Васильев Николай

Битва при Тюренчене

Часть первая

Красноярский дебют

Глава первая

Обретение тела

С недавних пор жизнь геолога Сергея Андреевича Карцева, и так насыщенная на протяжении многих лет событиями и стрессами, усугубилась явной чертовщинкой. Из ночи в ночь он стал видеть один и тот же сон: будто его душа летает вдоль улиц дореволюционного Красноярска, причем полет этот неспешный, с доскональным изучением примечательных учреждений (как снаружи, так и внутри!), а также находящихся в них людей. Слышать голоса «душа» не могла, но мимику воспринимала, да и содержание лежавших на столах бумаг было ей доступно. Если б еще не спотыкаться на дурацких «ятях» и «ерах»!

Чертовщинка же заключалась в том, что персонажи учреждений от сна ко сну не желали меняться, демонстрируя к тому же досконально реальное поведение: чиновники губернской управы, например, что-то писали, ходили с написанным к столоначальникам, переговаривались, принимали посетителей, иногда собирались в группки на лестничных площадках, где курили и похохатывали… Арестанты рядом расположенной тюрьмы то говорливо, то немо злобились, а их охранники тоже зло скучали, меряя шагами тюремные коридоры… В сентябрьском парке одни и те же владельцы аттракционов позволяли детям кружиться на каруселях, качаться на «лодочках» и стрелять из «монтекристо», а на скамейках сидели с малыми детьми уже приметные Карцеву нянечки… Знакомы ему также стали продавцы сельтерской воды, мороженого, пирожков, пацан, торгующий газетами возле входа в парк (из газет стало ясно, что идет 1902 год), меняющиеся через день городовые… Пробирался он и в «святая святых», то есть в банки, где узнаваемые бухгалтеры и их помощники выдавали или принимали деньги… Побывал «дух» в нескольких акционерных обществах, мало чем отличимых от банков (денег там, впрочем, не видел), в мужской и женской гимназиях, вполне сходных по усердию учащихся и их учителей, в публичной библиотеке при драмтеатре (немноголюдной) и в самом театре (вот там оживился, так как служители Мельпомены в своем кругу вели себя вольно и даже нелицеприятно), в нескольких богатых домах, потом в домах по скромнее — и в одном из них «застрял».

Впрочем, застрял не в том смысле, что не мог более во сне никуда перемещаться, а в том, что возвращался сюда ежедневно (еженощно?) — хотя сначала и увещевал себя, стыдил, потом бросил. Такая уж тут проживала семья (мать, сын, дочь и кухарка где-то сбоку): прекрасная и несчастная. Вот «душа» и прикипела.

Несчастие этой семьи заключалось в смерти ее главы: опоры и кормильца. Вероятно, он был чиновником, и семье выплачивалась пенсия — но содержать двоих детей и дом на эти деньги вряд ли долго было возможно. Дети же были хоть и великовозрастны (сын лет 19 и дочь 14), но образование еще не завершили. Причем, судя по форменной тужурке сына (пригожего, с упряминкой молодца) был он студентом Горного института! Уже, видимо, бывшим — один курс закончил, а оплатить второй нечем… Дочь же училась в той самой гимназии — «дух» Сергея Андреевича разыскал ее в одном из классов. Екатерина Городецкая (так значилось на ее тетрадях) — прехорошенькая, умненькая, с остатками природной веселости…

Впрочем, дети в большинстве симпатичны — в отличие от многих взрослых. Только мама Сергея и Кати была штучной породы, и взрослость (лет 40?) ей очень шла: статная, с плавными движениями и величавой головой на высокой атласно-белой шее, рожденная повелевать, но и утешать. Как упивался Сергей Андреевич (пользуясь исключительностью своего состояния) совершенной красотой Елены Михайловны (имя и отчество подсмотрел на почтовом бланке), как поражался неизменному благородству ее повседневного поведения (с детьми, на людях, наедине с самой собой!), как стал сопереживать тяготившей ее проблеме: что, что делать? Как строить теперь жизнь — свою и, главное, своих детей? В пылу этих сопереживаний он стал даже негодовать на усопшего Городецкого (поляк, что ли?): как ты мог гикнуться столь несвоевременно, нет, чтобы подождать лет пять, когда сын завершит образование и станет способен обеспечить мать и сестру? Больно видеть все более внятную вертикальную морщинку меж соболиных бровей Елены… Хорошо хоть кухарка от нее не сбежала и продолжает обеспечивать функционирование домашнего хозяйства…

Этот сладко-мучительный сон днем и не думал развеиваться, подобно обычным снам. В результате реальное существование Сергея Андреевича стало обесцениваться. Он ходил в свой Институт земной коры, пытался вникать в интересную ранее работу, но перед его мысленным взором вновь и вновь всплывало лицо почти обожаемой женщины: что, что делать? Как глупо…

Иногда он себя урезонивал: ну все, все, завязывай с этой мистификацией, попробуй не спать (за пультом ноутбука) или наоборот, прими на ночь мощное снотворное. Пробовал, на сутки помогало, но стоило уснуть обычным порядком — сон продолжался.

«Надо бы ей выйти замуж», — вдруг сообразил он. «Ведь ею многие вполне приличные мужчины интересуются — я замечал, когда сопровождал Елену за покупками или с визитами. Правда, она никому женской приязни не выказывала — я бы заметил. Тьфу ты черт, какая дурь в голову лезет, долой, долой все!»

Но пришел сон, и он вновь устроился на изразцовой печной притолоке в гостиной дома Городецких, где под уютным абажуром с керосиновой лампой расселось коротать досуг все семейство. Карцев сразу приметил, что сегодня Елена Михайловна радостно оживлена. Вот она обратилась с каким-то сообщением к сыну, Сергей тоже встрепенулся, потом что-то уточнил и лицо его подувяло. Впрочем, он продолжил кивать матери и даже погладил ее руку. Катя же вдруг облегченно рассмеялась и стала что-то рассказывать маменьке, почти взахлеб. При этом она уморительно строила рожицы, изображая в лицах учителей, гимназических служителей, подруг и, видимо, кошку. Быстро веселье охватило всех, даже серьезного братца. Вот и он, в свою очередь, вызвал улыбки какой-то своей историей, в завершение которой достал из кармана тужурки потертый томик, раскрыл его на середине и стал читать вслух, все более улыбаясь. «Дух» Сергея Андреича подлетел, любопытствуя, зацепил взглядом «Джордж, Гаррис», потом «Монморанси» и отлетел назад, где предался уже излюбленному занятию: вглядываться в черты и мимику госпожи Городецкой.

В следующем сне он последовал за Еленой Михайловной и Сергеем в губернскую управу, где весьма представительный чиновник сначала покровительственно беседовал с вдовой, периодически окидывая ее стати влажноватым взглядом, затем коротко переговорил с соискателем «места» и, вызвав колокольцем подчиненного, отправил с ним Сергея. Елена Михайловна тоже было поднялась со стула, но «важняк» ухватил ее за обтянутую перчаткой руку и стал с нажимом что-то говорить. Дама слушала его с напряженной улыбкой, деликатно пытаясь высвободить запястье — мужик не отдавал. Вот он заговорил еще более напористо, сопровождая речь длинными взглядами в очи прекрасной Елены, вдруг склонился к ее руке и стал быстро целовать. Одновременно его правая рука («Вот, шакал!» — беспомощно заметался дух Карцева) ухватила женскую талию…

Неожиданно гибким движением Елена выскользнула из дерзких рук и, коротко всплеснув ладошкой, хлестнула по чиновной щеке. «Важняк» остолбенел, а Городецкая вдруг ему улыбнулась, примирительно взялась за рукав и стала что-то мягко втолковывать. «Ай да Елена Михайловна! — восхитился Карцев. — Ай да молодец!». Через пару минут «важняк» совсем успокоился и принял виноватый вид. Городецкая тотчас двинулась к двери, но на выходе обернулась и, подняв руку, пошевелила пальчиками. Карцев же задержался в кабинете, отслеживая реакцию чиновного хама, которая оказалась вполне ожидаемой: «важняк» сначала явно выругался, посидел в кресле, переживая, затем вызвал того же чиновника и сделал краткое распоряжение. После чего достал из обширного стола папку с документами и стал ее проглядывать. Тогда Карцев двинулся на поиски Городецких.

Елену Михайловну он обнаружил идущей в одиночестве в сторону дома, а Сергея (после стремительных и долгих поисков) — подходящим к зданию городского архива. В последующее время Карцев наблюдал, как Сергей передает заведующему архивом бумагу из управы, выслушивает его наставления и устраивается на рабочем месте: в отделе учета документов Енисейского горного округа! Довелось ему также увидеть приезд в коляске уже знакомого порученца «важняка», после разговора с которым заведующий подошел к новому сотруднику и с извинительной мимикой внес какие-то коррективы. Тот слегка кивнул и заметно покраснел.

«Срезал зарплату, сука! — предположил Карцев. — Давит Елене на психику, тварь…»

Вечером, в доме Городецких, наблюдая драматичный диалог сына и матери, вялый семейный ужин (который Катя напрасно пыталась оживить) и необычно раннее уединение по комнатам, Карцев вновь задался мыслью: чем он мог бы помочь семье? Вот если б он мог подсказывать Сергею что-то по ходу его работы… Уж что-что, а в делах Енисейского горного округа геолог Карцев с высоты 21 века мог бы навести шороху…

Вдруг дерзкая мысль его озарила: «Я ведь могу перемещаться, куда захочу… Что если забраться Сергею в голову? Дурь, конечно, но это же сон, а во сне многое можно, что в реале невозможно…» И он юркнул в микроскопическую щель нужной комнаты, оглядел лежащего с подъятыми за голову руками юношу и с ходу проник в уши, глаза и ноздри реципиента, впитываясь и впитываясь во все поры, ткани и кровь… Масса новых, совершенно экзотических и, в целом, неприятных впечатлений оглушила его, вытеснила все собственные мысли, преобразовала в стремительное мельтешение чуждых образов… Вдруг все как-то «устаканилось», мир вновь стал ему виден и понятен, хоть и в необычном ракурсе.

— Что это со мной? — неожиданно пролепетал вслух «реципиент». — Кто тут?

«Не кипишуй, — ответил мысленно Карцев. — Это всего лишь твое второе „я“».

— Второе «я»? — опять вслух спросил вьюнош. — А чего мне не делать?

«Кипятком не писай, — вновь на „сленге“ родил мысль вторженец. — И вслух можно не спрашивать: до тебя ведь мои мыслеформы доходят?»

«Кажется, да, — послал мысль Сергей-младший. — И, кажется, я схожу с ума…»

«Лабуда, не бери в голову. Воспринимай меня как джинна, который призван тебе помочь».

«Джинна? Из сказок Шахерезады?»

«Ну не совсем. Вообще-то я попал в тебя из будущего, начала 21 века. Компренэ?»

«Но компренэ. Жо пробаблемен дор…»

«Не, не, я по-французски не шпрехаю, думай по-русски. Кстати, ты вот начал учиться на геолога, а я им работаю уже в течение долгого времени. Теперь выгоду свою осознаешь?»

«Не сплю, значит… И у меня в голове джинн-геолог. Из будущего… Все же, пожалуй, сплю…»

«Вот зараза, какой упрямый… Ну, уколи себя иголкой или башкой об косяк стукнись. Впрочем, нет, башкой не надо, вдруг я из нее вылечу…»

«Что-то не верится мне, что Вы получили геологическое образование, да и образование вообще: Ваш жаргон даже в простонародье не всякому по нраву придется…»

«Увы, друг юный, в нашем веке на сленге всяк умеет говорить: и подонки распоследние и мужи образованные и дамы вполне приличные…»

«И дамы? Не поверю никогда! На сленге говорят только жители Ист-Энда!»

«Упирайся, упирайся… А о моде ты слышал? Так вот, сленг и жаргоны разные вошли в моду, только и всего. Впрочем, люди образованные могут разговаривать и на вполне рафинированном языке — так что не поймешь иной раз, о чем они вообще говорят».

«На каком, рафинированном? Но Вы сказали, что французским не владеете, а образование предполагает обязательное знание основных европейских языков…»

«Было, было такое обучение в нашей средней и высшей школе… Только вот жизнь все расставляет по своим местам: ну зачем мне знать эти языки (из которых некоторые все же изучал), если я всю жизнь проработал внутри России, в среде исключительно русскоговорящих людей и за рубеж так ни разу и не выезжал, даже на отдых?»

«А геологическая литература? Она же, в основном, немецкая, французская и английская? Особенно, научная периодика…»

«Основные работы переведены на русский — кроме периодики. Впрочем, публикаций так много, что и в русских-то буквально тонешь, знакомишься очень избирательно. Многое мимо проходит, особенно зарубежные изыски. Фактически по ряду геологических направлений мы варимся в собственном соку, самоизолировались…»

«Значит все-таки из будущего… Но как Вы попали ко мне в голову?»

«Как, как… Просто напомню тебе, юноше образованному, цитату из Шекспира: „Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам“».

«Тогда другой вопрос: зачем?»

«Вот ты мастак вопросы задавать… А знаешь ли, что на твой вопрос может быть несколько вполне правдивых ответов? Вот первый вариант: был сегодня в виде призрака в управе, видел процесс устройства тебя на работу, понял, что наняли за гроши и то часть сразу же срезали, проникся сочувствием и решил помочь — тем более, что знаю как. Принимаешь такой ответ?»

«Как Вы узнали, что срезали?»

«Встречный вопрос: насколько?»

«Директор департамента пообещал 30 рублей для начала, а потом столоначальник приехал специально в архив и срезал до двадцати…»

«Вот какой столоначальник своенравный… Ты пожалуйся на него при случае директору…»

«Ваша ирония означает, что это распоряжение именно директора?»

«Схватываешь на лету. И отвыкай уже мне „выкать“, я ведь отныне твое второе „я“».

«Не приучен „тыкать“ старшим. Вам, вероятно, более 50 лет? И может быть, Вы, наконец, представитесь?»

«Карцев Сергей Андреевич, 58 лет. В моем возрасте кроется второй вариант ответа на вопрос „зачем?“: затем, что я близок к старости, душа же пыжится быть молодой, а тут ты весь из себя такой юный, красивый и почти что образованный. Думаю, что наш симбиоз станет абсолютно взаимовыгоден: я буду воспринимать твои ощущения как свои собственные, а ты не наделаешь тех многочисленных ошибок, которыми усыпан путь молодых… Да что там, я сделаю тебя богатым, успешным, известным и много еще чем…»

«Вы можете сделать нашу семью богатой? Но каким образом?»

«Могу и сделаю. Вопрос: что добывают в Енисейском горном округе?»

«В основном золото. Но все прииски давно поделены. Или Вам известны неизвестные?»

«Точно так, с абсолютной привязкой к местности. Известны также залежи каменного и бурого угля, крупнейшие в мире месторождения меди, никеля, платины, свинца и цинка, нефти и газа, ряд просто крупных месторождений железа, марганца, кобальта, сурьмы, молибдена и еще ряда полезных ископаемых. И мы можем предложить их под разработку промышленникам. Вернее, предложения по новым приискам будешь делать ты, причем я знаю, как их можно замотивировать» «И как же?»

«Ты, будто бы, копаясь в архивных материалах, нашел данные старательской шурфовки: неизвестные или почему-то сочтенные прежними горными инженерами бесперспективными» «И мне безоговорочно поверят?»

«Сразу не поверят, но ты предложишь послать с тобой на этот участок группу шурфовщиков и шлиховщиков, вскроешь и опробуешь россыпь, прикинешь примерные запасы и передашь эти материалы финансировавшему экспедицию промышленнику — оговорив себе с добычи небольшой процент» «Небольшой — это сколько?»

«Я и сам не знаю, может 5 %, в крайнем случае 10. Это для того, чтобы промышленник наживку заглотил и тебя не захотел со света сжить» «Вы это сейчас теоретически рассуждаете или у Вас на примете уже есть россыпь?»

«Есть, не сомневайся: и большая, на 15 тонн, и малая, килограмм на 300. Могу, конечно, еще десятка два-три малых и средних предложить».

«Совершенно неизвестных? И даже почти на 1000 пудов? В Енисейской тайге, наверное? Северной или Южной?»

«В данном случае в Северной, но есть целики и в Южной. Впрочем, я думаю, твоей семье на безбедную жизнь доходов от первых двух россыпей хватит. А тебе это золото лишь позволит стартовать в столицы, в более высокие сферы: науку, промышленность или политику — куда пожелаешь».

«Кажется, такие проекты прожектами называются?»

«К 21 веку у русских людей накопилось много метких выражений, вот одно из них: мечтать не вредно, вредно не мечтать».

«Но я вовсе не стремлюсь в такие эмпиреи, мне достаточно было бы дело настоящее делать, иметь возможность опекать сестру и маму и продолжить род Городецких».

«Тогда вот мое собственное изречение: если ты молод, богат, полон сил и не честолюбив — стоило ли вообще рождаться на свет? Здесь же кроется третий вариант на вопрос „зачем?“: затем, что с твоей помощью я могу удовлетворить свою тягу к более совершенному устройству мира и, может быть, предотвратить хотя бы некоторые из тех бед, которые весьма скоро случатся с Россией».

«Так Вы социалист? Как вообще вы там живете, в 21 веке? При социализме, конституционной монархии или в буржуазной республике?»

«Всяко жили, в том числе и при социализме, а теперь то ли в парламентской республике, то ли при диктатуре олигархов. Царя, конечно, давно уж нет, хоть некоторые „либералы“ по нему прямо тоскуют».

«А что за беды нас ожидают? И как скоро?»

«Ну, ты прямо за один вечер все хочешь разузнать. Я теперь тебя вряд ли покину. А впрочем, с этой возможностью надо бы точно определиться… Значит так, лежи, не дергайся — я сейчас попробую из твоей головы эмигрировать».

«Ой, и вселение-то было жутким, а теперь еще страшнее…»

«Потерпи, Сережа, при удаче у нас руки будут полностью развязаны».

Тут Карцев (тоже весьма мандражируя) стал концентрировать свои виртуальные частицы в призрачные потоки, а когда ему это вроде бы стало удаваться (вопреки жутким шумам и калейдоскопу образов), направлять эти потоки к тем же выходам: ушам, глазам и ноздрям. Получилось! Он вновь парил над Сергеем в виде бесплотного облака — в то время как тот таращил глаза и явно что-то говорил, говорил. Вернуться обратно? А давай! Теперь процедура перехода показалась значительно проще и короче: — «Привет, Сергей!»

«Как хорошо, что Вы вернулись — я очень испугался, что ничего не получится!»

«Хорошо когда хорошо — еще один перл из моего века! Но и, правда, хорошо. Ведь этак я смогу, пожалуй, и в другие головы вселяться… Не переживай, исключительно с разведочными целями или для внушения некоторых общечеловеческих понятий: например, что хорошо, а что плохо. Ну а в симбиозе я предпочитаю жить с твоей головой: свежей, ясной, порядочной».

«То есть такой головой, которой легко будет командовать?»

«Ни, ни, только советовать. Впрочем, давай-ка еще эксперимент проведем…»

«Оо-х, опять…»

«Не трусь, эксперимент простой: ты будешь лежать и ни о чем не думать, а я попытаюсь поднять по своей воле руку или ногу. Только не жульничай: нам с тобой лучше жить дружно».

«Ну, давайте…»

Но как ни пыжился Сергей Андреевич, даже ресницами реципиента он не смог пошевелить.

«Все, закончил, владей своим телом единоначально. Как говорится, не очень-то и хотелось. Доволен?»

«Даже не знаю, что Вам сказать… Может, в каких-то обстоятельствах это было бы и неплохо?»

«А ты великодушен, это приятно. Тогда пожелай, чтобы твое тело слушалось моих команд. Пожелал? Теперь я желаю двигать твоей правой рукой… Есть! Двигается! И даже вполне ловко, а не как у робота…»

«Что еще за робот?»

«Расскажу еще, успею. А тебе, пожалуй, пора почивать. Учти, что если и я усну, то окажусь, наверно, в своем времени — но утром вернусь и вселюсь в тебя».

«Как это, Вы будете жить в двух разных временах?»

«До сих пор ведь жил — правда здесь в виде привидения, причем полагал, что вся ваша жизнь мне снится. Может, так оно и есть и с завтрашнего дня я перестану сюда являться?»

«Может, и я все-таки сплю?»

«Поживем-увидим. А сейчас я попробую тебя усыпить. Представь, что твое тело, руки и ноги становятся теплыми, теплыми и тяжелыми, тяжелыми, все тяжелее и тяжелее… Твои тяжелые веки закрываются, закрываются, дыхание становится глубоким, плавным, ровным, тело совсем расслабилось, расслабилось, руки расслабились и потеряли вес, ноги совсем не шевелятся и растворяются, растворяются, исчезают… Вот и тело стало совсем легким, легким, растворилось, растворилось, уснуло глубоким, глубоким сном, сном, сном, сном… И правда уснул. Да и мне спать страшно захотелось…»

Глава вторая

Первые придумки

Проснулся Сергей Андреевич Карцев с чувством глубокого облегчения, так как вновь оказался в своей постели. Впрочем, подробности ночного морока помнились отчетливо, особенно диалог внутри черепной коробки Сережи Городецкого.

«Так попаданец я все-таки или необыкновенный сновидец? — в который раз задался вопросом уроженец 20 века. — А какая мне, в сущности, разница? Сюда я регулярно возвращаюсь, здесь живу и работаю, да и тело свое питаю, а там буду просто давать советы, сам ничем не рискуя. Полная лафа! Если еще и мир тамошний под себя немного прогну… — то здешний мир может трансформироваться в неизвестно какую сторону! Впрочем, известно: какие-то люди совсем исчезнут (будто их и не было), а совсем новых русских и нерусских будет ой как много… Или правы те, кто рассуждает о параллельных мирах? Нет, лучше все-таки полагать, что тамошние события происходят всего лишь в моем больном воображении — и дело с концом!»

Он неспешно потянулся (день был субботний) и двинул на водные процедуры.

«Хорошо все-таки жить в цивилизации, — благостно думал Карцев, подставляя те или иные части тела под струи горячего душа. — А вот Серега, наверное, уже топором с утра намахался, готовя дрова для кухарки, потом холодной водой из колодца ополоснулся и почесал в свой архив… Тьфу ты, черт, я же решил, что та жизнь мне лишь снится! Ну, как бы там ни было, а надо мне к завтрашнему „сновидению“ подготовиться и поискать по интернету, чем бы мои опекаемые могли уже в ближайшее время удивить сограждан и чуток на этом заработать?»

К обеду заготовки поднакопились, причем их реализацию (большей частью) могла взять на себя только Елена Михайловна.

«Ничего, ей такая активность будет на пользу, — решил разработчик идей. — Впрочем, еще и „белоподкладочника“ этого придется убеждать, что его драгоценная мама может сама обеспечить благосостояние семьи — и не через брак или связь какую-нибудь постыдную, а исключительно своим трудом».

Ну, а после обеда Карцев сел заучивать первую главу славного сериального сочинения «Смок Беллью» — для дословной, по возможности, трансляции в череп Сереженьки. «Авось получится завести в Восточной Сибири широкодоступную роман-газету…». Когда текст стал уже «отскакивать от зубов», пришел вечер, и довольный собой выдумщик улегся спать…

…появившись в Красноярске, как всегда, около 9 утра. Сергея он нашел на рабочем месте, в архиве, причем занятым именно разборкой и сортировкой старых приисковых документов. Понаблюдав некоторое время за его деятельностью, Карцев, в общем, ее одобрил и решил тут время не терять, а обследовать хозяйство Городецких более тщательно: вдруг на глаза попадутся какие-то эксклюзивные ингредиенты? Он мигом домчал до знакомого дома на Малокачинской улице и увидел во дворе Елену Михайловну и кухарку лет 50 («так и не узнал еще ее имени…»), занятых кипячением и стиркой белья («ну это надолго…»). Некоторое время он любовался неизменной грацией госпожи Городецкой, а потом стал рыскать невидимкой по-над двором, вдоль заборов, под крыльцом, визуально сортируя скудную добычу: единичные ржавые гвозди, куски сильно изогнутой проволоки, несколько стеклянных бутылок, старые грабли и лопаты, какие-то пыльные тряпки… Потом проник в прихожую и резко затормозил: вот, то, что надо! На одной из полок стояли пыльные резиновые калоши, которыми явно никто не пользовался. «Усопшего Городецкого, наверное — решил Карцев. — Всем велики, но для моих далеко идущих целей сгодятся…».

Оглядев стоящую на полу немногочисленную обувь («вся, вся поношена, хоть пока и не разваливается…»), он скользнул в уже изученную-переизученную общую «залу», облетел ее, проформы ради, по углам и оказался, наконец, в «святая святых» — спальне Елены Михайловны. Все, впрочем, было ожидаемо: вдоль длинной стены — широкая супружеская кровать с пышной периной и большими подушками, у короткой стены — одежный шифоньер, а у окна стоит тот агрегат, на который и рассчитывал смышленый попаданец: ножная швейная машинка Зингера! «Лады… — прошелестел он. — Теперь можно и редакцию газеты „Енисей“ навестить…»

Редакция его тоже порадовала, своей предсказуемостью: все здесь шустрили (он пробыл в ней и в расположенной по соседству типографии почти до вечера), но результат (газета) получился и в этот раз пресный, скучноватый. Объявлений, в том числе рекламных в ней было довольно много, но совершенно без фотографий — хотя делать качественное фото в те годы уже научились. «Что ж, это еще шанс к получению копеечки… Ладно, надо к Сереже спешить, он, наверно, уж духом пал…»

Новоявленного архивариуса он застал еще на рабочем месте и, не мешкая, проник в мозг. Обоих неслабо тряхнуло, но оба были не в обиде.

«А я решил, что вчера видел сон, — облегченно признался Сергей младший. — Весь день был не в своей тарелке. Вы, вроде, обычно с утра здесь появляетесь?»

«Так точно. Но я весь день провел в редакции „Енисея“, вникал в ее дела — с тем, чтобы ты стал их автором».

«Я? Да мне кроме сочинений в гимназии ничего писать еще не приходилось…»

«Лиха беда начало, пообвыкнешь со мною. Попробуем предложить им для печати повесть одного американского писателя о жизни золотоискателей на Аляске — весьма интересное чтиво, зуб даю».

«Чтиво? Эта газета повестей не печатает…»

«А ты их убедишь, что данную повесть будут читать тысячи красноярцев, от мала до велика — но, конечно, не в собственно газете, а в дешевом газетном приложении, страниц на 20–30. При своей дешевизне, доход газете оно принесет ощутимый. И автор публикации, то есть ты, несколько рубликов получит. И так из недели в неделю, по воскресеньям. Лады?»

«Ух, голова кругом. А что это за писатель? Его книга переведена или мне придется переводить самому?»

«Надо будет лишь записывать периодически главы под мою диктовку. Первую из них я уже заучил. Писателя звать Джек Лондон, в твоей России пока неизвестен».

«Но можно ли его печатать, это, вроде, плагиат?»

