение Пушкина к этой строфе только дважды за всю жизнь – в начале и в конце литературного поприща»[915].

Таким образом, не только жизненный путь Наполеона «закольцован» островами, но и творческая судьба самого Пушкина. Жребий нес поэта «мимо острова Буяна» и Крыма, превращая в уединенные острова и Кишинёвскую ссылку, и заточение в Михайловском, и Болдинский карантин…

Мы уже цитировали письмо Пушкина к Дельвигу (23 июля 1825): «Некто Вибий Серен, по доносу своего сына, был присужден римским Сенатом к заключению на каком-то безлюдном острове. Тиберий воспротивился сему решению, говоря, что человека, которому дарована жизнь, не следует лишать способов к поддержанию жизни. Слова, достойные ума светлого и человеколюбивого!». Вполне возможно, что Пушкин, читая Тацита, вспомнил и о далеком «безлюдном» острове Святой Елены, где угас Наполеон. А заодно и о более, конечно, заселенном острове Эльбе: ведь исполнилось ровно 10 лет со дня дерзкого побега Бонапарта и попытки его реванша.

Пора, однако, вернуться в Италию, на остров Эльбу, с которого начался наш рассказ. Здесь, как на Корсике, Бонапарта и в наши дни почитают своим знаменитым земляком.

Национальный центр наполеоновских исследований Италии недавно подготовил на Эльбе выставки во дворцах, отведенных великому полководцу: в бывшей зимней резиденции «Мулини» (в административном центре острова Порто-Феррайо) и на Вилле Сан-Мартино, некогда принадлежавшей семейству уральских промышленников Демидовых[916].

Там были развернуты экспозиции «Императорский шелк: Наполеон на авторских платках коллекции Жана Лезаффре», «Поэт Габриэле Д’Аннунцио и миф о Бонапарте». В местном городском театре показали инсценировку романа «N», принадлежащего перу современного итальянского писателя Эрнесто Ферреро (удостоенного за него престижной литературной премии «Стрега»). В городской библиотеке открылась выставка книг и документов наполеоновского времени, среди ее экспонатов – собственноручные указы Наполеона об «улучшении благосостояния жителей острова Эльба». Бонапарт и здесь вел себя как истинный монарх и правитель, содержал двор и заботился о своих новых подданных.

После подписания акта об отречении Наполеон сохранил императорский титул и получил пенсию в два миллиона франков в год. Ближайшим соратником императора был генерал Бетран, которому было поручено управлять островом и двором, там же находились генералы Друо и Камброн. Наполеон на Эльбе командовал мини-войском их 1000 солдат, ему был придан корабль L’Incostant. Император писал на Эльбе: «Меня станут осуждать за то, что я пережил свое падение. Это несправедливо. Я не вижу ничего великого в том, чтобы покончить с собой, как проигравшийся игрок. Надо иметь гораздо больше мужества, чтобы пережить незаслуженное несчастье».

Разумеется, самый популярный сувенир на Эльбе – керамическая фигурка Наполеона.

В морском порту устраивают традиционное костюмированное представление, рассказывающее о высадке императора на Эльбе. Каждый год пятого мая в кафедральном соборе Порто-Феррайо служат заупокойную мессу по Наполеону, умершему в этот день в возрасте 52 лет. С 1997 года, каждый сентябрь, в саду бывшего императорского дворца и в Домском соборе Порто-Феррайо проходит Международный фестиваль искусств «Эльба – музыкальный остров Европы» под художественным руководством великого альтиста Юрия Башмета и с обязательным участием других российских музыкантов. На программке фестиваля, в виде эпиграфа, помещены на русском и в переводе на итальянский знакомые нам строки из юношеских пушкинских стихов:

Вечерняя заря в пучине догорала,

Над мрачной Эльбою носилась тишина.

Сегодня эту тишину нарушают прекрасные звуки музыки.

«Возлюбленная тень»

Я любил и мертвых женщин.

Генрих Гейне. «Флорентийские ночи»

О тайнах счастия и гроба.

А.С. Пушкин. «Воспоминание»

(из ранней редакции)

Одна из самых прекрасных пушкинских героинь волею судеб была итальянкой, и уже поэтому имеет полное право найти приют на наших страницах. В последний год южной ссылки (1823) Пушкин влюбляется в очаровательную юную жену одного из богатых одесских негоциантов Амалию Ризнич (1801–1825). Урожденная Рипп, дочь венского банкира-еврея (по другим сведениям – серба) и прелестной итальянки из Флоренции, 20-летняя Амалия Ризнич, прибыв в Одессу, без труда завоевала сердце 24-летнего столичного поэта:

А сколько там очарований?

А разыскательный лорнет?

А закулисные свиданья?

А prima dona? А балет?

А ложа, где красой блистая,

Негоциантка молодая

Самолюбива и томна,

Толпой рабов окружена? (VI, 205)

Не вошли в окончательный вариант первоначальные строки «Отрывков из путешествия Онегина»:

Там хладнокровного купца

Блистает резвая подруга. (VI, 464)

По свидетельству Лёвушки, брата поэта, Пушкин, влюбленный в Ризнич, в августе 1823 года, в припадке ревности, пробегает «пять верст с обнаженной головой, под палящим солнцем» Одессы[917].

Вот какой портрет Амалии набросал пушкинист П.Щёголев: «Высокого роста, стройная, с пламенными очами, с шеей удивительной формы, с косой до колен»[918].

Роман быстро и драматически развивался, но самое главное – влюбленность поэта подарила миру целый букет стихов, потрясающих по силе чувств и изяществу. Если бы Пушкин в Одессе, кроме «Ночи» («Мой голос для тебя и ласковый и томный…»), элегии «Простишь ли мне ревнивые мечты…» и «Ты Богоматерь, нет сомненья…» больше ничего не написал, мы все равно остались бы в неоплатном долгу перед памятью Амалии Ризнич. Но Пушкин написал еще целый цикл стихотворений: это поэзия расставания, разлуки (ревнивый муж Иван – Джованни) Ризнич в 1824 году отправил Амалию на Адриатическое море). Долгое время считалось, что именно Амалии Ризнич были посвящены строки:

Для берегов отчизны дальной

Ты покидала край чужой… (III, 257)

Однако сейчас это мнение оспаривается, потому что в рукописи начальные стихи были записаны с «обратным знаком»:

Для берегов чужбины дальной

Ты покидала край родной… (III, 867)

Следовательно, речь здесь может скорее идти о русской, уезжающей за границу, а не об иностранке, возвращающейся на родину.

Эти споры не могут перечеркнуть замечательного отзыва критика: «Едва ли грациозно гуманная муза Пушкина, – писал Виссарион Белинский, – создавала что-нибудь благоуханнее, чище, святее и вместе с тем изящнее этого стихотворения по чувству и по форме»[919].

К чувствам разлуки и ревности затем прибавились боль от утраты и грустные воспоминания, когда в 1825 году, в Михайловской ссылке он узнал о смерти некогда любимой им женщины (почти одновременно пришла весть о казни декабристов): «Когда порой воспоминанье…».

В Михайловском, в 1825 году, вспоминая Одессу в третьей главе «Евгения Онегина», поэт даже называет имя своей черноокой возлюбленной:

Я вспомню речи неги страстной,

Слова тоскующей любви,

Которые в минувши дни

У ног Амалии прекрасной

Мне приходили на язык,

От коих я теперь отвык. (VI, 578)

В рукописи Амалия названа, но имя потом тщательно вымарано, и в беловом тексте Пушкин произвел осторожную замену:

У ног любовницы прекрасной… (VI, 57)

Стихотворение «Иностранке» тоже, по всей вероятности, посвящено Амалии Ризнич:

На языке, тебе невнятном,

Стихи прощальные пишу,

Но в заблуждении приятном

Вниманья твоего прошу:

Мой друг, доколе не увяну,

В разлуке чувство погубя,

Боготворить не перестану

Тебя, мой друг, одну тебя.

На чуждые черты взирая,

Верь только сердцу моему,

Как прежде верила ему,

Его страстей не понимая. (1824; II, 271)

Вот, кстати, еще один веский аргумент на тему: «знал ли Пушкин итальянский?» Знал, хотя бы для того, чтобы объясняться со своей итальянской возлюбленной!

Викентий Вересаев пишет: «У Пушкина был соперник, доставлявший ему много волнений и терзаний». И далее: «Очевидно она умела горячим темным огнем зажигать кровь поклонников, хмелить их головы, но души не задевала, и, когда хмель страсти проходил, оставалось одно равнодушие. «Похотливое кокетство итальянки», – однажды писал Пушкин, по-видимому имея в виду Амалию Ризнич»[920].

31 июля 1827 года Пушкин высылает А.Дельвигу из Михайловского текст стихотворения «Элегия» (датированный 1826 годом), где вновь возникает воспоминание об Амалии Ризнич:

Под небом голубым страны своей родной

Она томилась, увядала…

Увяла, наконец, и верно надо мной

Младая тень уже летала;

Но недоступная черта меж нами есть.

Напрасно чувство возбуждал я,

Из равнодушных уст я слышал смерти весть

И равнодушно ей внимал я.

Так вот кого любил я пламенной душой

С таким тяжелым напряженьем,

С такою нежною, томительной тоской,

С таким безумством и мученьем!

Где муки, где любовь? Увы! в душе моей

Для бедной, легковерной тени,

Для сладкой памяти невозвратимых дней

Не нахожу ни слез, ни пени. (XIII, 334)

Новый «лирический всплеск», связанный с памятью о прекрасной Амалии, относится к знаменитой болдинской осени 1830 года, накануне женитьбы поэта:

В последний раз твой образ милый

Дерзаю мысленно ласкать,

Будить мечту сердечной силой

И с негой робкой и унылой

Твою любовь воспоминать.

Бегут, меняясь, наши лета,

Меняя всё, меняя нас —

Уж ты для страстного поэта

Могильным сумраком одета,

А для тебя поэт угас… (III, 233)

Одесский приятель, поэт Василий Туманский в 1826 году посвятил Пушкину стихотворение «На кончину Р<изнич>». В 1829 году Пушкин включает имя Амалии в свой знаменитый «Дон-Жуанский список»[921].

Благодаря публикации Я.К. Грота (по копии В.Ф. Одоевского) сохранились уничтоженные автором пропущенные строки шестой главы «Евгения Онегина», посвященные Амалии Ризнич. Пушкин исключил их, видимо, из-за сугубой интимности этого отрывка:

Я не хочу пустой укорой

Могилы возмущать покой;

Тебя уж нет, о ты, которой

Я в бурях жизни молодой

Обязан опытом ужасным

И рая мигом сладострастным

Как учат слабое дитя,

Ты душу нежную мутя,

Учила горести глубокой.

Ты негой волновала кровь,

Ты воспаляла в ней любовь

И пламя ревности жестокой;

Но он прошел, сей тяжкий день:

Почий, мучительная тень! (VI, 611)

«Она стоит перед ним, – бледная и холодная, изгнанная из жизни бездушием его соперника, злобою мужа, и все-таки мучительно-желанная, обольстительная, властно зовущая к себе сквозь жуть смерти и тлена», – с ужасом констатирует В. Вересаев.

В мыслях, в стихах поэт возвращается к образу «мертвой возлюбленной»:

Явись, возлюбленная тень,

Как ты была перед разлукой.

Бледна, хладна, как зимний день,

Искажена последней мукой.

Приди, как дальняя звезда,

Как легкий звук иль дуновенье,

Иль как ужасное виденье,

Мне все равно, сюда! сюда!

Зову тебя не для того,

Чтоб укорять людей, чья злоба

Убила друга моего,

Иль чтоб изведать тайны гроба.

Не для того, что иногда

Сомненьем мучусь… Но тоскуя

Хочу сказать, что все люблю я,

Что весь я твой… Сюда! Сюда! (III, 246)

Эта странная «бодлеровская» страсть преследует Пушкина многие годы[922].

Образ Амалии Ризнич в сочетании с именем Пушкина привлек многих исследователей творчества поэта и писателей. Например, не прошел мимо него и Булат Окуджава, с иронией упомянувший «итальянскую любовь Пушкина» в киносценарии «Частная жизнь Александра Сергеича» (1967, совместно с О. Арцимович, не опубликован). Там был эпизод, в котором Пушкин в Одессе, глотая устриц, говорит, чтобы слышала Амалия Ризнич: «Ах, хороша была! Должно быть барышня… А ну-ка эту… – И проглотил вторую. – Какая упругая… Кокетка! – и запил вином. И снова глотая: – А эта – замужняя дама… Еле проглотил… Однако вкусно… Амалия пожала плечом: “Эк вы не великодушны с дамой”»[923].

Долгое время было неизвестно место смерти Амалии Ризнич. Леонид Гроссман полагал, что Амалия умерла на Лигурийском побережье Италии, в Генуе. Он написал: «Где-то на генуэзском кладбище высилась белоснежная гробница Амалии Ризнич, а в далеком северном уезде слагались бессмертные эпитафии, которым суждено было увековечить ее имя не на мраморной плите Кампо-Санто, но в прекраснейших элегиях русской поэзии»[924].

Тайну сию удалось раскрыть несколько лет назад Николаю Павловичу Прожогину. Оказывается, Амалия Ризнич умерла и была похоронена в Триесте, портовом городе на Адриатике. Могила не сохранилось (кладбище перестало существовать), зато Н.П. Прожогин сумел обнаружить сообщение о кончине А.Ризнич в городской газете «Оссерваторе триестино». А в церковной книге он нашел запись, сделанную инспектором местного католического храма Санта-Мария Маджоре: «Рапорт об Умерших, посещенных мною нижеподписавшимся Инспектором. Год 1825. День 23. Месяц июнь. В № 54 в Старом городе в три часа пополуночи. Район Нижняя Кервола. Триест. Имя посещенного: Синьора Амалия Ризнич, урожденная де Рипп, 23 лет. Жена Синьора Джованни Ризнича, негоциантка, бездетная. Умерла от хронической грудной болезни[925].

Н.П. Прожогин записал из уст дальнего «родственника негоцианта Ризнича» семейное предание о том, что в бывшем итальянском городе Кастелльнуово (ныне Герцог-Нови, в Хорватии) в доме Вучетичей «был старинный сундук и в нем хранились письма Пушкина к Амалии Ризнич. В годы Второй мировой войны этот дом сгорел дотла».

Могила исчезла, письма сгорели, но бессмертна память об итальянке Амалии Ризнич, воспетой великим русским поэтом:

Твоя краса, твои страданья

Исчезли в урне гробовой —

А с ними поцелуй свиданья…

Но жду его; он за тобой… (III, 257)

Часть вторая

«Гений и злодейство»

«Мой друг Сальери»

«Нет правды на земле…»

Он поет по утрам в клозете…

Юрий Олеша «Зависть»

Трагедия «Моцарт и Сальери» (1830) – жемчужина «итальянского триптиха» Пушкина (где две другие части – это поэма «Анджело» и повесть «Египетские ночи»). Композитор Антонио Сальери – бесспорно, самый рельефный итальянский персонаж в драматургии Пушкина. Именно этот образ был выбран поэтом для разговора о принципиально важном для него творческом споре: о законах искусства и бытия, соотношении морали и высших принципов гармонии.

Вспомним, что первое авторское название пьесы – «Зависть» (ХVII, 50), и в нем ключ к ее прочтению. Нет сомнения, Пушкин был искренне убежден в том, что Сальери действительно отравил Моцарта, иначе эта драма никогда бы не вышла из-под его пера. К клевете Пушкин относился с отвращением и не позволил бы себе ее множить. В «Опровержении на критики» он пишет: «Обременять вымышленными ужасами исторические характеры и не мудрено и не великодушно. Клевета и в поэмах всегда казалась мне непохвальною» (сказано в связи с образом гетмана Мазепы). (ХI, 160)

Впрочем, Пушкин сам однажды объяснил причину своей убежденности: в заметке о Сальери (1932) он написал: «В первое представление “Дон Жуана”, в то время, когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист – все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы, в бешенстве, снедаемый завистью. Сальери умер восемь лет тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении – в отравлении великого Моцарта. Завистник, который мог освистать “Дон Жуана”, мог отравить его творца». (ХI, 218)

О том же, с любопытной оговоркой, Пушкин рассказывал на придворном масленичном балу 6 марта 1834 года петербургскому приятелю и «римлянину», художнику Григорию Гагарину, который записал разговор:

«Я спросил у Пушкина, почему он позволил себе заставить Сальери отравить Моцарта; он мне ответил, что Сальери освистал Моцарта, и что касается его, то он не видит никакой разницы между “освистать” и “отравить”, но что, впрочем, он опирался на авторитет одной немецкой газеты того времени, в которой Моцарта заставляют умереть от яда Сальери». Гагарин сообщил об этой беседе в письме к матери[926].

Специалистам удалось точно установить этот пушкинский источник. Речь шла о лейпцигской «Всеобщей музыкальной газете», напечатавшей в 1825 году статью Рохлица с указанием, что Сальери, умирая, признался в своем преступлении[927].

Не будем утомлять читателя, о «Моцарте и Сальери» написаны тома специальных исследований. Их авторы едины в одном: сделав Сальери преступным отравителем, которого обуревает чувство зависти к Моцарту, Пушкин вложил в уста своего «антигероя» многие важные для себя самого истины и мысли. (Что естественно для художника, ибо сказано Флобером: «Эмма – это я»!) Некоторые из этих максим прозвучали тогда просто кощунственно, как, например, эти первые строки трагедии:

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет – и выше… (VII, 123)

Через признания Сальери Пушкин поведал миру и о своих собственных реальных переживаниях:

…Вкусив восторг и слезы вдохновенья,

Я жег мой труд и холодно смотрел,

Как мысль моя и звуки, мной рожденны,

Пылая, с легким дымом исчезали… (VII, 124)

Известно, что Пушкин сжег свои бумаги в Михайловском после декабря 1825 года, когда опасался ареста, среди них, предполагают исследователи, находились черновики стихов, автобиографические заметки и наброски биографии прадеда, «царского арапа». Такая же судьба постигла Х главу «Евгения Онегина» в Болдино, в 1830 году[928].

Ремесленные представления об искусстве Пушкин тоже изложил словами итальянца, ставшими крылатыми:

…Звуки умертвив,

Музыку я разъял как труп. Поверил

Я алгебру гармонией… (VII, 123)

При этом Пушкин ни на минуту не забывает, что Антонио Сальери – сын «Италии счастливой», служитель ее муз, вот почему именно им названы важные для самого поэта высокие имена из мира итальянской живописи и словесности:

Мне не смешно, когда маляр негодный

Мне пачкает Мадонну Рафаэля…

Мне не смешно, когда фигляр презренный

Пародией бесчестит Алигьери[929]. (VII, 126)

В трагедии упомянут и земляк Сальери итальянский композитор Николо Пиччини (1728–1800), автор оперы «Последний день Помпеи», соперник прославленного немецкого музыканта Христофора-Вилибальда Глюка. В 70-х годах ХVIII века в Париже разгорелась борьба между приверженцами французской оперы («глюкистами») и сторонниками итальянской оперы («пиччинистами»). В пушкинском тексте находим отголосок этой полемики: ученик Глюка – Сальери возмущается успехами Пиччини у «диких парижан»[930].

Историки литературы отметили особенность пушкинского отношения к своим «европейским» героям. «Русские писатели отвоевали у западной цивилизации всё, что можно было, показали пример умелого обращения с ядовитыми ее веществами, извлечения из них пользы, без того, чтобы самим отравиться. Первый пример, как всегда, – Пушкин. Он ввел современного европейца, с его личной замкнутостью, с его недоверием к миру, с его аскетизмом работы, с его корыстью, с его односторонней волей – Скупого Рыцаря, Сальери, Гер-манна…»[931].

«Создатель Ватикана»

О, если бы бессмертье красоты

Я мог делами выразить хоть малость…

Микеланджело Буонарроти

И, наконец, Пушкин устами Сальери воскрешает старую легенду, бытовавшую в Риме, о том, что великий Микеланджело якобы приказал убить натурщика, чтобы нагляднее запечатлеть в мраморе мертвое тело. Это заключительные строки трагедии:

…Гений и злодейство

Две вещи несовместные. Неправда.

А Бонарроти? Или это сказка

Тупой, бессмысленной толпы – и не был

Убийцею создатель Ватикана? (VII, 134)

«Сказка тупой бессмысленной толпы» о преступлении, якобы совершенном Микеланджело Буонарроти, одним из «создателей Ватикана», довольно прочно укоренилась в историографии ХVIII–ХIХ веков. У ее истоков стоял, по всей вероятности, заклятый недруг Микеланджело, известный писатель Возрождения Пьетро Аретино, автор сатиры «Комедия о придворных нравах» (1534). Он знал, что в молодые годы Микеланджело имел доступ в старый флорентийский монастырь, куда привозили хоронить умерших бездомных бродяг со всей Тосканы. При монастыре существовало некое подобие анатомического театра, где скульпторам и художникам разрешалось расчленять трупы «для познания тайн строения человеческого тела». Микеланджело самозабвенно там работал и потом гордился, что «знает доподлинно каждую мышцу». Когда вскоре Микеланджело заказали изображение Распятия, Аретино пустил сплетню, что Буонарроти якобы «пригвоздил натурщика к кресту и следил за его конвульсиями»[932].

Описывая одну из самых знаменитых скульптур Микеланджело («Пьету»), Джорджо Вазари так говорит о фигуре мертвого Христа: «Никто и не представляет себе, как прекрасны члены, как искусно сделано тело, как на его наготе выделены мускулы, вены, жилы поверх костяка, и нет мертвеца, более сходственного с мертвецом»[933].

Вот что сообщал сообщал Н.М. Карамзин в хорошо известных Пушкину «Письмах русского путешественника»(1801): «Показывая Микель Анджелову картину Распятия Христова, рассказывают всегда, будто бы он, желая естественнее представить умирающего Спасителя, умертвил человека, который служил ему моделью; но анекдот сей совсем невероятен»[934].

Пушкин, безусловно, знал и сочинение французского поэта Ле-Миера «Живопись» (1769), где по поводу Микеланджело Буонарроти сказано: «Часто повторялось, что для того, чтобы придать более истины распятому, Микель Анджело заколол кинжалом натурщика на кресте… Никогда еще момент вдохновения не мог быть моментом преступления, и даже я не могу поверить, чтобы преступление и гений были совместны». Пушкин счел уместным перефразировать эти слова Ле-Миера в своей трагедии.

История о работе Микеланджело в монастырской мертвецкой была не раз описана. Замечательный биографический роман американского писателя Ирвинга Стоуна «Муки и радости» содержит жуткую сцену в подвале флорентийской обители: «…Но страх исчез так же быстро, как и появился. Ведь он держал в своих руках человеческое сердце! Он был счастлив от сознания того, что прикоснулся к самому важному органу тела человека, увидел его, ощутил его плоть. Он взрезал ножом сердце и был потрясен, обнаружив, что внутри его пусто. Потом он вложил сердце снова в грудь и поставил на свое место ребра, рисунок которых художники без особых хлопот постигали на первом встречном худощавом тосканце. Но теперь Микеланджело в точности знал, в каком именно месте под ребрами бьется сердце»[935].

Автор плафона Сикстинской капеллы, Микеланджело словно бы бросил вызов небу, творя свой мир и настаивая на богоподобности земных людей. Недаром один из наставников юности художника, поэт и мыслитель Пико делла Мирандола вложил в уста Савоафа, обращающегося к своему творению, Адаму, такие слова: «Я создал тебя существом не небесным, но и не земным, чтобы ты сам себе сделался творцом и сам окончательно выковал свой образ». Кажется, что именно эти слова Бог бросает первому человеку на центральной росписи Сикстинского плафона. Столь же сильное впечатление производят и фигуры на алтарной фреске Микеланджело «Страшный суд». При взгляде на них вспоминается пушкинский Пророк, обнимающий своим крылатым вдохновением дали вселенной:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней розы прозябанье. (III, 30)

Пушкина роднило с Микеланджело это удивительное проникновение в божественный замысел и их общее восхищение великой Дантовой Комедией. Именно образы Данте и его строение Вселенной подсказали Микеланджело пространственное и композиционное решение фрески «Страшный суд». Недаром Ромен Роман назвал роспись Сикстинской капеллы «Геркулесовым подвигом Микеланджело»[936].

Почетный титул «создателя Ватикана» Пушкин присвоил Микеланджело, так сказать, по совокупности: великий флорентиец, как известно, не только спроектировал купол главной католический базилики – собора Святого Петра (за что денег не взял!), был его главным архитектором и принял участие в оформлении внутреннего убранства храма, – но в 26 лет стал автором установленной там скульптуры «Пьета» («Оплакивание Христа»), а в более зрелом возрасте расписал сначала потолок (1508–1512), а затем и алтарную стену Сикстинской капеллы (фреска «Страшный суд», 1534–1541). По соседству, в так называемой Павловской капелле (Capella Paolina) Апостольского дворца, куда доступ ограничен, хранятся два последних шедевра Микеланджело – «Распятие Петра» (1542) и «Обращение Павла» (1550). Воистину, создатель Ватикана!

Этот высокий титул косвенно признал даже нынешний Папа Римский – Иоанн Павел II. В стихотворных размышлениях «Римский триптих», написанных по-польски в 2001 году, понтифик вспоминает свое избрание на престол Святого Петра под сводами Сикстинской капеллы:

Здесь у подножия этой удивительной росписи

собираются кардиналы —

сообщество, которое в ответе за наследование ключей

Царства.

Они приходят сюда.

И Микеланджело снова объемлет их видением. <…>

Люди, кому вверена забота о наследовании ключей,

сойдясь сюда, дают объять себя сикстинской росписи,

визии, которую Микеланджело оставил —

Так было в августе, а потом в октябре памятного года

двух конклавов,

и так будет снова, после моей смерти,

когда явится необходимость[937].

В этой удивительной поэтической исповеди Папа несколько раз возвращается к образу Микеланджело:

В Сикстинской капелле художник написал Суд.

Суд в ее пространстве доминирует надо всем. <…>

Non omnis moriar[938]

Неуничтожимое во мне

Повстречалось лицом к лицу с Тем, кто Сущий!

Так заполняется людьми главная стена сикстинской фрески…

Так римский понтифик, через Горация, вступает в перекличку с великим русским поэтом!

Пушкин, не случайно вложивший в уста Сальери слова о «создателе Ватикана», как-то раз сам удостоился сравнения с великим флорентийцем. Причем из уст князя Петра Ивановича Шаликова, поэта и переводчика. Князь издавал «Дамский журнал» и опубликовал в нем (№ 6 за 1832 год) свою рецензию на «Бориса Годунова», где написал, что на творении Пушкина «лежит особенная, или, лучше сказать, собственная печать, подобная Микель-Анжеловой печати на бессмертном куполе знаменитого римского собора – печать таланта неустрашимого, всемогущего»[939].

Один из самых проникновенных исследователей религиозных аспектов творчества Пушкина протоиерей Сергий Булгаков в полемической статье «Моцарт и Сальери» (Париж, 1934) сравнил итальянского композитора с Иудой: «Моцарт не изменил дружбе и умирает победителем. Он встречает безвременный конец, и однако гибнет не он, но убийца. Пушкин опускает занавес в тот момент, когда у Сальери зародилось уже роковое и последнее сомнение в своей гениальности. Он цепляется за легенду о Буонарроти, но зыбучая почва уходит из-под ног: «иль это сказка пустой, бессмысленной толпы, и не был убийцею создатель Ватикана?» Дальнейший жизненный путь Сальери уже обозначен в этих скупых словах – его ждет известная судьба: «шед удавися». Он уже совершил духовное самоубийство, когда всыпал припасенный про черный день «последний дар Изоры», ибо не Моцарта, но себя отравил тогда Сальери. Изнемогши в подвиге дружбы, он сделался орудием злой силы, природа которой и есть темная Зависть».

«И не уйдешь ты от суда мирского»

Дело по делу, а суд по форме.

В.И. Даль «Толковый словарь великорусского языка», т. IV

Полемика о смерти Моцарта и причастности к ней Сальери обрела поистине вселенские масштабы. В России она ведется со времени выхода трагедии Пушкина. Среди современных исследователей, уделивших ей наиболее пристальное внимание, назову Игоря Бэлзу, который твердо придерживался пушкинской версии о Сальери-отравителе[940]. Основные данные против пушкинской версии тщательно собраны и проанализированы Борисом Штейнпрессом в работе «Антонио Сальери в легенде и действительности»[941].

Эта полемика не могла пройти, разумеется, мимо Италии. Внимая музыкальному и драматическому прочтению истории Моцарта и Сальери, итальянцы не раз пытались выгородить своего соотечественника и снять с него ужасные подозрения.

Такая попытка была предпринята и на формальном юридическом уровне. Спустя 205 лет после предполагаемого преступления капельмейстер Венского императорского двора и итальянский композитор Антонио Сальери был официально оправдан по делу об убийстве Вольфганга Амадея Моцарта «за отсутствием состава преступления». Организаторами процесса стали Миланская консерватория имени Джузеппе Верди, Итальянская ассоциация судей и международный «Лайонз-клуб»[942].

Слушания проходили в главном зале миланского Дворца Правосудия. Вердикт должен был вынести «общественный судья» – председатель городского апелляционного суда Винченцо Салафия. Прокурор и адвокаты были также самые настоящие. Свидетелем обвинения выступал профессор-хурург Герардо Казалья, в пользу защиты выступал проф. Рудольф Ангермюллер, президент Зальцбургского фонда Моцарта.

В прениях сторон вспоминали, что австрийский гений умер 5 декабря 1791 года в 35 лет, в расцвете сил. Жена композитора Констанца сразу же рассказала, что муж боялся, что он умрет от яда. Сын Карл Томас вспоминал о странно распухшем теле отца, «как у отравленных ртутью». По мнению проф. Герардо Казальи, причиной смерти Моцарта действительно могла стать ртуть, подмешанная в воду или вино, выпитое Моцартом в одной из венских рестораций.

Главным свидетелем обвинения оказался… сам Сальери, который, как выясняется, и дал повод разговорам о своем злодействе. В 1825 году в самом конце своей жизни итальянский композитор признался личному секретарю Бетховена, что именно он, Сальери, отравил Моцарта. При этом стоит учесть, что к тому времени маэстро был уже болен: в последние годы жизни (1823–1825) у Сальери неоднократно отмечались приступы помутнения рассудка. В этом состоянии он нередко называл себя «убийцей Моцарта», что впоследствии и послужило основой для многих, и не только пушкинских, литературных версий «злодейского умерщвления» гениального австрийского композитора.

Вскоре Сальери, очевидно, испугался своего «признания», до самой смерти повторяя: «Во всем могу сознаться, но я не убивал Моцарта». Однако, как говориться, слово – не воробей, слухи поползли по Европе, а уж после пушкинских «Маленьких трагедий» история о бездарном придворном музыканте, из зависти погубившем гения, стала почти канонической.

Адвокаты Сальери подготовились основательно, их доводы были очень весомы. По мнению музыковедов, реальный Сальери вовсе не был бездарным «музыкальным генералом». Он был тружеником, сочинявшим прекрасную музыку. При жизни Сальери был не менее известен в Европе, чем его молодой коллега. Интересный факт: именно Сальери был одним из немногих коллег-композиторов, проводивших Моцарта в последний путь до могилы на венском кладбище Санкт-Маркс.

К тому же, резонно заметили адвокаты, если бы Сальери действительно страдал патологической ревностью, то мир недосчитался бы отнюдь не одного гения, ведь учениками Сальери были такие великие композиторы, как Бетховен, Шуберт, Лист. Что ни говори, это – уже алиби. Наверное, между пушкинским Сальери и его реальным прототипом действительно нет ничего общего, хотя многие итальянцы, похоже, до сих пор в обиде на автора «Маленьких трагедий».

Музыковеды напомнили суду, что Антонио Сальери родился 18 августа 1750 года в городке Леньяго, в окрестностях Вероны, воспетой Шекспиром. Он рано лишился родителей, и в 16-летнем возрасте при поддержке известного тогда мецената Джованни Мочениго перебрался в Венецию, а оттуда в музыкальную столицу Европы – в Вену. В канун 250-летнего юбилея на родине музыканта прошел первый в истории фестиваль его имени. Улицы и площади были украшены портретами композитора и яркими плакатами, среди которых был и такой: «Сальери знаменит благодаря преступлению, которого он не со в ер ш ал ».

Устроители фестиваля взяли на себя труд рассказать о многогранном наследии своего земляка, творчество которого оказало глубокое влияние на всю культуру Старого континента. Ведь Антонио Сальери был автором четырех десятков опер, многих произведений церковной музыки – ораторий, хоров, кантат и одного реквиема. Свою первую мессу для императорской придворной капеллы он сочинил в 17-летнем возрасте. Его опера «Тарар», написанная на стихи Бомарше и поставленная в Париже, в конце ХVIII века имела оглушительный успех, а оперой «Признанная Европа» был открыт в 1778 году знаменитый миланский театр Ла Скала. На фестивале в Леньяго впервые прозвучала никогда не исполнявшаяся юношеская оратория Сальери «Страсти Господни», а также лирическая опера «Невинная любовь», последний раз ее давали в Вене два века назад. Все концерты и спектакли шли в городском театре имени Сальери, названном в честь композитора в 1925 году по случаю столетия со дня его смерти.

Одновременно в Леньяго прошла международная научная конференция на тему «Сальери и музыкальные традиции Вены», где с новой силой возник спор о пресловутом отравлении Моцарта, гениально описанном Пушкиным в «Маленьких трагедиях». Сальери, друзьями которого были Глюк и Бомарше, действительно завидовал молодому Моцарту, своему «сопернику» из Зальцбурга, интриговал против него, но до убийства не опустился, говорилось на конференции. К таким же выводам пришел и английский музыкальный критик Стэнли Сади, который доказывал, что Моцарт умер от лихорадки, а косвенной причиной его преждевременной гибели стали долги и связанные с ними судебные преследования.

Назывались и другие версии. Например, американский медик Джен Хиршман выдвинул экстравагантную теорию о том, что убийцей великого композитора стали… свиные отбивные. Проштудировав историческую и медицинскую литературу, ученый пришел к выводу, что гений погиб от трихинеллеза – болезни, которая, благодаря успехам медицины, ныне довольно редко приводит к летальному исходу. Итоги исследования были опубликованы в специализированном журнале «Архив медицины внутренних заболеваний» (США). Симптомы болезни известны: отечность, мышечные боли, высокая температура, сыпь… Что же послужило причиной кончины Моцарта – мучительной и безвременной? Венские врачи поставили расплывчатый диагноз: «острая сыпная лихорадка». Выдвигались разные версии: ревматизм, камни в почках, сердечно-сосудистое заболевание, пневмония. А Джен Хиршман, будучи специалистом по инфекционным заболеваниям в Медицинском центре для ветеранов в американском городе Сиэтле, занялся поисками на «своем участке». Действительно, во времена Моцарта в окрестностях Вены свирепствовала какая-то инфекция, однако симптомы ее не вписываются в историю болезни композитора, пусть даже не совсем ясную. Но однажды, углубившись в биографию творца бессмертной музыки, изданную в 1999 году, медик поразился, до чего прозаичной может быть разгадка одной из самых таинственных трагедий истории. Он нашел ее в эпистолярном наследии композитора. «Чем это так вкусно пахнет? – вопрошает гений в легкомысленном письмеце, отправленном супруге. – Свиными котлетами!» И Моцарт обещал, что с удовольствием уплетет их «за ее здоровье».

Но как раз в непрожаренной свинине гнездятся трихины – мелкие паразитические черви, вызывающие заболевание, все симптомы которого проявились у умирающего Моцарта. Инкубационный период этого недуга составляет порядка 50 дней. Композитор же писал письмо жене за 44 дня до того, как заболел, не подозревая, что, возможно, рассказывает потомкам о причине своей грядущей гибели. Болезнь его длилась всего 15 дней. Кстати, пневмония и проблемы с сердцем иногда проявляются в качестве осложнений трихинеллеза. Конечно, речь идет всего лишь об очередной гипотезе. До нее неподдельный интерес в научных кругах вызвала теория Фэйт Фитцджеральд, проф. медицины Калифорнийского университета в Дэвисе. По ее мнению, Моцарт скончался в результате обострения ревматизма. Всего бедному Моцарту поставлено уже 150 разных диагнозов. Проверить свои догадки путем эксгумации и экспертизы медики не в состоянии – могилы композитора не сохранилось.

Все эти версии прозвучали в зале миланского Дворца Правосудия. Приговор суда: не виновен! А как же бессмертная трагедия Александра Пушкина, неужели великий поэт ошибся? Пушкин, естественно, следовал за бытовавшей в его время легендой, и в главном выводе оказался все-таки прав: «Гений и злодейство – две вещи несовместные».

В записях моего друга Георгия Вайнера есть очень емкое и точное наблюдение, которое, с его любезного разрешения, процитирую: «Гений – повседневностью своего существования, своей избыточностью, неиспользуемым богатством возможности, естественной верой в себя, ранит в сердце окружающую его серость». И дальше более конкретно: «Апология Сальери, учителя Бетховена и Шуберта. Он умер в 1825 году, через 34 года после Моцарта. Миф был рожден досужими сплетниками, подлинными завистниками – они-то как раз завидовали не Моцарту, а богатому и успешливому Сальери – и позднее неосторожно канонизирован Пушкиным, нуждавшимся в яркой метафоре».

Впрочем, Пушкин воспринимал исторические события очень личностно, не только как часть всемирной драмы, но, прежде всего, как проявление человеческих страстей. Он был искренне убежден, что Сальери отравил Моцарта, так же как и в том, что Борис Годунов повинен в гибели царевича Дмитрия[943].

Суть проблемы замечательно, на мой взгляд, передана в шуточном стихотворении Валентина Гафта «Сальери»:

Об стенку мне башкой не биться

И не бросаться на колени.

Я сделал это, я – убийца.

Сегодня мной отравлен гений.

Семь нот – любимые игрушки

Звучат как в траурном узоре

В его же Реквиеме. Пушкин

Как будто был при приговоре.

О, как безумно сердце бьется,

То страх, то сладость от потери.

И хоть страдаю я как Моцарт,

Но сочиняю как Сальери.

Меня, как звери, раздражали

Чужие звуки чудодейства.

Но, Пушкин, вы не только знали,

Что яд у Моцарта в бокале.

Вы всему миру предсказали,

Что рядом с гением злодейство.

Пусть надо мной судьба смеется

И похихикивают черти.

Я буду рядом с вами, Моцарт,

Мне Пушкин подарил бессмертье.

«Венчавшись римскою тиарой» [944]

«Проказы женские кляня…»

Женщина, Ваше Величество,

Как вы решились сюда?..

Булат Окуджава

Начну со скандала. Один из лидеров движения итальянских гомосексуалистов, «архигей» Серджо Ло Джудиче, выступил недавно с предложением избрать следующим Папой Римским женщину. «Римско-католическая церковь давно нуждается в нежной женской руке», – заявил он. Не стоило бы, может быть, цитировать это эпатажное заявление, если бы не один исторический курьез, вызвавший неподдельный интерес Пушкина. Речь идет о знаменитом и загадочным анекдоте, связанном со средневековыми интригами вокруг римского Святого Престола. Раз этот сюжет привлек внимание поэта, проследим и мы за канвой событий. Предание гласит, что после смерти папы Льва IV в 855 году трон Святого Петра два года, пять месяцев и четыре дня занимала женщина, оставшаяся в народной памяти как «папесса Иоанна» (Джованна, Жанна, Анна, Агнесса Ланглуа). Знатоки ватиканских интриг утверждают, что речь идет о реально существовавшем персонаже – прекрасной англичанке благородных кровей и высокого ума. Получив в лицее немецкого города Майнца хорошее образование, она решила его продолжить. И, переодевшись в мужское платье, бежала со своим соучеником, монахом из Фульды, сначала в Англию, потом в Афины, посещала самые известные богословские и философские школы. Честолюбивый монах мечтал, набравшись знаний, поехать в Рим и стать кардиналом, а если судьбе будет угодно, то и самим папой. Но во время скитаний по Европе юноша заболел и умер от лихорадки, а его спутница, оставаясь в мужском обличье, поклялась на могиле друга осуществить его дерзкую мечту. И отправилась в Рим.

Благодаря недюжинным способностям, ораторскому искусству и богатым знаниям чужеземке удалось получить кафедру в греческой школе. Вскоре слава о высокопросвещенном монахе распространилась по всему Риму. «Джованни Англико» – так назвалась авантюристка – стала своим человеком при папском дворе. Она успешно занималась не только церковными, но и государственными делами. В частности, руководила работами по строительству высоких каменных стен, которые до сих пор окружают Ватикан. Её возводят в сан кардинала. Умирает Папа Лев IV, и в его преемники не нашлось никого достойнее Джованни. Под звон колоколов конклав провозгласил ее главой римской церкви.

Но природа взяла свое. Молодая женщина, облаченная в папскую сутану, вступила в любовную связь со своим управляющим. Широкие одежды скрывали последствия их греха, и однажды, во время церемониального шествия между Колизеем и Латеранской базиликой, «папесса Иоанна» неожиданно для всех разрешилась от бремени и скончалась. Согласно другой легенде, ее и ребенка разъяренная толпа забила камнями. Убиенных якобы похоронили в церкви святого Климента (несколько лет спустя там были захоронены мощи славянского просветителя Кирилла (Константина). А по третьей версии ребенок выжил, был отдан в монастырь, принял постриг и даже сделал церковную карьеру: стал епископом в городе Остия[945].

В память об этой необыкновенной истории сердобольные люди поставили неподалеку от храма Сантиссими Кватро Коронати часовенку, а в ней – изображение прекрасной женщины, увенчанной папской тиарой, с ребенком на руках. (Статую впоследствии велел убрать Папа Сикст V.)

Но с того достопамятного дня римские понтифики тщательно обходили злосчастное место преступных родов, а все церковные процессии сворачивали на соседнюю улицу.

Говорят, именно тогда был введен странный, на первый взгляд, обычай, по которому вновь избранного папу усаживали в особое мраморное кресло с отверстием в сиденье и деликатно обследовали на предмет принадлежности к сильному полу. Получив подтверждение от специального служки, участники конклава устраивали «овацию» – от латинского слова «ovum» (яйцо). Этот обычай просуществовал до XV века. А трон с дыркой много лет стоял в портике собора Сан Джованни ин Латерано и лишь сравнительно недавно был перенесен в Ватиканский музей.

Интересно, что придуманный в Ватикане ритуал проверки мужского естества очень понравился Петру Великому. Русские хроники того времени сообщают, что после смерти в 1718 году первого шутовского «князя-папы» («всешутейный патриарх», царский учитель Никита Зотов) царь, выбирая преемника, «велел свидетельствовать вновь избранного «папу». Он устроил прорезные седалища, на которые сажали кандидатов, и члены собора по очереди «ощупывали крепко их естество».

В кафедральном соборе города Сиена (Тоскана) в веренице бюстов римских понтификов между Львом IV и Бенедиктом III долгое время находилось изваяние папессы с надписью «Джованни VIII, женщина из Англии». Но в начале XVII века Папа Климент VIII заменил его бюстом святого папы Захария. Кстати, там же в Сиене я наткнулся на средневековый дворец с интригующим названием «Дворец Папессы». Оказалось, однако, что замок назван так в честь сестры одного из пап, уроженца Сиены, и к нашей теме отношения не имеет.

А история папессы на протяжении веков возбуждала писательскую фантазию. 26 ноября 1831 года римский поэт Джузеппе Джоакино Белли, друг Н.В.Гоголя, прочитал на вилле княгини Зинаиды Волконской в Риме сонет об Иоанне. Слышал ли его Гоголь в исполнении автора, неизвестно, но знаменательно, что вскоре к этой же теме обратился и Пушкин.

«Хочу быть римскою папой»

В болдинскую осень 1833 года Пушкин пишет «Сказку о рыбаке и рыбке». В ее первоначальной редакции была сцена, в которой старуха пожелала стать «Римскою папой». (Эти строки впервые разобрал С.М. Бонди в 1929 году. Черновой автограф имеет помету в конце текста:

«14 окт. 1833, Болдино»). В окончательном варианте сказки Пушкин нижеследующий эпизод опустил, но черновой вариант сохранился[946]:

Проходит другая неделя

Вздурилась оп<ять его старуха>

Отыскать мужика приказала —

Приводят старика к царице

Говорит старику старуха:

Не хочу быть вольною царицей

А хочу быть римскою папой

Старик не осмелился перечить

Не дерзнул поперек слова молвить

Пошел он к с<инему морю>

Видит: бурно черное море

Так и ходят сердитые волны

Так и воют воем зловещим

Стал <он кликать золотую рыбку>…

Добро, будет она Римскою /папой/

Воротился старик к старухе

Перед ним монастырь латинский

На стенах <латинские> монахи поют латынскую обедню…

Перед ним вавилонская башня

На самой на верхней на макушке

Сидит его старая старуха

На старухе сарочинская шапка

на шапке венец латынский

На венце <серебряная?> спица

На спице Строфилус птица

Поклонился старик старухе

Закричал он голосом громким:

Здравствуй <ты старая> баба

Я чай твоя душенька довольна

Отвечает глупая старуха:

Врешь ты, пустое городишь <

Совсем> душенька моя недовольна

Не хочу я быть Римскою папой

А хочу быть владычицей морскою

Чтобы жить мне в Окияне-море,

Чтоб служила мне рыбка золотая

И была бы у меня на посылках…

(III, 1087—1088)

Кстати о птице на спице. Академик М.П. Алексеев обратил внимание на то, что именно на такой спице изображен петушок на известном рисунке Пушкина – проекте титульного листа к «Сказке о золотом петушке»[947]. Первым высказал гипотезу о том, что приведенный выше фрагмент пушкинской сказки имеет отношение к сюжету о папессе Иоанне, французский ученый А.Мазон в статье «Le livre populaire et la tradition populaire d’apres un conte en vers de Pouchkine». Brno, 1936.

Тема «папессы» возникает у Пушкина еще раз – на страницах записной книжки, в карандашном наброске, сделанном по-французски в начале 1834 года. На сей раз сюжет недвусмысленно связан с легендой о женщине-папе. Пушкин предполагает написать пьесу в трех актах и составляет ее примерный план. Но вопреки всем известным источникам он переносит действие между XV и XVI веками, во времена Священной Инквизиции, придавая тем самым этой истории ещё более трагический оттенок.

Главная героиня – Иоанна (Жанна), «дочь честного ремесленника, который дивится ее учености». В плане упомянуты ее «страсть к знанию», визит ученого («демона знаний»), «честолюбие», бегство «из дому, чтобы отправиться в Англию (?) учиться в университете». Через рассказ других персонажей пьесы Пушкин собирался поведать о дальнейших событиях в жизни героини: Иоанна – «в университете под именем Иоанна Майнского. Она сближается с молодым испанским дворянином. Любовь, ревность, дуэль. <Вот уж поистине пушкинская триада!> Иоанна защищает диссертацию и становится доктором. Иоанна – настоятель монастыря; она вводит строгий устав. Монахи жалуются». Пушкин подчеркивает (как это сделал в своей новелле Боккаччо) «небывалое высокомерие» будущей папессы.

Второе действие: «Иоанна в Риме, кардиналом, Папа умирает – ее делают папой. Иоанна начинает скучать». И в третьем действии – драматическая развязка: «Приезжает испанский посланник, ее товарищ в годы ученья. Они узнают друг друга. Она грозит ему инквизицией, а он ей разоблачением. Он пробирается к ней, она становится его любовницей. Она рожает между Колизеем и монастырем. Дьявол уносит ее» (VII, 256, 371).

Так Пушкин задумал рассказать историю папессы. Конспект драмы датируется 1834–1835 годами. В конце плана он сделал приписку: «Если это драма, она слишком будет напоминать “Фауста” – лучше сделать из нее поэму в стиле “Кристабель”[948], или же в октавах».

Действительно, дьявольский персонаж («демон знаний») позволяет говорить об определенной сюжетной перекличке с «Фаустом». Жаль, конечно, что замысел еще одной пушкинской «маленькой трагедии» остался неосуществленным. Наверняка это было бы захватывающее чтение, в лучших традициях мировой авантюрной литературы: любовь, ревность, дуэль, папский престол, смерть[949]…

Впервые конспект драмы о папессе Иоанне был напечатан П.В.Анненковым в 1881 году, полнее – В.Е.Якушкиным («Русская старина» 1884). В рукописи Пушкиным зачеркнут ряд мест, например фразы (перевод с французского): «Который развлекается с ней и над которым она торжествует… и открывает ее пол…», «Она влюбляется в него, ревнует», в конце рукописи II акта можно прочесть зачеркнутое слово «Conclave».

Видный итальянский русист проф. Чезаре Де Микелис установил, что в своем наброске Пушкин использовал одну из «галантных новелл» аббата Джованни Баттиста Касти, написанную в 1795 году и в 1804 изданную в Париже. Ученый обратил внимание и на введенный Пушкиным образ испанского дворянина, подчеркнув особую позицию, которую занимает Испания в географии пушкинской фантазии как каноническая земля трагического.

В 1834–1835 годы Пушкин увлекался сюжетами западного средневековья, о чем свидетельствуют, в частности, «Сцены из рыцарских времен». «В своей библиотеке Пушкин имел ряд книг со сведениями об Иоанне», – сообщает Д.П. Якубович в комментарии к пушкинскому малому академическому тому «Драматические произведения» (1935). Историю папессы поэт мог узнать, например, из Словаря Бей-ля – его парижское издание 1820 года хранилось в библиотеке Пушкина на Мойке[950].

Там же была книга Дитриха Шернберга «Апофеоз Иоанна VIII, римского понтифика» (1480), а также комедии-водевили на ту же тему. Например, «Папесса Джоаннa» Франсуа Леже (1793) и ее вариант, написанный Симонэном и Незелом в 1831 году. Как бы то ни было, Пушкин, верный раз избранному творческому методу, основательно погружался в историческую стихию, черпал в ней вдохновение. И сюжет о женщине, правившей Ватиканом, не мог не поразить его воображение.

Как справедливо заметила днепропетровский филолог Ольга Калашникова, «в многообразном и в разной степени изученном наследии Пушкина планы, наброски, незаконченные произведения занимают особое место, оставляя исследователям множество вопросов и даже загадок»[951].

«Над вымыслом слезами обольюсь…»

За десять веков из летописей и литературы история о папессе перекочевала в народные мифы и поверья. Легендарная Иоанна стала героиней лубка, куплетов и даже одним из важнейших персонажей гадальных карт «таро», популярных в средневековой Европе, на Ближнем Востоке, а сейчас добравшихся и до России. В «таро» изображение папессы помещается среди 22 главных фигур («арканов») рядом с папой, императором и императрицей. «Папесса означает утешительница», – читаем мы в брошюре Дж. Галинари «Чтение таро» (Неаполь, 1995). А вот что написано в новейшем петербургском издании «Как предсказать свою судьбу» (2000): «Если при личном раскладе выпал аркан под названием «Папесса», то вам следует обратить внимание на излишнюю скромность, которой вы страдаете. Ваши способности к искусствам и науке не подлежат сомнению. Вы прекрасно разбираетесь в людях и умеете находить с ними общий язык, но вам не хватает настойчивости и уверенности в себе». Как раз тех качеств, добавим, которыми, по мнению Пушкина, прославилась Иоанна. Впрочем, карты – пушкинская стихия!

Но упоминаний о легендарной папессе вы, конечно, не найдете ни в одном официальном издании римско-католической церкви. Не ищите это имя в биографических справочниках и официальных хронологических списках пап и даже «антипап», в большом количестве выпущенных накануне 2000-летия христианства[952].

История женщины-папы докатилась до Руси в конце Х века. В 991 году, сообщала «Несторовская летопись», киевский князь Владимир незадолго до крещения Руси обратился с посланием к Папе Римскому Иоанну XV. Узнав об этом, константинопольский патриарх отправил в Киев письмо, указав, что «недобро» иметь отношения с Римом, ибо там «баба была Анна папою, идучи со кресты в крещение, родила на улице и умерла… и по той улице папы со кресты не ходят. И вы того зловерия не принимайте и учению их не верьте».

Скандальный эпизод в «папской» истории ловко использовали лютеране в обличении Римской церкви, а потом часто вспоминали атеисты – от французских якобинцев до авторов антирелигиозных частушек первых лет советской власти[953].

С историей папессы, например, созвучны происшествия, рассказанные Боккаччо в «Декамероне». Знаменитой грешнице великий итальянец посвятил и отдельную главу в книге жизнеописаний 106 известных женщин. Обращался к истории папессы и другой замечательный итальянский поэт Франческо Петрарка, творчеством которого пристально интересовался Пушкин.

В 1464 году греческий историк Лаоникий Халкокондл подробно описал строение прорезного стула, изобретенного «по вине» авантюрной особы, а спустя сто лет француз Рабле в книге «Гаргантюа и Пантагрюэль» упомянул традицию щупать «яички Святого Отца». В 1557 году вышел труд Верджерио «Гистория Папы Иоанна VIII, который оказался развратной женщиной и ведьмой».

В 1582 году английские купцы подарили Ивану Грозному памфлет о Папе-Антихристе, включавший рассказ Джона Бейля «Жизнь папессы Джованни». Царь тут же велел перевести его на русский. Вспоминал «римскую блудницу» и протопоп Аввакум, заклинавший православных: «Трижды воспевающе, со ангелы славим Бога, а не четырежды, по римской бляди».

Книгу «Необыкновенная история папы, правившего между Львом IV и Бенедиктом III» в 1691 году написал Ф. Спанхейм, а в 1736-м в Гааге под заголовком «История Папессы Иоанны (Жанны)» вышел ее французский перевод. «За сущую гисторию» считал эпизод с папессой русский историк XVIII века Василий Татищев. В 1745 году в России ходил лубок о «папе-бабе». Русский поэт Василий Капнист писал в эпиграмме 1810 года:

Чем черт не шутит? Дама там

По райским золотым ключам

К святым отцам

Причлася…

Пушкин, разумеется, был знаком с эпиграммой, как и с рядом других литературных произведений на эту интересовавшую его тему.

И в новейшее время старая легенда продолжает будоражить творческую фантазию писателей. 20 лет назад вышла повесть Лоренса Даррелла «Папа Джоанн», в 1996-м – одноименный роман американской исследовательницы римской истории Донны Вулфольк Кросс, переведенный на многие языки, в том числе на итальянский. Драматическую поэму «Песнь об Иоанне» выпустила россиянка Нина Локшина (1987):

Ее душа блуждает в мирозданье,

На время обретая кровь и плоть.

Я начинаю песнь об Иоанне,

Прислушайтесь, храни вас всех Господь!..

В 1997 году московское издательство «Контракт» приступило к созданию серии «Женщина на троне». В ней собраны исторические исследования о судьбе коронованных особ – российских цариц Екатерины I и Елизаветы Петровны, английской королевы Елизаветы I, а открывает серию сборник произведений русских и зарубежных авторов под общим названием «Женщина – Папа Римский». Там содержатся две статьи-обобщения на эту тему, перевод романа-хроники греческого автора Эмануила Роидиса «Женщина-папа» (1866) и одноименное исследование его современника, русского историка Василия Бильбасова.

Актер и поэт В.С.Высоцкий тоже знал об истории папессы и с интересом меня о ней расспрашивал. Но остановился только на шутливых «подступах» к теме:

Сижу на нарах я в Нарофоминске

Когда б ты знала, жизнь мою губя,

Что мог бы стать я даже Папой Римским,

А в мамы взять, естественно, тебя!

Вслед за Донной Вульфольк попытку художественного осмысления истории папессы Иоанны предприняла российская писательница Зинаида Чиркова, опубликовавшая приключенческий роман под завлекательным названием «Дитя греха» (Москва, «Эксмо-пресс», 2001). А двумя годами раньше, к 200-летнему юбилею Пушкина новый петербургский театр «Буфф» показал премьеру мюзикла «Искушение Жанны», сюжет которого основывается именно на неосуществленном замысле поэта. Режиссер и драматург спектакля – Исаак Штокбант, композитор – Владимир Успенский. Постановщики так пояснили свою идею: «Мы не претендуем на историческую достоверность этого сюжета, и, разумеется, не ассоциируем свой спектакль с творчеством великого поэта. Но нам показалась очень близкой для дня сегодняшнего тема всепобеждающего женского начала, несущего любовь и продолжающегося род человеческий».

На одном из недавних римских показов моделей одежды восхищение взыскательной публики привлекло великолепное женское платье, голову красавицы манекенщицы венчала высокая белая шапка, похожая на папскую тиару. (Помните, в пушкинской сказке: «На шапке венец латинский…»). В каталоге показа эта модель именовалась как «Папесса». Культ таинственной средневековой героини продолжается и в наше время.

Сказочный сюжет о девушке, сумевшей благодаря необыкновенным талантам взойти на папский трон, не мог не появиться. Точности ради отметим, что только в XIV веке биографы остановились на имени «Иоанна», а самое раннее систематическое изложение событий – сочинение Мартина из Троппау «Семь даров Святого Духа» – было написано в XIII веке польским монахом, который пользовался не очень проверенной информацией. Истории папессы противоречит и дата на монетах папы Бенедикта III – 855 год, тот же, в котором умер его предшественник. Между ними Иоанне просто нет места.

Пушкин этих подробностей знать не мог. Но, задумывая пьесу о папессе, он руководствовался своей поэтической интуицией. Ибо все, что остается в памяти людей, живет в реальности. И сказка, которую не забывают уже столько веков, хранит, может быть, не меньше правды, чем все архивы вместе взятые. Вот почему удивительная история Иоанны не могла не привлечь внимание Пушкина. Жители Вечного города давно считают ее своей знатной соотечественницей. И наш Пушкин поддался обаянию загадочной линии судьбы папессы. «Сказка ложь, да в ней намек».

История Ватикана, в частности папства, явно интересовала Пушкина. Он знает и о современной ему жизни Апостольской столицы от русских путешественников: в неоконченном «Романе в письмах» упоминает о приятельнице, «которая возвратилась из Рима, влюбленная в Папу» (1829; VIII, 55). В другом месте Пушкин называет поэму Вольтера «Орлеанская девственница» (1836) «преступной поэмой», потому что знал, что она была осуждена Папой Римским Бенедиктом ХIV в 1757 году и внесена в ватиканский индекс запрещенных книг. Он с восхищением обратился к своему кумиру в лицейском стихотворении «Бова»:

О Вольтер! о муж единственный!

Ты, которого во Франции

Почитали богом некиим,

В Риме дьволом, антихристом… (1814; I, 64)

Вспомним данную Пушкиным в «Полтаве» яркую, хоть и шутливую характеристику кардинала Монтальто, вступившего в 1585 году на престол Святого Петра под именем Сикста V. Речь идет о Феличе Перетти (1520–1590), его избрали в порядке компромисса, из-за разделения голосов в конклаве, поскольку он был дряхл и болен, и его правление, казалось, не продлится долго. Он сам предложил свою кандидатуру: «Я скоро умру, а вы тем временем сумеете договориться!». Не сумели: добившись избрания, новый Папа отбросил костыли, выпрямился и потом проявил немалую энергию во многих начинаниях, в том числе и в преследовании всех своих бывших конкурентов. Пушкин об этом написал так:

Согбенный тяжко жизнью старой,

Так оный хитрый кардинал,

Венчавшись римскою тиарой,

И прям, и здрав, и молод стал. (1828–1829, V, 52)

В статье «Вольтер» (1836) Пушкин, говоря о сочинении швейцарского президента Шарля де Бросса «Италия сто лет назад», отмечает его «описание похорон папы» (XII, 365).

В лицейской поэме «Городок» юный Пушкин признавался,

…Что сельских иереев,

Как папа иудеев,

Я вовсе не люблю… (1815; I, 106)

Еще раньше, в поэме «Монах» Пушкин, рассылая чертей в разные страны света, одного направил в Рим:

Тот в Ватикан к брюхатым итальянцам

Бургонского и макарони нес… (1813; I, 11)

«В предательскую ночь» [954]

«Как пышны их дворцы, великолепны залы»

– Ты слышишь? Тридцать сребреников! За Иисуса!

Леонид Андреев «Иуда Искариот» (О-в Капри, 1907 г.)

История эта началась в канун Пасхальной недели 2002 года в Риме с неожиданного телефонного звонка: в трубке раздался чуть хрипловатый, с характерным испанским акцентом, голос пресс-секретаря Папы Римского Хоакино Наварро-Валльса, бывшего врача и журналиста. Доктор Наварро, обычно не очень балующий нашу пишущую братию своим вниманием, настойчиво предлагал явиться в Апостольский дворец на загадочную «конфиденциальную встречу» с неким высокопоставленным прелатом Римской курии.

Прибыв в назначенное время к Бронзовым вратам под колоннадой Бернини, я получил из рук швейцарского гвардейца пропуск в папскую резиденцию. Служка почтительно проводил меня через большой внутренний ватиканский двор Святого Дамаса, провел по крутой и широкой лестнице на второй этаж главного дворца и оставил у дверей с папским гербом и мраморной табличкой «Управление литургических церемоний Верховного Понтифика». Там уже собралась стайка коллег из Ассоциации иностранной прессы, которые гадали о причине столь таинственного вызова. Увидев меня, они радостно загоготали: «Всё понятно, сегодня нам наконец сообщат о визите папы в Россию!» И ошиблись.

Ровно в десять, под бой курантов собора Святого Петра, к нам вышел высокий худощавый священник в очках и пригласил в свой кабинет. Это был знаменитый главный папский церемониймейстер монсеньер Пьеро Марини, епископ Мартиранский, всегда стоящий по правую руку Иоанна Павла II во время месс и торжественных служб, и потому всем хорошо знакомый благодаря телевидению и фотографиям в газетах. Просторный и светлый кабинет с окнами на площадь Святого Петра был «выкроен», как нам объяснили, из бывшей опочивальни папы Юлия II, на стенах сохранились остатки красочных фресок художников, учеников Рафаэля. Рассевшись за большим круглым столом, мы обнаружили, что нас ровно двенадцать человек, («наверное, по числу апостолов», – в шутку предположил немецкий журналист Эрих Куш. Впрочем, и это заблуждение скоро рассеялось).

«Я пригласил вас, господа, – по-гоголевски начал речь епископ, – чтобы передать личную просьбу Святого Отца. Каждый год Страстная неделя переживается верующими как важнейший этап в жизни христианской церкви, а Крестный ход с участием понтифика у подножия древнего Колизея – его кульминация. В этом году, в развитие экуменических идей молитвы мира в священном городе Ассизи (она прошла 24 января 2002 года с участием иерархов всех церквей и религий, там присутствовала и делегация Московского Патриархата), Папа Войтыла решил предложить журналистам из разных стран написать тексты размышлений и молитв для каждой “остановки” Крестного хода (согласно римскому толкованию Евангелия, их было на Крестном Пути четырнадцать)». Тут же выяснилось, что двое из приглашенных находятся за границей и потому не смогли явиться на это совещание. Воцарилось растерянное молчание. Наконец я решил, что нужно как-то реагировать: «Ваше Преосвященство, во-первых, спасибо за высокую честь. Во-вторых, позвольте вопрос – разве для того, чтобы стать автором подобного текста, не обязательно быть католиком?» Епископ с готовностью возразил: «Отнюдь нет, прецеденты имеются, два года назад, например, размышления на Страстную пятницу написал православный». «Кто же именно?» – поинтересовался я. «Святейший Патриарх Константинопольский Варфоломей», – последовал ответ.

Тут же раздали «памятку автора» и брошюры «Крестный ход» за три прошлых года. Епископ пояснил, что тексты должны быть представлены в двухнедельный срок, написанные верлибром на итальянском языке, и предложил провести жеребьевку. Он лишь предупредил, что хотел бы поручить женщинам подготовить те куски, где речь в Евангелии идет о женском участии (их пять), остальные – по выбору. Времени на размышление не было, и я опять поднял руку, чтобы попросить для себя вторую «остановку», ту, где речь идет о предательстве Иуды. И только потому, что вспомнил одно замечательное стихотворение на эту тему, написанное Пушкиным.

Когда вышли из ватиканского департамента, я спросил коллег: почему же никто не отказался? Португальская журналистка Аура Мигуэль весело объяснила: мы же профессионалы, пишем на разные темы, не подойдет – ну, выбросят в корзину, не в первый раз!