«Эту книгу он напишет в 1914 г. на основе собственных ранних рассказов, которые уже опубликованы в Америке. А возможно, он ее и не напишет, так как мы с тобой с этого дня начнем исподволь менять ход истории, причем не одной России, но и всего мира. Многое пойдет теперь не так и с каждым годом все больше. Надеюсь, что в лучшую сторону. Конечно, встает этическая проблема: можно ли это делать? Мое глубокое убеждение: нужно. А раз так, мелочам вроде газетной версии еще не опубликованной сугубо приключенческой книжки, которых уже написаны тысячи и будут написаны десятки тысяч, нельзя придавать большого значения. Сейчас для нас обоих важно одно: суметь дожить до будущего лета, когда можно будет организовать экспедицию в Северо-Енисейскую тайгу — для того, чтобы перехватить золотую россыпь у потомков, которые открыли бы ее спустя лишь 30 лет. Впрочем, не переживай: золото в обоих случаях окажется в Государственном банке России».

«И все-таки от Вашей инициативы с публикацией нехорошо пахнет. Нельзя ли найти другой способ зарабатывания денег?»

«Конечно можно, уже нашел. Хоть не уверен, что он тебе больше понравится. Время рабочее вроде вышло, пойдем домой?»

«Но что за другой способ?»

«Для этого надо, чтобы ты научился воспринимать из моего сознания зрительные образы. Где по дороге мы можем посидеть и порисовать?».

«Зачем по дороге? Илья Николаевич обычно остается в архиве допоздна и мне, наверное, позволит…»

«Тогда „ноу проблем“ как говорят америкосы…»

«Когда я к Вашему сленгу привыкну?»

Елена Михайловна встретила сына встревожено:

— Что случилось, Сереженька, почему ты вернулся позже обычного?

— Прости, мама, пришлось по делу задержаться. У нас многие задерживаются. Впрочем, это ведь ради тебя… Знаешь, на что я в архиве наткнулся? На футуристический журнал двухлетней давности: да, да, в архив поступают и современные документы. Хотя этот журнал, конечно, трудно отнести к документам — непонятно, как он к нам попал. Но оказался необыкновенно интересным…

— Сережа погоди, не части. Мой руки и садись за стол: суп, вроде бы еще теплый. Но уже и не горячий, как ты любишь — сам виноват.

— Так ему и надо, мама, — встряла вреднючая Катенька. — А то он сильно важничает теперь, став архивным грызуном!

— Посмотрим кем ты станешь через пару лет, вертлявая макака… Так вот, этот журнал был выпущен в Петербурге к началу 20 века, небольшим тиражом и весь насыщен представлениями о будущем веке: какова будет архитектура, транспорт, культура, вообще условия жизни и, в частности, мода на мужскую и женскую одежду. Я просто ахнул, это что-то необыкновенное! Да вот лучше посмотри, я многое зарисовал… Журнал этот единственный и мне его на вынос, конечно, не дали…

— Ты попей еще компот с блинами, Варя нам сегодня настряпала, а потом и покажешь.

— Зря ты иронизируешь, это как земля и небо, древность египетская и Эллада!

— Ах ты милый мой, таким восторженным я тебя давно не помню… Так что ты там срисовал?

— А вот давайте тарелки со стола уберем и под абажур эти листики положим: один, а потом другие… Не тяни руки, лисенок, смотри из-за моего плеча, у тебя зрение еще острое!

— Что это за почти голый мужчина? Демонстрирует мужское белье?

— Да, маменька, это трусы — вместо давно опротивевших мне кальсон. Легко, удобно, красиво. И сшить их, мне кажется, легко. Вот вид спереди, сзади и сбоку. Ты-то уж точно справишься.

— Побойся бога, Сережа, это верх неприличия.

— А ходить в белых лосинах, которые ничего не скрывали, раньше считалось прилично? Здесь же под ситцем все скрыто. И кстати, трусы эти — не такой уж футуризм: я еще учась в Питере слышал, что светские люди носят трусы, только никогда их не видывал. А теперь прошу: мама, сшей мне их, пожалуйста. Ситец-то у тебя найдется?

— Подожди, я не пойму, как эти трусы держатся на талии?

— Вроде на тонкой резиновой полоске, сверху обшитой тканью. Впрочем, можно сделать обычный пояс с пуговицей, как у брюк.

— Н-ну, ладно, попробую сострочить. А что там дальше?

— Дальше вот: трусики женские…

— Ой, мамочка, я тоже их хочу! Они из шелка?

— Из шелка, хлопка, льна, чего угодно…

— Катенька, ты-то хоть не сходи с ума, чем плохи тебе саржевые панталоны?

— Плохи, плохи, я теперь вижу! А трусики — такая прелесть… Особенно вот эти: узенькие, облегающие… Из чего они?

— Не знаю. Может, мама поймет?

— Возможно, из трикотажа… Додумались же… Так необычно. И красиво. Но все-таки это чересчур вызывающе, знакомые дамы нас осудят, сравнят с кокотками…

— Мама, на лекциях по философии нас учили, что новое всегда утверждается через отрицание старого. Давай попробуем внедрить это белье, у тебя же школьная подруга, Софья Пантелеевна, — владелица салона модной одежды. Если ты ее заинтересуешь, то сможешь стать модельером салона или даже ее компаньонкой. Тем более, что у меня есть еще новинка…

— Вот эта упряжь?

— Это изобретение, мама, называется бюстгальтер…

Уединившись, наконец, в комнате, реципиент и внедренец расслабились.

«Слава богу, мама загорелась. Теперь не отойдет от машинки, пока не сошьет приемлемые образцы».

«Замечательная у тебя мама, одна на миллион. А ты боялся: не уговорю…»

«Лишь бы модистка эта ее поддержала, выгоду обоюдную поняла…»

«А у нее дочка есть?»

«Есть, еще вреднее Катерины…»

«Ну, какая Катенька вредная, только на язычок иногда, для оживляжа… Вот она этой дочке новинки на себе и покажет. А та потом с маман ликбез проведет…»

«Никак не могу привыкнуть к твоим словечкам: что еще за ликбез?»

«Ликвидация безграмотности: ее лет через 20 социалисты по всей России проводить будут — если мы с тобой не помешаем».

«Двадцать лет еще прожить надо…»

«Мой опыт говорит, что после двадцати твои годы полетят все быстрее и быстрее… Ну, хватит прохлаждаться, тебе сейчас предстоит написать первую главу повести „Смок Беллью“. Или всю заботу о семейном благосостоянии ты на материны плечи возложишь?»

«Ладно, сейчас достану бумагу и чернильницу с ручкой. А что за странное название повести: если Беллью сойдет за французскую фамилию, то „смок“ — слово английское и означает, вроде бы, дым или курильщик?»

«Смок — это тоже из жаргона, только теннисного, и означает оно „резаный мяч“. То есть „крученый“, что по смыслу книги ближе: „Крученый Беллью“! Ну, что, из сознания моего будешь брать или мне просто тебе начитывать?»

«Начитывать проще, конечно. Как диктант в школе…»

«Тогда слушай…»

Глава третья

Что сказал редактор и на что клюнул сапожник

Неделю спустя, в понедельник, Сергей Городецкий (с подселенцем Карцевым) появился часам к 10 утра в редакции «Енисея». День этот был выбран Карцевым намеренно как наименее суматошный: после воскресного выпуска и за день до «срединного». По такому случаю Сережа организовал себе отгул, отработав за понедельник в воскресенье, под руководством бобыля-трудоголика Ильи Николаевича.

Пришел он, естественно, не с пустыми руками, а с полным «переводом» шедевра Джека Лондона. На входе в редакцию его ожидаемо (разведчик Карцев предупреждал) придержал сидящий на табуретке седоусый вахтер казацкого вида:

— Извиняйте, молодой господин, Вы по какому делу в редакцию?

— Я хотел бы говорить с главным редактором, господином Кудрявцевым.

— Извиняйте, а по какому делу?

— Я принес материалы, которые, надеюсь, покажутся ему интересными…

Лишь после дотошной проверки паспорта («Мещанин Городецкий, значит? Сергей Андреевич? А в папке материалы, значит? Сумку-то здесь оставьте, не пропадет…») казак позволил войти в заветную дверь. За которой оказался второй цербер, на этот раз женского пола: пышноватая круглолицая блондина лет 25, в тесном жакете, из-под которого выглядывала крепдишиновая блузка, и в длинной свободной юбке, почти скрывающей кожаные ботинки. Она выжидательно подняла глаза на посетителя.

— Здравствуйте. Егор Федорович у себя?

— У себя. А что Вы хотите?

— Я к нему с предложением, от которого он не сможет отказаться.

— Предложение? Вы что, посредник от Гадалова? Хотя молоды больно… Или Вы с рекламой? Тогда это ко мне…

— Не посредник и не реклама. Так позволите?

— Сейчас я спрошу…

И она скрылась в смежной комнате.

«Вот мурыжат! — заворчал Карцев после пяти минут ожидания. — Во все времена палки в колеса авторам ставят…»

Тотчас дверь открылась, и барышня позвала сладким голосом: — Проходите, пожалуйста.

Войдя в следующую дверь, Сергей наткнулся на любопытные взоры четырех сотрудников редакции, всех с интеллигентными бородками: высокого, представительного, подвижного и лысого.

— Егор Федорович? — вопросительно обвел он всех взглядом.

— Вот он я, — откликнулся подвижный. — Что за предложение такое? Вы автор, что ли?

— Не совсем. Предложение для вашей газеты может оказаться очень прибыльным. Но, может быть, мы обсудим его с Вами наедине?

— У меня от своих сотрудников секретов нет! Впрочем… Проходите в мой кабинет…

И открыл очередную дверь.

Кабинет оказался небольшим, об одном окне: в нем помещались письменный стол, четыре стула вокруг него и два шкафа по стенам. Редактор обошел стол, сел по центру, указал посетителю стул напротив и, оглядев его с большим сомнением, проронил: — Слушаю Вас, молодой человек.

— Я действительно еще молод, но жил около года в Петербурге, где заимел довольно много знакомых, в том числе из числа молодых журналистов. Они много говорили об особенностях издательского дела и строили различные прожекты по его улучшению. Один из них показался мне совершенно реальным и с большой вероятностью прибыльным. Даже странно, что ни в одной столичной газете он так и не был реализован…

— И что это за прожект?

— Они называли его «роман-газета». Это воскресное приложение к газете, в котором печатаются популярные романы и повести — целиком или разделенные на две-три части. Я знаю, что и сейчас ряд газет печатает воскресные приложения к газетам в виде журналов — но здесь соль в том, что «роман-газета» должна печататься на точно такой же газетной бумаге, что и обычная газета, в результате чего ее стоимость будет сопоставима со стоимостью газетного номера.

— Ну-у, пожалуй, будет. Если автор, предоставивший для приложения свой роман, не загнет цену.

— Можно перепечатывать уже изданные книги, в том числе давно умерших классиков, у которых нет алчных родственников. А еще можно печатать переводы малоизвестных писателей, которые не успели прославиться и живут очень далеко — например, в Америке…

— Кто же станет читать малоизвестных?

— Но ведь все писатели начинают с неизвестности — а потом, спустя годы, их первые произведения признают шедеврами…

— Так-то оно так, но классиков большинство моих читателей уже прочло, а делать ставку на будущих зарубежных гениев… Да и где их взять, эти переводы?

— А вот я как раз принес Вам свой перевод одной приключенческой повести, из жизни золотоискателей Аляски… Автор еще молодой человек из Сан-Франциско, пишет необыкновенно легко и увлекательно под псевдонимом Джек Лондон…

— Джек Лондон? По-моему, я о нем не слышал…

— Конечно, ему нет еще тридцати, это одна из его первых книг, которую я купил как раз в Петербурге, в оригинале…

— Вы что, настолько хорошо знаете английский?

— Я там много занимался с репетитором и переводил: наши преподаватели в Горном институте очень рекомендовали знание английского, на котором издается много геологической литературы.

— Простите, я не поинтересовался, с кем разговариваю?

— Меня зовут Сергей Андреевич Городецкий, я родом из Красноярска и был студентом на геологическом факультете Горного института, а сейчас пока работаю в губернском архиве.

— Так Вы сын безвременно усопшего Андрея Городецкого? И Елены Михайловны? Как она, голубушка, поживает?

— У нас все хорошо, благодарю Вас.

— Да уж представляю, как хорошо… Из студентов-то за неимением средств отчислили? Ну а какое жалованье в архиве — я тоже примерно представляю. И Вы решили таким вот способом немного подзаработать? Впрочем, совершенно правильно решили: эта «роман-газета» вполне может оказаться доходной. Надеюсь, что и перевод Ваш нам понравится и мы его, в самом деле, напечатаем. Он у Вас с собой?

— Вот.

— Та-ак, повесть немаленькая. Это не беда, разделим пополам. Если же она нам не «покажется», то не обессудьте. Хотя… сама идея настолько интересная, что мы в любом случае выпустим несколько номеров такого приложения — например, с повестями Брет Гарта, который тоже о золотоискателях писал. Читали?

— Читал, конечно.

— Так вот: если роман-газета раскупаться будет и принесет доход, я Вам обязательно выдам премию. Обязуюсь. Если же и Ваша переводная повесть публике полюбится, то выплатим за нее гонорар по существующим расценкам.

— Спасибо, Егор Федорович. Когда мне можно узнать Ваше решение?

— В конце недели, пожалуй. Но лучше придите ко мне домой вместе с матушкой, в воскресенье к обеду. Ведь моя жена была с ней в молодости знакома…

— Спасибо еще раз. Так я пойду?

— Да, да. До встречи в воскресенье.

На улице Карцев «включился»:

«Во-от, а ты, дурочка, боялась!»

И спохватился:

«Не бери в голову, это у нас расхожее выражение…»

«Ох уж эти Ваши идиомы… Впрочем, Егор Федорович, действительно, ожиданья оправдал. Милейший человек…»

«В вашем веке люди как-то проще, контрастнее: тот злодей, а этот добряк… Изощренное лицедейство, видать, не в ходу. Не то, что в нашем: под маской маска…»

«В самом деле так? И Вы со мной лукавите, веревки вьете?»

«С тобой и вообще со всеми вами я отмякаю, даже блаженствую… Будто в девственную природу из города вырвался, где все душе приятно, понятно и предсказуемо… Впрочем, на счет предсказуемости, я, пожалуй, загнул: вариантов существует бездна, как бы не ошибиться, выбирая…»

«А мне кажется, что Вы все наметили — по крайней мере, на год вперед…»

«Далеко, далеко не все. Но пойдем последовательно, по цепочке. И наше следующее звено — обувное ателье».

«Думаете, сапожник сумеет отцовские калоши до моего размера сузить?»

«Сумеет кое-что, надеюсь. И вся твоя семья будет всегда в новой обуви ходить…»

«Да-а, наша стремится к развалу по экспоненте…»

«И жалобе образованного человека внимать может быть приятно… Ну, что, уже пришли? Как у Вас тут все рядом!»

Ателье встретило их смешанным запахом кожи, клея, гудрона и духов(!), а также стуком молотка по колодке. Впрочем, и запах и стук пребывали, в основном, за стенкой, а в приемной царила объемная мадам в цветастом платье, со странным властно-приветливым выраженьем лица, от которой и веяло то более, то менее парфюмом.

— Здра-авствуйте, молодой человек, — сработала на опережение мадам. — Обувку в ремонт принесли? Сапожки или ботиночки?

— Я бы хотел переговорить с мастером. Мой заказ особенный, он должен оценить его сам.

Мадам вздернула вверх бровки, но все же повернулась к двери в мастерскую, приоткрыла ее и крикнула:

— Евлампий! Иди сюда!

Стук прекратился и в приемную бочком протиснулся сапожник: взлохмаченный, низенький, средних лет, в фартуке и с грязноватыми, но ловкими, подвижными руками.

— Вот, с особым заказом к тебе, — чуть раздраженно пояснила мадам.

— Я хочу заказать полуботинки, — слегка запинаясь, начал неотрепетированную речь Сергей, — которые будут держаться на ноге без шнурков или пряжек, а с помощью специального приспособления, придуманного мной.

— Что за приспособление? — озадачился мастер.

— О нем я расскажу Вам только наедине, для сохранения тайны.

— Что за глупости! — возмутилась мадам. — Я жена ему венчанная!

— После исполнения моего заказа вы сможете изготавливать такие полуботинки на продажу — и они, я уверен, будут пользоваться повышенным спросом. Могут появиться и подражатели, а вам это надо? Поэтому чем меньше людей будут знать этот секрет, тем лучше. Особенно это касается женщин, у которых полно подруг…

— Нет у меня никаких подруг! — вновь вскричала мадам, но муж вдруг проявил характер:

— Цыц, Клавдея! Парень прав: дело может быть денежным. А конкуренты нам ни к чему. Пройдем в мастерскую…

В мастерской он выгнал и подмастерья и обернулся к Сергею:

— А в чем Ваша выгода тут будет?

— Если ботинки выйдут удачными, то никаких процентов с их продаж я требовать не стану — просто Вы обязуетесь шить обувь для моей семьи (меня, мамы и сестренки) бесплатно. Мне этого будет достаточно. Даете слово?

— Коли и правда Вы такой секрет знаете, то даю.

— Тогда несите полуботинок, который не жалко.

— Да вот, пожалуйста.

— Отдерите около язычка его внутреннюю подкладку и сделайте два косых разреза по бокам ботинка… Сейчас вот Вам калоша: вырежьте из ее носика два трапецевидных кусочка длиной с эти разрезы… Приклейте эти кусочки с внутренней стороны ботинка к участкам разрезов и прошейте вдоль разрезов, для крепости… Та-ак… Теперь приклейте обратно внутреннюю подкладку — и полуботинок готов. Дайте я примерю… Вот, легко надеваю, крепко держится и резины практически не видно. Хорошо?

— Ну, господинчик, удивил… Дай-ка обратно… Хорошо!! Еще как хорошо! Вот здесь разрез чуток расширить, резину немного отрихтовать, в тон подкрасить и все! И процент с продаж брать не будешь?

— Я же сказал: нет. Держите и Вы свое слово. И еще одно: чтобы иметь с этих полуботинок длительную прибыль, надо защитить их изготовление патентом. За патент придется заплатить, зато все остальные сапожники при изготовлении таких полуботинок будут платить процент Вам. И если заручитесь поддержкой адвокатов, то не только в Красноярске, но в целой России, а то и во всем цивилизованном мире. Как Ваша фамилия?

— Прошин я…

— Дети есть?

— Трое; сын, правда, один…

— Значит, со временем в России будет широко известна обувная фирма «Прошин и сын», помяните мое слово. Кстати, у меня есть еще некоторые задумки по новым застежкам обуви, в том числе сапог, но для их изготовления понадобится очень толковый мастеровой…

— Найдем! Мне как раз знакомы в железнодорожных мастерских очень толковые…

— Я думаю, Вам сначала надо новые полуботинки в серию пустить, прибыль от их продаж получить, разнообразные модели на их основе создать и вновь получить прибыль, уже побольше… Тогда и сапогами с новыми, очень удобными, я думаю, застежками можно будет заняться… Я в этом случае Вас не подведу. Но первым делом Вы должны изготовить новую обувь мне, маме и моей сестре — по одной пока паре, бесплатно. Так?

— Конечно, не сумлевайтесь. Давайте, я Ваш точный размер сниму, и матушку Вашу с сестрой приведите сегодня же…

Глава четвертая

Экспромт-шоу «Как стать богаче»

Возле дома Городецких симбионты увидели несколько колясок с кучерами, а в самом доме — около десятка разряженных в пух и прах дам средних лет, иных и с дочерьми. Большая часть их сидела в гостиной на собранных со всех комнат стульях и табуретах и вела пустопорожние разговоры в ожидании своей очереди, а две находились в комнате Елены Михайловны, откуда слышался частый стрекот швейной машинки.

— Добрый день, сударыни, — приветствовал общество примерный сын своей популярной матери. — Позволите предложить вам клюквенный или брусничный морс?

«Благодарствуем» — раздались голоса, но и «С удовольствием, Сергей Андреевич».

Сергей резво спустился в погреб и вернулся в дом с двумя деревянными кадушками, в которых и был морс, настоенный Варей на самолично собранных им в Дивногогорских горах ягодах. Спроворив чашки из праздничного сервиза, расписной половник «под Хохлому» и соответствующий поднос, он спросил с улыбкой «А кому клюквенный?», ловко разлил морс по трем чашкам и подал их на подносе в соответствии с заявками. Потом сделал новый заход («А кому брусничный?») и наполнил уже четыре чашки. Тотчас раздался робкий голосок («А можно мне тоже клюквенный?»), на который он откликнулся с той же живостью, не преминув, почти смеясь, сообщить: «Сударыни, не робейте, делайте второй заход — морса у нас много». Почти все в ответ хохотнули.

В разговорах наступила естественная пауза.

«Предложи им сыграть в новую игру „Как стать богаче“ и считывай дальше с моего сознания» — подал совет Карцев.

— Сударыни, — произнес с обворожительной улыбкой Городецкий. — А не сыграть ли вам в ожидании приема у моей мамы в совершенно увлекательную салонную игру под названием «Как стать богаче»? В Петербурге в некоторых домах ею увлекаются от души…

— «Как стать богаче?» Так это игра на деньги? — спросила величественная матрона лет под 50, увенчанная «короной» из косы.

— Деньги на кону придают игре необходимый азарт, — безапелляционно заявил юнец с едва намечающимися усиками. — Этим и объясняется невероятная популярность казино. Но не беспокойтесь, на нашем кону больше пяти рублей не будет — если все желающие сыграть согласятся внести в банк по пятьдесят копеек. При этом победитель получает все.

— Деньги, конечно, небольшие, — согласилась матрона. — Но в чем суть игры?

— В этой игре побеждает, обычно, тот, кто имеет больше знаний в самых разных областях жизни, поскольку это просто ответы на вопросы ведущего. Ведущим буду, естественно, я, а играть со мной вы будете попарно — по взаимному согласию. При этом я вам буду подсказывать три варианта ответов, из которых лишь один правильный. Если пара, посовещавшись, ответит правильно, я присужу ей 10 очков и задам второй вопрос, дав тут же три варианта ответов. При верном ответе получаете еще 10 очков и так далее. Победителем станет пара, набравшая наибольшее количество очков. Все пока понятно?

— Вроде бы да… А если ответишь неправильно?

— Играть садится следующая пара. Но у вас еще будут три права на подсказку: одно называется «помощь зала» (то есть каждая пара, следящая за игрой, может подсказать ответ, который кажется ей правильным, а играющая пара по сумме этих ответов может сориентироваться); второе называется «исключением одного неверного ответа», то есть выбрать вам останется из двух; третье называется «право на ошибку»: в случае неверного ответа вы можете ответить вновь. Но эти права, повторяю, вы можете использовать лишь по одному за игру. Наконец, последнее: надо бы определить круг тем, по которым я сформирую вопросы. А то начну гонять вас по высшей математике… Ну, предлагайте, буду записывать…

— А по географии можно? — спросил давешний робкий голосок.

— Думаю, обязательно.

— Животные? И растения? — спросила матрона.

— Принимаем.

— Кулинарные рецепты? Вообще продукты питания?

— Пойдет.

— Мужчины и женщины? — вдруг задорно спросила менее возрастная соседка матроны.

— Куда ж мы без вас и вы без нас…

— Одежда, моды и так далее?

— Так вы по этому поводу и собрались…

— Знаменитые люди…

— Конечно. Предлагаю еще сказки. Может, с них и начнем? Вижу, согласны. Тогда разбирайтесь по парам. Какая пара первой определится, будет и в игре первой.

— Нам определяться не надо, — уверенно заявила матрона. — Так ведь, Лиза?

— Так, Евдокия Петровна.

— Тогда внимание! Уважаемые дамы и милые мадмуазели… Мы начинаем игру. Пары, пожелавшие играть, прошу положить на середину стола по одному рублю. Та-ак… Всего 4 рубля и значит 4 пары. Добавлю, что каждый удачный ответ оценивается в полставки, то есть 50 коп. Отсюда максимальное количество вопросов может быть восемь. Евдокия Петровна и Вы, Елизавета…

— Петровна…

— Подвиньте стулья поближе к столу, приготовились… Первый вопрос: в какой сказке спрашивают «Кто на свете всех милее, всех румяней и белее?» Ответы: в сказке Перро…

— В сказке Пушкина «О мертвой царевне и семи богатырях»! — перебила матрона. — У Вас что, все вопросы такими легкими будут?

— Нет, нет, Евдокия Петровна. В этой игре первые вопросы бывают обычно разминочными или шутейными. Итак, ставлю вашей паре 10 очков. Теперь вопрос второй: какой город находится ближе к Красноярску — Томск, Енисейск или Канск? Ответы и подсказывать не надо, они перед вами.

— Какой ближе, говоришь? — напрягла брови матрона. — Томск-то точно дальше всех, а вот эти? Ты что думаешь, Лизанька?

— Канск ближе, Евдоша, я и там и там бывала.

— Так в Канск ты по железной дороге ездила, по ней, конечно, быстрее, вот тебе и показалось, что ближе.

— Нет, я перед поездками карту специально смотрела и запомнила.

— Ну, смотри, Лизавета, проиграем — должна мне 4 рубля останешься…

— Не останусь. Наш ответ: Канск.

— Ду-дум! Ответ правильный! Вашей паре присуждается 20 очков.

— Ну, молодец, сестрица, выручила…

— К третьему вопросу на тему «Животные» готовы?

— Давай, издевайся…

— Вопрос третий: какое из этих животных — рысь, соболь и росомаха — не относится к семейству куньих?

— Вот ты вопросы стал задавать какие каверзные… Откуда ж нам знать, мы ведь не охотники…

— Зато модницы и шубки соболиные-то имеете?

— Я знаю, что соболь относится к семейству куньих, — задумчиво произнесла Елизавета Петровна. — Но вот рысь и росомаха… Хоть бы знать, как росомаха эта выглядит…

— Напоминаю, что вы можете либо взять помощь «зала», либо исключить неверный ответ, либо…

— А давай-ка исключи, останется-то правильный?

— Конечно. Вы, Елизавета Петровна, согласны? Тогда исключаю росомаху и остается рысь — именно она принадлежит семейству кошачьих! Таким образом, у вашей пары уже 30 очков! Как насчет четвертого вопроса?

Вдруг из спальни Елены Михайловны в гостиную вышли две счастливые женщины (мать и дочь) и тут же с недоумением остановились, застав все общество в полном увлечении непонятно чем.

— Вот! — с сердцем промолвила Евдокия Петровна. — Только разыгрались! Очередь-то наша! Что же будет с нашей ставкой?

— Не волнуйтесь, я дам вашей паре доиграть, когда выйдете от мамы… Хорошо?

— Ну, если так… Пойдем, Лиза.

Однако в этой игре приз так и не был разыгран: вторая пара поспешила и дала неверный ответ уже на втором вопросе, третья засыпалась на четвертом, четвертая дошла до пятого и была вынуждена прервать игру, так как ей тоже пришла пора идти на прием к чудо-швее. Вернувшиеся же сестры продолжать игру не пожелали, но настоятельно пригласили Сергея Андреевича посетить (вместе с мамой и сестрой) вечером в воскресенье подворье Кузнецовых.

— Там и организуем снова эту замечательную игру в большем обществе, да и ставки сделать можно побольше, — посулила Евдокии Петровны. — Деньги же с кона себе возьми, Сергей Андреевич — заслужил.

— Да, да, — согласились прочие дамы. — Развлек нас на славу. Большой выдумщик. Даже ведь не готовился, все на ходу…

Вечером, когда за столом собралось все семейство, совершенно замотанная, но счастливая Елена Михайловна и старавшийся быть сдержанным Сергей стали попеременно делиться своими дневными достижениями и заработками, а пропустившая все основные домашние события гимназистка Катя крутила головой и восторженно ахала. Особенно она возбудилась при виде кучи ассигнаций и мелочи, высыпанных на стол: при подсчете дневной доход семьи оказался близок к 25 рублям! Это ли не счастье?

Полный шквал благодарностей обрушился на Карцева, когда они с Сергеем, наконец, уединились.

«Вы не представляете, что для нас сделали! — восторгался Городецкий. — Мы одним рывком выбрались из нищеты… А дальше будет еще денежнее, надежнее… Да и люди нас стали замечать, в гости наперебой зазывают, протекцию готовы составить! И все благодаря Вам!»

«Один из основных принципов и в нашем веке: помоги хорошему человеку, а завтра другой хороший человек или тот самый поможет тебе. Элементарно».

«Помогать людям меня учили и отец и мама, но когда пришли тяжелые времена, реальную помощь мы получили только от Вари, нашей кухарки. Но много ли она может? Вы же просто совершили волшебство, найдя массу скрытых возможностей… И заставив нас поверить в свои силы».

«Будя, будя. Так и было задумано, для того я и подселился к тебе. Главные достижения ждут нас впереди, но их надо скрупулезно подготавливать. На этом пути, кстати, не помешала бы помощь друзей. Есть они у тебя?»

«Есть ребята, с которыми я дружил в детстве — в основном, наши, уличные. Но последние годы в связи с учебой в гимназии и в институте я от них как-то отдалился. Видимся, конечно, но обычно кратко, на бегу».

«Их можно назвать людьми достойными, надежными?»

«Уверен за троих, но они стали рабочими в железнодорожных мастерских, а там настроения, в основном, социалистические. Четвертый теперь приказчик в отцовской лавке, хоть ему там и не нравится. С пятым же я учился в гимназии: он пытается стать музыкантом, играет на фортепьяно, гитаре, а сейчас в духовом оркестрике на похоронах и свадьбах подрабатывает…»

«Ладно, по моим задумкам они нам ближе к лету могут понадобиться… А что, кстати, у тебя с девушками: были, есть или относишь на будущее?»

«Это не Ваше дело, Сергей Андреевич!»

«Как это не мое? Еще как мое… Впрочем, судя по косвенным признакам, наиболее верно третье предположение…»

«А вот на этот раз и Вы не всеведущи: у меня даже невеста была…»

«То есть числилась в невестах, а когда ты в Питер уехал, благоразумно вышла замуж?»

«И тут Вы допустили две ошибки: мы расстались с Наташей еще весной прошлого года и замуж она не вышла…»

«Тебя все-таки дожидалась? Или не шибко хороша собой?»

«Не уродина, как Вы думаете! Ей уже два предложения делали…»

«Значит, если ты к ней подойдешь, она может сменить гнев на милость?»

«Нет, не значит. Она давно любит другого человека…»

«Надо же какие страсти! Из-за этого и поссорились?»

«Да. Прекратите меня выпытывать!»

«Слушай еще одну банальную истину 21 века: пытаясь скрыть сильное чувство, мы загоняем его вглубь родного организма, который протестует и мстит, инициируя заболевание того или другого органа: желудка, печени, почек или сердца… Поэтому выплесни эту эмоцию вовне, пожалуйся или просто расскажи другому человеку: твоему организму это необходимо! Учти, я совсем не шучу, такое воздействие эмоций — установленный и многократно подтвержденный научный факт. Хорошо, отложим пока разговор о девушках. Чем же тогда займемся?»

«А можно я еще к Вашей визуальной памяти подключусь и посмотрю на технические достижения вашего мира?»

«За ради бога! Я на твоем месте тоже бы от этого зрелища долго не отрывался…»

Глава пятая

Дебют в красноярском обществе

К следующему воскресенью семейство Городецких готовилось со всем тщанием. Елена Михайловна сшила Катеньке из зеленовато-голубого муслина длинное платье с многочисленными сборками, пояском, рукавами-буфф и небольшим, пристойным декольте — однако в скроенный ею бюстгальтер были вставлены две симметричные подушечки, отчего и так приподнятая грудь юницы стала казаться достойной внимания. Очень украсила Катеньку и необычная асимметричная прическа, при которой одно ухо и шея с правой стороны были открыты, а на левой стороне оказалась пышная темная коса, скрученная в кисейном мешочке, расшитом бисером. Наряд дополнили изящнейшие туфельки из зеленой замши на высоком каблучке, которые вне очереди соорудил все более благодарный Евлампий Прошин.

Получил обновки и Сереженька в виде настоящего черного смокинга, сшитого в ателье Софьи Пантелеевны авансом (в счет будущих совместных доходов с уникально даровитой Еленой Михайловной), белоснежной сорочки с пластроном, а также лакированных туфель от того же Прошина. Увидев его при полном параде, да еще модно стриженого, ахнула даже Катенька, а у Елены Михайловны на ресницах задрожали две горделивые слезинки: какого красивого сына родили они все-таки с бедным Анджеем…

Сама Елена Михайловна обновок себе шить не стала, так как у нее сохранилось от прежней счастливой жизни платье черного бархата, не раз, конечно, надеванное. Однако, когда она вышла в этом платье и бархатных туфлях «от Прошина» из спальни в гостиную, «вселенец» Карцев чуть не взвыл от восторга. Впрочем, реципиент его эмоцию пропустил, потому что и сам ощутил подъем чувств при виде столь эффектной дамы, в которую преобразилась его родная маменька.

«А ловко все же бюстгальтер под платьем сидит…» — стал грубовато маскироваться от юноши Карцев.

«Да, — согласился Городецкий, — значительно лучше, чем в корсете. Вид такой подтянутый, прямо Диана-охотница! Никакой дополнительной рекламы не надо: у Кузнецовых тетки приглашенные „мама“ увидят и тоже все к ней прибегут…»

Эффект уменьшила повседневная верхняя одежда, которую пришлось надеть в связи с наступлением октябрьской прохлады, но на новую достаточных денег они еще не заработали. Хорошо хоть обувь осеннюю Прошин им тоже спроворил.

В соответствии с договоренностью первый визит Городецких был дневной, к Кудрявцевым. Велико же было удивление милейшего Егора Федоровича, когда в прихожей его дома стали «вылупляться» из невзрачных пальто шикарные светские люди! Когда его первая оторопь прошла, он кинулся с поцелуем к ручке Елены Михайловны, заговорил торопливо, повлек в гостиную, восклицая «Соня! Сонечка! Выйди же сюда!». Один за другим в гостиной (преобразованной по случаю данного визита в столовую) стали появляться домочадцы и тоже ахать или просто умильно улыбаться — в зависимости от степени знакомства с членами семейства Городецких…

Впрочем, обед у редактора прошел для Карцева вполне ожидаемо. Почти сразу Егор Федорович объявил, что повесть о жизни старателей на Аляске чудо как хороша, все сотрудники газеты ее прочитали и сошлись на том, что она произведет у красноярцев большой фурор. Отдельно он расхвалил работу переводчика («у Вас, Сергей Андреевич, американцы получились почти как наши, русские, и это хорошо!») и обрисовал обедающим лучезарное будущее Городецкого и красноярской «роман-газеты». Однако вскоре тему разговора сменила хозяйка, подступившая с вопросами к Елене Михайловне («правда ли, что Вы раздобыли где-то модные фасоны женского белья и сами их шьете?»… «нельзя ли нам тоже их заказать?»). Ответ был дан положительный, и обрадованные фемины клана Кудрявцевых (числом четыре) стали выпытывать подробности этих фасонов… Егор Федорович пришел в смущение, стал было возражать (в том смысле, что за столом надо соблюдать приличия и отложить обсуждение фасонов до кулуаров), но с ним домочадцы привыкли, видимо, не особо считаться.

Тем более, что вскоре в эти обсуждения был вовлечен и Сергей, представленный основным инициатором модных новаций. «Причем тут я? — пытался протестовать он. — Я лишь нашел журнал…» — но женщины предпочли иметь дело с живым носителем нового. «Вы нарисуете нам после обеда какую-нибудь футуристическую вещь? Платье, например, или шляпки?»… «А модные прически там тоже есть?»… «А сумочки…»… «А обувь…» В общем, после обеда гости были взяты плотно в оборот: Сергей рисовал «умеренно футуристические модели», Елена Михайловна объясняла преимущества и прелестные сюрпризы бюстгальтеров, а Катя, улучив момент, увела в детскую двух младших девочек и там, вероятно, продемонстрировала свои обворожительные трикотажные трусики…

Через какое-то время Егор Федорович (тоже все-таки увлекшийся новинками) узнал, что Городецкие должны быть сегодня на званом вечере у Кузнецовых и что Сергей представит обществу новую салонную игру.

— Так вот в чем дело! — вновь воскликнул он. — Мы с Сонечкой тоже приглашены, что бывает достаточно редко — только если им надо, чтобы события вечера получили освещение в моей газете. Но Вы-то, Сергей Андреевич, каковы: кругом сеете новинки…

— Сам себе удивляюсь, Егор Федорович, — без лишней скромности заулыбался новатор. — Видимо, это тот самый переход количества в качество, о котором писал Гегель: я много читал в отрочестве и многим интересовался в Петербурге…

— Ну, хорошо. Не буду выпытывать у Вас заранее, что это за игра. Но после, если я не все пойму на вечере, обещайте растолковать: мне ведь о ней придется писать очерк… Да, вот еще: я обещал заплатить Вам аванс за повесть и приготовил некоторую сумму… Боюсь только, она недостаточно солидна…

— Егор Федорович… У нас с Вами, вроде бы, не разовое сотрудничество намечено. Сколько дадите сейчас, все будет хорошо. Вот пойдут доходы от публикации — и дополните.

— Да, да. Вы не представляете себе, скольких расходов требует издание газеты. Иногда концы с концами совершенно не сходятся. Но Ваша идея с «роман-газетой», думаю, окупится сторицей. Скорей бы наступило следующее воскресенье, когда я опубликую ее первый номер, с началом Вашей повести…

— Кстати, Егор Федорович, а не стоит ли во всех номерах этой недели дать анонс предстоящего выпуска «роман-газеты»? Чтобы она сразу была раскуплена?

— Точно! А я ведь об этом не подумал. Обязательно поместим. А может, краткие выдержки стоит опубликовать?

— Стоит, еще как стоит. Читатель должен быть в предвкушении…

К Кузнецовым семья Городецких явилась после шести вечера, с намеренным опозданием на двадцать минут, на котором настоял Сергей (с подачи Карцева). Дом Кузнецовых поразил их сразу с прихожей. Что это была за прихожая! Обширный высокий зал с рядом окон «в рост» по фасаду, паркетным полом, уставленным кадками с разнообразными пальмами и разрозненными стульями, множеством зеркал (тоже в рост) на стенах и обширном гардеробе и, в довершении ансамбля, черным лакированным роялем!

На входе их встретила миловидная прислуга в аккуратном, не без изящества, фартучке, помогла с раздеванием, развешала пальто и рассортировала по ячейкам обувь. После того как гости оглядели себя в зеркалах и поправили прически она же (разузнав у Елены Михайловны фамилию и статус их группы) провела их к дверям во внутренние покои дома, открыла их настежь и звучно объявила: — Семья Городецких!

После чего гости не без робости вошли гуськом в столь же обширную гостиную, где в креслах и на диванах сидело с десяток дам и несколько мужчин (среди них Кудрявцев). Тотчас с дивана поднялась хозяйка дома, то бишь Евдокия Петровна, одетая в шелковый халат, завязанный на спине и затканный яркими бабочками, на основании чего этот фасон получил в среде красноярских дам название «кимоно».

— Елена Миха-айловна! Дорогая! — раскрыла радушные объятья хозяйка. — Вас просто не узнать! Какой шик, светский стиль… Мне сразу стало неудобно за свой домашний вид…

— Простите меня, Евдокия Петровна… Я знала, что на Ваших вечерах не принято сверкать нарядами, но на данное время это мое единственное приличное платье. Впрочем, я постараюсь в ближайшее время расширить свой гардероб и появляться в одеждах, подобающих каждому случаю…

— Не сомневаюсь. Вы такая мастерица… Кстати, — понизив голос, шепнула хозяйка, — вы обратили внимание, что у меня под кимоно бюстгальтер?

— Конечно. Как и у меня под платьем. Правда, удобно?

— Исключительно удобно. Но простите…

И хозяйка оборотилась к Сергею.

— Сергей Андрееви-ич! Вы совершенный денди, светский хлыщ! Такое впечатление, что всю жизнь носили только смокинг! И бальные туфли!

— Это моя спецодежда на сегодняшний вечер, — чуть покраснев, парировал Городецкий. — Если, конечно, Вы не передумали играть в ту детскую игру…

— Нет, нет, обязательно сыграем. Я оповестила уже большинство своих приятельниц. Но они, как всегда, тянутся… А эта барышня — Ваша дочь, Елена Михайловна?

— Да, это моя Катенька…

— Ну, ее впору уже Катериной Андреевной величать, почти взрослая девица. Вон как бюст-то обозначился… Ох, Катенька, прости, не смущайся…

— Господин и госпожа Гадаловы! — вдруг объявила от дверей служанка.

— Верочка! — вновь раскрыла объятья Евдокия Петровна. — Петр Иванович! Рада, что вы откликнулись на мое приглашение. Вы всех здесь знаете, кроме, пожалуй, семьи Городецких, у которых сегодня что-то вроде бенефиса в нашем кругу… Итак, Елена Михайловна и ее дети: Сергей Андреевич и Екатерина Андреевна. Прошу любить и жаловать.

— Я примечал Елену Михайловну в нашем магазине, — молвил Петр Иванович, прекрасно одетый, почти светский человек, но безусловный торговец. — Счастлив познакомиться лично.

— И я рада, — жевнула губами дама в строгом глухом платье из вишневого бархата, отчего казалось, что ей уже за сорок.

Господин и госпожа Серебрянниковы! — оборвала знакомство вещунья.

Сергей обернулся на вход и позвоночник его на мгновенье оцепенел — так хороша была моложавая, статная, улыбчивая дама при высоком господине в до горла застегнутом сюртуке. Евдокия Петровна вновь защебетала, стала, видимо, и тех знакомить с Городецкими, а он смотрел и смотрел, не в силах отвести глаз от искрящихся радушием очей замужней женщины.

«Что, дружок, обалдел? — поддел Городецкого Карцев. — Вот они какие бывают, красавицы-то… Знаешь что чужая, что тянуться к ней нельзя, но сердцу не прикажешь… Хорошо, что я у тебя есть и приказать вполне могу; все, брысь, отвернулся и смотришь на любых других дам. Среди них ведь тоже есть хорошенькие — например, во-он та, в кресле под пальмой…»

Тем временем гости все прибывали и почти заполнили всю немалую гостиную. По знаку хозяйки вошли слуги с подносами, на которых стояли бокалы с шампанским и рюмки с коньком и водкой, а также горой лежали бутерброды: с икрой, красной рыбой, сервелатом, сыром и огурцами… У Карцева вдруг прорезался жуткий аппетит, но застенчивый Сергей взял лишь один бутерброд.

«Нас же двое, не забыл? — почти взвыл подселенец. — Возьми два и коньяк для меня!»

«Ага, пить будешь ты, а пьянеть я?»

«Да что тебе станет, с одной рюмки?»

«Может стать, я уже пробовал… К тому же скоро наш выход, наверное».

И в самом деле, после того как общее оживление, связанное с выпивкой и перекусом, пошло на спад, Евдокия Петровна вышла на середину гостиной, к средних размеров столу и объявила:

— А сейчас состоится основное действие нашего вечера: новая салонная игра, которую нам привез из Петербурга Сережа Городецкий. Как, Сереженька, Вы готовы начать?

— Готов. Игра заключается в правильном ответе на мои вопросы из трех предложенных мной же вариантов. Просьба зрителей без моего призыва не подсказывать. Правила я, наверное, буду объяснять по ходу игры, а начать ее предлагаю вам, Евдокия Петровна и Елизавета Петровна — вы-то с игрой уже знакомы…

— Конечно, конечно. Так ведь, Лизанька? На кон мы предлагаем поставить от всех присутствующих по 5 рублей. Ведущий и его домочадцы не в счет.

Глава шестая

Продолжение дебюта

Спустя минут десять все расселись: за столом играющая пара и ведущий, прочие вокруг — слуги всех сиденьями обеспечили.

— Простите — спохватился Сергей, — в банке денег достаточно много, но и желающих поиграть тоже, поэтому правила выплаты призов надо бы изменить. При правильном ответе на вопрос паре будут начисляться 5 рублей, но получить она может только 25 рублей, после 5 правильных ответов — это первая несгораемая сумма. При дальнейшей игре цена вопроса возрастет до 10 рублей, но получить будет можно только 50 руб — после ответа на 10-ый вопрос. Ответы на вопросы с 10 по 15 будут стоить по 20 руб, но получить еще 100 руб будет можно сами понимаете когда…

— Так первые все и загребут — хохотнул господин Гадалов.

— Если это случится, мы от души им поаплодируем, — улыбнулся Сергей. — Так как бывает это редко.

— А если они ошибутся? — задала вопрос сногсшибательная Серебрянникова.

— Для них игра окончится. Зато начнет другая пара, — заставил себя не смущаться Сергей.

— Итак, Евдокия Петровна и Елизавета Петровна, детская загадка: — Зимой и летом одним цветом. Варианты ответа: заяц, волк и белка.

— В загадке елка обычно… — не удержалась старшая Кузнецова.

— Волк, — выпалила младшая.

— И это правильный ответ! — громогласно изрек Городецкий. — Ко второму готовы?

— Готовы, — кивнули дамы.

— Какие из этих грибов бывают ядовиты: лисички, маслята или волнушки?

— Ни те, ни другие, — опять нахмурилась Евдокия Петровна. — Это поганки да мухоморы ядовиты…

— Волнушки, наверное, — растерянно сказала Елизавета.

— Не чувствую уверенности в ответе. Может, возьмете помощь зала?

— Волнушки… — тихо повторила Лиза.

— Не слышу, — построжел Сергей.

— Ладно, Лиза, — встряла Евдокия. — Попросим ответить гостей.

— Итак, — возвысил голос Городецкий-Карцев. — Кто из присутствующих считает, что ядовитыми бывают лисички? Никого… А маслята? Двое… Волнушки? Больше десяти… На чем остановитесь, госпожи Кузнецовы?

— Видимо, волнушки, — пожала плечами Евдокия Петровна. — Хоть я за жизнь ни разу ядовитых волнушек не встречала…

— Это правильный ответ, — объявил Сергей. — Об этом можно прочесть в кулинарной книге госпожи Штольц, перепечатка Красноярского издательства, 1900 г. Идем дальше?

— Идем, — вяловато согласились сестры.

— Как известно, ревнивые мужья мечтают одеть своих жен в паранджу. А что такое паранджа: головной платок с волосяной сеткой, покрывало до пят или халат с накидкой и сеткой?

— Паранджа… — задумчиво произнесла Евдокия Петровна. — А есть еще чадра…

— Вот чадра — это платок с сеткой, — решительно заявила Елизавета. — Покрывало закрывает все тело, но бесформенный халат с сеткой на лице еще лучше. Паранджа — это халат. Ты как считаешь, Дуся?

— Так же, — важно согласилась старшая.

— Браво. Блестящее рассуждение и правильный ответ. Но денежки еще в банке. Четвертый вопрос?

— Да.

— В дополнение к опере или взамен возникла оперетта. Одна из наиболее популярных — «Орфей в аду». Кто же автор этой оперетты? Варианты…

— Без вариантов, Жак Оффенбах, — заявила Евдокия Петровна. — Я ее слушала в Пари-опера.

— Минус мне, — повинился Городецкий-Карцев. — Я не знал, пока не прочел в «Музыкальном обзоре». Тогда контрольный пятый вопрос?

— Давайте, — воодушевились дамы.

— По переписи населения разных стран установлено, что самым многолюдным городом Земли является сейчас Лондон. Но сколько в нем все-таки жителей? Варианты: около 2 млн. чел; около 4; около 6. Вопрос непростой, а на кону несгораемая сумма и потому напоминаю, что у вас есть еще 2 подсказки: 1) можно убрать один неверный ответ и 2) можно обратиться к присутствующему здесь авторитетному человеку, который даст свой вариант.

— Уберите один неверный ответ, — сказала Евдокия Петровна.

— Вы согласны, Елизавета Петровна?

— Дуся, все равно придется выбирать с вероятностью 50 %. Я бы попросила лучше ответить брата, Иннокентия… Верю, что он знает ответ.

— Ладно, ответь Иннокентий Петрович, — уступила старшая сестра.

— По переписи 1900 г. в Лондоне проживало более 6,5 млн. человек, — четко ответил высокий, слегка обрюзгший шатен с внимательными глазами на значительном лице и типичной интеллигентской бородкой.

— Да-да-да-да! Первая несгораемая сумма, 25 рублей, ваша, госпожи Кузнецовы! Хотя все висело на волоске. Теперь к новой вершине? Шестой вопрос?

— Конечно, — хором сказали сестры.

— Он тоже больше касается Англии… Кто из венценосных женщин дольше правил своей страной: наша Екатерина Великая, Виктория Британская или Елизавета Английская из династии Тюдор?

— Сколько себя помню, Великобританией правила и правила королева Виктория, — раздумчиво сказала Евдокия Петровна. — У нас три императора сменилось, а она только-только померла. А Екатерина сколько правила, Лиза?

— В 1762 провела переворот, а в конце века ее сменил Павел. Лет 35, не больше.

— А Елизавета Тюдор? В шестнадцатом веке которая, королева-девственница?

— Да были у нее увлечения, мужа только не было. Тоже долго правила, при ней Англия в силу и вошла, Испанию на море разгромила. Но я тоже к Виктории склоняюсь.

— Итак, ваш ответ?

— Виктория.

— Опять в точку! Я начинаю подозревать, что господин Гадалов прав — вы настроены на весь банк. А у меня заготовленный седьмой вопрос совершенно дамский. Декольте, как известно, изобретение французское и впервые появилось в Бургундии 14 века… Но в какую эпоху оно было наиболее открытым: при Людовике 14-том, во времена Наполеона или в Бургундии?

— Где ваша скромность, господин отставной студент? — с напускной серьезностью отчитала Сергея Евдокия Петровна. — Вот станете солидным мужчиной, с опытом по женской части — тогда такие вопросы и задавайте!

— Одно из правил данной салонной игры предусматривает обязательное чередование вопросов серьезных, познавательных и полушутливых, каверзных — для увеселения слушателей. По-моему, присутствующим мужчинам интересно узнать, каковы были пределы приличий у женщин прошлых эпох?

— Для удовлетворения этакой любознательности есть курительная комната. А мы всяких неприличностей слушать не желаем и гадать на эту тему тоже!

— Искренне прошу прощения. Тогда спрошу вот о чем: по мнению некоторых кругов в Петербурге через год-два может случиться война России с Японией… Да-да, слухи упорные, наше ускоренное освоение Маньчжурии и древней родины японцев, Кореи, японскому императору не по душе. А что мы знаем о Японии и японцах? Что они почти все маленького роста и наши солдаты смогут их накалывать на штык по трое? Между тем, Япония имеет современный флот, построенный на европейских верфях по последнему слову техники, обученную и вооруженную американцами большую армию и невероятную отвагу всех солдат, воспитанных в самурайском духе. Дух же этот иллюстрирует следующий вопрос: что обязан сделать самурай (по-нашему дворянин), если он вызвал неудовольствие своего дайме (то есть князя). Варианты ответа: Утопиться. Удавиться. Взрезать кинжалом себе живот.

— Вы это серьезно, Сережа? — потрясенно спросила Елизавета Петровна. — Просто вызвав неудовольствие?

— Да. Например, уронив меч во время построения, допустив брызги со дна чашки при наливании чая длинной струей из чайника или посмотрев в глаза жене князя или его дочери… Я уж не говорю о некачественном исполнении поручения князя.

— Дикость какая, хуже чем у монголов во времена Чингис-хана…

— Да, нам понять японцев трудно. Однако солдат, исповедующих такой дух, можно победить, только перебив их всех на поле боя. Отступают они лишь по приказу. Итак, ваш ответ?

— Следуя японской логике, чем больнее, видимо, смерть, тем лучше — стала отвечать та же Елизавета Петровна. — Значит, резание живота.

— Именно так, дорогая госпожа. Такой акт называется харакири, и он является одной из основных причин высокой смертности в среде самураев. Многочисленны также были дуэли на мечах.

— Были? Сейчас, значит, уже нет?

— Да, самураев в традиционном виде в Японии не осталось. Но многие офицеры японской армии мнят себя их потомками, имея церемониальную катану, то есть меч. Она похожа, кстати, на чеченскую шашку-гурду. Такая же сверхострая…

— Откуда Вы, Сергей Андреевич, без году неделя, все это знаете? — спросила все еще сердитая на него Евдокия Петровна.

— В Петербурге я попал в компанию к старшекурсникам, среди которых многие были большими оригиналами и разносторонне увлеченными людьми. Вот у них и нахватался…

— Там, значит и про женские наряды и привычки все выяснили?

— Да, — просто ответил Городецкий. — Студенты много говорят о женщинах.

— Вместо того чтобы учиться?

— Наряду с учебой. Так что, очередной приз выигрывать будете?

— А как же, — уняла негодование старшая дама. — Деньги немалые, тебе, поди, месяца два за 50 рублей надо в архиве над бумагами корпеть…

— Примерно так. Я, правда, еще подрабатываю…

— Что, на дом бумаги берешь переписывать?

— Он, Евдокия Петровна, — встрял-таки Кудрявцев, — в моем издательстве новую газетную форму внедрил, «роман-газета» называется… И сам эту газету пока заполняет: публикацией своего перевода американской повести о золотоискателях… Очень увлекательная повесть, господа, первый номер с ее началом мы выпустим в следующее воскресенье.

— И тут успел Сергей свет Андреевич! — воскликнула Евдокия Петровна. — Я же вам говорила, у меня на необычных людей просто нюх!

— А что за автора Вы перевели, Сережа, кого-нибудь известного? — доброжелательно спросил Иннокентий Петрович.

— Джека Лондона. Но, он, видимо, еще слабо известен — его книжку, изданную малым тиражом, привез в Петербург какой-то американец, а потом она оказалась у одного из тех самых старшекурсников, он по ней осваивал американский диалект английского языка. Мне же она просто понравилась — в основном, как образец человеческих отношений.

— Что ж, будем ждать первого выпуска «роман-газеты», авось удивят наших бывалых золотоискателей Джек Лондон и Сергей Городецкий, — подытожил господин Кузнецов.

— Как-то сильно мы от игры отклонились, — сказал Сергей. — Восьмой вопрос разыгрывать будем?