Евангелист Александр Пушкин

Вы, евреи, создали бессмертную легенду – легенду об Иуде.

Сталин – Фейхтвангеру. В кн.: Лион Фейхтвангер. Москва, 1937

Стихотворение про Иуду, которое пришло мне на память, не столь хорошо известно широкой публике, как, скажем, пушкинский «библейский» шедевр «Гавриилиада», но специалистами оно отмечено и вкратце прокомментировано. Речь идет об отрывке <«Подражание италиянскому«> (Каменный остров, 22 июня 1836 года). Он представляет собой вольный пересказ стихотворения итальянского поэта Франческо Джанни «Sonetto sopra Giuda» («Сонет об Иуде»), основанного на евангельском сказании о самоубийстве Иуды, повесившегося после совершенного им страшного предательства. Впервые оно было опубликовано в посмертном собрании сочинений Пушкина 1841 г., т. IХ.

Джанни (Francesco Gianni Рим, 1760 – Париж 1822) по профессии был портным, а потом вдруг ударился в поэзию и прославился верноподданнической поэмой «Бонапарт в Италии» (за которую даже получил денежное довольствие от Наполеона), а также блестящими поэтическими импровизациями, они были в большой моде в Италии и во Франции. Можно с определенной долей вероятности предположить, что Джанни стал одним из прототипов образа итальянца-импровизатора в знаменитых пушкинских «Египетских ночах».

Стихотворение Джанни было известно Пушкину во французском переводе Антони Дешана[955].

В библиотеке Пушкина сохранилась книга стихов Дешана «Последние слова» (A. Deschamps Dernieres Paroles. Poesies. Paris, 1835), подаренная ему в начале 1837 года князем Э.П.Мещерским, атташе русского посольства в Париже[956].

Мне не удалось установить, имелся ли в этой книге портрет автора «Иуды». Но на черно-белой гравюре, хранящейся в римском Кабинете эстампов, внешность Ф. Джанни напоминает пушкинское описание неаполитанца в «Египетских ночах». Напомню его: «Он был высокого росту, худощав и казался лет тридцати. Черты смуглого лица его были выразительны: бледный высокий лоб, осененный черными клоками волос, черные сверкающие глаза, орлиный нос и густая борода, окружающая впалые желто-смуглые щеки, обличали в нем иностранца» (VIII, 265).

Пушкин полностью разрезал имевшееся у него издание переводов Дешана из Данте, вышедшее в Париже в 1829 году. Отметим, что Антони Дешан был участником литературного кружка «Сенакль», где объединились Гюго, Ш. Нодье, А. де Мюссе, А. де Виньи. Дешан перевел двадцать песен из «Божественной комедии», с целью, как он отметил сам в предисловии «передать стиль Данте – нервный, точный, логичный, наивный и, можно сказать, библейский в большинстве пассажей; украшенный и в то же время очень простой». Этот подход во многом совпадал с пушкинским пониманием Данте.

Возвращаясь к нашему сонету, следует подчеркнуть, что ни у Джанни, ни у Дешана нет введенного Пушкиным мотива оживления Иуды (он отсутствует и в Новом Завете). Поцелуй Сатаны умирающему грешнику в фольклоре связан с представлением о том, что дьяволу таким образом достается душа, излетающая с последним дыханием. Сюжет стихотворения, по сути дела, является контаминацией ряда апокрифических мотивов. В каноническом Евангелии только раз кратко сказано, что Иуда «отыде и шед удавися» (От Матфея, гл. 27, с. 129). Правда, в церковных книгах встречаются сведения о том, что веревка оборвалась, и Иуда потом жил долгие годы, но Пушкин избирает версию итальянского поэта.

При этом он добавил в рассказ Джанни подлинно дантовскую экспрессию, фантасмагорию ужаса:

Как с древа сорвался предатель-ученик,

Диавол прилетел, к лицу его приник,

Дхнул жизнь в него, взвился с добычей смрадной

И бросил труп живой в гортань геенны гладной…

Там бесы, радуясь и плеща, на рога

Приняли с хохотом всемирного врага

И шумно понесли к проклятому владыке,

И сатана, привстав, с веселием на лике,

Лобзанием своим насквозь прожег уста,

В предательскую ночь лобзавшие Христа. (III, 418)

В автографе над текстом стихотворения поставлена римская цифра «III» (ПД, № 235). Аналогичные цифровые пометы («II», «IV» и «VI») имеются в автографах стихотворений «Отцы пустынники и жены непорочны…» (молитва Великого поста проповедника Ефрема Сирина, звучащая на Страстной неделе), «Мирская власть» и еще одно «итальянское» произведение – «Из Пиндемонти». Пушкинисты полагают, что поэт искал пути объединения этих текстов в один евангельский цикл, получивший, по меткому определению Н.В. Измайлова, название «Каменноостровский» и ставший поэтическим завещанием Пушкина.

Более того, новейшими исследованиями установлено, что это – не просто евангельский, а именно «Пасхальный» цикл, где цифры соотносятся с днями Страстной недели и завершаются кульминацией – знаменитым «Памятником», приходящимся на день седьмой, то есть на Воскресенье Христово. Таким образом, в оправдание пословицы «дорого яичко к Христову дню» пушкинскому «Иуде» суждено было попасть из петербургского поэтического Пасхального цикла в римский прозаический!

Сергей Фомичев пишет в своем комментарии: «Стихотворение <“Подражание италиянскому”> может показаться противоречащим по духу предыдущему (“молитва Сирина”), где среди главных заповедей морали подчеркивается: «Да брат мой от меня не примет осужденья». На самом же деле цикл нигде не вступает в противоречие с главной идеей, лежащей в его основе. После проповеди Добра, бескомпромиссного и полного, воссоздается картина Зла, воплощенного в предательстве Иуды. Казалось бы, заветы Добра, диктующего обязанность не посягать на свободу человека ни в каких обстоятельствах, развязывают руки Злу и предопределяют его торжество в мире. Однако в соответствии с общим наивным взглядом естественного человека в третьем стихотворении цикла показывается, что Злу положены неодолимые пределы. Оказывается: Зло самодовлеюще и самоисчерпы-вающе. И дело даже не в том, что предатель ученик сам осуждает себя на казнь; преступник при этом еще спасается (срывается из петли), но лишь затем, чтобы получить заслуженную награду: предательский поцелуй Иуды предвосхищает лобзание Сатаны – искренний, но и убийственный дар «врага человеческого» предателю»[957].

Повторим, что пушкинский перевод текста Джанни близок к оригиналу, но не буквален. Вот как написал итальянский поэт[958]:

Allor che Giuda di furur satollo

Piombò dal ramo, rapido si mosse

L’instigator suo demone, e scontrollo

Battendol’ali come fiamma rosse;

Pel nodo che al felon rettorse il collo

Giú nel bollor delle roventi fosse

Appena con le scarbe ugne rotollo

Ch’arser le carni e sibillar l'osse;

E in mezzo al vampa della gran bufera

Con diro ghigno Satana fu visto

Spianar le rughe della fronte altera:

Poi fra le braccia si reco quel tristo

E con la bocca fumigante e nera

Gli rese il bacio che aveva dato a Cristo.

Как отметил Р. Хлодовский, Пушкин отказался в переводе от сонетной формы и несколько архаизировал стиль, отчего стихотворение только выиграло, приобретя дантовский колорит[959].

Д.Д. Благой (в комментарии к пушкинским «Подражаниям Данте») писал: «…Пушкин проявил поистине дантовскую способность в изобретении самых разнообразных и изощренных видов мучений. Вместе с этим он достигает в изображении этих мучений такой «живописной» выразительности, «осязательности», какие он считал одной из замечательнейших особенностей дантовского мастерства. Такова, например, огромная стеклянная гора, которая после того, как бесы пустили по ней вниз раскаленное докрасна чугунное ядро, «звеня, растрескалось колючими звездами», и по которой они «пихнули» следом двух грешниц, видимо, распутниц, сорвав с них одежды. «Стекло их резало, впивалось в тело им – А бесы прыгали в веселии великом. Я издали глядел, смущением томим». Подобные строки и вообще пушкинские эпизоды вполне могли бы войти в состав дантовского «Ада», который Пушкин в своих вариациях действительно видит глазами его творца, воспроизводит его сознанием и чувством»[960].

В другом месте Благой специально подчеркивает перекличку пушкинского пересказа Джанни с творчеством Данте: «Как известно, Данте больше всего ненавидел и презирал предателей. Недаром он помещает их в девятый – последний и самый мрачный – круг ада – обиталище его владыки, «первопричины зол Люцифера», который, по грудь вмерзши во льды, гложет в своих трех чудовищных пастях предателей и, в главной – средней из них, гнуснейшего из всех предателей – Иуду»[961].

Об особенности переводческой работы позднего Пушкина говорил еще первый биограф поэта П.В.Анненков: «В эпоху мужества и крепости таланта подражания Пушкина значительно расширяют образы и мысли подлинника; таково его подражание сонету Франческо Джанни «Sopra Giuda», известное под названием «Подражание Италиянскому». Картина Пушкина приобретает энергию, которая затмевает превосходный образец, лежавший перед ним»[962].

В журнальной статье 1836 года сам Пушкин заметил: «Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение – признак умственной скудности, но благородная надежда на свои собственные силы, надежды отыскать новые миры, стремясь по следам гения». («Фракийские элегии». Стихотворения Виктора Теплякова, XIII, 177.)

Однажды Максимилиан Волошин написал: «Иуда мне представляется темой, равной Каину и Фаусту. И хочется, чтобы каждый написал своего Иуду…»[963]. Пушкин «своего Иуду» писал вместе с итальянским поэтом Франческо Джанни.

Тема религиозных мотивов в творчестве Пушкина получила в последние годы углубленное звучание в работах исследователей, наконец-то избавленных от строгой идеологической цензуры. И выяснилось, что библейские и евангельские ноты звучали мощно и глубоко в творчестве поэта. «Веленью Божию, о муза, будь послушна…» (III, 424) – вот пушкинское кредо, которым он завершил последнее стихотворение своего последнего лирического цикла.

Д.С. Мережковский в книге «Пушкин» (Париж, 1937) цитирует А.О. Смирнову-Россет: «Я думаю, – замечает Смирнова, – что Пушкин – серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. Глинка рассказал мне, что он раз застал его с Евангелием в руках, причем Пушкин сказал ему: “Вот единственная книга в мире, в ней все есть”. Барант сообщает Смирновой после одного философского разговора с Пушкиным: «Я не подозревал, что у него такой религиозный ум, что он так много размышлял над Евангелием». «Религия – говорит сам Пушкин, – создала искусство и литературу, все что было великого с самой глубокой древности; все находится в зависимости от религиозного чувства… Без него не было бы ни философии, ни поэзии, ни нравственности».

До нас дошло и свидетельство Адама Мицкевича: «Он <Пушкин> любил обращать рассуждения на высокие вопросы религиозные и общественные, о существовании коих соотечественники его, казалось, и понятия не имели»[964].

«Не допускать существования Бога, – значит быть еще более глупым, чем те народы, которые думают, что мир покоится на носороге», – помечает Пушкин в рукописи странствий Онегина, относящейся к 1827–1829 годам[965].

А в самом романе «Евгений Онегин» читаем: «Сто раз блажен, кто предан вере».

Об эволюции религиозного чувства Пушкина свидетельствует одна из самых последних его автобиографических помет, сделанная на листе, где записано стихотворение «Пора, мой друг, пора…», она гласит: «Скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтич. – семья, любовь etc. – религия, смерть»[966].

У Пушкина имеется замечательное рассуждение о Священном писании: «Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, – и такова ее вечно-новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладострастному увлечению, и погружаемся духом в ее божественное красноречие». И далее Пушкин замечает: «Мало было избранных (даже между первоначальными пастырями церкви), которые бы в своих творениях приближались кротостию духа, сладостью красноречия и младенческою простотою сердца к проповеди небесного учителя» XII, 99. (Увы, в эпоху «научного атеизма» эти пушкинские строки были не в почете, потому что противоречили официально утверждавшемуся образу поэта-«безбожника».)

Если бы не ограничение «по половому признаку», навязанное епископом Марини («про женщин – пишут женщины!»), можно было вспомнить (для другой «остановки» – последней по счету) и еще один «евангельский» текст Пушкина – вышеупомянутое стихотворение «Мирская власть», написанное 5 июля 1836 года, после того, как в Петербурге была выставлена картина Карла Брюллова «Распятие». Там сказано о казни Христа:

Когда великое свершалось торжество,

И в муках на кресте кончалось Божество,

Тогда по сторонам животворяща древа

Мария-грешница и Пресвятая Дева,

Стояли, <бледные>, две <слабые> жены,

В неизмеримую печаль погружены… (III, 417)

Вот как пишет об этом Дмитрий Мережковский в уже цитированной нами книге «Пушкин»: «Незадолго до смерти он увидел в одной из зал Эрмитажа двух часовых, приставленных к «Распятию» Брюллова. «Не могу вам выразить, – сказал Пушкин Смирновой, – какое впечатление произвел на меня этот часовой; я подумал о римских солдатах, которые охраняли гроб и препятствовали верным ученикам приближаться к нему». Он был взволнован и по своей привычке начал ходить по комнате. Когда он уехал, Жуковский сказал: «Как Пушкин созрел и как развилось его религиозное чувство! Он несравненно более верующий, чем я». По поводу этих часовых, которые не давали ему покоя, поэт написал одно из лучших своих стихотворений:

К чему, скажите мне, хранительная стража,

Или Распятие – казенная поклажа,

И вы боитеся воров или мышей?

Иль мните важности придать Царю царей?

Иль покровительством спасаете могучим

Владыку, тернием венчанного колючим,

Христа, предавшего послушно плоть свою

Бичам мучителей, гвоздям и копию?

Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила,

И чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не велено сюда простой народ. (III, 418; ХVII, 27)

Впрочем, иногда на эти темы не грех было и пошутить. И Пушкин, как мы знаем, среди шутников был первый. Вот рассказ об одном из петербургских застолий: «Смирдинский праздник удался вполне: все были дружно-веселы. Пушкин был необыкновенно оживлен и щедро сыпал остротами, из которых одну в особенности я удержал в памяти. Семёнов (цензор) за обедом сидел между Гречем и Булгариным, а Пушкин визави с ним; к концу обеда Пушкин, обратясь к Семёнову, сказал довольно громко: «Ты, Семёнов, сегодня точно Христос на Голгофе!»[967].

Справедливости ради отмечу, что есть в пушкинском наследии и строки, которые не очень пришлись бы сегодня ко двору Римского первосвященника. В рецензии для «Современника» на собрание сочинений Георгия Кониского, архиепископа Белорусского (1836), Пушкин пишет о временах, когда епархия владыки Георгия еще находилась «под игом Польши»: «Православие было гонимо католическим фанатизмом. Церкви наши стояли пусты, или отданы были униятам. Миссионеры насильно гнали народ в униятские костелы, ругались над ослушниками, секли их, заключали в темницы, томили голодом, отымали у них детей, дабы воспитывать их в своей вере, уничтожали браки, совершенные по обрядам нашей церкви, ругались над могилами православных». И далее: «Миссионеры своевольничали, поносили православную церковь, лестью и угрозами преклоняли к унии не только простой народ, но и священников…» (XII, 19). Эту пушкинскую хронику могли бы вполне взять на вооружение сегодняшние обличители католического «прозелитизма».

Четырнадцатую «остановку», как было сказано, призваны были описывать дамы, и я ограничился сюжетом с Иудой. Чтобы не напугать редакторов-богословов, текст следовало, конечно, сократить, и предложить в качестве эпиграфа. Что и было сделано путем механического соединения двух первых и двух последних строк, обратно переведенных на итальянский язык. Так произведение Джанни благодаря Пушкину вернулось на родину (увы, почти в неузнаваемом виде!). Остался лишь небольшой, но выразительный и связный эпизод на тему «Диавол–Иуда», а все черти незаметно исчезли, словно сгинули в преисподней:

Как с древа сорвался предатель-ученик,

Диавол прилетел, к лицу его приник…

Лобзанием своим насквозь прожег уста,

В предательскую ночь лобзавшие Христа.

По-итальянски это выглядело так:

Non appena dall’albero и caduto il traditore-disepolo,

Il diavolo é volato, al suo volto si é accostato…

Con un bacio ha bruciato da parte a parte le labbra

Che nella notte del tradimento avevano baciato Cristo[968].

* * *

Но лишь Божественный глагол

До слуха чуткого коснется…

А.С. Пушкин «Поэт»

Надеюсь, что ни Франческо Джанни, ни Александр Сергеевич Пушкин на меня не были бы в обиде за вынужденное препарирование их текста: смысл, кажется, остался. Впрочем, у итальянцев на этот счет существует поговорка: traduttore-traditore (переводчик-предатель)!

Когда вечером в Страстную пятницу на площади у Колизея, над 300-тысячной толпой паломников со свечами и факелами, раздались из репродукторов пушкинские строки, я мысленно поблагодарил Ватикан и лично епископа Марини «за вклад в пропаганду творчества» нашего великого поэта. Крестный ход предварил и завершил молитвой сам Иоанн Павел II, восседавший на троне на высоком склоне Палатинского холма. Пройти по «Via Dolorosa» вокруг древнего амфитеатра, на свою Голгофу, он на сей раз физически не смог. Старый понтифик не отменяет ни одну из религиозных церемоний со своим участием и продолжает странствовать по свету, но хвори и болезни делают это пастырское служение настоящей крестной мукой и становятся почти непреодолимым препятствием для исполнения высоких функций главы Римско-католической церкви. А началось это медленное угасание 13 мая 1981 года, когда турецкий террорист Али Агджа на площади Святого Петра выстрелил в папу. Тогда Кароль Войтыла получил точно такое же огнестрельное ранение в область брюшины, как и Александр Сергеевич Пушкин на Черной Речке 27 января 1837 года, по старому стилю…

Многим гостям и участникам пасхальной церемонии раздали изящно изданную брошюру «Via Crucis» («Крестный ход») с нашими текстами и с изумительными иллюстрациями (репродукции старинных цветных медальонов на евангельские темы из собрания ватиканских музеев). Книжка открывается таким предисловием: «Четырнадцать журналистов – мужчины и женщины, аккредитованные при Святом Престоле, представляющие разные страны, известные издания международной прессы и телевидение, не только внимательно следящие за ежедневной хроникой событий, но и чувствующие их духовное содержание, составили эту книгу, связав историю Иисуса из Назарета с жизнью современного мира»[969].

С большой радостью я послал книжку с цитатой из Пушкина в Петербург, в библиографический кабинет Пушкинского Дома. Ватиканских изданий в богатейшей коллекции на набережной Макарова 4, кажется, еще не было.

«…И щелкнул первый раз курок»

В жизни Пушкина еще так много неисследованного…

Сергей Довлатов «Заповедник»

Вернулся я в Ватикан спустя несколько месяцев. Поводом стало странное и неожиданное письмо моего давнего друга, замечательного телевизионного ведущего Льва Николаева, автора популярной и очень интеллигентной программы «Цивилизация». Когда-то мне довелось участвовать в его передаче «Прогулки с Гоголем», о Риме пушкинской поры. С тех пор мы, когда встречались, неизменно в разговорах возвращались к Пушкину. И вдруг, в конце 2003 года, получаю от него (и его коллег по редакции) такое обращение: «Уважаемый Алексей Михайлович! Высылаем Вам выдержку из рукописи – это так называемые “Записки Данзаса”, якобы хранящиеся в библиотеке Ватикана: ‘‘Дантес выстрелил; так и есть, пуля пролетела едва ли не в аршине от головы А.С. и с шипением зарылась в снег. А.С. злорадно улыбнулся, потом бледное лицо его напряглось, он выстрелил… Дантес опрокинулся навзничь, но тут же поднялся на ноги. Судьбе было угодно, чтобы пуговица, одна из бесчисленных, украшавших его кавалергардский мундир, спасла эту бестолковую жизнь. С фатовской улыбкой Дантес протянул руку Пушкину. Но тот с проклятием швырнул оземь пистолет и побежал к своему возку. Мы тронулись в обратный путь, я ехал за возком А.С. Когда проехали заставу, мне показалось, что в возке Пушкина щелкнул выстрел. Я подумал, что это подбросило экипаж на кочке. Мы остановились у дома А.С. Он медлил выйти из возка. Я подошел, чтобы помочь ему. Лицо Пушкина было бледнее мрамора, рука, прижатая к животу, в крови, у ног валяется карманный пистолет английской работы. ‘Скажи им, что это Дантес’, – тихо прошептал он. Я так и сделал…’’. Мы бы хотели попросить Вас: 1. узнать, действительно ли существуют эти записки в библиотеке Ватикана; 2. Если да, то как они туда попали…»[970].

Признаюсь, что я опешил. Слишком «горячая картофелина» оказалась у меня в руках. Весь мой опыт общения с пушкинскими бумагами и документами кричал, вопил: «фальшивка!» Но поискать всё-таки следовало, даже если ничего не найду, ибо, как говорят ученые-естествоиспытатели, «отрицательный результат – тоже результат». Для начала я сам «нырнул» в Интернет и обнаружил источник этого текста. Речь идет о статье знаменитого аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса (1899–1986), одного из классиков латиноамериканской прозы на испанском языке. Впервые этот опус под названием «Гениальный стрелок» был опубликован в 1952 году в сборнике «Новые расследования». Там в предыдущих строках говорится: «В моих руках, благодаря любезности главного хранителя библиотеки Ватикана, находится копия рукописи, которую известный Модзалевский датировал первой половиной 1840-х годов, но считал фальшивкой. Действительно, в огромной литературе, посвященной дуэли Пушкина, нет никаких упоминаний, что его секундант Данзас оставил для Академии наук записку в запечатанном конверте, рисующую “истинную” картину роковой дуэли. Тем не менее я склонен согласиться с Романом Якобсоном в том, что записку “псевдо-Данзаса” составил осведомленный человек из ближайшего окружения Данзаса, а возможно, и самого Пушкина». Дальше следовала уже приведенная выдержка из «записок».

Л.Н. Николаев опустил и еще один, заключительный, пассаж этого текста, который мне показался как раз очень важным:

«…Так или иначе, но истинный исход дуэли и причина рокового ранения А.С. стали известны Императору и, что хуже, Священному синоду.

Лишь вмешательством влиятельных друзей покойного и участием графа А.X. Бенкендорфа удалось убедить иереев разрешить похоронить Пушкина не за церковной оградой, как самоубийцу, на чем настаивали его клерикальные недруги, но как доброго православного. Ночью, почти тайно, тело его было увезено в псковское имение и захоронено в Святогорском монастыре…»

Анализируя попавший в его руки поразительный документ, Борхес делает собственные выводы:

«Можно понять отчаяние Пушкина, когда, выставленный на посмешище ухаживаниями за его женой офицера Дантеса и распускаемыми им слухами и сплетнями, он по глупой случайности не смог смыть оскорбление кровью обидчика. Он представлял себе два исхода дуэли, равно отвечавшие пафосу обуревавших его страстей: убить или быть убитым. Но Провидение не захотело подать ожидавшийся знак или подало совсем не тот, который Пушкин готов был со смирением принять.

И тогда творец судеб своих литературных героев решил исправить волю Творца и изменить по законам высокой трагедии исход дуэли – даже ценой отягощения своей души смертным грехом. Не сказался ли в этом последнем яростном отчаянии и роковом порыве огонь крови его африканских предков?»[971].

Поиски в архивах – вполне пушкинское занятие. Недаром в зачине уже не раз на этих страницах упомянутой поэмы «Бова» (1814) Пушкин-лицеист сообщал: «…вчера, в архивах рояся, / Отыскал я книжку славную» (I, 63–64). А в конце жизни (1837) поэт предлагает А.Тургеневу издать его записи, сделанные в архивах Рима и Парижа.

Библиотеки Ватикана в прямом смысле слова не существует. Есть так называемая «личная библиотека» в папских покоях Апостольского дворца. Мне не раз в ней довелось бывать, именно там понтифик дает аудиенции иностранцам. Вдоль стен протянулись ряды книжных шкафов, уставленных старинными фолиантами с золотым тиснением, и ни о каких документах не может быть и речи. Другая ватиканская библиотека – это часть музея Ватикана, вереница залов, наполненных стеллажами и полками с церковной литературой, уникальной коллекцией рукописных и первопечатных Евангелий на разных языках, а также выставка книг, подаренных папам римским. Там искать было бессмысленно. И тогда я обратился в службу печати Святого Престола, где мне посоветовали написать ходатайство в Секретный Архив Ватикана.

Я отправил подробную заявку на имя префекта этого уважаемого учреждения падре Серджо Пагано, где объяснил, что ищу, а заодно и кто такой Пушкин, и кем ему приходился Константин Данзас. Через десять дней по почте в фирменном конверте (с красивой ватиканской маркой) пришел ответ, который привожу полностью, в переводе с итальянского:

Секретный Архив Ватикана

В граде Ватикане, 18 марта 2004 года

Господину Алексею Букалову,

ИТАР-ТАСС, Рим.

Милостивый Государь!

Достопочтенный отец Префект передал мне Ваше письмо от 12 марта с.г., где Вы спрашиваете, располагает ли данный Папский Архив личными бумагами высокопоставленного русского офицера Константина Карловича Данзаса, который был знаком с известным поэтом Александром Пушкиным.

С сожалением вынужден Вас информировать о том, что этот Архив в редчайших случаях хранит документы частного или конфиденциального характера, касающиеся отдельных лиц, главным образом потому, что в нем собраны, как правило, официальные или дипломатические документы Понтификов, Кардиналов, Архиепископов или Епископов, а также папских поверенных. Посему разумно предположить, что в этом ряду нельзя обнаружить ничего по интересующему Вас предмету.

Если и остались какие-нибудь документы, касающиеся вышеуказанного офицера, конечно, их следы можно обнаружить либо в его личном архиве, либо в архиве Российской Императорской армии.

Примите, по случаю, уверения в моем глубоком уважении.

Д-р Марко Майорино

Секретарь Префектуры».

Вот так. Опять выстрел в снег. На всякий случай разослал аналогичные запросы в ватиканские университеты, но на скорый ответ не надеюсь. Рим всегда умел хранить тайны. А если никакой тайны вообще нет? История последней дуэли Пушкина достаточно хорошо изучена, чтобы осталось место для сенсации[972].

Впрочем, Станислав Ежи Лец мудро предупреждал: «В действительности никто не знает, как оно было на самом деле».

«И темну живопись икон»

Заутра с свечкой грошевою

Явлюсь пред образом святым

А.С. Пушкин «Городок»

Весной 2003 года в ватиканских «верхах» созрела идея: организовать неофициальное посещение России папой Войтылой, по дороге в Монголию, минуя Москву: с «технической» остановкой в Казани. С тем, чтобы там передать иерархам Русской православной церкви заветную реликвию – намоленный список чудотворной Казанской Богоматери. Однако несвоевременная «утечка информации» эту затею похоронила: Свято-Даниловский монастырь категорически ей воспротивился[973].

Приведу, в качестве иллюстрации, отрывок из моего комментария, переданного по радио «Эхо Москвы»:

«Старинная русская икона Казанской Богоматери неожиданно заняла особое место в современных отношениях между Римско-католической и Русской Православной церквями. Чудотворный образ стала второй, после мощей Святителя Николая, святыней, одинаково почитаемой христианами и Востока и Запада.

Предание гласит, что после пожара, который в 1579 году уничтожил почти всю христианскую часть Казани, Богородица явилась во сне девятилетней девочке Матрёне Онучиной и повелела обрести на пепелище ее икону. Вместе с матерью они стали искать в указанном в пророчестве месте и, в конце концов, нашли святыню. Царь Иван Грозный повелел устроить на месте явления храм божий в честь Казанской иконы. Чудотворный образ стал вскоре всенародной святыней. С ней связаны многие судьбоносные вехи истории России, начиная от освобождения Москвы от поляков в 1612 году до защиты города на Неве в Великую Отечественную войну. В июне 1904 года оригинал иконы был похищен, и следы его затерялись. Этот украденный образ, по признанию вскоре пойманных воров, был ими разрублен, но в России сохранилось более десятка его чтимых списков. Версия о том, что оригинал не был уничтожен, а продан старообрядцам, не подтвердилась. Известно, что один образ, вместе с другими ценностями, был вывезен большевиками из России, продан в Англии в 1935 году и долго находился в частных коллекциях. В 1965 году его выставляли в православном русском павильоне на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Там он был выкуплен представителями монашеского “Голубого воинства” из храма Мадонны Фатимской (Португалия), где установлен на том месте, где 13 мая 1917 года трем местным пастушкам явилась Дева Мария. Именно в этот день, 65 лет спустя, Богородица спасла папу Иоанна Павла II от верной гибели от рук террориста на римской площади Святого Петра. В благодарность Кароль Войтыла подарил извлеченную хирургами пулю в Фатимский монастырь. (Ее потом вставили в венец на деревянной статуе Мадонны.) А в ответ, в начале 90-х годов, монахи из Фатимы передали папе свою святыню: ту самую икону Казанской Богоматери. С тех пор она не покидала папских покоев[974].

По мнению ряда российских исследователей, о ценности священного образа, находящегося у Папы Римского, говорят документы трех научных экспертиз, проведенных в США, в Великобритании и затем в самом Ватикане. Вывод специалистов – она написана не позднее ХVIII века. Историк Виктор Антонов, автор монографии о Казанском соборе Санкт-Петербурга, подчеркивает, что в Ватикане находится не первообраз Казанской иконы, а один из ее старинных списков[975].

Создается впечатление, что утечка информации о “монгольском маршруте” застала обе стороны врасплох… Папа, конечно, большой полиглот и по-русски умеет. Но, видимо, не настолько хорошо, чтобы знать старую русскую пословицу “незваный гость хуже татарина”. Иначе бы не замыслил проникнуть в Святую Русь с черного крыльца, через столицу Татарстана. Кто-то уже предложил привезти в Рим на самолете всех имеющихся в Монголии католиков. Впрочем, сама по себе идея поездки понтифика в Монголию идеально укладывается в его экуменические схемы. В самом деле, редкое сочетание: по дороге в ламаистскую страну посетить исламскую автономную республику, где передать православную святыню русской церкви».

Я не стал бы отвлекать внимание читателя на всю эту историю, если бы не одно, очередное, пушкинское сближение. Дело в том, что в тщательно изученной, почти по минутам, хронологии 27 января 1837 года – рокового дня последней дуэли поэта – есть одна «черная дыра», которую до недавних пор не удавалось разгадать. Речь идет о нескольких часах – между свиданием Пушкина со своим будущим секундантом Константином Карловичем Данзасом и возвращением домой. Мой давний и добрый друг Нина Ивановна Попова, которая много лет была директором Музея-квартиры Пушкина на Мойке, а сейчас заведует музеем А.А. Ахматовой в Фонтанном Доме, кажется, угадала истину. Она утверждает, ссылаясь на ряд косвенных доказательств, что Александр Сергеевич, расставшись с Данзасом в кондитерской Вольфа и Беранже, пересек Невский, зашел в собор Казанской Богоматери и провел там чуть больше часа в молитвенном размышлении перед святым образом. Известно, что в алтаре знаменитого петербургского храма, построенного на Невском проспекте в 1811 году архитектором Андреем Воронихиным «по мотивам» римского собора Святого Петра, хранился список иконы Казанской Богоматери. Он был выполнен по воле Петра Великого и почитался среди верующих чудодейственным: Анна Ахматова, например, считала, что Образ Богоматери покровительствует ей. Икона находилась в соборе вплоть до превращения его большевиками в Ленинградский Музей истории религии и атеизма, а затем пропала.

Похоже, что именно эту, «пушкинскую», икону Папа Римский Иоанн Павел II так страстно хочет вернуть в Россию[976].

28 августа 2004 года делегация Святого Престола во главе с кардиналом Вальтером Каспером, председателем Папского совета по христианскому единству, передала эту икону предстоятелю Русской Православной церкви Патриарху Московскому и Всея Руси Алексию II. Церемония состоялась в Успенском соборе Кремля. Накануне в ватиканском Аудиториуме им. Павла VI, в зале коллективных аудиенций, Иоанн Павел II устроил торжественные проводы реликвии. Список Казанской иконы Божьей Матери, присланный из Рима, сначала находился в патриарших покоях в Москве, затем был передан в Казань.

Часть третья

«Под миртами Италии прекрасной»

Итальянская Пушкиниана

«С Пушкиным на дружеской ноге»

Слаще пенья итальянской речи

Для меня родной язык,

Ибо в нем таинственно лепечет

Чужеземных арф родник…

Осип Мандельштам

Знакомство итальянцев с творчеством Пушкина началось еще при жизни русского поэта. Точнее, в третьем десятилетии ХIХ века, когда Пушкин еще даже не завершил «Евгения Онегина». Его имя впервые появляется в статье известного флорентийского писателя и критика Николо Томмазео, друга Мадзони и, между прочим, автора первой рецензии на его роман «Обрученные». Он писал в журнале «Антология» в 1828 году: «Если примеру Александра Пушкина, национального поэта и любимца молодого императора, смелее последуют и вместо того, чтобы перенимать чужеземные навыки и вкусы, сильные духом будут стремиться к очищению, к совершенствованию обычаев и знаний, свойственных их правлению, их климату, их привычкам, их потребностям, тогда сияние, день ото дня распространяющееся над этим мерзлым краем, не будет напрасным блеском, а лучом живым и плодотворным». Этому тексту предшествовала подборка переводов из Крылова и очерк русской культуры, принадлежащий перу Джузеппе Монтани и датированный августом 1826 года[977].

Вскоре на творчество Пушкина обратил внимание один из самых знаменитых деятелей итальянского Рисорджименто, вождь его республиканско-демократического крыла Джузеппе Мадзини, основатель патриотического движения «Молодая Италия». Будущий глава правительства Римской республики написал в 1829 году в том же журнале статью о европейской культуре, где заметил, что новая европейская тенденция ощутима «и в России, стране, вышедшей из варварства», и приводил в пример стихи Пушкина и Козлова[978].

Вскоре в Италии появились первые статьи и рецензии, сопровождаемые и первыми переложениями Пушкина на итальянский. Вальтанколи Монтазио опубликовал серьезный разбор творчества Пушкина, росло число переводов: от Роккеджани и Боччеллы, первооткрывателей пушкинской лирики, до Делатре и Чампи. Антонио Роккиджани выпустил в Неаполе в 1834 году «Кавказский пленник». Эта же поэма в анонимном переводе (его автор указан как toscano, тосканец) появилась на итальянском языке в Одессе в 1837 году. Два года спустя Микеле Санторио публикует в Милане прозаические переводы «Русалки» и «Песни о вещем Олеге», а затем там же, в журнале «Fama» («Слава») напечатан перевод «Пиковой дамы»[979].

Благодаря обстоятельным изысканиям Н.П. Прожогина, итальянских ученых Клаудии Ласорсы и Стефано Гарзонио и других исследователей, мы имеем возможность довольно полно представить себе начальный этап знакомства Италии с пушкинской Музой[980].

В 1835 году маркиз Чезаре Боччелла, тосканский литератор, издал в Пизе отдельной книжкой перевод поэмы И.И. Козлова «Чернец». Затем он выпускает (уже после смерти Пушкина) сборник под названием «Четыре главные поэмы Александра Пушкина, переведенные Чезаре Боччеллой» (1841). В него вошли «Бахчисарайский фонтан», «Кавказский пленник», «Цыганы» и «Братья разбойники». Пушкинские тексты переложены белыми стихами. Обращает на себя внимание парадоксальное отсутствие в сборнике «Евгения Онегина». Его объяснил в предисловии сам переводчик, назвав пушкинский роман в стихах хотя и «неподражаемым и точным», но все же лишь «живописанием нравов провинции, весьма далеких от утонченности нравов больших городов, в глазах обитателей которых первые, часто несправедливо, выглядят столь смешными». По мнению Боччеллы, роман Пушкина, «как и романы Булгарина, вещь сугубо местная, которая никогда не могла бы представить всеобщего интереса для публики, не знакомой с Россией[981]. Думаю, «неистовый Виссарион» с таким отзывом не согласился бы: он-то считал пушкинский шедевр «энциклопедией русской жизни»!

«Не будем слишком строги к Боччелле, – справедливо предлагает Н. Прожогин. – Cам он не знал русского языка и о содержании произведений русских авторов первоначально мог судить только по пересказу… Работая над переводами, Боччелла пользовался тем, что теперь называют подстрочниками». Сам переводчик в предисловии к пушкинскому изданию заявил, что «…наше почти полное незнание речи Пушкина не показалось нам непреодолимым препятствием». Переводы Боччеллы, впрочем, выдержали испытание временем: итальянский русист Клаудиа Ласорса отмечает, что они «и сегодня читаются с увлечением, ибо исполнены поэтическим и романтическим трепетом». Среди тех, кто делал для Боччеллы французские подстрочники, – Елизавета Шереметева (урожденная Мартынова) – родная сестра Николая Мартынова, чья дуэль с М.Ю. Лермонтовым в 1841 году завершилась трагической гибелью поэта. (Она умерла в 1891 году и похоронена в Риме на «некатолическом» кладбище «Тестаччо».)

Боччелла предложил читателям выразительный портрет поэта: «Александр Пушкин был человеком скорее маленького роста, внешне некрасивым, имевшим что-то странное в облике; он происходил от негра и сохранил типичные черты негритянской расы, то есть курчавые волосы, пухлые губы и приплюснутый нос. Его глаза от этого были не менее прекрасны и искрились живейшим огнем». Одно время высказывались предположения о личном знакомстве Пушкина и Боччеллы, но пока факт поездки итальянского маркиза в Россию нельзя считать доказанным[982].

Скорее всего, описание Пушкина сделано со слов других русских знакомых Боччеллы, а таковых Н. Прожогин насчитал аж 120 человек! В библиотеке поэта на Мойке сохранилось издание упомянутого нами перевода Боччеллой поэмы Козлова «Чернец» с дарственной надписью на обложке: «А M-r Pouschkin» – «Г-ну Пушкину[983].

Приведем и характеристику пушкинской поэзии, данную Боччеллой: «Простая по форме и далекая от всякой тени выспренности, его поэзия, по словам русских, является по языку подлинной музыкой и звучит очень нежно даже для иностранного уха», и добавляет, что Пушкин «обладал тем, что могло бы быть названо трудолюбивой легкостью. Наделенный умом обширным и наблюдательным, он быстро схватывал, но много размышлял над исполнением». И далее: «Пушкин был общепризнанным гением, одним из немногих поэтов, которые оказывали столь мощное воздействие на массу своих современников, что они могли еще при жизни получить в награду их самое восторженное восхищение; его смерть была оплакана как подлинно национальное бедствие и оставила невосполнимую пустоту в русской литературе». (Перевод с итальянского Н. Прожогина.)

В принципе, первые сведения о Пушкине попали в Италию через итальянскую и немецкую критику. Но и русские путешественники, о которых мы рассказывали в первой части книги, внесли свой вклад в распространение пушкинской поэзии на Апеннинах. К ним присоединились и итальянцы, бывавшие по разным причинам в России, среди них Джузеппе Рубини, Микеланджело Пинто, граф Миньато Риччи. Этот последний перевел стихотворения «Демон» и «Пророк» (они были опубликованы только век спустя, в 1934 году в Москве). Риччи был постоянным посетителем «академии» З.А. Волконской (как сама княгиня называла свой московский салон). Молодой красивый итальянец был женат на русской певице Екатерине Луниной. (Сохранились строки из письма Пушкина: «Еду сегодня в концерт великолепной, необыкновенной певицы Екатерины Петровны Луниной». Еще раньше, в стихотворении «Тургеневу» Пушкин напомнил эпизод из светской жизни: «Среди веселий и забот / Роняешь Лунину на бале»). Риччи не только сам исполнял неаполитанские романсы и арии из опер, но и писал стихи и делал переводы. Он, как мы видели, состоял в переписке с Пушкиным, но сохранились только два письма Риччи (от марта-апреля и 1 мая 1828 года, по итальянски). Там Риччи просит Пушкина высказать мнение о его переводах на итальянский «Демона» и «Пророка» и прислать несколько отрывков из «Бориса Годунова». Пушкинских ответов на письма Риччи, к сожалению, пока найти не удалось[984].

Есть, правда, в пушкинском эпистолярном наследии одно шутливое упоминание об этом итальянском переводчике. В январе 1829 года Пушкин вырвался из Москвы в Петербург и пишет П.А. Вяземскому: «…Я от раутов в восхищении и отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды. (Дай Бог ей ни дна ни покрышки; т.е. ни Италии, ни графа Риччи!)» (XIV, 38)

Вернемся, однако, к истории знакомства с Пушкиным в Италии. В середине ХIХ века делаются попытки сравнения итальянской и русской литератур с точки зрения идей Рисорджименто: именно с таких позиций проявляется интерес к свободолюбивой лирике Пушкина в публикациях Тенки, Тезы, Де Кубернатиса, в монографических работах Чамполи и Лозини. О Пушкине пишет и жена Де Кубернатиса Софья Безобразова, и русский литератор Степан Шевырёв, который был знаком с Пушкиным, выпустил во Флоренции, вместе с Дж. Рубини обстоятельную «Историю русской литературы» (Storia della letteratura russa, 1862). В Милане в 1874 году опубликована брошюра «Пушкин в оценке Кастелара», где пересказываются взгляды на творчество русского поэта, высказанные испанским писателем и политическим деятелем Эмилио Кастеларом. Стимулом для роста интереса к Пушкину на стыке веков стали празднования на родине поэта в 1880 году (в связи с сооружением памятника Пушкину в Москве) и первые юбилейные торжества 1899 года. (Среди самых активных авторов – Вердиноис, Кассоне, Фолкес.) В начале ХХ века впервые уделяется внимание не просто жизненному пути и главным творческим свершениям русского поэта, но и его связям с Италией вообще и с итальянской литературой в частности. Появились исследования о реминисценциях из Мандзони, Парини, Ариосто и других авторов (см. главу «Поэты Юга, вымыслов отцы» в первой части этой книги). Отметим, что в ХХ веке итальянские литературоведы в изучении Пушкина во многом опирались на труды своих российских коллег и на исследования видных представителей русской диаспоры, в том числе и живших в Италии. Например, трудно переоценить вклад в итальянскую пушкиниану, сделанный Вячеславом Ивановым, Анной Колпинской, Евгением Шмурло, Александром Амфитеатровым. Рядом с ними вырастали кадры пушкинистов-итальянцев: Энрико Дамиани, Биолато Миони, Винченцо Ферруччо Борри, Де Фриско, Джованни Гандольфи. Об Этторе Ло Гатто рассказ пойдет отдельно, а пока лишь отметим, что именно с него ведет отсчет итальянская пушкинистика как ветвь филологической науки. Ло Гатто разработал комплексный подход, проводя сравнительные изыскания, перебрасывая мостки от Пушкина к Мицкевичу и к другим славянским поэтам. Этот метод плодотворен и по сей день, достаточно вспомнить прекрасную работу Витторио Страды «Польский вопрос у Пушкина»[985].

Важной вехой стали пушкинские дни 1937 года. Они ознаменовались целой серией памятных акций, информация о которых выглядит довольно куце: «В день столетней годовщины смерти Пушкина во Флоренции была отслужена в Русской церкви торжественная панихида в присутствии русской колонии, представителей итальянской интеллигенции и печати. Настоятель прихода о. Куракин произнес перед панихидой слово. 28 февраля (в Риме) состоялось в зале Британского Института тожественное собрание, на котором выступил с речью А.Харкевич. Артистка Александровского театра О.И. Мусина-Пушкина кроме декламации поделилась со слушателями воспоминаниями о Пушкине ее деда генерала Орлова, в доме которого был написан «Полтавский бой». Л.С. Львова, кн. О.С. Кудашева, И.В. Бутурлина и В.К. Натали прочитали Пушкинские стихи. На собрании выступил также русский хор. 18 апреля в помещении римского Британского института был прочитан В.И. Ярцевым на английском языке доклад о Пушкине для членов Института. После доклада состоялся концерт с участием В.И. Ярцева и певицы М.Э. Кутури»[986].

Главным событием в череде пушкинских дней 1937 года, несомненно, стал сборник трудов, вышедший по инициативе и под редакцией Ло Гатто, где впервые нашел отражение подлинный интерес в Италии к творчеству великого поэта. Там напечатаны статьи Вяч. Иванова, Л. Ганчикова, Э. Гаспарини, А. Амфитеатрова, Е. Ананьина, Дж. Мавера и др.[987]

Сборник этот, в свою очередь, породил ряд монографических исследований (Пиццагалли, Кайола, Миони) и юбилейных публикаций, из которых наиболее заметным стал специальный выпуск журнала «Римский меридиан», не говоря уже о множестве новых переводов, в том числе онегинского, стихотворного, выполненного Ло Гатто[988].

К 1937 году итальянские исследователи уже активно изучали проблему Пушкин и Италия. Появились работы А.Пиццигалли, Э.Дамиани и П.Бидзилли, обширный и обстоятельный обзор всех имевшихся к тому времени источников предприняла Ада Биолато Миони[989].

Эстафету приняли пушкинисты Вольф Джусти, Ренато Поджоли, Леоне Пачини-Савой, Энрико Черулли, а затем и новое поколение: А.М. Рипеллино, Р. Пиккио, М. Колуччи, М.Б. Лупорини, Э. Баццарелли, Ч. Де Микелис, Д. Кавайон. Много интересных авторов группируются вокруг издаваемого проф. Витторио Страдой в Венеции альманаха «Россия/ Russia». Например, в шестом номере (1988) опубликованы статьи Н. Эйдельмана «Пушкин и Чаадаев», Мирослава Дрозда «Повествователь в «Пиковой даме», материалы Сергея Аверинцева, Владимира Александрова, Ильи Сермана и других исследователей русской литературы. Параллельно этому изданию Микеле Колуччи публиковал в Риме свой журнал «Russica Romana», куда отдавали свои труды столичные филологи и литературоведы.

Разумеется, такого рода высокие собрания созываются не только по торжественным датам. Например, большой интерес вызвал итало-советский коллоквиум, проведенный итальянской Национальной академией Линчеи в июне 1977 года на тему «Пушкин. Поэт и его искусство». В нем приняли участие не только гости из Москвы и Ленинграда (Г. Степанов, С. Бочаров, Н. Балашов, Р. Хлодовский), но и внушительный отряд итальянских исследователей. Перечислю их доклады на этом форуме: Э. Черулли «Изобразительная структура лирической поэзии Пушкина»; Э. Ло Гатто «Ссылка в деревню и ее окружение как фон лирического вдохновения Пушкина»; М.Б. Галлинаро-Лупорини «От романа в стихах к роману в прозе»; Э. Баццарели «Наблюдения над антологическо-элегической линией и отзвуками поэзии Анакреона в пушкинской лирике»; Э. Пачини-Савой «Гуманность Пушкина»[990]…

В университете города Камерино (область Марке, центральная Италия) в начале лета 1985 года под руководством маэстро Валерия Воскобойникова прошел «круглый стол» на тему «Русская литература и музыка», опубликованный отчет о котором открывался факсимильным воспроизведением первого итальянского перевода либретто оперы П.И. Чайковского «Евгений Онегин». Среди участников форума: Мария Делогу («Пушкин и музыкальный салон», Чезаре Ди Микелис, Донателла Феррари Браво, Клаудиа Ласорса Сиедина, Лаура Микелетти и другие авторы, известные и новые[991].

В ХХ веке предпринималось несколько попыток перевести драму Пушкина «Моцарт и Сальери» на итальянский. Наиболее удачной можно считать выполненный в начале 70-х годов стихотворный перевод, сделанный известным славистом и историком литературы Томмазо Ландольфи (1908–1979)[992].

Одним из самых «пушкинских» событий в Риме на моей памяти стала выставка «Путешествие в Италию» (Итальянские виды в русской живописи ХIХ века). Она открылась в Центральном выставочном зале (Palazzo d’Esposizione) столицы в июне 1993 года, а затем в октябре переехала на юг, в Сорренто. Сотня великолепных холстов из коллекции петербургского Русского музея рассказала итальянцам об их родине полуторавековой давности больше, чем любая книга или цикл лекций. Русские художники любовно и с тщанием запечатлели на своих холстах сценки городской и сельской жизни, виды Рима, Неаполя, Флоренции, Венеции и Палермо, архитектурные красоты и пейзажи, древние развалины, современные храмы и дворцы. Нет, не зря Российская императорская академия художеств хоть и немного, но все же платила в валюте своим стипендиатам. Их творческие отчеты о стажировке – подлинная панорама Италии пушкинского века. Они рисовали красоты страны, портреты своих итальянских друзей и подруг, а главное – рисовали друг друга на фоне акведуков и триумфальных арок. И получился коллективный портрет русской артистической колонии на Апеннинах – профессионалов и талантливых мастеров, хороших учеников и внимательных наблюдателей. Да вот они все вместе (редчайший случай!) на картине Григория Чернецова «Русские художники на римском форуме» (1842). Поразительное впечатление производит полотно Александра Мясоедова «Римский карнавал» (1839). По центральной улице Вечного города Via del Corso движется нарядная и веселая толпа, сзади виден «военной музыки оркестр». Изо всех окон глазеют любопытные, а с одного из балконов за праздником наблюдает группа богатых иностранцев. Тот, что на первом плане, молодой и красивый, картинно бросает цветок римлянке в толпе. Имейте в виду, что это не «картинка с выставки», а официальный документ: художнику Мясоедову, за неимением еще фотографа в штате, интендантским управлением императорского двора было поручено зафиксировать пребывание в Италии (инкогнито, разумеется) наследника российского престола великого князя Александра Николаевича, будущего «царя-освободителя» Александра II. Вот и свита его рядом, всех не знаю, но Василий Андреевич Жуковский, наставник царевича, виден хорошо. Но самым дерзким решением Мясоедова (если учесть, что картина заказная) было изображение нескольких фигур на балконе выше княжеского: там стоит и лорнирует толпу Николай Васильевич Гоголь, рядом с ним – в шляпе – княгиня Зинаида Волконская! На всех этих итальянских видах так легко представить легкую стремительную фигуру Пушкина, столь же естественно пересекающего Корсо, как Невский проспект на знаменитой «панораме» Василия Садовникова. Итальянские посетители тоже это невидимое присутствие ощутили. Не случайно рецензия на выставку в газете «Коррьере делла сера» была шутливо озаглавлена «Пушкинские племяннички»[993].

В моем досье сохранилась ротапринтная афишка, украшенная пушкинским автопортретом, она была вывешена на доске объявлений римской виллы Мирафьори, где располагаются кафедры и аудитории филологического факультета римского университета Ла Сапьенца. Там сообщалось, что 26 марта 1996 года некий «профессор Алексей М.Букалов, зав. отделением ИТАР-ТАСС в Риме прочтет лекцию на тему “Пушкин и Италия”, приглашаются студенты и преподаватели». После этой лекции было много вопросов и заинтересованного удивления.

Вне «круглых дат» в Италии велась – в тиши кабинетов и читальных залов – ежедневная кропотливая работа ученых, результаты которой поистине стали украшением европейской и мировой славистики. Здесь я хочу назвать два последних фундаментальных издания, которыми итальянские русисты по праву гордятся. Они, строго говоря, выходят за узкие рамки «итальянской пушкинианы», но проникнуты пушкинским пониманием единства культурного пространства мира. Первое называется «Русские в Италии». Этот большой и прекрасно иллюстрированный том вышел под редакцией проф. Витторио Страды в Милане в 1995 году, в издательстве «Шейвиллер[994].

Вот как восторженно откликнулся на эту публикацию известный московский итальянист и переводчик Виктор Гайдук: «На исходе ХХ столетия в престижном миланском издательстве стараниями и под редакцией выдающегося литературного критика и проницательного слависта проф. Витторио Страда увидел свет сборник «I russi in Italia». Книга вышла на итальянском языке и к тому же вне коммерческой сети и уже по одному этому, увы, не доступна российскому читателю. А ведь речь идет о выдающемся событии в культуре, и не только России и Италии, но шире – это факт европейской культуры[995].

В книге представлены работы 41 автора – историков, литературоведов, искусствоведов, языковедов и музыковедов двух стран, вместе они составили уникальную мозаику российско-итальянского культурного взаимодействия на протяжении веков. Список тем и имен блистателен: Дмитрий Лихачёв «Истоки»; Сергей Аверинцев «Итальянский католицизм глазами русских»; Владимир Пугачёв «Братья Поджио и декабристы»; Антонелло Вентури «Русская революционная эмиграция в Италию»; Серджо Романо «Дипломатические отношения»; Юрий Манн «Гоголь и его стремление к Италии»; Лев Лосев «Венеция Иосифа Бродского»; Виктор Гращенков «“Образы Италии” Павла Муратова»; Юрий Молок «Модильяни и Ахматова. Художник и модель»; Леонид Кацис «Мандельштам и Данте»; Чезаре Де Микелис «Панорама русской литературы в Италии»; Фаусто Мальковати «Русский театр в Италии»; Пётр Вайль «Возвращение в Сорренто» и другие. Автор очерка об итальянско-российских кинематографических связях известный кинокритик Тулио Кезич, рассказывая о кинокартине Андрея Тарковского «Ностальгия», замечает: «Ответ на поставленные в фильме вопросы – в заключительном эпизоде: русский дом, заключенный в обрамление развалин древнего итальянского собора. Россия и Италия, как в зеркале». В заключительной статье Пётр Вайль как бы обобщает представление русских об Италии, живущее с пушкинских времен: «Достоинство, преисполненное красотой, – вот что такое Италия».

Другое важнейшее издание, о котором следует упомянуть в этом обзоре, – монументальная трехтомная «История русской литературной цивилизации», выпущенная в туринском энциклопедическом издательстве в 1997 году под редакцией Микеле Колуччи и Рикардо Пикко. Первый том охватывает период от истоков до ХIХ века включительно, второй посвящен русской литературе ХХ века, а третий включил в себя подробный исторический, биографический и библиографический словарь[996].

Пушкинский раздел (глава четвертая) в первом томе принадлежит перу Юрия Лотмана, это работа увидела свет уже после смерти ученого. Из тругих авторов отметим Микаэлу Бёминг (университет Ла Сапьенца, Рим), Микеля Акутюрье, Жан Беламур и Жак Катто (Сор-бона, Париж), Стефано Гарзонцио (университет Пизы), Дэвида Бетеа (Висконсин, США), Джованну Броджи-Беркофф и Марию Ди Сальво (университет Милана), Данило Кавайона (университет Падуи), Виктора Эрлиха и Харви Гольдблатта (Йельский университет), Альду Джамбеллука-Коссову (университет Палермо), Александра Флакера (университет Загреба), Сергея Давыдова (Вермонт, США), Чезаре Де Микелиса (университет Тор Вергата, Рим), Андрея Шишкина (университет Салерно), Бориса Успенского (Неаполь), Лену Сцилард (Будапешт) – этот неполный список дает представление об интернациональном характере авторского коллектива и о масштабе издания.

За полтора века практически всё творческое наследие Пушкина стало достоянием итальянских читателей. Выходили отдельные тома, собрания сочинений, книги прозы, сказки, стихотворные сборники. И сегодня итальянская пушкинская полка стала поистине необозримой. Год от году текстологическая работа итальянских издателей Пушкина совершенствовалась, в свет выпускались комментированные версии пушкинских творений[997].

Последуем же совету Козьмы Пруткова и не будем стремиться «объять необъятное». Об итальянской судьбе романа в стихах речь пойдет отдельно, в этом же разделе. Здесь мне бы хотелось отметить прекрасные публикации пушкинских сказок, традиция которых была заложена крупнейшим русистом Анджело Мария Рипеллино и ныне продолжена Чезаре Де Микелисом[998].

Его сборник, выпущенный (в основанной Витторио Страдой серии русской классики «Березки») в венецианском издательстве «Марсилио» в 1990 году, отличается редкой полнотой даже по сравнению с нашими отечественными изданиями. Параллельно с итальянским переводом дается русский текст. Кроме пяти самых известных сказок Пушкина, туда включена и такая «полузапрещенная» на родине безделица, как «Царь Никита и сорок его дочерей». Книге предпослана аналитическая статья Де Микелиса, переводчика и составителя, иронично озаглавленная «История петуха и его дочерей». Заметим, что это первая публикация «Царя Никиты» в Италии и третья в Европе (после лондонского сборника «Русская потаенная сказка» (1861) и пражского издания 1928 года[999].

В том же 1990 году и в том же издательстве тем же Де Микелисом предпринята еще одна смелая попытка познакомить соотечественников с «потаенным» Пушкиным: он выпускает балладу «Тень Баркова», в своем комментированном переводе и с русским параллельным текстом[1000].

О возросшем уровне современной итальянской книжной пушкинианы свидетельствует одно популярное издание, выпущенное в свет в дешевой «доступной» серии римского филиала международного издательства «Ньютон». В нем объединены два прозаических текста Пушкина: «Капитанская дочка» и «История Пугачёва», под редакцией и в итальянском переводе Мауро Мартини. Несмотря на «бросовую» цену книги (как и все выпуски этой библиотечки, она отпечатана на бумаге, изготовленной из макулатуры, и потому стоила две тысячи лир, что по нынешним временам равняется одному евро!) это серьезное издание, «полное», как сообщается на обложке. Оно снабжено обширной библиографией и очень дельной вступительной статьей самого переводчика. Но главное, на мой взгляд, это то, что соблюден принцип исторического подхода к творчеству Пушкина, для «лаборатории» которого пугачёвская тема была очень важна, ибо с ее помощью он отрабатывал свой собственный почерк романиста и историографа[1001].

Не обошла Италию стороной и так называемая «парапушкинистика». В 1991 году в римском издательстве «Лукарини» вышли «Тайные записки А. Пушкина 1836–1837 годов», подготовленные Михаилом Армалинским (он же автор предисловия). Автором этого «эротического дневника» уверенно обозначен Aleksandr S. Puskin[1002].

Большой интерес для историков литературы и русско-итальянских культурных связей представляют архивные публикации разных лет.

Неутомимая миланская исследовательница и знаток истории русско-итальянских культурных и литературных связей Нина Каучшвили опубликовала в 1968 году дневник пушкинской приятельницы графини Дарьи Фёдоровны Фикельмон (внучки М.И. Кутузова и дочери Е.М. Хитрово). Как писал П.И. Бартенев, она «по примеру матери своей высоко ценила и горячо любила гениального поэта»[1003].

В 2001 году на итальянском языке, с помещенным на обложке портретом автора работы Карла Брюллова, вышел долгожданный том мемуаров графа Михаила Дмитриевича Бутурлина (1807–1876), служившего с Пушкиным в губернаторской канцелярии в Одессе. Отец его, генерал, сенатор и библиофил Дмитрий Петрович был обладателем одной из крупнейших в России частных библиотек (свыше 40 тысяч томов). Он уехал в Италию в 1817 году и похоронен в 1829 году в портовом городе Ливорно. Михаил Бутурлин написал интереснейшие «исторические записки», увидевшие свет в конце ХIХ века в журнале «Русский архив». На итальянский язык воспоминания Бутурлина перевела другая представительница старинного русского аристократического рода Марина Олсуфьева (1907–1988), переводчица Булгакова, Солженицына и других известнейших писателей. Согласно мемуарным сведениям, Александр Пушкин с сестрой Ольгой детьми бывали в московском особняке Бутурлиных, своих дальних родственников, там ставились в домашнем театре итальянские оперы и пьесы Гольдони, была богатейшая библиотека. Потомки Бутурлина, в свою очередь, породнились с итальянским дворянством и сейчас носят славно звучащие здесь фамилии Антинори, Конестабиле, Киджи… Портрет старшего брата Михаила Бутурлина Петра Дмитриевича писал Орест Кипренский[1004].

Итальянская архивистка Симонетта Мерендони обработала переписку княгини М.П. Демидовой, которая теперь хранится а Архиве провинции Флоренции[1005]. По мнению исследователей, воспоминания М.Д. Бутурлина занимают особое место в русской мкмуарной литературе XIX века[1006].

Особый интерес представляют «пушкинские» страницы этих записок, относящиеся к одесскому периоду. Как пишет М.Д. Бутурлин, в жаркое лето 1824 года он добрался до Одессы «в самую знойную пору года, сопровождаемую месячным, иногда более, бездорожьем и удушающею пылью от шоссейных улиц, от чего нет возможности раскрыть окно. Вся трава желтеет и сгорает, даже листва пирамидальных тополей засыхает (говорю о тополях, потому что они были единственной растительностью в Одесских городских садах, и тополя окаймляли многие улицы). Природа снова оживляется, и зелень показывается в степях не прежде сентября». Описание тем более примечательное, что эту же жару в южной ссылке переносил и Пушкин. Здесь, в Одессе, как признается Бутурлин, он «в первый раз начал наслаждаться полною свободою»: бродил один без всякой цели ночами по улицам и распевал «во все горло итальянские арии».

Несмотря на то что мать, еще во Флоренции, предостерегала автора от встречи с их дальним «по женскому колену родственником» Александром Сергеевичем Пушкиным, который слыл «вольнодумцем и чуть ли почти не атеистом», Михаил Дмитриевич «желал сблизиться с ним». И потому «по доброму, старому русскому обычаю, мы с первого дня стали звать друг друга “mоn cousin”». Однажды Пушкин даже сказал Бутурлину: «Мой Онегин – это ты, cousin». Оба кузена: и Пушкин, и Бутурлин – состояли тогда в подчинении новороссийского генерал-губернатора Михаила Семеновича Воронцова. Но если Пушкин, находясь под надзором полиции, только числился на службе, то Бутурлин «гордо шествовал по утрам в канцелярию с портфелем под мышкой». Анна Артемьевна, матушка, из далекой Италии контролировала поведение своего сына, который начал под ее влиянием избегать встреч с ссыльным поэтом. Автор «Записок» признается, что однажды Пушкин, «подходя с улицы к моему отпертому окну (а жили мы в одноэтажном доме на Тираспольской, кажется, улице), сказал: – Не правда ли, cousin, что твои родители запретили тебе подружиться со мною? – Да, cousin, – ответил я ему, и с тех пор он перестал навещать меня». Не без зависти Бутурлин пишет, что «Александр Сергеевич и особенно короткие его знакомые собирались почти каждый вечер ужинать в Греческом второстепенном ресторане Димитритрака», где и засиживались за полночь… «Мне ужасно хотелось, – сознается кузен Пушкина, – участвовать в таких ужинах; но как я уже говорил, я не был настолько волен в своих действиях, чтобы посещать кружок, где могла быть попойка». Зато Михаил Дмитриевич «по итальянской привычке» бывает в Одессе в римско-католической церкви, «молясь там на коленях, совершенно как бы латинянин». Впоследствии, в 1832 году, автор «Записок» встречается с братом великого поэта – Львом Пушкиным. «Левушка» рассказал Бутурлину, что Александр Сергеевич считал его тогда в Одессе «несдержанным и наивным». Михаил Бутурлин полностью согласен с этой пушкинской оценкой: был наивным «от строгого и замкнутого воспитания и совершенного незнания света»[1007].

Огромный интерес вызывают материалы из творческого наследия русского поэта-символиста Вячеслава Иванова, избравшего Италию своим домом и «приемной» родиной. Уже вышли четыре тома материалов и исследований благодаря стараниям проф. Андрея Шишкина и активному участию Дмитрия Вячеславовича Иванова (1912–2003), сына поэта[1008].

150-летие со дня рождения Пушкина стало поводом к выпуску нового юбилейного сборника трудов, эта традиция была продолжена и в 1999 году, когда празднование 200-летия Пушкина стало в Италии поистине событием общенационального масштаба.

Конечно, итальянцы не столь заражены страстью к юбилеям, как мы. Однако, празднуя пушкинские годовщины, и они поддаются массовому психозу, и итальянские города начинают соревноваться между собой за право принять у себя научную конференцию, симпозиум, семинар, конгресс или иную юбилейную «тусовку», как сказали бы наши дети. В большинстве случаев такая практика всё-таки дает возможность «высечь искру» и провести смотр новейшим достижениям филологической науки и пушкинистики в частности. Вот почему съезды и дискуссии пушкинистов из разных стран в стране Петрарки и любви, как правило, позволяют «сверить часы», послушать друг друга и оставляют после себя ценные собрания трудов и разнообразных идей и вер сий. Их главное преимущество – общение и сопоставление взглядов. Только так может развиваться современная пушкинистика. К чести итальянских коллег заметим, что их вклад в это творческое движение год от года становится все более весомым и значительным[1009].