— Будем, будем! — воодушевилась Елизавета Петровна. — Задавайте, задавака…

— В любом классическом оркестре есть группа смычковых инструментов, которые мы знаем под названиями скрипка, виолончель, контрабас и альт. А в Италии есть скрипичный инструмент виола, который соответствует одному из вышеперечисленных. Впрочем, контрабас мы отбракуем. Итак, вопрос понятен?

— Мне кажется, это скрипка и есть, — стала размышлять Елизавета Петровна. — Там же нет слова «скрипка», зато есть «виола».

— А слово «виолончель» тоже итальянское? — остановила ее Евдокия Петровна. — Или оно составное и «чель» взялось с другого языка? Тогда виола может быть виолончелью…

— «Че» — типично итальянская частица слов, — необдуманно встрял Иннокентий Петрович.

— Прошла подсказка от зрителя, — со скорбным выражением лица констатировал Городецкий. — Я как ведущий обязан спросить других зрителей: заменить мне вопрос или позволить игрокам отвечать дальше?

— Да что уж это за подсказка… — проворчал Гадалов.

— Другие мнения будут? — настаивал Сергей.

— Пусть играют, — попросила великолепная Серебрянникова. — У них так хорошо получается…

Остальные промолчали.

— Вообще-то теперь ясно, что виолончель — итальянское название, — сказала Елизавета Петровна. — И второе итальянское название одного инструмента маловероятно. Значит, я права: виола — это скрипка!

— Про альт совсем забыла? — возразила старшая сестра. — Уж это слово вряд ли итальянское. Пожалуй, оно немецкое.

— Но если виола — это альт, как же по-итальянски скрипка-то называется?! — почти вскричала младшая.

— Напоминаю, — вмешался Сергей, — у вас есть однократное право на ошибку. В итоге как виолу из двух вариантов не назовете, все равно пройдете дальше.

— До чего игра хорошая, — рассмеялась Евдокия Петровна. — То тут, то там есть увертки… Тогда скажем: альт!

— Скрипка… — прошелестела Елизавета Петровна.

— Последнее право вы использовали, — завершил семейную перепалку Сергей, — принимаются оба ответа, но правильный из них — альт. Скрипка же по-итальянски называется нежно: виолина.

— Так ты и итальянский что ли знаешь, Сергей Андреевич? — не показушно удивилась Евдокия Петровна.

— Что Вы, в словаре Брокгауза и Ефрона прочел, когда готовил вопросы…

— Настоящий энциклопедист, — одобрила хозяйка дома. — Другой вряд ли бы такие вопросы смог подготовить… Разве что Иннокентий наш, гробокопатель Минусинский и Красноярский…

— А вот вопрос девятый, — вернул сестер в лоно игры Городецкий-Карцев. — О рыбке золотой. Знаете такую?

— Слышать слышали, а видели только на картинке к сказке Пушкина, — честно призналась Евдокия Петровна.

— Напомню, что этих красивых рыб с золотистой чешуей и красным хвостом развели в Китае для украшения императорского бассейна. Впрочем, в средние века пройдошистые мандарины наладили их продажу некоторым азиатским и европейским монархам — за очень большие деньги. Теперь вопрос: путем селекции какого вида природных рыб удалось создать такую чуду-юду? Варианты: форель, окунь или карась.

— Неужели не форель? — почти шопотом произнесла Елизавета Петровна. — Красавица форель и жалкие карась и окунь…

— Вот всю жизнь ты за одной красотой тянулась, — не сдержала упрека Евдокия, — а теперь сидишь тут да в игры играешь…

— С тобой на пару, — вернула упрек Елизавета. — Две бобылихи…

— Включаем рассудок, — ввернул Сергей. — Игра эта как бы интеллектуальная…

— Тогда карась или окунь, — встрепенулась Елизавета, — раз в стоячей воде дворцового бассейна смогли жить.

— У карася чешуя крупнее, чем у окуня, — добавила Евдокия. — И цвет ее бывает золотистый.

— Так что, карась?

— Подсказок больше нет и сомнения недопустимы, — решилась Евдокия. — Карась!

— Вот это молодцы, хоть и дамы! — разулыбался Сергей. — Карась!!

— Ура-а! — воскликнули помолодевшие сестры и кинулись обниматься.

— А вот это преждевременно, — остудил их пыл ведущий. — Десятый вопрос стоимостью в 50 рублей еще перед вами. Будете бороться?

— Еще спрашивает, — удивилась Евдокия Петровна, — задавай.

— Тогда вот преамбула к вопросу. Во все времена и во всех государствах существовало имущественное, и, как следствие, политическое неравенство граждан — что порождало недовольство масс, потом ненависть к олигархам и властьпредержащим, а кончалось все бунтами или революциями. Яркий пример — французская революция, завершившаяся деспотическим правлением Наполеона. Многим казалось и теперь кажется, что это неравенство в природе человеческого общества, а иные говорят: от Бога. Но в древней истории Средиземноморья есть замечательный пример государства, в котором все граждане и по закону и по существу обладали совершенно одинаковым имуществом и более или менее равными политическими правами. Просуществовало это государство в таком режиме более 300 лет. Вопрос: что это за государство? Варианты: Иудея, Карфаген, Спарта.

— Откуда ты это взял, Сергей Андреевич? — ожидаемо удивилась Евдокия Петровна. — Что за ересь?

— В трудах одного из историков древности. Точнее не скажу, это будет уже подсказка.

— Так это, и правда, возможно? — просияла Елизавета Петровна. — Вот здорово!

— Да где ты богатства столько возьмешь, чтобы все жили хорошо? — возмутилась Евдокия Петровна.

— Предметы роскоши и вообще обогащение в этом государстве были запрещены законом, — добавил Городецкий. — Справедливости ради стоит сказать, что там жило много рабов, которые и трудились на благо граждан.

— Так это другое дело! — заулыбалась старшая сестра. — В это можно поверить. Впрочем, лично я без предметов роскоши чувствовала бы себя неуютно.

— Отвечать будем? — нажал ведущий.

— Про Иудею я помню, что там правил царь Ирод, — начала рассуждения Елизавета Петровна. — А он точно погряз в роскоши и многих младенцев перебил…

— История Иудеи была долгой, — заметил Сергей. — Там правили и более достойные цари — например, мудрый Соломон или храбрый Давид…

— Про Карфаген я знаю, что он долго боролся с Римом, — подключилась старшая сестра, — но бог знает, какие там были порядки…

— Про Спарту я больше помню! — обрадовалась вдруг Елизавета Петровна. — Спартанцы все время воевали и почти всех побеждали, даже персов. Они не терпели многословия и выражались кратко, лаконично: «со щитом иль на щите!» — сказала мать сыну, уходившему на войну. Они весь день были заняты: упражнялись с оружием, обучали молодежь, обсуждали на форуме текущие гражданские или политические дела… Домой приходили только переночевать — вот ужас! Но вообще-то довольно симпатичный был народ, очень честный. Наверное, они могли организовать государство гражданского равенства…

— А вы, Евдокия Петровна, что еще скажете?

— Пожалуй, Лизанька права, я тоже про эту Спарту вспомнила. Всю Грецию покорили, но в конце концов кто-то их одолел.

— Значит, Иудею и Карфаген вы отвергаете? Что ж, подсказок больше нет, ответственность переложить не на кого. Ваш ответ?

— Спарта, — вместе сказали сестры.

— Ура! — скажу теперь уже я. — В труде греческого историка Птолемея «Биографии» описан законовед Спарты по имени Ликург, который долго путешествовал по свету, приглядываясь к жизни в других государствах, и по возвращению в Спарту предложил собственный свод законов, по которому все свободнорожденные спартанцы были уравнены меж собой. Народному собранию на форуме эти законы понравились, и они были приняты. Там было много, конечно, несуразиц вроде железных денег размером с тележное колесо, питании всех сытной, но однообразной пищей и только в столовых, очень краткого времени на исполнение супружеских обязанностей и так далее. Но в каждом гражданине появилось чувство собственного достоинства, а мощь спартанского государства резко возросла, так что Спарта, в конце концов, стала доминировать среди многочисленных греческих государств. Крах этого государства произошел через разложение его военных вождей, которые не смогли преодолеть соблазн и вывезли из покоренных Афин предметы роскоши в собственное владение и тем породили зависть у других спартанцев, чувство неравенства, далее ненависть, разброд — а за этим тотчас пошли поражения в военных столкновениях. Добили их, как известно, македонцы, а окончательно принизили римляне.

— Какого молодца ты вырастила, Елена Михайловна! — расчувствовалась Евдокия Петровна. — Ну, теперь ты им одна владеть не будешь. Он ведь любое общество в Красноярске оживит, везде будет принят! А мы должны найти ему более подходящее занятие, чем архивное, да и более денежное, чего тут лукавить. Как вы думаете, Иннокентий, Александр?

— Что тут думать, поразил, — произнес Иннокентий Петрович. — Теперь любая дорога ему будет открыта. Но Вы ведь геологом стать хотели, Сергей Андреевич?

— И сейчас хочу, да денег пока на свое обучение не заработал.

— Это Вы в том смысле выразились, что чужих денег, в дар или в долг, принять не хотите?

— От вашего семейства, пожалуй, взял бы, но мне почему-то кажется, что я за эту осень и зиму смогу все-таки в Красноярске нужную сумму заработать, да и мама может выделить от своих нынешних доходов.

— Вот это уж верно, — встрепенулась Евдокия Андреевна. — У Елены Михайловны такие таланты белошвейные обнаружились, что она в ближайшее время сможет, видимо, свой модный салон организовать, в который мы постоянно ходить будем. И денежки ей носить.

— А что касается более денежного дела, — заговорил вдруг Александр Петрович, по-европейски элегантный, бритый господин лет пятидесяти, — милости прошу Вас, Сергей Андреевич, зайти завтра с утра в мою контору (где она находится, Вы ведь знаете?), а вашему старшему архивариусу я записку передам по поводу Вашей отлучки.

— Спасибо, Александр Петрович, буду с утра, — четко заверил Городецкий. И спустя небольшой промежуток времени спросил:

— Так что, Евдокия Петровна, будете бороться за 100 рублей?

— Нет, Сережа, подустали мы что-то с Лизанькой мозги напрягать. Да и повара мне сигналят, что пора гостей ужином потчевать…

Глава седьмая

Внедрение в АО «Драга»

Поздним вечером по возвращении домой (ехали в коляске, предоставленной радушной Евдокией Петровной и везли остаток от банка в количестве 125 рублей!), после восторженных охов, ахов и объятий с матерью и сестрой (как льнул к Елене Карцев, используя восторженное ротозейство Городецкого!) реципиент и подселенец оказались, наконец, одни в своей каморке.

— Вы что-то очень льнули к матушке? — задним числом обеспокоился Городецкий. — Она даже чуть оттолкнула меня.

— Что поделаешь, если она мне так нравится? И сегодня, у Кузнецовых была ярче всех — чтобы ты там ни говорил про Серебрянникову.

— Но это никуда не годится! Я требую эти поползновения прекратить!

— Так ведь и я душу имею, а она к Елене Михайловне тянется… Ладно, ладно, понимаю я все, больше не буду. Заводи поскорее себе маруху, только такую, чтобы и мне понравилась — и будем вместе наслаждаться…

— Что еще за маруху? Прекратите использовать свой жаргон! Слышали бы Вас сейчас те гости, которым Вы весь вечер голову морочили…

— Не морочил, а вел агитацию в направлении общечеловеческих ценностей. Если эти господа, хозяева жизни, себя в дальнейшем правильно поведут, то есть примутся всерьез улучшать жизнь красноярских рабочих, то может быть и не случится здесь революция, до которой всего ничего — три года!

— Да кто начнет эту революцию?

— Рабочие железнодорожных мастерских, к которым присоединятся солдаты, едущие из Маньчжурии, после поражения в войне с Японией.

— Так Вы и про войну все знаете заранее…

— Не все, через пень-колоду. Но можно узнать все, что о ней у нас опубликовано. Только это много времени займет…

— Неважно! Главное все эти подробности учесть и ход сражений изменить!

— Было бы хорошо, так как именно поражение спровоцировало первую русскую революцию. Вот только передать эти сведения военной администрации страны не представляется мне возможным.

— Просто пойти и рассказать генерал-губернатору!

— Эх, святая простота! И где ты окажешься в итоге? В доме для сумасшедших.

— Но нельзя же ничего не делать!

— Что можно сделать, я еще подумаю. И ты думай, только по-умному. Пока же наша задача — проникнуть в финансово-политическую элиту Красноярска. Глядишь, нас кто-нибудь и услышит, проникнется доводами.

— Так мы, вроде бы, уже в нее проникли…

— Первый шаг сделали, не спорю. Но дальше надо укореняться, да из младенцев в мужи перебираться. Бороду что ли отпустить?

— Нет, мне не хочется ходить с этой мочалкой!

— Ладно, я тоже, признаться, волосню на роже не люблю. Придется вводить новую моду — на моложавость! Потянем? Тогда женщинам тоже придется срочно помолодеть да вернуться к тем самым декольте. Кстати, знаешь, до чего они доходили в Бургундии? До сосков! И потому их подкрашивали.

— Не может быть… Впрочем, с Вами я чему угодно верю…

— Ну что, проведем сеанс твоего усыпления? Твои руки тяжелеют…

В восемь утра понедельника, к началу рабочего дня у конторских служащих, Сергей Городецкий вошел в здание Красноярского золотодобывающего товарищества «Драга» на Воскресенской улице.

— Погодь, молодой человек, — преградил ему путь седой, с морщинистым лицом массивный старик в подобие виц-мундира, явный ветеран-золотоискатель. — Ты по какому делу?

— Я пришел по приглашению Кузнецова Александра Петровича.

— Так-так… Только он раньше девяти в контору не приходит, да и в девять может не быть — если в «Пароходство» зайдет сперва.

— Хорошо, я приду к девяти, — повернулся к выходу Сергей.

— Погодь. Может, тебе к Гудкову Павлу Козьмичу пройти, заместителю его — он уже здесь, раньше всех приходит.

— Нет, мне эта задержка кстати, я смогу пока у своего начальства отпроситься…

— Ну, смотри, твое дело. Гудкова-то ты все равно не минуешь — если работу пришел просить.

Александр Петрович появился в товариществе в десять и сразу увидел Городецкого, сидевшего напротив входа, с разрешения вахтера.

— О, Сергей Адреевич… Извините, что пришлось ждать, меня дела в «Пароходстве» задержали. Сложная в этом году навигация… Ну, пойдемте в кабинет, поговорим.

В кабинете, обставленном со сдержанной роскошью, их встретила молодая секретарша в длинном платье, но с разрезом на боку, доходившем до колена, и с очень скромным подобием декольте — до ямочки меж ключицами. Что, тем не менее, придавало ее облику явную эротичность.

«Эге! — подумал Карцев. — У Александра-то Петровича замашки плейбоя!»

Тем временем, хозяин кабинета, коротко поздоровавшись с Маргаритой Александровной («Поди зовет наедине Марго?»), занял начальническое кресло в торце длинного стола и показал Сергею ближний к себе стул обочь стола. Секретарша заняла полукресло за маленьким столиком с громоздким «Ундервудом» в глубине кабинета.

— Итак, Сергей Андреевич, Вы не против стать работником нашего товарищества?

— В смысле кем? — вырвалось у огорошенного таким напором просителя.

— Пока не знаю. Нам грамотные люди на всех участках нужны. Вы-то склонны больше к геологической разведке?

— Наверно, да. Хоть я знаю о шурфовке только теоретически…

— Дело, в общем-то нехитрое: наметил линию поперек долины, разбил на ней шурфы с нужным шагом, показал горнякам и потом только успевай описывать пройденные породы по уходкам (по 10 дюймов, обычно) и отдавай уходки целиком на промывку. Намытое же золото надо точно взвесить, чтобы иметь возможность подсчитать его запасы в блоке вдоль линии шурфов. Вот так в теории. А на практике это выходит работа с людьми далеко не ангельского кроя, к тому же в условиях жесткой сибирской зимы или комарино-мошкариного лета.

— Звучит жутковато. С такими людьми я не очень привык ладить…

— Признаюсь, и я тоже. Вот Гудков, мой заместитель, здесь в своей стихии: он им бог, царь и кормилец. Есть у нас и другие работы, почище: например, учитывать количество добытого золота по драгам и старательским наделам… Или планировать схемы отработки новых участков: для этой работы и ездить никуда не надо, все творится в этом здании… Деньги мы платим своим служащим высокие, хоть и не сразу, после испытательного срока.

— Я в некоторой растерянности, — сказал Городецкий. — Наверное, потому, что плохо представляю характер работ. К тому же я долго служить у вас не смогу, только до начала следующего учебного года в Петербургском горном институте…

— О, Петербург, я ведь тоже там когда-то учился. Дивная пора: товарищи, споры обо всем, попойки, гулянья с девушками в Летнем Саду или Петергофе… Завидую… А что касается работы, в нее надо просто втянуться — а там пойдет, будете планировать не хуже опытных золотарей. К тому же и от общества наших дам невдалеке, которые к Вам очень благоволят и не простят мне, если я законопачу Вас на всю зиму на Удерейские прииски.

— А знаете, что мне пришло в голову? — вдруг сказал странный проситель. — Я сейчас разбираю архивы Енисейского горного округа с середины прошлого века и в них уже находил данные о золотоносных шурфовках некоторых ручьев и речек, которые, вроде бы, так и не отрабатывались…

— Интересно, — сказал Кузнецов, враз подобравшись в кресле. — Например?

— Например, на реках Тырада и Ведуга…

— А, это в Северном округе, где засели енисейцы… Мы стараемся на территории чужих округов не вторгаться…

— Есть и в Южном округе, в левой вершине Мурожной и по Тюрепина.

— Там работали прииски, но небольшие: в ручьях Васильевском и Александровском да в низовьях Тюрепина…

— Те шурфы золотоносные били в верховьях Тюрепина и на самой Левой Мурожной…

— Так-так-так. Интересные у Вас сведения, господин архивариус. Нельзя ли на них взглянуть?

— Так вот что пришло мне в голову: вы примете меня на работу неофициально, а я продолжу свои архивные раскопки, интересные сведения буду копировать и передавать вам, оправдывая свою у вас зарплату. Но если попадется что-то совсем масштабное, я хотел бы иметь с этой находки некоторое количество акций.

— Ведь, правда, вундеркинд! — воскликнул Александр Петрович. — Так и я бы, пожалуй, поступил. Одобряю и принимаю. Хоть неофициальные работники законом воспрещаются, все же опыт оформления «мертвых душ» у нас есть. Значит мне от Вас никаких документов не нужно, наши договоренности будут на словах. Однако слово сибирского купца нерушимо. Как принесете первые материалы, так я Вам и заплачу.

— Взаимно обязуюсь, — сказал, поднимаясь со стула, Городецкий.

— До встречи в салоне моей сестрички, — весело осклабился Кузнецов.

Всю оставшуюся неделю Городецкий-Карцев посвятил созданию псевдокопий старательских шурфовок по ряду речек Южно-Енисейского округа — на основе разведок 20 и 21 века, бывших в распоряжении Карцева. Часть из них намеренно затрагивала известные в 19 веке россыпи, более или менее отработанные, другая же могла вызвать интерес для старательской эксплуатации. Из крупных объектов, заслуживающих дражной отработки, он показал только уже упомянутую в разговоре с Кузнецовым долину р. Левой Мурожной. По всем объектам были подсчитаны возможные запасы и среднее содержание в них золота, а также объемы вскрышных работ. Набралось более 20 объектов с суммарными запасами золота под 10 тонн, то есть 625 пудов, что превышало годовую добычу золота на всех месторождениях Енисейской тайги.

— Такой куш отдавать Кузнецову сразу и практически даром было бы глупо, — «сказал» Карцев Городецкому. — Будем дозировать с растяжкой на весь срок нашей у него работы. А по Левой Мурожной поторгуемся: все-таки под 100 пудов россыпушечка. Сколько это в переводе на рублики будет?

— Сейчас я подсчитаю: тройская унция золота стоит около 40 рублей, в пуде около 516 унций, то есть он стоит 20 тысяч 640 рублей, а 100 пудов — более 2 миллионов! Это огромное богатство!

— Ну, его еще взять нужно: купить в Америке драгу, разобрать ее, транспортировать части во Владивосток или в Дальний, провезти по железной дороге до Красноярска, притащить на телегах или санях на Мурожную, собрать, отладить, запустить и лет через 5, а то и 10 она добудет пудов 80 — остальное уйдет в потери. К тому же сейчас у Кузнецова на очереди намечено драгирование более масштабных россыпей по рекам Удерей и Большая Мурожная, где разведаны тысячи пудов золота. Так что наша Левая Мурожная станет для него лишь довеском.

— Как все закрутилось и завертелось с Вашим появлением… Вот уже миллионы забрезжили…

— Думаю, больше 5 %, то есть 50 тысяч рублей Кузнецов нам за Лево-Мурожнинскую россыпь не даст — и то в акциях общества «Драга», курс которых, впрочем, неплохо котируется на лондонской бирже, а в скором будущем возрастет, в связи с ростом дражного флота. Тебе на весь срок обучения хватит и еще на девочек останется…

— Как Вы можете сочетать серьезные дела с поисками низменных приключений? Какие такие девочки, когда экономический базис надо создавать, а также вмешаться в судьбы мира и войны!

— Так вот знай на будущее: человек — такая разновидность животного мира, которая с утра строит баррикаду, в обед на ней сражается (и нередко погибает), а вечером в ее недрах пьянствует и употребляет соратниц по революционной борьбе. И это хорошо и правильно!

— Нет! Я не циник и не хочу потворствовать цинику! Поищите себе другого реципиента!

— Ну, будет, будет… Другого мне не надо, а про девочек было для красного словца. Будет у тебя замечательная любовь, которую мы общими усилиями завершим браком, отчего появятся прекрасные дети, два мальчика и две девочки…

— Какими еще общими усилиями? Я в этом отношении не хочу от Вас совершенно зависеть, слышите?

— Ох, беда… В любви наломать дров и набить шишек проще простого… Сколько романтических дураков и дурочек от этой любви самоубийством кончают! Ладно, бросим делить шкуру еще неубитого медведя…

— Сравнить девушку со шкурой медведя, по-вашему, можно? Это не мы дикари получаемся, а вы…

— Все, все, убедил. Мы, и правда, все опошлили в своем мире.

Глава восьмая

Встреча с генерал-губернатором

В субботу семья Городецких получила два приглашения на воскресенье: первое от Кудрявцева Егора Федоровича на вечернюю читку первого номера Красноярской роман-газеты и второе от Гадаловых на воскресный ужин.

— Что же нам делать?! — всплескивала руками Елена Михайловна. — Обидеть Гадаловых отказом — последнее дело. Но они, верно, рассчитывают, что Сережа снова развлекать всех будет, а он к игре совсем не готовился… У Кудрявцева тоже вся читка на присутствии автора, Сережи основана…

— Мама, я думаю, Гадаловы обязательно пригласили Кудрявцевых, так что читка вряд ли состоится, — здравомысляще предположил Городецкий.

И верно: от Кудрявцева к вечеру появился посыльный, с извинениями и надеждой встретиться у Гадаловых.

— Значит, идем к Гадаловым и готовим вопросы к своей игре, — резюмировал Сергей.

— Но успеешь ли ты подготовиться?

— Придется, — невозмутимо ответил Городецкий-Карцев. — Впрочем, у меня часть вопросов от прошлой игры не использована… А ваши новые платья будут готовы?

— Успеем. Я только боюсь, что женское общество их укороченный фасон категорически осудит…

— Укороченный? Ниже щиколоток?

— Но при ходьбе и, тем более, в танце это будет уже выше щиколоток!

— Увидишь, все мужчины будут категорически «за»! Двадцатый век пошел, а они все улицы подолами метут…

Воскресным утром Сергей не утерпел, стремительно сходил к газетному киоску на Благовещенской улице и почти тотчас увидел первый номер «Красноярской роман-газеты», на обложке которой красовался улыбающийся он сам в меховой парке (Егор Федорович где-то раздобыл и заставил Сергея в ней сфотографироваться). Внизу крупными буквами было выведено «Смок Беллью», а пониже средними «Приключения золотоискателей на Аляске». Еще ниже стояло «автор Джек Лондон», а под автором мелко «перевод Сергея Городецкого». Заплатив 10 копеек, он бегло пролистал журнал и остался им доволен: переплет крепкий, буквы четкие, бумага хоть и серая, но не раздражала. Даже фото вышло на удивление ясным.

Дома журнал из рук брата выхватила Катенька и уставилась на обложку.

— Это же ты! — закричала она. — Мама, Сережу на обложку роман-газеты сфотографировали!

И вбежала в комнату матери.

— Не мешай маме творить, оглашенная! — возопил Сергей. — Так и знал, что из-за этой фотографии покоя никому не будет…

Через пару минут в зал энергично вошла Елена Михайловна с журналом, а за ней хвостиком Катенька.

— Это просто чудесно, — сказала мать с чувством и заключила Сергея в объятья (Карцев затрепетал). — Мой сын — писатель и золотоискатель! Егор Федорович замечательно придумал. Теперь никто не посмеет отнестись к тебе с пренебрежением. Случай убедиться в этом сегодня же и представится: мы идем в самый шикарный дом в городе, иллюминированный электричеством, где будет фешенебельное общество и, видимо, даже генерал-губернатор с семьей. Но в центре внимания будешь ты, мой сын. Боже, какое счастье!

Вечер у Гадаловых развивался ожидаемо, под кальку предыдущего, у Кузнецовых. Когда публика (человек под 80) вдоволь развлеклась необычной викториной, состоялся грандиозный ужин (с осетровой ухой, молочными поросятами, бесчисленными салатами и гарнирами), после которого мужчины потянулись в курительную комнату. С минутным колебанием вошел туда и некурящий Городецкий (с тычком от Карцева).

— Да, господа, — отвечал на чей-то вопрос Михаил Александрович Плец, генерал-губернатор, плотный бритый мужчина лет 55 с тяжелым проницательным взглядом, — война с Японией вполне вероятна. Микадо, после того как заключил военный союз с Великобританией, стал безапелляционно настаивать на протекторате над Кореей и особых интересах в Маньчжурии. Тем самым Порт-Артур и Дальний оказываются, по существу, в японской блокаде, да и Харбин, в случае высадки японской армии в Маньчжурии, будет под ударом. Выбор у нас невелик: либо мы из юго-восточного Китая уходим, бросив все построенное на миллионы рублей, либо будем его отстаивать с оружием в руках. Впрочем, и выбора-то нет: уступим здесь и тотчас Владивостока с Хабаровском лишимся. Но так ли уж страшна японская армия, хоть и подпертая современным флотом? Если мы тратим огромные деньги на строительство флота и содержим миллионную армию, то эти военные структуры должны доказывать свою необходимость. Сейчас назревает именно такой случай.

— А какова численность японской армии? — спросил хозяин дома, Петр Иванович.

— Точно мы не знаем, но тоже может быть под миллион, — ответил Плец.

— И этот миллион может навалиться на нашу Дальневосточную армию числом в 100–150 тысяч?

— Ну, вряд ли. Возможности высадки в Маньчжурии у них тоже ограничены. Но тысяч 300–400 накопить могут.

— Так значит, надо срочно перебрасывать войска в Харбин, благо железная дорога действует…

— Западные военные округа у нас по-прежнему считаются основными. Убери оттуда часть войск и риск нападения Германии вместе с Великобританией и Турцией возрастет.

— Тришкин кафтан, — резюмировал Александр Петрович Кузнецов. — Страна у нас слишком большая, попробуй везде защити.

— Если мне будет позволено сказать… — подал вдруг голос Городецкий.

— О, молодое дарование везде поспевает! — снисходительно улыбнулся генерал-губернатор. — Ну, явите, юноша, свою мысль сливкам общества…

— Войск и этих может быть достаточно. Только их надо насытить пулеметами и артиллерией. У японцев в армии пулеметов сейчас практически нет, вот и надо их подавить сразу.

— Пулемет? Это что за оружие? — заговорило сразу несколько человек.

— Ну, есть такое скорострельное оружие, — несколько озадаченно начал Плец, — но оно довольно громоздкое и ставится пока в крепостях. И патронов тратит неимоверно много.

— Есть облегченный, вьючный вариант производства Швейцарии, — вновь удивил эрудицией Городецкий. — Его можно ставить в окопы, в засады или даже на конные брички, что позволит стремительное перемещение в узловые точки боя. А тратить патроны и снаряды, по-моему, куда эффективнее, чем человеческие жизни. Если завезти все это вовремя и обучить солдат и офицеров их использовать, никакой самурайский дух и джиу-джитсу японцев не спасут.

— А Вам, молодой человек, откуда о пулеметах известно? — свел брови генерал-губернатор.

— В «Русском инвалиде» прочел. Или в «Военном сборнике»?

— Я смотрю, у Вас необыкновенно широк круг интересов и чтения. А практически в военных действиях поучаствовать не хотите? Например, вольноопределяющимся?

— Мне кажется, — возразил Городецкий-Карцев, — что государству, обладающему могучей армией, не следует допускать военных действий. Армия должна быть инструментом устрашения и проводить в этих целях широкомасштабные учения с наблюдателями из как можно большего числа стран — как ближних, так и дальних. И обязательно освещать эти учения в прессе. Чтобы возможный агрессор осознал самоубийственность задуманной авантюры. Что касается меня, то я решил служить своей стране другим путем: изучая ее недра и разведуя многообразные полезные ископаемые.

— Что ж, приятно слышать такие здравые речи от совсем молодого человека. Ведь двадцати лет Вам еще нет?

— Скоро будет, — буркнул Сергей.

— Ну, не обижайтесь, этот недостаток из числа тех, что скоро проходит. Да и недостаток ли? Как я любил в молодости бегать, все норовил сделать на бегу… А юношеская влюбленность — что может быть милее? У Вас уже есть невеста?

— Нет, — все в том же грубоватом тоне ответил Сергей.

— Так, господа, все, кто имеет дочерей на выданье, прошу становиться в очередь на соискание руки и сердца столь выдающегося юноши. Но только после моей Надин. Вы, Сергей Андреевич, с моей дочерью еще не знакомы? В таком случае прошу Вас прийти на ее именины, которые мы будем справлять в будущее воскресенье.

— Разве не именинница составляет список желаемых гостей?

— Она, конечно. Но мы с ее мамой еще пользуемся авторитетом у детей и вправе приглашать одного-двух гостей по нашему выбору.

— Не смею пренебречь Вашим приглашением. Форма одежды?

— Произвольная. Впрочем, Надя у нас обожает танцевать, так что смокинг или фрак были бы уместнее… Вы ведь танцуете?

— Преимущественно, вальс, в польках и мазурках путаюсь…

— Ну, вальс — главный танец, а прочие вроде игры. Наденька, при желании, научит…

По дороге домой Городецкие живо обменивались мнениями.

— Мама, — смеясь, говорил Сергей, — у меня сложилось впечатление, что все мужчины в зале смотрели только на тебя!

— Не преувеличивай, — смущалась Елена Михайловна. — Там было столько молодых женщин…

— Нет, мама, правда, — вклинилась Катенька, — ты была моднее всех! И платье это совершенно не казалось вульгарным! И генерал-губернатор только к тебе подошел что-то сказать…

— Он поздравил меня с воспитанием прекрасного сына! Правда, и мне сказал пару комплиментов…

Глава девятая

Все враз

В понедельник Карцев спохватился, что не придумал еще, какое произведение печатать в роман-газете после выхода окончания «Смок Беллью». Сначала ему пришла в голову «Одиссея капитана Блада», но в интернете он узнал, что Сабатини опубликовал ее в 1922 г. «Все таки лишать человека фактического авторства и плодить судебные конфликты — это нехорошо, — решил он. — В конце 19 века написано достаточно увлекательных книг, надо только поискать».

И в самом деле, через час у него сформировался список из вполне достойных кандидатов на публикацию, в том числе «Овод», «Приключения янки…», «Пан» и «Виктория» Кнута Гамсуна, «Портрет Дориана Грея», «Записки о Шерлоке Холмсе», «Белый отряд», «Черная стрела», «Остров сокровищ», «Милый друг», «Тэсс из рода д, Эбревиллей» и «Джуд незаметный» Томаса Харди, «Прапорщик армейский» и «Кадеты» Куприна, «Фома Гордеев»… В конце концов, можно публиковать почти всего Акунина: уж очень его книги хороши для начала 20 века! И к ответу никто не притянет…

Но пока он остановился на только что поспевшей трилогии Брет Гарта «Степной найденыш»: и по теме к Джеку Лондону близка и мелодраматичности в ней порядочно, которую, что скрывать, любят безыскусные читатели. И вновь он стал заучивать абзац за абзацем…

Соединившись с Сергеем в архиве, он тотчас стал записывать заученные главы, при этом неизбежно путаясь и выправляя канву книги слегка на свой лад.

— Мне нравится Брет Гарт, — одобрил его выбор реципиент. — И этой книги я точно еще не читал.

— Значит, и другие сибиряки не читали, — хмыкнул довольно попаданец. — Так что покупать будут активно, что нам и требуется. Скоро денег девать будет некуда… Кстати, надо вечером навестить нашего Евлампия: самый сезон для сапогов пришел… К которым я чертеж застежки-молнии обещал представить. Вот книгу закончу и нарисую…

— А когда к Александру Петровичу пойдем с новыми россыпями?

— А давай сегодня? Отпросишься у Ильи Николаевича и пойдем… После того как застежку нарисую.

Господина Кузнецова вновь пришлось ожидать, зато он сразу смог уделить Городецкому время. По мере знакомства со все новыми россыпями, хоть и малыми, на 5-20 пудов, он невольно все шире улыбался.

— Смотри-ка, что за сокровища в нашем архиве пыльном скрываются… И это все золотарями было пропущено? Хоть шурфики-то почти в каждом ключе раньше били… Впрочем, ты ведь просто данными шурфов не ограничился, а не поленился запасы по каждой долине посчитать!

— Эти запасы оценены мной очень примерно, иногда по одному-двум шурфам. Нужно, конечно, пробить контрольные линии или вообще разведку правильную на них поставить…

— Дойдут руки, поставим. Это сколько же в совокупности у тебя по 8 россыпям получилось? Под 60 пудов? То есть больше чем на миллион рублей… Ай да Сереженька, божий одуванчик, золотой мальчик! Ты прости меня за фамильярность, но давно я такого результата от своего сотрудника не получал…

— Это еще не все, — сказал Городецкий. — Основную россыпь, на 100 пудов, я на закуску оставил. То есть под акции вашего товарищества, как договаривались.

— Будут, конечно, будут тебе акции! За три-то миллиона будущих доходов… Слово сибирского промышленника, ты ведь слышал, закон! И где же она, не томи?

— Это в долине Левой Мурожной, от устья до россыпи руч. Васильевского при длине около 15 км. Среднее содержание золота в «песках» около 1 г/м3 и вскрыша значительная, от 2 до 5 м, так что годится только под драгу.

— Да, россыпь бедная и трудоемкая, потому ее старатели и пропустили. А под драгу годится. Когда Большую Мурожную отдрагируем, не раньше. Но на дальнюю перспективу, чем не россыпь? И кстати, акции товарищества на Лондонской бирже после известия об открытии новой средней россыпи ощутимо поднимутся. А это уже реальный доход — притом, что из нее еще ни золотника не добыли! Порадовал, порадовал ты меня…

— Но эту россыпь тоже требуется доразведать…

— Это да. Вот что: я сегодня же отдам распоряжение о проходке контрольной линии шурфов в среднем течении Левой Мурожной, а также в ложке на левом борту реки Тюрепина, где ты насчитал около 10 пудов золота. Как только твои сведения подтвердятся, мы оформим тебе пропорциональное количество акций. А дальше хоть в банк их положи и получай проценты, хоть продавай по одной или даже начни играть на бирже через маклера — дело твое. Надежнее всего, конечно, вклад в банке, проценты с которого составят такую сумму, что ты вполне можешь бросить службу. Или в архиве еще чем поживиться можно?

— Точно не знаю, но я и половины его не просмотрел.

— Тогда еще потрудись на благо своей семьи и своего товарищества. Какой золотой клад! И какой золотой юноша! Кстати, говорят, тебя генерал-губернатор уже в гости позвал?

— На именины дочери.

— Которой, старшей, Татьяны или младшей, Наденьки?

— Младшей. Но сколько ей все-таки лет?

— Должно, семнадцать. Невеста…

— А старшей сколько?

— Двадцать два. Все незамужем.

— Нехороша собой?

— Напротив, красавица и умница. Через ум свой и горе мыкает — как Чацкий у Грибоедова. Ну, скоро увидишь обеих… Как споро твоя фортуна развертывается, везде успел! Да еще и писатель… Полистал я этого «Смока» перед вечером у Гадалова: бойкая, жизнерадостная вещица! Неужто, правда, в Аляске золотоискатели такие благостные?

— Повесть-то не моя, американская… В предисловии Джек написал, что был там всего год, перезимовал и насмотрелся всякого. Но есть законы приключенческого литературного жанра — он им и следовал.

— Понятно. Во всяком случае, я буду ожидать продолжения. Да и сестры мои переживают, чем у Смока с Джой Гастелл история закончится… Не подскажешь?

— Ни за что. По закону подогревания читательского спроса.

— Вот только на твоем примере я, наконец, понял, чем ваше поколение отличается от нашего. Мы в ваши годы были простоватыми романтиками, а вы уже смолоду дотошные и прагматичные — будто вам не под двадцать, а под тридцать, а то и сорок лет. Иметь по любому поводу свое мнение, да так убедительно его аргументировать, закончив всего один курс института — в 70-е годы было нонсенс!

— На меня не все, я думаю, похожи, есть еще и простоватые…

— Есть, конечно, есть. Но и в других молодцах я эту хватку замечал… Впрочем, так и должно быть в эпоху стремительной капитализации России, будет кому после нас ее развивать…

Вечером Городецкий-Карцев пришел в ателье.

— Евлампий! — зычно крикнула Клавдия Дормидонтовна. — Барчук твой пришел, выходи!

Евлампий Прошин вышел не спеша, с достоинством.

— Заказ пришли сделать, Сергей Андреевич?

— Нет, господин Прошин, принес я Вам давно обещанный рисунок застежки-молнии в сапоги. Вот, посмотрите: общий вид сапога, вид застежки застегнутой и расстегнутой, а также вид замка на застежке…

— Хитро… Но как удобно-то: застегнул-расстегнул! Хоть и не пойму все равно сам механизм застегивания.

— Я-то вроде бы понимаю, но как устроен замок — не вполне. Но Вы говорили, что есть в железнодорожных мастерских толковые слесари?

— Есть, как не быть. Да вот хоть Филимон Баев, сосед мой: ему отнесем, авось поймет и сделать возьмется…

— А он когда с работы приходит?

— Часам к девяти обычно. Только он с неделю как дома сидит, палец на ноге сломал.

— Тогда пойдемте, проведаем?

— Айда.

Массивный Филимон, мужик лет тридцати, сидел за столом у дальней стены единственной комнаты, под керосиновой лампой, и швабрил напильником зажатый в тисочках нож мясницкого вида. Под стать ему дородная жена мыла в тазу посуду, а двое пацанят резались на печных полатях в карты.

— Здорово, сосед, — махнул шапкой Евлампий. — Гостей принимаешь?

— Это ты что ль гость? Или барчук этот?

— Мы не в гости, а по делу, — поправил Сергей незадачливого сапожника.

— Вон как, по делу… А что у вас за дела такие совместные?

— Мне довелось увидеть в Петербурге заграничные женские сапоги с необычной длинной металлической застежкой, которая называется «молния», — стал озвучивать домашнюю заготовку Сергей. — Меня эта застежка так поразила, что я ее зарисовал в разных положениях. Здесь показал рисунок Евлампию, чтобы он попробовал сделать такую обувь. Он сделать застежку не смог, но заверил, что сосед точно сможет. Вот мы к Вам и пришли, Филимон Кондратьевич.

— Эк ты ко мне, с подходцем… В конторе служишь аль еще в гимназии?

— В городском архиве.

— И сколь зарплата, если не секрет?

— Двадцать рублей.

— Да ты голь перекатная, хоть по одеже и не похож. Поди, папенька богатый, да дядья на конфеты подкидывают?

— Типа того.

— Ты, Филимон, на парня не накатывай. Он знаешь, какой головастый, даже мне в сапожном деле то одну новинку подскажет, то другую…

— Вроде вот этой застежки? Ну ка, покажьте рисунки-то… Ого, такие сапожки и я своей жинке купил бы… Интересная застежка, никогда похожей не видел. Это, значит, вот этот замок зубчики друг за друга заводит и они на сомкнутой ленте разойтись не могут, а при обратном движении замок их разводит… Просто и сердито. Основной секрет в замке. Ну, да разберусь, наверное.

— Хорошо бы, Филимон, — заискивающе продолжил Прошин. — Мы с Сергеем Андреевичем решили, что если такие сапоги в серию пойдут, то я тебе с их продаж 10 % отчислять буду.

— Да ты что? Правда что ль? Это кстати, мне лишние рублики в хозяйстве не помешают… Да и тебе, служащий архивный. Ты-то за это новшество процентов 50 запросил?

— Нет, у нас с Евлампием другая договоренность.

— Если тебе, Филька, деньги понадобятся на металл или что другое, то скажи, я дам, — сказал с заметным облегчением сапожник. — Так мы пойдем?

— Идите, идите. Я не гордый, скажу в случае чего…

Глава десятая

Именины у Надины

В канун Надеждиных именин, в последнюю октябрьскую субботу, Карцев призадумался: не стоит ли придумать какую-то домашнюю заготовку? Глупо было бы затеряться среди прочих гостей, ожидая благосклонного взгляда именинницы или ее сестры…

Впрочем, в 21 веке в похожих ситуациях Карцева всегда выручали гороскопы. А ведь Надин-то — Скорпион! Знак яркого, самоуверенного, но скрытного характера. Тот еще будет подарочек для будущего мужа… Хорошо, подберем гороскоп, сгладив темные стороны и расцветив светлые. Жаль, что день именин сестры ее неизвестен — тоже ведь может пожелать гороскоп. Хотя, можно составить его по имени… Кто там у нас Татьяна? Ага — впечатлительная, талантливая, упрямая и целеустремленная натура. Симпатичный набор качеств, а мужа таки нет. Ну, за работу…

В воскресенье Карцев, вселяясь в Городецкого, испытывал все же нешуточное волнение, а уж про Сергея и говорить нечего: он просто дрожал.

«Что ты трусишь? — пробовал увещевать его наставник. — У девочек на именинах что ли не бывал? Придем, себя покажем и на других поглядим, с вертушкой этой потанцуем, гороскоп ей выдадим, с генерал-губернатором еще раз покалякаем и целенькими уйдем».

«Там будет не одна, а несколько девушек и все из верхов общества. Они, если им вздумается, меня просто затерзают, свое место укажут. Тем более, что я танцевать не умею…».

«Я зато умею, а также сестра и маменька твои. Давай-ка, кстати, поучимся!».

Столь нужную и почетную миссию взяла на себя Елена Михайловна. Зал их был, конечно, маловат, поэтому фигуры вальса приходилось укорачивать, слегка налетая друг на друга, отчего у Карцева по виртуальной спине всякий раз пробегали мурашки.

«Эй, дядя, я тебе управление своим телом передоверил не для того, чтобы ты нагло жался к моей матери!»

«Вальс сейчас — самый контактный танец, да и тесно у вас очень: то на стол, то на маму твою налетишь…»

«А жмуришься чего, как кот масляный?»

«Погоди, посмотрим, как ты будешь скоро жмуриться…»

— А ты, оказывается, умеешь вальс танцевать! — сказала удовлетворенная Елена Михайловна. — Где только научился?

— Мы в Питере иногда танцевали на балах с курсистками… — привычно соврал Сереженька.

— Ну, хорошо. А польку, кадриль и мазурку разучивай с Катенькой — им в гимназии эти танцы преподают.

— Нам и вальс преподают, — гордо сказала Катя. — Не то, что мальчишкам. Начнем с кадрили, она проще…

К губернаторскому дому Городецкий подошел с букетом бледно-фиолетовых лилий. Его пальто было уже вполне приличным — потратил на его пошив свой литературный гонорар. Дверь ему открыл слуга в ливрее (ноблесс оближ!), вполне вышколенный: молчалив как англичанин, но улыбчив как француз. Оставшись в смокинге и переобувшись в фирменные бальные мокасины, Сергей подошел к настенному зеркалу и стал критически морщиться.

«Что ты, отрок, щуришься? — попенял ему Карцев. — Все у тебя на месте и вид настоящего комильфо. Не кипишуй…»

— Как о Вас доложить? — обратился к нему слуга. И выслушав ответ, открыл двери в гостиную и звучно объявил:

— Сергей Городецкий!

Превозмогая душевный трепет, дебютант двинулся в заполненный гостями зал, но вдруг под ноги ему кинулся котенок, спрыгнувший с рук обернувшейся на голос темноволосой статной девушки в шифонном платье радужной расцветки. Сергей шарахнулся в сторону, но все же споткнулся о котенка и, почти падая, инстинктивно схватил девушку в объятья, осыпав ее цветами. Тотчас он отпрянул, но отовсюду уже несся дружный смех.

— Вот какой хват, этот Городецкий! — раздался насмешливый девичий голос. — Сразу выбрал себе девушку по душе! Поздравляю Таня, ты сегодня у стенки стоять не будешь…

— Прошу прощенья, — пролепетал пунцовый Сергей Андреевич и стал собирать с пола цветы.

— Это я должна у Вас просить прощенья, — тоже краснея, мягко сказала Татьяна Михайловна, — не удержала Ваську на руках…

— Ваши извинения не принимаются, — бесцеремонно продолжила свою атаку юная, гибкая, но уже полногрудая блондинка с яркими зелеными глазами, одетая в кружевное белоснежное платье с задрапированным тюлем и усыпанным искусственными розами декольте. — Вы будете должны мне как виновнице сегодняшнего торжества один фант. А в каком виде он будет преподнесен, зависит от Вас.

— Целиком с Вами согласен, — сказал Карцев устами Городецкого. — Несколько позже я Вам, Надежда Михайловна и Вам, Татьяна Михайловна, преподнесу что-то вроде фантов. Нес вот еще фиолетовые лилии, которые отдаленно походят на те цветы, которые более Вам, Надин, соответствуют — но не вполне донес.

— О каких это других цветах Вы говорите? — загорелся взгляд именинницы, оставившей за скобками преждевременное фамильярное «Надин».

— Это будет сказано при вручении фанта, — уклонился гость.

— Да Вы, я вижу, отменный интриган? Может, и на сестру мою рассчитанно покусились?

— Уверяю, нет. Может, при дальнейшем знакомстве…

— Вот наглец! А сначала таким пай-мальчиком показался… Не думаю, что нам стоит поддерживать это скороспелое знакомство…

И, подхватив сестру под руку, Надин решительно двинулась от не в меру бойкого гостя.

«Что Вы наделали?! — запаниковал Городецкий. — Это, по-вашему, более удачное поведение, чем моя робость?»

«Еще не вечер, Сереженька. Да и разгневанность у девушки вполне показная, уж ты поверь бывалому салонному шаркуну… О, к нам идет его сиятельство и, видимо, с супругой».

— Вижу, Вы, Сергей Андреевич, уже познакомились с моими дочерьми? — приветливо спросил появившийся из глубин дома генерал-губернатор, держа за локоть величаво-обширную даму. — Позвольте Вам также представить мою жену, Марию Ивановну, урожденную Мордвинову.

— Мне очень приятно быть Вашим гостем, Михаил Александрович и Мария Ивановна.

— А позвольте спросить, отчего мои дочери развернулись к Вам спиной? — обманчиво небрежно спросила губернаторша.

— Я проявил неловкость и усугубил ее нелепой фразой. Надежда Михайловна даже не захотела принять от меня цветы…

— Не переживайте, юноша, Наденька отходчива. А лилии Ваши хороши и цвет один из ее любимых… Позвольте я их заберу и поставлю в вазу в ее комнате.

— Буду Вам очень признателен!

— Итак, молодые господа и юные девы, — зычно обратился к гостям хозяин дома, — прошу пройти в столовую! Там вы сможете оценить труды наших кухарок и произнести моей дочурке приветственные речи!

Званый обед длился около часа, все друзья и даже некоторые подруги уже произнесли бравурные фразы в адрес Наденьки. Карцев, внимательно изучавший гостей, отметил явного фаворита именинницы (статного гвардейского прапорщика лет 22), его неудачливого соперника (рослого служащего губернаторской канцелярии лет 25), двух-трех аутсайдеров, претендента на внимание Татьяны (тоже офицера, но постарше, лет 30, при бородке и усах), криво улыбающуюся завистливую подругу, нескольких ее подобий, а также вполне нейтральных персоналий женского и мужеского пола. Было и несколько взрослых людей, сидевших поодаль от именинницы — видимо, из числа родственников, а также особо приближенных сослуживцев губернатора. Вдруг Наденька чуть выпрямилась на стуле и выхватила взглядом Городецкого.

— А где тот гость, что задолжал мне фант? — звонко спросила она. — Вам есть что мне сказать, спеть, сыграть или, на крайний случай, подарить?

— Я принес Вам на память Ваш гороскоп, в котором отмечены полученные при рождении основные черты характера и ума, особенности здоровья и предсказаны некоторые особенности Вашего будущего. Предпочтете ли Вы изучить его наедине или позволите огласить сейчас?

— Нет, Вы, правда, очень самонадеянный тип. Ведь раньше Вы меня не видели и обо мне не знали? Или скрытно собирали сведения о губернаторской дочке?

— Не видел и не знал, это правда. Однако давным-давно умные люди подметили, что очень неоднородное человеческое общество все же состоит из групп сходных по своим качествам людей, которых объединяет также месяц рождения. Каждому месяцу соответствует на ночном небе определенное зодиакальное созвездие: Овен, Телец, Близнецы и так далее. А вот ноябрю и концу октября соответствует Скорпион. Значит, Вы, Надежда Михайловна, родились под знаком Скорпиона. И принадлежите к определенному типу людей, свойства которых описаны еще в древней Индии. Впрочем, современные астрологи усовершенствовали это описание. Вашу характеристику я взял у них.

— Не верю, ерунда и мракобесие.

— А давайте проверим. Я буду зачитывать, а Ваши друзья и подруги будут подтверждать сказанное или отвергать.

— Давай, Надин, пусть читает. Хоть посмеемся еще раз над этим Городецким… — раздались голоса.

— Это может оказаться интересным, — поддержал вдруг отец.

— Ну, если Вы так хотите быть осмеянным, приступайте, — скривила рот именинница.

Городецкий-Карцев поднялся с места, приосанился и достал из грудного кармана свернутый в трубку гороскоп, написанный каллиграфическим почерком Екатерины Городецкой.

— Итак, гороскоп Надежды Михайловны Плец, рожденной 28 октября 1885 г. под знаком Скорпиона. Энергична, импульсивна, горда, самоуверенна, категорична, но добросердечна и справедлива. Отчаянная спорщица, при этом противоречива: может отстаивать одно, а через некоторое время другое. Так?

— Похожа, — раздались несмелые голоса.

— Похоже на нее, — подтвердил отец.

— Далее. Любит все яркое, красивое, роскошь, комфорт и чистоту. С удовольствием руководит уборкой комнат и может сама принять участие…

— Похоже, — с удивлением подтвердила Мария Ивановна.

— Ценит дружбу, но в друзья выбирает людей себе под стать: сильных, красивых, умных. Слабых откровенно презирает. На комплименты обращает мало внимания, так как в чужих оценках не нуждается…

— Точно! — воскликнул канцелярист.

— Сравнима с Везувием: внутри все может кипеть, но внешне кажется спокойной. В отношениях с близкими стремится навязать свои правила, сопротивление которым может вызвать ее агрессию. На этой почве есть, скорее всего, конфликты с отцом…

— Это, пожалуй, чересчур, — пробурчал Плец.

— Может быть очаровательна и обольстительна, так как обладает гипнотическим взглядом, но в глубине души иногда жалеет, что не родилась мужчиной…

— Как Вы смеете… — вскинулась именинница.

— Немного о здоровье и о будущем, — извиняющимся тоном сказал Сергей. — Здоровье от природы отменное и жизнь ожидается долгая, но есть и слабые места. Это носоглотка, позвоночник и ноги, в зрелом возрасте может быть варикозное расширение вен…

Еще о будущем: склонность к импульсивным решениям может привести к неудачному браку и разводу. К этому же ведет сильная собственная ревность. Повторный брак очень пугает, поэтому может образоваться связь с женатым человеком, от которого будут один-два ребенка. Но возможны счастливые варианты замужества с людьми, рожденными под знаками Рака, Девы, Козерога и Рыб.

— Да-а, — произнес Михаил Александрович. — Потешил…

— Очень прошу прощенья, особенно у именинницы, — смиренно сказал Городецкий. — Это ведь относится вообще к Скорпионам…

— Я хочу еще спросить, — глухо сказала именинница, — какой мне подходит цветок?

— Скорпиона вообще-то символизирует чертополох, — упавшим голосом ответил Сергей и тут же возвысил голос. — Но знаете, этот цветок был на знаменах шотландцев во времена их многовековой борьбы с английскими колонизаторами…

— Причем тут шотландцы? — вскочил с места прапорщик. — Ты Надин весь праздник испортил! Оракул недоделанный!

— Прошу прощенья, — повторил Городецкий.

— Сергей Андреевич здесь не причем! — вдруг возвысила голос Надин. — Он хотел лишь оказаться в числе моих умных друзей. И еще: все, что он сказал про меня — истинная правда! А теперь предлагаю пойти в зал и вволю потанцевать!

Через пять-десять минут вся молодежь была уже в зале и выплясывала польку под звуки рояля и скрипки. Городецкий же предсказуемо был приглашен в кабинет хозяина дома.

— Ну, ты и отмочил! — с некоторым раздражением хохотнул Плец, раскуривая сигару. — Чертополох! Хорошо, что девочка у меня выросла сообразительная и взяла ситуацию в свои руки.