Кульминацией этих совместных усилий, как уже было сказано, стал 200-летний юбилей великого русского поэта. Старт был дан торжественным вечером, который состоялся 26 мая на старинной вилле Абамелек, в резиденции посла России, с участием «всего Рима», членов итальянского правительства. Украшением вечера стала элегантная «пушкинская» музыкальная программа (Моцарт и Чайковский), исполненная Юрием Башметом и его оркестром «Солисты Москвы». В юбилейную брошюру, преподнесенную гостям вечера (с портретом Пушкина) вошли приветственное слово посла Н. Спасского, статьи В. Страды, В. Воскобойникова, репродуции пушкинских автографов.

Юбилейный «график» был очень разнообразен и насыщен, в частности его музыкальная часть. Она включила в себя премьеру «Бориса Годунова» М. Мусоргского в римской Опере, постановку «Мазепы» П. Чайковского (режиссер Л. Додин, дирижер М. Ростропович, перевод либретто на итальянский Эммануэллы Гуэрчетти) в миланской Да Скале (март-апрель 1999), исполнение «Пиковой дамы» П. Чайковского (также в постановке Л. Додина, дирижер С. Бычков) во Флоренции (апрель-май), юбилейный пушкинский концерт в рамках международного фестиваля в Сполето (июль), концерт «Пушкин и музыка» с участием оркестра Мариинского театра под управлением В. Гергиева (Милан, Ла Скала, 3 октября), показ драмы Пушкина «Борис Годунов» в миланском «Нуово Пикколо» (17–25 октября) силами Петербургского малого драматического театра (режиссер Тимур Чхеидзе), вечер в зале миланской консерватории им. Верди (30 октября) с вариациями на тему «Моцарта и Сальери», концерт лауреатов международного вокального конкурса ЮНЕСКО «Пиковая дама» (8 ноября) и другие события. В залах миланского королевского дворца «Вилла Реале» с 4 октября 1999 по 16 января 2000 года была развернута художественная выставка «Живопись пушкинской поры» из коллекции петербургского Русского музея. К юбилею поэта в Милане были приурочены Дни русской культуры, в рамках которых прошел показ фильмов «Я к вам лечу воспоминаньем» (Пушкин и кино, 1910–1995). В Школе драматического искусства имени Паоло Грасси прошли мастер-классы «Лаборатория Пушкина», с покат зом студийных спектаклей «Каменный гость», «Скупой рыцарь» «Пир во время чумы», «Борис Годунов».

И, что особо важно для нашей темы, представительные пушкинские встречи и симпозиумы прошли в 1999 году в Риме, Милане, Венеции, Неаполе. Интереснейшая выставка книг и иллюстраций «Пушкин. Жизнь, труд, эпоха» была развернута в городке Реканти (область Марке, центральная Италия) в залах Всемирного центра поэзии и культуры «Джакомо Леопарди»[1010].

Чтобы дать читателям представление о высоком уровне этих пушкинских научных собраний, расскажем о главных темах, затронутых в докладах. Под эгидой ЮНЕСКО и Ломбардского института миланской Академии наук в северной столице Италии 3–4 июня 1999 года прошел Международный конгресс «Пушкинская поэтика». Первые три выступления были посвящены классичности Пушкина: Эридано Боццарелли (Милан) «Неоклассическое сердце Пушкина», Р. Хлодовский (Москва) «Ренессансность Пушкина» и С.Аверинцев (Вена) «Классические аспекты Пушкина». Иван Верч (Триест) говорил об этике и эстетике Пушкина, а Донателла Ферраро Браво (Флоренция) об отношениях между творчеством и сознанием языка Пушкина. Анджела Диолетта Сиклари (Рим) посвятила доклад сентиментализму Пушкина, Серджо Пескатори (Венеция) рассказал о мифологических структурах в прозе Пушкина. Роксанна Платоне (Милан) назвала свой доклад «Пушкинская поэтика глазами поэтов», Иоанна Спендел (Турин) проанализировала поэтику Пушкина с точек зрения Розанова, Мережковского, Шестова. Владимир Пискунов (Москва) сделал доклад «Пушкин в сознании русской эмиграции 20–30-х годов», Татьяна Николеску (Милан) – «Андрей Белый и Пушкин», а Орнелла Дискаччатти (Милан) рассказала об истории статьи Андрея Платонова «Пушкин – наш товарищ». Клавдия Скандура (Рим) назвала свой доклад «Метафора сада у Пушкина». В рамках конгресса, под председательством Анны Ло Гатго Мавер, был проведен семинар, посвященный «Переводам и переводимосги Пушкина», с участием переводчиков и ученых, среди них – Евгений Солонович (Москва), Микаэла Бёминг (Рим) и другие.

Последовавшую за этим собранием череду пушкинских конференций кто-то из журналистов окрестил «Болдинской осенью в Италии». Судите сами. Менее чем через полгода (29 октября 1999 года) в том же Милане местное отделение общества «Италия-Россия» провело Международную конференцию, оригинально озаглавленную: «А.С. Пушкин между логикой просветителей и романтикой сердца», где большинство докладчиков представляли Москву и Петербург (С. Бочаров «Возможные темы у Пушкина: поэзия и история»; С. Фомичев «Набоков – соавтор Пушкина»; В. Старк «Биографические элементы в творчестве Пушкина»; Н. Телетова «Герои пушкинской драматургии» и Ю. Манн «Художественные принципы драмы «Борис Годунов»), но были участники и из других стран Европы: Е. Эткинд «Романтизм Пушкина между Янковским и Лермонтовым» (это было одно из последних публичных выступлений замечательного ученого), Ж. Нива «Пушкин-христианин», Ф. Мальковати «Пушкин и Чайковский», С. Витале «Пушкинские юродивые».

В Риме и Венеции 13–17 октября 1999 года прошел Международный конгресс «Европейский Пушкин», созванный Национальной Академией деи Линчеи и венецианским Фондом Чини. Открыл конгресс В. Ограда докладом «Пушкин. Россия и Европа», затем выступили С. Аверинцев («Что значит европейский классик»), Л. Вольперт, из университета Тарту («Пушкин и европейская мысль»), Ж. Нива («Пушкин и просвещение»), Е. Эткинд («Пушкин и Ламартин»), С.Витале («Пушкин и проблемы чистого искусства»), С. Фомичев («Творчество Пушкина и русская идея»), Р. Хлодовский («Пушкин и Италия: гуманизм и гуманность Пушкина»), Г. Лесскис («Пушкин и Пугачёв»), В. Воскобойников («Пушкин и музыка»), А. Букалов («Итальянский язык у Пушкина»).

Примерно в это же время римский университет Ла Сапьенца и общество «Россия-Италия» организовали чтения «Пушкин и его время в Италии» (Рим, 21–23 октября 1999 года). Там с докладами выступили М. Гаспаров («Синтаксическое клише у Пушкина»), композитор Ф. Маннино («Пушкин, Италия и музыка»), Р. Джулиани («Ты знаешь край…»), К. Ласорса («Итальянские переводы Пушкина в XIX веке»), А. Лободанов («Пушкин и Италия: первые современные переводы»), Н. Прожогин («Пушкин и Мандзони»), Р. Де Виго («Националистические и консервативные элементы в политических рассуждениях Пушкина»), Ч. Де Микелис («Текстологические открытия в теме “папессы Иоанны”»), Л. Удольф («Пушкин и Шевырёв»), С. Гарзонио («Италия Пушкина и Мандельштама»), Дж. Сграно («Творчество Пушкина в исследованиях Доменико Чамполи»), В. Вацуро («Пушкин и русские петраркисгы»), – к сожалению, сам ученый по болезни уже не сумел лично принять участие в чтениях[1011].

Свой вклад в юбилей внес и Восточный университетский институт Неаполя (ныне – Восточный университет), собравший в ноябре 1999 года международный семинар на тему «Пушкин и Восток». Там прозвучали доклады и сообщения Бориса Успенского, Луиджи Магаротто, Альдо Феррари, Джанроберто Скарча, Серджо Бертолисси и других научных сотрудников отдела Восточной Европы неаполитанского университета[1012].

Этот водопад пушкинских докладов, статей и исследований, обрушившийся на Италию в течение одной недели, свидетельствует, прежде всего, о том, что здесь пушкинская наука заняла прочное и почетное место в литературной и общественной жизни.

Юбилеи сопровождались массой газетных и журнальных статей, заметок, рецензий. Пушкин сам обещал: «И журналистам на съеденье / Плоды трудов моих отдам». На одну важную публикацию мне любезно указала Марина Фёдоровна Шаляпина, дочь великого русского певца. Она сообщила, что летом 1975 года ее муж, итальянский журналист Луиджи Фредди, ныне покойный, напечатал в марте 1941 г. в популярной римской газете «Темпо» биографию Пушкина с рассказом о его творчестве, получившую высокую оценку такого специалиста, как Этторе Ло Гатто. Вырезки из этой газеты нашлись в необъятном архиве нашей доброй приятельницы профессора Ванды Гасперович, преподавателя русского языка и литературы римского университета Ла Сапьенца. В день 150-летия гибели поэта известный итальянский переводчик Пьетро Зветеремич, первый познакомивший Италию (и весь мир) с романом Бориса Пастернака «Доктор Живаго», писал о Пушкине в большой статье в миланском еженедельнике «Эуропео»: «С ним русская литература вошла в мир, как сама Россия вошла с императрицей Екатериной Второй в число великих держав. То европейское сияние, которое, как и русское, исходит от Пушкина, было спроецировано, как лазером, в Европу, от Гоголя до Достоевского, и перед этим новым источником света Европа не смогла устоять»[1013].

А в потоке публикаций периодической печати к 200-летнему юбилею Пушкина обратила на себя внимание обстоятельная и уважительная статья Клаудио Тоскани, помещенная в официальном органе Ватикана – газете «Оссерваторе Романо», под заголовком «Лирический певец русской души»[1014].

Двухсотлетие отгрохотало чередой торжественных собраний и публикаций, но пушкинская тема вскоре вернулась на Апеннины, и опять в связи с юбилеем, на сей раз – трехсотлетием его любимого Петербурга. И вновь на вернисажах художественных выставок и в докладах с трибун научных симпозиумов, прошеж ших по всей Италии, звучало «веселое имя – Пушкин».

Последним по хронологии событием в этом ряду стала публикация в качестве приложения к популярной римской газете «Rепубблика» обширной антологии русской поэзии (от народных былин до постсоветских поэтов конца XX века), подготовленной Стефано Гарзонио и Гуидо Карпи, где творчество Пушкина, разумеется, занимает подобающее место[1015]. Это первый и весьма удачный опыт, получивший высокую оценку специалистов и просто читателей.

В заключение этого беглого обзора – сообщение об одной книжной новинке. Интересно, что по мере знакомства образованных итальянцев с творчеством Пушкина ряд пушкинских крылатых слов и выражений были усвоены итальянским языком и вошли в его словарный запас. Известный современный филолог, исследователь русской словесности и исторический писатель Джорджо Мария Николаи насчитал два десятка таких заимствований, в том числе (по алфавиту): баул, баба, бричка, буран, бурка, верста, горелки, дрожки, каша, лапти, лезгинка, няня, поп, русалка, сарафан, уха, халат, холоп, хоровод, чин, швейцар… Всего же свыше 250 российских лексем можно найти в его новом, уникальном «Словаре русских слов, которые встречаются в итальянском языке», выпущенном в феврале 2004 года римским издательством «Бульцони»[1016].

Изучая эти «проникновения», автор преследовал конкретную цель: «Я убежден, что русизмы, как и заимствованные слова из других языков, отражают специфические черты иностранных культур и не могут быть переведены итальянскими лексическими средствами, поэтому должны закрепиться в языке в том виде, в каком они к нам пришли и обогатили нашу речь, – отметил Джорджо Мария Николаи в предисловии к словарю. – Я полагаю, что итальянский читатель почувствует новый, особый вкус, встречая в своей речи русские слова, а данный словарь привьет интерес к традициям, историческим деятелям, событиям русской истории».

Николаи оговаривается, что невозможно установить, в какой исторический период наследники латыни усвоили первое русское слово. Но уже в ХV веке в речи флорентийцев, венецианцев и неаполитанцев порой проскакивало: «царь», «боярин», «обоз», «земство», «вече». Автор отмечает, что процесс заимствования русизмов итальянским и другими европейскими языками активизировался в различные эпохи. В ХIХ веке – за счет расцвета русской литературы и оперы и их влияния на итальянскую культуру. За счет знакомства с Пушкиным, добавим мы.

Каждому из 250 слов дается подробное, на полторы-две страницы толкование, приводятся примеры использования, в том числе и в произведениях Пушкина и итальянских авторов, и – по мере возможности – объясняется их национальный колорит. Не обязательно «чисто русский». Поясняются в труде Джорджо Мариа Николаи и значения слов «тунгус», «коляды», «юрта», «калмык», «гривна», «домра», «самоед». В словаре приведены слова, которые хотя бы один раз употреблялись в их первозданном виде в итальянской литературе или печати без объяснительного перевода. Подразумевается, что, встретив в тексте в латинской транскрипции, скажем, слово voevoda, итальянский читатель на нем не споткнется. В частности, благодаря Пушкину. Ибо «воеводы не дремали» не только в русских летописях, но и в «Сказке о золотом петушке».

Пушкинист Этторе Ло Гато

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

А.С. Пушкин

Самым глубоким знатоком русской литературы и особенно Пушкина показал себя, еще в начале 20-х годов, Этторе Ло Гатто (1890– 1983), ставший со временем самым крупным итальянским научным и моральным авторитетом в этой области. Жизнь этого выдающегося филолога и искусствоведа ХХ века, неизмеримо сблизившего Италию с миром русской культуры, у нас известна, пожалуй, только узким специалистам. В 13-летнем возрасте он неожиданно для всех написал (и опубликовал в Ливорно) «географический» роман в нескольких частях «I misteri della Siberia» («Тайны Сибири»), записки о вымышленном путешествии в Россию. Оказалась, что это – любовь на всю жизнь. Полный список пушкинских работ Ло Гатто занимает не одну страницу, он первым в Италии выпускал журнал «Russia», создал и возглавил университетскую кафедру русской литературы и воспитал несколько поколений итальянских славистов. Мне довелось лишь один раз встретиться с проф. Ло Гатто, в то время уже всеми почитаемым «патриархом», в декабре 1977 года, в Риме, на конференции в Академии дельи Линчеи. Надеясь не утомить читателя пространными выдержками, хочу предоставить слово самому ученому, который рассказал о деле всей своей жизни в мемуарных заметках, вышедших в 1976 году в итальянском издательстве «Mursia» и переведенных на русский язык 16 лет спустя под редакцией дочери писателя Анны Ло Гатто Мавер. Именно в этой маленькой книжке, написанной в возрасте 86 лет, он поведал обо всех важнейших событиях собственного творческого пути, высшим достижением в котором считал прикосновение к миру Пушкина. В предисловии Ло Гатто подводит итог: «В течение, по крайней мере, части своей жизни я оказался главным действующим лицом в ситуации, которую позже назвали рождением итальянской русистики»[1017].

Ло Гатто в начале 20-х годов основывает в Неаполе журнал «Россия», вокруг него начали объединяться молодые коллеги-энтузиасты – Риккардо Пиккио, Федерико Вердинуа, Джованни Мавер, Пьеро Гобетти и другие. «Именно в двадцатые годы, – пишет Ло Гатто о своей поездке в Прагу, – во мне созрело страстное увлечение Пушкиным, из которого я отважился уже перевести в прозе “Евгения Онегина”. То, что для русских эмигрантов Пушкин являлся символом неразрывности их связи с родиной, то, что они часто собирались во имя Пушкина и печатали о нем статьи и книги, воодушевило меня на углубленное изучение “моего” Пушкина, и в 1937 году, в столетнюю годовщину его смерти, я опубликовал перевод того же “романа в стихах”, – в стихах же».

Огромное значение для становления Ло Гатто-пушкиниста стала его встреча и дружба с замечательным русским поэтом Вячеславом Ивановым, жившим в Италии. Они встречались в середине двадцатых годов в римском кафе «Aragno» (сейчас не существующем): «Возможно, посредником в этой встрече была Ольга Резневич-Синьоррелли, биограф и близкая подруга Дузе; римский дом Ольги прежде всего благодаря ее русскому (а вернее, прибалтийскому) происхождению и исключительному гостеприимству был весьма притягательным для писателей и художников. Не исключаю, что ближе сойтись с Ивановым помог и устроенный мною позже скромный прием по случаю очередного пребывания в Риме Дмитрия Мережковского и его жены, поэтессы Зинаиды Гиппиус. Моя жена (Зоя Матвеевна Воронкова, – А.Б.) как истинная россиянка превратила наш дом, богатый только книгами да самоваром, в этакий “русский уголок”, где говорили исключительно по-русски… Познакомившись с Ивановым, я, будучи специалистом по русской литературе, писал о нем как о поэте, обнаружив к тому же, что любимейшим его поэтом был Пушкин, к которому я обратился еще в 1922 году скромным переводом в прозе «Евгения Онегина»… Встреча в кафе Aragno положила начала моей дружбе с великим поэтом-символистом, отчасти… благодаря тому, что я решился просить Иванова оценить работу, которой в ту пору занимался».

Далее Ло Гатто поясняет: «Работа эта была задумана давно: речь шла о том, чтобы преодолеть в себе изначальное неприятие стихотворного перевода. Короче: я начал полусерьезно-полушутя переводить пушкинского “Онегина”. Когда я встретился с Ивановым в кафе Aragno, у меня было при себе несколько строф нового перевода, в котором я пытался не столько найти итальянский эквивалент содержанию пушкинского стиха, сколько, прибегнув к одиннадцатисложнику, сохранить живой пушкинскую строфу из четырнадцати строк, которую я определил как ритмическую систему между сонетом и октавой… Очевидно, они произвели на него впечатление, ибо он захотел послушать еще и пригласил меня к себе, чтобы поговорить о возможности работы над моим дерзким замыслом.

Так я начал посещать дом Иванова до тех пор, пока в 1936 году перевод не был закончен, это был плод настоящей одержимости и многих ночей без сна; порой я пробуждался и вскакивал, чтобы записать осенивший меня итальянский эквивалент. Приходя к Иванову, я не только читал переведенные мною строфы, мы постоянно вместе искали лучшие варианты, и Иванов, в совершенстве знавший итальянский, часто подсказывал мне не только отдельные слова и рифмы, но и целые строки, оставшиеся в переводе и настолько органично слившиеся с моими, что сегодня я не мог бы их отличить. Помню лишь некоторые из них – плоды больших мучений, потому что, например, требовалось не столько вдохновение, сколько уменье следовать за мыслью Пушкина. Помню, что, несомненно, Иванову принадлежат стихи в начале ХLIХ строфы первой главы:

Adriatici flutti, o Brenta! Tarda

Al poeta d’udir l’incantatrice

Vostra voce, al cui suono ancor ritarda

L’ispirazione nel suo cuor felice[1018].

В этих строках Пушкин, который так стремился в Италию, но не получил на это разрешения, выразил тщетные свои надежды. Иванов, на себе испытавший в молодости чарующий, вдохновляющий зов Италии, сумел лучше меня распознать его в стихах своего великого соотечественника. Но только тот, кто отваживался переводить в стихах произведения великого поэта, может до конца понять, чего стоило найти рифму ritarda и tarda или наоборот!.. В предисловии к переводу, который был напечатан в издательстве «Bompiani» по случаю столетия смерти поэта в 1937 году, Иванов, в целом, хвалил его, отметив, что перевод «не только с точностью объясняет смысл оригинального текста, но и передает также каждый оттенок и тонкость, каждый образ и фигуру, каждое изменение тона и темпа, каждое ритмическое движение, каждое чередование речитатива и напевности». И далее Ло Гатто рассказал о работе Вяч. Иванова над блестящей статьей Gli aspetti del Bello e del Bene nella poesia di Puškin (Аспекты красоты и добра в поэзии Пушкина), в которой дан анализ «Маленьким трагедиям»[1019].

Прошло почти 20 лет, и Ло Гатто, уже маститый профессор, получил приглашение побывать в «пушкинских местах»: «В Ленинграде, где в те дни я, как никогда, чувствовал атмосферу старого Петербурга («Люблю тебя, Петра творенье…»), в Пушкинском Доме Академии наук на торжественном собрании, посвященном поэту, я рассказал об идеи книги, над которой работал: «Пушкин. История поэта и его героя», которую опубликовал три года спустя[1020].

Получив одобрение дорогих мне пушкинистов, среди которых были Борис Томашевский, Михаил Алексеев и Борис Городецкий, я отбыл в Михайловское. Здесь встретился с Семёном Гейченко, директором Пушкинского заповедника – настоящего святилища… В статье, написанной вскоре после моего визита, Гейченко вспоминал, что я отправил потом для библиотеки музея старинное издание Альфиери, так как экземпляр, который держал в руках Пушкин, – исчез»[1021].

Рассказывая о трех встречах с Анной Ахматовой, Ло Гатто вспоминает другой свой визит в город на Неве: «И во время встречи в 1960 году я тоже вспоминал Пушкина: тогда я уже мог безусловно считать себя пушкинистом, ибо я не только перевел в стихах “Онегина”, но и опубликовал свою книгу Puškin. Storia di un poeta e del suo eroe, которую вручил Ахматовой в 1964 году, когда она была в Италии и ей присудили поэтическую премию “Таормина”».

И еще одно, последнее свидетельство, тоже связанное с Пушкиным. Ло Гатто вспоминает свой разговор в Переделкино с Борисом Пастернаком: «…Вспомнив Пушкина, оттолкнувшись от которого Пастернак рассказал мне содержание романа (речь идет о неопубликованном еще в то время “Докторе Живаго” – А.Б.), я спросил его, не воспользовался ли он отступлениями. Вопрос был не праздный, в ближайшие дни мне предстояло в Пушкинском Доме Академии наук в Ленинграде затронуть тему, для меня близкую: отступления, образующие структуру “романа в стихах” “Евгений Онегин”, и мне представлялось, что “Доктор Живаго” был скорее “поэмой в прозе”, нежели романом; утверждение небезосновательное, хотя Пастернак всегда настаивал, что “Доктор Живаго” – это роман, и только роман. Что касается отступлений, то одно из них, несомненно авторское, я нашел позже в “духовном дневнике” Юрия Андреевича Живаго…»[1022]

Борис Леонидович в тот день подарил итальянскому гостю свой портрет и только вышедший перевод «Фауста» с посвящением: «Дорогому поэту и ученому Этторе Ло Гатто в благодарность за чудесный день, который я провел с ним 27-го мая 1956 г. на даче в Переделкино, и за его рассказы и сообщенные мысли и чувства. От всего сердца, Б. Пастернак». Здесь заканчиваются избранные нами отрывки из воспоминаний Ло Гатто «Мои встречи с Россией». Пройдет меньше года, и роман Пастернака, принесший ему столько славы, горя и Нобелевскую премию, будет издан – впервые в мире – в Италии, в миланском издательстве «Фельтринелли».

«Онегин, добрый мой приятель»

Переводчики – почтовые лошади просвещения.

А.С. Пушкин

Как мы убедились, самое главное пушкинское творение – его роман в стихах – не сразу нашло дорогу к итальянскому читателю. Первый художественный пересказ (в прозе), озаглавленный «Eugenio Anieghin» («Эудженио Аньегин») был выполнен Л. Делатре и увидел свет во Флоренции в 1856 году. Вторая попытка, тоже прозаическая, ее предприняла двумя годами позже А. Безобразова в Ницце (без указания автора романа). И последняя итальянская публикация «Онегина» в ХIХ веке приходится на Санкт-Петербург: фрагменты романа напечатал в типографии Гольдберга в 1899 году, к столетию поэта, В. Нардуччи (Зено Романо).

Всего новейший библиографический указатель зафиксировал семь разных переводов романа на итальянский язык, плюс два отрывка из него, не считая оперных либретто, – всего 30 изданий[1023].

Классическим итальянским изданием «Онегина» стал стихотворный перевод, сделанный проф. Ло Гатто, о котором шла речь в предыдущей главе. (Ему предшествовало комментированное издание онегинского перевода Ло Гатто в прозе, появившееся во Флоренции в 1925 году в издательстве «Sansoni».) Вышедший в 1937 году с предисловием Вячеслава Иванова, поэтический перевод Ло Гатто выдержал 11 изданий, был напечатан в Милане, Новаре, Турине, Флоренции, в том числе и после смерти ученого (например, в крупнейшем миланском издательстве «Мондадори» в серии «Классический Оскар», 1976). Эта работа получила высокую оценку критики, в том числе и в советском литературоведении[1024]. Проф. Микеле Колуччи, незадолго до смерти, в указанном докладе на юбилейной пушкинской конференции (Рим, 1999), оценивая уровень знакомства итальянского читателя с «Евгением Онегиным», назвал перевод Ло Гатто «непревзойденным».

В 1960 году вышел в свет «Евгений Онегин» в прозаическом переводе уже упоминавшегося нами проф. Эридано Баццарелли, с параллельным русским текстом[1025]. Переводу предпослана большая (70 страниц) статья о жизни и творчестве поэта, список избранной библиографии и выразительная подборка иконографического материала, с портретами, в том числе самого Пушкина и его окружения, и – впервые – с факсимильно воспроизведенными отдельными листами пушкинских рукописей, а также с изображениями (гравюры и фотографии) пушкинских мест (Петербург, Одесса), репродукции картин К. Брюллова и И. Репина. Завершает издание (в имеющемся у меня варианте 1985 года) достаточно подробный 130-страничный комментарий, в котором использованы новейшие достижения пушкинистики (от В. Набокова до Ю. Лотмана).

Последним по времени итальянским переводом Онегина, (верлибром) стало венецианское издание в серии «Betulle» (Березки), выполненное Пиа Пера в 1996 году, с ее же вступительной статьей, примечаниями, русским параллельным текстом и автопортретом Пушкина на обложке[1026].

По поводу этого перевода М. Колуччи заметил: «Все, кто берет на себя труд переложить на итальянский текст такой сложности и трудности, не говоря уже об объеме, как “Евгений Онегин”, уже заслуживают уважения и симпатии. И наша переводчица, славист и литератор, в этом смысле не составляет исключения. Утверждая это, отметим, что результаты, достигнутые Перой, вызывают чувство глубокого недоумения»[1027].

Двумя десятилетиями раньше весьма заметную и трудоемкую попытку ознакомить итальянцев с «достоверным и точным» стихотворным переводом «Онегина» предпринял Джованни Джудиче[1028].

Работа, действительно, проведена огромная, труд этот отнял много лет жизни, но придирчивых специалистов не удовлетворил. Для примера сошлюсь на мнение моей учительницы, одного из ведущих современных экспертов по теории и практике перевода, проф. Юлии Добровольской, дважды лауреата Государственной премии Италии. В свое время в ее переводе вышли в Москве книги ведущих итальянских современных прозаиков – Альберто Моравиа, Леонардо Шаша и многих других, за последние 20 лет она перевела в Милане на итальянский множество прекрасных русских книг. Недавно, например, впервые на итальянском вышла в ее переводе классическая книга К. И. Чуковского «Высокое искусство». Добровольская уже двумя изданиями опубликовала здесь оригинальный учебник «Азбука перевода». Как реликвию храню толстую студенческую тетрадь с записями ее лекций по переводу, читанных в МГИМО, страшно подумать, сорок с лишним лет назад[1029].

Уверенный в том, что размышления Ю.А. Добровольской представят интерес для всех внимательных читателей, позволю себе процитировать ее, как всегда обстоятельное, письмо-рецензию, написанную специально для этой книги по просьбе автора. Вот ее главное впечатление от знакомства с переводом Джудичи: «Лишний раз поскорбела: non ci siamo (это не то), даже отдаленно. Вымученные, неинтересные стихи, – так и остается непонятным, почему “Евгений Онегин” – шедевр, а Пушкин – гений.

Как нас учит старик Чуковский, не столь важны словарные ошибки, сколь искажение духа, стиля подлинника. Увы, именно это и наблюдается в переводе Джудичи. Говорят, для русского человека итальянский силлабический стих звучит как проза, а итальянцы воспринимают русский ямб как удары, отбиваемые метрономом. Это верно, покуда не появляется конгениальный автору переводчик – Наум Гребнев, Борис Пастернак, Николай Заболоцкий, уже не говоря о Михаиле Лозинском».

И далее скрупулезная Ю.А. составила таблицу неточностей по начальным стихам первой главы романа. Выглядит она так:

У Пушкина: «Но так и быть, рукой пристрастной прими собранье пестрых глав»

У Джудиче: «…Con la mano indulgente». Как надо: esigente…

У Пушкина: «простонародных, идеальных»

У Джудиче: «alla buona, soffisticati». Как надо: popolari, perfetti…

У Пушкина: «когда не в шутку занемог»

У Джудиче: «quando davvero s’é ammalato» Как надо: gravemente…

У Пушкина: «Не отходя ни шагу прочь»

У Джудиче: «Mai un passo potendo fare». Как надо: Senza staccarsene d’un passo…

У Пушкина: «Так думал молодой повеса»

У Джудиче: «Cosi pensava un giovan signore». Как надо: un perditempo…

У Пушкина: «Мы все учились понемногу /Чему-нибудь и как-нибудь»

У Джудиче: «Abbiamo appreso poco a poco». Как надо: abbiamo studiato alla meglio…

У Пушкина: «Ученый малый, но педант»

У Джудиче: «Giovane colto, ma svagato». Как надо: ma la pensava a modo suo (или: ma di idee sue)…

У Пушкина: «Высокой страсти не имея / Для звуков жизни не щадить»

У Джудиче: «Gran passione non sentiva / A tormentarsi per dei suoni». Как надо: immolarsi per la poesia…

У Пушкина: «Всего, что знал еще Евгений, / Пересказать мне недосуг…»

У Джудиче: «…non ho pazienza». Как надо: non ho tempo…

У Пушкина: «… его тоскующая лень»

У Джудиче: «I suoi angoscianti pensieri». Как надо: la sua tormentata pigrizia

У Пушкина: «И недоверчивый старик»

У Джудиче: «e il sospettoso per etá». Как надо: e un anziano sospettoso…

У Пушкина: «Бывало он еще в постеле»

У Джудиче: «Per lo piú ancor a letto». Как надо: Stava ancora a letto…

У Пушкина: «Там детский праздник»

У Джудиче: «Qui d’un bambino la festa». Как надо: una festa per bambini…

У Пушкина: «Его бобровый воротник»

У Джудиче: «Il suo bavero di pelliccia». Как надо: di castoro… и так далее»[1030].

Все это конечно, не в упрек Джудиче. Он сделал все что мог. Это лишь еще один урок высокой требовательности и профессионализма, качеств, необходимых в любом деле, особо важных в деликатном и тонком процессе перевода. Тем более Пушкина.

Хорошо еще, что Ю. Добровольская не взяла на себя труд сделать обратный перевод текста Джудиче на русский. Скорее всего, получилась бы абракадабра, вроде описанной Корнеем Ивановичем Чуковским: «Я вспоминаю пятистишье Пушкина, переведенное на немецкий язык и с немецкого обратно на русский:

Был Кочубей богат и горд.

Его поля обширны были,

И очень много конских морд,

Мехов, сатина первый сорт

Его потребностям служили»[1031].

Валентин Непомнящий, писатель и пушкинист, в интервью парижской газете «Русская мысль» очень образно подметил: «Почему поэзию Пушкина невозможно перевести на другие языки? Потому что перевод напоминает работу портного, перешивающего платье: все распарывается по швам, детали кроя подгоняются по другой фигуре и сшивается заново. А Пушкин не поддается такой операции, он сделан как-то особенно, без швов»[1032].

Сам Пушкин чрезвычайно ответственно подходил к своим переводческим занятиям и по праву считается основателем этого вида литературной деятельности в России (и этого тоже!), хотя у него были именитые предшественники. «Переводчик от творца только именем рознится», – вот недостижимый идеал перевода, предложенный Василием Тредиаковским еще в середине ХVIII века. Пушкин оставил нам ряд высокопрофессиональных замечаний, свидетельствующих о его глубоком проникновении в суть этого искусства. В частности, по поводу пресловутого буквализма, Пушкин записал: «Стараясь передать Мильтона слово в слово, Шатобриан однако не мог соблюсти в своем преложении верность смысла и выражения. Подстрочный перевод никогда не может быть верен» (ХII, 144).

После такого краткого отступления, необходимого в любом рассказе, вернемся к истории пушкинского «бытования» в Италии.

«…Под сению кулис»

Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла, все кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И взвившись занавес шумит.

А.С. Пушкин «Евгений Онегин»

Наш путь лежит в прекрасный и всегда немного таинственный театральный мир. По всему Апеннинскому сапогу, от Бари до Милана, рассыпано созвездие замечательных итальянских оперных театров, бывших княжеских и королевских, сейчас просто областных и коммунальных, больших и маленьких, но всегда элегантных, одетых в бархат и золото, с расписными плафонами и роскошными люстрами из венецианского стекла, просторными ложами, порой похожими на гостиную, со сценами, оборудованными старинными машинами, с расшитыми занавесями и подмостками, на которых пели замечательные певцы и певицы, прославившие итальянскую оперу, с оркестровыми ямами, где играли замечательные музыканты и дирижировали великие композиторы. Уютные и нарядные, оперные театры всегда были центром притяжения и украшением итальянских городов. Об их солистах слагали легенды, имена дирижеров высекались на мраморе мемориальных досок, а толпа зрителей в концерте или в опере и по сей день, как правило, – самое нарядное и торжественное сборище.

Как сам Пушкин учил «звуки италианские» из кресел одесского (а также петербургского и московского) оперного театра, так и в наши дни, продолжая сию традицию, жители «Авзонии счастливой» чаще всего познают содержание многих пушкинских творений, слушая знаменитые русские оперы на его сюжеты. Поэзия и литература через музыку и бельканто – вот истинно итальянский способ приобщения к искусству! Именно оперная сцена стала для итальянцев, как и для многих других зарубежных меломанов, одним из основных источников знакомства если не вообще с творчеством Пушкина, то хотя бы с сюжетами отдельных его произведений.

Сам по себе этот метод не назовешь очень удачным. Язвительный Владимир Набоков в эссе «Пушкин, или Правда и правдоподобие» едко заметил: «Бесполезно повторять, что создатели либретто, эти зловещие личности, доверившие “Евгения Онегина” или “Пиковую даму” посредственной музыке Чайковского, преступным образом уродуют пушкинский текст: я говорю преступным, потому что это как раз тот случай, когда закон должен был бы вмешаться; раз он запрещает человеку клеветать на своего ближнего, то как можно оставлять на свободе первого встречного, который бросается на творение гения, чтобы его обокрасть и добавить свое – с такой щедростью, что становится трудно представить себе что-либо более глупое, чем постановку “Евгения Онегина” или “Пиковой дамы” на сцене».

В цитированном нами указателе Б.Л. Канделя, например, названы итальянские тексты либретто «Евгения Онегина» почти все с параллельным русским текстом, начиная с 1897 года (отпечатано в Москве в переводе В.Нардуччи) и кончая пармским изданием оперного сезона 1990–1991года в переводах Р.Тедески, Б.Черназа и Ф.Сгриньони[1033].

В мою коллекцию итальянских оперных либретто последним по времени попал изящный буклет Римского оперного театра, датированный маем 2001 года. Там перечислены все спектакли оперы Чайковского в Италии начиная с 1900 года (Милан, Ла Скала) и кончая 2001 (Верона), всего 40 спектаклей, включая гастроли московского Большого театра (1973), Ленинградского Малого оперного (ныне им. М. Мусоргского), оперных театров Белграда, Остравы и Лодзя, во всех крупных городах Италии: в Риме, Милане, Неаполе, Венеции, Триесте, Генуе, Болонье, Парме, Пьяченце, Модене, Реджо-Эмилии, Равенне, Палермо, Флоренции, Турине, Мессине, Катании, Сполето и Вероне[1034].

Поскольку этим спектаклем римская опера праздновала 20 лет со дня последнего показа «Онегина» на ее сцене (1981), то по сему торжественному случаю был выпущен специальный номер иллюстрированной газеты «Журнал важных событий» с подборкой материалов, посвященных Пушкину, Чайковскому, «Онегину»[1035].

Но главной ценностью этой публикации для большинства зрителей стало изложение фабулы (романа и оперы), помещенное на первой странице.

Иногда незнание сюжета зрителями производит комичный эффект. В июне 2000 года с нашим любимым племянником Сашей, которому тогда было 10 лет и который каждый год добирается до Рима аж из Петропавловска Камчатского, мы поехали во Флоренцию на премьеру оперы «Евгений Онегин» в постановке местного бывшего Коммунального театра (сейчас – Teatro del Maggio Fiorentino). Саша добросовестно прочел роман перед поездкой, а большинство итальянских зрителей, очевидно, этого не сделали. И потому трогательно переживали во время сцены дуэли и гадали, кто выйдет победителем. Они, конечно, понимали, что по законам жанра главный герой не может погибнуть в середине действия, и потому в душе надеялись, наверное, на его «мировую» с Ленским. Как и современники Пушкина, первые читатели романа в стихах.

О постановке «Моцарта и Сальери» Н.Римского-Корсакова уже шла речь. Его же (и пушкинский) «Золотой петушок», как было сказано, с триумфом исполялся в Риме в ходе гастролей Большого театра в мае 2002 года. Буклет оперного театра, как всегда, был отлично оформлен: со знаменитыми иллюстрациями Ивана Билибина, музыковедческим обзором Валерия Воскобойникова, пушкинским текстом «Петушка» в переводе Томмазо Ландольфи и большой статьей, посвященной сказке, взятой из неаполитанского сборника «Пушкин и Восток»[1036].

Я давно пришел к выводу, что ставший сейчас популярным балет «Онегин» в постановке южноафриканского хореографа Джона Кранко (1965), получился гораздо более «пушкинской» инсценировской великого романа, чем знаменитая опера братьев Чайковских. Хотя бы потому, что в этом балете сохраняется удивительная поэтическая легкость и воздушность, пластика действия, которые во многом утеряны в опере, где текст изложен «своими словами», причем не всегда самыми удачными. Впервые московскому зрителю хореографический спектакль Кранко, на симфоническую музыку П.И. Чайковского, показали артисты прославленного Штутгартского балета (ФРГ) в 1988 году. Они выступали в элегантном зале театра Оперетты (бывшая опера Зимина, а затем филиал Большого), и всё шло прекрасно… до сцены на балу у Лариных. В публике начались смешки, а потом и откровенный хохот. Причина была в том, что постановщики спектакля одели русских дворян по своему разумению: в косоворотки и сарафаны. А поскольку коллектив Штутгартского балета по составу очень интернационален и числит в своих рядах немало чернокожих артистов, эффект оказался обратным задуманному: негры в косоворотках, танцующие под музыку Чайковского на балу в старой русской усадьбе, – это было уже слишком. В пушкинские времена, если арап и попадал на светский бал, то это был, скорее всего, сам Пушкин[1037].

Миланский театр Ла Скала, обратившись к балету Кранко, по всей видимости, учел штудтгартский опыт. Во всяком случае миланцы в 1996 году привезли в Рим потрясающую постановку, с отличными танцовщиками – и солистами и в кордебалете, с живописными декорациями Николая Бенуа, с точными костюмами, стилизованными под ХIХ век, – изящными, в пастельных тонах. Кстати о костюмах: меня поразило решение художника – лишь один персонаж не был одет в духе времени: в черном облегающем костюме он демоном двигался по сцене среди разноцветной толпы. Это и был Евгений Онегин. Тоже вполне по-пушкински:

Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек[1038]… (VII, 131)

В той же римской Опере мне удалось послушать «Бориса Годунова» М.П. Мусоргского в декабре 1998 года. В буклете театра, кроме либретто в итальянском переводе Пьеро Фаджини и Ержи Земкова, были помещены обстоятельные статьи Даниэле Спини «Терзания Бориса», Марии Розарии Боччини «Поэт и тиран» и Абрахама Ашера «Смутное время», все с выразительными иллюстрациями, не говоря о музыковедческих материалах, посвященных истории самой оперы. В частности, там сообщалось, что в первых постановках оперы в Италии (Милан, Ла Скала, январь 1910 года, и Тревизо, ноябрь того же года) партию царя Бориса пел Федор Шаляпин. В этой же роли великий русский певец выступал и в 1929 году (Римская опера и опять Ла Скала) и в 1931 году. Всего же в Италии опера Мусоргсого прозвучала 165 раз! В тот вечер голоса и декорации были прекрасные, оркестр на высоте. Единственное недоумение вызвал пролог, «приделанный» к музыкальной драме, где из ворот Кремля выходили красноармейцы в буденовках, размахивая алым стягом. Короче говоря, «и комиссары в пыльных шлемах…». Ничего не поделаешь: издержки левацкого «историзма». Особенно была удивлена и возмущена моя мама, привыкшая в студенческие годы в Ленинграде к «каноническим» исполнениям «Бориса».

Большинство итальянцев знакомились с пушкинской драмой «Моцарт и Сальери» благодаря ставшей популярной на Апеннинах опере Николая Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери». Она заняла особое место в итальянском пушкинском репертуаре, хотя бы потому, что затрагивает судьбу композитора, которого здесь не без оснований считают одним из национальных гениев Италии.

Приведу несколько хроникальных свидетельств. В ноябре 1993 года опера Римского-Корсакова была исполнена на сцене театра им. Джоакино Россини в городе Луго (провинция Равенна). Постановщиком выступил известный итальянский режиссер Антонио Тальони. В спектакле были заняты молодежный симфонический оркестр им. Артуро Тосканини под управлением американского дирижера Герберта Хандта и солисты театра, выступившие в заглавных ролях: тенор Эцио Ди Чезаре (Моцарт) и бас Грациано Полидори (Сальери). Сценическое оформление и костюмы художника Улисса Сантикки. Несмотря на непривычные для здешних мест холода и снег, запорошивший улицы города Луго, барочный зал средневекового театра был полон. Зрители, приехавшие на премьеру из разных уголков Северной Италии, с огромным интересом внимали диалогу героев пушкинской драмы и музыке русского композитора. Несколько раньше (1989) советский фильм Вадима Курчевского «Легенда о Сальери» получил диплом на международном кинофестивале детских и юношеских фильмов в Джиффони-Валле-Пьяна, на юге Италии.

В октябре 1999 года Дни русской культуры в Милане, прошедшие по инициативе Д.С. Лихачёва и приуроченные к 200-летию Пушкина, начались в местной консерватории им. Верди исполнением вариаций по мотивам оперы «Моцарт и Сальери» оркестром «Pomeriggi musicali». Следующая запись касается уже не оперы, а самой драмы Пушкина. В сентябре 1995 года знаменитый литовский театральный режиссер Э. Некрошюс с блеском показывает свою постановку «Моцарта и Сальери» на Сицилии. В год 250-летия Антонио Сальери римской театральной публике была предложена новая драматическая версия пьесы – работа московского режиссера Анатолия Васильева, представившего в римском театре «Валле» свое прочтение трагедии Пушкина «Моцарт и Сальери». Оригинальная сценография самого постановщика в содружестве с художником Игорем Поповым, прекрасные костюмы Владимира Ковальчука и блестящая музыкальная ткань драмы (хор и струнный ансамбль под руководством Татьяны Гринденко исполнили «Реквием» Владимира Мартынова) превратили спектакль Васильева в подлинное событие театрального сезона итальянской столицы. Гастроли Школы драматического искусства А.Васильева прошли в рамках «Осеннего театрального фестиваля» на берегах Тибра. Критика высоко оценила оригинальную постановку москвичей, а споры о виновности самого Сальери остались за рамками рецензий[1039]. На Апеннинах показан практически весь классический «пушкинский» оперный репертуар. Есть более редкие постановки, такие как «Мазепа» Чайковского или «Золотой петушок» Римского-Корсакова. В последний раз, как уже отмечалось, его привозил в Рим московский Большой театр в марте 2002 года (в постановке 1988 года, осуществленной Евгением Светлановым). В фойе театра (где распространяли либретто, переведенное на итальянский Феделе Д’Амико при участии Джованни Буттафава), кроме министра иностранных дел России Игоря Иванова, я встретил также 90-летнюю Марину Фёдоровну Шаляпину, дочь великого певца, живущую в Риме. Итальянская пресса отметила, что «Золотой петушок» – это поистине русская национальная классика, самое сложное и загадочное из всех произведений Римского-Корсакова»[1040]. А «Пиковая дама» – частая гостья на итальянской оперной сцене. В свое время новаторская ее постановка в парижской опере, осуществленная Юрием Любимовым (1979), вызвала гневную отповедь дирижера Большого театра А.Жюрайтиса на страницах газеты «Правда». С тех пор времена и порядки сильно изменились, и «Пиковую даму» уже можно ставить, как душе заблагорассудится, не боясь партийного окрика. Некоторые экспериментальные постановки, правда, по-прежнему не получают одобрения у опытных профессионалов. Для примера – маленький рассказ о «Пиковой даме» летнего сезона 1996 года. Ее поставил в том же Флорентийском экс-коммунальном театре Лев Додин, очень популярный не только на родине, но и в Италии питерский режиссер, удостоенный здесь европейской театральной премии «Таормина-Этна». Знаменитая опера была написана Чайковским буквально в двух шагах от этого самого театра – в гостиничном номере на набережной реки Арно. Додин сознательно ввел в свой спектакль перекличку с флорентийским ландшафтом: на сцене были установлены копии статуй, украшающих мосты через Арно, их композитор видел из окна своей комнаты… В драматургии спектакля Лев Додин, как ему казалось, максимально приблизился к пушкинскому замыслу. Итальянские зрители приняли эту работу с благодарным восхищением. За обедом в римской траттории мы рассказали приехавшим накануне в Италию М.Л. Ростроповичу и Г.П. Вишневской о своих флорентийских впечатлениях. Моя жена Галя заметила, что постановка «Пиковой дамы» получилась просто прекрасная, очень «пушкинская» в том числе и потому, что действие начинается в Обуховской психиатрической больнице, где Германн вспоминает всю произошедшую с ним историю. Г.П.Вишневская была искренне возмущена таким дилетантизмом и пояснила, что опера Чайковского и повесть Пушкина – «две большие разницы» и вот почему: «у Пушкина главный герой любит деньги, а у Чайковского – Лизу». И знаменитая певица добавила: «Это совершенно разные эмоции; нельзя петь воспоминание с такой же страстью, как сиюминутное переживание. Получается ловушка для певца». В устах Галины Павловны, сотни раз исполнявшей партию Лизы, это прозвучало убедительно. Мстислав Леопольдович в разговор не вмешивался. Итальянцы же о таких тонкостях понятия не имели, и поэтому, наверное, додинская «Пиковая дама» получила отличную прессу.

Еще раз о «Пиковой даме» разговор зашел в 2002 году в связи с римскими гастролями другой нашей прославленной певицы Елены Образцовой. Она дала прекрасный сольный концерт в Оперном театре Рима. Коронным номером прозвучал речитатив графини из оперы Чайковского, Е.Образцова блестяще исполнила его по-французски. Еще несколько арий мирового классического репертуара она спела на итальянском. Концерт прошел с огромным успехом, а потом был ужин на Вилле Абамелек, где хозяин, тогдашний посол России в Италии Н.Н. Спасский сделал гостье массу комплиментов, в том числе и по поводу ее «блестящего итальянского». На что Елена Васильевна возразила: «Ну, мой мальчик, это не фокус для оперной певицы – знать итальянский! Это просто обязательно. А я вот горжусь тем, что провожу мастер-классы в Токио без переводчика – попробуйте сказать по-японски: “Выше диафрагму!”». Замечательный диалог, и всё благодаря Пушкину!

«Тень Пушкина меня усыновила…»

Я скоро весь умру. Но тень мою любя,

Храните рукопись, о други, для себя!

А.С. Пушкин «Андрей Шенье»

Рукописи Пушкина и их изучение – увлекательнейшее занятие для избранных счастливцев. Автографы отражают работу мысли поэта, движения его души, даже настроения. Вспомним, как сам Пушкин предполагал представить читателям альбом Онегина:

Опрятно по краям окован

Позолоченным серебром,

Он был исписан, изрисован

Рукой Онегина кругом.

Меж непонятного маранья

Мелькали мысли, замеч<анья>,

Портреты, числа, имена

Да буквы, тайны письмена,

Отрывки, письма черновые,

И словом, искренний журнал,

В который душу изливал

Оне<гин> в дни свои младые… (VI, 613–614)

В своем «задушевном», неоконченном романе о царском арапе Пушкин обронил замечательную фразу: «Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная».

Поэт, как известно, сам распорядился задолго до смерти о том, где ему покоиться в вечном сне, не подозревая, что сразу же после его ухода из жизни начнется долгая одиссея его рукописей. Напомним, что теперь стараниями энтузиастов и собирателей, среди которых особо почетное место по праву занимает фигура Александра Фёдоровича Отто-Онегина, а также Б.Л. Модзалевского, первого директора академического Пушкинского Дома, в хранилищах этого храма науки собраны все находившиеся на российской территории рукописи Пушкина[1041].

С одной стороны, утешает мысль об их неприкосновенности и, следовательно, хочется верить – сохранности. С другой стороны, увеличивающаяся с течением времени хрупкость пушкинских автографов заставляет ограничивать к ним доступ. Вот почему неоднократно предпринимались попытки сделать копии хотя бы с отдельных пушкинских листов. В 1905 году Отто-Онегин, владевший уникальной коллекцией документов и предметов, связанных с жизнью и творчеством Пушкина (которую он завещал России), писал из Парижа в Петербург известному русскому адвокату А.Ф. Кони о необходимости фотокопирования пушкинских манускриптов и указывал на опасности, которые подстерегают хрупкие листы, беззащитные перед огнем или водой[1042].

Среди тех, кто в начале ХХ века ратовал за фотоспособ дублирования пушкинских рукописей, был и сын президента Российской императорской академии наук, молодой князь Олег Константинович Романов, погибший на фронте в 1914 году. Его идею активно поддержал один из первых профессиональных пушкинистов России П.Е. Щёголев, который справедливо предсказывал, что углубленное и полное изучение пушкинских рукописей приведет к качественно новому познанию наследия поэта, поможет избежать массы неточностей и ошибок в пушкиноведении[1043].

В 1911 году, к столетию Царскосельского лицея было впервые предпринято факсимильное издание рукописей 17 пушкинских стихотворений из библиотеки лицейского музея. В советское время, по инициативе того же П. Щёголева, относящейся к 1930 году, в Пушкинском Доме было подготовлено факсимильное издание одной из последних рабочих тетрадей Пушкина – «Альбома 1833–1835 годов», увидевшее свет через 9 лет после смерти Щёголева. Однако на этом дело застопорилось, и в течение многих десятилетий рукописи Пушкина были практически недоступны рядовым исследователям.

«Воображение меркнет и немеет язык, когда думаешь, какие человек должен иметь заслуги перед советским режимом и через какие бюрократические абракадабры ему нужно пробраться, чтобы получить разрешение – о, не сфотографировать, а лишь посмотреть собрание автографов Пушкина в Публичной библиотеке в Москве или в ленинградском Институте литературы…», – справедливо сетовал В.В.Набоков[1044].

В начале 80-х годов дерзкую попытку соединить «коня и трепетную лань» сделали сотрудники Московского литературного музея А.С.Пушкина, что на Пречистенке. Они не просто отпечатали рукописи поэта на старинной бумаге, но использовали для этого государственные архивы, где в старых делах охранки – Третьего отделения канцелярии Его Императорского Величества – хранилось много чистых листов, пригодившихся для столь благородной цели. То, что не успели исписать пушкинские надзиратели А.Х.Бенкендорф и Л.В.Дубельт, пригодилось пушкинистам[1045].

«В Пушкинский Дом нам теперь обращаться не надо», – с гордостью сказала мне как-то Наталья Ивановна Михайлова, замечательный «директор по науке» этого замечательного музея. Она же подчеркнула важность доступа к рукописям для решения многих проблем источниковедения, в том числе и для правильной датировки пушкинских произведений. «Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число», – написал Пушкин в Болдине в заметках о «Графе Нулине» (1830; ХI, 188).

Кардинальное решение проблемы сохранения и предоставления специалистам пушкинских рукописей нашлось после одного счастливого дня 1993 года, когда Пушкинский Дом на набережной Макарова посетил высокий гость: принц Уэльский Чарльз, наследник британской короны. В тесной сейфовой комнате хранилища он зачарованно всматривался в пожелтевшие листы автографов поэта, и предложил академику Лихачёву помощь своего фонда в фотостатическом их воспроизведении. Остальное было делом техники. Лучшие лондонские фотографы-профессионалы при помощи специально изготовленной аппаратуры сделали фотопленки, с них были подготовлены матрицы, а затем к делу подключились самые опытные итальянские полиграфисты.

Известное итальянское издательство «Compositori» (Болонья) в течение четырех лет (1995–1999) отпечатало в своей типографии 8 томов факсимильно воспроизведенных пушкинских рабочих тетрадей. В аннотации указано, что «это уникальное издание рукописей поэта осуществляется Пушкинским Домом (Институтом русской литературы РАН, Санкт-Петербург) под патронажем наследника английского престола Принца Уэльского Чарльза». Авторами вступительной статьи стали академик Дмитрий Лихачёв и занимавший тогда пост ученого секретаря Пушкинской комиссии РАН проф. Сергей Фомичев. Все 18 тетрадей Пушкина увидели свет к 200-летнему юбилею поэта. Я ездил в Болонью и брал интервью у директора издательства «Compositori» Кьяры Сегафреддо и художественного руководителя «пушкинского проекта» Антонеллы Хубер, которые не сговариваясь подчеркнули, что выполнение типографских работ для такого ответственного издания стало делом престижа для целого коллектива болонских специалистов. В моем блокноте сохранилось заявление итальянских издателей: «Мы готовились несколько лет, совместно с российскими и английскими коллегами, к изготовлению репродукций рабочих тетрадей великого поэта России с трепетом и душевным волнением». Сотрудники Пушкинского Дома неоднократно приезжали в Болонью и внимательно, пристрастно следили за тем, как продвигается работа. Монументальное собрание рукописей поэта получилось великолепным, одним из его спонсоров выступил итальянский государственный нефтегазовый концерн ENI.

Параллельно итальянские полиграфисты выпустили еще одно отличное «русское» издание, показав свой непревзойденный класс и артистизм. Речь идет об альбоме «Тень Пушкина меня усыновила…», посвященном парижской коллекции А.Ф.Онегина, с предисловием Д.С.Лихачёва. И это тоже достойный вклад в итальянскую пушкиниану. Оказывается, «имя Пушкинского Дома – не пустой для сердца звук» не только для Александра Блока и всех россиян, но и для «сынов Авзонии счастливой»[1046].

Ну что ж, скажем спасибо англичанам и итальянцам. Ибо, как заметил Пушкин при чтении переписки Вольтера, «всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как отрывок из расходной тетради или записка к портному об отсрочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначительные слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов» (ХII, 75).

«…Земли чужой язык и нравы»

– Василий Иванович, а ты армией мог бы командовать? – Мог бы. – А фронтом?

– И фронтом мог бы. – Ну а в мировом масштабе смог бы? – Нет, Петька, не смог бы. – Почему, Василий Иванович?

– Да языков я ихних не знаю!

Диалог из кинофильма братьев Васильевых «Чапаев»

Профессор Серена Витале, автор многих работ по истории русской литературы – по праву завоевала себе особое место в современной пушкинистике[1047].

Огромной творческой удачей Серены Витале стала ее книга «Пуговица Пушкина» (миланское издательство «Адельфи», 1995)[1048], посвященная последнему году жизни поэта и его дуэльному поединку. Витале удалось ввести в научный оборот большое количество новых документов – факт неслыханный после полутора веков скрупулезного изучения жизни и творчества Пушкина. О книге «Пуговица Пушкина» расскажу подробнее, она этого заслуживает. Но сначала несколько слов о том, как и почему она была написана.

Серена Витале – уроженка Неаполя, но многие годы работает и преподает на севере Италии. Она не только глубоко и с пристрастием исследует русскую словесность, но и бесспорно обладает ярким писательским талантом и «нюхом» первооткрывателя. Много и плодотворно она занималась русской и советской литературой ХХ века (и однажды даже физически пострадала на этой ниве: была избита неизвестными при выходе из московского подъезда, где проживал бывший тогда в немилости у властей Владимир Войнович. «Нечего по Войновичам шляться!», – назидательно объяснили «хулиганы» Серене, выходившей совсем из другой квартиры). Для популярного миланского издательства «Адельфи» С. Витале подготовила сборники избранных произведений Лескова, Мандельштама, Цветаевой, Набокова. Но ее главные творческие интересы связаны с пушкиноведением. В обстоятельном библиографическом справочнике «Русская литература и другие славянские литературы», вышедшем в 1989 году в миланском издательстве «Гарцанти» в оригинальной серии «Инструменты изучения», перу Серены Витале принадлежит весь русский раздел, что стало итогом ее обширной исследовательской работы в библиотеках разных стран. Во вступлении к пушкинским страницам С. Витале очень точно подметила: «Под именем Пушкин, кажется правильным объединить библиографию за все первые сорок лет ХIX века, поскольку в пушкинских произведениях отразились, оригинально переработанные его мощной творческой индивидуальностью, многочисленные фрагменты и разнообразные культурные тенденции того времени, предсказаны и предугаданы некоторые важнейшие художественные линии последующего периода»[1049].

Серена Витале искренне считает, что итальянцы – в долгу перед Пушкиным. В канун 200-летнего юбилея поэта она с горечью написала в одной из центральных римских газет: «Италия поистине не ответила Пушкину взаимностью в той огромной любви, которую он к ней испытывал – в мечтах, в желаниях. Но в Милане мои знакомые – врач, физик и экономист, – взялись изучать русский язык только для того, чтобы читать Пушкина в подлиннике. Один из них даже начал переводить некоторые стихотворения на “язык Петрарки и любви”. Со своей стороны я посоветовала ему чаще слушать Россини и каждый вечер читать по несколько страниц замечательного подстрочного перевода “Евгения Онегина”, который Владимир Набоков подарил английским читателям»[1050].

Благодаря многолетней дружбе с Дмитрием Владимировичем Набоковым, сыном писателя, Серена Витале имела доступ к обширному набоковскому архиву и его пушкинским бумагам. Этого мало: ей удалось найти и завоевать расположение одного из прямых потомков Дантеса-Геккерна, у которого хранился целый чемодан неизданной переписки между Жоржем Шарлем Дантесом и голландским посланником в Петербурге Якобом ван Геккерном-Беверваардом, относящейся к 1835–1837 годам. В книге опубликовано 24 письма Дантеса и одна его записка к сестре Натальи Николаевны – Екатерине. Подлинное сокровище, потому что содержание писем проливало свет не только на взаимоотношения барона Геккерна со своим приемным сыном, но и на всю историю дуэли Пушкина на Черной речке. Когда сообщения о находках Витале достигли берегов Невы и Москва-реки, послышался зубовный скрежет зависти и недоверия российских пушкинистов. И напрасно: Серена Витале не только владеет русским, французским, немецким и английским языками, необходимыми для такого исследования, но она еще и знала, где и что искать. «Моя исследовательская работа продолжалась в архивах половины Европы, где мне помогали частные лица», – свидетельствует С. Витале. Судьба подставила ей, конечно, свое плечо в этих поисках, без фортуны тут не обойтись. Но и результат феноменальный: сейчас уже невозможно себе представить подлинную картину петербургского общества тридцатых годов ХIХ века без находок Витале. Среди обнаруженных и расшифрованных Сереной Витале писем есть и такие, которые по-новому показывают отношения Дантеса с Наталией Николаевной Пушкиной. Вот отрывок одного из них: Дантес – Геккерну (подлинник по-французски): «Верю, что были мужчины, терявшие из-за неё голову, она для этого достаточно прелестна, но чтобы она их слушала, нет! Она же никого не любила больше, чем меня, а последнее время было предостаточно случаев, когда она могла бы отдать мне всё, – и что же, мой дорогой друг, – никогда ничего! Никогда в жизни! Она была много сильней меня, больше 20 раз просила она пожалеть ее и детей, ее будущность». Соблазн написать художественное исследование на тему «Пушкин и свет» необыкновенно велик. Это пророчески заметил еще в пушкинское время Михаил Погодин: «Пушкин у Веневитиновых… читал песни, коими привел нас в восхищение… Вот предмет для романа: поэт в обществе»[1051].

Автор «Пуговицы Пушкина» прекрасно понимает всю глубину трагедии пушкинской судьбы и старается внести свою лепту в распутывание ее клубка. «Россия – единственная страна в мире, которая не перестает скорбеть по своим поэтам, – с некоторым удивлением замечает Серена Витале. – Только в России убийце Пушкина могла выпасть судьба стать предметом самой искренней и до сих пор вибрирующей в воздухе ненависти…» В своей личной оценке Натальи Николаевны С.Витале следует традиции, заложенной еще Щёголевым, Ахматовой, Цветаевой. Вот как она сама эмоционально ее определила в интервью с В.М. Фридкиным: «Разве измена это только физическая близость? А измена сердца – это ли не измена? Где провести границу? В Евангелии сказано о грехе прелюбодеяния в сердце. К мужчинам и женщинам это относится в равной мере. А женщина, как и мужчина, может любить не один раз… Наталья Николаевна была поджигательница. Пушкина погубила ее игра в поджигание». В комментарии к этому интервью, опубликованном в том же номере газеты «Новое Русское слово», известный пушкинист Надежда Брагинская абсолютно верно заметила: «Никто в России не знал бы имени Дантеса – не стань он убийцей Пушкина. И только этой геростратовой славой он вписался в трагические страницы нашей культуры…»[1052]

Книга Серены Витале сразу же была замечена и в Италии, и в России. Сейчас она уже издана на 13 языках. Одну из первых рецензий на русском опубликовал журналист-международник и неутомимый исследователь связей творчества Пушкина с Италией Николай Прожогин, с трудами которого мы не раз встречались на страницах этой книги. Позволю себе пространную выдержку, поскольку считаю, что ему удалось подметить главное: «Впервые опубликованные С.Витале документы – для нас наиболее важная сторона книги. Но ее достоинства не исчерпываются ими, как сама книга не исчерпывается темой преддуэльной истории. Хорошо зная произведения Пушкина, свободно ориентируясь в обширной пушкиноведческой литературе, вплоть до изданий 1994 г., С.Витале написала интересную книгу о жизни и творчестве нашего поэта на фоне политической и социальной обстановки в России. Не обойден в ней и быт того времени. Кстати, названием книги послужила одна из глав, в которой приводится воспоминание современника, не раз замечавшего, что на бекеше поэта не хватает пуговицы. Казалось бы мелкие детали делают повествование особенно живым». В заключение рецензии Н.Прожогин справедливо подчеркивает: «Но главная тема книги – поэт и общество, поэт и власть. По многим существенным вопросам С.Витале высказывает собственное, отличное от устоявшихся взглядов мнение, в чем ей помогает позиция как бы стороннего наблюдателя, не подверженного влиянию стереотипов и мифов, от которых мы, россияне, наверное, действительно не свободны. Что же касается значимости Пушкина, то она избегает громких слов, а просто в нужном месте приводит нужную цитату. Например, стихотворение “Памятник”»[1053].

Стефано Гарцонио, в цитированном нами очерке, отметил, что Серена Витале в своей книге «стремится сочетать совершенно русскую традицию, восходящую к Тынянову, писателю и биографу Пушкина, с итальянской традицией, заложенной Ландольфи и Рипеллино».