— Да, она у вас замечательный человек, — вздохнул Городецкий. — Побольше бы таких…

— Ну нет! — энергично возразил отец. — Пусть будет одна да моя. Кстати, ты, надеюсь, в эту дурь не веришь?

— Не знаю, молодой еще, пока не разобрался…

— Вот и не верь. Дети не от каких-то зодиаков зависят, а от папы и мамы. Так то… Дочери у нас, конечно, разные, просто Надя в мать пошла, а Таня в меня.

— Для Татьяны я тоже гороскоп составил, вдруг, думаю, попросит…

— Ты что, узнал, когда она родилась?

— Нет, это другой гороскоп, по имени… Попы тоже по какой-то системе имена дают.

— Бред…

— А Вы возьмите, почитайте, по-моему, очень похоже на нее получилось… Насколько я успел ее понять.

— Ну и ну… Воистину есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам… Дай-ка сюда…

Городецкий полез в другой карман и передал очередной лист бумаги, свернутый в трубку.

— Ага, — пробормотал Плец, вчитываясь. — В детстве: подвижна, смешлива, инициативна в играх… любила рисовать, читать, разыгрывать придуманные истории (вот, черт, все про нее!), обожала животных, слушалась родителей, примерно училась в школе за счет кропотливого труда… склонна к гуманитарным дисциплинам и к искусству… хорошо давались языки… (ну верно же!).

Сейчас: умна, наблюдательна, скромна, приветлива, ответственна, работоспособна, самокритична, стремится к независимости, но иногда излишне самонадеянна, ошибается в людях и потому «наступает на одни и те же грабли» (что и говорить, частенько!). Стремится к элегантности и оригинальности в одежде… Мужское внимание не отвергает, с удовольствием флиртует, но не более того.

В будущем: мужа будет выбирать кропотливо, претенденты должны обладать умом, вкусом и чувством юмора. Будет ему верна и станет с удовольствием уступать, исподволь направляя. Хозяйка заботливая, внимательная к любым мелочам. Родит несколько детей, которых сможет прекрасно воспитать. Проживет долго, обладая хорошим здоровьем, но с периодическими мигренями… Ну, прямо Татьяна Ларина! Впрочем, похожа. Где ты, говоришь, все это прочел?

— В Питере сейчас полно журнальчиков, посвященных гороскопам. Я, когда там учился, многим интересовался, гороскопами тоже. Сделал ряд выписок, которые и решил использовать, заинтересовать именинницу…

— Что и говорить, задумка удалась… Впрочем, не все потеряно: девушки любят все необычное, таинственное, а уж моя Надин вдвойне. Так что идите, потанцуйте с ней, но больше не оригинальничайте: и сказанного достаточно. После танцев мы с Вами еще поболтаем…

Глава одиннадцатая

Страсти в начале 20 века

Танцы в доме генерал-губернатора были в самом разгаре, уже перешли к вальсам. Надин оставалась в центре внимания, переходя из рук в руки. Впрочем, во время танца периодически поглядывала в сторону отцовского кабинета и потому, когда Городецкий из него вышел, был вскоре ею замечен. Тем не менее, первой к нему подошла Татьяна, отдыхавшая после предыдущего вальса.

— Появились, наконец, герой дня, — огорошила она влет.

— Герой? — искренне удивился Сергей. — Изгой, Вы хотели сказать…

— Изгой или герой, зависит от точки зрения. А она у нас, женщин, бывает, быстро меняется. Наденька всю шею себе искрутила, Вас высматривая…

— Для чего я ей? Она в хороводе из кавалеров…

— Все они ей хорошо известны и порядком наскучили. Вы же пока просто «мистер Икс» какой-то… К тому же вполне симпатичный. Не хотите со мной потанцевать следующий вальс?

— Причем тут мое «хочу»? На такое предложение мужчина не может ответить отказом…

— Ай, какой правильный мальчик! А Наденька пусть еще помучается…

Впрочем, Надин подлетела к ним еще до начала нового вальса.

— Что Вы стоите у стенки, Сергей Андреевич? Пойдемте танцевать!

— А мы сейчас и пойдем, — сбаффила ее натиск старшая сестра. — Надо все-таки дождаться музыки…

— А-а, — растерялась младшая и тут же нашлась. — Но именины-то у меня! Значит и право первенства мое!

— Ты еще право первой ночи вспомни… — обострила ситуацию Татьяна.

— Ты… ты… — задохнулась от возмущения Надин и пошла прочь.

— Вы и правда… — начал было Сергей, но тут вновь заиграла музыка и Татьяна мягко, но властно повлекла его в сторону центра. Карцев тотчас перехватил управление у Городецкого и уверенно повел девушку дорожками знакомых ему танцевальных па.

— Вы необычно танцуете, — сказала ему через некоторое время самозавбвенно улыбающаяся Татьяна. — Я некоторых фигур ни у кого не видела. И еще: я чувствую себя целиком в Вашей власти. Это так приятно…

Оба Сергея испытали прилив чувств от этого признания, хотя Карцев только что морщился, не обнаружив на спине Татьяны не закрытых корсетом участков кожи. «Как с солдатом в бронежилете танцуешь!».

Впрочем, скоро сладкое местечко нашло его колено и стало с учащающей периодичностью проникать меж сливочных ножек неискушенной провинциальной девушки, благо просторное легкое платье позволяло это делать. Та первое время неизменно ежилась от этого проникновения, но он раскрутил ее сильнее, вцепился более властно и стал проникать все глубже и чаще, достигая и совсем интимного межножия. В какой-то момент она прекратила сопротивление и вдруг судорожно сжала ногами нескромное колено… В этот момент замерли последние такты вальса. Татьяна, тяжело дыша и не поднимая глаз, тихо сказала:

— Больше так не делайте… Это совершенно для меня не годится… Не знаю, что на меня нашло… Бедная Наденька, мне ее уже жалко… Больше со мной не танцуйте.

И пошла из зала.

Красный, пристыженный Городецкий поплелся к стене.

«Что, в самом деле, Вы себе позволяете? — возмутился он. — Я с Вами попадаю из одной постыдной ситуации в другую».

«Такова взрослая жизнь, юноша. Вы же не думаете, что детей находят в капусте?». «Причем тут это? Придет время, я женюсь, и тогда буду вправе предаваться чувствам с женой…».

«Боже мой, детский сад, штаны на лямках… Для того, чтобы жениться, да не абы на какой девушке, а самой-самой, придется ее заинтересовать собой. Иначе ее умыкнет другой, вроде этого бравого офицерика. А чем ты можешь заинтересовать — своими умоляющими серыми глазами?»

Тут их неслышный диалог был прерван все той же Надин.

— Ну что, натанцевались с моей сестрой? — агрессивно начала она. — Получили удовольствие? Она-то получила, я видела… Только что это вы так быстро расстались? В конце наступили ей на ногу?

— У нее закружилась голова, — соврал дважды, трижды виновный гость.

— И не мудрено, так сильно Вы ее крутили! Хорошо, что с Вами была не я…

— Хорошо, — покорно согласился Сергей.

— Вот как?! Значит, я Вам не подхожу? Со мной танцевать Вы избегаете?

— Помилуйте! — вскричал Городецкий. — Я сюда вошел четверть часа назад, просто еще не успел Вас пригласить…

— Так пригласите, наконец! — топнула ножкой разгневанная Надин.

— Может, подождем музыку?

— Нет! Мало ли что еще может случиться… Выйдем в центр и пусть попробуют не заиграть!

При полном недоумении присутствующих они вышли на пустующий круг, взялись в вальсовой позиции за руки и Надин громко произнесла:

— Сказки Венского леса! Пожалуйста!

Сидевшая за пианино девушка зашуршала нотами, но еврейской наружности скрипач на слух стал наигрывать знаменитый вальс. Надин и Сергей плавно двинулись по паркету.

Почти сразу в их сплетенных ладонях и пальцах запульсировала кровь, рождая томные чувства, которые все более перерождались во взаимную страсть. Вскоре фигуры вальса потеряли для них какое-либо значение, они летели по паркету «на автопилоте», превратившись в охваченное трепетом единое существо… Ни о каких «проникновениях» в этот раз даже Карцев не думал, а уж Сергей был на пределе возможного счастья. Что касается Наденьки… Она танцевала с закрытыми глазами, лицо ее то озарялось счастливой улыбкой, то искажалось гримасой экстаза, то почему-то хмурилось, а тело… Тело ее вытянулось в струну, которая почти ощутимо вибрировала, подчиняясь мелодии вальса, а еще более мелодии любви, рожденной от соединения с этим необыкновенным юношей…

Они могли летать так без конца, не обращая внимания на окружающих (никто из них в круг так и не вошел), но музыка смолкла. В некотором недоумении они остановились, потом пошли в сторону, но пальцы и ладони расплести были не в силах.

— Что это за цирковой номер ты устроила? — вдруг обратился к Надин криво улыбающийся прапорщик. — Только что сальто-мортале не проделывала…

— Что за тон? — непроизвольно возмутился Городецкий.

— А тебя, олух царя небесного, не спрашивают! — окрысился бывший фаворит. — Твое место на галерке!

И легким движением пальцев щелкнул соперника по носу!

«Дуэль неизбежна! — сверкнуло в душе Карцева. — Но хоть выбор оружия оставить за собой…».

Тотчас он жестко взял прапорщика за нос, потянул к себе и резко оттолкнул, подставив подножку. Тот отпрянул и упал с грохотом на пол. Тут же вскочив, закричал:

— Дуэль! Я тебя уничтожу!

— Нет! — пронзительно вскрикнула Наденька и бросилась на шею Городецкому. Потом вдруг резко метнулась к прапорщику:

— Нет, Борис, прошу тебя, не надо!

— Убью! — прорычал тот. — И никто меня не уговорит!

— Прошу! Мы же друзья!

— Да?! — оскалился гвардеец, — просто, значит, друзья? А этот, без году неделя, тоже будет друг? Или ты его теперь вместо меня целовать будешь?

— Борис! — засверкала глазами Надин. — Ты ведешь себя недопустимо!

— Я веду себя как человек чести и офицер! А офицеры оскорбления смывают только кровью, на дуэли! Ты, ничтожный шпак, принимаешь мой вызов?

— Пришлите мне завтра своих секундантов, — ровно сказал Городецкий-Карцев.

— Нет! Пришлю сегодня! Я не могу жить оскорбленным ни дня!

— Что вы делаете, мальчики, — вновь вскричала Наденька, — остановитесь!

— Что здесь происходит, молодые люди?! — грозно спросил появившийся из кабинета генерал-губернатор.

— Папа, они хотят устроить дуэль! Из-за меня! Останови их!

— Это невозможно, — упрямо сказал гвардеец. — Я смертельно оскорблен. Если же Вы ушлете меня куда-нибудь, имя этого подлеца покроется бесчестьем!

— Так, господин прапорщик! Тотчас отправляйтесь под домашний арест и не вздумайте его нарушать. Иначе вмиг окажетесь в Туруханском крае или на Диксоне. Я лично разберу произошедшее.

— Я уйду, но ты, Городецкий, подлец и трус! Пусть все об этом узнают!

— Да-а, — сказал Плец спустя четверть часа Городецкому у себя в кабинете. — Ситуация для тебя прескверная. Не допустить дуэли — твое имя будет безвозвратно опозорено. Допустить — он тебя убъет.

— Еще посмотрим, кто кого убъет, — проворчал Городецкий-Карцев.

— А ты что, хорошо стреляешь? Или шпагой, саблей владеешь? Этот-то точно все это умеет, профессия это его, а ты?

— Выбор оружия остался за мной, — сказал Карцев. — Сражаться, безусловно, придется: общественное мнение страшнее пистолета. Выберу шпагу, потому что немного ей фехтовал. Постараюсь сразу его убить, в длительном бою он меня одолеет.

— Как же ты его, интересно, убьешь под неусыпным наблюдением четырех секундантов? — едко спросил Плец. — В случае применения недозволенных методов дуэль будет признана неправильной и честное имя твое останется замаранным.

— Дуэлянт не ждет от дебютанта особой ловкости, на это и будет мой расчет. В том же Питере мы ходили на французскую борьбу «сава» и кое-какие необычные приемы я освоил.

— Гм… Дай бог, дай бог. Помни только, что правила должны быть соблюдены. Эх, я ведь уже планы на тебя стал строить, хотел к себе приблизить, взять неофициальным помощником… Как прав был Шопенгауэр, призывавший развенчать дуэльный романтизм, сколько прекрасных людей погибло напрасно! Кстати, может, ты не дворянин? Тогда с тебя и взятки гладки…

— Отец в Польше шляхтичем был, сюда его сослали…

— Жаль! Ты, вроде бы, и Наде моей успел понравиться? Этот просто так бы не прицепился…

— Он ее оскорбил! А она — лучшая девушка на свете!

— Даже так? А кто на нее критику в начале вечера наводил?

— Я еще ее не знал…

— Во так-то! А то: гороскопы, зодиаки, древние мудрецы… Любовь — вот основное мерило отношений между полами. Надеюсь, ты не всех Скорпионов подряд любить будешь?

— Простите мне мое нахальство…

— Охотно прощаю. Жизнь нивелирует все заумствования. Хоть разум и стоит во главе мужского существования, понять женщину можно только через любовное чувство. Знаешь ли ты, как я счастлив с Машенькой? С периода жениховства и по сей день. Она моя утешительница и первая помощница в делах. Ладно, на эту и прочие темы мы, надеюсь, с тобой еще поговорим, выживи только…

— Значит, Вы даете мне добро на дуэль?

— Никуда не денешься, придется закрыть глаза. Но наглеца этого в случае твоей смерти я укатаю в самую глухомань, до выхода на его пенсию… Кстати, у тебя друзья на роли секундантов есть?

— Нет фактически. Можно, конечно, обратиться к одноклассникам…

— Тогда я тебе их порекомендую, из моей канцелярии. Один сегодня и на дне рождения был, свидетель так сказать…

Глава двенадцатая

Дуэль

По дороге домой молодой Сергей, естественно, испереживался. Карцев стал его успокаивать.

«Не кипишуй, мы его убъем, однозначно. Надо именно убить, иначе он не успокоится. Да и другим неповадно будет тебя затрагивать».

«Но как это сделать? Это ведь не танцы-обжиманцы, в которых Вы таким докой оказались… Вы же признались, что шпагой толком не владеете…»

«Не владею, но за ночь, у себя дома, азы надеюсь освоить. И тебя завтра с утра подучить. Убить же можно несколькими способами, проблема остановиться на одном…»

«До чего Вы человек самоуверенный, только и у Вас не все получается так, как задумано… Сегодня, например…»

«А что сегодня? Сегодня результат с перевыполнением: шли просто в истеблишменте освоиться, а в итоге двух дочек губернаторских на крючок подцепили и сам губернатор почти в друзьях…»

«А дуэль-то, дуэль! Ее в наших планах не было…»

«А это издержки вашего времени. В нашем нет ничего подобного. Впрочем, если насолишь кому-нибудь влиятельному, то наемный убийца грохнет втихую и все».

«Жуть это ваше время! Порнография почти в открытую, сексуально озабоченные, полураздетые женщины, убийцы по найму, проститутки, наркоманы и алкоголики…»

«Целиком с тобой согласен. Вот я с тобой тут и вошкаюсь, в провинции вашей…»

«А что Вы сказали про двух дочек? Я понравился только одной, Наденьке…»

«Чудак на букву „М“. На твоем колене Татьяна в танце почти оргазм словила… И ты думаешь, она не на крючке?»

«Что Вы такое говорите? Откуда знаете? Она меня вон как отчитала и ушла разгневанная…»

«Да знаю уж, не мальчик. При случае вновь повторить захочет, а то и вовсе любовницей станет».

«Не Вы ли в гороскопе утверждали, что дальше флирта она не заходит и мечтает о законном муже?»

«Если выйдет замуж, то да. Но пока не замужем и дрейфует к статусу старой девы. Останется девой и все принципы полетят вверх тормашками. Будешь ты рядом, хоть и с Наденькой разлюбезной, — станет совсем ручной, шелковой. И жутко изобретательной в поисках мест и времени сексуальных утех».

«Нет, я не хочу Вас слушать, старый развратный циник!»

«Ты твердишь „циник“, а что это слово в переводе с греческого означает? Всего лишь „знающий“. Компренэ?»

«Но компренэ! Не хочу больше с Вами общаться!»

«Хорошо, помолчи. А я пока подумаю, как остаться в живых… Да, ни Елена Михайловна, ни Катя не должны знать о предстоящей дуэли! Согласен?»

«Согласен…»

Дома с утра Карцев вышел в интернет и стал искать адреса и телефоны спортивных школ Красноярска с целью обнаружения фехтовальных секций. Таковые, естественно, нашлись, нашелся, в конце концов, и тренер, который согласился поговорить с ним за энную сумму денег.

— Значит, Вам требуется освоить азы защиты, причем от шпаги военного образца? Ну, есть у нас в музее пара таких шпаг, еще с 19 века. Раритеты, между прочим, а Вы хотите ими постучать… Ну, если 10 тысяч за пару часов урока — пожалуй, соглашусь. Только чур, раритеты не ломать! Что еще? Позволить Вам отработать нестандартный проход вплотную к сопернику? И еще ножевой укол шпагой? Даже интересно будет посмотреть, что Вы имеете в виду…

В Красноярск 20 века Карцев явился в оптимистическом настрое, что не преминул заметить Городецкий.

«У Вас получилось? — затаив дыхание, спросил он».

«У меня — да. Теперь все выученные мной приемы надо освоить тебе. Для начала нужно найти шпаги, а также спарринг-партнера. Отпросись у Ильи Николаевича и поедем на извозчике в канцелярию губернатора — время дорого. Там и с секундантами встретимся».

В канцелярии Городецкого перехватил секретарь губернатора и проводил в кабинет.

— Спал ты, видимо, хорошо, — участливо обратился к нему Михаил Александрович, — выглядишь довольным, ужель так в себе уверен?

— Все в руках Божьих, говаривал нам священник на уроках закона божьего. Сегодня я с ним, пожалуй, согласен.

— На бога надейся, а сам не плошай, — пробурчал как бы себе под нос Плец. — Сейчас секретарь приведет сюда твоих секундантов.

— Кроме секундантов мне нужны две обычные шпаги и хорошо владеющий этим оружием человек. Надо бы немного потренироваться…

— Вот это дело, — оживился губернатор. — И я посмотрю, владеешь ли ты шпагой в должной мере… Понадобятся еще колеты и маски, конечно.

— Только кроме Вас, Михаил Александрович, в зале не должно быть никого: я хочу отработать один необычный прием, который должен остаться в секрете.

— Все что угодно, только победи, голубчик. Иначе дочери меня из дома выживут. Так с утра сегодня обе выли…

Секундантов обоих соперников свели в двенадцатом часу, в городском саду, близ канцелярии губернатора. Договорились провести дуэль на рядом расположенном, удачно огороженном кустарником острове, в четыре часа дня, переправившись туда на двух лодках. Решили взять и знакомого врача — молодого парня из ординатуры городской больницы. Сергей все это время стучал шпагами в спарринге.

В назначенный час все участники предстоящего убийства были в сборе, на острове. Уже смеркалось, небо закрыла серая облачная пелена, впрочем, было достаточно светло. Подмораживало, но редкая желтая трава, росшая из плотного галечника, обеспечивала достаточное сцепление обуви с грунтом.

— Что, господа, начнем? — крикнули из группки оскорбленного Бориса Красавина.

— Пожалуй, — ответили им.

Секунданты сошлись в центре выбранной площадки, померили шпаги, пошептались и один из них зычно сказал:

— Предлагаю господам дуэлянтам помириться и взаимно извиниться!

— Ни за что! — крикнул Красавин и сбросил наземь шинель, оставшись в своем обычном гвардейском мундире. Городецкий же, одетый в свободный, не стесняющий движенья сюртук, промолчал.

К нему подошел секундант соперника и, извинившись, ощупал одежду на предмет каких-либо неположенных средств защиты или нападения. То же проделал его секундант с одеждой Красавина.

— Сходитесь! — последовала команда.

Красавин скорым шагом подошел на свою позицию, махнул резко шпагой крест-накрест и сказал:

— Ну, шпак, молись!

После чего сразу начал атаку. Была она вполне стандартной, Городецкий-Карцев в течение дня такие атаки уже неоднократно отбивал, но прапорщик вел ее так яростно, что Сергею пришлось спешно отступать, едва успевая парировать частые длинные уколы.

«Черт побери! — лихорадочно подумал Карцев. — Этак он меня уроет… Как же суметь заплести его клинок?»

В это время Красавин сделал особенно длинный выпад, который Карцев едва успел отклонить гардой. Красавин подался чуть назад с целью подготовки новой атаки, и в это время Карцев скользнул своей шпагой навстречу и заплел-таки клинки. Тотчас он провел свой эксклюзивный, многократно отработанный прием: резко развернул назад правое плечо, сделал стремительный пируэт, и оказался вплотную к сопернику — спиной к нему и чуть справа. Шпага его по ходу движения выскользнула из захвата, он перехватил эфес кистью как рукоять ножа и воткнул клинок в печень дезориентированного Красавина. И отскочил от него, выдернув шпагу.

Тот постоял, удивленно прислушиваясь к необычным ощущениям, сделал было шаг вперед, но тут ноги его подломились и он упал ничком на гальку. К нему подбежали секунданты, потом подошел врач, осмотрел обильно кровоточащую рану и безнадежно мотнул головой:

— Все, печень проткнул, а это смертельная рана. Его даже перевязывать бесполезно.

Вдруг один из красавинских секундантов сказал:

— Я протестую. Удар нанесен из неправильного положения…

— Ничего подобного, — категорически возразил секундант Городецкого. — Запрещенным является удар в спину или каким-то дополнительным оружием. Здесь же в руках Городецкого была только шпага. Просто он проявил чудеса ловкости. Этот удар еще войдет в историю дуэлей.

— Ладно, Григорий, — примиряюще сказал второй секундант Красавина. — Прием, в самом деле, оказался и эффектным и эффективным. Бориса он застал врасплох. А уж как он расписывал предстоящее вспарывание шпака…

На том берегу лодки встретил сам генерал-губернатор в сопровождении неизменного секретаря.

— Жив! — ликующе вскрикнул он. — А Борис?

— Мертв, — ответили ему из второй лодки.

— Господи, верно, ты все-таки есть на свете, — сказал с жаром губернатор, — раз позволил мальчишке завалить настоящего волчару…

И спросил вполголоса вышедшего из лодки Сергея:

— Значит, твой прием сработал?

— Да, — ответил тот. — Если бы не он, я был бы уже мертв.

— Едем к нам, — безапелляционно заявил губернатор. — Девочки должны тебя увидеть и ощупать. Не знаю, как тебе удалось их приворожить, но это несомненный факт.

Лишь они вошли в гостиную, как сестры бросились Сергею на шею.

— Боже, какое счастье (чудо!), что Вы остались живы! Или дуэль не состоялась? — встревожились вновь они.

— Все состоялось, и Красавин убит, — торжественно произнес Плец. — Сергей Андреевич проявил чудеса ловкости.

— Убит (Ужас)! — вновь вскричали девушки. — Но он сам этого захотел.

— А теперь, Сережа, рассказывайте подробности, — скомандовала Надя. — Мы их заслужили, так как очень за Вас переживали.

— Ужасно хочется супа, — вдруг сказал Городецкий-Карцев. — Такое чувство, будто я сто лет не ел…

— Конечно, Сережа, — захлопотала присутствовавшая при встрече героя Мария Ивановна. — Мойте оба руки и марш в столовую…

Обласканный и затисканный, Сергей явился, наконец, домой.

— Уже десятый час! — с нажимом сказала Елена Михайловна. — Где ты был?

— Снова у губернатора, — признался, улыбаясь, сын. — Мы ужинали, потом музицировали с Надей и Таней, танцевали и играли в фанты.

— Ох, — вздохнула мать, — боюсь я что-то твоего неожиданного фавора. Помни: минуй нас пуще всех печалей и барский гнев и барская любовь…

— Мама, у Грибоедова это присказка для слуг, а мы все-таки дворяне, шляхтичи!

— Увы, мы из безденежных шляхтичей, а таких в Польше половина населения…

— Уже не такие и безденежные. Когда ты салон намерена открыть?

— В будущее воскресенье. Придет ли публика?

— А с чего она оскудеет, если каждый день у нас в доме столпотворение?

— Мало ли… Вдруг непогода случится?

— Разве что снег с дождем и гололед впридачу… Но я не о том. Вскоре мне должны выплатить большую премию, а возможно и акции от товарищества «Драга». Когда получу, мы перестанем считать деньги. Да и в приличный дом переедем, с прислугой и всем прочим.

— Господи! Сережа! Когда ты все успел заработать? Ведь в архиве, в основном, находишься?

— Как раз в архиве много ценного и нашел… Но ты, пожалуйста, не говори об этом никому. И ты, мартышка, у себя в гимназии помалкивай!

— А какие у дочерей губернатора наряды? — вдруг спросила Катенька.

— Шикарные, — сообщил брат. — Но они носят дурацкие корсеты, не то что вы с «мама». И трусиков у них наверняка нет.

— Фу, дурак! А прически какие?

— И прически шикарные, — продолжил, улыбаясь Сергей. — Кругом локоны, локоны и бантики, бантики, лоб закрытый, а затылок наоборот…

— Дурак! Что значит наоборот?

— Наоборот — значит, волосы зачесаны к макушке и там локоны, локоны…

— Да ты меня дурачишь, — догадалась, наконец, сестренка. — Перед другими серьезничаешь, а я для тебя малявка, мартышка…

— Ты самая лучшая на свете девочка! — сказал торжественно Сергей. — У тебя пока нет недостатков, не нажила… Хочешь, познакомлю тебя с сестрами?

— Хочу! Но как ты это сделаешь, где?

— Да хоть завтра вечером привезу их к «мама», белье заказать и по всей форме познакомлю…

— У меня очередь, — возразила мать. — Все дни по часам расписаны, вплоть до пятницы…

— Значит, привезу в субботу. А вообще дочерей губернатора и саму губернаторшу могла бы без очереди принять. Очередники поймут.

— Так ты что теперь каждый день будешь с ними видеться? — спросила мать. — Как жених что ли?

— О жениховстве речи не было, но дружба у нас уже крепкая. Даже с губернатором.

— Я просто тебя не узнаю. Всегда был тихим, скромным, не на виду и вдруг такая перемена. Впрочем, Анджей тоже умел себя подать…

Глава тринадцатая

Жених

Следующая неделя у Городецкого тоже была насыщенной — как всегда в эту осень. Впрочем, вечера его изменились: вместо бесед и читок с матерью и сестрой он проводил их все, без исключения, в губернаторском доме.

Поначалу он пытался протестовать.

— Дорогие Надя и Танечка, я не хочу Вас компрометировать, не может здоровенный парень просто так торчать в вашей гостиной каждый вечер.

— Ну, так посватайся к Наде, — усмешливо предложила Таня. — Жениху это будет можно…

— Какой из меня для нее жених: почти ровесник и в жизни еще не определился, денег на создание семьи нет…

— Тогда посватайся ко мне: я почти старая дева, мне можно выходить замуж хоть за кого — старого или малого и совсем безденежного, папа нас деньгами обеспечит.

— Я тебе все глаза выцарапаю и космы повыдергаю! — тотчас вспылила Наденька. — Это будет мой жених!

— Ему тебе женихом быть нельзя, ты ревностью его замучаешь. Я же приласкаю и даже с тобой позволю временами разговаривать…

— Приласкать и я могу, хоть сейчас! Сережа, ты не хочешь пойти со мной в зимний сад, наедине побыть?

— Мама мне строго приказала не оставлять вас наедине… Хотите целоваться — целуйтесь при мне, а наедине — ни-ни!

— Какая Вы, Татьяна Михайловна, зануда!

— Да, я такая, Надежда Михайловна!

— Боже мой, в чьи лапы я попал?!

— Ты попал в райские кущи, где тебя готовы ласкать гурии… Неужели ты этого еще не понял?

— Но так я рискую получить косоглазие и раздвоение личности…

— Раздвоение твоей личности — это было бы неплохо, — томно потянулась Татьяна. — Нашу с Надеждой проблему могло бы решить.

— И не мечтай! Он мой и только мой! Так ведь, Сереженька?

— Рад бы это сказать, Наденька…

— Что значит «рад бы»? Просто скажи и все!

— Мои глаза, руки и сердце тянутся к тебе, говоря «да!», но разум твердит: она не для тебя!

— Вы несносны, Городецкий! Мне что, отдаться Вам вон на том кресле, чтобы Вы поверили, наконец, моим чувствам?

— Надин! Ты в своем уме? — всерьез встревожилась Татьяна. — Мы же флиртуем, только и всего!

— Ты — может быть, а я нет! Он мне необходим как воздух! После него все мужчины кажутся мне пресноводными рыбами: окунями, карасями, плотвой…

— Сергей Андреевич, — раздался вдруг голос Михаила Александровича, появившегося в дверях кабинета, — женское общество, конечно, необходимо мужчине каждый день, чтобы поддерживать на должном уровне свое «эго», но потехе час, а делам время. Пора заняться ими, Вам не кажется?

Городецкий поднялся с кресла, молчаливой гримасой извинился перед девушками и прошел в кабинет.

— Я вижу, Надин не на шутку Вами увлеклась, — сказал Плец. — Надеюсь, Вы не злоупотребите ее чувствами? Надо сказать, она вообще в этом смысле натура увлекающаяся. Этот Борис позволил себе с ней некоторые вольности, за что я его и невзлюбил…

— Не злоупотреблю. Я понимаю, что для нее не партия. Сейчас не принято выходить замуж за ровесников.

— Принято, не принято… Жизненные правила все время меняются, вместе с жизнью. А она последнее время развивается стремительно. Все время появляется что-то новое: электричество, автомобили, броненосцы, дирижабли, новые виды оружия, телефон, радиотелеграф, кинематограф, граммофон, наконец… А что еще будет впереди?

— Главное, что впереди война с Японией, — тихо подсказал Сергей.

— Да, она все неотвратимее. Но некоторые весьма влиятельные люди в окружении императора не хотят в это верить. «Японцы не решатся, у нас самая мощная армия в мире…», — повторил он чьи-то слова. Хотя про скорую войну ясно даже неискушенным в политике людям, даже студентам недоучившимся — вроде тебя… Впрочем, ты-то человек совершенно неординарный, это мне понятно. Вот что: официально предлагаю тебе поступить на службу в канцелярию Енисейского генерал-губернаторства. Служить будешь в моем секретариате и выполнять непосредственно мои поручения.

— Михаил Александрович! — начал с заминкой Городецкий. — Я очень хочу помочь Вам в деле отражения японской агрессии. Но мое официальное зачисление в штат будет, мне кажется, препятствовать нашему сотрудничеству. Для обычных, повседневных поручений у Вас, я думаю, людей хватает. Я же тяготею к абстрактным или, если позволите так сказать, стратегическим рассуждениям и обобщениям — а их мы с Вами прекрасно можем обсуждать здесь, в тиши Вашего кабинета. И кривотолков никаких в канцелярии не возникнет по поводу зачисления в штат вчерашнего гимназиста…

— Ну ты нахал, как любят говорить про тебя мои дочери. Сразу готов обсуждать стратегические проблемы… В роли тайного советника… Вот нахал! Впрочем, здесь, действительно, лучше. Кривотолков же в моей канцелярии полным-полно. Так и быть, уговорил. Тогда давай рассмотрим предстоящий театр военных действий, может ты со свежей головой, правда, что дельное подскажешь…

Другим вечером Татьяна играла на пианино (преимущественно, арии из опер и оперетт), а Надя и Сергей пели под ее аккомпанемент, обняв друг друга за талии. Как им было трепетно, в том числе и для разнежившегося Карцева!

— Устала! — вдруг объявила Татьяна и бросила руки на колени. — А ты, Сережа, случаем не играешь?

— У вас есть гитара? — спохватился Сергей (торкнутый Карцевым).

— Есть! — воскликнула Надя. — Мне же на именины подарили, только я ее не брала еще в руки… Сейчас принесу!

Городецкий-Карцев сел с семиструнной гитарой поудобнее на диван, быстро ее настроил под свой баритон и задумался: что же спеть? Сестры его не торопили, оценив беглый перебор и замерев в предвкушении романсов. Наконец он провел большим пальцем по струнам, прикрыл глаза и запел проникновенным, глубоким голосом: — Москва златоглавая, звон колоколов…

Все время, пока он пел, в гостиной не было слышно других звуков, хотя обитатели дома постепенно сходились в нее.

— …гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные, грациозно сбивают рыхлый снег с каблучка… — закончил тихо Сергей.

— Я не могу терпеть, простите меня! — воскликнула Наденька и, бросившись к нему, впилась в губы страстным поцелуем.

— Надя! — всплеснула руками бывшая здесь же Мария Ивановна.

— Мама! Я хочу выйти за Сергея Городецкого замуж! Надеюсь, он не откажется от меня… Никто другой мне не нужен!

— Но так не делают, это моветон. У Сергея Андреевича могут быть другие планы…

— Если Вы, Михаил Александрович и Вы, Мария Ивановна сочтете это возможным, я готов предложить Надежде Михайловне свою руку и сердце!

— Я против скоропалительных решений в таком вопросе, — твердо сказал Плец. — В Англии от времени знакомства до свадьбы должно пройти не менее трех лет.

— Три года! — ужаснулась Надин. — Да я состарюсь за это время! И все глаза выплачу, если вы не позволите нам быть вместе…

— Ты и в самом деле, милый друг, хватил. Мы ведь в России живем, а здесь свои традиции. Но год, в крайнем случае, полгода — подходящий испытательный срок для проверки чувств.

— А целоваться нам будет можно? — с робостью спросила Наденька.

— Да тебе запрещай, не запрещай, ты ведь все равно по-своему поступишь, — в сердцах сказала мать. — Но под венец только через полгода!

В следующий приход в дом губернатора Сергей почти сразу был утащен Надин в зимний сад. Пытавшуюся следовать за ними Татьяну она пресекла злым шипением и даже оскалом.

Впрочем, оставшись наедине с женихом, Наденька вдруг присмирела, но руки его не отпустила. Они сели на укромную скамью в обрамлении каких-то растений, похожих на фикусы, и замерли.

«Сережа, положись на меня, — маякнул Карцев. — Я начну и сделаю все как надо. А дальше и ты освоишься».

Он повернул голову к Наденьке, взял тихонько ее обнаженный локоть и, склонившись над ним, стал проникновенно целовать ложбинку на сочленении плеча и предплечья. Вдоволь ее понежив, потянулся ко второму локтю и проделал ту же процедуру. Надя ему совершенно не препятствовала и, закрыв глаза, тихо млела под ласками.

Осмелев, он отвел с ближайшего ушка локон и проник губами за мочку, придерживая рукой ее затылок. Девичий трепет усилился, но своей инициативы она по-прежнему не проявляла. Он продолжил в том же духе и стал целовать за вторым ушком. Руки Наденьки непроизвольно обняли Сергея за талию, а он спустился губами на шею и стал покрывать ее быстрыми поцелуями, опоясывая всю, всю, всю, отчего девушку охватила мелкая дрожь… Вдруг он сменил позицию и оказался у Наденьки почти за спиной. Обе его ладони скользнули под ее локтями и сжали нежные полные груди, не стесненные в этот раз корсетом, а губы соединились, наконец, с ее губами в сильном, страстном поцелуе. Он все длился, длился и способствовал такому усилению взаимного трепета, такому втискиванию друг в друга, что, казалось, большего соединения тел и представить уже трудно. Вталкивать языки в рот им в голову не приходило, да это было и не нужно — так пылали их взаимно втиснутые губы…

Но вот он оторвался от них и стал расстегивать пуговки на ее лифе.

— Не надо, — шепнула Наденька.

— Надо, милая, надо…

Скользнув рукой меж грудей, он извлек одну на божий свет. На молочном полушарии алел напряженный сосок в широкой кайме розового цвета. Сергей склонился, вобрал половину груди в рот и стал вглатывать сосок небом.

— О-ох! — простонала Наденька. — Как хорошо! Ты мой ребеночек, соси, соси, милый!

Тут жених предпринял заключительный шаг к допустимо возможному овладеванию своей невестой: потянулся к подолу платья (не прерывая всасываний) и после непростых манипуляций проник таки в панталоны. Тотчас он просунул кисть меж нежных ножек и властно сжал пальцами кудрявый лобок.

— Что ты со мной делаешь, Сере-ежа-а! — ахнула Наденька и выгнулась дугой в пароксизме страсти…

На выходе из сада их поджидала все та же Татьяна.

— Ой, — прыснула она от смеха. — Ваши губы стали как пельмени! Вот дорвались до бесплатного…

— А у тебя, Сережа, — шепнула она, улучив момент, — брюки что-то в одном интересном месте топырятся…

— Это я на Вас некстати посмотрел, — шепнул нарочно Карцев.

Глава четырнадцатая

Жениховы будни

Зайдя в субботу после работы в сапожное ателье, Карцев нашел Прошина почти счастливым. Тот сидел на табурете, держал на коленях женский сапожок и двигал застежкой-молнией: вжик-вжик, вжик-вжик… Блестящая, длинная и даже щеголеватая застежка работала! Впрочем, иногда заедала, причину чего и пытался выяснить Евлампий. Карцев тоже присоединился к процессу, подвигал застежкой и высказал предположение, что замок и зубья ее надо получше обточить, скруглить.

— А где автор, Филимон? — спросил он.

— Так в мастерских своих… Больничный-то у него закончился…

— Надо его к тебе на работу принять, застежки эти массово делать. Но вручную их много не наделаешь, значит, следует разработать и сделать станок полуавтоматический, который будет под эту застежку приспособлен.

— Да-а, делов еще с этой застежкой…

— Не переживай и зови опять Филимона. Я в его талант верю.

— Придется, видать…

Заодно зашел в рядом расположенную редакцию. Егор Федорович ему обрадовался:

— Хорошо, что пришли, Сергей Андреевич. Вот Ваша выручка от продажи двух номеров роман-газеты, только сегодня бухгалтер ее подсчитала. Продали почти по пять тысяч экземпляров, пришлось организовывать дополнительные выпуски. Вам причитается 25 %, то есть около 250 рублей. Неплохо, а?

— Замечательно, Юрий Федорович. Этак, в месяц я по пятьсот рублей могу сшибать?

— Ну, не знаю, как пойдет продажа «Степного найденыша». Может, то был ажиотажный спрос? Хотя этот роман мне тоже очень понравился. Где Вы все-таки их берете?

— На почте, Егор Федорович. Пишу письмо питерскому товарищу, тот разыскивает в книжных магазинах, а то и в издательствах интересные новые книги, пусть и на английском языке, и шлет бандеролью или посылкой на мой адрес. Я их перевожу и к вам несу. Никаких как видите секретов…

— Угу… Я интересовался на почте: Вам за последние два месяца посылок ниоткуда не было…

— Значит, все-таки есть секрет. Но он, простите, не только мой и я Вам его выдать не могу. Впрочем, если Вы очень щепетильны, мы можем расторгнуть наше сотрудничество…

— Ладно, пусть Ваш секрет остается с Вами. Просто учтите на будущее, что людей держать за дураков не стоит.

— Простите меня, Егор Федорович! Вы совершенно правы, а я осел, индюк неблагодарный…

— Забыли. «Найденыша» мы будем печатать в трех номерах, а что потом? У Вас еще заготовки есть?

— Заготовок нет, но есть задумки. Например, недавно в Америке вышел замечательный роман Этель Лилиан Войнич под названием «Овод», действие которого происходит в Италии времен Гарибальди — обреветесь, читая, женщинам особенно понравится. Есть приключенческая повесть «Остров сокровищ» шотландца Стивенсона, фантастико-юмористическая повесть Марка Твена «Янки при дворе короля Артура» — да много чего еще есть и будет. Не переживайте…

— Прекрасно. Вы — необыкновенная находка для нас. Кстати, у меня уже просят разрешения перепечатать «Смока Беллью»: и в Красноярском издательстве в виде книги и в Иркутске и даже в Москве…

— Я этого ожидал. Решения сами принимайте. За свой гонорар я не беспокоюсь, Вы человек чести.

— Зайдите в бухгалтерию, не забудьте свои деньги. Сегодня дома Вас на руках будут носить…

Городецкий действительно пошел сегодня после работы домой — но не с целью понежиться на руках матери и сестренки, а переодеться: в Красноярск заехала каким-то чудом труппа испанского музыкального театра, он имел неосторожность похвалить сестрам Плец испанские танцы, и они захотели увидеть их воочию. Сегодня в семь часов было первое представление труппы (в здании драматического театра) и он должен был успеть сопроводить туда Надю и Таню (билеты купил накануне). Деньги отдал небрежно матери, оставив себе десятку.

— Что это за деньги? — спросила уже привыкшая к их виду Елена Михайловна. — Да еще так много!

— Мой гонорар за роман-газету, — ответил Сергей на бегу, застегивая недавно сшитый на заказ серый с искрой костюм. — Через пару недель на такую же сумму надеюсь…

— Вот не думала, что буду когда-нибудь гадать, что делать с деньгами? — рассмеялась заметно помолодевшая мать. И обратила внимание: — Какой ты элегантный в этом костюме! И кажешься взрослее…

— Но я, правда, взрослею, мама, закон природы. Зато ты, вопреки всем законам, молодеешь и хорошеешь!

— Ох, Сереженька, если ты и с девушками такой галантный, то очень скоро станешь чьим-нибудь женихом…

— Ой! Уже стал, маменька, и так с невестой закрутился, что забыл тебе сказать… Прости!

— Забыл… Ладно, я люблю тебя и потому прощаю. Кто же она? Ужели губернаторская дочь?

— Да, мама, это Наденька.

— Как быстро у вас все произошло! Лишь в прошлое воскресенье ты шел на ее именины, будучи вообще с ней незнаком…

— Такая уж она девушка: стремительная, энергичная и влюбчивая!

— То-то и оно! А вдруг и стремительно разлюбчивая?

— Не знаю, мама. Но противостоять ее натиску я не захотел. И сейчас чувствую себя глупым и счастливым!

— Когда же ты меня с ней познакомишь?

— Завтра, мама. Она с сестрой и матерью хотят прийти на открытие твоего салона.

— Хорошо, буду ждать.

В театре у генерал-губернатора ожидаемо была своя ложа. Когда Надин, Татьяна и Сергей появились в ней, к ним обратились взгляды многих зрителей, заполнивших театр почти целиком. Впрочем, вся троица молодых людей выглядела великолепно. Особенно разглядывали Сергея, причем многие дамы его лорнировали.

— Что они на тебя уставились? — углом рта прошипела Надин.

— Ну, вас они в этой ложе видели неоднократно, а меня впервые. Любопытно же, что это за новый фаворит…

— Любопытно им… Встану вот сейчас и объявлю, что ты мой жених, а ни какой не фаворит. Бинокли спрятать, руками не трогать!

— Хорошо, я попрошу в перерыве Егора Федоровича, который наверняка здесь присутствует по долгу журналиста, отметить мой статус в завтрашней «Красноярской газете»…

Тут занавес раздвинулся и все оборотили взоры на сцену, на которой разместилось что-то вроде цыганского табора. Но взыгравшие одновременно гитары зазвучали все-таки не по-цыгански, да и начавшие танцевать на большом расстоянии мужчина и девушка были в совершенно черных, именно испанских одеждах. То, что происходило и звучало на сцене далее, было Карцеву хорошо знакомо по концертам фламенко в конце 20 и начале 21 века: неизменная «Малагенья» и прочее, прочее, прочее… Ему, впрочем, такая музыка и танцы всегда нравились, и он слушал с наслаждением, полузакрыв глаза. Зато спутницы его смотрели изумленно и слушали с необыкновенным вниманием.

Уже в конце первого действия на сцене вдруг зазвучала явно танговая мелодия, вновь привлекшая слегка притупившееся внимание зрителей, и выступивший из-за кулис ведущий объявил, что второе отделение концерта будет посвящено совершенно новому танцу: аргентинскому танго. И занавес опустился.

— Как мне они понравились! — начала высказывать переполнявшие ее чувства Надин. — Вот такая музыка мне совершенно по душе: ритмичная, дикая, искренняя. А что это было в конце, что за танго? Совершенно другое, но тоже великолепное! Что ты молчишь, Сережа? Все проспал?

— Ты ведь знаешь уже, что для полноты ощущений я закрываю глаза, — чуть досадливо сказал Городецкий-Карцев. — Музыка же прозвучавшая родилась в среде испанских цыган и называется «фламенко». А вот про танго я слышу впервые, — солгал он.

— Мне тоже понравилось, но все это такое чужое и так далеко от русского, что я не могу впустить целиком в свою душу, — призналась Таня. — Послушала, поразилась и пошла своей дорогой. Разве что танго это…

— Ну, пойдем в буфет пить шампанское? — предложила вдруг Надин. — У тебя ведь есть с собой деньги, Сережа?

— Тебе еще нельзя по возрасту, — уела сестру улыбающаяся Татьяна, — а мне уже можно.

— Мне тоже теперь можно, ведь я стала невестой, а значит взрослой, — парировала Надин.

— Я пил шампанское и знаю, что оно сильно ударяет в голову и притупляет восприятие, — заметил Сергей. — Если вы хотите что-то расслышать в танго, то лучше подождать до дома: я возьму в буфете бутылку.

— Но хоть пирожными ты нас угостишь? — тоном капризной девочки попросила Наденька.

— Угощу, пошли скорее…

Пока ехали домой на извозчике, сестры все вспоминали чарующие звуки танго, а Сергей им ненавязчиво их подсказывал.

— Да ты, оказывается, лучше нас их запомнил, даром что спящим прикидывался, — замолотила по его груди кулачками Наденька. — Вот приедем домой, надеру тебе уши…

— А шампанское пить уже не будем?

— Будем! Но потом надеру как самому большому обманщику и симулянту!

— Тяжела ты участь жениховская! Где ты, моя прекрасная, одинокая свобода?

— Ах так! Невесту ты готов уже бросить? Сорвал первый цвет маковый и деру? Не выйдет! Приедем домой — попрошу папу тебя арестовать! С отбытием наказания в нашем зимнем саду! А чтобы ты не сбежал, сама буду тебя караулить!

— Караульщица… — с горчинкой вздохнула Татьяна. — Кто б тебя от такого арестанта укараулил…

Отец, однако, шампанское воспретил.

— Тогда будем разучивать аргентинское танго: Таня на пианино, а мы с Сережей на паркете.

Но сразу танцевать не получилось, пришлось сначала Татьяне заучить (с помощью Карцева) мелодию и ритм. Наконец, она заиграла уверенно, и Сергей повел Надю по фигурам танго.

— Это что за танец такой, совершенно нескромный, — возмутилась Мария Ивановна. — И грудь ей смял и ногами друг в друга влипли!

— Что ты понимаешь, мама… Знаешь, какие мурашки у меня побежали по всему телу и волны страсти изнутри поднимаются!

— Что тут знать, конечно, побегут и страсть загорится, когда мужчина к себе так притиснет…

— Но в Аргентине теперь все так танцуют…

— Да где та Аргентина находится, ты хоть знаешь?

— Но и в Испании этот танец уже появился! Испанцы специально к нам приехали, чтобы ему обучить…

— Испанцы — народ горячий, это известно, а нам лучше бы кадриль продолжать танцевать.

— Да, а еще в капорах ходить и веревкой подпоясываться…

— Стоп, — вдруг заявила Таня. — Теперь моя очередь танцевать.

— Ни за что! — одновременно воскликнули мать и младшая дочь.

— Для тебя это слишком фривольно, — пояснила мать. — Вот заведешь себе жениха, с ним и танцуй хоть танго, хоть фанданго.

Татьяна хлопнула крышкой пианино и вышла из гостиной.

— Пойдем в наш уголок, — шепнула Надя Сергею и повлекла тотчас в зимний сад.

Глава пятнадцатая

Трусики

Смотрины прошли несколько скомканно на фоне презентации белошвейного салона. Женщин пришло много, так что пришлось выстраивать очередь, а потом Сергей стал уговаривать крайнюю группу не ждать понапрасну и прийти завтра — предварительно записав их фамилии. Молодого и симпатичного сына хозяйки женщины, перешучиваясь, послушались, взяв с него слово (понарошку, конечно), что завтра он их встретит и проводит в салон. Губернаторская коляска приехала (слава богу!) по завершении этого инцидента.

Тем не менее, Сергей счел не лишним попросить оставшихся у крыльца уважить губернатора и пропустить его домочадцев в салон без очереди.

— Мама, вот моя невеста, Наденька, ее мама, Мария Ивановна Плец, и сестра, Татьяна Михайловна, — представил он своих будущих родственников.

— Я очень рада вас видеть, — сказала просто Елена Михайловна. — Много слышала о вас от сына и только хорошее. Надеюсь, вы его не обидите.

— И мы много о Вас, Елена Михайловна, наслышаны, — сказала с пиететом губернаторша. — Такое производство своими руками в Красноярске развернули! А сына какого прекрасного воспитали! Мой супруг на него не надышится, а о дочери что и говорить…

— Жаль, что я сегодня занята, — стала извиняться Елена Михайловна, — и не могу уделить вам должное внимание…

— Напротив, можете, мы ведь к Вам заодно и по делу приехали… Сережа так расписал Ваши новшества в женском белье, что мы загорелись себе их приобрести. За ценой мы не постоим и заодно поболтаем, друг о дружке больше узнаем. А потом, когда у Вас найдется все-таки свободное время, милости просим к нам в гости, на обед или ужин…

Из салона семейство Плец уехало вместе с Сергеем, подгадав в своем доме к обеду, после которого женщины занялись примерками обновок, а мужчины прошли в кабинет.

— Должен сообщить тебе важную новость, — сказал Михаил Александрович. — Принято решение о переводе меня в сенат с весны будущего года. Так что жить нам здесь осталось два-три месяца. Придется, видимо, срок вашего испытания с Надин сократить. Ты не против?

— Я обожаю каждый пальчик на ее ручках и ножках. С чего я буду против?

— В этом-то и беда. Вы, молодые, норовите все к физической любви свести, но она, поверьте старику, понемногу слабеет. Тогда как истинная, душевная любовь с годами крепнет. Если успеет зародиться до краха любви физической…

— Мне трудно об этом судить, хотя душевные качества Наденьки, ее искренность, стремление к знаниям и к справедливости кажутся мне очень привлекательными и непреходящими.

— Очень уж она импульсивна… С такой женщиной трудно… Я ведь не сразу с Машенькой познакомился, до этого другую девушку обожал и хотел назвать женой. Вот она очень была похожа с Наденькой, один тип… Все у нас рухнуло в один несчастный день! Я даже толком не узнал, в чем перед ней виноват… Мне просто отказали от дома!

— И потом не узнали?

— Потом я уехал далеко от того города, в Петербург, и стал яростно грызть науки, хотя обладал изрядным состоянием. Потом, через годы встретил Машу, и жизнь моя стала счастливой. По сей день. Ну-с, довольно сантиментов, продолжим наши маньчжурские построения?

Выхода Городецкого из кабинета с нетерпением ждали.

— Ну, как я тебе? Нравлюсь? — с придыханьем спросила Наденька, выпячивая грудь, наверняка облаченную под платьем в бюстгальтер.

— Оччень! — педалировал восхищение Сергей. — Как, как ты это сделала?

— Не дурачьтесь, Городецкий! — прикрикнула на него невеста, — и отвечайте по существу. Да или нет?

— Категорически да! Никогда не надевайте больше этот дурацкий корсет!

Затем повернулся к ждущей своей очереди Татьяне, обволок ее взором, причмокнул, закатил глаза, но так ничего и не сказал. Узрел на заднем плане Марию Ивановну и застыл на месте, изображая благоговейный восторг.

— Клоун! — презрительно бросила ему Надин. — Паяц противный! Сейчас же под арест!

— Есть под арест! — бросил руку к виску Карцев, в последний момент четко выпрямил у него сжатые пальцы и пошел церемониальным шагом в сторону зимнего сада.

В саду вбежавшая следом Наденька прыгнула ему на грудь, сжав ногами бедра.

«Когда она этому научилась?» — впал в недоумение Карцев.

«Она у меня такая, — самодовольно изрек Городецкий. — Сама на ходу придумывает!»

— Ты знаешь, какие у меня трусики… — шепнула Сергею все еще висящая на нем Наденька.

— Пока не знаю… — таким же шепотом ответил тот. — Покажешь?

— Ой, это жутко безнравственно! — возразила она. — Если ты только очень, очень убедительно попросишь…

— Тогда приступаю…

Через десять минут совсем разомлевшая в объятьях жениха Надин откинулась вольно на спинку скамьи и шепнула: — Можешь посмотреть…

Сергей сел напротив невесты на корточки и стал медленно поднимать по ее ногам подол платья, испытывая при этом немалый трепет. Вот показались изящные щиколотки… стройные голени… трогательные хрупкие коленки… неожиданно полные ляжечки… и, наконец, короткие свободные шелковые трусики желтого цвета, облекающие достаточно крутые бедра и внятный лобок. Тут инициативу перехватил Карцев: взялся руками за щиколотки прелестницы и, вжимаясь в ее кожу, медленно повел ладони тем же путем, что и подол платья перед этим. Вот он огладил ее полные икры… перешел на коленки и заодно осыпал их нежными поцелуями… вот заскользил ладонями по бедрам, сместился на внешнюю, потом заднюю их сторону, не забывая сопровождать поцелуями самую нежную, внутреннюю сторону (почувствовав, что Наденька затрепетала)… вот проник вытянутыми пальцами под свободный край трусиков… потом ухватил этот край зубами и потянул вниз…

— Нельзя… — шепнула Наденька.

— Я хочу там тебя поцеловать… — шепнул в ответ Карцев.

— Нельзя! — шепнула яростно невеста и ухватилась за верхний край трусиков.

— Разве я до этого делал тебе что-нибудь не так? — продолжал шептать Сергей. — Поверь, когда я там поцелую, тебе будет очень сладко и совершенно необычно… Просто поверь и не сопротивляйся.