В марте 1996 года генеральный консул ФРГ в Милане, являющийся вице-президентом Немецкой Пушкинской Ассоциации, Микаэл-Рудольф Энгельгард устроил в северной столице Италии торжественную презентацию «Пуговицы Пушкина», а в сентябре того же года книга была удостоена престижной литературной премии итальянского «Пен-клуба». Книжное приложение «Tuttolibri» к туринской газете «Стампа» в марте 1995 года посвятило целую первую полосу дуэльной истории Пушкина, с обширными цитатами из книги Витале и ее собственной статьей. Французские и немецкие кинематографисты пригласили Серену Витале в качестве консультанта для участия в работе над игровым фильмом «Пушкин и Дантес» (режиссер Мишель Дювернье, также получивший от потомков Дантеса-Геккерена часть знаменитого архива; были выбраны актеры: на роль Пушкина Акин Солбиев, Дантеса – Энтони Делон, сын Алена Делона, барона Гек-керна – немецкий актер Клаус Мария Брандауэр, царя Николая I – Николай Еременко (ныне уже покойный), графа Бенкендорфа – Эдуард Марцевич, княгини Вяземской – Вера Глаголева… Проект этот еще ждет своего завершения).

В России роман в письмах Витале впервые полностью опубликован (увы, в переводе с английского!) в Калининграде в 2001 году[1054].

Писатель Анатолий Лунин назвал свое послесловие к этому переводу «Итальянский взгляд на русскую трагедию». Он пишет: «Обращает на себя внимание бережное, трепетное отношение Серены Витале к русскому национальному гению, глубокое знание ею русской литературы и истории. Ее труд предназначен западному читателю, который не так уж основательно знает российскую словесность, и на его информированность, на его отношение к нам, конечно, повлияет доброжелательная позиция автора». Открытые Сереной Витале эпистолярные тексты легли в основу документальной книги, выпущенной ею совместно с проф. Старком в Петербурге: «Черная речка. До и после»[1055].

Иосиф Бродский, живо интересовавшийся всеми пушкинскими новинками, узнал об этой работе перед самой смертью. Его друг писатель Пётр Вайль написал об этом: «Я рассказал Иосифу о публикации в “Звезде” замечательной итальянской пушкинистки Серены Витале с впервые обнародованными письмами Дантеса к Геккерену, которые дают новый взгляд на треугольник “Пушкин – Наталья Николаевна – Дантес”. Бродский очень заинтересовался, попросил прислать копию, и я предвкушал его комментарии. 3 февраля, на поминках в квартире Бродских, я поднялся с разрешения вдовы в кабинет, где все было так же, как 28 января. В стопке корреспонденции на стуле, на самом верху, лежал пакет с адресом, надписанным знакомым почерком. С жутковатым чувством, которое точнее затрудняюсь передать, я узнал свой почерк: бандероль с публикацией пришла, но прочесть ее Иосиф уже не успел»[1056].

Принципиально важно, на мой взгляд, что история последней дуэли Пушкина рассказана иностранным автором. Это помогает исправить некоторые акценты. Ибо, как справедливо подметил один американский исследователь, «в генезисе о мифе Пушкина не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что его убил иностранец. Лермонтов всячески подчеркивает это, называя Дантеса беглецом, приехавшим в Россию «на ловлю счастья и чинов»[1057].

Серена Витале – не только образованная, но и еще и дерзкая женщина. Она рискнула коснуться таких тонких струн в жизненной стезе поэта, до которых страшно и больно дотрагиваться. И посмотрела на дуэльную историю из своего прекрасного далёка, что и придало ей смелости и раскованности. На Руси до сих пор попытки разобраться в семейной коллизии Пушкина вызывают вопли негодования. Впрочем, об этом давно и хорошо сказал Борис Пастернак: «Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щёголеве и позднейшем пушкиноведении, и все было бы в порядке. Он дожил бы до наших дней, присочинил бы несколько продолжений к Онегину и написал бы пять “Полтав”

вместо одной. А мне всегда казалось, что я перестал бы понимать Пушкина, если бы допустил, что он нуждается в нашем понимании больше, чем в Наталье Николаевне»[1058].

Хотя немного странно, конечно, что последняя точка в расследовании дуэльной истории Пушкина поставлена именно в Италии. Но из странностей и состоит судьба поэта, даже посмертная. Нам же следует, наверное, лишь быть благодарными итальянской исследовательнице за ее вдохновенный труд. И посмеяться над тем, что своего черного пушистого кота она назвала скандально-громким именем – Дантес.

…В 1997 году, под теплым летним дождиком, мы с женой добрались, наконец, до маленького тихого кладбища в эльзасском городке Сульц, на юго-востоке Франции. Чуть покосившиеся могильные камни охраняют там последний сон некогда многочисленной семьи Геккеренов-Дантесов. Положив гвоздики к плите с надписью «Екатерина Гончарова-Дантес», мы поспешили в местный краеведческий музей, где два этажа выделены под экспозицию, посвященную уроженцу Сульца (ставшему там даже городским головой, мэром) барону Жоржу Дантесу и, в частности, его поединку с Пушкиным. В одной из витрин – брошюры и книги, среди них – только что изданный по-французски труд Серены Витале. На стенах – гравюры, акварельные портреты, фотографии, на полках – фаянс, в углу – голландская печь с изразцами – подарок приемного отца, бывшего посланника в Петербурге Якоба Ван Геккерена. А напротив окна неожиданный экспонат, некогда принадлежавший хозяину дома: мишень для стрельбы в виде плоской деревянной фигуры безликого мужчины во фраке и цилиндре. А по центру яркие белые и черные круги для прицеливания – они проходят по животу, груди, виску…

«Exegi monumentum…»

«Царица муз и красоты»

«Подобно многим закрытым книгам, ХIХ век никогда не был, как следует, прочитан. Собирая пыль, стоит он на полке времени, доступный нашему любопытству, но прикасаются к нему редко».

Иосиф Бродский

С римской Виллой Волконской мы уже знакомили читателя. Добавлю, что главным замыслом русской княгини было сохранение в Риме уникального климата «салона искусств», который ей когда-то удалось создать в своей московской квартире. О том периоде жизни З.А. Волконской сохранились достаточно подробные воспоминания, в них подчеркивается неизменный «итальянский ореол» собраний на Тверской.

«Общим центром для литераторов и вообще для любителей всякого рода искусств, музыки, пения, живописи служил тогда блестящий дом княгини Зинаиды Волконской, урожденной княжны Белозерской. Эта замечательная женщина, с остатками красоты и на склоне лет, хотела играть роль Коринны и действительно была нашей русскою Коринною. Она писала и прозою, и стихами. Все дышало грацией и поэзией в необыкновенной женщине, которая вполне посвятила себя искусству. По ее аристократическим связям собиралось в ее доме самое блестящее общество первопрестольной столицы; литераторы и художники обращались к ней, как бы к некоторому меценату. Страстная любительница музыки, она устроила у себя не только концерты, но и итальянскую оперу и являлась сама на сцене в роли Танкреда, поражая всех ловкою игрою и чудным голосом: трудно было найти равный ей контральто. В великолепных залах Белосельского дома оперы, живые картины и маскарады часто повторялись во всю эту зиму, и каждое представление обстановлено было с особенным вкусом, ибо княгиню постоянно окружали итальянцы»[1059].

И еще одно авторитетное свидетельство: «В Москве дом кн. Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества. Тут соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники. Все в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама хозяйка дома. Слышавшим ее нельзя было забыть впечатления, которые производила она своим полным и звучным контральто и одушевленною игрою в роли Танкреда в опере Россини»[1060].

Эти традиции тщательно поддерживались и в Риме[1061].

Сообщение о дуэли и смерти Пушкина потрясло русскую колонию на Апеннинах.

Мало кто знает, что самый первый в мире памятник Пушкину был установлен именно в Италии. В 1837 году, как только весть о гибели поэта достигла Вечного города, княгиня Зинаида Александровна Волконская распорядилась установить стелу в память об ушедшем друге на своей вилле, на Аллее друзей. Этот первый скромный памятный знак был сооружен еще до мраморного надгробья, поставленного Натальей Николаевной Пушкиной в Святогорском монастыре. По воле судьбы скорбный знак в честь Пушкина вырос в имении родственницы (золовки) другой княгини Волконской (Софьи Григорьевны), которой принадлежал дом номер 12 по набережной Мойки, ставший всемирно известным, потому что там расстался с жизнью первый поэт России.

Обелиск в честь Пушкина располагался неподалеку от остатков акведука Нерона, там же были камни и стелы в память других дорогих для хозяйки виллы имен: Карамзина, Веневитинова, Баратынского, Жуковского, Александра Первого, Гёте, Байрона, Вальтера Скотта… На той же алее установлен и бюст императору Александру Первому – бронзовая копия со знаменитого оригинала Торвальдсена, воспетого Пушкиным[1062].

К сожалению, пушкинская стела в первоначальном виде до наших дней не дожила, остался лишь маленький безымянный каменный столбик. В настоящее время Вилла Волконской продолжает оставаться собственностью британского правительства и служит резиденцией посла Ее Величества в Италии. К чести ее нынешних хозяев память о «русском периоде» Виллы Волконской не умерла.

Леди Мария Фэйрвезер, супруга предыдущего посла Великобритании, русская по происхождению, сохранила язык предков и собирала материалы о жизни и творчестве Зинаиды Волконской. Она водила нас по дорожкам старинного парка и остановилась, чтобы показать замечательный вид на римский акведук, величественный остов которого – главное украшение виллы. Я вспомнил, где видел эту панораму: на рисунке Василия Андреевича Жуковского. На этом рисунке (1838), на фоне возвышающейся вдали базилики Сан-Джованни-инЛатерано, хорошо видна фигура Николая Васильевича Гоголя, прислонившегося к арке древнего водопровода, «сработанного еще рабами Рима».

Как это ни покажется странным, но с именем Пушкина многое связано в Италии, куда наш невыездной поэт не раз устремлялся в помыслах и стихах. Мы говорим Пушкинский Рим, как Пушкинский Петербург, Пушкинская Москва… И пусть не был Александр Сергеевич на берегах Тибра, не добрался при жизни, но путешествие по Пушкинскому Риму всё-таки возможно, если хорошенько всмотреться в его площади, дворцы и развалины, в таблички улиц и памятников. И тогда внимательному взору откроются невидимые нити, связывающие Вечный город с именем и творчеством великого русского поэта, вспомнится немало римских пушкинских адресов.

Такую прогулку следует, безусловно, начать с Виллы Волконской, этот адрес сохранился и в современной топонимике Рима: Villa Wolkonsky. До наших дней, в глубине тенистого парка, совсем неподалеку от Латеранской базилики Иоанна Крестителя и церкви Санта-Скала («Святая Лестница»), сохранился приземистый двухэтажный дом, где одно время имя Пушкина звучало не реже, чем на берегах Невы. Здесь в тридцатые годы ХIХ века существовал настоящий русский салон, в котором регулярно бывали многие пушкинские знакомые и друзья. О римской Вилле Волконской и ее хозяйке много написано (в том числе в популярной библиотечке «Огонька»), а сама история этого уголка Рима удивительна и драматична.

Зинаида Александровна Волконская родилась в 1789 году в Турине, где ее отец, князь А.М. Белосельский-Белозерский, был русским посланником при дворе Сардинского короля. Она рано вышла замуж за князя Н.Г. Волконского, флигель-адъютанта Александра I. Впервые княгиня приехала в Рим в 1819 году, уже тогда Палаццо Поли, где она арендовала этаж (у знаменитого фонтана Треви), стал литературно-художественным центром русской диаспоры.

Ее отъезду в Рим поэт Евгений Баратынский посвятил такие строки:

Она спешит на юг прекрасный,

Под Авзонийский небосклон

Одушевленный, сладострастный,

Где в кущах, в портиках палат

Октавы Тассовы звучат…

В сентябре 1828 года уже сама Волконская восторженно писала об Италии своему и пушкинскому другу князю Петру Вяземскому: «Эта страна, где я прожила четыре года, стала моей второй родиной: здесь у меня есть настоящие друзья, встретившие меня с радостью, которой мне никогда не оценить в достаточной мере… Все мне любезно в Риме – искусства, памятники, воздух, воспоминания».

Волконская купила участок на Эсквилинском холме, в тогдашнем пригороде Рима для строительства резиденции в 1830 году, после окончательного переезда из Москвы в Италию. Земля, на которой располагалась вилла, некогда принадлежала Святой Елене – матери Императора Константина. Когда княгиня приобрела место для именья, там ещё находились сельские угодья. Рядом располагался древний акведук, сооруженный императором Клавдием в 52 году н.э., чтобы доставлять воду из Субиако, на расстояние 80 км. Это величественное сооружение по настоянию княгини было отреставрировано. Волконская превратила земли по обе стороны акведука в романтический сад, высадив сотни роз, кустарников и деревьев. Она спланировала дорожки, пруды и аллеи. Большое количество статуй и римских артефактов (ваз, амфор и др.) было размещено в саду и встроено в акведук и гроты. Здание усадьбы построил итальянский архитектор Джованни Аззури. Размерами оно повторяет «родовое гнездо» Волеонских – дворец Урусово (в Веневском районе Тульской области), сооруженный прославленным русским зодчим Матвеем Казаковым. Схожи многие декоративные приемы и планировка.

На вилле было богатейшее собрание рукописей, картин, скульптур и отличная библиотека. Волконская держала, как тогда говорили, «открытый дом». Ее салон был не просто русским аристократическим клубом в Риме. Он притягивал к себе многих блестящих представителей мира итальянского искусства, иностранных художников, музыкантов, архитекторов и писателей, живших в Риме или приезжавших в Вечный город. Гостями и завсегдатаями его были многие выдающиеся деятели русской, итальянской и мировой культуры, в том числе Николай Гоголь и Василий Жуковский, Михаил Глинка и Александр Тургенев, Карл и Александр Брюлловы, Александр Иванов и Самуил Гальберг, Федор Бруни и Сильвестр Щедрин, Орест Кипренский и Василий Сазонов, Пётр Басин и Федор Матвеев, Михаил Крылов и Василий Глинка, Федор Иордан и Пётр Орлов, Василий Стасов и Иван Киреевский, Сергей Шевырев и Михаил Погодин, Федор Буслаев и Константин Тон, Джакомо Россини и Гаэтано Доницетти, Бертель Торвальдсен и Антонио Канова, Джоаккино Белли и Виктор Гюго, Адам Мицкевич и Вальтер Скотт, Анри Стендаль и Фенимор Купер и многие другие, в том числе, предположительно, Александр Дюма. Доберись Пушкин до Рима, он, конечно, бывал бы на вечерах у княгини!

Личное знакомство Волконской с Пушкиным произошло в Москве, когда он только что освободился из ссылки. Зинаида Александровна чрезвычайно гордилась своей дружбой с великим поэтом, а его стихотворное послание (6 мая 1827 г.) украшало альбом Волконской до последних дней жизни:

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты…

Сообщение о дуэли и смерти Пушкина потрясло русскую колонию на Апеннинах. И мало кто знает, что самый первый в мире памятник Пушкину был установлен именно в Италии. В 1837 году, как только весть о гибели поэта достигла Вечного города, княгиня Зинаида Александровна Волконская распорядилась установить стелу в память о нем на своей вилле, на Аллее друзей. Этот первый скромный памятный знак был сооружен еще до мраморного надгробья, поставленного Натальей Николаевной Пушкиной в Святогорском монастыре. По воле судьбы скорбный знак в честь Пушкина вырос в имении родственницы (золовки) другой княгини Волконской (Софьи Григорьевны), которой принадлежал дом номер 12 по набережной Мойки, ставший всемирно известным, потому что там расстался с жизнью первый поэт России. «Странные бывают сближения», – говаривал Пушкин.

Небольшой обелиск в честь Пушкина располагался неподалеку от остатков акведука, там же потом размещались камни и стелы в память других дорогих для хозяйки виллы имен: Баратынского, Жуковского, Карамзина, Веневитинова, Гёте, Байрона, Вальтера Скотта… На той же алее был установлен и мраморный бюст императора Александр I – копия с известного оригинала Торвальдсена, воспетого Пушкиным («Властитель слабый и лукавый…»). Для постамента был использован фрагмент гранита знаменитой Александровской колонны, что до сих пор возвышается на Дворцовой площади Санкт-Петербурга. К сожалению, пушкинская стела, в отличие от этого бюста, в первоначальном виде до наших дней не дожила, долгие годы оставался лишь маленький каменный столбик, а теперь и он утерян.

Княгиня Волконская умерла в 1862 году. По поводу ее ухода из жизни бытовали разные версии. Некоторые источники утверждали, что княгиня умерла чуть ли не в нищете. С другой стороны известно, что Зинаида Волконская, принявшая католичество и много жертвовавшая церкви, завещала похоронить себя в самой главной католической базилике – в римском соборе Святого Петра, где имеются всего три женских захоронения – (королевы Швеции Христины, отрекшейся от протестантизма, графини Матильды, к воротам замка которой в Каноссе совершил унизительное паломничество король Генрих IV, и польская красавица Мария Собесская, жена английского короля из династии Стюартов – ее большой овальный портрет украшает фамильный склеп рядом с баптистерием собора). Просьба Волконской не была удовлетворена папским двором, но княгине оказали большую честь: ее разрешили похоронить в стене одного из приделов церкви Святых Винченцо и Анастазио, известной также как храм Мазарини, на площади фонтана Треви, то есть напротив дворца Поли, где раньше располагалась зимняя квартира Волконской и где Гоголь впервые читал отрывки из «Мертвых душ». Эта церковь тоже имеет в католическом Риме особый статус: в ее подземелье захоронены урны с сердцами многих умерших понтификов. В 2003 году решением Папы Иоанна Павла II храм Св. Винченцо и Анастазио передан в пользование Болгарской православной церкви. В этом же храме покоится прах Никиты Григорьевича Волконского, мужа З.А., и Марии Александровны, ее сестры.

Виллу Волконской унаследовал сын княгинм Александр, а после его смерти в 1878 году именье перешло к Надежде Васильевне Ильиной, маркизе Кампанари, которая была удочерена Александром. Потом вилла сменила ряд владельцев, пока не была приобретена правительством Италии (в 1922 году), а перед Второй мировой войной передана в собственность немецкого государства, там разместилась официальная резиденция посла Германии. В период нацистской оккупации Рима (1943–1944) на территории бывшей виллы Волконской была размещена штаб-квартира гестапо, сооружены бараки, где содержались арестованные участники движения Сопротивления.

В послевоенное время Вилла Волконской продолжает оставаться иностранной собственностью, с 1947 года она принадлежит британскому правительству и служит резиденцией посла Ее Величества в Италии.

В честь 200-летия со дня рождения Пушкина в июне 1999 года в резиденции британского посла прошел большой дипломатический прием и гала-концерт. Звучала музыка Глинки, романсы на пушкинские стихи, впервые был исполнен вокальный цикл молодого английского композитора Джерарда Мак-Берни, выпускника московской консерватории, по мотивам эпистолярной прозы Пушкина. Леди Мария Фэйрвезер, супруга посла, русская по происхождению, сохранила язык предков и собирала материалы о жизни и творчестве Зинаиды Волконской. Она водила нас, российских гостей, по дорожкам старинного парка и остановилась, чтобы показать замечательный вид на античный акведук, «сработанный еще рабами Рима», величественный остов которого – главное украшение виллы. Я вспомнил, где видел эту панораму: на рисунке Василия Андреевича Жуковского (1838). Поэт запечатлел на фоне возвышающейся вдали базилики СанДжованни-ин-Латерано Николая Васильевича Гоголя на крыльце усадьбы. (Сохранилось замечательное свидетельство писателя: «Мы с Жуковским на лету рисовали виды Рима, – сообщал Гоголь Данилевскому, добавив, что Жуковский «в одну минуту набрасывал по десятку рисунков, чрезвычайно верно и хорошо»).

И вот, спустя 13 лет мне довелось вновь побывать на исторической Вилле Волконской, где ее нынешние владельцы – посол Кристофер Прентис и его итало-американская супруга Нина Кинг – радушно принимали гостей по случаю бриллиантового юбилея коронации королевы Елизаветы II. Кадровый дипломат (в Форин-оффисе с 1977 года), сэр Кристофер, специалист по Ближнему Востоку и бывший посол Ее Величества в Аммане и Багдаде, работавший также в Будапеште, Вашингтоне и Хартуме, уже больше года занимается укреплением англо-итальянских отношений. Его супруга, как и положено хозяйке большого поместья, ревностно поддерживает и улучшает, по своему разумению, доставшееся ей в управление бывшее именье русской аристкратки. Было еще достаточно светло, многочисленные гости с любопытством рассматривали старинный густой парк, арки акведука, пруды, фонтаны, клумбы, маленькую пасеку и даже плавательный бассейн, вырытый в этом заповедном саду по личному распоряжению гостившего здесь рейхсмаршала Геринга. Я тоже смотрел по сторонам, но не нашел, увы, Аллею друзей… То место, где аллея эта, если не ошибаюсь, когда-то находилась, заросло высокой травой и было обнесено флажками. Поодаль я увидел белеющие на земле обломки статуй и колонн, осколки оград и отбитые каменные украшения, кучу щебня, собранную граблями или даже бульдозером… Заметив русские буквы, я вытащил из мусора мраморную табличку с заветной надписью «Пушкин». Сердце сжалось при мысли, что так бесславно завершилась история самого первого в мире памятника величайшему поэту России…

Потом на официальном сайте британского посольства в Риме я прочел многословное описание парка и виллы Волконской, с перечислением всех пород деревьев, кустарников (200 наименований!) и даже птиц, населяющих эти четыре акра зеленого оазиса итальянской столицы. Есть там, конечно, упоминания об античном акведуке, римских вазах и необыкновенных розах. Сказано и о бюсте царя Александра (все-таки родственник королевы!). Говорится и о «кусках мрамора с надписями в честь верных слуг и даже любимых домашних животных». Но ни слова о Пушкине и сохранении его памяти. В пояснительном тексте сказано, между прочим, что Управление недвижимости МИД Великобритании «заботится о главных залах Виллы, а почти все картины предоставлены диппредставительству государственными художественными собраниями Соединенного королевства». Как говорится, «охраняется государством и больше никем».

В Вечном городе есть немало и других заветных парков и садов, порой скрытых от посторонних взоров. Большинство принадлежат частным лицам, отпрыскам знатных фамилий, некоторые стали заповедными территориями, другие переданы иностранным миссиям и культурным центрам. К их числу относится, например, знаменитая Вилла Абамелек, резиденция российского посла. Она раскинулась на 33 гектарах великолепного парка у Яникулинского холма и носит имя своего последнего владельца – русского князя Семена Семеновича Абамелек-Лазарева. Все монументы, этрусские вазы, пешеры и сооружения на ее территории находятся под ответственностью российского правительства, и итальянские карабинеры время от времени лишь проверяют сохранность этих богатств, а нынешние обитатели виллы заботятся об их неприкосновенности. Вилле Волконской, к сожалению, повезло меньше. Я, конечно, не призываю к очередному дипломатическому скандалу, поводов для них и так хватает. А лишь к подлинному уважению единого нашего культурного наследия, без сохранения которого все разговоры об общеевропейских ценностях звучат по меньшей мере фальшиво.

* * *

Тема «Пушкин и Италия» давно облюбована пушкинистами, и результаты их исследований занимают не одну книжную полку. Среди тех, кто пристально интересовался этим предметом в России – немало подлинных корифеев и блестящих имен . Отсылая читателя к отдельным разделам книги, назову здесь только самый первый ряд: Белинский, Корш, Брюсов, Набоков, Розанов, Благой, Лернер, Лотман, Томашевский, из последующих поколений – Хлодовский, Эйдельман, Бочаров, Прожогин и многие другие. В Италии изучать и переводить Пушкина стали еще при его жизни, самый заметный след в итальянской пушкинистике ХХ века оставили Этторе Ло Гатто, Рикардо Пиккио, Томазо Ландольфи, Санте Грачотти, Микеле Колуччи, Анджело Мария Рипеллино, сейчас на этой ниве успешно трудятся Витторио Страда, Серена Витале, Рита Джулиани, Чезаре Де Микелис, Стефано Гарзонио, Иван Верч…

Хотел бы поблагодарить российских и итальянских друзей и единомышленников, без содействия которых эти записки никогда бы не появились, в частности, проф. С.А. Фомичева, виднейшего петербургского пушкиниста, проф. Микеле Колуччи, увы, недавно ушедшего из жизни, одного из лучших итальянских славистов, маэстро В.М. Воскобойникова, пианиста, педагога и историка культуры, академика Н. И . Михайлову, заместителя директора по науке московского литературного музея А.С. Пушкина, Н.И. Попову, директора петербургского музея А. А . Ахматовой в Фонтанном доме, Т. М . Краснобородько, старшего научного сотрудника ИРЛИ (Пушкинский Дом) РИАН, А.Б. Махова, писателя и переводчика, коллег-журналистов. Особая признательность искусствоведу и филологу Гале Слуцкой, моей жене, лучшему экскурсоводу по Риму – древнему, пушкинскому и современному .

Небольшой обелиск в честь Пушкина располагался неподалеку от остатков акведука, там же потом размещались камни и стелы в память других дорогих для хозяйки виллы имен: Баратынского, Жуковского, Карамзина, Веневитинова, Гёте, Байрона, Вальтера Скотта… На той же алее был установлен и мраморный бюст императора Александр I – копия с известного оригинала Торвальдсена, воспетого Пушкиным («Властитель слабый и лукавый…»). Для постамента был использован фрагмент гранита знаменитой Александровской колонны, что до сих пор возвышается на Дворцовой площади Санкт-Петербурга. К сожалению, пушкинская стела, в отличие от этого бюста, в первоначальном виде до наших дней не дожила, долгие годы оставался лишь маленький каменный столбик, а теперь и он утерян.

С 1947 года вилла служит резиденцией посла Ее Величества в Италии. В честь 200-летия со дня рождения Пушкина в июне 1999 года там прошел большой дипломатический прием и гала-концерт. Звучала музыка Глинки, романсы на пушкинские стихи, впервые был исполнен вокальный цикл молодого английского композитора Джерарда Мак-Берни, выпускника московской консерватории, по мотивам эпистолярной прозы Пушкина. Леди Мария Фэйрвезер, супруга посла, русская по происхождению, сохранила язык предков и собирала материалы о жизни и творчестве Зинаиды Волконской. Она водила нас, российских гостей, по дорожкам старинного парка и остановилась, чтобы показать замечательный вид на античный акведук, «сработанный еще рабами Рима», величественный остов которого – главное украшение виллы…

И вот, спустя 13 лет мне довелось вновь побывать на исторической Вилле Волконской, где ее нынешние владельцы – посол Кристофер Прентис и его итало-американская супруга Нина Кинг – радушно принимали гостей по случаю бриллиантового юбилея коронации королевы Елизаветы II. Кадровый дипломат (в Форин-офисе с 1977 года), сэр Кристофер – специалист по Ближнему Востоку. Его супруга, как и положено хозяйке большого поместья, ревностно поддерживает и улучшает, по своему разумению, доставшееся ей в управление бывшее именье русской светло, многочисленные гости аристократки. Было еще достаточно с любопытством рассматривали старинный густой парк, арки акведука, пруды, фонтаны, клумбы, маленькую пасеку и даже плавательный бассейн, вырытый в этом заповедном саду по личному распоряжению гостившего здесь рейхсмаршала Геринга. Я тоже смотрел по сторонам, но не нашел, увы, Аллею друзей… То место, где аллея эта, если не ошибаюсь, когда-то находилась, заросло высокой травой и было обнесено флажками. Поодаль я увидел белеющие на земле обломки статуй и колонн, осколки оград и отбитые каменные украшения, кучу щебня, собранную граблями или даже бульдозером… Заметив русские буквы, я вытащил из мусора мраморную табличку си увидел заветную надпись «Пушкинъ». Увы, так бесславно завершилась история самого первого в мире памятника величайшему поэту России…

Потом на официальном сайте британского посольства в Риме я прочел многословное описание парка и виллы Волконской, с перечислением всех пород деревьев, кустарников (200 наименований!) и даже птиц, населяющих эти четыре акра зеленого оазиса итальянской столицы. Есть там, конечно, упоминания об античном акведуке, римских вазах и необыкновенных розах. Сказано и о бюсте царя Александра (все-таки родственник королевы!). Говорится и о «кусках мрамора с надписями в честь верных слуг и даже любимых домашних животных». Но ни слова о Пушкине и сохранении его памяти[1063].

«…Главою непокорной»

На фоне Пушкина снимается семейство…

Булат Окуджава

Места для мемориальной пушкинской доски в Риме по вполне объективным причинам не нашлось[1064]. Но изображения поэта появлялись в итальянской столице в разное время и по разным поводам. Например, известный московский скульптор Георгий Франгулян выставил в 1992 году ряд своих новых произведений в римской галерее «Понте», среди них – композиция в бронзе «Путь в бессмертие»: потомки толкают колесницу с посмертной маской Пушкина. Эта работа осталась в Риме, в моей коллекции, щедрый дар автора. Но памятник Пушкину работы Франгуляна, к моему сожалению, установили не в итальянской столице, а в бельгийской, в Брюсселе, где, кстати сказать, поэт тоже никогда не был. А еще раньше я получил другой подарок, тоже очень дорогой и связанный с Пушкиным. Когда-то прославленный кинорежиссер Сергей Параджанов выбил (в тюрьме!) профиль Пушкина на крышке от кефирной бутылки. Его итальянский друг и коллега Федерико Феллини потом заказал отлить по этой крышке серебряные медали и вручал их в своем родном городе Римини[1065].

Идея установить в Риме памятник Пушкину давно, что называется, носилась в воздухе. Впервые об этом заговорили в эмигрантских кругах накануне сотой годовщины гибели поэта, которая широко отмечалась не только в СССР, но и в русском зарубежье[1066].

Обсуждался даже конкретный план реализовать в мраморе эскиз памятника Пушкину, выполненный Карлом Брюлловым в 1837 году в романтическом стиле. Поэт там изображен во весь рост, с лирой в руках и с крылатым Пегасом рядом, как один из братьев-разбойников Диоскуров с конем, что были отрыты Микеланджело на римском форуме. На постаменте должны были быть выбиты барельефы с главными персонажами творчества поэта. Однако сил и средств не хватило, да и фашистские власти Рима довольно косо посмотрели на эту затею, так что дальше разговоров дело не пошло.

Лет двадцать назад, помнится, я предложил издательству «Детская литература» заявку на книгу «Путешествия к памятникам Пушкина». Тогда в моей картотеке уже было более сотни разных пушкинских монументов, разбросанных по всему свету: от Америки до Африки, от Китая до Европы. Книжка не состоялась, но думаю, что сейчас я бы с материалом не справился: памятники Пушкину расплодились как грибы[1067].

Не знаю, как отнесся бы к сему явлению сам Пушкин: наверное, очень бы удивился. Зато известно завещание его коллеги и современника Николая Гоголя: «Находясь в полном присутствии и памяти и здравого рассудка, излагаю здесь мою последнюю волю… Завещаю не ставить надо мной никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина не достойном». К этому мнению, как известно, благодарные потомки не прислушались, в том числе и в Италии.

Михаил Михайлович Пришвин, у которого я не раз в детстве бывал в деревне Дунино, рядом с подмосковным Звенигородом, очень точно заметил: «Памятник Пушкину ставится не самому Пушкину: какое дело Пушкину до своих памятников! Он ставится только для общества, как мера разлива души человеческой»[1068].

Вернемся, однако, в Рим. В начале 90-х годов о своем горячем желании создать памятник Пушкину в Италии мне говорил знаменитый российский скульптор Олег Комов. Он несколько раз приезжал в Рим на этюды и останавливался в так называемом «Домике Гарибальди» на территории Виллы Абамелек, резиденции советского посольства. Комов – автор многих отличных «литературных» монументов, установленных в разных городах бывшего Советского Союза[1069]. Среди них есть и памятник Пушкину в селе Большое Болдино, прямо рядом с господским домом, где сейчас музей. Олег Константинович был человеком остроумным и поведал мне замечательную историю о том, с каким трудом проект этого памятника утверждался на заседании бюро Горьковского обкома партии. Одна руководящая дама сделала автору убийственное замечание: «Вот у вас, товарищ скульптор, Александр Сергеевич в одной рубашечке на скамейке восседает. Это не реалистично, ведь зимой в наших местах морозы бывают до минус тридцати!». Комов был потрясен, но быстро нашелся: «А вы делайте как в Ленинграде, – там в лютый мороз на босые ноги Петру Великому, который на коне скачет в одних римских сандалиях, валенки надевают, чтобы не простудился!». Вероятно, авторитетная ссылка на «Медного всадника» подействовала, и проект памятника Пушкину был утвержден без поправок. Олег Комов умер в 1994 году, вскоре после той поездки в Италию, но его бронзовый Пушкин «в одной рубашечке» вот уже четверть века приветствует туристов в болдинском приусадебном саду.

Наконец в разгар нового пышного пушкинского юбилея – 200-летия со дня рождения – планы сооружения «памятника Пушкину на родине Петрарки» удалось реализовать с помощью правительства Москвы и лично мэра российской столицы Юрия Лужкова.

Выполнить в бронзе фигуру поэта поручили известному и очень плодовитому скульптору Юрию Орехову (1927–2001), уроженцу Тулы, обладателю множества высоких званий и титулов (народный художник России, лауреат государственных премий и действительный член академии художеств РФ). Он был также руководителем работ по воссозданию архитектурного убранства московского храма Христа Спасителя. Из-под его резца вышла целая галерея скульптурных портретов выдающихся исторических деятелей, корифеев литературы, науки и искусства, полководцев. Он увековечил в мраморе и бронзе образы академика Андрея Сахарова, космонавта Юрия Гагарина, художников Ильи Репина, Виктора и Аполлинария Васнецовых, писателей Николая Лескова и Владимира Маяковского, князя Александра Невского, композитора И.-С. Баха, химика Александра Бутлерова и многих других. Его скульптуры рассеяны по городам России, Испании, Болгарии, Германии, США, Франции. Свой первый зарубежный памятник Пушкину он выполнил для Парижа. Как и предыдущая работа Орехова, новый монумент поэту, предназначенный для Рима, изображает зрелого Пушкина, сидящего на скамейке и всматривающегося в незнакомые и такие желанные дали Вечного города. Архитектором монумента стал Андрей Оболенский из московского проектного объединения «Арх-храм» (Ему же, между прочим, принадлежит проект православного храма Святой Екатерины Великомученицы, сооружаемого сейчас в Риме, на упомянутой Вилле Абамелек).

На мой вопрос скульптору, долго ли он работал над своим Пушкиным, Юрий Григорьевич скромно процитировал Микеланджело Буонарроти: «Один год и всю жизнь».

Место для памятника выбрано весьма достойное: в так называемом «Саду поэтов» одного из старейших римских парков Вилла Боргезе, напротив Национальной галереи современного искусства. Великий русский поэт разместился в почетном окружении: неподалеку, на тенистых зеленых аллеях высятся памятники Вольфгангу Гёте, лорду Байрону, Виктору Гюго, персидскому поэту Фирдоуси и другим мэтрам мировой литературы. Как говорят поляки, «компания невелька, але барзо шановна!».

В обмен итальянцы подарили Москве бронзовый бюст Данте Алигьери, установленный в саду «Эрмитаж». Таким образом, посмертная перекличка двух классиков продолжилась[1070].

Уладить все формальности к 200-летию Пушкина не успели, и ореховская скульптура несколько месяцев ждала своего часа за загородкой в гараже канцелярии российского посольства на римской улице Гаета. Совсем как пушкинский венценосный бронзовый тезка – конная статуя Александра Третьего в Петербурге, работы Паоло Трубецкого, убранная большевиками с площади Николаевского вокзала и «сосланная» за высокий забор, на задворки Русского музея. (Впрочем, сейчас памятник вернули городу.) Известный острослов Иван Мятлев, поэт и пушкинский приятель, как-то сказал: «Статуя корма не просит». Есть и еще один пример «залежалого памятника», взятый из биографии самого Пушкина: речь идет о бронзовой скульптуре императрицы Екатерины II, хранившейся в подвале усадьбы Гончаровых в Полотняном заводе и предназначенной Наталье Николаевне в приданое[1071].

За образец своей статуи Юрий Орехов, вероятно, взял знаменитый монумент Р.Р. Баха «Пушкин-лицеист» в Царском Селе. Скульптор состарил поэта и несколько изменил его позу, что, увы, не прибавило, по общему мнению, изящества памятнику. (Впрочем, сам Пушкин, предпочел бы, наверное, пребывать в римском парке лежа на боку!) Интересно, что на программе одной из юбилейных пушкинских конференций 1999 года итальянские организаторы поместили фотографию царскосельской скульптуры, как бы предвосхищая установку аналогичной скамейки в другом парке, на сей раз на Вилле Боргезе[1072].

Торжественную церемонию открытия приурочили к 201-й годовщине Пушкина, когда в Риме с первым своим визитом в «дальнее» зарубежье находился новый президент России Владимир Путин. Он и сдернул покрывало с монумента. Надпись на белом мраморном постаменте гласит: «Александр Сергеевич Пушкин Aleksandr Sergeevic Puškin, Mosca 1799 – San Pietroburgo 1837». И далее перевод пушкинского:

«Chi conosce la terra dove il cielo

Risplende in inettabile azzurro

Italia, terra incantata

Contrada di elevate ispirazioni»

Roma, 6 giugno 2000

Dono della Cittа di Mosca

(«Кто знает край, где небо блещет неизъяснимой синевой? / Италия, волшебная земля, / Страна высоких вдохновений» / Рим, 6 июня 2000 г. / Дар города Москвы).

Выбитые на памятнике поэтические строки, строго говоря, представляют собой пушкинский перефраз из Гёте. Но это не суть важно, благо немецкий классик каменно замер совсем неподалеку. Замечу, что авторы монумента не сразу выбрали эту надпись для постамента. Известный переводчик Александр Махов рекомендовал повторить по-итальянски текст, выбитый на знаменитом Опекушинском памятнике в Москве: И долго буду тем любезен я народу… Он предложил свой собственный, весьма удачный перевод известных строк:

Saró al popolo a lungo prediletto

Perche destai in lui buoni sentimenti,

Cantai la Libertá nel secol maledetto

E chiesi grazia per sofferenti.

Остановились все-таки на строках «Кто знает край…»

Обстановка в то солнечное утро царила приподнятая. Ю.М. Лужков по случаю произнес на чисто итальянском языке несколько стихов из пушкинского послания Овидию. Оркестр пожарников «урезал» подобающий марш, мэр Рима Франческо Рутелли (теперь уже бывший) говорил о том, как долго Пушкин стремился в Италию. Присутствовавший на церемонии глава российской Академии художеств Зураб Церетели попытался тут же договориться с местными властями о предстоящем сооружении в Риме еще одного памятника, на сей раз Гоголю[1073]. Одним словом, праздник удался.

Отклики на это событие не замедлили последовать. Итальянская пресса дружно отметила важность московского дара, хотя сомнения эстетического плана тоже присутствовали. Так, корреспондентка туринской газеты «Стампа» Мария-Лаура Родота сослалась на мнение публики о том, что «памятник довольно страшный, и украсить его могут лишь графитти римских мальчишек, облюбовавших скульптуры Виллы Боргезе для своих упражнений». Что ж, Пушкину и не такое доводилось слышать о своей внешности! Статья кончается предупреждением: «Путин уехал, а Пушкин остался. А вместе с ним и надежда, что с бедной статуей будут хорошо обращаться. Ведь известно, что на Вилле Боргезе по ночам шляется публика с баллончиками краски, которой, к сожалению, до русско-итальянских связей нет никакого дела»[1074].

Итальянское телевидение посвятило репортаж открытию памятника. Его авторы мимоходом высказали опасение, что вышеупомянутые римские мальчишки могут украсть лежащую на скамейке рядом с поэтом его бронзовую шляпу, подобно тому, как мальчишки петербургские время от времени крадут бронзового Чижика на Фонтанке. Впрочем, зачем на нашу северную столицу кивать, когда здесь же в Риме периодически бесследно исчезает деревянная трость, на которую опирается мраморный поэт и пушкинский современник Джоакино Белли, возвышающийся на площади Трастевере (О самом Белли и его памятнике см. первую часть этой книги).

Гораздо более критически отозвался на новый памятник Пушкину итальянский писатель и историк русской культуры Агостино Баньято. Он посвятил пространную статью «Александр Пушкин в памятниках, к 200-летию со дня рождения» в редактируемом им культурологическом журнале «Альбатрос». Порассуждав об истории скульптурных изображений поэта и особенно подробно – о прославленном Опекушинском монументе в Москве, Баньято рассказал о новом «весьма удачном» памятнике Пушкину работы Георгия Франгуляна, установленном в Брюсселе в честь юбилея. А затем перешел к творению Юрия Орехова:

«Неужели ему обязательно потребовалось изображать бедного Пушкина не то сидящего, не то опирающегося о неправдоподобную скамейку-гибрид? – вопрошает Агостино Баньято. – А этот цилиндр, так враждебно отодвинутый, как символ отречения от собственной природы?… Пушкинские черты не отличались особой правильностью, это известно, – продолжает критик. – Он сам на полях рукописей набросал несколько “ужасных” автопортретов, с нарочито вытянутым носом и распухшими губами, как бы подчеркивая физическое наследство, полученное от Ибрагима Ганнибала, “арапа Петра Великого”, своего прадеда по материнской линии, абиссинского аманата, ставшего по воле царя российским офицером и дворянином. Но лицо, вылепленное Ореховым, не просто деформировано, оно плоско и невыразительно. Нет, право же, Пушкин и Рим заслуживали большего»[1075].

«Хорош никогда не был, а молод был», – говаривал про себя Пушкин. Конечно, памятник Орехова далек от совершенства. Но главная цель была достигнута: наконец-то, 163 года спустя после роковой дуэли на Черной речке, невыездной поэт Александр Пушкин, хоть и в бронзе, а все же достиг берегов «Авзонии счастливой». Подобно Статуе Командора он медленно, но неуклонно, гулкими шагами приближался к этой благословенной земле, к возлюбленной Италии, чтобы обосноваться здесь навсегда.

На перекрестке парковых аллей перед его памятником появилась стандартная, на металлическом штыре, муниципальная табличка из белого травертина с фирменным знаком, оставшимся с древнеримских времен: S.P.Q.R. («Сенат и народ Рима»), и надписью крупными буквами: «Largo PUŠKIN Alexander Sergeevic» (Площадь Пушкина Александра Сергеевича). И ниже, чуть мельче, пояснение: «Poeta russo (русский поэт). 1799–1837».

Проф. Б.М. Эйхенбаум однажды заметил: «Из гипсовой статуэтки Пушкин превращается в величавый монумент. Его размеры требуют, чтобы мы смотрели на него издалека»[1076].

Москва, Карловы Вары, Рим, 1988–2014

1

Москва, Диафильм, 1986, см. также: Букалов А.М. Сентиментальное путешествие в Захарово // В мире книг, 1981. № 9. С. 71–74. Справедливости ради, отмечу, что сейчас в Захарове восстановлен господский дом и создан музей.

2

Цит. по сб.: Юрий Тынянов. Писатель и ученый. Воспоминания. Размышления. Встречи. М.: Мол. гвардия, 1966 (ЖЗЛ). С. 204–205.

3

Цветаева М.И. Мой Пушкин. М., 1931. С. 23.

4

Монтескье. Сельские чтения; Альфиери.

5

Обман зрения – тетради были в обыкновенных черных бумажных переплетах.

6

Вульф А.Н. Дневники. М.: Федерация, 1929. С. 135–136.

7

«4 мая 1821 был я принят в масоны» – запись из кишиневского дневника (XII, 303).

8

Тархов А.Е. Мир «Капитанской дочки». В кн.: Пушкин. Избранная проза. М., 1978. С. 4.

9

А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. 2-е изд. М., 1985. Т. II. С. 273.

10

Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина. СПб., 1855. С. 199.

11

Павлова Е.В. А.С. Пушкин в портретах. М., 1983. С. 7–8. (Некоторые исследователи, заметим, ставят под сомнение утверждение о том, что на этом портрете изображен Пушкин.)

12

Рассказы бабушки Д. Благово. СПб., 1885. С. 459–160.

13

Намек на рябое лицо И. Дмитриева.

14

А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. I. С. 56.

15

Там же. С. 69, 119. (Другой лицеист – М.Л. Яковлев на полях против этих последних строк возмущенно заметил: «Описывать так можно только арабского жеребца, а не Пушкина, потому только, что в нем текла кровь арабская».)

16

Цит. по сб.: Дань признательной любви. Л., 1979. С. 90.

17

Труайя Анри. Пушкин: Биография в 2 томах. Т. I. СПб.: Вита Нова, 2005. С. 34.

18

Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.–Л., 1935. С. 733.

19

А.С.Пушкин в воспоминаниях… Т. I. С. 69.

20

Там же. С. 119.

21

Жуйкова Р. Г. Автопортреты Пушкина (каталог). В сб.: Временник Пушкинской комиссии, XIX. Л.: Наука, 1985. С. 99 (портрет № 35).

22

Тынянов Ю.Н. Пушкин. М.: Книга, 1983. Т. II. С. 32.

23

Лотман Ю.М. Смесь обезьяны с тигром. В сб.: Временник Пушкинской комиссии. XIII, Л., 1979. С. 110–112

24

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 140.

25

См.: Вересаев В.В. Пушкин в жизни. М., 1936. С. 305.

26

Колосов В.И. Александр Сергеевич Пушкин в Тверской губернии в 1827 году. Тверь, 1888. С. 2.

27

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. I. С. 200.

28

Павлова Е.В. А.С. Пушкин в портретах. М., 1983. С. 28.

29

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 209.

30

Говоря о слове «обезьяна» в лексике Пушкина, следует вспомнить и его письмо Вяземскому в мае 1826 года, где обезьяна вырастает в какой-то символ злого духа, несчастья и коварства: «Судьба не перестает с тобой проказить. Не сердись на нее, не ведает бо, что творит. Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? Не ты, не я, никто…» (XIII, № 265).

31

Вспомним опять роман Ю. Тынянова: «Пушкин вдруг засмеялся, как смеялись Ганнибалы: зубами» (т. II. С. 31).

32

Временник Пушкинской комиссии. XIII, Л., 1979. С. 111.

33

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 141.

34

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. I. С. 31 (вступительная статья В.Э. Вацуро).

35

См.: Гордин А. Гибель Пушкина. В кн.: Три повести. Л., 1973. С. 136.

36

Там же. С. 158. К этому же времени относятся стихотворные пародии (пресные и бессмысленные) на Пушкина-поэта Африкана Желтодомова (Сын Отечества. №17, 1830).

37

Цит. по: Овчинникова С.Т. Пушкин в Москве. М., 1985. С. 158–160.

38

См.: Поэты 1820–1830-х годов. Т. II. Л., 1972. С. 125, 692. (Комм. В.С. Киселева-Сергенина.)

39

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 297. «Сам по себе этот эпизод маловероятен, – комментирует Ю.М. Лотман, – он представляет интерес для характеристики того светского фольклора, который создавался в эти дни вокруг трагедии Пушкина <…> Горькая шутка Вольтера, сделавшись лицейской кличкой, с одной стороны, повлияла на мемуарные свидетельства о внешности поэта. Без учета этого мы рискуем слишком буквально понимать документы, вместо того чтобы их дешифровать. С другой, она вплелась в предсмертную трагедию поэта, давая в руки его врагов удобное «объяснение» характера, подлинные размеры которого были выше их понимания» (Временник… Л., 1979. С. 112).

40

Литературное наследство. М., 1952. Т. 58. С. 112.

41

Пушкин в русской поэзии. М., 1937. С. 143.

42

Цявловская Т.Г. Рисунки Пушкина. М., 1980. С. 341. См. также: Аришина Н. Арапские завитки // Работница, 1992. №9/10. С. 32–33.

43

Цит. по сб.: Одесский год Пушкина. Одесса, изд. 2-е, 1979. С. 200. Эта интонация – традиционная для переписки двух пушкинских друзей. Сравним с письмом Вяземского к А.И. Тургеневу об успехах юного Пушкина: «Стихи чертенка-племянника чудесно хороши…»

44

Литературное наследство. Т. 58. С. 104.

45

«Чернильница эта служила Пушкину до конца жизни. Сейчас она хранится в доме на Мойке. Такие массивные бронзовые чернильницы, с небольшими вариантами в деталях, были распространены в начале 30-х годов прошлого века», – пишет Л.П. Февчук в книге «Личные вещи А.С. Пушкина» (Л., 1970. С. 83). Один из ее вариантов выставлен в мемориальной комнате второго этажа московского Музея-квартиры А.С.Пушкина на Арбате.

46

Пушкин ответил: «Очень благодарю тебя за арапа» (янв. 1832 г.). Между прочим, обмениваться «восточной бронзой» было принято в пушкинском кругу. В апреле 1830 г., например, Пушкин перед отъездом на Кавказ шлет из Москвы в Петербург своему другу Дельвигу бронзовую статуэтку грифа и стихотворение «Загадка» (с подзаголовком «При посылке бронзового сфинкса»). Поводом послужил выход в свет сборника «Стихотворения барона Дельвига».

47

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. I. С. 156–157.

48

Там же. Т. II. С. 70.

49

Там же. Т. II. С. 170.

50

Там же. Т. I. С. 220.

51

Там же. Т. II. С. 100.

52

Цветаева М.И. Мой Пушкин. М., 1981. С. 140.

53

Сохранилось, между прочим, точное измерение роста Пушкина, сделанное художником Г.Г. Чернецовым под рисунком поэта в рост: «Рисовал с натуры 1832-го года. Апреля 15-го. Ростом 2 арш. 5 вершк. с половиной» (XI, фронтиспис). В переводе на современные измерения это составляет 166 см 64 мм.

54

А.С.Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 216.

55

Там же. Т. I. С. 237.

56

Цит. по: Брюсов В.Я. Мой Пушкин. М.–Л., 1929. С. 10.

57

Цит. по: Вегнер М. Предки Пушкина. М., 1937. С. 33.

58

Цит. по: Зажурило В.К., Черная М.Г. По пушкинским местам Ленинграда. Л., 1982. С. 137.

59

Тургенев И.С. Собр. соч. в 12-ти т. М., 1956. Т. 10. С. 265. «Тургенев славится точностью своих портретов», – замечает в связи с этим воспоминанием А. Битов (Статьи из романа. М., 1986. С. 205).

60

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 237–233.

61

Цит. по: Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина (факсимильное издание). М., 1985. С. 464.

62

Граве Н. Памяти А.С. Пушкина (1799–1837). – Нижегородский биржевой листок, 1887, 30 января.

63

Цит. по: Болдинская осень. 2-е изд. М., 1982. С. 403. Месяцем раньше, в «Опыте отражения некоторых нелитературных обвинений», Пушкин записал: «В другой газете объявили, что я собою весьма неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня тронула» (XI, 166).

64

Брюсов В.Я. Мой Пушкин. С. 10.

65

Цявловская Т.Г. Рисунки Пушкина. С. 340–341. См. также: Аришина Н. Арапские завитки // Работница, 1992. № 9/10. С. 32–33.

66

Письмо Л.Н. Андрееву. Цит. по: Голубев В. Пушкин в изображение Репина. М.–Л., 1936. С. 32.

67

Цит. по: Красиков А.А. «От царскосельских лип до башен Гибралтара», в альманахе «Памятники Отечества», 1986. № 2 (14). С. 164.

68

Борский Б. Иконография Пушкина в сб.: Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 967.

69

См.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Словарь-справочник. Л., 1976. С. 77.

70

Бурсов Б.И. Судьба Пушкина. Роман-исследование. Л.: Сов. писатель, 1985. С. 249–250.

71

Литературное наследство. Т. 16–18. С. 806. Существует одно интересное пушкинское автобиографическое признание, до сих пор, кажется, почти не замеченное исследователями. В 1830 году, работая над «Детской книжкой», Пушкин в новелле «Ванюша, сын приходского дьячка» слишком подробно для нравоучительного рассказа перечисляет оскорбления, адресуемые мальчиком вослед «порядочному человеку»: «пьяница, урод, развратник, зубоскал, писака, безбожник, нигилист!» (XI, 102).

72

См.: Модзалевский Б.Л. Библиотека Пушкина. СПб., 1910. № 696.

73

Бурсов Б.И. Цит. соч. С. 251.

74

Литературное наследство. Т. 16–18. С. 255. «Ганнибальская стихия – это яростные страсти, жизнелюбие и жажда свободы», – пишет Ю.Дружников в своей книге «Узник России: по следам неизвестного Пушкина» (М.: МПИ, 1993. С. 36).

75

См.: Левкович Я.Л. Биография Пушкина. Итоги и проблемы изучения. 1966. С. 251—302.

76

Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина. 1824–1830. 1967. С. 10.

77

Русский архив, 1911. Кн. I. С. 648.

78

Вересаев В.В. В двух планах. М., 1929. С. 78–79.

79

Пригов Д.А. Звезда пленительная Русской поэзии. В сб.: В.Ерофеев, Д. Пригов, В. Сорокин. ЕПС, М.: Зебра Е, 2002. С. 245–246.

80

Зульфикаров Тимур. Смерть Пушкина // Независимая газета, 05.05.1993.

81

Бурсов Б.И. Цит. соч. С. 280.

82

Вот один пример: стихотворение Олега Кочеткова «Признание», где автор обрушивается на «очернителей», осмеливающихся утверждать:

Что-де Пушкин-то наш – африканская кровь,

Ну, а Лермонтов – это потомок шотландский.

И у Блока-то, видишь ли, – корень германский.

И так далее… слушай и не прекословь!

(День поэзии 1987. М., 1987. С. 204.)

83

См., например: Брагинский И.С. Заметки о западно-восточном синтезе в лирике Пушкина // Народы Азии и Африки. 1965, № 4 и 1966, № 4; Нольман М.Л. Западно-восточный синтез в произведениях Пушкина и его реалистическая основа // Народы Азии и Африки. 1967. № 4; Лотман Ю.М. Генезис поэтического текста. Л., 1972; Лобикова Н.М. Пушкин и Восток. Очерки. М.: Наука. 1974; Грачева А.Д. К вопросу о восточных интересах А.С. Пушкина. // Изв. АН ТССР, серия общ. наук. Ашхабад. 1976. № 3. С. 57–64; Пушкин в странах зарубежного Востока. М., 1979; Фейнберг И.Л. Читая тетради Пушкина. Изд. 2-е, доп. М., 1981; Букалов А.М. «Земли полуденной волшебные края» (из наблюдений над африканскими мотивами у Пушкина), в сб.: Творчество Пушкина и зарубежный Восток. М.: Наука, 1991. С. 181–193 и др.

84

См.: Белкин Д.И. Тема зарубежного Востока в творчестве А.С.Пушкина. // Народы Азии и Африки. 1965. № 4; Белкин Д.И. О роли авторских примечаний в «Подражаниях Корану» Пушкина // Ученые записки Горьковского гос. ун-та. Вып. 145. Горький, 1971.

85

Белкин Д.И. Пушкинские строки о Персии. В сб.: Пушкин в странах зарубежного Востока. М., 1979. С. 156–214.

86

Подобно Пушкину, Лермонтов душой стремился на родину предков:

Зачем я не птица, не ворон стенной,

Пролетевший сейчас надо мной?..

На запад, на запад помчался бы я,

Где цветут моих предков поля.

87

Цит. по: журнал «Москва», 1956. № 12. С. 68.

88

Гумилев Н.С. Вступление из книги «Шатер». П-г., 1921. Африка действительно породнила поэтов. Есть в Эфиопии обычай – называть детей по имени лучших друзей или знатных гостей. Современный эфиопский поэт Ассэфа Гэбре Мариам назвал своего сына Пушкин. Когда-то такой же чести удостоился и Гумилев: эфиопский крестьянин, принимавший в своем доме русского путешественника, назвал сына Гумало. «Издревле сладостный союз поэтов меж собой связует…»

89

См.: Книжное обозрение. № 40, от 3 октября 1955 г.

90

Как нас учили в университетах, Африка в ХIХ веке оставалась, по определению К. Маркса, «заповедным полем охоты на чернокожих».

91

Цит. по: Поэты-радищевцы. М., 1935. С. 55–58.

92

Цит. по сб.: Болдинские чтения. Горький, 1984. С. 145.

93

Пнин И.П. Сочинения. М.: Изд-во Всесоюзного общества политкаторжан, 1934. С. 139.

94

Сын Отечества. 1825. № 20. С. 475–479.

95

Лунин М.С. Сочинения и письма. Пг., 1929. С. 49.

96

The Negro in World History. Part V. Puskin // The Times-Union Tuesday Magazine. November 1966. P. 19.

97

Эту подборку пушкинских миниатюр обычно датируют 1835–1836 годами. Однако рассматриваемая нами новелла, судя по бумаге, написана в 1831 году. (См.: Левкович Я.Л. Table-talk Пушкина. Русская литература. 1987. № I. С. 73.)

98

Достоевский Ф.М. Собр. соч. М., 1958. Т. X. С. 457.

99

См.: Хмыров Д.М. Графиня Е. К. Головина и ее время. СПб, 1867. С. 93–94

100

См.: Фейнберг И.Л. Цит. соч. С. 17–18.

101

Грибоедов А.С. Избранные произведения. Б-ка поэта (Малая серия). Л., 1961. С. 148.

102

См.: Левашов Е.А. Словарная справка Пушкина. Временник Пушкинской комиссии. 1975. Л., 1979. С. 110–117. Назначение этой лексической справки неизвестно. Высказывается предположение, что она могла служить комментарием к «Арапу Петра Великого» (см.: Переписка А.С. Пушкина. Т. I. М., 1952. С. 327, примечание М.И. Гиллельсона).

103

Не в этих ли строках объяснение пушкинских слов в письме П.В. Нащокину от 1 июня 1831 года: «…Опять бы завелись и арапы, и карлики, и сотерн и пр.».

104

Санкт-Петербургские ведомости, 26 февраля 1801 г.

105

См.: Паустовский К.Г. Кипренский. М., 1985. С. 53. Эти традиции сохранялись и в живописи второй половины XIX века. В Третьяковской галерее есть картина художника И.О.Миодушинского, иллюстрирующая эпизод из «Капитанской дочки» Пушкина: Маша Миронова вручает письмо Екатерине II (1863 г.). На втором плане – фрейлины, наследник Павел и юный паж-арап.

106

Отмечено Д.П.Якубовичем (см. сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 271).

107

См.: Белкин Д.И. «Арап Петра Великого» А.С.Пушкина и «Персидские письма» Монтескье. В сб.: Литературные связи и традиции, выпуск 160. Горький, 1973. С. 122–130. Вспомним, что томик Монтескье увидел Вульф на столе Пушкина в Михайловском…

108

См.: Эберман В. Арабы и персы в русской поэзии. // Восток. Кн. 3. М., Пг., 1923; Кубачева В.Н. Восточная повесть в русской литературе ХVIII – начала XIX века. XVIII век. – Сб. 5. М.; Л., Изд. АН СССР, 1962.

109

Лажечников И.И. Ледяной дом. Л., 1982. С. 31, 103, 178–179.

110

Лермонтов М.Ю. Собр. соч. Л., 1980. Т. II. С. 316–317. П.А.Висковатов, опубликовавший полностью эту поэму в 1882 году, писал тогда же: «Арап этот был слугою в доме Лопухиных, близких друзей Лермонтова. Он его очень любил и в одном из своих писем упоминает о нем, как о друге» (Русская мысль. 1882. Кн. 1. С. 111). Сохранился акварельный портрет арапа Ахилла, выполненный Лермонтовым в альбоме А.М.Верещагиной (см. об этом в сб.: М.Ю.Лермонтов. Исследования и материалы. Л., 1979. С. 59–61).

111

Там же. С. 318.

112

См.: Гейченко С.С. У Лукоморья. Изд. 3-е, доп. Л., 1977. С. 54

113

В черновой рукописи – «араб».

114

Гозенпуд А.А. Пушкин и русский театр десятых годов XIX в. В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. XII. Л., 1986. С. 35. См. также главу «Один какой-то шут печальный» (С. 233).

115

Слонимский Ю., Друскин М. Петрушка. Балет, муз. И. Стравинского. Изд. Ленинградского Гос. акад. театра оперы и балета. 1935. С. 3.

116

Булгаков М.А. Пьесы. М., 1962. С. 312.

117

Есипова О. Пушкин в пьесе М. Булгакова. В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1985. С. 185.

118

Вяземский П.А. Стихотворения. Л., 1958. С. 145. Ср. с названием романа англичанина Ч.Ф. Хеннингсена «Белая невольница, или Русская крестьянка» (The white slave or the Russian peasant-girl. London, 1845). См.: Букалов А.М. Прадед мой арап // Книжное обозрение. 1986 г. 19 июля.

119

«Аналогичные игральные карты имеются в экспозиции Останкинского дворца-музея творчества крепостных (г. Москва). Географические понятия дворянские дети твердили с детства, кто выучивал их с помощью лото и игральных карт, кто от гувернера-француза: подобно Петруше Гриневу. Вместо занятий с мосье Бопре (для чего «выписана была из Москвы географическая карта. Она висела на стене без всякого употребления») дворянский недоросль пускал бумажных змеев и «прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды» (VIII, 280). Посчитав это употребление слишком несерьезным, составители Справочного тома к Большому академическому собранию (М–Л., 1959) даже не включили Мыс Доброй Надежды в указатель имен и географических названий, упомянутых Пушкиным.

120

Рассуждение объ употреблении глобусовъ, изданное Ф. Пристлейемъ. М., Типография С. Селивановского, 1823.

121

См. об этом: Лобикова Н. Пушкин и Восток. С. 6.

122

Этот интерес подметил Н.М.Карамзин в своей статье «О книжной торговле и любви к чтению в России» (1802): «Самые бедные люди подписываются (на газеты. – А.Б.), и самые безграмотные желают знать, что пишут из чужих земель!»

123

Цит. по: Изучение Африки в России М., 1977. С. 74.

124

В известной Воронцовской библиотеке в Одессе, основанной С.Р. Воронцовым, русским послом в Лондоне, и пополненной его сыном М.С. Воронцовым, под началом которого служил Пушкин, имелись десятки книг и статей об Африке. Библиотека сохранилась почти целиком.

125

А.С.Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 253.

126

Там же. Т. II. С. 47.

127

Сицилия до сих пор разительно отличается от материковой Европы. Это отражено в современном итальянском анекдоте: «Назовите единственную арабскую страну, не принявшую участия в шестидневной войне. Ответ: Сицилия».

128

В.Э.Вацуро снабдил это письмо таким примечанием: «…Что имеется в виду под «мистериями», не вполне ясно» (Вацуро В.Э. А.С.Пушкин и книга. М., 1982. С. 179). Не исключено, что в записке Пушкина речь могла идти о книге Штарка И.А. О древних мистериях или таинствах, бывших у всех народов (пер. А.А.Петрова). М.: тип. Лопухина, 1755.

129

Формозов А.А. Пушкин и древности. Наблюдения археолога. М.,1979. С. 59.

130

Там же. С. 58–59.

131

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. II, М. С. 190.

132

Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина. В кн.: Сочинения Пушкина. Т. I. СПб., 1855. С. 165.

133

Цявловская Т.Г. Рисунки Пушкина. С. 311–314.

134

См.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. С. 113.

135

Цит. по сб.: Пушкин в странах зарубежного Востока. С. 180.

136

См.: Отечественные записки. 1853. № 2. С. 120–121.

137

Карамзин Н.М. Записки русского путешественника. М., 1960. С. 28.

138

См.: Известия Всесоюзного географического общества. 1949. Т. ХXXI. № 5. С. 453–458. Поразительно, но маршруты пушкинских странствий (совершенных и не осуществленных) во многом совпадают с передвижениями его легендарного предка. Назовем для сравнения «географические точки», связанные с пребыванием и Ганнибала и Пушкина (в хронологической последовательности биографии «царского арапа»): Молдавия – Москва – Петербург – Урал – Петровское. Добавим к этому списку «карту фантазии» самого Пушкина: планы путешествия в Париж и Китай, «бегства» в Константинополь, Италию, Испанию и, конечно, Африку. А от путешествия по следам предка «на Восток», то есть в Сибирь («с фельдъегерем»), Пушкин был, как мы знаем, на волосок… См. также: Трубе Л.Л. Остров Буян. Пушкин и география. Горький, 1967. С. 226–229; Букалов А.М. Берег дальный // Азия и Африка сегодня. 1987. № 2. С. 60–67.

139

См., например: Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина. М., 1984. С. 192.

140

См.: Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина. М., 1967. С. 242; а также: Сидельников В.М. Пушкин и народная поэзия (в кн.: Пушкин на Юге. Кишинев, 1958. С. 320).

141

Цит. по: Русские свадебные песни Сибири. Новосибирск: Наука, 1979. С. 43. Ср. с сюжетом другой русской свадебной песни:

Как по морю, морю синему

Плыло стадо лебединое.

Вперед стада – лебедушка белая —

Хвалилася, выхвалялася:

Никто меня не убьет, не расшибет.

С отколь взялся злой сизой орел,

Разбил стадо лебединое…

(Там же. С. 68)

Интересное наблюдение делает Пушкин в своем «Путешествии из Москвы в Петербург»: «Вообще, несчастие жизни семейственной есть отличительная черта во нравах русского народа. Шлюсь на русские песни: обыкновенное их содержание – или жалоба красавицы, выданной замуж насильно; или упреки молодого мужа постылой жене. Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный» (XI, 255).

142

См.: Эйдельман Н.Я. Ганнибалов колокольчик // Наука и жизнь. 1983. № 10. С. 53.

143

Этот отрывок пушкинисты давно связывают с замыслом романа о царском арапе (см.: А.С.Пушкин. Сочинения и письма. Под редакцией П.О.Морозова. Т. V. СПб., 1904. С. 5). Н.О.Лернер предположил, что, «по всей вероятности, к роману должна была относиться сложенная Пушкиным песенка, которую, может быть, поэт намеревался вложить в уста девушек – наперсниц боярышни, выдаваемой по царскому приказу за ненавистного арапа» (Лернер Н.О. Проза Пушкина. Изд. 2-е. Птг.-М., 1923. С. 31). В.И.Чернышев считал, что «во время написания этого отрывка Пушкин воображал иной план рассказа и другую обрисовку положений» (Чернышев В.И. Стихотворения А.С.Пушкина, написанные в стиле русских народных песен. Slavia, 1929. Ч. VIII, ses. 3. С. 287).

144

Ср. с более поздним пушкинским наблюдением: «…Замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…» («Путешествие в Арзрум», VIII, 452).

145

Подробнее см.: Эйдельман Н.Я. Пушкин. История и современность в художественном сознании поэта. М., 1984. С. 33.

146

Речь идет о поэме К.Ф. Рылеева «Палей» (1825). Здесь Пушкин предвещает важнейший прием своего будущего романа: «экзотика арапа на историческом фоне» (подмечено Д.П. Якубовичем).

147

Ср. также стихотворную «Надпись на кубке из черепа» Байрона или «Череп» Баратынского. Между прочим, черновик «Послания к Дельвигу» находится в одной тетради с черновой рукописью романа о царском арапе (ПД. №836).

148

Анненков П.В. А.С.Пушкин. Материалы для его биографии и оценки произведений. СПб., 1873. С. 190.

149

Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина (1826–1830). М., 1967. С. 243.

150

Ср. с тем, как Пушкин говорил о Петре: «неутомим». Эта характеристика Петра – в русле отечественной стихотворной традиции – от Ломоносова («Строитель, плаватель, в полях, в морях герой») и Державина («Строитель, плаватель, работник, обладатель») до пушкинских «Стансов»: «То академик, то герой, /То мореплаватель, то плотник, / Он всеобъемлющей душой, /На троне вечный был работник» (II, 342). Надо полагать, указанная оценка нового императора включена в отчет III отделения не без учета этой традиции: фон Фок, чуткий служака, преподносят Николаю I его эстетизированный портрет «в одеждах» Петра I.

151

Цит. по: Бродский Н.Л. А.С. Пушкин. Биография. М., 1937. С. 512–513.

152

Томашевский Б.В. Пушкин. Книга вторая. Материалы к монографии (1824– 1837). М.; Л., 1961. С. 508.

153

Абрамович С.Л. К вопросу о становлении повествовательной прозы Пушкина // Русская литература. 1974. № 2. С. 55.

154

То, что Пушкин к 1825 году уже был знаком с голиковскими «Деяниями», доказал И.Л. Фейнберг (см. его «Незавершенные работы Пушкина». 7-е изд. М., 1979. С. 86). Интересно отметить, что почти одновременно (примерно с 1526 года) над историческим романом из Петровской эпохи («Последний новик») работает И.И. Лажечников. Характерен его метод: «Прежде чем писать мои романы, я долго изучал эпоху и людей того времени, особенно главные исторические лица, которые изображал. Например, чего не перечитал я для своего «Новика»! Могу прибавить, я был столько счастлив, что мне попадались под руку весьма редкие источники…» (Цит. по сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. VI. Л., 1969. С. 175.)

Столетие спустя с такой же жадностью всматривается в петровскую эпоху А.Н.Толстой. Он рассказывал об этом времени «с тысячей подробностей, именуя каждого по имени и отчеству, с прибавлением всех титулов, должностей, упоминая о всех внутренних пружинах событий, – вспоминает Н. Смирнов-Сокольский. – Я наблюдал, как однажды он рассматривал у меня «Марсовую книгу», и мне показалось, что он рассматривает не гравюры, иллюстрирующие военные победы Петра, а как бы смотрит в окно… Каждая гравюра для него была не плоское застывшее изображение, каким оно было для нас, – у него это изображение оживало, двигалось: пушки стреляли, войска маршировали, корабли плыли». Можно себе представить, с каким трепетом изучал реалии Петровской эпохи Пушкин. (Не случайно он велит вделать в набалдашник своей любимой трости пуговицу с военного мундира Петра I, перешедшую к нему – вместе с преданием – по наследству от самого А.П. Ганнибала, царского арапа!)

Не вызывает сомнения знакомство Пушкина до 1827 года с взглядами на Петра I Ломоносова, Карамзина, декабристов, а также Руссо, Дидро и Вольтера. Как предположил И.Фейнберг, Пушкин, со слов Чаадаева, мог знать и содержание не изданных еще в то время сочинений князя Щербатова, читал в «Сыне Отечества» в 1819 году «Достопамятные повествования и речи императора Петра Великого».

155

Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Под ред. Венгерова. Т. XII. С. 453.

156

Московский вестник. 1828. Ч. 7. С. 169–170,171.

157

Марлинский А. Полн. собр. соч. СПб., 1838, ч. XI. С. 217.

158

«Северные цветы» за 1828 год. С. 78–79. Составитель сборника «Проза русских поэтов» (М., 1982) А.Л.Осповат справедливо отмечает: «Чистый стихотворец, поэт и только поэт – фигура довольно редкая в русской литературной действительности прошлого века, которая создала устойчивый писательский тип; это – профессионал, работающий в разных жанрах». Достоевский, сопоставляя русских романистов с западноевропейскими, утверждал, что русские романисты, прежде всего, предстают в качестве поэтов, а потом уже романистов.

159

А.З.Лежнев хронологически «выстроил» высокое здание пушкинской прозы: «Любопытна последовательность появления отдельных видов прозы у Пушкина, так сказать, филогения его эволюции: сначала дневники, критические заметки, анекдоты, то есть форма коротких записей, афоризмы, наброски мыслей и наблюдений, письма, трактованные как литературная данность (а такой характер они принимают у Пушкина очень рано); только потом повествовательная проза, причем он начинает ей уделять серьезное внимание лишь с конца двадцатых годов, наконец – публицистика и работы по истории» (Лежнев А.З. Проза Пушкина. Опыт стилевого исследования. М., 1937. С. 21). См. также: Гей Н.К. Проза Пушкина. Поэтика повествования. М., 1989. С. 5–6.

160

Марлинский А. Полн. собр. соч. СПб., 1838. Ч. XI. С. 315.

161

Эту же черту отметил и В.Г.Белинский: «Когда мы читаем исторический роман Вальтера Скотта, то как бы делаемся сами современниками эпохи, гражданами стран, в которых совершается событие романа, и получаем о них, в форме живого созерцания, более верное понятие, нежели какое могла бы нам дать о них какая угодно история» (Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. V. С. 41–42).

162

Московский телеграф. 1826. Ч. 11. С. 186, 199–200.

163

Московский вестник. 1827. Ч. V. № XX. С. 413.

164

Московский телеграф. 1828. Ч. 22. С. 137.

165

Литературная газета. 1830. № 42, 25 июля.

166

Московский телеграф. 1829. Ч. 30. № 24. С. 463.

167

Московский телеграф. 1829. Ч. 28. № 15. С. 324.

168

Бартенев П.И. Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей в 1851–1860 годах. М., 1925. С. 35.

169

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 16.

170

Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. V. С. 564.

171

Цит. по: Краткая летопись жизни и творчества Вальтера Скотта. Сост. А.Г. Левинтон. В кн.: Скотт В. Собр. соч., М., 1965. Т. XX. С. 786.

172

«Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное», – отвечал Пушкин 3 января 1827 года (XIII, 317).

173

Анненков П.В. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии, оценки произведений. СПб., 1873. С. 191. Впрочем, в самом факте написать «пиесу» по рекомендации царя большого греха еще не было: «Шекспир лучшие свои комедии написал по заказу Елисаветы», – отмечает Пушкин в письме к А.А. Бестужеву из Михайловского в 1825 году (XIII, 179).

174

Современный исследователь пишет о пушкинских планах в конце июля 1827 года: «В эти дни Пушкин начал работу над «Арапом Петра Великого», что также, разумеется, не было случайным: недавние трагические события требовали осмысления тех исторических закономерностей, которые привели Россию к декабрьской катастрофе…» (Иезуитова Р.В. К истории декабристских замыслов Пушкина 1826–1827 гг. В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. XI, Л., 1983. С. 113.)

175

Ср. с пушкинским рассказом о Вульфе (XII, 308).

176

См.: Лапкина Г.А. К истории создания «Арапа Петра Великого». С. 293–309; Абрамович С.Л. К вопросу о становлении повествовательной прозы Пушкина. «Русская литература», 1974. С. 54–73.

177

Описание тетрадей см.: Якушкин В.Е. Рукописи Александра Сергеевича Пушкина, хранящиеся в Румянцевском музее в Москве // Русская старина». 1884, май. Т. XII. С. 352; июнь. С. 536–539; т. XV, ноябрь. С. 335–338.

178

Описание отдельного листка (ПД–251) см.: Рукописи Пушкина, хранящиеся в Пушкинском доме. М.; Л., 1937. С. 98.

179

Лапкина Г.А. К истории создания «Арапа Петра Великого». С. 294–295. «Роман не был переписан набело сразу, – отмечает исследовательница, – это доказывает неоднократное изменение оттенка чернил и почерка».

180

Там же. С. 296.

181

Русский архив. 1866. № 11 и 12. Cтб. 1716.

182

Архив братьев Тургеневых. Вып. VI. Пгр, 1921. С. 65.

183

Отрывок из этого письма опубликован в «Литературном наследстве» (т. 58, М., 1952).

184

См.: Абрамович С.Л., указ. соч. С. 56.

185

Вариант названия повести «Дубровский».

186

Звенья. Сб. VI. М.–Л., 1936. С. 152.

187

Там же. С. 153. Следует учесть, что прошло 10 лет с описываемых Погодиным событий, и память могла изменить ему – в том, что касается общего числа глав или их последовательности.

188

См.: Фомичев С.А. Об одном редакторском заглавии произведения Пушкина. В сб.: Временник Пушкинской комиссии. Л.: Наука, 1982. С. 106–109.

189

В «Повестях, изданных А. Пушкиным» (1834) эта же глава была опубликована под авторским названием «Ассамблея при Петре Первом».

190

Эпиграмма была направлена против поэмы С.А. Ширинского-Шихматова «Петр Великий, лирическое песнопение в 8 песнях». Цит. по: Батюшков К.Н. Нечто о поэте и поэзии. М., 1985. С. 83.

191

Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. М., 1937. С. 33.

192

Пушкин здесь, очевидно по памяти, цитирует близко к тексту слова Протогена (действие III, явл. 3) из примечания Кюхельбекера к «Отрывку из путешествия по Германии» (1824). См.: Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 29. В.С. Листов видит в этом эпиграфе указание на возможное сюжетное движение романа о царском арапе: «У стрелецкого сироты при неблагоприятной развязке еще больше поводов «завтра ненавидеть» того, кто вчера казнил отца, а сегодня, допустим, разлучает с любимой девушкой или ссылает в дальнюю крепость» (Пушкин. Исследования и материалы. Т. XIII. Л., 1989. С. 121). См. об этом в главе «Стрелецкий сын» настоящей книги.

193

Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. С. 32–33.

194

Петрунина Н.Н. Проза Пушкина и пути ее эволюции // Русская литература. 1987. № 1. С. 60.

195

Русская мысль. 1880. № 6.

196

Паустовский К.Г. Поэзия прозы. М., 1953.

197

Русская мысль. 1880. № 6.

198

Принято считать, что Пугачев и Петр – у Пушкина две совершенно разные и далекие друг от друга темы. Однако на самом деле их многое объединяет: не просто принадлежность к XVIII веку, не только некоторые сюжетные коллизии, общие для царя Петра в романе о Ганнибале и для крестьянского «царя» Пугачева в «Капитанской дочке» (линия «царя-свата», например). В Центральном государственном архиве древних актов (ЦГАДА) в фонде арзамасской провинциальной канцелярии было обнаружено «Дело о получении пороха от находящегося на Выксунском заводе Баташевых капитана II ранга Ганнибала для отражения наступления войск Пугачева». В Выксе в разгар крестьянского восстания в Поволжье находился родной дед поэта, Осип Абрамович Ганнибал, сын арапа Петра Великого. В «Истории Пугачева» Пушкин обошел молчанием события крестьянской войны в нижегородском крае, хотя не исключено, что интерес к этой теме возник у него именно в Болдине. «Может быть, Пушкин знал о выксунской странице жизни деда и бабки?» – задает логичный вопрос хранитель Горьковского архива Н.И. Куприянова, автор увлекательной книги «К сему: Александр Пушкин…» (Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1982).

199

Правда. 8 июня 1949 г.

200

См.: Салтыков-Щедрин М.Е. Господа ташкентцы.

201

В.С.Листов, остроумно сопоставляя первые главы «Арапа» и Голиковские анекдоты о Петре, набрасывает следующую весьма пессимистическую сюжетную линию романа: «Царская милость обернется страшным горем для всех действующих лиц. Навсегда разлучены влюбленные Наташа и Валериан; страдает в семейственной жизни Ибрагим; не будет счастлив и внебрачный ребенок Наташи. Последствия «милости» Петра тяжело скажутся не только на судьбе героев, но и на жизни следующих поколений семьи» (см.: Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1989. Т. XIII. С. 117).

202

Многие ее отрывки звучат как чеканная художественная проза. См.: Фейнберг И.Л. Незавершенные работы Пушкина. Изд. 7-е. М., 1979. С. 136–160. Тема смерти Петра – труднейшая для писателя. А.Н.Толстой в одном письме признался, что не сможет довести свой роман до смерти Петра.

203

В основу этих записок положен пушкинский перевод т. н. «немецкой» биографии А.П.Ганнибала. Н.Я.Эйдельман дал комментарий историка: «Кое-что Пушкин не сумел или не захотел перевести… Отсюда произошли некоторые особенности перевода: злополучная «Китайская стена» – один из примеров (в немецком тексте ясно сказано – «китайская граница») (Эйдельман Н.Я. Пушкин. История и современность в художественном сознании поэта. М., 1984. С. 343). С таким объяснением трудно согласиться. Скорее всего, в понятие «измерить Китайскую стену» Пушкин вложил известную долю иронии, подчеркнув бессмысленность и надуманность предлога, под которым Меншиков удалил арапа из столицы. Приведем также интереснейшую находку – челобитную арапа, обнаруженную в Омском государственном архиве: «В прошлом 1727 году мая 15 день в бытность мою в Питербурге при дворе Вашего императорского Величества князь Меншиков поимся на меня, последнего раба, безвинно отлучил от двора… и беспременно выслал меня со своим партикулярным письмом в Тобольск и писал к сибирскому губернатору тайному советнику Долгорукову, чтобы он меня послал в сибирский крайний город Селенгинск». В конце – подпись: «лейб-гвардии Преображенского полку от бомбандер порутчик Абрам Петров апреля в 5 день 1728 году руку приложил» («Известия», 25 января 1987 г.).

204

Иванов Вс. Александр Пушкин и его время. М., 1977. С. 6. Л.Сидяков предположил: «Среди комплекса причин, вызвавших отказ Пушкина от продолжения его первого исторического романа, не последнее место занимает, очевидно, успешная разработка петровской темы в «Полтаве». Но историческая поэма Пушкина отнюдь не отменила «Арапа Петра Великого», напротив, опыт исторического романа сказался в ней, определив характер ряда художественных решений автора «Полтавы.» (Сидяков Л.С. «Арап Петра Великого» и «Полтава». В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1986. Т. XII. С. 65). Наши предположения о причинах незавершенности романа о царском арапе см. в конце главы «Учитель танцев» данной книги (см. также: Букалов А.М. Два персонажа из романа о царском арапе. В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1987. С. 250).

205

Томашевский Б.В. Поэтическое наследие Пушкина. В сб.: Пушкин – родоначальник новой русской литературы. М.; Л., 1941. С. 319.

206

Как подметил В.С.Листов, этот зачин романа, повторяющийся и в статье «Александр Радищев» (XII, 30), Пушкин почти дословно заимствовал из первой фразы «калмыцкого анекдота» И.Голикова: «Между множеством разосланных Монархом в чужие края молодых Россиян находился один из достаточных калужских помещиков» (Пушкин. Исследования и материалы. Т. XIII. Л., 1959. С. 115).

207

Пушкину не могли быть известны обнаруженные через много лет после его гибели отчаянные письма арапа и его сотоварищей по учебе из Парижа: «На плечах ни кафтана, ни рубашки почитай нет, мастера учат в долг. Просим по некоторому числу денег, чтобы нам мастерам дать, но наше прошение всегда вотще…» (Цит. по: Леец Г.А. Абрам Петрович Ганнибал. Таллинн, 1984. С. 39.)

208

Pushkin’s Historical Imagination. New Haven: Yale University Press, 1999. P. 151.

209

Царского негра (фр.).

210

Вольтера.

211

Вольперт Л.И. Пушкин и Стендаль. В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. XII. Л., 1956. С. 217.

212

Ср. с оборотом из стихотворения «К Языкову» (1824): «В деревне, где Петра питомец…» (II, 322)

213

В «Истории Петра» Пушкин вернется к обстоятельствам отъезда своего прадеда из Парижа. Вот его запись: «Петр пишет (17 октября 1722 г.) графу Головину о письме ему Аврама Арапа, Гавр. Резанова и Степана Коровина, что они по указу в свое отечество ехать готовы…» (X, 269). Слова многозначащие: Россия – вот «свое отечество» для «Аврама Арапа»!

214

Рукою Пушкина. М.–Л., 1935. С. 53.

215

Там же. В библиотеке Пушкина была книга Яковкина «История села Сарского» (Модзалевский Б.Л. Библиотека Пушкина. С. 119–120. № 443). Д.П.Якубович полагал ее одним из источников романа о царском арапе. Там в главе «Дороги» (на стр. 108) говорилось: «Из Петербурга до Сарского была перспектива одна только дорога… Дорогу сию начали обделывать с 1717 года». (См.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. С. 272).

216

Академик Д.Н.Анучин у правнучки арапа Анны Семеновны Ганнибал видел образ с надписью на оборотной стороне, удостоверяющей его принадлежность А.П.Ганнибалу. По семейному преданию, это был именно тот образ, которым Петр I некогда благословил своего крестника. Однако образ этот был не Св. Петра и Павла, о котором говорит Пушкин, а Спаса Нерукотворного (Анучин Д.Н. Пушкин. С. 8)

217

Пушкин внимательно вглядывался в старинные иконы. Еще в детстве в московских и подмосковных храмах он мог рассматривать популярный образ Николы Зарайского, где есть сюжет, как будто связанный с семейными преданиями Ганнибалов. «Никола-Чудотворец возвращает мальчика из мусульманского плена». Такая икона московской школы работы Кирилла Иванова и Тимофея Тимофеева (1642 г.) экспонируется сейчас в Музее древнерусского искусства им. Андрея Рублева в Москве.

218

Леец Г.А. Абрам Петрович Ганнибал. 1984. С. 501.

219

Эйдельман Н.Я. Ганнибал Пушкинский // Новый мир. 1981. № 5. С. 265. Вспомним слова П.А.Вяземского о Петре: «Встреча его с любимым Ибрагимом в Красном Селе, где, уведомленный о приезде его, ждет его со вчерашнего дня, может быть, и даже вероятно, не исторически верна, но – что важнее того – она характеристически верна. Этого не было, но оно могло быть; оно согласно с характером Петра…»

220

«Символическая связь между отчим домом, отчиной и отчизной, родиной, между отцом и государем не требует особых доказательств», – писал кемеровский литературовед В.И.Тюпа в статье «Притча о блудном сыне в контексте «Повестей Белкина» как художественного целого» (Болдинские чтения. Горький, 1983. С. 74– 75). В пушкинских «Воспоминаниях в Царском Селе» хозяйкой «родимой обители», куда лирический герой входит с «поникшей головой», как «отрок Библии, безумный расточитель», выступает «великая жена» – Екатерина II. «Притча о блудном сыне занимает в художественном мире Пушкина место исключительное. Сказки Пушкина, начиная с “Руслана…”, полнятся ею», – отметил В.Н.Турбин (Пушкин. Гоголь. Лермонтов. М., 1977. С. 66). В.И.Тюпа подчеркивал усиление этого мотива в период 1829–1830 гг.: «Помимо общеизвестных биографических обстоятельств, связанных с выношенным намерением жениться и обрести свой Дом, напомним стихотворение “Воспоминание в Царском Селе” 1829 года и работу в этом же году над переводом “Гимна Пенатам” Р. Соути, стихотворения болдинской осени “Отрок” (библейский мотив ухода) и “Два чувства дивно близки нам” и т. п. Наконец, напомним, что описание “немецких картинок” перенесено в текст “Станционного смотрителя” из задуманных ранее “Записок молодого человека”» (Болдинские чтения. Горький. 1983. С. 74). См. также: Гершензон М. Мудрость Пушкина. М., 1919. С. 122–127.

221

Петр познакомился с герцогом Орлеанским в 1717 году в Париже. Тогда же состоялась встреча царя с малолетним королем Людовиком XV: Петр принял его из кареты на руки, сказав ставшие знаменитыми слова: «Всю Францию на себе несу». Тогда же он с юмором сообщил Меншикову: «Король матерой человек и гораздо стар летами, а именно семи лет, которой был у меня, а я у него» (Голиков И.И. Дополнения к Деяниям Петра Великого. Т. XI. СПб.: 1794. С. 396–397). Пушкин знал об этом письме, а в «Истории Петра» сделал специальную запись о визите царя в Париж (X, 233). (Именно во время этого визита Петр лично оставил сопровождавшего его арапа Абрама для учебы во Франции.) В честь пребывания Петра в Париже была выбита памятная медаль. На лицевой ее стороне – портрет юного Людовика в лавровом венке, на оборотной – изображение сцены встречи Петра с мальчиком-королем. Описание этой медали имелось в библиотеке Пушкина (см.: Модзалевский. № 233). Медаль выставлена сейчас в Эрмитаже (см.: Медали и монеты Петровского времена из коллекции Государственного Эрмитажа, Каталог. Л., 1974. № 52)

222

Ср. наблюдение В.О. Ключевского: «…Арап Ибрагим, к сожалению, остался недорисованным в неоконченной повести. Можно только догадываться по некоторым штрихам, что из него имел выйти один из петровских дельцов, людей хорошо нам знакомых по Нартовым, Неплюевым и др. Это – характеры резкие и жесткие, но хрупкие по недостатку гибкости, и потому не живучие: они вымирали уже при Екатерине II» (Русская мысль. 1880. № 6. С. 24).

223

Д.П. Якубович подметил интонационное сходство этих размышлений; Ибрагима с пушкинским наброском «Жениться! Легко сказать…» («Участь моя решена»). Он же записал: «Арап столь близкий и симпатичный Пушкину, что многое в последних главах звучит как автобиографическое, но женящийся «не по страсти, а по соображению» (см.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. С. 282). Ср. также с размышлениями Евгения из «Медного всадника»: «Жениться? Ну… зачем женет?» Остроумный комментарий предлагает С.Л.Абрамович: «В этом внутреннем монологе мы вновь узнаем человека 1820-х годов. Неверие в счастье, разочарованность и в то же время возвышенное представление о дружбе, высокий идеал семейных отношений – все это характерно для мироощущения романтика пушкинской эпохи. По смыслу, а также по лексике и стилистике этот монолог очень напоминает разговоры и размышления Ленского» (Русская литература. 1974. № 2. С. 71).

224

Письма Абрама Ганнибала (Архивные документы.) Издал Н.Гастфрейнд. СПб.: 1904. С. 63.

225

Прометей. Т. 10. М., 1975. С. 53. На сходство этих текстов обратил также внимание Ю.Г.Оксман в комментариях к «Арапу Петра Великого». См.: Пушкин А.С. Собр. соч. в 6 томах. М.–Л. 1936. Т. IV. С. 716–717.

226

Прометей. Т. 10. С. 61, 62.

227

Ср. с наблюдением Ф.Ф.Вигеля, который в Одессе «раз шутя сказал» Пушкину, «что по африканскому его происхождению его все мне хочется сравнить с Отелло, а Раевского с неверным другом Яго» (А.С.Пушкин в воспоминаниях… Т. I. С. 226). См. также: Михневич В.О. Дед Пушкина (Исторический вестник. 1886, январь. С. 87–143). Параллель «Пушкин – Отелло» стала общим местом для петербургского «высшего общества» в последние месяцы перед роковой дуэлью. Что верно подмечено в прекрасной книге «Пуговица Пушкина», принадлежащей перу итальянской исследовательницы-слависта Серены Витале: «В свете начали уже откровенно тяготиться этим человеком, который вел себя как дикарь, достойный своего африканского происхождения, как неистовый Отелло, как безумец» (Serena Vitale Il bottone di Puskin. Milano: Adelphi Edizioni, 1995. P. 292).

228

Вольперт Л.И. «Шекспиризм» Пушкина и Стендаля. В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1983. С. 62. Можно лишь предположить, с каким интересом воспринял бы Пушкин, доживи он до наших дней, сообщение ливийского лидера полковника Муаммара Каддафи, что Шекспир был арабским поэтом по имени шейх Спир, сыном шейха Зубаира. Профессор Леви Фоке из Шекспировского центра в Стратфорд-онЭйвон назвал это утверждение Каддафи «самой химерической из гипотез» (см.: «Досье», приложение к «Литературной газете», вып. 1, сентябрь, 1989. С. 32).

229

Вольперт Л.И. Указ. соч. С. 60–51.

230

Там же. С. 63.

231

Шекспир Уильям. Полн. собр. соч. в 8 томах. Т. 6. М., 1960. С. 302 (перевод Б.Л.Пастернака). Ср. эту оценку с репликой князя Лыкова: «Изо всех молодых людей, воспитанных в чужих краях (прости Господи), царский арап всех более на человека походит. – Конечно, – заметил Гаврила Афанасьевич, – человек он степенный и порядочный…» (VIII, 22)

232

Там же. С. 290.

233

Отмечено Ю.М.Лотманом в докладе на конференции, посвященной 150-летию «Пиковой дамы» (Москва, Музей А.С.Пушкина, 5 декабря 1984 г.). См. также: Абрамович С.Л. К вопросу о становлении повествовательной прозы Пушкина // Русская литература. 1974. № 2. С. 59.

234

Цит. по: Соловьев С.М. История России с древнейших времен, кн. Х, М., 1963. С. 91.

235

См.: Михайлова Н.И. Ораторское слово в «Пиковой даме». В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1985. С. 116.

236

Библия. Книга Бытия. Гл. 9, 10. Ряд африканских и негритянских ученых усматривают в этой легенде корни «религиозного расизма».

237

Критика этой концепции дана в работе Ж. Сюрэ-Каналя «Африка Западная и Центральная». М., 1961. С. 59–62.

238

Даль Вл. Толковый словарь живаго великорускаго языка. Т. IV М., 1982. С. 594.

239

См. Россош Г. Тот «черный человек»: Эссе // Новое время. 1994. № 23. С. 34–35.

240

А.С.Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 393.

241

Вспомним пушкинскую выписку из голиковского труда: «Народ почитал Петра антихристом».

242

Листов В.С. Голос музы темной… М., «Жираф», 2005. С. 99–100, 110, 197–199. См. также: Беляк Н.В., Виролайнен М.Н. Там есть один мотив… («Тарар» Бомарше в «Моцарте и Сальери» Пушкина) // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 23. Л., Наука. С. 43.

243

Терц А. Прогулки с Пушкиным. Париж. 1989. С. 145–150.

244

Такие ошибки, увы, не редкость. Корреспондентка газеты «Московские новости» писала о Ганнибале, «привезенном русским послом в Константинополе Саввой Рагузинским» (Московские новости. 1984. № 49).

245

Хохлов Н.П. Присяга просторам. М., 1973. С. 60.

246

Москвитянин. 1853. Т. 6. №24. кн. 2, отд. IV. С. 35 (цит. по: Телетова Н.К. Забытые родственные связи А.С.Пушкина. Л., Наука 1981. С. 144).

247

Фейнберг И.Л. Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина. М.: Наука. 1983. С. 27.

248

См. Кононова Н.В. Поэма Д.С.Самойлова «Сон о Ганнибале» (К судьбе «российских арапчат») // Philologia Рижский филол. сб. Вып. I // Латв. ун-т, Рига, 1994. С. 122–125.

249

Телетова Н.К. Указ. соч. С. 144.

250

Впрочем, выбор пал на имя Ганнибала, может быть, еще и потому, что собственная сознательная биография Абрама Петровича началась а Стамбуле (Константинополе) – городе, где полководец Амиркал Ганнибал закончил свое великое поприще.

251

Леец Г.А. Абрам Петрович Ганнибал. Изд. 2-е. Таллинн: Ээсти Рамат, 1984. С. 97.

252

В кн.: Легенды и мифы о Пушкине. СПб.: Академический проект, 1994. С. 36.

253

Леец Г.А. Указ. соч. С. 97–98. С.С. Гейченко в беседе с автором этих строк в Михайловском в 1982 году высказал предположение, что Абрам Петрович учитывал и достаточную известность имени Ганнибала, побывавшего в этих местах со своими войсками в III веке до нашей эры, память о его походах сохранилась в преданиях.

254

Гнамманку Дьедоне. Абрам Ганнибал, черный предок Пушкина. М.: Молодая Гвардия, ЖЗЛ, 1999. С. 77.

255

Бессонова А.М. Прадед Пушкина Ганнибал и его потомки. Очерки. Родословная роспись. Издание 2-е. СПб.: Бельведер, 2003. С. 29. См. также: Бессонова А.М. Ганнибалы в России. Очерки. СПб, Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1999.

256

См.: Шекспир В. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 548 (по другому предположению, имя это взято из цыганского языка, на котором «cauliban» означает «черноту»).

257

Observer. London. Цит. по: За рубежом. 1993. № 18. С. 23.

258

Впервые перекличка образов Калибана и Ибрагима отмечена в докладе руководителя отдела афро-американских и африканских исследований Рутгерского ун-та (Нью-Джерси, США) д-ра Венделла А.Жан-Пьера на IX Международном конгрессе эфиопских исследований в Москве (август 1986 г.).

259

Ср. в «Справочнике личных имен народов РСФСР» (М., 1979): Абрам и Абрамий – рус. варианты библ. им. Авраам; арабск. Ибрахим, англ. Abram, Abraham (с. 370–371); и далее – Ибрагим, рус. традиц. вариант арабск. имени Ибрахим (с. 415). Следует также иметь в виду, что имя Абреха до сих употребляется в эфиопской провинции Тигре, а имя Абрахам распространено по всей территории современной Эфиопии.

260

В известной работе «Последняя сказка Пушкина» А.А.Ахматова указывает на сюжетные параллели легенды Ирвинга и пушкинской «Сказки о золотом петушке». Правда, книга Ирвинга, имевшаяся в библиотеке Пушкина, вышла в свет в 1832 году, однако многие ее сюжеты, в том числе об арабском волшебнике, содержались и в более ранних произведениях Ирвинга (см.: Ахматова А.А. О Пушкине. Статьи и заметки. Изд. 2-е, доп. Горький, 1984. С. 16–17). Выскажем еще одно соображение по поводу имени Ибрагим. Очевидно, маленький арап получил его в Стамбуле. И вполне вероятно, в честь малолетнего Ибрагима, сына султана Ахмеда II, которого янычары намеревались провозгласить монархом вместо сверженного Мустафы II. Планы эти, однако, не осуществились, и на престол сел султан Ахмед III, правивший с 1703 по 1730 год (см.: Русский посол в Стамбуле: П.А.Толстой и его описание Османской империи начала XVIII в. М.1985. С. 147–143). Как бы то ни было, имя Ибрагим для мальчика-пажа, заложника, воспитывавшегося в дворцовом серале, могло свидетельствовать о высокородности, знатном происхождении арапа.

261

Белкин Д.И. Пушкин в работе над образом африканца Ибрагима Ганнибала. (О некоторых принципах изображения писателем людей Востока.) В сб.: Литературные связи и традиции. Ученые записки Горьковского государственного университета. Серия историко-филологическая. Вып. 74. Горький, 1966. С. 23.

262

В петровские времена был обычай давать привозимым арапам имя по преимуществу Авраам или Абрам. П.В.Анненков пишет: «Множество арапчиков было выписываемо и прежде и после Абрама Петровича из того же Константинополя. Многие из них и назывались Абрамами – именем, как будто уже присвоенным этим несчастным детям». (Анненков П. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху 1799–1826 гг. СПб.: 1874. С. 8.)

263

«Известно, какой сложный путь проходит творческая мысль писателя от прототипа к художественному образу» <…> Для Пушкина «важна совокупность ощущений окружающего мира, исторические и литературные ассоциации, художественные параллели. Фантазия поэта творчески «переплавляет» весь этот пестрый материал и организует его в оригинальный и целостный образ» (Вольперт Л.И. «Шекспиризм» Пушкина и Стендаля. С. 62).

264

См.: Телетова Н.К. Указ. соч. С. 124–126.

265

Тынянов Ю.Н. Ганнибалы. В кн.: Юрий Тынянов. Писатель и ученый. М., 1966. С. 205.

266

Рукою Пушкина… С. 48–49.

267

См.: Русский посол в Стамбуле… с. 53, 135.

268

Цит. по кн.: Бохов К.-Х. К истокам Нила (пер. с нем.). М., 1988. С. 31.

269

Хохлов Н.П. Указ. соч. С. 58.

270

Листов В.С. Голос музы темной… М., Жираф. 2005. С. 229–230.

271

Листов В.С. Цит. соч. С. 231–232.

272

Гейченко С.С. У Лукоморья. Л.1977. С. 318–319, 324.

273

Хохлов Н.П. Указ. соч. С. 67.

274

Чернецов С.Б. Кто такие амхары? В сб.: Этническая история Африки. М.: Наука, 1977. С. 19.

275

Рукою Пушкина… С. 50.

276

См.: Азия и Африка сегодня. 1984. № 6.

277

Литературное наследство. Т. 16–18. С. 274–275, 319–320.

278

Вегнер М. Предки Пушкина. М., 1937. С. 34.

279

Прянишников Е.А. Новый документ об Абраме Петровиче Ганнибале и его семье. В сб.: Из коллекций редких книг и рукописей научной библиотеки Московского университета. М.: МГУ, 1981. С. 72–80.

280

См.: Письма Абрама Ганнибала (Архивные документы). Издал Н. Гастфрейнд. СПб.: 1904; А. Ганнибал. Ганнибалы. В сб.: Пушкин и его современники. Вып. ХVII–ХVIII. СПб.: 1913; а также: Леец Г.А. Абрам Петрович Ганнибал. Таллинн. 1984; Телетова Н.К. Забытые родственные связи А.С.Пушкина. Л., 1981. С. 115–158, 170–171; Фейнберг И.Л. Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина. М., 1983. С. 103–107.

281

Исторические статьи М.Д. Хмырова. СПб.: 1873. С. 11.

282

Телетова Н.К. Указ. соч. С. 116 (знание Ганнибалом эстонского языка предполагал и Н.Я. Эйдельман).

283

Автобиографический характер образа арапа серьезными пушкиноведами уже не оспаривается. В одной из работ Л.Сидяков отметил: «Поскольку прототипом героя был легко узнаваемый предок Пушкина, во взаимоотношения Ибрагима с царем неизбежно привносился личный для автора смысл, связанный с его надеждами и иллюзиями первых последекабристских лет» (Сидяков Л.С. «Арап Петра Великого» и «Полтава». В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Л, 1986. Т. XII. С. 66). Ю. Оксман давно высказал обоснованное предположение, что Пушкин сознательно слил материалы о Ганнибале с данными о семейной драме другого своего прадеда – А. П. Пушкина (см.: Путеводитель по Пушкину. С. 40). Ср. ремарку самого Пушкина в «Начале автобиографии»: «В семейственной жизни прадед мой Ганнибал также был несчастлив, как и прадед мой Пушкин» (XII, 313). Интерес к жизни Ганнибала не раз воплощался в художественных образах и сюжетных деталях пушкинских произведений. Для примера вспомним один исторический анекдот, имеющий отношение к биографии арапа. А.О. Смирнова-Россет записала в своем дневнике в 1854 году, сославшись на переписку графа Д.И.Хвостова: «…Аннибал, дед Пушкина, решил судьбу Суворова. Отец его, генерал-аншеф, очень умный и просвещенный человек по тогдашнему времени, прочил его в штатскую службу, потому что он был слабого сложения. На что Суворов не соглашался и все читал военные книги. Аннибал однажды был подослан к нему, чтобы уговорить его войти в службу, нашел его лежащего на картах на полу и так углубленного, что он и не заметил вошедшего арапа. Наконец тот прервал его размышления, говорил с ним долго, вернулся к отцу его и сказал: «Оставь его, братец, пусть он делает как хочет: он будет умнее и тебя и меня» (Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 8). Можно предположить, что Пушкин знал этот анекдот из «семейственных преданий». И не он ли отразился в знаменитой сцене «Бориса Годунова»: мальчик-царевич и географическая карта?! (VII, 42)

284

См. Грашина Н.В. Личность Петра I в прозе и поэзии А.С.Пушкина. // Учитель – ученик: Проблемы, поиски, находки. М., 1995. С. 104–111.

285

Абрамович С.Л. К вопросу о становлении повествовательной прозы… Русская литература. 1974. № 12. С. 63. Обратим внимание на «зеленый кафтан» Петра. Эта деталь перекочевала в роман о царском арапе из исторического анекдота А.О.Корниловича. Там – «зеленый суконный кафтан». (Полярная звезда. СПб.: 1825. С. 161). Оттуда же и другое одеяние Петра в главе IV, где боярин Ржевский, провожая царя, «подал ему красный его тулуп» (VIII, 24). Красный тулуп мелькнет потом и у другого царя – крестьянского, Пугачева, в «Капитанской дочке».

286

Державин Г.Р. Ода «Вельможа».

287

«Умри я сегодня» – эта реплика Петра может подсказать возможный ход сюжета незавершенного романа (действие его происходит в последние годы жизни Петра).

288

Дополнение к Деяниям Петра Великого. Т. XVII, М., 1796. Предисловие. С. 2.

289

Указано В.С. Листовым. Ему же принадлежит и другое наблюдение в связи с источниками романа о царском арапе: в IX томе голиковских «Деяний…» приводится адресованное Вольтеру письмо принца Фридриха (будущего Фридриха Великого) об аудиенции у Петра прусского посланника («вручение креденций») в 1724 году. Петр принимает верительные грамоты на мачте корабля! Там же сказано, что царь передвигается по столице летом в одноколке, зимой – в санях.

290

Этот английский шкипер не случайно возник. Мы еще с ним встретимся по ходу рассказа. См. отзыв рецензента об этих очерках Корниловича: «Многие подробности об увеселениях двора и города, рассказанные быстро и живо, делают статью сию весьма занимательною» (Сомов О. Соревнователь просвещения и благотворения. 1824. Ч. XXV. № 1). Сопоставление очерков А.Корниловича с «Арапом Петра Великого» см. в работе Д.П.Якубовича (Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 276–277). Этот же автор отмечал: «Прежде чем быть прозаиком, Пушкин нередко считал себя обязанным быть ученым и кропотливым исследователем. Прежде чем быть историческим романистом, он длительно изучал архивы и библиотеки; прежде чем рисовать исторических героев, старался предпринять поездки в места, где они действовали; раньше чем заставлять своих героев говорить, изучал речь «простонародья» и живых свидетелей старины…» (сб.: Работа классиков над прозой. Л., 1929. С. 17).

291

См., например: Северные предания. Л., 1978. С. 217; Соколова В.К. Русские исторические предания. М., 1970. С. 58–59, 80.

292

Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина (1826–1830). С. 262.

293

«Щедрость монарха в награждении заслуг».

294

См.: Путеводитель по Пушкину. Приложение к журналу «Красная нива». Кн. 12. М., 1929. С. 41 (комментарий Ю.Г.Оксмана). Краткое содержание анекдота: Александр Иванович Румянцев, бедный и безродный любимец Петра, задумал жениться. Но Петр, посмотрев выбранную Румянцевым невесту, решает расстроить партию. Царь уверен, что жених достоин лучшей партии. Он женит молодого офицера на другой, на дочери графа Матвеева, а затем осыпает молодую чету милостями – жалует чины, титулы, именья и пр. (Голиков И.И. Дополнения к Деяниям… Т. 17. С. 119).

295

Подробнее об этом см.: Листов В.С. «Сын казненного стрельца» – неосуществленный замысел Пушкина. В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. XIII. Л., 1989. С. 103–121.

296

В.Б. Шкловский придерживался другого мнения: «Вряд ли у Пушкина когда-нибудь был план делать Ржевскую женою Ганнибала. Неудача сватовства арапа была предусмотрена уже в первоначальном плане» (Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. С. 33).

297

В это частное письмо граф Бенкендорф включил формулу официального документа: «Я уполномочиваю Вас, милостивый государь, показать это письмо всем, кому вы найдете нужным» (XIV, 404, подлинник по-французски). См.: Букалов А.М. Петра питомец // Книжное обозрение. 1984, 6 мая.

298

Antonio Catiforo Vita di Pietro il Grande, Imperatore della Russia, scritta da abbate Catiforo in Venezia, 1748.

299

Огонек. 1986, V; 48. С. 26–28. Ср. со скупой оценкой специалистов: «сохраняют значение его литературоведческие работы» (Краткая литературная энциклопедия. М., 1975. Т. VIII. С. 299). См. Владислав Ходасевич. Пушкин и поэты его времени. В 3 томах. Окленд, Berkeley Slavic Specialties, 1999 (рец. Ивана Толстого в «Русской мысли» от 4.04.2001), а также: Сурат И.З. Пушкинист Владислав Ходасевич. М.: Лабиринт, 1994.

300

Определение это, вложенное в уста Ржевского, очень много говорит и о самом сироте, и об отношении к нему боярина.

301

Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. С. 33.

302

См.: Альтшуллер М. План повести о стрелецком сыне и романы В.Скотта. В сб.: Проблемы современного пушкиноведения / Материалы Первой международной конференции пушкинистов. Пушкинские Горы, 27–30 мая 1991 г. / Псков. гос. пед. ин-т. Псков, 1994. С.107.

303

Ср. с замечанием Л.С.Пушкина, брата поэта: «Вообще он любил придавать своим героям собственные вкусы и привычки» (А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. I. С. 65).

304

Ходасевич В.Ф. О Пушкине. Берлин, 1937. С. 166.

305

Библиотека великих писателей под ред. С.А.Венгерова. Пушкин. Т. IV. СПб.: 1910. С. 110.

306

Бродский Н.Л. А.С.Пушкин. Биография. М., 1937. С. 572.

307

Ходасевич В.Ф. Там же. С. 167.

308

Там же. С. 173.

309

Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 282.

310

Пиксанов Н.К. Пушкин и народ // Вестник Ленинградского гос. университета. 1949. № 6. С. 11.

311

Лапкина Г.А. К истории создания «Арапа Петра Великого». В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. II. Л., 1958. С. 303.

312

Там же. С. 302. В. Листов справедливо поместил Валериана в ряд ущербных пушкинских героев – он воспитанник! (см.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. XIII. Л., 1989. С. 120).

313

Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. С. 33. В. Шкловский везде пишет «Валерьян» (через мягкий знак), у Пушкина – через «и» (Валериан). Второе написание является церковным вариантом первого (см.: Бухарев И. Жития всех святых, празднуемых православною грекороссийскою церковью. Изд. 6-е. М., 1916).

314

Шкловский В.Б. Там же. С. 34.

315

В черновике следовало: «Служил окольничим еще при царе Федоре Алексеевиче» (VIII, 529–530).

316

Впоследствии выведен под именем Кирилы Петровича Троекурова в «Дубровском». Пушкин, можно предположить, интересовался им еще и по причине «экзотического» происхождения Измайлова, чьи предки, по преданию, были родом из Аравии! (См.: Энгель С. Рассказ о Троекурове. В сб.: Прометей. Т. 10. М., 1975. С. 106.)

317

В черновике он назван «Гаврилой Афанасьевичем Ч***» (VIII, 518–519).

318

Цит. по: Русская мысль. 1880. № 6. С. 25.

319

Один из реальных Ржевских, воевода Алексей Иванович, думный дворянин при царе Федоре Алексеевиче, был членом комиссии, уничтожившей местничество.

320

Пушкин в творческом плане остался удовлетворен этой сценой, о чем свидетельствует отдельная публикация им главы «Обед у русского боярина» в «Северных цветах».

321

«…Здесь дело, конечно, не в конкретных соответствиях, но в самом методе описания и его художественной функции», – комментирует Л.С.Сидяков в статье «”Евгений Онегин” и “Арап Петра Великого”» (сб.: Проблемы пушкиноведения. Рига, 1983. С. 22).

322

Цит. по: 30 дней. 1937. № 3. С. 89–90. Ю.К.Олеша с особым интересом отнесся к незаконченному роману Пушкина. Он был ему чем-то по-своему дорог и близок. Незавершенность – характерная черта прозы самого Олеши (он говорил: «Пусть я пишу отрывки, не заканчивая, но я все же пишу! Все же это какая-то литература – возможно, и единственная в своем смысле…»).

323

Лежнев А.З. Проза Пушкина. М., 1937. С. 245.

324

Телетова Н.К. Забытые родственные связи А.С.Пушкина. С. 100–101.

325

А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. I, М., 1974. С. 51. Эпизод этот относится к 1722 году, когда Ю.А.Ржевский был вице-губернатором в Нижнем Новгороде. Ср. с записью в походном журнале Петра I: «29 мая: после обеда был у вице-губернатора Нижегородского Ржевского» («Юрнал 1722 г.». СПб.: 1855. С. 36). О том же помечено и у Пушкина в «Истории Петра» (X, 261).

326

См.: Телетова Н.К. Указ. соч.С. 96, 101.

327

Эта сцена обратила на себя внимание исследователя: «Поражает своей неожиданностью точно схваченное, прелестное в своей женственности движение Наташи Ржевской… Та, которой должно было быть самой смиренной и робкой, высказывает меньше всего страха» (Абрамович С.Л. К вопросу о становлении повествовательной прозы Пушкина. С. 66). Здесь же отметим, что вторично упоминаемое в романе петровское обыкновение «целовать в голову» (что лишний раз подчеркивает высокий рост царя) описано в историческом анекдоте А.О. Корниловича «За Богом молитва, за царем служба не пропадет» (Полярная звезда. СПб.: 1825). Между прочим, героиня этой новеллы – Наталья, «девушка лет 18», единственная дочь офицера-вдовца. Петр, появляющийся в рассказе инкогнито, устраивает ее свадьбу с женихом (См.: Степанов Л.А. Пушкин и Корнилович. В сб.: Временник Пушкинской комиссии. Вып. 21. Л., 1987. С. 149).

328

«Это парное сочетание «барышня-крестьянка» становится обозначением незыблемой патриархальности русской жизни», – отмечает Н.И.Попова в статье «Предметный мир интерьера в восприятии Пушкина» (Болдинские чтения. Горький, 1984. С. 171). Там же вспоминается пушкинское обращение к няне в почти сходной ситуации: «Или дремлешь под жужжаньем // Своего веретена…» (II, 439).

329

Петрунина Н.Н. О повести «Станционный смотритель». В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. XII. Л., 1986. С. 84.

330

Хаев Е.С. Идиллические мотивы в произведениях Пушкина рубежа 1820–1830-х годов. В сб.: Болдинские чтения. Вып. XIII. Горький, 1984. С. 106–107.

331

Якубович Д.П. Арап Петра Великого. В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 280.

332

Белинский В.Г. Избранные сочинения. М.: ОГИЗ, 1948. С. 122.

333

Телетова Н.К. Указ. соч. С. 162–166.

334

И.Бражнин усматривает в этом стихотворении перекличку с балладой Павла Катенина «Наташа» (Сын Отечества. 1815). См.: Бражнин И.Я. Ликующая муза. Новеллы, этюды, размышления. Новосибирск: Зап. Сиб. кн. Изд-во, 1974. С. 221. В этой книге есть глава «Итак, она звалась Наташа». В ней прослеживается литературная судьба имени Наташа (14 «Наташ» – от крепостной актрисы Царскосельского театра до Наташи Ростовой), но, увы, не названа героиня романа о царском арапе.

335

Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников, под ред. С.Я. Гессена. Л., 1936. С. 88–89. Р.Куйковой удалось найти еще одно пушкинское «упоминание» о гр. Н.В.Кочубей-Строгановой: ее портрет в рабочей тетради поэта 1829–1833 годов (Советская Россия, 22 октября 1986 г.).

336

См.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л., 1976. С. 281, 410, 432. Например, дом Урусовых в Москве, по утверждению М. И. Семевского, «славился радушием и гостеприимством. Прекрасная среда, его окружавшая, красота и любезность молодых хозяек действовали на нашего поэта возбудительно; и он, проводя почти каждый вечер у князя Урусова, был весьма весел, остер и словоохотлив» (Русский вестник. № 11. С. 81–85).

337

Белинский В.Г. Собр. соч. в 9 томах. М., 1981. Т. 6. С. 364–365.

338

Литературное наследство. Т. 58. С. 78.

339

В пушкинской прозе лубочные картинки на стене появятся и в другой смиренной обители – доме станционного смотрителя Самсона Вырина (перенесенные сюда из задуманных ранее «Записок молодого человека»). Только в черновиках «Арапа» картинка шведа снабжена мудреной (шутливой?) надписью славянскими буквами, а у смотрителя, наоборот, под каждой картинкой – приличные немецкие стихи. И еще одна перекличка: на картинках смотрителя отец «блудного сына» – «почтенный старик в колпаке и шлафроке» (VIII, 99).

340

Неизданный Пушкин. М.; Пг., 1923. С. 150. – Подробный анализ этого отрывка и особенно его «шлифовки» Пушкиным см. в статье Якубовича Д.П. Работа Пушкина над художественной прозой (в сб.: Работа классиков над прозой. Л.: Красная газета, 1929. С. 19–29).

341

Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 282.

342

Пущин И.И. Заметки о Пушкине. В сб.: А.С.Пушкин в воспоминаниях… Т. I. С. 77.

343

Якубович Д.П. Работа Пушкина над художественной прозой. С. 21. См. также: Ашукин Н. Как работал Пушкин. В кн.: Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 3. М., 1930. С. 29–30.

344

Якубович Д.П. Указ. соч. С. 22.

345

Там же. С. 22–23.

346

Русская старина. С. 106.

347

Указано В.С.Листовым.

348

См.: Модзалевский Б.Л. Библиотека Пушкина. С. 285 (№ 1151). Примечание составителя: «Мемуары касаются, между прочим, России, где был автор».

349

Кабузан В.М. Народонаселение России в XVIII – первой половине XIX в. М., 1963. С. 174.

350

Телетова Н.К. Указ. соч. С. 95.

351

Альтман М.С. У истоков творчества Пушкина (Штрихи и заметки). В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1978. С. 104.

352

Белинский В.Г. Александрийский театр. Полн. собр. соч. Т. 8. М., 1955. С. 526.

353

Благородный пансион Имп. Царскосельского лицея. 1814–1829. СПб.: 1861. С. 201.

354

А.С.Пушкин в воспоминаниях… Т. I. С. 50.

355

Виктор Шкловский, рассуждая о романе «Арап Петра Великого», заметил: «При более внимательном анализе, для которого, вероятно, достаточно просмотреть книги Голикова по истории Петра, можно, конечно, и уточнить неосуществленный сюжет Пушкина» (Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. С. 32).

356

Ср. с предположением М. Покровского в статье «Пушкин-историк»: «Возможно, впрочем, что именно знакомство (Пушкина. – А.Б.) с архивами (хотя бы и не секретными) и объясняет нам, почему «Арап» не был окончен:» (Вступ. ст. к Полн. собр. соч. А.С. Пушкина. Т. IV. М., 1931. С. 12).

357

Лотман Ю.М. Принцип противоречий, в сб.: Ю.Лотман Пушкин. СПб.: Искусство, 1995. С. 410.

358

В черновике Корсаков несколько раз назван Корицким (Карицким) – VIII, С. 505–509.

359

Корнилович писал, что ассамблеи должны начинаться не ранее 4 или 5 часов. У Пушкина в черновике сказано: «В 5 часов. Вечером Ибрагим надел синий Преображенский мундир и приехал к Корсакову». Так что если в пушкинском романе в стихах «время расчислено по календарю», то в прозаическом романе оно рассчитано по часам!

360

Красные каблуки в XVIII веке считались отличительной приметой модного костюма, позднее слова «красные каблуки» (talons rouges) стали нарицательными, вошли в поговорку как обозначение «петиметров», молодых светских щеголей-бездельников. (Ср. в «Евгении Онегине»: «…Со славой красных каблуков // И величавых париков», VI, 75.)

361

Что за чертовщина все это? (фр.)

362

Русская мысль. 1880. № 6. С. 25.

363

Сидяков Л. Художественная проза Пушкина. Рига, 1973. С. 42.

364

Цит. по: Михайлова Н.И. Читая «Опасного соседа» // Литературная учеба. 1981. № 1. С. 179.

365

По мнению Г.А.Лапкиной, этот эпиграф «по вызываемым им литературным ассоциациям более подходил к первой части третьей главы, где появляется Корсаков, только что приехавший из Парижа и возмущающийся “варварским” образом жизни в России» (Пушкин. Исследования и материалы. Т. II. Л., 1958. С. 298).

366

Д.И. Белкин установил, что одним из исторических источников Пушкина при написании парижских глав романа о царском арапе явились письма молодого А.Р. Воронцова, хранящиеся и по сей день среди материалов одесского архива Воронцовых. Вот что сообщалось, в частности о расходах: «перукмахерам дано» 12 ливров, а «за танцевание мастеру 72 ливра», за покупку «12 пар башмаков с красными каблуками» заплатил 30 ливров, «1026 ливров обошелся бархатный шитой кафтан для праздников» и т. п. (См.: Белкин Д.И. О российских источниках «Арапа Петра Великого». В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1987. С. 228–229.)

367

Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. С. 35.

368

Пушкин в письмах Карамзиных 1836–1837 годов. М.; Л., 1960. С. 202.

369

Прометей» Ист.-биогр. альманах серии «ЖЗЛ». Т. 10. М., 1975. С. 59.

370

Цит. по: Гершензон М.О. История молодой России. М.; Пг., 1923. С. 50.

371

Прометей. Т. 10. С. 61.

372

Там же. С. 63.

373

Ахматова А.А. О Пушкине. Изд. 2-е. доп. Горький, 1984. С. 71.

374

Там же. С. 68. См. также: Путеводитель по Пушкину.

375

А.А. Ахматова, в свою очередь, сопоставлет эту реплику с цитатой из «Адольфа» Констана: «Я ни на что не надеюсь, ничего не прошу, хочу только вас видеть; но мне необходимо вас видеть, если я должен жить» (Ахматова А.А. Указ. соч. С. 83).

376

Подробнее об этом см.: Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина (1826–1830). М., 1967. С. 254–258.

377

См.: Грибоедов А.С. О разборе вольного перевода бюргеровой баллады «Ленора». В кн.: Грибоедов А.С. Сочинения. М., 1986. С. 379–389.

378

См.: Степанов Н.Л. Проза Пушкина. М., 1962. С. 35; Вольперт Л.И. Пушкин и Шодерло де Лакло. В сб.: Пушкинский сборник (Ученые записки Лен. пед. ин-та им. Герцена. Т. 483). Псков. 1972. С. 84–114.

379

См.: Вацуро В.Э. Пушкин и Бомарше. В кн.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. VII. Л., 1974. С. 204–214; Вольперт Л.И. Пушкин и французская комедия XVIII в. В кн.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 180.

380

В это время Каролина Собаньская, как и графиня Д. из «Арапа Петра Великого», была «не в первом цвете лет, но славилась еще своею красотою» (Пушкин, на пять лет младше Каролины, в том же письме жестоко предрекал: «Но вы увянете; эта красота когда-нибудь покатится вниз как лавина. Ваша душа некоторое время еще продержится среди стольких опавших прелестей – а затем исчезнет…», XIV, 401). См. также главу «Часто думал я» данной книги.

381

Русская старина. С. 98.

382

«Быть может, и остальные предназначались для дальнейших глав, – высказал предположение Д.П. Якубович. – Во всяком случае, интерес Пушкина к пословицам должен быть связан и с интересом к историческому роману». И далее: «Здесь Пушкин впервые сдержал свое обещание “в романе на старый лад” пересказать простые речи». (Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. С. 281.)

383

Цит. по сб.: Пушкин и Гоголь о народном творчестве. М., 1938. С. 9.

384

Самойлов Д.С. Пушкин. Язык его произведений. // Энциклопед. словарь юного филолога. М., 1954. С. 249.

385

Русская старина. С. 91–96.

386

В черновике – вариант имени: «Карлица Танюша» (VIII, 513).

387

Офицер Шеин введен в число действующих лиц пьесы П.Соколова по мотивам романа Пушкина. См. об этом в главе «Мочальный хвост» настоящей книги.

388

См.: Российская родословная книга, издаваемая кн. Петром Долгоруковым. СПб.: 1854. Ч. I. С. 66, 68–69.

389

Листов В.С. Один мотив из болдинского «Отрывка» А.С.Пушкина. В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1983. С. 111.

390

Там же. С. 112.

391

Письма и бумаги Петра Великого. Ч. 2. СПб.: 1889. С. 207–209. См. также: Павленко Н.И. Савва Лукич Владиславич-Рагузинский // Сибирские огни. 1978. № 3. С. 155–168. Рагуза (Дубровник) в средние века – город-республика на Адриатическом побережье. В XVI–XVIII веках находилась в вассальной зависимости от Османской империи (см.: Фрейденберг М.М. Дубровник и Османская империя. М., 1984. С. 238–242).

392

Русский архив. 1891. № 5. С. 101.

393

Рукою Пушкина. С. 53.

394

Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 г.). Ч. II. М., 1896. С. 243.

395

См.: Сергеев М.Д. Перо поэта. Иркутск, 1975. С. 36–37.

396

Карамзин Н.М. Сочинения. Т. I. Л., 1984. С. 519.

397

Статья «Вольтер» (не позднее сентября 1836 г.).

398

Д.П.Якубович, рассуждая о «вальтер-скоттовском» опыте Пушкина, процитировал в качестве примера роман английского писателя «Пират» (1821 г.), где описана танцевальная зала замка в Шотландии (Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 278).

399

Там же. С. 277. Литературоведы доказали, что влияние Корниловича и Пушкина было взаимным: Корнилович, в свою очередь, использовал главы из «Арапа Петра Великого» в написанной им в Петропавловской крепости на основе своих очерков повести «Андрей Безыменный» (1832 г.). Многие сцены повести вобрали в себя живописные детали и подробности пушкинского романа о царском арапе. Об этом писали Б.Кафенгауз и А.Грум в статье «Декабрист А.Корнилович» (в кн.: Корнилович А.О. Сочинения и письма. М.; Л., 1957. С. 449), а также Я.Левкович в статье «Арап Петра Великого» Пушкина и «Андрей Безыменный» Корниловича» (в сб.: Временник Пушкинской комиссии. Л., 1970. С. 89–92). Ср. также замечание В.Шкловского: «Писателю имеет смысл сличать статью из сборника Корниловича с повестью Пушкина для того, чтобы убедиться, как интенсивно использует Пушкин материал» (Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. С. 28). «Сличать необходимо, – возразил Б.Богородский, – но приходится убеждаться не в интенсивном использовании материалов, а в интенсивной художественной переработке их Пушкиным» (Ученые записки ЛГПИ им. А.И.Герцена, 1956. Т. 122. С. 237).

400

Впрочем, Н.Я.Эйдельман предполагал, что кубок наполнялся не крепким заморским ликерным вином «мальвазия», а простой сивухой, и что Пушкин наверняка знал об этом (устный комментарий к чтению «Арапа Петра Великого» в Государственном музее А.С.Пушкина в Москве 27 января 1985 года).

401

Русская старина. С. 111. Корнилович изложил указ Петра об ассамблеях: «Преступивший сии права подвергается наказанию осушить кубок большого орла» (там же. С. 102).

402

Там же. С. 146–147.

403

Там же. С. 115.

404

Голиков И.И. Дополнение к Деяниям Петра Великого. Т. XII. М., 1794. С. 122.

405

Полное собрание законов Российской Империи. Т. V. СПб.: 1836. С. 598.

406

См.: Прометей. Т. 10. С. 107.

407

Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 17. М., ГИХЛ, 1936. С. 411. Слова в скобках предположительно объясняются так: «Толстой отметил, как бы его брат Дмитрий Николаевич отнесся к требованиям Петра» (там же. С. 666). В одной из записей Толстой среди приближенных Петра в 1706 году называет Арапа, Карлу и (шута) Балакирева (там же. С. 434). Впрочем, скорее всего, здесь речь идет не о Ганнибале, а о другом арапе из свиты Петра I.

408

Там же. С. 404. Анекдот у Голикова озаглавлен: «Монарх издевается над старинною спесью боярскою».

409

Там же. С. 404. П.С.Попов, комментируя петровские материалы Льва Толстого, отметил: «Примечательно, что оба писателя, интересовавшиеся Петром. – Пушкин и Толстой – обратили внимание на одну и ту же деталь при допросе Шакловитого, которую не найти в многотомных материалах «Розыскных дел Шакловитого», а именно – что Шакловитый попросил есть, когда был снят с дыбы. Пушкин это заимствовал из Голикова, на которого он по преимуществу опирался, Толстой – из записок Матвеева» (там же. С. 674).

410

«Толстовский ежегодник». М., 1912. С. 63. См.: Эйхенбаум Б.М. Лев Толстой и Петр Первый // Литературный Ленинград. 1934. № 13 (45) от 20 мая; Прянишников Н. Проза Пушкина и Л. Толстого. Чкалов, 1933.

411

Наблюдение Н.Я. Эйдельмана в его устных комментариях к чтению «Арапа Петра Великого» в Музее А.С.Пушкина в Москве 27 января 1985 года.

412

См.: Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 61. М., 1953. С. 290–291.

413

Поводом к заметке послужил памфлет «Второе письмо из Карлова на Каменный остров» в «Северной пчеле»: «Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрону, происходя от мулата или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был Негритянский принц. В Ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого Негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил Негра за бутылку рому… Думали ли тогда, что к этому Негру признается стихотворец. Суета сует…» (Северная пчела. 1830. № 94).

414

Здесь следовало примечание Пушкина, которое мы приводим далее отдельно. Пушкин намеревался опубликовать текст упомянутого письма, о чем свидетельствует первоначальная запись в черновике «Письма Екатерины II, прилагаемого ниже» (XI, 395). Исполним пушкинское намерение и ознакомим читателей с текстом этого по-своему замечательного документа. (Впервые его опубликовал П.В. Анненков в своих «Материалах».) Письмо это очень наглядно подтверждает записанные однажды Пушкиным (со слов кн. А.Н. Голицына) слова императрицы: «Когда хочу заняться каким-нибудь новым установлением, я приказываю порыться в архивах и отыскать, не говорено ли было уже о том при Петре Великом? и почти всегда открывается, что предполагаемое дело было уже им обдумано» (ХII, 168). Итак, письмо Екатерины II отставному генерал-аншефу Ганнибалу в Суйду: «Абрам Петрович. Мне не безъизвестно, что многие чертежи в сохранении вашем находились, когда блаженныя памяти Государь Петр Великий по способности вашей употреблял вас по многим делам; по чему я думаю, что вы сохраняя память сего великого Государя и своей тогдашней при нем службы, сберегли в своих руках все любопытства достойныя бумаги. А как мне известно же, что Он помышлял о строении канала от Москвы до Петербурга и к тому уже и проект зделан был, то вы Мне особливую благоугодность зделаете, ежели, чертеж тому отъискав (когда он у вас был) пришлете ко Мне со всеми принадлежащими к нему бумагами, хотя бы он в черне только был зделан. Но ежели вы ничего о сем деле в руках своих не имели, то по крайней мере укажите Мне, где оный отъискать можно которая Я с нетерпливостию видеть хочу (далее следует помета Пушкина: «собственноручно»), так же есть ли вы о сем проекте от Его Величества разсуждении слышали прошю сколь вы о том вспомните ко Мне отписать остаюсь вам доброжелательна Екатерина. 2 сентября 1765. Царское Село». (Шляпкин И.А. Из неизданных бумаг А.С.Пушкина. СПб.: 1903. С. 310–311.) В ответном письме А.П.Ганнибал сообщал, что «имел счастье… всмотрение моем иметь собственный Его Величества кабинет в котором все чертежи, прожекты и библиотека имелось» но о канале ничего вспомнить не смог. (Письма Абрама Ганнибала. Издал Н. Гастфрейнд. СПб.: 1904. С. 13.) Ганнибал здесь самолично возводит себя в должность «кабинет-секретаря» Петра I, которую в действительности занимал А.В. Макаров. Впрочем, у Петра в секретарях, как и в денщиках, перебывали многие.

415

24 ноября 1831 года Пушкин писал Бенкендорфу: «Около года тому назад в одной из наших газет была напечатана сатирическая статья, в которой говорилось о некоем литераторе, претендующем на благородное происхождение, в то время как он лишь мещанин во дворянстве. К этому было прибавлено, что мать его – мулатка, отец которой, бедный негритенок, был куплен матросом за бутылку рома. Хотя Петр Великой вовсе не похож на пьяного матроса, это достаточно ясно указывало на меня, ибо среди русских литераторов один я имею в числе своих предков негра. Ввиду того, что вышеупомянутая статья была напечатана в официальной газете и. непристойность зашла так далеко, что о моей матери говорилось в фельетоне, который должен был бы носить чисто-литературный характер, и так как журналисты наши не дерутся на дуэли, я счел своим долгом ответить анонимному сатирику, что и сделал в стихах, причем очень круто» (XIV, 241–242, 442–443, оригинал по-французски).

416

Ден(ь)щик (м.) кто днюет, дневальный; со времен Петра I слово это приняло особое значенье <…> Денщики, при лице Петра I, из дворян, – почти то же, что ныне флигель-адъютанты (Даль Вл. Толковый словарь живаго великорускаго языка. Т. I. СПб. – М., 1880. С. 428). Ср.: Денщик (деньщик) – при Петре I, дворянин, находившийся при царе для услуг, выполнения распоряжений и особых поручений (Словарь языка Пушкина. Т. I. М., 1956. С. 623–624).

417

Голиков продолжает: «Сей Ганнибал сам предлагал нам сей анекдот, рассказывая всегда оный со слезами, то есть что ни проходило ни одной ночи, в которую бы монарх не разбудил его, а иногда и не один раз. Великий сей государь, просыпаясь, кликал его: «Арап» – и сей тотчас же ответствовал: «Чего изволите?» – «Подай огня и доску» (то есть аспидную, которая с грифелем висела в головах государевых). Он подавал оную, и монарх пришедшее себе в мысль или сам записывал, или ему приказывал, и потом обыкновенно говорил: «Повесь и поди спи». Поутру же неусыпный и попечительный государь обделывал сии свои мысли» (Голиков И.И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России… Изд. 2-е. Т. XV. М., 1846. С. 156–157). Этот анекдот с сокращениями, но с сохранением звания «камердинер» перекочевал на страницы «Словаря достопамятных людей Русской земли» Д.Н.Бантыш-Каменского (М., 1836. Ч. 2. С. 12. статья «Ганнибал»).

418

Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.–Л., 1935. С. 52.

419

Сравним окончания этих отрывков. «Немецкая» биография: «У последнего над постелью всегда висело несколько аспидных досок, как бы он ни был утомлен от дневных трудов и как бы ни нуждался в покое, его великий дух, вечно деятельный во благо подданных, этот почти никогда не отдыхающий дух, часто будил его и поддерживал в бодрствующем состоянии; и тут в темноте, без света, записывал он по вдохновению важные и длинные проекты; на утро его питомец должен был эти заметки переписывать начисто и после надлежащего подписания рассылать их по коллегиям и соответственным учреждениям, в качестве новых законов и повелений для исполнения» (С. 53). Пушкинский перевод: «Государь имел всегда над своей постелью аспидную доску…; государь писал ночью приходившие ему мысли, а Аннибал утром переписывал и рассылал по разным коллегиям» (XIII, 435). В.С.Листов в «болдинском» докладе «Легенда о черном предке в творческом сознании Пушкина», сличив эти тексты, замечает: «Пушкин опускает слова «после надлежащего подписания» и тем возносит своего предка на головокружительную высокую ступень государственности». – И.Л.Фейнберг также обратил внимание на эти тексты: «Здесь прямо – сказано верное слово – вдохновение, творческие мысли, рождающиеся ночью в темноте, без света. Пушкин все это знал и понимал по собственному опыту» (Фейнберг И.Л. Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина. М., 1983. С. 39).

420

Ср. у А.Корниловича: «Токарную комнату государь называл местом отдыха» (Русская старина. СПб.: 1824. С. 49).

421

Один из адъютантов Петра I француз Вильбоа оставил «Записки» – воспоминания о своей службе (Русский вестник. 1842. № 2). Пушкин знакомился с этими записками, работая в библиотеке Вольтера в Эрмитаже над «Историей Петра». Архивы сохранили немало любопытных подробностей о «ночной службе» адъютантов и камердинеров у русских царей и цариц. Так, камердинер, который дежурил у дверей «дщери Петра» – Елизаветы Петровны, обязан был прислушиваться и, когда императрица закричит от ночного кошмара, положить ей руку на лоб и произнести «лебедь белая». За что сей камердинер был пожалован в дворянство и получил родовую фамилию Лебедев (то есть, говоря словами Пушкина, стал «родоначальником исторической фамилии» (см.: Эйдельман Н.Я. Грань веков. М., 1986. С. 16). В замечаниях к «Пугачеву» Пушкин вспомнил другую историю: «Чернышев был некогда камер-лакеем. Он был удален из Петербурга повелением императрицы Елисаветы Петровны. Императрица Екатерина, вступив на престол, осыпала его и брата своими милостями». Среди предков Пушкина (по линии Ржевских) был и А.И.Репнин, в молодости – «комнатный стольник» Петра I. Позже (1697 г.) Репнин был послан за границу (в Италию) «для научения морского дела».

422

Дом-музей Петра I. Составитель X.Саха. Таллинн, 1975. С. 13.

423

Там же. С. 17.

424

Источник этого эпизода – у А. Корниловича: «У прибора его клались всегда деревянная ложка, оправленная слоновой костью, ножик и вилка с зелеными костяными черенками, и дежурному денщику вменялось в обязанность носить их с собою и класть перед царем, если даже ему случалось обедать в гостях» (Русская старина. СПб.: 1824. С. 25–29). Подобного рода «заимствования» Г.Блок условно назвал «скрытыми цитатами» и пояснил: «Пушкин не имел, разумеется, никаких оснований выдавать чужие слова за свои и скрывать близость своего текста к тексту источников, хотя бы потому, что подобная близость является не пороком, а одним из главнейших достоинств исторического изложения. Эта истина была для Пушкина так же бесспорна, как и для нас. Когда рецензент булгаринского журнала упрекнул его в обилии и пространности цитат из книги А.И.Левшина, Пушкин ответил на это так: «Я не видел никакой нужды пересказывать по-своему то, что было уже сказано как нельзя лучше г-ном Левшиным…» (IX, 380) В смысле выделения цитат и ссылок на источники Пушкин проявил несравненно большую щепетильность, чем такие, например, западноевропейские его современники, как Тьери, Гизо и Тьер» (Блок Г. Пушкин в работе над историческими источниками. М.–Л.1949. С. 31–32).

425

См.: Панухин П. Шедевр русской архитектуры // Искусство. 1987. №3. С. 64–68.

426

Назвав Меншикова в «Полтаве» «счастья баловнем безродным», Пушкин в середине 30-х годов изменил свою точку зрения на происхождение «Светлейшего» и записал: «Никогда он не был пажем и не продавал подовых пирогов. Это шутка бояр, принятая историками за истину» (XII, 436)

427

Русский архив. 1869, М., 1870. С. 1767. Не знаем, благодаря ли ходатайству Бутурлина, но в 1760 году Елизавета Петровна наградила Ганнибала орденом Александра Невского (Бутурлин, между прочим, тоже с Пушкиным в родстве – он один из потомков его пращура Радши).

428

Цит. по: Юрий Тынянов, писатель и ученый. М., 1966. С. 209.

429

См.: Ончуков Н.Е. Бова Королевич сказочный и Бова Пушкина // Пушкинский праздник за 1984 год. С. 5; Фомичев С.А. Пушкин и древнерусская литература // Русская литература. 1987. № I. С. 24–28.

430

См.: Букалов А.М. Пушкинская Италия. СПб.: Алетейя. 2004. С. 108–110.

431

Невеста Ибрагима – из знатного боярского рода, в то время как сам Ганнибал был женат дважды, и оба раза – на капитанских дочках!

432

Сравним с пушкинским замечанием в статье «О ничтожестве литературы русской»: «Петр <…> бросил на словесность взор рассеянный, но проницательный. Он возвысил Феофана, ободрил Копиевича…» (XI, 269).

433

«Славный анекдот об Указе, разорванном князем Яковом Долгоруким, рассказан у Голикова ошибочно и не вполне. Долгорукий после дерзкого своего поступка уехал домой из сената. Государь, узнав обо всем, очень прогневался и приехал к нему. Кн. Яков стал перед ним на колени и просил помилования. Государь, побранив его, стал с ним рассуждать о сущности разорванного Указа. Долгорукий изложил ему свое мнение. – Разве не мог ты то же самое сказать, – заметил ему Петр, – не раздирая моего Указа? – Правда твоя, государь, – отвечал Долгорукий, – но я знал, что если я его раздеру, то уже впредь таковых подписывать не станешь, жалея мою старость и усердие. Государь с ним помирился, но, приехав к себе, приказал царице, которая к князьям Долгоруким была особенно милостива, позвать князя Якова и присоветовать ему на другой день при всем сенате просить прощения у государя. Кн. Яков начисто отказался. На другой день он, как ни в чем не бывало, встретил в сенате государя и более чем когда-нибудь, его оспаривал. Петр, видя, что с ним делать нечего, оставил это дело, и более о том уже не упоминал (слышано от кн. А.Н. Голицына)» (XII, 163). Ясно уловима перекличка между этим историческим анекдотом, записанным Пушкиным, и строкой из его исторического романа.

434

Д.Д. Благой отметил: «То, что Пушкин называет всех этих лиц, имеющих прямое и непосредственное отношение к «словесности», ставя их всех в ближайшее окружение Петра, вполне понятно. Этим особенно выделена и подчеркнута та грань деятельности царя, которая Пушкину, как писателю и горячему стороннику просвещения, была в нем особенно дорога» (Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина. М., 1967. С. 246). «Видимо, Пушкин и не желал связывать себя точными хронологическими рамками, так как стремился к некоторым историческим обобщениям», – замечает по этому поводу Г.А.Лапкина (Пушкин. Исследования и материалы. Т. II. Л., 1958. С. 301). Долгорукий в окружении Петра особенно важен для Пушкина: князь был известен своим независимым нравом, ряд анекдотов и записок о нем свидетельствует о резкости и прямоте его высказываний. Ср. в «Арапе»: «Ибрагим видел Петра в сенате, оспориваемого Бутурлиным и Долгоруким» (VIII, 13). В черновике еще было добавлено: «внимающего голосу Правды» (VIII, 525).

435

В черновике присутствует и фамилия Волконского, не вошедшая в окончательный текст. А вот еще одного «сына» Петра, крестного, Пушкин в число «птенцов» не ввел, хотя и знал, что Ганнибал участвовал в Полтавской «генеральной баталии». Здесь Пушкин мог бы выполнить свои собственные рекомендации, данные когда-то Рылееву: включить в свиту Петра I «нашего дедушку» для оживления с помощью его «арапской рожи» всей картины Полтавской битвы. Не включил! Можно предположить, что причины этого во многом совпадают с мотивами отказа Пушкина от продолжения романа о царском арапе. Не случайно он почти одновременно изъял из «Евгения Онегина» автобиографическое «африканское» примечание.

436

См.: Измайлов Н.В. Пушкин в работе над «Полтавой». В его кн.: Очерки творчества Пушкина. Л., 1975. С. 21–22.

437

Сидяков Л.С. «Арап Петра Великого» и «Полтава». В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. XI. Л., 1986. С. 76.

438

См.: Листов В.С. К истолкованию «исторических неточностей» в «Борисе Годунове» и «Арапе Петра Великого». В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1985. С. 174–182.

439

Там же. С. 174.

440

Там же. С. 180.

441

Библиотека великих писателей под ред. С.А.Венгерова. Пушкин. Т. IV. СПб.: 1910. С. 111.

442

Болдинские чтения. Горький. 1985. С. 182.

443

Богородский Б.Л. О языке и стиле романа А.С.Пушкина «Арап Петра Великого». В сб.: Ученые записки ЛГПИ им. А.И.Герцена. Т. 122. Л., 1956. С. 224. Ср. замечание Д.П. Якубовича в его посмертно опубликованной работе: «Выражение это, кажется, употреблено Пушкиным в смысле залы, «в старинном роде обставленной», так же как и выражение «старинная наша кухня» (Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 281).

444

См.: Слонимский А.Л. Мастерство Пушкина. М., 1959. С. 276.

445

Подмечено А.В. Кулагиным (г. Коломна).

446

Чтобы пояснить, почему мы остановились на работах именно этого мастера, приводим энциклопедическую справку: Зубов А.Ф. (1682 – после 1750), гравер. Мастер резцовой гравюры, офорта. Документально точные архитектурные пейзажи («Панорама Петербурга», 1716), построенные на сочетании приемов линейной перспективы и аксонометрического изображения (Советский энциклопедический словарь. М., 1979. С. 475).

447

Наблюдательный Г.М. Фридлендер усмотрел в этой картине перекличку со стихотворением П.А. Вяземского «Петербург»:

Я вижу град Петров чудесный, величавый,

По манию Петра воздвигшийся из блат.

(Пушкин. Исследования и материалы. Т. XI. Л., 1983. С. 166).

448

См. сб.: От Средневековья к Новому времени. М., 1974. С. 50–93.

449

Лапкина Г.А. Указ. соч. С. 302. См. также: Брюсов В.Я. Мой Пушкин. М.–Л., 1929. С. 70.

450

Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 93.

451

Лажечников И.И. Басурман. М., 1986. С. 34.

452

Цит. по: Отзывы современников о Пушкине // Исторический вестник. 1883. № 12.

453

Это те самые статьи, которые вдохновили известную предсмертную сентенцию В.Л. Пушкина. О ней А.С.Пушкин писал 9 сентября 1830 года Плетневу: «Бедный дядя Василий! Знаешь ли его последние слова? Приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: «Как скучны статьи Катенина!» – и более ни слова. Каково? Вот что значит умереть честным воином на щите. Le cri de guerre a la bouche! (с боевым кличем на устах)». XIV. № 522.

454

А.С.Пушкин в воспоминаниях современников. Т. I. М., 1974. С. 188. Предположение об авторстве Пушкина Катенин высказал и в письме к Н.И.Бахтину от 3 апреля 1830 года (см.: Письма П.А.Катенина к Н.И.Бахтину. СПб., 1911. С. 176; а также: Литературное наследство. № 16–18. М., 1934. С. 650. Комментарий Ю.Г.Оксмана).

455

Архив братьев Тургеневых. Вып. 6. Переписка А.И.Тургенева с П.А.Вяземским. Т. I. Пг., 1921. С. 65. Тогда же откликнулся молодой Гоголь: «Мастерская проба романа» (см.: Русские писатели XIX века о Пушкине. М., 1938. С. 166).

456

Вяземский П.А. Сочинения. Т. 2. М., 1982. С. 213–214.

457

Белинский В.Г. Собр. соч. Т. 6. М., 1981. С. 489–490.

458

Цит. по: Русские писатели XIX века о Пушкине. Л., 1938. С. 251.

459

Точнее, три года спустя – осенью 1830 года.

460

Анненков П.В. Материалы для биографии А.С.Пушкина М., 1984. С. 191–193.

461

Там же. С. 128.

462

Цит. по: Русские писатели XIX века о Пушкине. С. 240.

463

Достоевский Ф.М. Письма. М.; Л., 1930. Т. 2. С. 260 (см. также: Литературное наследство. Т. 77. М., 1965. С. 96).

464

Из письма к В.Острогорскому от 13 июня 1977 года. Цит. по: Русские писатели XIX века о Пушкине. С. 369. См. также: Букалов А.М. Глазами современников // В мире книг. 1987. № 2. С. 53–57.

465

Северный вестник. 1886. Т. 1. С. 85–88.

466

Из записи А. Гольденвейзера от 1 октября 1910 года. Цит. по: Русские писатели XIX века о Пушкине. С. 388.

467

См.: Скабичевский А.М. Очерки истории русской цензуры (1700–1863). СПб., 1892.

468

См.: Вацуро В.Э., Гиллельсон М.И. Сквозь «умственные плотины». Изд. 2-е, доп. М., 1986. С. 306.

469

Георгиевский А.И. К истории ученого комитета министерства народного просвещения. СПб., 1902. С. 144.

470

Здесь и далее цит. по: Красный архив. 1937. № 1 (80). С. 227–228, 229, 230, 231, 233–234, 237.

471

Пушкин и его современники. Вып. XII. С. 5.

472

Неизданный Пушкин. Изд. 2-е. М.; Пг., 1923. С. 153.

473

Там же. С. 154. Н.Измайлов высказал предположение, что отрывок относится к «Родословной Пушкиных и Ганнибалов» (или «Началу автобиографии», как сейчас называют эти пушкинские заметки). Эта точка зрения не была принята в пушкиноведении.

474

Шкловский В.Б. Заметки о прозе Пушкина. С. 34–35.

475

Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 271.

476

Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 7. М., Гослитиздат, 1938. С. 799.

477

Цявловская Т.Г. Указ. соч. С. 70.

478

Пушкин. Исследования и материалы. Т. II. М.; Л., 1958. С. 300.

479

Там же. С. 301. У Пушкина есть еще один, пока не объясненный, отрывок (драматический), где фигурируют нежелательные роды и супружеская измена – «Через неделю буду в Париже…» (1834–1833 гг., VIII, 251–253). В черновике обманутый муж назван Мервилем. С.А. Ауслендер отнес эту сцену к материалам, относящимся к «Арапу Петра Великого» (Пушкин. Под редакцией С.А.Венгерова. Т. IV. С. 110). Г.А. Лапкина опровергает такое предположение: «Сходство этой сцены с романом исчерпывается тем, что графиня, так же как и графиня Д. в романе, не верна мужу и ожидает ребенка. Но вся сценка написана в легком, несколько даже ироническом тоне, положение влюбленных отнюдь не кажется трагическим, тем более что графиня тут же находит из него выход (неизвестно, правда, какой! – А.Б.) Таким образом, аналогия с темой давно оставленного Пушкиным романа здесь очень далекая. (Пушкин. Исследования и материалы. Т. II. С. 306).

480

См. например: Татаринов Ю.Б. К заметке Пушкина о «Железной маске», в сб.: Временник Пушкинской комиссии – 1978. Л., 1981. С. 132–136; Ремарчук В.В. Заметка Пушкина о «Железной маске». В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. X. Л., 1982. С. 309–318.

481

Цит по: Черняк Е.Б. Судьи и заговорщики. Из истории политических процессов на Западе. М.: Мысль, 1984. С. 152.

482

См.: Татаринов Ю.Б. Новый ответ на загадку французской истории // Вопросы истории. 1979. № 10. С. 112–113. Его же: «Железная маска» – дипломатическая тайна ХVII века // Новое время. 1993. № 48. С. 50–54

483

Мейлах Б.С. Творчество А.С.Пушкина. Развитие художественной системы. М., 1984. С. 153.

484

Фейнберг И.Л. Читая тетради Пушкина. Изд. 2-е. М., 1981. С. 405–406.

485

О «персидской» теме у Пушкина, в частности об одной из глав «Истории Петра» («Дела персидские»), подробно пишет Д.И.Белкин в статье «Пушкинские строки о Персии». С. 202–212.

486

Фейнберг И.Л. Незавершенные работы Пушкина. М., 1979. С. 177.

487

См.: Давидсон А.Б. Макрушин В.А. Облик далекой страны. М., 1975. С. 44–122; а также: Заозерский А.И. Экспедиция на Мадагаскар при Петре Великом. Сб.: Россия и Запад. Ч. I. Пг., 1923.

488

Экземпляр «Собрания» стоил 560 рублей. См. об этом: Лернер Н.О. Царский подарок (Из неизданных материалов для биографии Пушкина) В сб.: Пушкин и его современники. Вып. XV. С. 34–38.

489

Цит. по более позднему русскому переводу: Вольтер. История Карла XII короля шведов. Т. 2. СПб., 1909. С. 154–155. В библиотеке Пушкина эта книга имелась на языке подлинника (в издании 1782 года), наряду с вольтеровской же «Историей Российской Империи при Петре Великом (1759).

490

Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Пособие для учащихся. Л., 1982. С. 11.

491

Указано Л.М.Тимофеевым. Цит. по сб.: Русская литературная речь в XVIII веке. М.: Наука, 1968. С. 203.

492

Словарь языка А.С.Пушкина (Т. IV) дает два значения слова «сераль»: 1. В странах Востока – дворец; 2. Внутренние покои дворца, гарем. «Толковый словарь» Вл. Даля (т. IV) объединяет эти два определения: «Сераль – дворец султана и вообще мусульманскаго владетеля, коего часть есть гарем, женская половина».

493

Впервые четыре последние строки из здесь приведенных соотнес с судьбой Ганнибала И.Л. Фейнберг («Читая тетради Пушкина». С. 69).

494

Цит. по: Тынянов Ю.Н. Пушкин и его современники. С. 140.

495

Эти строки были вычеркнуты «высочайшим цензором» – Николаем I (см.: Литературное наследство. № 16–18. С. 518).

496

Аринштейн Л.М. Неизвестные страницы ранней английской пушкинианы // В кн.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. IX. Л., 1979. С. 251. Толки о прадеде поэта, «негре, доставленном на корабле по Балтийскому морю», появились в русском обществе под влиянием книги бывшего секретаря саксонского посольства в Петербурге Георга фон Гельбига «Русские фавориты» (1809), где он писал: «Абрахам Петрович Ганнибал был мавром, которого Петр I доставил в Россию из Голландии в качестве корабельного юнги». Книга эта в Россию не ввозилась, но слухи поползли. Н.И. Греч свидетельствует о том, что враждебный Пушкину С.С.Уваров публично рассказывал о покупке Аннибала для Петра Великого в Кронштадте за бутылку рома (Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.–Л., 1930. С. 702). Версия о юнге-арапе могла появиться и в результате искаженных сведений о путешествии Петра со свитой (в которую входил и молодой Абрам Петров) морским путем – на яхте из Роттердама во Францию в марте–апреле 1717 года. Один из источников – анекдот о том, как Петру кто-то помешал отдыхать в каюте после адмиральского часа. Не разобравшись, царь повелел выпороть Абрама, что и было сделано. А потом оказалось, что это была хитрость другого молодого матроса. И тогда Петр приказал зачесть эту порку Абраму, сказавши: когда еще придется тебя наказывать, за какую-нибудь вину, ты мне напомнишь, я тебе прежнюю порку зачту. (Подлинные анекдоты о Петре Великом, собранные Яковом Штелином, в четырех частях. Ч. 1. С. 197–199). Пушкин этот анекдот, как и многие другие о Петре и арапе, конечно, знал. О морском путешествии царя он сделал запись в «Истории Петра» (X, 232).

497

А.С. Пушкин в воспоминаниях… Т. II. С. 298.

498

Там же. Т. I. С. 421.

499

См. описание библиотеки Пушкина у Модзалевского (№ 131). Там примечание: «разрезано, заметок нет».

500

Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография… Л., 1982. С. 243–244.

501

См.: Лотман Лидия. И я бы мог, как шут… В сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1978. Л.: Наука, 1981. С. 57.

502

Легенде о морской службе Ганнибала положил начало бывший секретарь саксонского посольства в России Георг фон Гельбиг, опубликовавший в 1809 г. в Тюбингене книгу «Русские фавориты» (см. примечание к предыдущей главе).

503

Thomas Budd Shaw. Pushkin, the Russian Poet. «Blackwood’s Edinburgh Magazine», 1847. P. 659.

504

Цит. по: Вопросы литературы. 1979. № 6. С. 159–163 (публикация В. Александрова).

505

Там же. С. 160–161.

506

См.: А.С.Пушкин, 1799–1949. Материалы юбилейных торжеств. М.–Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 61–62 и 373–374.

507

Маяковский В.В. Полн. собр. соч. Т. VII. С. 329.

508

Воспоминания о Ю.Тынянове. М.: Сов. писатель, 1983. С. 259.

509

Цит. по сб.: России первая любовь. М.: Книга, 1983. С. 198.

510

Negro. An Antology collected and edited by Nancy Cunard. NY.: Frederick Ungar Publ.Со., 1970. P. 335.

511

См.: Книжное обозрение, 19 сентября 1986 г. С. 3.

512

Caliban in the czar’s court: some notes on Alexander Pushkin’s «The Moor of Peter the Great» by Wendell A. Jean-Pierre. Moscow, 1986.

513

Вяч. Вс. Иванов в статье «Темы и стили Востока в поэзии Запада» (сб.: Восточные мотивы. М.: Наука, 1985. С. 424–470) так прокомментировал восточную «Тему» Пастернака: «Несомненно, что не об одном Пушкине он писал, говоря о двуединстве разных начал – Запада и Востока, культуры и природы,– соединяющихся в великом поэте, начал, определяемых и наследственностью телесной – родовой, и наследственностью духовной:

Что было наследием кафров?

Что дал Царскосельский лицей?

Два бога прощались до завтра,

Два моря менялись в лице…

514

См. также: Букалов А.М. Пушкинская тропа // В мире книг. 1987. № 1. С. 66–69.

515

См.: Народы Азии и Африки. 1984. № 5. С. 135–137; Букалов А.М. Зарубежные ученые о романе Пушкина // Книжное обозрение. 1986, 19 июня.

516

Цит. по: Литературная газета, 1985 г. 7 августа.

517

См.: В мире книг, 1984. № 6. С. 53.

518

Яблоновский Сергей. Из беженских скитаний. // Голос минувшего. На чужой стороне. Берлин, 1928, N6/XIX. С. 91–92.

519

См. Хохлова В.П. Пушкин – символ духовного единения всех русских // Азия и Африка сегодня. 2000. № 7. С. 60–63.

520

Памятная книжка лицеистов за рубежом. 1811 – 19 октября – 1929. Париж, 1929; Императорский Александровский лицей. 1811 – 19 октября – 1961. Памятная книжка лицеистов. Париж, 1961. С. 165; Архив императорского лицея, временно хранящийся в королевском военном музее в Брюсселе. Париж, 1937. С. 9 // Иллюстрированная Россия, 1937, N17, c. 21.

521

Беллин В.В. Жизнь русских в Египте – Ковалевский П.Е. Зарубежная Россия. История и культурно-просветительная работа русского зарубежья за полвека (1920–1970). Paris, 1971. С. 322; Альманах Русская эмиграция 1920–1930-х гг. Вып. I. Белград, 1931. С. 11–13.

522

См. также: Букалов А.М. Под небом Африки моей // Азия и Африка сегодня. 1984. №4. С. 54–68.

523

Редактором журнала была в те годы Сильвия Панхерст, известная суфражистка, видная деятельница английского и международного женского движения. Она, в частности, – автор книги «Советская Россия, какой я ее видела», рассказывающей о поездке в Москву в 1920 году.

524

В сб.: Современная эфиопская поэзия. М.: Прогресс, 1981. С. 91 (перевод Н. Горской).

525

Там же. С. 87–88 (перевод Н. Горской).

526

Московские новости. 22 февраля 1987 г. (№ 5). Ср. с заявлением бывшего императора Эфиопии Хайле Селассие I на приеме в Кремле во время официального визита в СССР в 1973 году: «Мы вам дали Пушкина!»

527

Советская культура, 24 мая 1984 г.

528

Правда, 12 февраля 1987 г.

529

См.: Книжное обозрение, 19 сентября 1986 г.

530

Азия и Африка сегодня, 1986. № 11. С. 50.

531

См. Garzonio Stefano Breve rassegna degli studi puskiniani in Italia // In: Puskin europeo, a cura di Sante Graciotti. Venezia, 2001. P. 316; Букалов А.М. Пушкинская Италия. СПб.: Алетейя, 2004. С. 244.

532

Этот пропуск, между прочим, означал, что Пушкин намерен был вновь обратиться к тексту, уточнить, выяснить. Точно так же он спрашивал в одной из болдинских заметок: «Читал ли ты замечание в №… Литературной газеты…» (XI, 170, 413). Цифру 45 вставили впоследствии издатели.

533

См. Леонов Н.Н. Сказка об эфиопском мальчике Аврааме и о злосчастной сестре его Лагани // В сб. Невольник чести (Поэмы о Пушкине), М., 1992.

534

Томас Карлейль (1795–1881) – английский писатель-публицист, историк и философ.

535

Известия, 27 декабря 1986 г.

536

Бантыш-Каменский Д. Словарь достопамятных людей Русской земли… В 5 частях. Ч. 2-я. М., 1836. С. 12.

537

Энциклопедический лексикон, посвященный Его Величеству государю императору Николаю Павловичу. Т. 13. СПб., 1839. С. 289.

538

Memoirs du Prince Pierre Dolgoroukov, t. 1, Geneve, 1867, р. 244–247.

539

Исторические статьи М.Д. Хмырова. СПб., 1873.

540

Ганнибал А.С. Ганнибалы. Новые данные для их биографии, I. В сб.: Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Вып. XVII–XVIII. СПб., 1913. С. 208–216.

541

Опатович С.И. Евдокия Андреевна Ганнибал // Русская старина. 1877, январь. С. 70.

542

Русские ведомости. М., 1899. №№ 99, 106, 114, 120, 127, 134, 143, 163, 172, 180, 193 и 209.

543

Позднейшие исследователи по-разному оценивали работу Д.Н.Анучина. Так, М.Вегнер писал в 1937 году: «Некоторые частные вопросы разъяснены им с большою обстоятельностью, а собранный им материал в некоторых отношениях интересен. Но вся его статья в целом для нас совершенно неприемлема. Анучин исходил из таких взглядов, из которых впоследствии махровым цветом распустились современные фашистские расовые теории, теории в корне антинаучиые и глубоко вредные» (Вегнер М. Предки Пушкина. М., 1937. С. 14). Владимир Набоков, со своей стороны, уничижительно именовал Анучина «журналистом занимающимся антропологией», а его книгу – «сочинением, которое с исторической, этнографической и географической (номенклатурной) стороны стоит лишь всякой критики» (См. русский вариант Комментария к «Евгению Онегину», том, 3. С. 399).

544

Сведения свои Сикорский, похоже, черпал из ку-клукс-клановских брошюрок американского юга: «Инстинктивное «африканское» начало в его подлинном, первобытном виде мы встречаем по ту сторону океана вкрапленным среди белого населения Соединенных Штатов, где хищная чувственность и эротическая дерзость негритянских элементов делают опасным для белой женщины всякую близость цветного субъекта. Отдельные вагоны в поездах железных дорог, отдельные залы в ресторанах и все глубокое отъединение белых от черных вызывается далеко не одним запахом негра или цветом его кожи, но, в гораздо большей степени, опасностью дикого инстинкта, против которого культурный американец не удерживается защищаться погромом и судом Линча. В идеальной, художественной душе великого поэта, в очень смягченных формах, жил, подобно паразиту, этот самый цветной инстинкт, который даже в лучшую зрелую пору жизни не покидал его, омрачая его душу Отелловской ревностью, которая, вероятно, сыграла свою злодейскую роль и в событиях, вызвавших роковую дуэль» (стр. 12).

545

Молодая гвардия. 1937. № 3. С. 74–75.

546

См.: Ю. Тынянов, писатель и ученый…

547

Цит. по: Вопросы литературы. 1984. № 12. С. 206.

548

Странствуя по свету, побывал в Эфиопии и поэт Евгений Долматовский. Он отметил удивительное сходство многих эфиопов с обликом Пушкина. «Я подружился с одним мальчишкой, и он поджидал меня по утрам, сидя на скамейке в позе Пушкнна-лицеиста, скульптуры Баха, памятника, установленного в Царском селе в 1898 году» (Долматовский Е.А. «Было». М., 1984, глава «Под небом Африки моей». С. 545).

549

Фейнберг И.Л. Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина. М., 1983. С. 21—22.

550

См. Лотман Ю.М. Странная жизнь Аннибала (рец. на кн.: Леец Г. Абрам Петрович Ганнибал. Биогр. исслед.). // Вышгород, 1995. № 1–2. С. 22–36; Шор Т. Habent sua fata auctores (рец. на кн.: Леец Г. Абрам Петрович Ганнибал. Биогр. исслед.). // Вышгород, 1995. № 1–2. С. 161–164; Козмина Л.В. Завещание: Предания Ганнибалов // Слово. 1992. № 7. С.80–82; Лаптева Т.А. Об «Арапе Петра Великого». Материалы для биографии А.П.Ганнибала // Исторический архив. 1992. № 1. С.182–188.

551

Телетова Н.К. Забытые родственные связи А.С.Пушкина. Л., 1981. См. ее же: К «немецкой» биографии А.П.Ганнибала. В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. X. Л., 1982. С.272.

552

Eugene Onegin. Vol. 3. P. 433. Приведший это высказывание И.Л.Фейнберг дал ему резкую оценку: «Этот тенденциозный, страдающий не только односторонностью, но и попросту ложный взгляд возник у Набокова, поскольку ему как биографу чужд историзм, и потому в поверхностном суждении его о Ганнибале нет ни исторической, ни психологической правды. Набоков, конечно, очень талантлив, но высокомерен и очень, субъективен» (Фейнберг. Указ. соч. С. 23).

553

Вечерняя Москва, 13 февраля 1979 г.

554

Неделя. 1984. № 49.

555

Известия, 23 февраля 1986 г.

556

Известия, 25 января 1987 г.

557

Вечерняя Москва, 5 февраля 1987 г.

558

См. Кретинин Г.В. Каннибалы и Восточная Пруссия // Кенинсбергский курьер. 1991. № 5; Коган В. России он служил // Нева, 1991. № 2. С. 184–187; Черкашин А.А. Ганнибалы // Отчизна, 1991. № 6. С.52–57; Бергасаев П.А. Узник Алексеевского монастыря (Арап Петра Великого в Томске) // Былое и новь: Краевед. альманах. Томск, 1992. С. 202–221; Мальцева Т.Ю. Ганнибалы и Пушкин на Псковщине // Редакция и дополнения. Дубинина Г.Н. М., Русский путь, 1999. С. 7–15.

559

Гнамманку Дьедоне. Абрам Ганнибал, черный предок Пушкина. Перевод с французского и комментарии Н. и Г. Брумбергов. Предисловие Л.Аринштейна. Серия «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия, 1999. С. 14.

560

См. Вестник Российской Академии наук. 1995. Т. 65. № 12. С. 1024–1101.

561

Гнамманку Д. Указ. соч. С. 15–20.

562

Легенды и мифы о Пушкине, изд. 3, СПб., 1999. С. 39.

563

Gnammankou Dieudonné. Abraham Hanibal: L’aїeul noir de Puchkine. Paris; Dakar, 1998. Эта версия сразу нашла поддержку в России, в частности, об этом заявила Н.К.Телетова в юбилейной статье к 300-летию Ганнибала (Russian studies. Vol. 2. № 2. SPb., 1996. P. 58–93) и в двух других публикациях: в комментарии к первому изданию подлинника «Немецкой биографии» А.Роткирха // Пушкин А.С. Полн. соб. соч. Т. 17. М., 1997. С. 49–61 и в приложении к главе «Абрам Ганнибал» В.Набокова // Комментарий к роману А.С.Пушкина «Евгений Онегин». СПб., 1998. С. 737–748. См. также: Лебедев Андрей Абрам Ганнибал. Черный предок Пушкина (рецензия) // Русская мысль 24–30 октября 1996; Брагинская Надежда. Откуда родом Ганнибал? // Новое русское слово, 6 июня 1996 г., Брагинская Надежда. Абрам Петрович Ганнибал. По страницам современной пушкинианы. // Новое русское слово, 13–19 декабря 1996. Карпенко Ирина. Откуда родом Ибрагим Ганнибал? // Российские вести, 2 июня 1996. Пипия Бесик. Откуда похитили Ганнибала // Независимая газета 04.06.1999. Соснов Аркадий. В Логон, на родину Арапа // Общая газета. № 40 (322) 7–13 октября 1999 г. Смирнов Михаил. Из Бенина в Ярополец // Эхо Планеты, сентябрь 1999. № 37. С. 41–42. Телетова Наталья. Жизнь Ганнибала – прадеда Пушкина. СПб., Сад искусств, 2004.

564

Мальцева Т.Ю. Ганнибалы и Пушкин на Псковщине // Редакция и дополнения Г.Н. Дубинина М.: Русский путь, 1999. С. 8.

565

См. Зинухов Александр Абрам из рода Ганнибалов // Совершенно секретно, 2001. № 6. С. 14–16. В этой статье харьковский историк указывает на караимское происхождение Ганнибала и даже на еврейские корни выкупившего его из рабства Саввы Рагузинского! См. также: Поздняев М.К. Пушкин как еврей // Золотой векъ. 1995. № 7. С. 80–82. Впрочем, можно вспомнить историю о том, как вождь народов отказал известному актеру Всеволоду Якуту в Сталинской премии 1949 года (за роль Пушкина в театре Ермоловой) резолюцией: «Пушкин был, конечно, арап, но не еврей»!

566

Barnes Hugh. Gannibal. The Moor of Petersburg. London, Profile books, 2005. 300 p.

567

Козмин Б.М. В деревне, где Петра питомец… В сб.: Временник Пушкинской комиссии. Л., 1982. С. 169.

568

См.: Беляев М.Д. Изучение рисунков Пушкина и их роль в пушкиноведении. Диссертация на соиск. ученой степени канд. филологических наук. 1946, л. 88; Томашевский Б.В. Автопортреты Пушкина. В кн.: Пушкин и его время. Л., 1962. Вып. 1. С. 324; Цявловская Т.Г. Рисунки Пушкина. М., 1980. С. 341, 427. («Пушкин был настолько уверен в сильном сходстве своем с африканским прадедом, что, рисуя его воображаемый портрет, придал ему свой профиль».)

569

Жуйкова Р.Г. Автопортреты Пушкина (каталог). В сб.: Временник Пушкинской комиссии. Л., 1985. С. 102. Всего там зарегистрирован 91 автопортрет Пушкина!

570

Временник Пушкинской комиссии. Л., 1984. С. 103.

571

Керцелли Л.Ф. Мир Пушкина в его рисунках. М., 1983. С. 15

572

Там же. С. 184–185.

573

Пропись, показывающая красоту Российского письма. М., 1793.

574

Литературное наследство. № 16–18. М., 1934. С. 576–978 (К иконографии Пушкина). Какой именно разговор имел в виду М.Д.Беляев, установить не удалось. В своих «Воспоминаниях о Жуковском и Пушкине» А.О.Смирнова-Россет отметила: «Пушкин рисовал карандашом на клочках бумаги, и у меня сохранился один рисунок, также и арабская головка его руки» (Пушкин в воспоминаниях… Т. II. М., 1974. С. 148). Эти рисунки до сих пор не обнаружены.

575

Временник Пушкинской комиссии. Л., 1985. С. 98. Название «дворцовый скороход», очевидно, подсказано самим Пушкиным в III главе романа о царском арапе: «У крыльца толпились кучера в ливрее и в усах, скороходы, блистающие мишурою, в перьях и с булавами, гусары, пажи, неуклюжие гайдуки, навьюченные шубами и муфтами своих господ: свита, необходимая по понятиям бояр тогдашнего времени» (VIII, 16).

576

Цявловский М.А. Летопись жизни и творчества А.С.Пушкина. М., 1951. С. 415.

577

Из прошлого Одессы. Сб. статей. Сост. А.М. де Рибас. Одесса, 1894. С. 359. Укажем и совершенно иную атрибуцию: Г.Ф.Богач определяет этот рисунок как портрет жены кишиневского вице-губернатора Е.X.Крупенской («Сибирь», 1983. № 2. С. 76–77). Ср. с воспоминаниями В.П.Горчакова: «Пушкин, бывало, нарисует Крупенскую – похожа, расчертит вокруг волоса – выйдет сам он» (Русский архив, 1900. № 3. С. 403).

578

Запись от 14 марта 1971 г. Цит. по: Фейнберг М.И. Вступительная статья к книге ее мужа. С. 16–17. В каталоге Р.Г.Жуйковой этот рисунок фигурирует под № 74 как «автопортрет в образе Поэта» (Временник Пушкинской комиссии. Л., 1985. С. 104). См. также: Букалов А.М. След вдохновенного пера // В мире книг. 1981. № 6. С. 37–39.

579

Впрочем, Ю.Н.Тынянов не видел в пушкинских рисунках элемента «автоиллюстрации». Он писал: «Рисунки самого Пушкина в рукописях были либо рисунками вообще (гробовщик вообще, похороны вообще, а не иллюстрирующие данный рассказ), либо рисунками по поводу (конь без Медного всадника), но по большей части теми взмахами пера, которые удачно сопровождали стиховые моторные образы (и часто поэтому не имели к ним внешнего отношения)» (Тынянов Ю.Н. Иллюстрации. В кн.: Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. М.: Кино. 1977. С. 314).

580

См.: Кузьмин Н.В. Давно и недавно. М., 1982. С. 207.

581

Аналогичным методом: «отца по сыну» пользовался скульптор А.М.Опекушин, пригласивший сына поэта Григория Александровича позировать для знаменитого памятника в Москве.

582

В мире книг. 1979. № 6. С. 44.

583

Это неточность: у Пушкина не было двоюродных братьев и сестер по материнской, «ганнибаловской» линии. Сравним с воспоминанием художника П.Кончаловского: «Невероятно помог мне один случай: в Историческом музее пообещали показать ватное одеяло пушкинской эпохи; а когда я пришел посмотреть его, внезапно познакомили с живой внучкой поэта. Все, чего я не мог высмотреть в гипсовой маске, над чем мучился и болел, сразу появилось передо мною. И самое главное – я увидел у внучки, как раскрывался рот ее деда, каков был оскал его зубов, потому что внучка оказалась буквально живым портретом деда, была ганнибаловской породы… Я так обрадовался тогда, что совсем потерял голову и принялся, как ребенок, целовать эту милую, маленькую старушку. После этого работа пошла настоящим ходом, с большим воодушевлением…» (Цит. по кн.: С веком наравне. Рассказы о картинах. Т. 2. М., 1969. С. 337–338).

584

Краевед А.Бессонова разыскала около 600 ныне живущих потомков Ганнибала в нашей стране. Их представители ежегодно собираются в Суйде, бывшем имении Ганнибалов.

585

Украинцев Е.И. Сборник выписок из архивных бумаг о Петре Великом. Т. 2. М., 1872. С. 78.

586

См.: Фейнберг И.Л. Абрам Петрович Ганнибал… С. 17, 45–46.

587

Там же. С. 17, 18.

588

Государственный Эрмитаж. Западноевропейская живопись. Каталог I. Л., 1976. С. 211, инв. № 4181, холст, масло, 150х200,5. См. об этой картине: Козмин Б.М. В деревне, где Петра питомец… В сб.: Временник Пушкинской комиссии. Л., 1962. С. 167. Ср. описание В.М.Глинки: «…На принадлежащей Эрмитажу картине, изображающей бой при Лесной, которая приписывается кисти Пьера Дени Мартена-младшего (1663–1742) и была исполнена именно во время пребывания А.П.Ганнибала во Франции, я увидел среди генералов и офицеров, находящихся в непосредственной близости к Петру, темнокожего юношу с яркими губами, в белой чалме и зеленой куртке, щедро украшенной золотыми галунами. Интересно отметить, что цвет лица этого юноши не черный, а шоколадно-коричневый, такой же, как и на большом полотне Русского музея, а это, по утверждению авторитетных африканистов, характерно для уроженца Абиссинии» (Глинка В.М. Еще раз об изображениях прадеда Пушкина Абрама Ганнибала. В сб.: Панорама искусств. № 8. М., 1955. С. 338).

589

Государственный Русский музей. Живопись XVIII – начала XX века. Каталог. Л., 1980. С. 370. № 6552. Воспроизведено в ст. Телетовой Н.К. Ганнибалы – предки Пушкина // Альманах Белые ночи. Л., 1978. С. 260.

590

Глинка В.М. Указ. соч. С. 336–337.

591

Там же. С. 338.

592

Pouchkine A.S. Traduction d’Andre Meynieux. Paris, 1962.

593

См.: Леец Г.А. Портрет прадеда Пушкина (Знание – сила, 1978. № 4. С. 46–47); его же: Абрам Петрович Ганнибал. Таллинн, 1984. С. 190.

594

Телетова Н.К. Забытые родственные связи Пушкина. Л., 1981. С. 132–134.

595

Козмин Б. Прадед мой арап // Советская Россия», 26 августа 1979 г.

596

«Панорама искусств», 1985. № 8. С. 343.

597

Богуславский Г. Дом «Арапа Петра Великого» // Неделя. 1984. № 49.

598

Подоляко П. Подписал Михайло Ломоносов // Известия. 29 июля 1981 г.

599

См.: А.С.Пушкин и его время в изобразительном искусстве. Л., 1955, илл. № 5.

600

Леец Г.А. Абрам Петрович Ганнибал. С. 186–188.

601

Панорама искусств. № 8. С. 334–336; см. также: Эйдельман Н.Я. Ганнибалов колокольчик // Наука и жизнь, 1983. № 10. С. 85.

602

Ленинградский рабочий, 12 сентября 1986 г. С. 13. А.М. Гордин полагает, что портрет был выполнен по заказу зятя Абрама Петровича – Адама Роткирха, того самого, чьей рукой записана т. н. «Немецкая» биография Ганнибала. В 9-м томе «Панорамы искусств» историк А.Г.Тартаковский резко оспорил эту статью А.М. Гордина.

603

Довлатов С. Собрание прозы. СПб.: Лимбус-пресс, 1993. Т. 1. С. 332.

604

М.: Книга, 1987.

605

См.: Базиянц А. Тетради с рисунками неизвестного автора // Литературная Армения. 1983. № 12. С. 90–95.

606

См.: Литературное наследство. № 16–18. С. 1176.

607

См.: Беляев М.Д. Отражение юбилея Пушкина в изобразительном искусстве. В сб.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. № 6. М.–Л., 1951. С. 497–522.

608

См.: Гейченко С.С., Кассин Е.П. Расторгуев Г.Д. Музей-заповедник А.С. Пушкина. Фотопутеводитель. М., 1985. С. 164.

609

Пушкин – родоначальник новой русской литературы. М.; Л., 1941. С. 287. Эти слова отчеркнул на полях С.М.Эйзенштейн (см.: Наум Клейман. …Начнем с Пушкина // Искусство кино, 1987. № 2. С. 70).

610

Эту связь отметил Д.Самойлов в поэме «Сон о Ганнибале»:

Заслугами, умом и сердцем храбрым

Он сходен был с Венецианским мавром…

250 лет назад другой африканец, выходец из нынешней Ганы, Антон Амо стал доктором философии и магистром права, преподавал в университетах Галле, Виттенберга и Йены. Его труды по философии и теологии были переизданы в ГДР (см.: Азия и Африка сегодня, 1980. № 3).

611

Пушкин и театр. Сб. статей под ред. З.Юркевича. Л., 1937. С. 75.

612

Там же. С. 76.

613

Дурылин С.Н. Пушкин на сцене. М.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 55.

614

Островский А.Н. Полн. собр. соч. Под ред. М.И.Писарева. СПб.: Просвещение. Т. VIII. С. 562.

615

Цит. по: Литературный архив. Т. I. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938. С. 243, 263.

616

Здесь и далее цит. по гектографическому изданию пьесы (СПб., Репертуар, 1901).

617

Может быть, действовал «по инерции» запрет, наложенный еще в 1831 году Николаем I на трагедию М.П. Погодина «Петр I»: «Лицо императора Петра I должно быть для каждого русского предметом благоговения и любви; выводить оное на сцену было бы почти нарушение святыни, и посему совершенно неприлично» (Русская старина, 1903. № 2. С. 315–316).

618

Пушкин и театр. С. 78.

619

Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка: Роман // Пер. с чеш. П.Богатырева. Глава III «Приключения Швейка в Кираль-Хиде». М.: ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 300–301.

620

Цит. по сб.: Весть. М.: Книжная палата, 1989. С. 354.

621

Жолковский А.К. На полпути к Тартару. В сб.: НРЗБ. М.: Библиотека альманаха «Весы», 1991. С. 77–80.

622

Акунин Борис. Левиафан, М.: Изд-во АСТ, 2003. Глава 8. См. также: Букалов А.М. Приключения Царского арапа // Альманах библиофила (Венок Пушкину). №22. М.: Книга. 1988. С. 89–93.

623

Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 томах. Т. 3. М., 1963. С. 518.

624

Языков Д.Д. Обзор жизни покойных русских писателей и писательниц. Вып. 9. М., 1905. С. 5–6.

625

Селим Кобейн известен не только как переводчик пушкинской прозы, но и как автор книги «Учение Толстого», переводчик многих произведений Л.Н.Толстого, а также памфлетов Горького.

626

«Эмир поэтов России» – название биографической книги о Пушкине (1945) каирского журналиста и филолога Наджати Сидки, выпускника МГУ им. М.В.Ломоносова.

627

Цит. по сб.: Памяти акад. Крачковского. Л.: Изд-во ЛГУ. 1953. С. 69–70. См. также: Букалов А.М. Превращения Царского арапа // В мире книг. 1986. № 6. С. 68–71.

628

См.: Искусство кино, 1987. № 2. С. 69.

629

За семь лет до этой передачи театровед С.Дурылин писал: «За немногими исключениями («Жених», «Арап Петра Великого») все произведения Пушкина послужили материалом для оперных либретто» (Дурылин С.Н. Пушкин на сцене. С. 53).

630

Письмо Б.А.Арапова от 3 ноября 1985 года из Ленинграда.

631

См. справочник: Пушкин в музыке. М.: Сов. композитор, 1974. С. 18.

632

Там же. С. 75.

633

Опера была заказана ему Фондом С.А. Кусевицкого, руководителя Бостонского симфонического оркестра. См. Кэрил Эмерсон. «Арап Петра Великого» Артура Лурье: экзотический предок Пушкина в опере ХХ века. В сб.: Пушкинская конференция в Стэнфорде – 1999. Материалы и исследования. М., ОГИ, 2001. С. 438–471; Рубинчик Ольга. В поисках потерянного Орфея: композитор Артур Лурье // Звезда, 1997. № 3. С. 203–209. О первоначальном замысле оперы см.: Переписка Владимира Набокова с М.В.Добужинским. Публикация В.Старка. // Звезда, 1995. № 11. С. 103. Премьера оперы Артура Лурье «Арап Петра Великого» в полном концертном исполнении (на русском языке) состоялась 9 декабря 1991 года в Кельне, по инициативе Гидона Кремера.

634

И. Грэм. Арап Петра Великого // Новое русское слово, 8 января 1993.

635

В этих строках Ахматова вспоминает «Дон Жуана» Мольера в постановке В. Мейерхольда (1910 г.), где на просцениум выходят арапчата. В первом варианте «Поэмы без героя» было сказано: «А во сне мне казалось, что это // Я пишу для Артура либретто…»

636

Osservatore Romano 29.04.2005. «Негр из Палермо» – не единственный святой мавр в Римско-католической церкви. Помещенный на папском гербе фрайзингский мавр, известный по эмблеме знаменитого немецкого пива Tucher, с ХIV века является символом баварских епископов. Имеется в виду другой христианский подвижник – святой Маврикий (сокращенно – Мавр), римский легионер по профессии и египтянин по происхождению. (Все-таки араб, а не арап!). Прославился этот воин потому, что во время службы на территории нынешней Швейцарии (III век) отказался убивать христиан. За исключительное милосердие к иноверцам был причислен к лику святых. Косвенно в его честь даже назван остров в Индийском океане – Маврикий, который Марк Твен назвал моделью рая. Его открыли голландцы в 1598 году и назвали его в честь своего принца Маврикиция де Наггау, в свою очередь, крещенного именем этого святого.

637

См.: Искусство кино, 1987. № 2. С. 65.

638

См. Блинова А.И. Экран и Владимир Высоцкий. Всерос. ин-т переподготовки и повышения квалификации работников кинематографии. М., 1992. С. 128–136.

639

См.: Советская культура, 19 июня 1986 г.

640

Н.Н.Ефремов, автор статьи «Биографические фильмы о Пушкине», еще на ранней стадии этих планов отмечал, что они «едва ли реальны. Гарри Белафонте – негр, высокий, стройный, не имеющий с русским поэтом ни малейшего внешнего сходства… выступление его в роли Пушкина было бы неоправданным. Однако Ингмар Бергман может осуществить свои намерения, и тогда мы столкнемся с фактом искаженного представления о Пушкине» (Пушкин. Исследования и материалы. Т. V. Л., 1987. С. 306).

641

Цит. по: Музыкальная жизнь, 1986. № 24. С. 10.

642

Искусство кино, 1987. № 1. С. 69.

643

Гершензон М. Моцарт и Сальери. В кн.: Пушкин А. Моцарт и Сальери. Пг., 1917. С. 8.

644

Демин Антон. Пушкин и Италия, в сб.: Пушкин. Материалы и исследования, вып. 18. СПб.: Наука, 2004. См. также: Глушакова Ю.П. Потомки друзей А.С. Пушкина в Италии и их роль в сохранении памятников русской культуры // Культурное наследие русской эмиграции 1917–1940, РАН, М.: Наследие, 1994. Кн. 2. С. 450–458.

645

Хлодовский Р.И. Пушкин и «Италия златая». В сб.: Россия и Италия. М.: Наука, 1993. С. 97. См. также: Вейдле В.В. Пушкин и Европа / Комм. М.Д. Филина – Русская речь. 1991. № 3. С. 31–42. (Впервые: Современные записки. Париж, 1937. Т. 63.) Гаспаров Б. Функции реминесценций из Данте в поэзии Пушкина (Ст. 1-я) // Russian Literature, 1983, vol. XIV, №IV, с. 317–350. См. также «Пушкин и Италия» / Сост. и вступ. ст. В.Т. Данченко; Ред. Ю.Г. Фридштейн. – М.: Рудомино, 1999. 143 с. – Издание ВГБИЛ.

646

Цит. по: Переписка А.С. Пушкина. М., 1982, т. 1. С.172.

647

Непомнящий В.С. Доклад на международной научной конференции «Пушкин и мир в преддверии III тысячелетия». В сб.: Московский Пушкинист – VII. М., «Наследие»: ИРЛИ РАН, Пушкинская комиссия, 2000. С.6.

648

Ходасевич В.Ф. Юнкера. «Возрождение», Париж, 1932, № 2746, 8 декабря.

649

Налимов А. Отзвуки итальянской поэзии у Пушкина (Историко-литературная заметка) // Образование, 1899, №5/6, с. 56–57.

650

Ахматова А.А. Пушкин и невское взморье, в кн.: Стихи и проза. Л., 1976. С.516.

651

Ссылки на пушкинские тексты по традиции даются по академическому изданию: Пушкин А.С. Полн. собр. соч. М.; Л.: Изд-во АНСССР, 1937–1959. Т. 1–16, (17, справочный том). Указываются: том римской цифрой и страница – арабской.

652

Георгиевский П.Е. Руководство к изучению русской словесности. СПб., 1836. Цит. по: «Онегинская Энциклопедия», т.1. С.13.

653

Цит. по: Шишкин А.Б. Вячеслав Иванов и Италия // Archivio italo-russo. Русско-итальянский архив. А сига di Daniela Rizzi е Andrei Shishkin. Trento, Dipartimento di Scienze Filologiche e Storiche, 1997, p. 503.

654

Хлодовский Р.И. Пушкин и «Италия златая», в сб.: Россия и Италия, Институт всеобщей истории РАН, Москва, 1995. С.116. См. также: Accademia nazionale dei Lincei. Colloquio italo-sovietico «Puškin. Poeta e la sua arte», Roma, 1978, p.133–150.

655

Письма В.А. Перовского из Италии, с описанием Везувия, Геркуланума и Помпеи, были частично опубликованы В.А.Жуковским в «Северных цветах на 1825 год».

656

Набоков В.В. Комментарий к роману А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Перевод с английского. СПб.: Искусство, 1999. С.205.

657

Как указал П.В. Анненков, это стихотворение посвящено Марии Александровне Мусиной-Пушкиной (1801–1853). Отсюда это описание почти дословно было перенесено Пушкиным в стихотворение «Когда порой воспоминанье», где Италии противопоставлена картина севера. Отрывок был впервые полностью опубликован в 1916 году П.О. Морозовым, о нем писали Б.В. Томашевский, А.А. Ахматова, Г.В. Краснов, Н.И. Клейман, Э.Г. Герштейн, В.С. Листов и другие исследователи.

658

Кара-Мурза Алексей Знаменитые русские о Риме. – М.: Изд-во Независимая Газета, 2001С.21.

659

Мокроусов Алексей Мемуар на все времена. «Новое время», 2004, № 4. С. 44. См. также: Deotto Patrizia In viaggio per realizzare un sogno. L’Italia e il testo italiano nella cultura russa. Trieste, 2002. Некрасов С.М. Пушкинские перекрестки Европы. СПб., 2002.

660

Варианты: <Бучентавра гордый флаг> и <Флаг надменный Бучентавра> (ХVII, 30–31).

661

Н.Я.Эйдельман «Оттуда». М.: Правда, 1990 / Б-ка «Огонек», № 23. С.9. См. также: Эйдельман Н.Я. Путешествие по Италии // наука и жизнь. 1990. №2, с. 106–114.

662

Первоначально корабль был построен в 1301 г., затем его сменили версии XVI и XVII веков, и наконец, самый величественный «Бучентавр» спустили на воду в 1722 г. по велению дожа Альвиза Мочениго Третьего. Корабль сожгли наполеоновские солдаты 75 лет спустя. В 2004 году городские власти Венеции приняли решение изготовить точную копию знаменитого судна. Его длина составит 35 м, ширина 7 м, на нижней палубе будут располагаться 168 гребцов, а на верхней – почетные гости (200 человек), запасные гребцы и моряки в парадной форме. «Бучентавр», минимальным водоизмещением 155 тонн (и 195 тонн при полной нагрузке), сможет развивать скорость 4 узла в час; его строительство на верфях военного арсенала обойдется в 15 млн. евро. В перерывах между праздниками «Бучен-тавр» будет пришвартован к пирсу городского Музея морской истории.

663

См.: «Подобно мне писал…». Посл. и подг. текстов В. Субботина. – Слово. 1991. № 6. С.21–23. (Полемические статьи А.И. Куприна и В.Ф. Ходасевича по поводу публикации Ходасевичем продолжения стихотворения Пушкина «В голубом небесном поле…»), а также: Дмитриев В.Г. Не дописано Пушкиным (О стихотворении «В голубом небесном поле») В его кн. По стране литературии. М.: Моск. рабочий, 1987. С.121–124.

664

Летопись жизни и творчества А.С.Пушкина, т.1. С.337.

665

Antonio Catiforo Vita di Pietro il Grande, Imperatore della Russia, scritta da abbate Antonio Califoro in Venezia, 1748.

666

В «Моей родословной» Пушкин вспоминает о жене деда, «урожденной Чичериной», которая «довольно от него натерпелась. Однажды он велел ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на сносях, чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась чуть ли не моим отцом. Родительницу привезли домой полумертвую и положили на постелю всю разряженную и в бриллиантах. Все это я знаю довольно темно. Отец мой никогда не говорил о странностях деда, а старые слуги давно перемерли». Речь идет об Ольге Васильевне Чичериной (1737–1802). См.: Модзалевский Б.Л. Пушкин. Л.: Прибой, 1929, переизд: М.: Аграф, 1999. С.23. Семейные связи Пушкина с Италией историей рода Чичериных не исчерпываются. Жена капитана Шеберга, с которым породнился прадед поэта Абрам Ганнибал, происходила из старинного ливонского рода Альбедиль, имеющего итальянские корни. Отметим также, что Надежда Николаевна Павлищева, родная племянница Александра Сергеевича, дочь его любимой сестры Ольги, художница и ученица Айвазовского, уже после смерти поэта вышла замуж в Варшаве за итальянского певца и композитора Пеппино (Джузеппе) Рафаэле (Иосифа Рафаиловича) Панэ, ставшего вскоре профессором Варшавской консерватории. Надежда затем переехала на родину мужа, в Неаполь, где родились внучатые племянники Пушкина – Умберто и Ольга, которые воспитывались в католических традициях и владели итальянским языком лучше, чем русским. (См.: Фамильные бумаги Пушкиных-Ганнибалов, т. 1. СПб., Пушкинский фонд, 1993, с. 9.)

667

Цит. по: Лернер Н.О. Труды и дни Пушкина. 2-е изд. СПб., 1910. С.3.

668

Прожогин Н.П. Друг Пушкина в Италии. «Нева», 1978, № 6. С.180–188, см. также: «Rassegna sovietica», 1979, № 3, pp.167–184. Прожогин Н.П. «Бродя в краю чужом». Нева, 1978, № 6. С.180–188 (О поисках мест погребения Н.А. Корсакова, К.П. Брюллова, О.А.Кипренского, З.А.Волконской, С.А. Раевской, Е.Н. Раевской, З.Г. Чернышева в Италии. Талалай М.Г. «Под миртами Италии прекрасной…» (Могилы Н.А. Корсакова, С.Г. Ломоносова, Д.П. Бутурлина в Ливорно) в сб.: Пушкинская эпоха и Христианская культура. По материалом традиционных Христианских Пушкинских чтений. Вып. 8. СПб.: Центр Православной культуры, 1995. С. 121–123. М. Талалай установил, что могила Корсакова, обнаруженная Н. Прожогиным, оказалась пустой, тело юноши было впоследствии перезахоронено.

669

Дружников Ю.И. Узник России: по следам неизвестного Пушкина. М, 1993, С. 47.

670

Впервые опубликовано Анненковым. Б.В. Томашевский предположил, что данный отрывок Пушкин взял из французского труда Сисмонди «De la Letterature du Midi de l’Europe» (Б .Томашевский. Пушкин. Кн. вторая. М.-Л., 1961. С. 256). Указанный стих был опущен Пушкиным в окончательном варианте поэмы.

671

Цит. по: Иосиф Бродский. Труды и дни / Редакторы-составители Петр Вайль и Лев Лосев. – М.: Изд-во Независимая Газета, 1999. С.168; см. также: главу 4. «Поэты Юга, вымыслов творцы» настоящей книги.

672

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Издательство «Независимая Газета». 2000. С.173.

673

Цит. по: Аренин В.И. Неразгаданные тайны Пушкина. М.: Современник, 1999. С.161. Интересно отметить, что в Неаполе Батюшков следил за становлением таланта молодого Пушкина. По рассказу, записанному тем же Анненковым, летом 1820 года, прочитав стих Пушкина «К Юрьеву» («Любимец ветреных Лаис…»), Батюшков судорожно сжимает в руках листок со стихотворением и произносит: «О! Как стал писать этот злодей!».

674

См.: Pil’scikov Igor’ L’Italia e la letteratura italiana nell’opera di Konstantin Batjuskov, in: I russi in Italia. A cura di Vittorio Strada. Milano: Scheiwiller, 1995, pp. 125–132. См. также: Кошелев B.A. В предчувствии Пушкина. К.Н. Батюшков в русской словесности начала XIX века. Псков, 1995; Горохова Р.М. Пушкин и элегия Батюшкова «Умирающий Тасс» // Временник… 1976. Л., 1979. С. 24–45.

675

См.: «Прекрасен наш союз…» / Сост. и сопроводительный текст Н.Я. Эйдельмана; М.: Мол. Гвардия, 1979.

676

Пушкин А.С. Письма, М.-Л., 1928, т. II. С.362.

677

См. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. II, с. 161. Благодарю за это указание бывшего посла Италии в Москве Джанфранко Факко-Бонетти, истинного знатока истории российско-итальянских культурных связей.

678

Розанов М.Н. Пушкин и итальянские писатели ХVIII и начала ХIХ века / Известия Академии наук СССР. Отделение общественных наук. 1937. №2–3. С.367–368; см. также: Цявловский М.А. Тоска по чужбине у Пушкина, в: Голос минувшего, СПб., 1916, № 1, январь. С.35–60.

679

Цит по: Битов А., Габриадзе Р. Пушкин за границей (фрагменты). В сб.: Легенды и мифы о Пушкине. СПб.: Академический проект, 1994. С.303–304. Резо Габриадзе, замечательный артист, режиссер, кукольник, представил читателю Пушкина в Испании. Приехав в Рим, он обещал мне, не очень, впрочем, серьезно, продолжить «зарубежную» серию и нарисовать Пушкина в Италии. Все еще не теряю надежды такие рисунки увидеть!

680

Розанов В.В. Когда начальство ушло… М.: «Республика», 1997. С.131–132.

681

Бродский И.А. Сочинения. Том 4. СПб.: Пушкинский фонд, 1995, с. 8.

682

Первыми в новейшее время подробно рассказали об этом уголке Рима журналисты Иван Бочаров и Юлия Глушакова. (См.: Бочаров И., Глушакова Ю. Итальянская Пушкиниана. М., 1991. С.203–291. Глушакова Ю.П. Русская вилла у древних стен Рима. В кн.: Мир русской усадьбы. М., 1995. С.276–291.) Описание своего посещения виллы опубликовал в прессе проф. Владимир Фридкин. Из итальянских авторов наиболее заметную лепту в изучения итальянского периода жизни Волконской внес итальянский писатель Агостино Баньято. См.: Bagnato A. Zinaida Volkonskaja. Roma, 1993.

683

Знаменитая итальянская певица Анджелика Каталани (1779–1848) в один из приездов в Россию с большим интересом слушала цыган и, говорят, даже подарила свою шаль цыганке Стеше, восхищаясь ее пением. Каталани была знакома с Пушкиным. В письме из Москвы, написанном в июле 1830 года, певица сообщала: «Известный поэт Пушкин, вернувшийся с Кавказа осенью прошлого года, был в это время в Москве и тоже остановился в «Inghilterra». Я очень хотела с ним познакомиться, но не знала с чего начать, пока мне не помог Кокошкин. Поэт был очень любезен и наговорил мне много комплиментов». «Наша старина», 1915, № 6. С.542. Пушкин упоминает Каталани в драме «Моцарт и Сальери» (VIII, 270).

684

Щёголев П.Е. Пушкин. М., Л., 1932, т.2. С.152.

685

Бочаров И., Глушакова Ю. Русский клуб у фонтана Треви. Огонек Библиотечка, 1979, №20.

686

См.: Franco F. Napoli Villa Volkonsky. Il lager nazista di Roma. Europa Edizioni, Como, 1996. История итальянского Сопротивления у нас еще недостаточно известна. Последние два года Второй мировой войны, немецкая оккупация Италии и бои за освобождение страны принесли очень много человеческих жертв. Нацисты, отступая под ударами партизан и войск союзников, пролили на Апеннинах реки крови.

687

См.: Belli Giuseppe Gioachino. I sonetti (in tre volumi). Milano: Arnoldo Mondadori, 1978.

688

См.: Abeni, Bertazzoli, De Michelis, Gibellini. Belli oltre frontiera. Roma, 1983.

689

Эйдельман Н.Я. Медная и негодная, в его сб.: Статьи о Пушкине. М.: Нов. литер. обозрение, 2000. С.231. О литературном бытовании этих терминов см.: Хаев Е.С. Эпитет «медный» в поэме «Медный всадник» в сб.: Временник Пушкинской комиссии, 1981, Л.: Наука, 1985. С.180–184; Еремина Л.И. Почему всадник – медный? – Наука и жизнь, 1978, № 2. С.127–129.

690

Мицкевич А. Памятник Петру Великому, перевод Вильгельма Левика.

691

См.: Giuliani Rita. La «Meravigliosa Roma» di Gogol’. La cittá, gli artisti, la vita culturale nella prima metá dell’Ottocento. Edizioni Studium. Roma, 2002; ее же: Vittoria Caldoni Lapeenko. Roma: La fenice Edizioni, 1995; Гасперович Ванда. Н.В.Гоголь в Риме: Новые материалы, в сб.: Образ Рима в русской литературе. Саратовский государственный университет, Римский университет «La Sapienza», Самара, 2001. С.88–107; там же: Джулиани Рита. Новые материалы о Н.В.Гоголе: галерея русских художников, первых «римских» знакомых писателя. С.108–138; там же: Немцов В.И. Рим в русской культуре. С.5–7; а также: Haertel E. N. V. Gogol’a Roma, come pittore e amante dell’arte, in: «Rivista di letterature slave», VII, 1932; Poggioli R. Saggio sulla fantasia di Gogol; in: Pietre di paragone, Firenze, 1939.; Giusti W. Tra Pietroburgo e Roma: annotazioni su Gogol’, Firenze, 1978; Паклин Н.А. Гоголь в Риме, в кн.: Русские в Италии. М.: Современник, 1990. С.5–138; Daria Borghese. Gogol a Roma, Firenze, 1957; Mann Jurij. Gogol e il suo «bisogno d’Italia», in: I russi in Italia. A cura di Vittorio Strada. Milano: Scheiwiller, 1995, pp. 117–124.

692

Цит. по: «Искусство», 1929, № 3–4. С.47. См.: также Белоногова В.Ю. Выбранные места из мифов о Пушкине. Нижний Новгород, ДЕКОМ, 2003. См.: также Манн Ю.В. Пушкин и Гоголь в 1836 году: была ли ссора? В сб.: Пушкинская конференция в Стэнфорде. 1999; Материалы и исследования. М.: О.Г.И., 2001. С.343; Amfiteatrov A. L’amicizia di Puškin e Gogol’, in: Alessandro Puškin nel Primo Centenario della Morte, Roma, 1937, pp. 51–88.

693

Хармс Д.И. Малое собрание сочинений. СПб., «Азбука-классика», 2003, с. 383.

694

Пушкин С.Л. Отечеств. Записки, 1841, т. XV, особ. прилож., 4. См. также: Sarab’anov Dmitrij Artisti russi in Italia nel XIX secolo, in: I russi in Italia. Milano: Scheiwiller, 1995, pp. 143–154.

695

Дельвиг С.М – А.Н.Семёновой, 9 февр. 1828 г. Цит. по: Модзалевский Б.Л. Пушкин, стр. 216 (фр.-рус.) См. также: Галушко Т.К. К истории портрета Пушкина, в сб.: Орест Кипренский. Гос. Русский музей, СПб, 1993. С. 108–112.

696

См.: Орест Кипренский. Переписка, документы, свидетельства современников. Сост. Я.Брук, Е.Петров. СПб.: Искусство, 1994.

697

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Избранное. Ростов н/Д.: Феникс, 1998. С.423

698

См. обложку новейшего итальянского издания книги Edward Bulwer-Lytton Gli ultimi giorni di Pompei. Fabbri Editori, Milano, 2001. Парижское (1834) издание этой книги имелось в библиотеке Пушкина. См. также раздел «Не дай мне Бог сойти с ума» в настоящей книге.

699

См.: Порудоминский В.И. Брюллов и Пушкин, в сб.: Панорама искусств, вып 8, М., 1985. С.355.

700

См.: Тестаччо. Некатолическое кладбище для иностранцев в Риме. Составители В.Гасперович, М.Катин-Ярцев, М. Талалай, А. Шумков. Российский некрополь, выпуск шестой. ВИДР, Санкт-Петербург, 2000. С.7, 39, а также: Il cimitero acatolico di Roma. Il cimitero degli artisti e dei poeti, Guida per i visitatori a cura di Johan Beck-Friis, ristampata 1997.

701

Благодарю за это указание профессора Ванду Гасперович, преподавателя римского университета «Ла Сапьенца». Она же предположила, что, выполняя картину, Г. Гагарин готовился к реальному приезду Пушкина в Рим. Рисунок Гагарина выставлялся на аукционе «Сотби» в Лондоне в начале 90-х годов XX столетия. См. также: Глушакова Ю.П. Потомки друзей А.С. Пушкина в Италии и их роль в сохранении памятников русской культуры // Культурное наследие русской эмиграции 1917–1940, РАН. М.: Наследие, 1994. Кн. 2. С. 450–458.

702

См.: Martynov Vladimir L’Italia nella visione storiosofica di Stepan Sevyrev, I russi in Italia. A cura di Vittorio Strada. Milano: Scheiwiller, 1995, pp. 133–142. См. также: Карпов Н.А. Пушкин в итальянских письмах С.П. Шевырева к М.П. Погодину, в сб.: Временник Пушкинской комиссии. Выпуск 28. СПб., Наука, 2002. С.206.

703

Цит. по: Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. II, с. 411.

704

Муратов П.П. Образы Италии. – М.: Республика, 1994. С.216–217. См. также: Архимандрит Дионисий (Валединский). Спутник русского православного богомольца в Риме. Издание православославной русской церкви в Риме, 1912, репринт 2002, с. 41–44.

705

См.: Пушкин А.С. Письма последних лет 1834–1836. Л., 1969. Комментарий В.Э.Вацуро. С.305.

706

Только что узнал, что в музее-заповеднике Михайловское, оказывается, намечен семинар на тему «Пушкин и Калиостро». Очень любопытно!

707

Цит. по: Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина, т. II, с. 322.

708

Цит по: Временник Пушкинской комиссии, М.-Л., 1963. С. 54.

709

Листов В.С. К истолкованию лицейской поэмы А. С. Пушкина «Монах». В сб.: Болдинские чтения. Саранск, 2002, с. 86.

710

Подл. по-франц. (ХIV, 104)

711

Существует и другое написание фамилии владельца виллы: Абамалек. См.: Adamiscina Olga Villa Abamelek. Roma, Finmeccanica, 1992; Adamiscina Olga I Demidov e Villa Abamelek, in: I russi e l’Italia, a cura di Vittorio Strada. Milano: Scheiwiller, 1995, p. 155–166. Benocci Carla Villa Abamelek. Еdizioni Gabriele Mazzotta, Milano, 2001, русский перевод: Беноччи Карла Вилла Абамелек. Тодаре эдиторе. Лугано-Киев, 2002; Коковцев П.К. Памяти князя С.С. Абамелек-Лазарева. Отд. отт. из Записок Восточного отделения Русского Археологического общества. Пг., 1917. С.1–2. Духовное завещание кн. С.С. Абамелек-Лазарева 21 октября 1917 года, накануне Октябрьского переворота, было обнародовано и утверждено к исполнению Петроградским окружным судом. 9 марта 1919 года вилла была записана в Римском кадастре за княгиней, а после ее кончины за Российской Академией художеств. См. также: Ипполитова Г., Кашперович В. Владельцы «Виллы Абамелек». – СПб.: «Нестор-История», 2005.

712

Фрейлина Анна Абамелек-Баратынская стала впоследствии переводчицей Пушкина и других русских поэтов на иностранные языки. См.: Базиянц А.П. Над архивом Лазаревых. М.: Наука, 1982. С.78–93, 148–152. См. также: Стефанович В. Переводчица русских и немецких поэтов // Русская литература, 1963, № 4, с. 142–151; Черейский А А. Воспетая Пушкиным // Работница, 1967, № 12, с. 24–25; Михайлова О. И. Портреты А. Д.Абамелек // Временник Пушкинской комиссии, вып. 20, с. 65–89.

713

Предположительно, речь идет о сонете 236-b (ок.1550 г.), где есть такие строки: «Затем, чтоб в грубом камне мысль предстала, / Резец и молот проявляют рвенье / И порождают дивное творенье, / Изъяв из глыбы вечные начала». Цит. по: Микеланджело Буонарроти. Я помыслами в вечность устремлен. Стихотворения в переводе Александра Махова. М.: Летопись, 2000. С.245.

714

В ХVIII–ХIХ веках практически все знаменитые итальянские живописцы и ваятели, от Франческо Гварди до Антонио Кановы получали прямые заказы из России, причем в роли ценителей их мастерства выступали не только императорский двор, но и сливки российской элиты – князья Антиох Кантемир и Владимир Юсупов, графы Михаил Воронцов и Николай Румянцев. См.: Андросов С.О. Русские заказчики и итальянские художники. СПб.: Изд. «Дмитрий Буланин», 2002.

715

В черновой записи было сказано так: «Чу! Зорю бьют, из рук моих / Мой ветхий Данте упадает, / И недочитан мрачный стих» (III, 647). Исследователи спорили о реальном содержании этих строк. По мнению Вадима Вацуро, одного из самых скрупулезных пушкинских комментаторов, речь здесь идет о французском томике Данте издания Б. Гранжье, редком и дорогом, но удобном для чтения в дороге из-за своего карманного формата и твердого переплета.

716

Речь о влиянии легкой поэзии на язык, в кн.: Батюшков К.Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1977. С.10. См. также: Пильщиков И.А. Батюшков и литература Италии. Филологические разыскания. М.: Изд-во «Языки славянской культуры», 2003.

717

Благой Д.Д. Душа в заветной лире. Очерки жизни и творчества Пушкина. М., 1977. С.126.

718

См.: Дантовские чтения. 1973. С.9–64; а также Лотман Ю.М. К проблеме «Данте и Пушкин», в сб.: Временник Пушкинской комиссии за 1977 г. Л., 1980. С. 88. Ильюшин А.А. Реминисценции из «Божественной комедии» в русской литературе ХIХ века, в сб.: Дантовские чтения, М.: Наука, 1946–1968; Бэлза И.Ф. Образ Данте у русских поэтов, в сб.: Дантовские чтения, М.: Наука, 1968. С.169–186; Благой Д.Д. Данте в сознании и творчестве Пушкина / Историко-филологические исследования. М., 1967; Асоян А.А. Данте и русская литература. Свердловск, 1989; Его же «Прочтите высочайшего поэта…» Судьба «Божественной комедии» Данте в России. М., 1990; Вацуро В.Э. Пушкин и Данте. Лотмановский сборник, 1. М.: Гарант, 1995. С.375–391; Luporini Maria Bianca Pubblicazioni dantesche nell’Unione Sovietica. Estratto da Studi Danteschi, vol. XLVIII, Firenze, 1971; Verc Ivan. Limiti e possibilitá della tradizione dantesca nello sviluppo del romanzo russo, in: Dantismo russo e cornice europea. Firenze, 1989, pp. 23–45. Гаспаров М. Функции реминесценций из Данте в поэзии Пушкина (Ст. 1-я) Russian Literature, vol. XIV, 317–350.

719

См. интервью А.Махова с А.Илюшины в сб.: Дантовские чтения 1998, М.: Наука, 2000. С. 154.

720

См.: Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина: Библиографическое описание / Пушкин и его современники. Вып. IХ–Х. СПб., 1910 (репринт: М.,1988).

721

Благой Д. Д. Il gran padre… С.43. Цит. По Пильщиков И.Ф. Батюшков и литература Италии. С. 109.

722

Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений в 10 томах, т.II, М., 1991. С.72–73. См. также: Эфрос А.М. Рисунки поэта. М., Л., 1933. С.199, 296; Цявловская Т.Г. Западные писатели в рисунках Пушкина. Культура и жизнь. 1959, № 2. С.56–57; Букалов А.М. След вдохновенного пера. В мире книг, 1981, № 6; Букалов А.М. «Зачем твой дивный карандаш…». Лит. Россия, 29 апреля 1984 (№ 26).

723

Чаадаев П.Я. Статьи и письма. М., 1989. С.224.

724

Вацуро В.Э. Пушкин и Данте. Лотмановский сборник, 1. М.: Гарант, 1995. С.389.

725

См.: Толковый словарь русского языка. Под ред. Д. Ушакова. М., 1935, т.1. С. 978.

726

Бетеа Давид, Давыдов Сергей. Угрюмый купидон: поэтика пародии в «Повестях Белкина». В сб.: Современное американское пушкиноведение. СПб.: Академический проект, 1999. С.216.

727

Лотман Ю.М. К проблеме «Данте и Пушкин», в сб.: Лотман Ю.М. Пушкин. СПб.: Искусство, 1995. С.333.

728

Лотман Ю.М. К проблеме «Данте и Пушкин», там же. С.334–335.

729

Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. /Подгот. к печ. и коммент. М.А. Покровский, Л.Б. Модзалевский, Т.Г. Зингер. М.-Л.-Академия, 1935. С. 483 Здесь и в следующей цитате – перевод М. Лозинского.

730

Благой Д.Д. Душа в заветной лире. Очерки жизни и творчества Пушкина. М.: Советский Писатель, 1977. С. 111.

731

В 1828–1830 годах П.А. Катенин перевел первые три песни «Ада», а еще раньше, в 1817 году – эпизод с графом Уголино («Ад», песнь ХХХIII, 1–78).

732

Букалов А.М. Мир «Пиковой дамы». Лит. Россия, 14 декабря 1984, (№ 50).

733

Бэлза И.Ф. Дантовские отзвуки «Медного всадника». В сб.: Дантовские чтения. М.: Наука, 1982. С.170–182.

734

Гринлиф Моника. «Путешествие в Арзрум»: поэт у границы // Современное американское пушкиноведение. СПб., Академический проект, 1999, с. 289. О дантовских мотивах в путешествии Пушкина см. также Greenleaf Monika Illegilibility in «Journey to Arzrum» (Неясные моменты «Путешествия в Арзрум»). В сб.: Pushkin Symposium Ш / Ed. A. Kodjak. New York, 1991.

735

Bazzarelli E. Puškin e il «Cavaliere povero» / Alessandro Puškin nel 150-mo anniversario della morte. Milano, 1989; Хлодовский Р.И. Amore, Roma e Morte. Тютчев, Пушкин, Данте. В сб.: Россия и Италия, вып. 4, М.: Наука, 2000. С.99.

736

Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина. Статьи четвертая и пятая, СПб., 1844.

737

Белинский В.Г. Сочинения Державина. – СПб., 1843, статья вторая.

738

Пушкин А.С. Переводы и подражания. Комментированное издание с текстами на языке оригинала / Сост. Антарова К.Н, Лесскис Г.А. – М.: ОАО Изд-во «Радуга», 1999. С. 246.

739

Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 280.

740

Сочинения Пушкина с приложением материалов для его биографии, портрета, снимков с его почерка и с его рисунков. Издание П.В.Анненикова. СПб., 1855–1857, т. I. С. 309–310, т.II. С. 543; См. также главу «Евангелист Александр Пушкин» настоящей книги.

741

Цит. по: Летопись жизни и творчества А.С.Пушкина, т.2. С. 60.

742

Вацуро В.Э. Цит. соч. С.389.

743

Гумилёв Н.С. Стихотворения и поэмы. Л., 1988. С.250. См. также: Комолова Н.П. «Италия» Ахматовой и Гумилёва. В сб.: Россия и Италия. М.: Наука, 1993. С. 265.

744

Мандельштам О.Э. Язык и культура. М., 1985. С. 154, 156. См. также: Garzonio Stefano. L’Italia di Puškin e Mandel’stam, due paradigmi poetici a confronto, in: Puškin, la sua opera e l’Italia. A cura di Paola Buoncristiano. (Atti del Convegno Internazionale di studi / Roma, 21–23 ottobre 1999). Soveria Monelli, 2001, p. 171–180.

745

Цит. по: Встречи с прошлым. Вып.№. М., 1978. С.414.

746

Гарзонио Стефано. Пушкин и Данте: общие элементы культурного сопоставления. В сб.: Пушкинская конференция в Стэнфорде, 1999. (Материалы и исследования по истории русской культуры. Вып.7) М.: ОГИ, 2001. С.427 и далее С.430, 432–433, 434–435; см также: Пильщиков И.А. Из истории русско-итальянских литературных связей (Батюшков, Петрарка, Данте) // Дантовские чтения 1998, М., 2000, с. 8–32.

747

Merejkowsky D. Dante. Bologna, 1938. См. также: Мережковский Д.С. Встречи с Муссолини // Иллюстрированная Россия, февраль 1937. № 8. С.3.

748

См. ее новую книгу об истории русской литературы: De Vidovic Silvana «Storia della letteratura russa», Roma, 2004.

749

Мережковский Д.С. Пушкин и Россия, цит. по: сб.: Пушкин в эмиграции. 1937. М.: Прогресс-Традиция, 1999. С.75. См. также: Фризман Л.Г. Пушкин в концепции Мережковского // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1991, т.50. № 5. С. 453–458. Андрушенко Е.А. Статья Д.С. Мережковского «Пушкин» в тезисах В.Д. Спасовича и пометах Н.О. Лернера, в сб.: Пушкин и мировая культура. СПб., Симферополь, 2003, с. 144–147.

750

Зайцев Б. Пушкин в нашей душе. Цит. по: «В краю чужом…» Зарубежная Россия и Пушкин, с 60. см. также: Трубецкой В. Пушкинские Россия и Европа / Слова и отзвуки СПб.; Париж, 1993. №2 С. 36–39.

751

См.: Берков П.Н. «Пушкин и итальянская литература» в его сб.: Проблемы исторического развития литератур. Л., 1981.

752

Мережковский Д.С. Вечные спутники, СПб.: Изд-во Пирожкова, 1906. С.12.

753

См.: Петрарка Франческо. Сонеты, избранные канцоны, секстины, баллады, мадригалы, автобиографическая проза. / Предисл. и прим. Н.Томашевского; М.: Правда, 1984. С.14. См. также: Picchio Riccardo. La lingua di Petrarca e dell’amore // Alessandro Puškin nel 150 anniversario della morte. Milano, 1986, pp. 237–256; Garzonio Stefano. Petrarca nelle traduzioni russe del XVIII secolo, in: Le lingue del mondo, LIII, 1988, 6, pp. 33–42. В.Э.Вацуро прислал на юбилейную конференцию в Риме в октябре 1999 г. доклад «Пушкин и русские петраркисты». см. также: MaverLo Gatto A. Primi poeti russi traduttori di PetrarcaЦ Petrarca e il petrarchismo nei paesi slavi. Zagreb-Dubrovnik, 1978, p. 327–334; Хлодовский P.И. Пушкин и Петрарка: гуманизм и гуманность Пушкина // Вестник Российского гуманитарного научного фонда, 1999, № 1, с. 308–316.

754

См. Пильщиков И. Ф. Батюшков и литература Италии. С. 15; см. также: Солонович Е. Петрарка в России: история вопроса и некоторые проблемы перевода // La traduzione letteraria dal russo… Milano, 1975, p. 315–327.

755

Налимов А.П. Отзвуки итальянской поэзии у Пушкина (Историко-литературная заметка) // Образование, 1899, No 5/6, с. 56–57.

756

Полуяхтова И.К. Эпиграф к шестой главе «Евгения Онегина» (Из истории русского Петрарки). В сб.: Проблема традиций и взаимовлияния в литературах стран Западной Европы и Америки (ХIХ–ХХ вв). Горький: Ун-т им. Н.И. Лобачевского, 1987. С.71–78. См. также: Кощиенко И.В. Эпиграф из Петрарки в «Евгении Онегине», в сб.: Временник Пушкинской комиссии. Выпуск 28. СПб., Наука, 2002. С. 144. По поводу этой цитаты Ф.М. Достоевский написал: «Странный мы народ, в самом деле! Очень справедливо, кажется, Пушкин применил к нам стихи Петрарки…»

757

Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.-Л., 1935. С. 276. В первой публикации строчки Иисус и Павел I отсутствовали по цензурным соображениям.

758

Листов В.С. Новое о Пушкине. История, литература, зодчество и другие искусства в творчестве поэта. М.: Стройиздат, 2000. С. 241.

759

Боккаччо Джованни. Декамерон / Пер. с итальянского А.Н. Веселовского. М., 1955. С. 42. «Это… вполне достойно “Декмерона”», – скажет Пушкин о днях карантина (XIV, 225).

760

Листов В.С. Указ. соч. с.245. См. также: Листов В.С. «К истолкованию пушкинского автографа с десятью темами». В сб.: Болдинские чтения, вып. ХIII, Горький, 1984. С. 110–120.

761

Хлодовский Р.И. Декамерон. Поэтика и стиль. М.: Наука, 1982. С. 345. см. также: Молчанова В.В. Русская рецепция «Декамерона» Боккаччо // Италия и славянский мир: советско-итальянский симпозиум in honorem Prof. Ettore Lo Gatto. М., 1990. С. 46–48.

762

Одним из первых увидел продолжение традиций Ариосто в поэме Пушкина «Руслан и Людмила» Константин Батюшков. (См. Кошелев В.А. Константин Батюшков: Странствия и страсти. М., 1987, с. 64–66.) См. также: Горохова Р.М. Ариосто в России // Ариосто Лудовико. Неистовый Роланд. М.: Наука, 1993. Кн. 2. С. 457–480; Хлодовский Р. В ожидании Орланда (Ариосто в переводе Пушкина) // Ариосто Лудовико. Неистовый Орланд. Перевод Е. Солоновича. // Иностр. лит. 1994. № 4, с. 206-216; Томашевский Н. Пушкин – читатель Ариосто (Заметки) // Альманах библиофила, вып. ХХШ: Венок Пушкину (1837–1987). М.: Книга, 1987, с. 107–112.

763

См.: Томашевский Н. Пушкин – читатель Ариосто, в сб.: Венок Пушкину (1837– 1987). М.: Книга (Альманах библиофила, вып. 23), 1987.

764

Сопоставление этих двух текстов с итальянским оригиналом и переводом Пушкина сделано в статье Г.Д. Владимирского «Пушкин – переводчик», в сб.: Пушкинский временник, т. 4–5, М.-Л., 1939. С. 315.

765

Антонио Поссевино (1543–1611), автор сочинения «Суждения о четырех писателях», приезжал из Рима в Москву в 1581 году, при Иване Грозном, чтобы содействовать присоединению Русской православной церкви к Римско-католической. См.: Giuda Francesco Ivan il Terribile e Antonio Possevino: il difficile dialogo tra Cattolicesimo e Ortodossia, in: Le origini e lo sviluppo della Cristianitа slavo-bizantina… Roma, 1992, pp. 261–275; см. также: Юсим М.А. Макиавелли в России: Мораль и политика на протяжении пяти столетий. М.: ИВИ РАН, 1998.

766

Цит. по: Сочинения великих итальянцев XVI века. СПб., 2002, с. 212.

767

См. Евдокимова С., Гольштейн В. Эстетика дендизма в «Евгении Онегине». В сб.: Пушкин и мировая культура. СПб., Симферополь, 2003, с. 75–77. Одним из обстоятельных исследователей явления спреццатуры стал молодой американский пушкинист Джулиан Генри Лоуэнфэльд, автор прекрасной двуязычной книги «Мой талисман», вышедшей в 2004 году в нью-йоркском издательстве «Зеленая лампа». Байрон возводил комический стиль столь любимых Пушкиным поэм «Бегаю» и «Дон Жуан» к стихам Пульчи и Ариосто. Для Байрона «душа такой строфы заключается в ее вседозволенности». Добавим, что и для Пушкина тоже. Недаром М.А. Дмитриев в отзыве на поэзию Пушкина (журнал «Атеней» за 1828 г.) восхищался: «Едва ли кто писал стихами на русском языке с такою легкостью, какую замечаем во всех стихотворениях Пушкина. У него не приметно работы: все непринужденно… Дарование редкое». Сам Пушкин, в статье «Вольтер» (1836), говоря о творчестве де Бросса, которого он считал одним из «замечательнейших писателей прошедшего столетия», перечисляет как раз те свойства, которые характерны для искусства спреццатуры, представленного Кастильоне в его «Придворном»: «Ученость истинная, но никогда не отягощенная педантизмом, глубокомыслие, шутливая острота, картины, набросанные с небрежением, но живо и смело, ставят его книгу выше всего, что написано было в том же роде» (XII, 75). С. 89.

768

См.: Алексеев М.П. Пушкин и библиотека Воронцова, в сб.: Статьи и материалы под редакцией Алексеева, Одесса, 1927, т. II. С.93; Лернер Н.О. Пушкин и Аретино, в сб.: «Звенья». М.-Л., 1935, V. С. 122–125.

769

Чистяков Г.П. Римские заметки (All’ombra di Roma). К 50-летию о. Георгия Чистякова. М.: Рудомино, 2003. С. 121.

770

Там же. С. 111.

771

Rizzoli – Larousse. Enciclopedia Universale, Milano, 1971, vol. XV, p. 159.

772

См. Вацуро В. Э. Торквато Тассо и «Мстислав Мсшславич» П.А. Катенина // Вацуро В.Э. Записки комментатора. СПб., Академический проект, 1994, с. 170–171.

773

Савостьянов К.И. Письмо к В.П. Горчакову. Пушкин и его современники, XXXVII, 146–148. См. также: Горохова Раиса «Напев Торкватовых октав» (Об одной итальянской теме в русской поэзии ХIХ века. В сб.: Русская литература и зарубежное искусство. Л.: Наука, 1986. С. 82–123, и вариант этой работы – доклад Le «melodiose ottave di Torquato» in Puškin e nella tradizione puskiniana. В сб.: Puškin, la sua epoca e l’Italia. /Atti del Convegno Internazionale di studi. Roma, 21–23 ottobre 1999 / A cura di Paola Buoncristiano. Soveria Manelli: Rubbettino editore, 2001, p. 49–56; Горохова Р.М. Пушкин и элегия К.Н.Батюшкова «Умирающий Тасс», в сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1976. Л.: Наука, 1979. С. 24–45.

774

Денисенко С В., Фомичев С.А. Пушкин рисует. Графика Пушкина. – СПб.: Нотабене; N.Y.: Туманов & К, 2001, с. 57.

775

См. Криницин А.Б. Пушкин и Фортегуэрри // Вестн. Моск. ун-та. Сер.: Филология. 1994. №2. С. 48–55.

776

Memoires de J. Casanova de Seingalt Bruxells, 1833; см.: Рейсер С.А. Пушкин и мемуары Казановы, в сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1976. Л.: Наука, 1979. С. 125–130.

777

Бродский Иосиф. Меньше единицы. Избранные эссе. Пер. с англ. М.: Изд-во Независимая Газета, 1999. С. 73.

778

Losev Lev. La Venezia di Iosif Brodskij: realtá d’oltrespeccio. В сб.: I russi e l’Italia / A cura di Vittorio Strada. Milano: Scheiwiller, 1995, р. 222.

779

Лосев Лев. Вступление к сб.: Иосиф Бродский. Труды и дни. М.: Издательство Независимая Газета, 1999. С. 17.

780

Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Отзвуки концепции «Москва – третий Рим» в идеологии Петра Первого. В сб.: Лотман Ю.М. Избранные статьи, в 3-х т., т. III. С. 205.

781

Кантор В.К. Русский европеец как явление культуры (философско-исторический анализ) – М.: Российская политическая энциклопедия, 2001. С. 95.

782

Страда В. Москва-Петербург-Москва. в сб.: Лотмановский сборник, I. М.: Гранат, 1995. С. 514; Baracchi Bavagnoli Mietta. Un precursore del mito puskiniano di Pietroburgo: Antioch Dmitrevic Kantemir, in: Alessandro Puškin nel 150-mo anniversario della morte, a cura di E. Bazzarelli, Milano, 1989, pp. 15–24; см. также: Автухович Т.Е. Рим в русской поэзии первой половины ХIХ века: эмблема – аллегория – символ – образ. Международный сборник «Образ Рима в русской литературе», Рим-Самара, 2001. С. 56. Перекличка «Рим—Петербург» составляет идеологическую канву книги, с которой Пушкин наверняка был знаком: И. Голиков. Сравнение свойств и дел Константина Великого, первого из римских христианского императора, с свойствами и делами Петра Великого, первого всероссийского императора, и происшествий, в царствование обоих сих монархов случившихся, ч. I–II. Москва, в типографии Платона Бекетова, 1810. См. также: Канн П. Я. Здесь жили Пушкины и Карл Росси// Канн П.Я. Прогулки по Петербургу. СПб.: Палитра, 1994. С. 168–174; Топоров В.Н. Италия в Петербурге // Италия и славянский мир: советско-итальянский симпозиум in honorem Prof. Ettore Lo Gatto. М., 1990. С. 49–81. См. также: Алъгаротти Ф. Русские путешествия: Письма о России /Перевод с ит., сост., коммент. М. Талалая. СПб.: Крита, 2006; Гарзонио С. Образ Петербурга в итальянской литературе ХVIII – начала XIX веков. Доклад на конференции «Образ Петербурга в мировой культуре» (Пушкинский Дом, июль 2003 г.); БукаловА.М. Перекличка «Рим—Петербург» в поэтическом восприятии Пушкина. Доклад на конференции «Александр Пушкин и Джакомо Леопарди» (Палермо, Сицилия, ноябрь 2005 г.).

783

Цит. по: Вацуро В., Гиллельсон М. Сквозь «умственные плотины» М., 1986. С. 87.

784

См. Лотман Ю.М. К проблеме «Пушкин и переписка аббата Гальяни»// Лотман Ю.М. Избранные статьи: в 3 т. Т. 3, Таллинн: Александра, 1993, с. 425–427.

785

См.: Вульф А.Н. Дневники. М.: Федерация, 1929. С. 135–136.

786

См.: Di Frisco S. Una fonte italiana nell’Eugenio Oneghin di Puškin (Giuseppe Parini), in: «Rassegna nazionale», 1930; Lo Gatto E. Puškin e Parini, in: Alessandro Puškin nel Primo Cеntenario della Morte, Roma, 1937, pp. 299–329.

787

Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича. С параллельным итальянским текстом. М.: Радуга, 2000. С.189–195. Эта книга Евгения Солоновича, выдающегося знатока итальянской поэзии, лауреата Государственной премии Италии за художественный перевод, стала настоящим событием в новейшей истории русско-итальянских культурных обменов. Наш общий друг Асар Эппель, один из ведущих современных мастеров русской прозы и сам переводчик экстракласса, высоко оценил не только труд Солоновича, но и факт двуязычности его издания, «потому что билингва – единоборство с открытым забралом, то есть поединок честный и благородный». (См.: Эппель А.И. In telega. Размышления и эссе. М.: Б.С.Г.-Пресс, 2003. С.128.)

788

Chlodovskij Ruf. Goldoni, Diderot e Puškin. In: «Esperienze Letterarie» Anno XX, №1, 1995, p. 16; см. также: Мейлах Б.С. К изучению историко-социальных интересов Пушкина (Пушкин и Джанбатиста Вико). В сб.: Замысел, труд, воплощение… (к юбилею С.М.Бонди) М.: Изд. МГУ, 1977.

789

Chlodovskij Ruf. Goldoni, Diderot e Puškin. In: «Esperienze Letterarie» Anno XX, №1, 1995, pp. 18–20. См. также: Розанов М.Н. Пушкин и Гольдони. К вопросу о прототипах «Скупого рыцаря».

790

Goldoni Carlo. Tutte le opere. A cura di G.Ortolani, vol.3, Milano, Arnaldo Mondadori Editore, 1959, pp. 616–617. Перевод мой – А.Б.

791

См.: Chlodovskij Ruf. Carlo Goldoni sulla scena russa, in: Goldoni nel teatro russo, Cechov nel teatro italiano. Colloquio italo-sovietico (Roma, 24–25 ottobre 1974) Atti di Convegni Lincei, 1976, а также: Gorochova R. La fortuna del Goldoni in Russia nel secolo XVIII, «Studi Goldoliani» №2, 1970.

792

См.: Розанов М.Н. Элегия Пушкина «Андрей Шенье» и стихотворения Пиндемонте из эпохи революции. М., 1931. См. также: Хлодовский Р.И. Пушкин и «Италия златая». В сб.: Россия и Италия. М.: Ин-т всеобщей истории РАН, 1993. С.96–117; Архангельский А.Н. «Вот счастье! вот права…» Русская речь. 1987. № 1. С.25–31. С легкой руки Пушкина имя Пиндемонте вошло в русскую литературную традицию. В 1925 году, например, Корней Чуковский употребил название «Пиндемонте» во второй части своей книги «Доктор Айболит» (по Гью Лофгангу). Там, в главе «Пенга и морские пираты», сказано, что Айболит проживает в городе Пиндемонте, на побережье некоего моря (вероятно, Средиземного), на другом конце которого находится Африка! Благодарю музыковеда и филолога Марину Раку за это любопытное указание.

793

Алексеев М.П. Заметки на полях. В сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1979. Л.: Наука, 1982. С.94. См. также: Кузнецов И.С. О трактовке одного античного сюжета в лирике Пушкина и Леопарди. В сб.: Владикавказские Пушкинские чтения, 1993. Историки литературы давно обратили внимание на почти полное совпадение дат жизни Пушкина (1799–1837) и Леопарди (1798–1837). Это обстоятельство стало толчком для выбора темы международной научной конференции «Александр Пушкин и Джакомо Леопарди» (Палермо, Сицилия, ноябрь 2005 г.).

794

Цит. по: Пушкин в воспоминаниях… Т.1. С. 129.

795

Marcialis Nicoletta. Addio monti…: Tatiana, Lucia e le loro sorelle (a proposito di un’osservazione di Ettore Lo Gatto) // Europa Orientalis – ХП. Studi e ricerche sui paesi e le culture del’Est Europeo. 1993, № 2, p. 21–28; Vitale Serena. Manzoni in Russia // Manzoni Europeo, a cura di G. Pontiggia. Milano, 1984.

796

Prozogin Nikolaj. Puškin e Manzoni в сб.: Puškin, la sua epoca e l’Italia / Atti del Convegno Internazionale di studi. Roma, 21–23 ottobre 1999 / A cura di Paola Buoncristiano. Soveria Manelli: Rubbettino editore, 2001, p. 171–179; Александров В. Люди и книги. Сб. статей. М.: Сов. пис., 1956. С.380; см. также: Garlandi P. Il 5 Maggio di Alessandro Manzoni ed il Napoleone di A.Puškin, in «Gazzetta Letteraria» №18, 1894. Прожогин Н.П. Пушкин и Мандзон // Сб. Московский пушкинист–VII. Наследие, 2000, с. 359–375.

797

Цит. по: Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты, М.; Л., 1935. С. 555.

798

Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина. Библиографическое описание. СП., 1910. С. 281, № 1130.

799

Цит. по: Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина: в 4 т., т. III. М.: Слово, 1999. С. 453–454. Знаком был с Мандзони и В.А. Вяземский, а В.А. Жуковский гордился томиком Мандзони с дарственной надписью автора.

800

Пушкин и Италия. Под редакцией В.Данченко. ВГБИЛ им. М.И. Рудомино, М., 1999. С. 8.

801

Абрам Терц (Синявский А.Д.) Прогулки с Пушкиным. Париж: Синтаксис, 1989. С. 47.

802

Цит. по: Ученые записки Горьковского государственного университета. Серия историко-филологическая. Вып.78, т.2, Горький, 1966. С. 678. Впервые эти мемуары были опубликованы в Кракове в 1873 году на польском языке.

803

Среди множества персонажей «Повестей Белкина» есть один с итальянским именем – Сильвио – герой «Выстрела». Имя это Пушкин выбрал не случайно. Многие комментаторы указывали, что прототипом этого персонажа стал кишинёвский приятель Пушкина и автор известных мемуаров о нем майор И. П. Липранди. Осмелюсь предположить, что поэт вспомнил и судьбу своего лицейского товарища итальянца Сильвестра (уменьшительное – Сильвио!) Брольо (Броглио, графа Касальборгоне). В справочнике Лазаря Черейского говорится: «Он уехал в Пьемонт, где участвовал в греческом национально-освободительном движении» (Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. С. 45). Здесь явно географическая неувязка: Пьемонт – одна из самых удаленных от Греции областей Италии. Скорее всего, Брольо примкнул к итальянским карбонариям. Но Пушкин, до которого, вероятно, дошли слухи о присоединении Брольо к освободительному движению, придумал другую судьбу своему «итальянскому» герою: «Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами» (VIII, 74). См. также Бельтраме Франка (Триест). Повесть «Выстрел» и проблема соотношения эпох // Сб. Московский пушкинист–VII. М., Наследие, 2000, с. 73–78.

804

Ковальская М.И. Итальянские карбонарии. М., 1977. С.11.

805

Фомичев С.А. Поэзия Пушкина. Творческая эволюция. Л.: Наука, 1986. С.274–275.

806

Цит. по: Пигарев К.В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962. С.94. См. также: Янушкевич Александр Итальянские впечатления и встречи В.А. Жуковского: по материалам дневников, архива и писем поэта. В сб.: Русско-итальянский архив-2, / сост. Даниэла Рицци и Андрей Шишкин /Салерно 2002. С.301, 303; Nina Kauchtschisvili Silvio Pellico e la Russia, Milano, 1963.

807

Алексеев М.П. Пушкин. Сравнительно-историческое исследование. Л., 1984. С. 289. См. также: Черкасский С.Д. Два гения – один сюжет (Драма Шекспира «Мера за меру» и поэма Пушкина «Анжело»), в сб.: Пушкин и его современники, вып. 3(42) СПб, 2002. С. 80–106.

808

См.: Фомичев С.А. Философская повесть А.С. Пушкина «Анжело». – Известия АН СССР. Серия литературы и языка, 1981, т.40, № 3. С.205–210; Розанов М.Н. Итальянский колорит в «Анжело» Пушкина. В сб.: статей к 40-летию ученой деятельности академика А.С. Орлова. Л., 1934. С.377–389; Сидяков Л.С. «Пиковая дама» «Анжело» и «Медный всадник» (К характеристике художественных исканий Пушкина второй Болдинской осени). В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1979. С. 4., а также: ЕвсеневаЖ.Е. К характеристике главного героя в поэме «Анжело». В сб.: Болдинские чтения. Горький, 1990. С.164; Левин Ю.Д. Об источниках поэмы Пушкина «Анжело» /Известия АН СССР, отделение литературы и языка, 1968, т. ХХVII, вып. 3. С. 255–258.

809

См.: Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты / Подгот. к печ. и коммент. Цявловского М.А., Модзалевского Л.Б., Зенгер Т.Г. М., Л., 1935. С. 166.

810

См.: Ончиков Н.Е. Бова Королевич сказочный и Бова Пушкина. – Пушкинский праздник за 1984 г. С.5; Кошелев В.А. Пушкин и «Бова Королевич». Рус. лит., 1993, №4. С17–34.

811

Замечания на поэму «Руслан и Людмила», в шести песнях, сочинение А. Пушкина. Цит. по: Пушкин А.С. Избранные сочинения / Сост. И примечания Соболева Л.И. М., Худ. Лит-ра, 1990, с. 531.

812

О прочих своих грехах лучше я умолчу (лат.) – строка из Tristia («Скорбное») Овидия, кн. II.

813

См.: Вулих Н.В. Овидий, открытый Пушкиным. // Аврора, 1987. № 6 с. 122–129; Немировская Ю.А. «Еще твоей молвой наполнен сей предел…» (Овидий в творчестве Пушкина южной ссылки). Кодры. 1987. №6. С. 238–244; Формозов А.А. Заметки о Пушкине (комментарий археолога). 1. О гробнице Овидия, в сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1976. Л.: Наука, 1979. С.131–132. Вулих Н. В. Овидий – человек и поэт в интерпретации Пушкина // Пушкин. Исследования и материалы. Т.XV. СПб., Наука, 1995, с. 161–167; Гессен А.И. Овидий, Юлией венчанный // В его книге «Все волновало нежный ум», изд. 2-е. М., Худ. лит., 1983, с. 89–95; Двойченко-Маркова Е.М. Источники легенды об Овидии в «Цыганах» А. С. Пушкина // Вопросы античной литературы и классической филологии: Сб. памяти С.И. Соболевского. М., Наука, 1966, с. 321–329; Жирицкий Л.В. Пушкин и Овидий // Известия Таврического Общества истории, археологии и этнографии, т. 1 (58). Симферополь, 1927, с. 90–99; Зелинский Ф.Ф. Мотив разлуки. Овидий—Шекспир—Пушкин // Вестник Европы, 1903, кн. X, с. 542–562; Йыэсте М. Заметки к теме «Пушкин и Овидий» // Сб. студенческ. работ Тартуского университета. Русская филология. Вып. 2. Тарту, 1967, с. 171–190; Малеин А. И. Пушкин и Овидий. Отрывочные замечания // Пушкин и его современники. Вып. ХХIII. Пг., 1915, с. 44–66; Сандлер С. Повторение ссылки Овидия // в кн.: Сандлер С. Далекие радости. Пушкин и творчество изгнания. Пер. с англ. СПб., Академический проект, 1999, с. 40–54; Ша-пирМ.И. Пушкин и Овидий. Дополнение к комментарию («Евгений Онегин» 7, LII, 1–2) // Известия АН СССР. Сер. лит-ры и языка. Т. 56, 1997, No 3, с. 198–209.

814

Якубович Д.П. К стихотворению «Таится пещера» (Пушкин и Овидий). Пушкинский сборник памяти проф. С.А. Венгерова, М.–Пг., 1923. С.289. Замечательный поэт Генрих Сапгир не удержался от соблазна и придумал собственное шутливое продолжение к пушкинскому отрывку «В роще карийской». См.: Сапгир Г. Черновики Пушкина (Неизданное и ненайденное). В сб.: Вечера в музее Сидура. Вып. 17. М., 1995. С.13. Луцевич А. Ф. «Русский страдалец» в бессарабских степях. В сб.: «Бессарабская весна» // Вторая Междунар. научная Пушкинская конф., посвящ. 175-летию приезда Пушкина в Кишинев. Кишинев, 1995, с. 25–27.

815

Когда-то мужчина, когда-то женщина – Ов<идий> (лат.) Из 114 дошедших до нас пушкинских эпиграфов 14 написаны на латыни, 6 – по-итальянски. См. Кощиенко И.В. Эпиграфы в творчестве Пушкина. Справочная таблица. СПб., Дорн, 2004, с. 4–21, а также: Кулагин А.В. Несостоявшиеся эпиграфы Пушкина. – Литературная учеба, 1985, No 3, с. 181–183.

816

Мандельштам О.Э. Собр. соч. в 4-х томах, М., 1993, т.1. С.100.

817

Бродский И.А. Сочинения в 4-х томах. СПб., Пушкинский фонд, 1992, т.1, с. 420.

818

Белинский В.Г. Полн. собр. соч., М., 1955, т.VII. С. 288.

819

См.: Сурат И.З. «Кто из богов мне возвратил…» (Пушкин, Пущин и Гораций), в сб.: Московский пушкинист, II, М., 1996. С.94–127.)

820

Кибальник С.А. О стихотворении «Из Пиндемонти» (Пушкин и Гораций), в сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1979. Л.: Наука, 1982. С.155; см. также: Покровский М.М. Пушкин и Гораций. – Докл. АН СССР, 1930, сер. Б. С.233–238; Владимирский Г.Д. Пушкин-переводчик. В сб.: Временник Пушкинской комиссии, т. 4–5. М.–Л., 1938. С.318; Варнике Б. Пушкин о Горации. – Ученые записки Одесского педагогического института, 1939, т. 1. С. 7–16; Мальчукова Т.Г. О горацианских реминисценциях в стихотворении А.С. Пушкина «Арион». В межвузовском сб.: Horatiana. СПб., Изд-во СПб. ун-та, 1992 / СПб. ГУ. Вып. 4 / Philologia Classics /. С. 198–210. см. также: Ботвинник Н.М. Два «Памятника»: Пушкин и Гораций. 4-е Крымские Пушкинские чтения: Материалы. Феодосия, 1994 /Ч. 2/. Русская культура и Восток. Симферополь, 1994, с. 111–113. Аверенцев С.С. Славянское слово и традиции эллинизма // Вопросы литературы, 1976, No 11, с. 152–162; Алексеев М.П. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…». Л., Наука, 1967; АльбрехтМ.Г. Стихотворение Пушкина «Кто из богов мне возвратил…» // Временник Пушкинской комиссии. 1977. Л., Наука, 1980, с. 58–68; Аргус (Ейзенштадт М.К.). Exegi monumentum (Из неопубликованных материалов об А. С. Пушкине) // в кн.: Аргус «Другая жизнь и берег дальний». Нью-Йорк, Чайка, 1969, с. 141–143; Бонди С.М. Памятник. В сб.: Бонди С.М. О Пушкине. М., Худ. лит-ра, 1978, с. 442–476; Боричевский Е.И. Памятник Пушкина: Опыт истолкования // Труды Белорусского гос. университета. Минск, 1925, т. 6–7, с. 43–51; Боровский Я.М. Необъясненные латинские тексты у Пушкина // Временник Пушкинской комиссии, 1972. Д., Наука, 1974, с. 117–119; Борухович В.Г. Пушкин и Гораций // История и художественный мир писателей: Сб. научн. трудов. Элиста, Калм. гос. ун-т, 1983, с. 81–89; Ван-слов Вл. А.С. Пушкин о «золотом веке» римской литературы // Ученые записки Калинин, гос. пед. ин-та. Т. 36. Калинин, 1963, с. 3–47; Варнеке Б.В. Пушкин и Гораций // Научн. записки Одесского гос. пед. ин-та. Т. 1. Одесса, 1940, с. 7–16; Дератани Н.Ф. Пушкин и античность // Уч. зап. каф. ист. всеобщ. лит-ры Московского гос. пед. ин-та, 1938. Вып. 4, с. 5–34; Коган Л.А. Пушкин и идея творческой свободы. О философском значении «Из Пиндемонти» // Вопросы философии, 1988, No 5, с. 95–109; Любомудров С. Античный мир в поэзии А.С. Пушкина. М., Унив. тип., 1899, с. 64; Любомудров С. Античные мотивы в поэзии А.С. Пушкина. СПб., тип. Н.Н. Клобукова, 1901, с. 69; Немировская М.Я. Пушкин и античная поэзия // Изв. Северо-Кавказ. пед. ин-та. Т. 13. Орджоникидзе, 1937, с. 75–93; Покровский М.М. Пушкин и Гораций // Доклады АН СССР, 1930, No 12, с. 233–238; Редина О.Н. (сост.). Античность в творчестве А.С. Пушкина, в сб.: Пушкин и античность М., Наследие, 2001, c. 125–139; Салямон С.Л. О мотивах переложения Пушкиным оды Горация «Exegi monumentum…» // Новое литературное обозрение, 1997, No 26, с. 127–147; Смирин В.М. К пушкинскому наброску перевода оды Горация к Меценату // Вестник древней истории, 1969, No 4, с. 129–135; Суздальский Ю.П. Пушкин и Гораций // Іноземна філологія. Вып. 9. Питання класичноі філологіі. № 5. Львів, 1966, с. 140–147; Файбисович В.М. Стихотворение Пушкина «Кто из богов мне возвратил…» (К пушкинской концепции Горация) //Пушкин. Исследования и материалы. Т. XV. СПб., Наука, 1995, с. 184–195; Фомичев С.А. Памятник нерукотворный // Русская литература, 1990, No 4, с. 214–216.

821

Якубович Д.П. Античность в творчестве Пушкина. / Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.-Л., 1941, т. 6. С.110; см. также: Степанов В.Г. Пушкин как переводчик и интерпретатор («античная» альбомная лирика) // Вторые Крымские Пушкинские чтения: Материалы. Бахчисарай, 1992 / Ч. 2 /. Русская культура и Восток. Симферополь, 1993, с. 36–37.

822

Степанов Л.Б. Пушкин, Гораций, Ювенал / Пушкин. Исследования и материалы, 1978. 1978, т. VIII. С. 57.

823

Державин К.Н. Виргилий и Пермская сказка. Пермь, 1944. Здесь и далее статья цит. по: Алексеев М.П. Заметки на полях. В сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1979. Л.: Наука, 1982. С. 61–62; Для иллюстраций из преданий о Виргилии, Державин пользуется итальянским трудом «Виргилий в средние века». (Comparetti D. Virgilio nel Medeo Evo. Livorno, 1872.)

824

Между прочим, именно Тибуллу принадлежит крылатое определение «Рим – Вечный город» (Пятая элегия Второй книги).

825

«Красный архив», 1937. № 1 (80). С. 160.

826

См. Шталь И.В. Античные схолии к сочинениям А.С. Пушкина // Пушкин и античность. М., Наследие, 2001, с. 9.; Покровский М.М. Пушкин и римские историки // Сб. статей, посвященных В.О. Ключевскому. М., 1909, с. 478–486.

827

Пушкин пользовался имевшимся в его библиотеке изданием: Tacite. Traduction nouvelle, avec le texte latin en regard; par Dureau de Lamalle. Paris, 1817.

828

Вайль П.Л. Гений места. М.: Изд-во Независимая Газета, 1999. С.46, 52. Там же. С. 46.

829

Цит. по: Карамзин Н.М. Сочинения в 2 тт., Л.: Худож. лит-ра, 1984, т. 1. С. 537.

830

Толстой И.И. Пушкин и античность // Ученые записки Ленинградского Пед.Института им. А.И. Герцена. – 1938. – Вып. ХIV. – С. 8. См. также: Покровский М.М. Пушкин и античность. – Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. Вып. 4/5. М.-Л., 1939; Якубович Д.П. Античность в творчестве Пушкина. – Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. Вып. 6. М.-Л., 1941; Амусин И.Д. Пушкин и Тацит / Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.-Л., 1941. Вып. 6; ГельдГ.Г. По поводу замечаний Пушкина на «Анналы» Тацита / Пушкин и его современники. /Пг./, 1923. Вып.36. С.59–62; см. также: Дуров В.С. История римской литературы. СПб., 2000. Амусин И.Д. Пушкин и Тацит // Временник Пушкинской комиссии. Т. 6. М.-Л. Изд. АН СССР, 1941, с. 160–180; Гиппиус Вас. Александр I в пушкинских замечаниях на «Анналы» Тацита // там же, с. 181–182; Кнабе Г.С. Тацит и Пушкин // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 20. Л., Наука, 1986, с. 48–64. См. также остроумную статью Елены Алексеевой «Граф Нулин – хромой Тарквиний 1825 года» в приложении к новейшей блестящей книге: Брагинская Н.С. О Пушкине. Нью-Йорк, Зеленая лампа, 2004, с. 236–264.

831

Калашникова О.Л. Клеопатра, Петроний и Христос в <«Повести из римской жизни»> А.С. Пушкина. В сб.: Пушкин и мировая культура. СПб. – Симферополь, 2003. С. 132; см. также Слинина Э.В. Повесть А.С. Пушкина «Цезарь путешествовал…» (соотношение поэзии и прозы) // Проблемы современного пушкиноведения: Межвуз. сб. научн. тр. Л., 1986, с. 5–12.

832

Эйхенбаум Б.М. Проблемы поэтики Пушкина, в сб.: Пушкин. Достоевский. СПб.: Дом литераторов, 1921. С. 94–95.

833

Лотман Ю.М. Опыт реконструкции пушкинского сюжета об Иисусе. В сб.: Лотман Ю.М. Пушкин. СПб.: Искусство, 1995. С.283.

834

Цит по: Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Риме. М.: Изд-во Независимая газета, 2001. С. 182–183.

835

См. Мейлах Б.С. Лицейские лекции (По записям А.М. Горчакова) // Красный архив, 1937, №1 (80), с. 75–206; а также: Георгиевский П. Руководство к изучению Русской Словесности, содержащее общие понятия об Изящных Искусствах, теорию Красноречия, Пиитику и краткую Историю Литературы. СПб, 1836, ч. IV.

836

Пусть юный возраст поет о любви (лат). Здесь Пушкин использовал стих Проперция, который ранее уже брал эпиграфом к первому сборнику своих стихотворений (1826): Aetas prima canat veneres, exstrema tumultus. – Юности петь о любви, а поздним годам – о сраженьях (перевод А.А. Фета). См.: Топоров В.Н. О «скрытых» литературных связях Пушкина: Пушкин и Проперций. В сб.: Пушкинские чтения в Тарту. Таллин, 1987. См. также Малеин А. Н.Ф. Кошанский // Памяти Л. Н. Майкова. СПб., 1902, с. 11–12; Малеин А. Пушкин и античный мир в лицейский период // СПб., Гермес, 1912, No 17 (103), 1 ноября, с. 437–442, № 18 (104), 15 ноября, с. 467– 471; Николаева Н.Г. Латинский мир Пушкина (К 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина): Уч. зап. Казанского гос. ун-та. Т. 136. Казань, изд. Унипресс, 1998, с. 211–216; Покровский М.М. Пушкин и античность // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 4–5. М.-Л., изд. АН СССР, 1939, с. 27–56; Черняев П.Н. Влияние школы, обстановки и эпохи на развитие в А.С. Пушкине любви к античному миру. Ревель, Гимназия, 1898, кн. 6, 9 с.; ПудоваА.Д. «Глубокое учение древностей…» (Пушкин и Кошанский) // СПб., Образование, 1992, с. 57–69.

837

Это непременное условие (лат.).

838

Увы, о Постум, Постум, /Быстротечные мчатся годы… (лат.).

839

…и армянская земля, друг Вальгий, не круглый год покрыта неподвижным льдом… (лат.).

840

Муза венчает славу, и слава – Музу (лат.).

841

Довольно, господи, довольно (лат.).

842

Цит по: Рукою Пушкина. М.-СП6., 1997, с. 253–254.

843

Будь здоров (лат.).

844

Речь идет о латинском выражении sed alia tempora! (Но времена иные!) в строфе VII. Ошибка в первом издании была затем исправлена. См. также о полемике вокруг пушкинской описки в итальянском тексте – в разделе «Язык Италии златой» этой книги.

845

Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. Баратеневым в 1851– 1860 гг. М., 1925. С. 39.

846

Файбисович В.М. К источнику перевода Пушкина «Из Катулла» в сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1977. Л.: Наука, 1980. С.69–75. См. также: СуздальскийЮ.П. Античный мир в изображении А.С. Пушкина. – В кн.: Страницы русской литературы середины ХIХ века. Л., 1974. С.3–33; Магазаник Э.Б. Два римских имени в «Графе Нулине». В кн.: Магазаник Э.Б. Ономапоэтика, или «Говорящие имена» в литературе. Ташкент: Фан / Самарк. ун-т им. А.Навои, 1978. С. 124–139. Кибальник С.А. Катулл в русской поэзии XVIII – первой трети XIX в. // Взаимосвязи русской и зарубежной литературы. Л., 1983, 45–72. Иосиф Бродский не удержался и поставил начальные строки этого пленительного стихотворения эпиграфом к своей поэме «Феликс» («Дитя любви, он знает толк в любви…», 1964).

847

См.: Бетеа Дэвид М. Мифопоэтическое сознание у Пушкина. В сб.: Пушкинская конференция в Стэнфорде. 1999; Материалы и исследования. М.: ОГИ., 2001. С.208–232. Белоруссов А. Н., Раманов С.Г. Античный словарик к произведениям А.С. Пушкина. Л., Библиотечная метод, база Ленингр. обл-профсовета, 1937, 47 с.; Тахо-Годи А.А. Эстетико-жизненный смысл античной символики Пушкина // Писатель и жизнь. Сб. историко-литерат. теорет. и крит. ст. Вып.: М., Сов. писатель, 1971, с. 180–201; Суздальский Ю.П. Символика античных имен в поэзии А.С. Пушкина // Русская литература и мировой литературный процесс: Сб. научн. тр. Л. Изд. Ленингр. пед. ин-та им. А. И. Герцена, 1973, с. 5–42.

848

Вацуро В.Э. Дельвиг и искусство // сб. Вацуро В. Э. «Записки комментатора», СПб., Академический проект, 1994, с. 173.

849

Винкелъман Н.Н. Извлечение из статьи «О происхождении художеств» // Журнал изящных искусств, 1823, №1, с. 18–19. См. также: Якобсон Р.О. Статуя в поэтической мифологии Пушкина // КукАрт, 1994, №4, с. 69–91; Нерубенко И.П. Античность в культуре пушкинской эпохи // Пушкин и античность. М., Наследство, 2001, с. 111–122.

850

Основу этого раздела составляют доклады «Из наблюдений над итальянскими записями Пушкина», прочитанные автором на ХIII Всесоюзной пушкинской научной конференции в Болдино осенью 1982 года (итальянский перевод опубликован в римском журнале «Slavia» (n.2, 1993) и на международных юбилейных чтениях в Венеции в 1999 году. (См.: A.Bukalov «La lingua dell’Italia aurea». Puškin Europeo. A cura di Sante Graciotti, Fondazione Giorgio Cigni, Venezia, «Marsilio», 2001. p. 287–298.)

851

См. напр.: Брюсов В.Я. Знал ли Пушкин по-итальянски? «Русский архив», 1908, ХII. С. 583–591; Корш Ф.Е. Знал ли Пушкин по-итальянски? В сб.: Пушкин и его современники. СПб., 1908. Вып.7. С.54–56; Густова Л.И. «Язык Италии златой». Музей-заповедник «Михайловское». Псков, 1995. С.33–38; Благой Д.Д. «Il Gran’Padre» Пушкин и Данте, в кн.: Душа в заветной лире. М., 1979. (С. 117–122, 143–152.)

852

«The New Rewiew» XLIX, NY, 1957, 132.

853

Итальянская поэзия ХIII–ХIХ веков в русских переводах. Сборник / на итал. яз. с параллельным русским текстом. Сост. Р.Дубровкин. – М.: Радуга, 1992. С.722. См. также: Garzonio Stefano. La poesia italiana in Russia. Firenze, 1984.

854

Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л.: Наука, 1976.

855

Розанов М.Н. Пушкин и Данте. / Пушкин и его современники. Вып. ХХХVII. Л., 1928. С. 17.

856

См.: Корш Ф.Е. Указ. соч. С.4–5.

857

Мандельштам О.Э. Язык и культура. М.,1987. С.156.

858

Вигель Ф.Ф. Записки, VII, 134.

859

Цит. по Пильщиков И.Ф. Батюшков и литература Италии. С. 109.

860

См.: Эйгес И. Музыка в жизни и творчестве Пушкина. М., 1937. С. 150–163. Додолев М.А. Итальянская опера в России в двадцатые годы ХIХ века. В сб.: Россия и Италия. Встреча культур. Вып.4. М., 2000. С. 166–177. Литвиненко П.Г. Пушкин и театр. Формирование театральных воззрений. М., 1974. Томашевский Б. Пушкин и итальянская опера, в сб.: Пушкин и его современники. Материалы и исследования. СПб., ХХХI–ХХХII. С. 49–60.

861

См. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина, т. П. М., 1999. Слово, с. 218– 421, 474.

862

Гэммонд П. Опера. Притворись ее знатоком. СПб.: Амфора, «Блеф-серия», 2001. Стр.8–10; Могу, опираясь на собственный опыт, заверить читателей, что изучать итальянский язык по напевным оперным и песенным текстам – это самый продуктивный метод. Именно им воспользовалась Юлия Абрамовна Добровольская в МГИМО, в далеком 1958 году, когда взялась преподавать «язык Петрарки и любви» группе невежественных студентов, среди которых был и ваш покорный слуга. Мы учили и старались петь дурными голосами народные неаполитанские песни и подражать модным тогда итальянским эстрадным певцам urlatori (крикунам). Несколько раз Ю.А. водила нас на концерты свой подруги замечательной певицы Виктории Ивановой, до сих пор у меня в ушах звучит ее звонкое Comprate i fiori… из песенки цветочницы. Юлия Абрамовна шутила, что если нараспев читать любую итальянскую газету, то получится оперный речитатив. Читали, разумеется, L’Unità, газету итальянских коммунистов.

863

Глассе Антония «Граф Нулин» // Пушкин А.С. «Граф Нулин». Псков, 2004, с. 97–131. Автор находит и ряд сюжетных «сближений» в этих произведениях русского поэта и итальянского композитора.

864

Рак В.Д. Пушкин, Достоевский и другие (Вопросы текстологии, материалы к комментариям). СПб.: Академический проект, 2003. С.99.

865

Чаадаев П.Я. Соч. и письма, под ред. М. Гершензона. М., 1914, т. 1, 163, 166 (фр.).

866

С этой славной триадой у меня однажды возникли неприятности. Не помню уже, какой именно итальянский фильм я синхронно переводил в начале 80-х годов в зале московского кинообъединения «Интерфест» (существовал и такой способ пропитания!), когда на экране возникли парижские студенческие демонстрации 1968 года и плакат «Liberté, Egalité, Sexualité». Я сходу перевел (для сохранения формы лозунга): «Свобода, Равенство и Бл…ство». Зрители смеялись, но «Интерфест» надолго отлучил меня от синхронной кормушки…

867

Этот эпитет, вслед за Пушкиным, употребляли и М. Лермонтов («Гуляка праздный, пьяный молодец») и В. Маяковский («И пошли пешком, мы гуляки праздные»).

868

Вяземский П.А. Стихотворения. Л., 1986. С.72.

869

Рост Ю.М. Конец света. М.: Новая Газета, 2004. С. 185 (курсив мой. – А.Б.)

870

Абрам Терц (А.Д. Синявский) Прогулки с Пушкиным. Париж: Синтаксис, 1989. С.10. Курьезное отступление: В один из зимних вечеров 1990 года мне довелось выступать в Московском литературном музее А.С. Пушкина с докладом «Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца в зеркале общественного интереса». В разгар вечера с шумом поднялись последние ряды зрителей, раздались выкрики, появились плакаты с надписями «Руки прочь от Пушкина!». Это нас «пришли приветствовать» активисты общества «Память». Обстановку разрядил председательствовавший Василий Иванович Кулешов: «Объясняю разницу между научным заседанием и уличным митингом», – объявил он через микрофон своим поставленным профессорским голосом. Вечер продолжался, но наружную витрину с афишей «памятники» успели разбить…

871

В прижизненном издании сказки эти строчки были опущены цензурой.

872

См.: Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Неаполе. М.: Независимая газета, 2002. С.17. См. также: Поздняев М.К. Пушкин как юродивый. Материалы к канонизации. – Столица. 1992, № 7. С.47–49; Серена Витале. «Пушкинские юродивые». Доклад на международной конференции «А.С.Пушкин между логикой просветителей и романтикой сердца!», Милан, 29 октября 1999 г. Грановская Н.И. Юродивый в трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов» // Пушкинская эпоха и христианская культура. По материалам традиционных Христианских Пушкинских чтений: Вып. 3, с. 31–33.

873

Доброхотова-Майкова Н., Пятницкий В. Веселые ребята (Однажды Гоголь пришел к Пушкину…) – М.: Арда, 1998. С. 78. Новейшими изысканиями медиков, между прочим, установлено, что лень – это генетический порок, который может быть скорректирован лекарственным путем. Так считают невробиологи из National Institute of Mental Health в Вашингтоне («Corriere della sera», 13.08.2004). Пожалуй, хорошо, что Пушкин не дожил до этого открытия!

874

Одоевский В.Ф. Повести и рассказы / М.: Дет. Лит., 1992. С. 22.

875

Я раньше почему-то думал, что знаменитые неаполитанские сухие печения к чаю «Lazzaroni» (в жестяных коробках) называются так, потому что их легко готовить и с ними вкусно пить чай – не спеша, с ленцой! (по аналогии, скажем, с русским названием «ленивые вареники»). Но мой добрый друг, итальянист Валерий Сурин спустил меня с небес на землю, объяснив, что Lazzaroni – это не род «ленивого» печенья, а просто фамилия владельца неаполитанской кондитерской! Не знаю, были ли у него в роду бездельники.

876

Гумилев Н.С. «Неаполь». Цит. по: сб. Гумилев Н. Стихи. Письма о русской поэзии. М.: Худож. лит ра, 1989, с. 223.

877

Болдинские чтения, вып. ХIII, Горький, 1984. С. 110–120.

878

Пушкин в воспоминаниях современников» М., 1985, т.1. С. 410.

879

Там же. С. 431.

880

Цит. по: Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина, т. II, с. 224.

881

См.: Додолев М.А. Указ. соч. С. 171.

882

ab ovo (лат.) – от яйца, с яйца (в значении «с самого начала»).

883

Колосов В.И. Пушкин в Тверской губернии. Русская Старина, 1888, т. 60, стр. 85; Курочкина Н. «Как прежде была гостиница купца Гальяни…». В сб.: Тверская старина. 1992, № 1. С. 13–16.

884

См.: Черейский Л.А. Пушкин и Тверской край. Калинин, 1985. С. 4.

885

Вольтер Философские письма. М., 1985. С. 117.

886

Цит. по: «Книга и революция», 1922, №7 (19). С. 46.

887

Букалов А.М. Итальянский каламбур Пушкина. «Книжное обозрение», 3 июня 1983.

888

В этой оценке 15 лет спустя я нашел авторитетного союзника: даже придирчивый В.В. Набоков считал, что в стихотворном послании Соболевскому «имя сопровождается непристойным каламбуром, свидетельствующим о познаниях в итальянском языке». (Набоков В.В. Комментарий к роману А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Пер. с англ. СПб.: Искусство, Набоковский фонд, 1998. С. 615). Но мне тогда этот комментарий, как и большинству русских читателей, увы, был не доступен.

889

Интересно, что в именном указателе упомянутого Онегинского Комментария В. Набокова, составители к фамилии Гальяни дали вариант написания «Галлиани» и примечание: «Шарлотта», как будто вычитали его у Адельгейма! См.: Набоков, указ. соч. С. 701, 902.

890

У неаполитанцев есть современный скабрезный анекдот на эту тему: «Скопцу, принятому на работу, предложено приходить на два часа позже. Почему? – удивляется скопец. Потому что с утра ci grattiamo i coglioni (мы чешем яйца)». (Подсказано О.В. Осиповым).

891

«Русский архив», 1908, ХII. С.586.

892

Достоевский Ф.М. Избранное. М., Современник, 1971, с. 141.

893

Достоевский Ф.М. Письма, т. 1, с. 302.

894

Листов В.С. Новое о Пушкине. М.: Стройиздат, 2000. С.237.

895

Письма Н.В. Гоголя / Ред. и предисл. В.И. Шенрока: В 4-х тт., т. 2.– СПб., 1901. С. 562.

896

Пушкин Л.С. Биографическое известие об А.С. Пушкине. Цит. по: А.С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1. С. 249.

897

См.: Черданцева Т.З. и др. Итальянско-русский фразеологический словарь. М., 1982. С. 397, 407, 1037. Palazzi F. Dizionario moderno della lingua italiana—Milano, 1969, p. 273.

898

Орест Кипренский Переписка. Документы. Свидетельства современников. СПб., 1994. С.159; Giuliani (Di Meo) Rita. Thorvaldsen e la colonia romana degli artisti russi, in: Thorvaldsen. L’ambiente. L’influsso. Il mito, «Analecta Romana Istituti Danici», suplementum XVIII, Roma, 1990, pp. 131–147. Не зная автокомментария Пушкина, известный критик В.В. Стасов сохранил в своих воспоминаниях другую версию происхождения стихов «Напрасно видят тут ошибку»: он полагал, что речь там шла о бюсте императора Александра работы скульптора Ивана Мартоса.

899

См. об этой выставке Pinelli Antonio. Thorvaldsen e lo scettro di Canova (Торвальсен и скипетр Кановы) La Repubblica, Roma, 10.10.1997. См. также: Михалкова Т.К. Героини произведений Пушкина и Торвальдсена // Проблемы развития зарубежного искусства: Сб. науч. тр. 6-й науч. конф. СПб., 19–21 апр. 1993 / Рос. акад. художеств, Ин-т живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина. СПб., 1994, ч. 2, с. 26–32.

900

Цит. по: Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина, т. II, с. 146.

901

Александрова С.В. Из комментариев к Пушкину // Пушкин и его современники, вып. 3 (42), СПб.: Академический проект, 2002, с. 310.

902

Гозенпуд А.А. Пушкин и русский театр десятых годов XIX в. В сб.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. ХII. Л., 1986, с. 35.

903

См.: Лотман A.M. «И я бы мог, как шут», в сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1978. Л.: Наука, 1981. С. 46–59.

904

См.: Додолев М.А. Указ. соч. с.174; см. раздел «Рим пушкинский» первой главы настоящей книги, а также: Медведева И.Н. «Последний день Помпеи» (Картина К. Брюллова в восприятии русских поэтов 1830-х годов) / Annali dell’Istituto Universitario orientale. Sezione slava. 1968/ № 11, рр. 89–124.

905

См.: Скворцова Н.А., Майзель Б.Н. Итальянско-русский словарь. М.,1977. С. 150.

906

См.: Биттнер Ванесса (Мадисон, США). Пушкин в «Доме сумасшедших» А.Ф. Воейкова. В сб.: Пушкин и другие, посвященном 60-летию со дня рождения С.А. Фомичева. Новгород, 1997. С. 127–133.

907

См.: Фомичев С.А. Ранние редакции поэмы «Домик в Коломне» в серии «Неизданный Пушкин», выпуск третий. СПб.: Нотабене, 2000, с. 46, 58; Денисенко С.В., Фомичев С. А. Пушкин рисует. Графика Пушкина – СПб.: Нотабене; N.Y.: Туманов & К, 2001, с. 53.

908

См.: Временник Пушкинской комиссии, 1967–1968. С. 95–97; Порудоминский В.И. Брюллов и Пушкин, в сб.: Панорама искусств, вып 8, М., 1985. С. 355; Гаврилова Е.И. «Коллективная записка» К.П. Брюллову, в сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1967–1968. Л.: Наука, 1970. С. 95–97; Гаврилова Е.И. Пушкин и Карл Брюллов, в сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1970. Л.: Наука, 1972. С. 51–56.

909

Александров В. Люди и книги. Сборник статей. М.: Сов. пис., 1956. С. 380; Об этом первыми сказали итальянские филологи, см.: Garlandi P. Il 5 Maggio di Alessandro Manzoni ed il Napoleone di A. Puškin, in «Gazzetta Letteraria» № 18, 1894. О пушкинской концепции Наполеона см.: Муравьева О.С. Пушкин и Наполеон: (Пушкинский вариант «наполеоновской легенды») в сб.: Пушкин. Исследования и материалы. М.; Л. Изд-во АН СССР, т. 14. С. 5–32. См. также: Вацуро В.Э. Лицейское творчество Пушкина. Пушкин А.С. Сочинения. Том первый. СПб, ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН, 1999. С. 419–438.

910

См.: Дружников Ю. И. Цит. соч. С. 64.

911

Раевский В.Ф. Вечер в Кишинёве // А.С. Пушкин в воспоминаниях современников»: В 2 т. М., 1974, т. I. С.369. Возможно, именно под влиянием такой критики Пушкин не включал поэму «Наполеон на Эльбе» в собрания своих стихотворений. В. Белинский назвал это произведение «забавно-детским» и предположил, что оно написано под воздействием поэзии Василия Жуковского. (Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: Изд-во АН СССР, 1953–1959, т. 7. С. 279).

912

См. сб.: «Легенды и мифы о Пушкине», С.-Петербург, «Академический проект», 1994. С. 193.

913

Пастернак Б.Л. Стихотворения и поэмы. М. – Л.: 1966. С. 161.

914

Пушкин. А.С. «Исследования и материалы». М., Л., 1958. Т.II. С. 76.

915

Алексеев М.П. Стихотворение А.С. Пушкина «Я памятник себе воздвиг…». Л., 1967. С. 122.

916

В постоянной экспозиции музея, действующего в «Сан-Мартино», включены и живописные работы Карла Брюллова.

917

Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина: в 4 т., т.1 (1799–1824) Сост. Цявловский М.А. М.: Слово, 1999. С.336.

918

Щёголев П.Е. Амалия Ризнич в поэзии А.С. Пушкина. Вестник Европы. 1904. №1. С. 308.

919

Белинский В.Г. Собрание сочинений в трех томах, т.3. М., 1948. С. 408.

920

Вересаев В.В. Спутники Пушкина. М., 1993, т.1. С. 323, 326.

921

Губер П.К. Дон-Жуанский список Пушкина: Главы из биографии (1923) // Любовный быт пушкинской эпохи. М., 1994, т.1. С. 75

922

См.: Муравьева О.С. Образ «мертвой возлюбленной» в творчестве Пушкина. Временник Пушкинской комиссии, № 24, Л.: Наука, 1991. С. 17–28.

923

Цит. по статье: Шилов К.В. «Татьяна Григорьевна, Александр Сергеевич и Булат Шалвович», в сб.: Встречи в зале ожидания. Воспоминания о Булате. Нижний Новгород, 2003, с. 185–186. См. также: Фризман Л. Г. «На фоне Пушкина…» Пушкинские отзвуки у Галича и Окуджавы. В сб.: Пушкин и мировая культура. СПб., Симферополь, 2003. С. 148–155.

924

Гроссман Л. Пушкин. М., 1960. С. 356.

925

Прожогин Н.П. «Мучительная тень». В поисках Амалии Ризнич. В сб.: Пушкин и его современники. Вып. 2 (41) – СПб.: Академический проект, 2000. С. 21.

926

Корнилова А.В. Григорий Гагарин. Творческий путь. М., 2001. С.62.

927

См.: Корнилова А.В. Цит. соч. С.62, а также Найдич Э.Э. Пушкин и художник Г.Г. Гагарин – «Литературное наследство», т.58. С.272.

928

На автобиографический характер этих пронзительных строк из трагедии «Моцарт и Сальери» впервые указал Натан Эйдельман (см.: Эйдельман Н.Я. Ганнибалов колокольчик. // Наука и жизнь. 1983. № 10. С.86–93. См. также: Левкович Я.Л. Когда Пушкин уничтожил свои записки? // Временник Пушкинской комиссии. 1979. С.102–106.

929

Эти строки, полагают исследователи, связаны с впечатлением от картины Рафаэля «Мадонна с безбородым Иосифом». В начале ХIХ века она была очищена от поздних записей и предстала во всей своей первозданной красе, о чем свидетельствовала запись в каталоге Эрмитажа, открывавшемся репродукцией этой картины. Ей же посвящена элегия Пушкина «Возрождение»: «Художник-варвар кистью сонной / Картину гения чернит. / И свой рисунок беззаконный / Над ней бессмысленно чертит. / Но краски чуждые, с летами, / Спадают ветхой чешуей; / Созданье гения пред нами / Выходит с прежней красотой» (1819). Упоминание Алигьери связано с полемикой по поводу новейших переводов Данте, выполненных, в частности А.С. Норовым: «Заметим, что г-ну Абр. Норову не должно было бы переводить Dante» (1827), см. об этом в гл. 1.

930

Кац Б.А. Неучтенные источники «Моцарта и Сальери» (Предварительные заметки). В сборнике трудов к 60-летию В.Э. Вацуро. Пб, 1996. В этой работе петербургский музыковед Борис Кац назвал среди источников «Моцарта и Сальери» книгу «Полигамния» Мармонтеля, где описано соперничество Глюка и Пиччини и даже описан эпизод их совместной трапезы. В статье указана и традиция сопоставления Моцарта и Рафаэля.

931

Берковский Н.Я. О мировом значении русской литературы. Л., Наука, 1975, с. 120.

932

Благодарю А.Б. Махова за эти сведения. См. также: Дживелегов А.К. Очерки итальянского Возрождения: Кастильоне, Аретино, Челлини. М., 1929. С.140, 512.

933

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Ростов н/Д., 1998. С.413.

934

Цит. по: Эфрос А.М. Рисунки поэта. М., СПб., 1933. С.87–88.

935

Стоун И. Муки и радости. Роман о Микеланджело. Перевод с англ. Н. Банникова. М.: Худ. лит., 1971. С.219.

936

Роллан Р. Жизнь Микеланджело. / Пер. с фр. В.Курелло, с итал. А. Махова. Калининград: Янтарная сказка, 2001. С. 37.

937

Иоанн Павел II (Кароль Войтыла) Римский триптих. Размышления. Пер. с польского Асара Эппеля. Цит. по: «Иностранная литература», 2003, № 10. С.113. Речь идет о 1978 годе, когда в августе папой был избран Иоанн Павел I (Альбино Лучани), а в октябре – Иоанн Павел II.

938

Нет, весь я не умру (лат.) Гораций. См. там же. С.114.

939

Цит. по: Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина: в 4 т., т. III. М.: Слово, 1999. С.300–301. См. также: Тыщенко В.П. Неопознанная философия Пушкина: Евангелие от Александра; «Моцарт и Сальери». В сб.: Эстетический дискурс. Смиоэстет. исследование в обл. литературы. Новосибирск: НГПИ, 1991. С.69–77.

940

Бэлза И.Ф. «Моцарт и Сальери». К исторической достоверности трагедии Пушкина». В сб.: «Пушкин. Материалы и исследования», т. IV, М-Л., 1962. С.237–266.

941

Штейнпресс Б. Очерки и этюды. М., 1980.

942

Процессы над историческими личностями – в традициях итальянского общества. В марте 2003 года в Венеции состоялся показательный суд над… Наполеоном Бонапартом, обвиненным в том, что он отдал великий город на лагуне на разграбление австрийцам.

943

См.: Гозенпуд А.А. Заметки о «Моцарте и Сальери» Пушкина. В сб.: Временник Пушкинской комиссии. Выпуск 28. СПб., Наука, 2002. С.164.

944

Сокращенный вариант этого раздела опубликован в журнале «Эхо планеты» (№. 33, ноябрь 2000 г.).

945

Хаустова Л.Я. Рим в преданиях и легендах. М., 2002. С.127.

946

Комментируя этот отрывок в III томе Малого юбилейного академического собрания сочинений Пушкина (1935 г.) Д.Д. Благой указывает: «Эпизод о “Римской папе” позволяет совершенно точно указать в качестве прямого источника померанскую сказку «Рыбак и его жена» («De Fisher un sine Frau»), помещенную в знаменитом сборнике братьев Гриммов… В черновике Пушкина первоначально было: Не хочу я быть Римскою папой, / А хочу быть владычицей солнца…» (с. 387–388).

947

Алексеев М.П. Заметки на полях. В сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1979. Л.: Наука, 1982. С.93; см. также: Цявловская Т.Г. Рисунки Пушкина. М.: Искусство, 1980. С. 111.

948

Речь идет о поэме «Кристабель» английского поэта Сэмюэла Тейлора Колриджа (1772–1834), со своеобразной ритмикой и чередованием рифм.

949

Тема «преступных родов» интересовала Пушкина. Она присутствует и в <Арапе Петра Великого>, и в Table-Talk. См. об этом: Букалов А.М. Роман о царском арапе. М.: Прометей, 1990. С. 146.

950

Dictionnaire historique et critique de Pierre Bayle… Paris, 1820–1824.

951

Калашникова О.Л. Цит. статья в сб.: Пушкин и мировая культура», СПб. – Симферополь, 2003. С. 131.

952

См., напр.: Cronologia dei Papi e degli Antipapi. Referenze e cronologie, a cura di Domenico Gasparri, Roma, Garzanti, 1995, p. 92–100. В новом издании Оксфордского Большого иллюстрированного словаря Пап (John N. D. Kelly Dizionario illustrato dei Papi. Casale Monferrato, «Piemme», 2003, ориг. изд.: The Oxford Dictionary of Popes, Oxford-New York, 1986) история о папессе дана в Приложении (с. 177–178). Там, в частности, указано, что истоки легенды восходят к 1240–1250 годам, а сейчас она даже «не нуждается в опровержениях, поскольку не имеется никаких документальных ее доказательств, и потому, что все известные факты того времени противоречат этой истории».

953

Rendina Claudio La Papessa Giovanna. Roma, Edizioni della cittá, 1994; Spadanuda Luciano La Papessa Giovanna. Roma, Scipioni, 1996. См. также: D’Onofrio C. Mille anni di leggenda. Una donna sul trono di Pietro. Roma, 1978; Id. La papessa Giovanna. Roma e Papato tra storia e leggenda. Roma, 1979; Praz M. La legenda della papessa Giovanna, in «Belfagor». 34 (1979) 435–442; Boureau. La papessa Giovanna. Storia di una leggenda medioevale. Torino, 1991 (оригинал no французски, Paris, 1988); De Michelis C.G. La «papessa Giovanna»: un ritomo d’interesse? in «Protestanesimo». 45 (1990), 123–127.

954

Сокращенный вариант опубликован в журнале «Новое время» (Москва), 2002, №17.

955

См.: Томашевский Б.В. Источник стихотворения «Как с древа сорвался предатель ученик…» в сб.: «Пушкин и его современники». Л., 1930, вып. ХХХVIIIХХХIХ.

956

В квартире на Мойке имелась и еще одна книга в переводе Дешана: сильно сокращенное (20 песен) издание «Божественной комедии» Данте (La divine Comedie de Dante Alighieri, tradut en vers francais par Antoni Descamps (vingt chants). Paris. 1829.) См.: Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина: Библиографическое описание. СПб. 1910. С. 263.

957

Фомичев С.А. Поэзия Пушкина. Творческая эволюция. Л., 1986. С. 277. См. также: Зилитинкевич В.С. Еще об источниках стихотворения Пушкина «Как с древа сорвался предатель ученик…». В сб.: Проблемы современного пушкиноведения. Л.: Ленингр. гос. пед. ин-т им Герцена, 1981.

958

Poesie di Franceso Gianni, Editore Leonardo Giardetti, 1827, p. 77.

959

Хлодовский Р.И. Пушкин и «Италия златая» в кн.: Россия и Италия. М., 1993. С. 107.

960

Благой Д.Д. Душа в заветной лире. Очерки жизни и творчества Пушкина. М., 1977. С. 159–160.

961

Там же. С. 125.

962

Анненков П.В. Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина. В кн.: Сочинения Пушкина, т.I СПб., 1855. С. 312.

963

Цит. по: Иезуитова Л.А. Три Иуды в русской литературе серебрянного века: Л. Андреев, М. Волошин, А. Ремизов. В сб.: Алексей Ремизов. Исследования и материалы. СПб. – Салерно, 2003. С. 55. См. там же: Доценко Сергей «И к злодеям причтен». Тема предательства в поэме А. Ремизова «Иуда».

964

Мицкевич Адам. Биографическое и литературное известие о Пушкине. Le Globe, 25 мая 1837 г. Перевод кн. П.А. Вяземского. Кн. П.А. Вяземский. Соч., т. VII, 315.

965

Цит. по: Модзалевский Б.Л. Письма Пушкина, т. 1, М., 1926, прим. стр. 314.

966

Цит. по: Франк С.Л. Религиозность Пушкина. В его кн: Этюды о Пушкине, М.: Согласие, 1999. С.24. См. также: Митрополит Анастасий Пушкин в его отношении к религии и Православной Церкви. 2-е изд, М.: ИНГА; Резников В.К. Размышления на пути к вере. Московский вестник. 1992. № 2. С. 249–293; № 3. С. 293–337; №4. С. 215–268; Лесскис Г.А. Религия и нравственность в творчестве позднего Пушкина. М., 1992. С. 192–195. Юрьева И.Ю. Пушкин и христианство: Сб. произведений А.С. Пушкина с параллельными текстами из Священного Писания и комментарием. Послесловие Непомнящего В.С. М., 1998.

967

Терпигорев Н.Н. Заметка о Пушкине. Рус. Стар., 1870, т. I, стр. 493.

968

Пользуюсь случаем, чтобы принести искреннюю благодарность моему другу профессору-русисту Адриано Роккуччи, блестящему историку и богослову, за помощь в «обратном» переводе отрывка.

969

«Via Crucis». Vaticano, Ufficio delle celebrazioni liturgiche del Sommo Pontefice, 2002. p. 3–4, 13–15.

970

Мои коллеги из московского телевидения «скачали» эту информацию из Интернета.

971

Републикация Олега Процика в журнале «Пушкин». № 1, от 1 мая 1998 г. С.12.

972

См. напр.: Аммосов А.Н. Последние дни и кончина А.С. Пушкина: со слов бывшего его лицейского товарища и секунданта К.К. Данзаса. СПб., 1863. Там, в частности, тоже говорится о том, что Пушкин пытался покончить с собой: позвав человека, он велел подать ему один из ящиков письменного стола. Человек исполнил, но поскольку в ящике были пистолеты, предупредил Данзаса. Тот подбежал и отобрал пистолет, уже спрятанный под одеяло. «Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому что страдания его были невыносимы». (С. 32.) Можно предположить, что именно этот рассказ лег в основу версии, записанной Борхесом.

973

Идею эту, помимо итальянского премьера Сильвио Берлускони и его российского коллеги Михаила Касьянова, тогда активно поддержал из Вены своим моральным авторитетом и профессор Сергей Сергеевич Аверинцев (1933–2004), замечательный ученый, искусствовед и пушкинист, состоявший членом Папской академии общественных наук.

974

Только один раз, в ноябре 2003 года, служки вынесли икону из папских апартаментов и ненадолго перенесли в Апостольскую библиотеку, чтобы она «присутствовала» на аудиенции, которую Иоанн Павел II дал президенту России В.В. Путину.

975

Икона Казанской Богоматери – не единственный предмет имущественных «распрей» между Россией и Ватиканом. Когда в Москве в 1936 году взрывали храм Христа Спасителя, то хранившийся там иконостас, расписанный выдающимися русскими художниками конца ХIХ – начала ХХ века (среди них – Врубель, Васнецов и другие корифеи), скрытно вынесли из здания собора и спрятали в надежном месте. После войны генералиссимус подарил эти иконы Элеоноре Рузвельт, вдове американского президента. Та, в свою очередь, выставила их на благотворительный аукцион в Нью-Йорке, где иконостас приобрели «неизвестные монахи». Знатоки утверждают, что сейчас иконы хранятся в запасных кладовых ватиканских музеев, каталоги которых не публикуются. Впрочем, официальные представители Святого Престола эту версию комментировать отказываются.

976

28 aвгустa 2004 года делегация Святого Престола во главе с кардиналом Вальтером Каспером, председателем Папского совета по христианскому единству, передала эту икону предстоятелю Русской Православной церкви Патриарху Московскому и Всея Руси Алексию II. Церемония состоялась в Успенском соборе Кремля. Накануне в ватиканском Аудиториуме им. Павла VI, в зале коллективных аудиенций, Иоанн Павел II устроил торжественные проводы реликвии. Список Казанской иконы Божьей Матери, присланный из Рима, сначала находился в патриарших покоях в Москве, затем был передан в Казань.

977

Tommaseo N. Lettera di Nicoló Tommaseo al Signor Giacich sulla letterarura russa, in «Antologia», XXXII, 1828, pp.114–115.

978

Un Italiano /Mazzini G./ D’una letteratura europea, in «Antologia», novembredicembre 1829, in: Mazzini G. Scritti editi ed inediti, 1, Imola, 1901, p.217.

979

Геннади Г.Н. Переводы сочинений Пушкина (Библиографический указатель), в сб.: «Библиографические записки», 2–3, 1859; Damiani Enrico. Quel che c’é di Puškin in italiano, in: Alessandro Puškin nel primo centenario della morte. Roma, 1937, pp. 333–347.

980

Прожогин Н.П. Переводчик Пушкина Чезаре Боччелла. В сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1978. Л.: Наука, 1981. С.60–75; Прожогин Н.П. Кто помогал Боччелле переводить Пушкина? В сб.: Временник Пушкинской комиссии. 1980. Л.: Наука, 1983. С.142–144; Ласорса Клаудиа. Первый этап знакомства с Пушкиным в Италии (1828–1856). – Русская литература, 1970. № 4. С. 95–105; Lasorsa Claudia. Le traduzioni italiane di Puškin nell’Ottocento, in: Puškin, la sua opera e l’Italia. A cura di Paola Buoncristiano. (Atti del Convegno Internazionale di studi / Roma, 21–23 ottobre 1999). Soveria Monelli, 2001, p. 57–87; Arrighi G. Cesare Boccella, primo traduttore dei quattro poemi maggiori di Puškin, in: Provincia di Lucca, № 2, 1975, pp. 65–70; Spendel J. Cesare Boccella, un pioniere delle traduzioni puskiniane in Italia, in: Studi in onore di Ettore Lo Gatto, Roma, 1980, pp. 95–105; Smurlo E. Alessandro Puškin, in: Russia, III, 3, 124, pp. 163–179; Garzonio Stefano. Breve rassegna degli studi puskiniani in Italia, in: Puškin europeo, a cura di Sante Graciotti. Fondazione Giorgio Cini. Venezia: Marsilio, 2001, pp. 305–317; Его же. Итальянское пушкиноведение (Краткая характеристика), в: Русская литература, 1999, № 2. С.240; См. также: Алексеев М.П. Пушкин на Западе, в сб.: Временник Пушкинской комиссии, М.-Л., 1937, III. С.120; Lobodanov Alexandr. Puškin e l’Italia: le prime traduzioni italiane contemporanee, in: Puškin, la sua opera e l’Italia. A cura di Paola Buoncristiano. (Atti del Convegno Internazionale di studi / Roma, 21–23 ottobre 1999). Soveria Monelli, 2001, p. 89–103.

981

A. Pouschkine. I quattro poemi maggiori, tradotti da Cesare Boccella. Pisa, Co’ caratteri di Didrot, MDCCCXLI. Интересно отметить, что в 1829 году Боччелла опубликовал в Пизе свою собственную элегию «На смерть И. Пиндемонте».

982

Например, Лазарь Черейский уверенно помещает Боччеллу в список пушкинских знакомых. См.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л.: Наука, 1976. С. 44.

983

Книга не содержит пометок, но разрезана. См.: Модзалевский Б.Л. Библиотека Пушкина. Библиографическое описание. СПб., 1910. С.263. Такое же издание, с аналогичным авторским посвящением, было и у В.А. Жуковского.

984

Пикантную подробность сообщили Иван Бочаров и Юлия Глушакова: «Граф был очень пригож собою и довольно скоро стал соперником другого итальянца, Микеланджело Барбьери в сердечных привязанностях графини <Волконской>, что уже в 1828 г. привело Риччи к разводу с талантливой, но не красивой женой». (Бочаров И.Н., Глушакова Ю.П. Салон З.А. Волконской как окно в Европу для Пушкина и его друзей, в сб.: Россия и Италия, встреча культур, вып. 4, М.: Наука, 2000. С.157). См. также: Они же. Новые материалы о Пушкине и его окружении из архива Зинаиды Волконской, в сб.: Вестник РГНФ. 1999. № 1. С.68–82; Щёголев П. Пушкин и граф Риччи. Литературное наследство. М., 1934. Т. 16/18. С.562–568; Базанкур О.Г. Переводчик Пушкина – Риччи, в сб.: Временник Пушкинской комиссии. М., Л., 1941, № 6. С.424–429.

985

Lo Gatto Ettore. Mickiewicz e Puškin, in: Studi di letterature slave, 1, Roma, 1925; Его же: Storia di amicizia letteraria (Mickewicz e Puškin), in: Europa Orientale, 1926, pp 14–36, 82–98; Strada Vittorio. La questione polacca di Puškin, in: URSS-Russia, Letteratura e storia tra passato e presente, Milano, 1985, pp. 73–77; Gobetti P. La versalitá di Puškin (Многогранность Пушкина) в его книге: Paradosso dello spirito russo (Парадокс русского духа), Torino, 1969, pp. 25–28; Collucci Michele Le traduzioni italiane nel Novecento di poesia puskiniana, in: Puškin, la sua opera e l’Italia. (Atti del Convegno Internazionale di studi / Roma, 21–23 ottobre 1999). Soveria Monelli, 2001, p. 105–113.

986

Цит. по: Пушкинские дни в эмиграции (хроника), в сб.: Пушкин в эмиграции. 1937 / Сост. В. Перельмутер. М.: Прогресс-Традиция, 1999. С. 638. Характерная деталь: в 1937 году, как и в 1999 г., пушкинские годовщины отмечались в Италии на «английской территории», – то в Британском институте, то в резиденции британского посла. Конечно, был вечер и на русской вилле Абамелек, но факт остается фактом: в Риме, где действуют три десятка иностранных культурных института, Россия такого центра не имеет. Незадолго до смерти И.Бродский написал письмо тогдашнему мэру итальянской столицы Ф.Рутелли с предложением открыть Русскую Академию в Риме. Это обращение, ставшее, по существу, духовным завещанием поэта, никаких последствий, увы, не имело.

987

Alessandro Puškin nel Primo Centenario della Morte. Roma, 1937.

988

Интересно, что в предшествующем номере этого журнала (17 января 1937 г.), в разгар колониальной войны Италии в Африке, появилась статья Дж. Фрицци «Черный предок Пушкина», в ней страстно доказывалась версия абиссинского происхождения Ганнибала, «арапа Петра Великого». Эту информацию сообщил Стефано Гарзонио в цитированном нами венецианском докладе.

989

Pizzagalli A.M. Puškin e l’Italia, in Rendiconti del Reale Istituto Lombardo di scienze e lettere, vol. LXVIII, fascicolo XVI–XVIII, 1935, Torino, 19-V-37; Bizilli P. Puškin e l'Italia, in: Meridiano di Roma, anno V, n.8, 21 febbraio 1937; там же: Damiani E. Vita e opera di Puškin; Biolato Mioni Ada. Puškin e l’Italia. Roma, Istituto per l’Europa Orientale, 1937, p. 249–297.

990

Puškin. Poeta e la sua arte. Colloquio italo-sovietico. Roma, 3–4 giugno 1977, Accademia Nazionale dei Lincei, 1978.

991

Letteratura e musica russa dell’800–900. A cura di Valerij Voskobojnikov. Atti di convegno del 31 maggio – 2 giugno 1985, Universitá degli Studi di Camerino, Laborotorio degli studi linguistici, 1985, № 1.

992

Этот перевод был недавно воспроизведен в приложении к сборнику «Пушкин и Италия», посвященному 200-летию поэта. М.: Рудомино, 1999, сост. В.Т. Данченко. С. 106–114.

993

Viaggio in Italia. La veduta italiana nella pittura russa dell’800. A cura di G.Goldovskij E.Petrova, C.Poppi. Milano: Electa, 1993; Bo Carlo. Tutti i nipotini di Puškin. La «colonia» russa alla scoperta dell’Italia, in: Corriere della Sera, Milano, 11.07.1993. См. также: Панорама Невского проспекта. Литографии, выполненные по акварелям В.С. Садовникова в 1830-1835 годах. СПб., Крита, 2003, с. 22.

994

I russi in Italia. A cura di Vittorio Strada. Milano: Scheiwiller, 1995. 351 p. При спонсорской поддержке международного финансового института «Banco Ambrosiano Veneto».

995

Гайдук В.П. Россия и Италия в зеркале… В сб.: Россия и Италия. Встреча культур. Выпуск 4, Москва: Наука, 2000. С.345–352.

996

Storia della civiltá letteraria russa, diretta da Michele Colucci e Riccardo Picchio, in 3 volumi, Torino: UTET, 1997.

997

См.: Aleksandr Puškin. Romanzi e racconti, traduzioni di Leone Ginsburg, Alfredo Polledro, Agostino Villa, Torino: Einaudi, 1959 и последующие издания, а также: Букалов А.М. Пушкинская тропа. В мире книг, 1987, № 1.

998

См.: Ripellino A.M. Puškin. Le favole, in: Letteratura come itenerario nel meraviglioso (Литература, как путешествие в чудесное), Torino, 1968; Pliuchanova Marija Le fiabe di Puškin e Angelo Maria Ripellino, in Puškin, la sua epoca e l’Italia, 2001, p. 115–126, а также в выпусках F.Verdinois (1906), M.Tibaldi-Chiesa (1942), E.Lo Gatto (1959), T.Landolfi (1962), S.Bertazzoni (1966), F.Antonico (1968), A.Timperanza (1979).

999

Aleksandr Puškin. Fiabe in versi, a cura di Cesare G. De Michelis. Venezia: Marsilio, 1990.

1000

Aleksandr Puskin L’ombra di Barkov, a cur a di Cesare De Michelis, Venezia: Marsilio, 1990.

1001

Puskin Alexandr Sergeevic. La figlia del capitano. Storia di Pugacev. Cura e tradizione di Mauro Martini. Edizione integrale. Roma-Milano: Biblioteca Economica Newton, 1995.

1002

Alexandr S. Puskin Diario segreto 1846–1837, prefazione di Michail Aimalinskij, traduzione di Raffaella Belletti, Roma: Lucarini, 1991.

1003

Kauchtchishwili N. Il diario di Dar’ja Fedorovna Fiquelmot, Milano, 1968.

1004

Memorie del conte Michail Dmitrievich Boutourline. A cura di Wanda Gasperowicz e Michail Talalay, traduzione di Maria Olsuf’eva, Lucca: Maria Pacini Fazzi Editore, 2001; рец.: Вуколов Н.Н. Из рода Бутурлиных. Эхо планеты, Москва, 2002, № 9, февраль. С.38–40.

1005

См. об этом: Комолова Н.П. Русское зарубежье в Италии, в сб.: Русская эмиграция в Европе. М.: ИВИ РАН, 1996. С.47.

1006

См. Шенкман Г.С. Бутурлины: Жизнь между Россией и Италией. СПб., Алетейя, 2004, с 6.

1007

Питерское издательство «Алетейя», стараниями которого вышли в свет не только книга, которую Вы сейчас держите в руках, но и упомянутый труд Григория Шенкмана, предпринимает много ценных изданий на тему российско-итальянских связей. Недавно, например, оно опубликовало интереснейшую монографию итальянского литературоведа, профессора Римского университета «Ла Сапьенца» Карлы Соливетти «Автор и его зеркала», которая положила начало новой издательской серии «Зарубежная русистика». Первый раздел книги озаглавлен «Природа, культура и судьба в “Русалке” Пушкина». Соливетти Карла. Автор и его зеркала. СПб., Алетейя, 2005, с. 13–62.

1008

Иванов В.И. Собрание сочинений, т. 1–4, Брюссель, 1971–1987; Archivio italorusso, II, a cura di Daniela Rizzi e Andrej Shishkin, Salerno, 2002.

1009

Большая заслуга в распространении результатов этих исследований принадлежит итальянским научным специализированным журналам, посвященным славянским литературам и, в частности, русской. Вот их краткий список: Rassegna Sovietica (Рим, с 1946 по 1991 годы), Ricerche slavistiche (Флоренция, с 1952 г.), Annali dell’Istituto universitario orientale di Napoli sezione slava (Неаполь, 1958–1978, с 1979 – в секции истории, политики и социологии), Россия/Russia (Турин, с 1974 г.), Europa orientalis (Салерно, с 1982 г.), Slavia (Рим, с 1992).

1010

Puskin europeo. A cura di Sante Graciotti. (Atti del Convegno in Accademia dei Lincei; Roma, 13–14 ottobre, e Venezia, 16–17 ottobre 1999) Fondazione Giorgio Cini. Venezia: Marsilio, 2001; Puskin, la sua opera e l’ltalia. A cura di Paola Buoncristiano. (Atti del Convegno Intemazionale di studi / Roma, 21–23 ottobre 1999). Soveria Monelli, 2001; Alexandr Sergeevich Puskin: la vita, Popera, Героса. Prefazione di Franco Foschi, a cura di Rolando Garbuglia, Recanti, Centro Mondiale della Poesia e della Cultura «Giacomo Leopardi», 2000.

1011

См.: Бащарелли Эридано. Пушкинские дни в Италии. В сб.: Россия и Италия. Встреча культур. Выпуск 4. Москва: Наука, 2000. С. 242–244. Перевод с итальянского Р.И. Хлодовского.

1012

В русле тематики этого семинара находилась и уникальная конференция, которая прошла под эгидой неаполитанского Восточного университета в октябре 2002 года на тему: «Капри, миф и реальность в культурах Центральной и Восточной Европы».

1013

Zveteremkh Pietro. Е in Lui parlo la santa Russia, in: Europeo, Milano, 1987, №45/7, p. 145.

1014

Toscani Claudio. Lirico interpete delFanimo russo, in: L’Osservatore Romano, 11 luglio, 1999.

1015

Garzonio Stefano. La poesia russa. In: Letterature straniere. Biblioteca di La Repubblica, maggio 2004.

1016

Nicolai Giorgio Maria. Dizionario delle parole russe che s’incontrano in italiano. Roma, Bulzoni editore, 2003.

1017

Ло Гатто Этторе. Мои встречи с Россией. Перевод Каролины Гладыш и Ирины Дергачёвой. М.: Кругъ, 1992. С.7. Далее цитаты даются по этому изданию, сверенному с оригиналом: «I miei incontri con la Russia». См. также: Maver Anna. Ettore Lo Gatto – puskinista (Э.Ло Гатто – пушкинист), in: Alessandro Puškin nel 150-mo anniversario, Roma, 1949, pp. 155–166.

1018

Адриатические волны, о Брента! Нет, увижу вас / И, вдохновенья снова полный, / Услышу ваш волшебный глас!

1019

Журналист и писатель Дмитрий Вячеславович Иванов, сын поэта, проживший в Риме большую часть своей жизни и скончавшийся здесь в 2003 году в возрасте почти 92 лет, очень много сделал для обобщения и изучения творческого наследия отца, он передал на родину, в Пушкинский Дом, большое число архивных и других редчайших материалов. Д.В. был известным ватиканистом и членом Ассоциации иностранной прессы в Италии (аккредитованный от ряда французских газет под псевдонимом Жан Невсель). Мы там нередко встречались, он не раз выказывал мне свое дружеское расположение, приглашал в старый дом на Авентинском холме, где хранилась библиотека и бумаги отца. Д.В. рассказывал о трепетном отношении Вячеслава Иванова к Пушкину, о его «римском» взгляде на пушкинское творчество, которое отсюда, из Италии, «поневоле связываешь с Европой, и величие поэта понимается по-иному».

1020

Lo Gatto Ettore. Puškin. Storia di un poeta e del suo eroe. Milano: Mursia, 1959. Через год этот труд «за критическую концепцию, оригинальность замысла и композиции» получил итальянскую литературную премию Виареджо. Новым словом в итальянской пушкинистике стала также его работа «Онегин как лирический дневник Пушкина» (Lo Gatto Ettore, L’Onegin come diario lirico di Puškin, in: Analecta slavica, Amsterdam, 1955.

1021

См.: Букалов А.М. «В глуши, во мраке заточенья» (Интервью с С. Гейченко). В мире книг, 1983, № 1.

1022

См. также: Фатеева Н.А. Пастернак и Пушкин. Путь к прозе // Рус. яз. за рубежом. 1994. №4. С. 94–100.

1023

Puschin A. Eugenio Anieghin / Trad. L.Delatre // Racconti poetici di Alessandro Puschin poeta russo. Firenze: Felice le Monnier, 1856, рр. 73–202; Eugenio Onegin: Romanzo russo in versi / Trad. de prosa italiana della signora A.Bezobrasoff. Nizza: Tip. Caisson e Co, 1858. III, p. 228; Puškin A.S. Eugenio Anieghin / Versione metrica di G.Gassone / Zannuti, 1906; Кандель Б.Л. Переводы романа «Евгений Онегин» на иностранные языки. Библиографический указатель, под ред. Г.В. Бахаревой, в сб.: Пушкин и его современники, вып. 2 (41), СПб.: Академический проект, 2000. С.112–114; Colucci Michele. Le traduzioni italiane poetiche dell’ «Evgenij Onegin». In: Puškin europeo, a cura di Sante Graciotti. Fondazione Giorgio Cini. Venezia: Marsilio, 2001, pp. 299–304; Garzonio Stefano. Breve rassegna degli studi puskiniani in Italia, там же. С.305–317; Cavaion D. Le traduzioni italiane in versi dell’ «Eugenio Onegin» di Puškin, in: Le traduzioni dal russo, Premio cittá di Monselice per la traduzione letteraria e scientifica, Monselice, 1981, pp. 44–46; Букалов А.М. «Собранье пестрых глав». В мире книг, 1984, № 6.

1024

Puškin A.S. Eugenio Anieghin: Romanzo in versi / Trad. e pref. di Ettore Lo Gatto. Firenze: Sansoni, 1925 (в серии Biblioteca sansoniana straniera, № 54.); Puškin A.S. Eugenio Onieghin: Trad. e pref. di Ettore Lo Gatto; Introd. di V.Ivanov. Milano: Bompiani, 1937; См. рец.: Ласорса К. Заметки о переводе «Евгения Онегина» на итальянский язык Этторе Ло Гатто // Русская литература, 1964, № 4. С.170–174; Берков П.Н. Новое издание «Евгения Онегина» в переводе Этторе Ло Гатто // Известия АН СССР. Серия литературы и языка, 1969, т.28, вып. 3. С.290–291.

1025

Puškin A.S. Eugenij Onegin. / Trad. Eridano Bazzarelli. Milano: Rizzoli, 1960. Серия Biblioteca universale. Повторные издания: 1985, 1995, 1996.

1026

Puškin A.S. Evgenij Onegin: Romanzo in versi / A cura di Pia Pera. Venezia: Marsilio, 1996.

1027

Colucci Michele. Le traduzioni italiane poetiche dell’ «Evgenij Onegin». In: Puškin europeo, a cura di Sante Graciotti. Fondazione Giorgio Cini. Venezia: Marsilio, 2001, p. 302. Отметим и газетную рецензию: Placido Beniamino. Breve storia di Eugenio Oneghin, un capolavoro intraducibile (Краткая история «Евгения Онегина», непереводимого шедевра), in: La Repubblica, Roma, 14.06.1996.

1028

Puškin A.S. Evgenij Onegin / Trad. in versi italiani di Giovanni Giudice. Introduzione e note di Giovanna Spendel. Milano: Garzanti, 1975. Серия Grandi libri. Последующие издания: Milano: Garzanti, 1980; Milano: Garzanti, 1983, 1983 (серия Poesia); Издание пересмотренное и исправленное: Milano: Garzanti, 1987; см. также: Samona G.P. L’ «Onegin» tradotto da Giudici: riflessioni di metodo sulle traduzioni di poesia, in: Ricerche Slavistiche, № 24–26, 1977–1979, pp. 219–230; Джудичи Д. Мой Онегин. О работе над переводом романа «Евгений Онегин» на итальянский язык. – Литературное обозрение. 1987. № 2. С.20–22. Рецензию на одно из последних изданий перевода Джудичи, которые продолжают регулярно выходить, см: Raboni Giovanni. Giudici e Puškin, un confronto in versi (Джудичи и Пушкин: сопоставление в стихах), in: Corriere della sera, Milano, 6.06.1999, p. 35

1029

См.: Kornej Cukovskij La traduzione: una grande arte, Milano: 2003; Добровольская Ю.А. Практический курс итальянского языка. М.: Изд-во Междун. отношения, 1960. (13 изданий); Добровольская Ю.А. Карманный итальянско-русский словарь. М.: Гос. изд-во иностр. и национ. словарей, 1959 (плюс 10 изданий); Добровольская Ю.А., Мизиано М.А. Карманный русско-итальянский словарь. М.: Русский язык, 1962 (плюс 9 изданий); Добровольская Юлия. Большой русско-итальянский и итальянско-русский словарь. Milano: Ulrico Hoepli Editore, 2000; Dobrovolskaja Julia Il russo per italiani. Corso pratico. Milano: Cafoscarina, 1991, 1998; Dobrovolskaja Julia Il russo. ABC della traduzione. Milano: Cafoscarina, 1993, 1997; см. также: Venturi Marcello Via Gorkij 8 interno 106. Torino: Societá Editrice Internazionale, 1996 (беллетризированная биография Ю.А. Добровольской). Книга Ю.А. Добровольской «Post Scriptum. Вместо мемуаров» была опубликована в конце 2006 года в издательстве «Алетейя» (с предисловием М.О. Чудаковой) и одновременно по-итальянски в венецианском «Cafoscarina» и вызвала большой интерес читателей.

1030

Добровольская Ю.А. Заметки на полях «Онегина». Публикуется впервые. Цитируется по рукописному тексту (Милан, 19 марта 2004 года), с любезного разрешения автора.

1031

Чуковский К.И. Высокое искусство. О принципах художественного перевода. М.: Искусство, 1964. С.50.

1032

Феномен Пушкина. Интервью с В.С. Непомнящим. Русская мысль, № 4199, Париж, 27 ноября–3 декабря 1997. С.11.

1033

Кандель Б.Л. Переводы романа «Евгений Онегин» на иностранные языки. Библиографический указатель, под ред. Г.В. Бахаревой, в сб.: Пушкин и его современники, вып. 2 (41), СПб.: Академический проект, 2000. С. 113.

1034

«Evgenij Onegin». Roma, Teatro dell’ Opera, a cura di Anna Dalponte, 2001. Там же статья: Maria Rosaria Boccuni Un successo inequivoco: Evgenij Onegin o Tatiana Larina?, а также отрывки из пушкинского романа в переводе Ло Гатто.

1035

Valerij Voskobojnikov La nascita dell’ opera; Cesare De Michelis L’Oneghin fondamento della letterarura russa; Alexei Bukalov Puškin e l’Italia: Un sogno mai realizzato. In «Il Giornale dei Grandi Eventi», Anno 7-mo, № 3, 8 maggio 2001.

1036

Iljukhina Evgenia (Ильюхина Е.) Una fiaba orientale, tradotto da Maria Vignola, dal: Puškin e Oriente, a cura del prof. Sergio Bertolissi. Istituto Universitario Orientale. Napoli: M.D’Auria Editore, 2001.

1037

См.: Букалов А.М. Балет «Онегин» на Штутгартской сцене. Временник Пушкинской комиссии, №22 (1988).

1038

Спектакль получил отличную прессу, особенно критики хвалили суперзвезду итальянского балета Алессандру Ферри, вдохновенно станцевавшую партию Татьяны. См., напр.: «Ballo per essere libera» (Я танцую, чтобы быть свободной). Alessandra Ferri all’Opera con Tatiana di «Onegin». in: Il Messaggero, 24.01.1996.

1039

В конце октября 2005 года в миланском драмтеатре «Делла Мемория» режиссер Данило Карава прекрасно поставил маленькую трагедию Пушкина, роль Сальери исполнил Лоренцо Кастеллуччо, Моцарта – Винченцо Де Майо.

1040

Il Messaggero, Roma, 5.03.2002.

1041

По данным экспертов Пушкинского Дома, некоторые автографы поэта хранятся и в зарубежных архивах, в том числе в Риме, а также в Нью-Йорке, Гарварде, Беркли и Филадельфии (США), в Париже и Авиньоне (Франция), в Варшаве и Кракове (Польша), в Лондоне, Берлине, Стокгольме, Копенгагене и Праге.

1042

Krasnoborod’ko Tatjana. Edizioni fotostatiche di Puškin, in.: Puškin europeo, a cura di Sante Graciotti. Fondazione Giorgio Cini. Venezia: Marsilio, 2001, pp. 203–215; см. также: Букалов А.М. «Имя Пушкинского Дома…». В мире книг, 1985, № 6. С. 81–82.

1043

См.: Щёголев П.Е. Из разысканий в области биографии и текста Пушкина, в сб.: Пушкин и его современники, СПб., 1914. С.177–178; Его же: Князь Олег Константинович, в сб.: Пушкин и его современники, ХIХ–ХХ, Петроград, 1914, а также: Краснобородько Т.М. Князь Олег Константинович, издатель рукописей Пушкина, Москва, 1966. С.233–244.

1044

Набоков В.В. Комментарий к роману А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Пер. с англ. СПб.: Искусство, Набоковский фонд, 1998. С.22–23.

1045

Таких «странных сближений» в реальной жизни и в посмертной судьбе поэта было немало. Только недавно мы узнали о возвращении в Россию драгоценной реликвии: диадемы, которую великий князь Михаил Михайлович Романов, внук императора Николая I, преподнес своей невесте графине Софье Меренберг, внучке Пушкина. Их брак, заключенный в 1891 году в итальянском курортном городе Сан-Ремо, был признан Романовыми «неравнородным» в связи с чем великий князь был исключен со службы. Молодожены перебрались в Англию, где королева Виктория пожаловала им титул графов де Торби.

1046

«Тень Пушкина меня усыновила…». Рукописи, книги. изобразительные материалы, памятные вещи из музея А.Ф. Онегина. Каталог выставки. /Лихачёв Д.С. Слово об А.Ф. Онегине; Краснобородько Т.И. Хранитель; Дерман А.Б. В гостях у А.Ф. Онегина. Издано к 90-летию Пушкинского Дома при поддержке Массимо Понзенелли, с использованием средств от благотворительного концерта М.Л. Ростроповича в пользу Пушкинского Дома. СПб. – Кембридж – Болонья: «Эдитриче Композитори», 1997. Название книги взято из шуточного парафраза, придуманного самим А.Ф. Онегиным.

1047

О своем призвании русиста Серена Витале исчерпывающе и с присущей ей иронией рассказала в предисловии к каталогу выставки «От Джотто до Малевича: взаимное удивление», прошедшей в залах бывших папских конюшен на Квиринальском холме в Риме (со 2 октября 2004 г. по 9 января 2005 г.) и затем переехавшей в Москву, в Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. См. Vitale S. Loci communes, in: Da Giotto a Malevic. La reciproca meraviglia. Electa, 2004, pp. 16–23.

1048

Serana Vitale Il bottone di Puškin. Milano, Adelfi Edizioni, 1995.

1049

Vitale S. Letteratura russa, in: Letteratura russa e altre letterature slave. Guide bibliografiche a cura di Mantovani Fausto. Milano: Garzanti – Stumenti di studio; 1989, p. 30.

1050

La Repubblica, 15 ottobre 1998.

1051

Погодин М.П. Дневник, 12 окт. 1826 г. Пушкин и его современники, XIX–XX. С. 79.

1052

Цит. по: газете «Новое Русское слово», NY, 17 августа 1996.

1053

Прожогин Н.П. «Пуговица Пушкина и неизвестные письма Дантеса». «Литературная газета» от 19 июля 1995 г.

1054

Серена Витале. Пуговица Пушкина. Пер. с английского Е.М. Емельяновой. Калининград: Янтарный сказ. 2001.

1055

Серена Витале, Вадим Старк. Изд-во «Черная речка». До и после. К истории дуэли Пушкина. Письма Дантеса. СПб.: Звезда, 2000.

1056

Вайль П.Л. Вслед за Пушкиным. В сб.: Иосиф Бродский. Труды и дни. М.: Изд-во Независимая Газета, 1999. С. 26.

1057

Дебрецени Пол. Житие Александра Болдинского. В сб.: Современное американское пушкиноведение. СПб.: Академический проект, 1999. (Серия «Современная западная русистика».) C. 91.

1058

Пастернак Б.Л. «Воздушные пути». М.: Сов. писатель, 1982. С.440.

1059

Муравьев А.Н. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871. С.11. См. также: Бочаров И.Н. Глушакова Ю.П. Салон З.А. Волконской как окно в Европу для Пушкина и его друзей. В сб.: Россия и Италия. Выпуск 4. Встреча культур. М.: Наука, 2000. С.109–165. Перси Уго. «Не пой, красавица, при мне…» Культурная территория русского романтизма. М., Аграф, 2003.

1060

Вяземский П.А. Полн. собр. соч. М.–СПб., 1912, VII, 329.

1061

См.: Полонский Я.Б. Литературный архив и усадьба кн. Зинаиды Волконской в Риме; Новые материалы. / Временник Общества друзей русской книги. Париж, 1938. Вып. IV. С.160. Женщины из рода Волконских оставили заметный след в жизни Пушкина. Например, княгиня Мария Николаевна Волконская (урожденная Раевская), в которую поэт был влюблен во время совместного путешествия на Кавказе в Крыму. Именно она, последовавшая в ссылку за мужем, отвезла в Сибирь знаменитое пушкинское послание декабристам. Ей Пушкин посвятил много поэтических строк, в том числе эпитафию на смерть ее маленького сына. Пушкин восхищался княжной Александрой Петровной Волконской, с которой встречался на светских раутах в Петербурге и Одессе. Вспомним и фрейлину Варвару Михайловну Волконскую. Однажды в лицее совсем юный Пушкин увидел в темном коридоре женскую фигуру. Тихо подкравшись к ней сзади, подросток бесцеремонно обнял незнакомку и попытался поцеловать (возможно, он принял ее за горничную Наташу), но вдруг увидел, что перед ним старая дева княжна Волконская. Она пожаловалась государю, и директор лицея Е.А. Энгельгардт с большим трудом замял скандал. На память об этом эпизоде нам осталась французская эпиграмма Пушкина «Кж. В.М. Волконской». Между прочим, одна из последних представительниц этого славного русского аристократического семейства княжна Елена Вадимовна Волконская (р. 1923), правнучка декабриста Сергея Волконского (а также внучатая племянница М.Ю. Лермонтова и родная внучка российского премьера П.А. Столыпина), многие годы живет в Италии и возглавляет здесь попечительский совет по сооружению нового русского православного храма на римской вилле Абамелек.

1062

В мае 1839 года эту стелу видел посетивший Рим М.П. Погодин. См.: Погодин М. Год в чужих краях (1839). Дорожный дневник. М., 1844. Ч.2. С.28.

1063

См. А.Букалов «Пушкин в Италии», журнал «Огонек», М., 2012 № 29 от 23 июля.

1064

Борис Соломонович Мейлах, у которого я был в октябре 1986 года в квартире на Маяковской, в Москве, рассказал мне о следующем изречении Н.С. Хрущёва: «Мы чтим, конечно, Пушкина, но не собираемся вешать мемориальные доски в каждом месте, где он плюнул» (сказано в Ленинграде в конце 50-х годов).

1065

Об этот рассказал Василий Катанян в своих мемуарах. См.: В.В. Катанян. Прикосновение к идолам. М., 1997. С.236.

1066

См. сб.: Пушкин в эмиграции. М., 1999.

1067

См.: Гдалин А.Д., Дровенков Г.А., Попелюхер И.Л. Памятники А.С. Пушкину (Материалы к аннотированному каталогу). В сб.: Временник Пушкинской комиссии, выпуск 25, СПб, 1993. С.74–92; Букалов А.М. Пушкин в Мадриде, Сервантес в Москве. В мире книг, 1984, № 2.

1068

Пришвин М.М. Памятник Пушкину. Собр. соч. в 6 тт., М.: 1957, т. 6. С. 406–407.

1069

См. Семибратова И.В. Пушкиниана Олега Комова / Рос. провинция. Набережные Челны, 1995. № 2. С. 136–139.

1070

Пушкин в Риме // Культура. 2000. № 22. 15–21 июня.

1071

См.: Эйдельман Н.Я. Медная и негодная, в его сб.: Статьи о Пушкине. М.: Нов. литер. обозрение, 2000. С.224–248; Лернер Н.О. Заметки о Пушкине. 1. История статуи Екатерины II // Русская старина, декабрь 1913. С. 511.

1072

См. Гдалин А.Д., Иванова М.Р. Свидетели мировой славы. Обзор сведений о памятниках А.С. Пушкину, установленных в 1990–2001 гг. в сб.: Временник Пушкинской комиссии. Выпуск 28. СПб., Наука, 2002. С. 133.

1073

17 декабря 2002 года здесь же, на вилле Боргезе, был открыт и памятник Н.В. Гоголю. Как вы, наверное, догадались, работы З.К. Церетели. Памятник, между прочим, отличный. Гоголь сидит с маской в руке в позе знаменитого «Моисея» Микеланджело, что хранится в римском Петроверигском храме. За это злые языки уже прозвали скульптуру Церетели «Моисеем Васильевичем».

1074

Rodotа, Maria Laura Puškin tra i bad boys di Villa Borghese. La Stampa Torino, 07.06.2000.

1075

Bagnato Agostino Puškin nei monumenti a duecento anni della nascita. L’Albatros Roma, ottobre-dicembre 2000, p. 59–65.

1076

Эйхенбаум Б.М. Проблемы поэтики Пушкина, в сб.: Пушкин. Достоевский. СПб.: Дом литераторов, 1921. С. 96.

Content

Алексей Букалов
«Берег дальный» Из зарубежной Пушкинианы

Чувство неизъяснимое

Маршрут первый Африка

«Il mal di Africa» От автора

Часть первая Тень африканского предка

Горячий ветер пустыни

Вместо пролога

«Потаенна, сафьянная тетрадь»

«Свет мой, зеркальце, скажи»

«Под небом Африки моей»

«Арапов черный рой»

«Все волновало нежный ум»

«Вперед, вперед, моя исторья!»

«Что в имени тебе моем?»

«Чтоб эпиграфы разбирать»

«Даль свободного романа»

Часть вторая «Знакомцы давние, плоды мечты моей»

«За что арапа своего»

«Строитель чудотворный»

«Стрелецкий сын»

«Коренной русский барин»

«Наталья, боярская дочь»

«Учитель танцев»

«Заморская обезьяна»

«Нежный призрак»

«Свет-Екимовна»

«Женихи ей поклонились»

«Тихий кабинет»

«Проклятая ассамблея»

«Любовь к отеческим гробам»

«Голиков ошибся»

«Вослед Бовы иль Еруслана»

«Петровская кумпания»

Часть третья «Рукописи не горят»

«Гулкое эхо»

«Ценсура-дура»

«Часто думаля»

«Как узник из темницы»

«Земли полуденной волшебные края»

«Не владетель я сераля»

«Один какой-то шут печальный»

«Тема с вариациями»

«Для неба дальнего»

«Родина предков»

«Под знойным градусом»

«Сон о Ганнибале»

«Далёко, далёко, на озере Чад»

«Себя как в зеркале я вижу»

«Арапская рожа нашего дедушки»

«Мочальный хвост»

«Подражание арабскому»

«Музыки гром»

«В волшебном фонаре»

«Вновь я посетил»

«Цитата есть цикада» Вместо эпилога

Маршрут второй Италия

«Прими собранье пестрых глав» От автора

Часть первая «Страна высоких вдохновений»

«И в край далекий полетел…»

«Сыны Авзонии счастливой»

«Земли полуденной волшебные края»

Рим Пушкинский

«Суровый Дант»

«Поэты юга, вымыслов отцы»

«Знакомцы давние, плоды мечты моей»

«Свой дух воспламеню Петроном, Ювеналом…»

«Язык Италии златой»

«Звуки италианские!»

«Пора нам в оперу скорей»

«Счастливой лени верный сын»

«Наука страсти нежной»

«У Гальяни иль Кольони»

«Александрийские чертоги»

«Напрасно видишь тут ошибку…»

«Не дай мне Бог сойти с ума…»

«Под сводом эльбских грозных скал»

«Возлюбленная тень»

Часть вторая «Гений и злодейство»

«Мой друг Сальери»

«Нет правды на земле…»

«Создатель Ватикана»

«И не уйдешь ты от суда мирского»

«Венчавшись римскою тиарой»

«Проказы женские кляня…»

«Хочу быть римскою папой»

«Над вымыслом слезами обольюсь…»

«В предательскую ночь»

«Как пышны их дворцы, великолепны залы»

Евангелист Александр Пушкин

«…И щелкнул первый раз курок»

«И темну живопись икон»

Часть третья «Под миртами Италии прекрасной»

Итальянская Пушкиниана

«С Пушкиным на дружеской ноге»

Пушкинист Этторе Ло Гато

«Онегин, добрый мой приятель»

«…Под сению кулис»

«Тень Пушкина меня усыновила…»

«…Земли чужой язык и нравы»

«Exegi monumentum…»

«Царица муз и красоты»

«…Главою непокорной»

1