— Но ты не овладеешь мной?

— В обычном смысле нет, но это чувство будет не слабее того обладания.

Надя затихла и отпустила трусики…

Глава шестнадцатая

Дивиденды

В начале декабря Александр Петрович Кузнецов прислал в архив к Городецкому посыльного с просьбой зайти после работы в товарищество «Драга». Сергей шел на эту встречу, несколько волнуясь: то ли вести о проверке его заявок пришли, а они могут быть как обнадеживающие, так и провальные; то ли Александр Петрович, который выплачивал ему ежемесячно что-то вроде аванса в пятьдесят рублей, пожелал узнать, не появились ли новые продуктивные архивные находки…

В кабинете Кузнецова присутствовал также исполнительный директор АО «Драга» Павел Козьмич Гудков, которого Городецкий знал понаслышке.

— Садитесь, Сергей Андреевич, в кресло, чтобы не упасть, — пригласил его Кузнецов и продолжил: — Пришли, наконец, сведения о золотоносности долины Левой Мурожной по нашим шурфовкам… Содержание золота в песках низкое…

Тут он сделал прямо-таки театральную паузу и добавил: — …но для отработки драгой вполне пригодное! О запасах речи пока не идет, линия пробита одна, но добытые Вами данные с нашими практически совпадают. Поэтому мы с Павлом Козьмичем приняли решение о выдаче Вам половины тех акций, о которых мы договаривались ранее. Я слышал, вы собираетесь жениться?

— Да, я помолвлен с Надеждой Михайловной Плец.

— О, в какие сферы Вы взлетели! Ну, так эти акции будут Вам кстати для обустройства собственного дома. Вторую половину мы Вам вручим после полного подтверждения Ваших прекрасных данных. Вы удовлетворены?

— Более чем. Очень вам благодарен. Деньги будут, действительно, кстати. Вот только семейство Плец скоро отсюда уедет, в Петербург, и я последую за ними.

— О переводе Михаила Александровича мы знаем. Но Вы-то вправе вместе с молодой женой остаться здесь и продолжить наше плодотворное сотрудничество.

— Разве могу я разбить мечты Надин о столичной жизни? К тому же я Вам говорил, что намерен продолжить свое обучение в Горном институте.

— Молодой человек, — вмешался в разговор Гудков, — вы теперь человек со средствами, а работая здесь, эти средства скоро приумножите. Зачем же Вам учиться? Только время попусту тратить…

— Вы наверняка помните, что в 1890 г. лопнул банкирский дом Баринга, считавшийся очень солидным и прибыльным: он в свое время обеспечил покупку Соединенными Штатами Америки Луизианы у Франции. Все его акционеры оказались нищими. Некоторые из них, даже молодые, были вынуждены покончить жизнь самоубийством. Уверен, что если бы эти самоубийцы имели хорошее образование, они смогли бы найти себе достойную работу и налаживать жизнь дальше. Думаю, я ответил на Ваш вопрос.

— Он и, правда, необыкновенный молодой человек, — повернулся Гудков к Кузнецову. — Такой нигде не пропадет.

И добавил уже в сторону Городецкого:

— Извините меня за эту бестактность. Я не очень поверил Александру Петровичу, который описал мне Ваши способности.

— Если уж Вы будете жить в столице, то все равно не теряйте с нами связи. Пользу Енисейской золотопромышленности и заодно себе можно приносить и там — например, как наш представитель на некоторых предприятиях Петербурга или в структурах власти. Вы ведь намерены в этих структурах вращаться, хотя бы в качестве помощника Михаила Александровича?

— Благодарю за ваше предложение. Вряд ли в эти структуры так легко попасть, даже при содействии новоиспеченного сенатора. Тем более, что моим основным занятием там станет учеба в институте.

— Не скромничайте, Сергей Андреевич, — улыбнулся Кузнецов. — Ваше умение заниматься одновременно несколькими разнородными делами мы оценили. Видимо, в другом стиле жить Вам неинтересно — и слава богу. Наше предложение остается в силе, конкретные поручения пришлем письмом вместе с чеком на расходы. А будущим летом надеемся увидеть Вас на приисках — ведь студентам Горного института полагается проходить производственную практику?

По дороге домой Сергей зашел в салон, забрать мать, которая не очень соблюдала свой режим работы.

— «Мама», — сказал он твердо, смягчая тон улыбкой, — позвольте проводить Вас домой!

— Ох, Сереженька, я хотела закончить этот лифчик…

— Мама, какая необходимость шить все своими руками? У тебя в салоне есть две портнихи, которых я, кстати, не вижу…

— Они отпросились, Сережа, им ведь надо еще ужин для семьи приготовить — не то, что мне…

— Значит, дошьют твой лифчик с утра. Мне надо рассказать тебе важную новость и посоветоваться.

— У тебя новости не переводятся, Сережа: то патент на сапоги с молнией оформил, то роман новый выпускаешь, то билеты в театр для нас купил…

— Эта новость действительно важная: мы теперь богаты! Кузнецов только что выдал мне акции товарищества «Драга» стоимостью в несколько десятков тысяч рублей.

— Боже мой, Сережа! — Из глаз Елены Михайловны вдруг брызнули слезы, и она стала суетливо искать свой платочек. — Ужас, какие деньги! Но все они тебе скоро понадобятся: ты ведь поедешь со своей Надей в Петербург и там вам нужно заиметь свой дом. Да и общие расходы в столице не чета нашим!

— Мама, эти деньги я хочу потратить на приобретение максимально благоустроенного дома здесь, в котором будешь жить ты и Катя. И чтоб в нем был и для меня уголок, так как планирую приезжать к вам каждый год. А деньги на жизнь в Петербурге у меня еще появятся, потому что вторую часть акций мне обещали выдать по завершении разведки спрогнозированной мной россыпи, то есть где-то в конце зимы.

— Стоит ли так о нас беспокоиться, милый сын? Я сейчас неплохо зарабатываю и все необходимое для жизни в старом доме могу приобрести. Да на зиму и переезжать как-то не принято…

— Глупости. Купим готовый дом (их много сейчас продается), протопим его как следует, обставим и въедем. А может быть снять квартиру в большом доходном доме: с водопроводом, центральным отоплением, канализацией? Жить там будет гораздо удобнее, ей-богу! И это же будет самый центр города! Который скоро будет электрифицирован и телефонизирован!

— Это сказка какая-то! Бедный, бедный Анджей!

Дома Сергея нетерпеливо поджидала Катенька.

— Как тебе не стыдно, разлюбезный братец! Опоздал на целый час! Я как дура сижу тут с этими коньками…

— Ох, Катя, совсем забыл! И Надя же с Таней, наверно, ждут! Дай мне выпить чаю с сайкой и побежали…

— Какой чай, Сережа? — вмешалась мать. — Варя, неси нам по тарелке щей! И никаких отговорок!

Впрочем, Надя и Татьяна уже были на катке и плавно катались по кругу, сцепившись локтями.

— Явились, не запылились, — язвительно встретила их появление Надин. — Вот как назвать его поведение, Таня?

— Как исключительно вероломное, если не сказать подлое. Поманил, наобещал и нагло опоздал. Фи, Городецкий!

— Каюсь, каюсь, каюсь! А хотите, в сугроб брошусь?

— (Хотим!) Нет! Он мокрый и холодный станет, а нам за него еще держаться…

— Тогда пустите меня в середину, а ты, мартышка, цепляйся за мой хлястик. Или впереди ехать хочешь?

— Впереди!

— Тогда давай сюда свою талию и, чур, перебирать ногами шустро, а то нас тормозить будешь да и упасть всем колхозом можно.

— Что еще за «колхоз», Городецкий?

— Коллективное хозяйство, Наденька. Не бери в голову.

— Где ты этих выражений набрался? В Питере своем мерзком, что ли?

— Он у тебя уже мерзкий? Давно ли ты о нем мечтала?

— Я боюсь туда ехать, Сережа. Здесь мне жилось так уютно и сладко, особенно в последнее время, а там будет совсем другая жизнь. Может быть интересная, но совсем, совсем другая…

— Ну, что об этом гадать? Скоро все узнаем и, я уверен, нам понравится. Жаль только Катеньки с нами на петербургском катке уже не будет…

— А можно мы с мамой к вам туда приедем в гости?

— Нужно, миленькая моя. А то и вовсе переехать можете, когда мы основательно устроимся. Только предупреждаю: там зимы противные! Вот не поверите: всего минус десять на улице, а холодища жуткая…

— Почему?!

— Из-за ветра пронизывающего. А то такая сырость вдруг настанет, что полгорода с насморком ходит. Здесь же вот минус тридцать, а мы катаемся как ни в чем не бывало. Ну, что-то мы совсем скорость потеряли, а ну резвее, еще резвее! И заворачиваем, заворачиваем круче, выкрутили! А теперь поворачиваемся к ходу спиной и едем, плавно перебирая коньками, как я вас учил… Не падать, мартышка! И не виси у меня в руках, закрепи ноги. Вот Наденька и Танечка молодцы, хорошо держатся… От, перехвалил, завалились и нас подбили… Встаем, встаем и все по новой. Или вас снова индивидуально учить?

— Да, пожалуйста, можно индивидуально? — ухватилась за его «подставу» Надин.

Их сексуальные отношения к тому времени обрели полноценность. Разрушителем табу стала Наденька, когда узнала от Городецкого-Карцева про существование безопасных дней, которые у нее как раз настали. Она тотчас оседлала жениха, и восторг ее был полным: Карцев сопровождал, конечно, соитие многообразными ласками…

— Неужели все женщины в браке так счастливы? — шептала Наденька. — То-то они замуж рвутся… Хотя я спрашивала свою одноклассницу, Валю Говорову, которая уже год как замужем, и она мне сказала, что это удовольствие для мужчин. Ее мужу оно необходимо для разрядки, а она просто лежит и терпит, пока он на ней дергается.

— Бедная Валя! — сказал Карцев. — То ли она от природы фригидна, то ли он не смог найти ее эрогенные зоны.

— Что еще за эрогенные зоны? И что такое «фригидна»? — спросила с подозрением Надя.

— Тебе это знать не обязательно, — попробовал открутиться Сергей. — Ты — сплошная эрогенная зона. Из тебя эротика просто брызжет…

— Не финти, рассказывай и показывай!

Татьяна встретила их на выходе из зимнего сада (дело было в воскресенье, после обеда) с недоумением.

— Вы знаете, что пробыли там почти пять часов? Чем можно заниматься столько времени? И что за синяки у тебя под глазами, Надежда?

— Целовались, что же еще, — не моргнув глазом, соврала Надин.

— Врешь! За пять часов ваши губы совершенно бы распухли, а этого нет. Зато синяки просто ужасные!

— Ты, правда, хочешь знать правду, Танечка?

— Неужели у вас теперь все по-взрослому? А что скажет мама? И, тем более, папа?

— Ничего не скажут, если ты мне поможешь эти синяки замаскировать. Тащи пудру, кремы, одеколон, быстро!

Оставшись через два дня на обжитой скамейке зимнего сада и тотчас возбудившись, они вновь встали перед проблемой предохранения от беременности. Впрочем, Карцев был уже к ней готов, порывшись накануне в интернете.

— Принеси хозяйственное мыло и раствор марганцовки, — сказал Сергей своей душечке. — Первое понадобится перед «актом», а второй после того как.

— И все? Кто тебе это посоветовал?

— И все. Посоветовала хозяйка борделя.

— Ты ходил в бордель?!

— Только за советом. И получил его, дай бог здоровья этой тетке.

— А если бы тебя там кто увидел?

— Я наклеил усы и бородку.

— Городецкий! Ты прямо как волшебник. Но это точно помогает?

— Ее девочки все этим пользуются.

— Ты их видел?!

— Свят, свят, свят! Конечно, нет!

— Городецкий! Ты опять из меня дуру делаешь?

— Честно не видел. Ну, неси скорее…

Глава семнадцатая

Рождественские сюрпризы

В канун рождества семья Городецких въехала в четырехкомнатную квартиру на третьем этаже второго дома Гадалова, расположенного на Воскресенской улице напротив его основного, «электрического» дома. Впрочем, электрическое освещение было уже устроено и здесь, а также все, что обещал Сергей матери: паровое отопление, канализация и водопровод. К основным комнатам примыкали большая кухня, комната для прислуги, прихожая, туалет, ванная и кладовая — есть, где разгуляться! Арендная плата была весьма высокой, но Карцеву это было по барабану: еще наживем! Доход его стал стабилен, складываясь, помимо шальных акций, из денег от реализации роман-газеты, оклада в товариществе «Драга» и начавших поступать плат за патент на застежку-молнию (он был оформлен в равных долях на Прошина, Баева и Городецкого). Не считая такой мелочи, как официальная зарплата в архиве. Впечатлял и доход матери (около 400 рублей в месяц), на имя которой также были оформлены патенты: на бюстгальтер и трусы женские и мужские — хотя они дохода еще не приносили. Дом на Малокачинской был продан, хоть выручили Городецкие за него немного.

Рождество всей семьей отметили в доме генерал-губернатора, который устроил большой прием для именитых людей города. Карцев решил воспользоваться этим случаем и уговорил Елену Михайловну устроить показ моделей новых платьев и зимних пальто, а также сапожков из ателье Прошина (самого его, конечно, среди гостей не было). Модели демонстрировали под музыку Надин, Татьяна, Катенька и сама Елена Михайловна, которая произвела фурор своей аристократичностью, элегантностью и красотой. Когда, в конце концов, перешли к танцам, у нее не было отбоя от самых респектабельных кавалеров, первым из которых оказался генерал-губернатор. Апогеем стало два предложения руки и сердца от вдовцов: золотопромышленника и врача. Первый ни Городецкому, ни Карцеву не понравился («старообрядческого» вида, фу!), но врач всем был хорош: высок, интеллигентен, но крепок, немногословен, но собеседника слушает внимательно. Именно поэтому он показался обоим Сергеям опасной кандидатурой, способной умыкнуть у них мать и женский идеал. Елена Михайловна не сказала обоим претендентам ни «да», ни «нет», но Карцев заметил, что на врача она исподтишка пару раз взглянула.

— Что ты все мать высматриваешь? — подошла к нему с упреком невеста. — Почти со мной не танцевал…

— Три раза вальс и одно танго — это не в счет?

— А ты заметил, как на нас во время танго смотрели?

— Да уж. У некоторых мужчин пенсне, монокли и вставные челюсти попадали, а дамы на лорнетках фокусы посместили…

— У кого ты видел вставные челюсти?

— Это я образно выразился, преувеличил…

— А давай еще раз танго станцуем?

— Ты же поняла, что отец и мать и первого-то раза не одобрили?

— А их сейчас здесь нет: отец, видимо, в курительной комнате, а мама в столовой…

— Сережа, — вдруг подошла к ним Татьяна, — наши подружки еще раз хотят на танго посмотреть. Давай им покажем? Ты ведь мне обещал…

— Когда это он тебе танго обещал? — взъярилась Надин.

— Давно, еще в театре, когда его испанцы показывали. А мужчина должен держать свое слово…

— Да ты и танцевать-то его еще не умеешь…

— Я памятливая и переимчивая. К тому же меня Сергей поведет…

— Танцуйте что хотите, — резко бросила Надя и стремительно вышла из зала.

Сергей двинулся было за ней, но был остановлен твердой рукой: — Слово!

Тут Татьяна сделала знак музыкантам и те заиграли только что разученное танго. Присутствующие девушки подобрались поближе к кругу, на который урожденная старшая Плец вытащила Городецкого. Тот встал в позицию, держась от пылкой девушки подальше и начал выписывать ногами и телом прихотливые фигуры. Татьяна тотчас сократила дистанцию и при каждом повороте стала вжиматься в его напружиненный торс и ноги. Городецкий против воли возбудился и тотчас покраснел.

— Что ты делаешь? — с внезапной хрипотцой шепнул он Тане. — Я сейчас брошу танец и уйду.

— Пожалуйста! — еле слышным голосом попросила девушка. — Я слежу за входом и, если Надин войдет, буду вести себя пристойно. А сейчас позволь мне почувствовать себя желанной…

— Добром наши фокусы не кончатся…

— Пусть. Я всю вину возьму на себя. Я умею уговаривать сестру, поверь.

— Но есть же еще зрительницы…

— Они меня меньше всего волнуют. Я сейчас хочу волноваться, да что там — трепетать в твоих объятьях… Я столько раз мечтала оказаться на той скамейке в зимнем саду с тобой, вместо Надин!

— Ты не могла подглядеть, чем мы занимаемся…

— Не могла, но чего только не представляла!

— Ты мне его сейчас раздавишь…

— Ничего с ним не случится… Но мимо меня ты теперь спокойно не пройдешь…

— Ну все, все, давай заканчивать этот танец!

Сергей резко повернулся к зрительницам и, держа перед собой Татьяну (для маскировки кой-чего, конечно), сказал:

— Ну как, поняли основные фигуры танго? А теперь разбирайтесь по парам, можно и девушка с девушкой, и танцуйте с самого начала — а я за вами послежу и буду поправлять.

Когда неистовая Надин не выдержала и вернулась в танцзал, она застала почти идиллическую картину: несколько пар, преимущественно девичьих (и среди них Татьяна с Катенькой), прилежно крутили попами, а ее жених ходил меж ними и давал благожелательные советы…

После рождественских праздников неугомонный Карцев придумал новое развлечение для новоявленных родственников: домашний театр! А поставить решил собственную инсценировку знаменитой книги Джона Фаулза «Любовница французского лейтенанта», которую смонтировал десять лет назад, будучи под сильным впечатлением от книги. Фаулз хоть и написал роман в 60-х годах 20 века, однако временем действия сделал викторианскую Англию — то, что надо! Главного героя, Чарльза Смитсона, Карцев решил играть сам, а роль Сары Вудраф поручить Татьяне. Наде как нельзя лучше подходила роль Эрнестины Фримен, а ее матери — роль тети, миссис Тэнтер. Сыграть крупного бизнесмена, мистера Фримена, Карцев надеялся уговорить Михаила Александровича, а на прочие, второстепенные роли пригласить некоторых прежних друзей и подруг Наденьки.

Однако жизнь неожиданно внесла коррективы в его расклады. Когда он поддался порыву Сергея и устроил первую читку только что записанной по памяти пьесы в семейном кругу Городецких, Елена Михайловна необыкновенно растрогалась и тотчас захотела принять участие в спектакле. Сергей, краснея и извиняясь, стал объяснять, что все основные роли им распределены по членам семьи Плец (в доме которых предполагался спектакль), но мать взяла из его рук пьесу и быстро нашла нераспределенные персонажи: миссис Поултни, хозяйку гостиницы, посыльных, горничных, а также Роберта Смитсона, баронета.

— Возрастные женские роли я могу взять на себя — ведь все они появляются у тебя в одной сцене и не подряд, так что я успею переодеться и загримироваться. А на роль дяди Чарльза хочу порекомендовать одного моего знакомого, большого выдумщика и человека явно артистичного…

— О ком речь, мама? — с подозрением (унынием) спросил Городецкий-Карцев.

— Это Владимир Николаевич Ровнин, врач 1 городской больницы. Он на короткой ноге с Михаилом Александровичем…

— Тот самый, что уже просил твоей руки?

— Да, тот самый несчастный…

— Точно несчастный?

— Так он обычно себя называет при встречах со мной…

— Где же вы видитесь?

— Он взял моду провожать меня с работы…

— О, о, о! Симптомчики…

— Сергей! Что за слова стали у тебя в речи появляться?

— Прости мама, я стихаю. И если ты настаиваешь, то попробую Владимира Николаевича в роли престарелого влюбленного баронета.

— А Катеньку тоже загримируем и сделаем посыльным мальчиком…

— Всенепременно! В домашнем театре все возможно…

— Сережа, я хочу еще сказать, что очень тобой горжусь! Отыскать нетривиальный роман, перевести и сделать прекрасную его инсценировку — надо быть по-настоящему талантливым!

— Хорошо бы еще эту инсценировку суметь сыграть…

— Мы все будем стараться. Правда, Катенька?

В семействе Плец читка тоже имела успех, а Татьяна просто расцвела, когда Городецкий пояснил, что писал пьесу, уже видя ее в главной роли. Наденька моментально надула губы, но и мать и отец дружно поддержали его выбор.

— Этот персонаж тебе, дорогая, совершенно не подходит, — сказала Мария Ивановна, — зато Эрнестина — вылитая ты! А Фримена, кроме тебя, Миша, и играть-то некому…

— Значит, беремся? — засверкал глазами Городецкий. — Только учтите: без выученного назубок текста к репетициям допускать не буду! Если мы хотим поразить просвещенных людей Красноярска, то придется репетировать не один раз. Хорошо, что декораций особых эта пьеса не потребует. Разве что занавес какой повесить…

Впрочем, общих репетиций почти не было: Карцев сообразил, что большинство сцен в пьесе имеет характер диалогов и потому эффективнее и менее хлопотно «проходить» их с актерами тет-а тет. Против ожидания все «актеры» работали на совесть и с удовольствием, так что накладок почти не было. Татьяна же была просто блистательна, мастерство ее росло от сцены к сцене, и на последние ее «прогоны» дружно собирались все прочие актеры. Что касается Надин, то она никогда не оставляла Сергея и Татьяну наедине. Сама она тоже старалась, причем часто конфликтовала с самозванным режиссером, отстаивая свою трактовку образа Эрнестины. Очень поразила Елена Михайловна, сумевшая колоритно сыграть роль ханжи Поултни, а затем радушную хозяйку гостиницы.

Однако первая общая репетиция оказалась провальной, поскольку «режиссер» был занят в большинстве сцен и руководить ходом пьесы практически не смог. Неожиданную помощь в этом ему оказал Ровнин, задействованный всего в двух сценах и потому пребывавший преимущественно в роли зрителя. Он стал подсказывать актерам, кому когда выходить, и к концу репетиции пьеса выровнялась. На репетиции генеральной Владимир Николаевич был уже полновластным режиссером.

После нее Михаил Александрович подозвал к себе Городецкого и Ровнина и сказал:

— А спектакль-то у нас сложился! Так не поставить ли его на сцене городского драмтеатра? Сил и нервов мы затратили много и все для 30–50 зрителей? Мелковато…

— А профессиональные актеры и прочие служители театра не заартачатся? — спросил Сергей.

— А я их уговорю! — твердо пообещал генерал-губернатор. — Может они после нашего спектакля эту пьесу в свой репертуар включат? Да на гастроли еще с ней съездят по российским городам и весям…

— Тогда будет нужна еще одна репетиция, уже на сцене театра, — сказал Ровнин. — Задействуем осветителей, шумовую группу, да и декорации кой-какие нам бы не помешали…

— Наверное, можно и это организовать, только быстро, в течение одной-двух недель, — согласился Плец. — А то большую часть труппы вот-вот вызовут в Питер и накроется наш спектакль медным тазом…

Глава восемнадцатая

Любительский спектакль (Чарльз и Тина.)

Никогда еще в среде красноярских любителей драматического искусства не было, наверное, такого ажиотажа, как перед этой любительской постановкой, в которой должна была принять участие вся губернаторская семья.

— Но что это за шокирующее название? — вопрошали одни.

— Лейтенант французский, автор английский и совершенно неизвестный, инсценировку написал все тот же молокосос Городецкий, а труппа любительская! Черт знает что такое!

— И в труппе той сам губернатор! Уму непостижимо…

— Но до сих пор Михаил Александрович слыл образцом умного человека. Не стал бы он ввязываться в дикую театральную авантюру! Значит, в этой пьесе что-то его задело за живое…

— В ней играют обе его дочери и жена! Может, пошел у них на поводу?

— Что толку перебирать мотивы, господа? Завтра пойдем в театр и все увидим…

— А о билетах Вы загодя побеспокоились? Я сегодня спрашивал — их нет даже на приставные стулья. Может на галерку еще можно пробраться…

Вечером первого февраля 1903 г. большой зрительный зал Красноярского драматического театра был совершенно полон. Преобладала публика изысканная и в зрелых летах, на галерке роилась молодежь. Стоял изрядный шум. Вдруг из середины занавеса на авансцену вышел одетый в штатский костюм Михаил Александрович Плец, поднял руку, и шум в зале тотчас стих.

— Дамы и господа! — звучно обратился к зрителям губернатор. — Сегодня группа любителей театра (и я в их числе) представит вам пьесу с несколько вызывающим названием «Любовница французского лейтенанта». Признаться, я был за то, чтобы это название было заменено на более нейтральное, например, «Превратности любви». Но господин Городецкий, который написал сценарий по роману английского писателя Джона Фаулза, настоял на сохранении оригинального названия — в знак своего преклонения перед талантом этого писателя. Сейчас вам предстоит убедиться, был ли прав наш Сергей Андреевич. И еще одно: актеры мы самодеятельные, и хоть все горим энтузиазмом, больших талантов у нас нет. Надеемся лишь на то, что действие пьесы вас увлечет, и вы забудете о наших несовершенствах. Итак, мы начинаем!

Плец пошел вдоль занавеса, который стал раздвигаться, обнажая внутренность комнаты с парой книжных шкафов, меж которыми в кресле сидит молодой джентльмен и читает книгу.

Плец (в роли ведущего): — Перед вами библиотека в фамильном поместье Смитсонов. В кресле сидит Чарльз Смитсон, племянник Роберта Смитсона, баронета. А вот и сам баронет.

Входит дядя — пожилой, но еще бодрый мужчина в охотничьем костюме.

— Вот ты где! Я успел устать, тебя разыскивая. Впрочем, сам осел, следовало сразу начать с библиотеки. Так что, ты едешь на охоту?

— Милый дядюшка, прости, что-то не хочется. У тебя ведь составилась компания?

— Да какая компания, все те же сквайр Клуни и судья Ричардсон. Стрелки они аховые, так что ты был бы кстати. Все мы помним, как ты подстрелил ту уникальную дрофу!

— Вот именно, дядя, что уникальную! Возможно, последнюю на равнине Солсбери… Мне так стыдно сейчас за тот выстрел!

— Ча-арльз! Ты опять впадаешь в слюнявую сентиментальность! Что это: следствие твоего кембриджского образования или явный признак вырождения славного рода Смитсонов? Надеюсь, ты не забыл, что являешься последним представителем нашего рода по мужской линии?

— Ну, еще не последним, дядюшка. Вы, слава богу, вполне живы и настолько здоровы, что истрепали все кусты в округе, продираясь сквозь них верхом в погоне за лисицами.

— Ты понимаешь, что я имею ввиду, Чарльз. Я ведь так и не нашел ту единственную женщину, с которой мог бы ужиться и завести детей.

— Чепуха. Вы никогда ее и не искали, поскольку смолоду интересовались только собаками да охотой на лис и куропаток.

— Я был слеп. Слеп!

— Что ж, дядя, Вам всего лишь шестьдесят семь. И мне и Вам известны некоторые соседи, заимевшие детей в этом возрасте. Хоть и не первых.

— Что ты, какие дети? Да и от кого? Нет, единственным продолжателем нашего рода и наследником всего богатства можешь быть только ты. Однако тебе уже 32 года, но ты тоже, вроде бы, не собираешься жениться? И если я променял семейные радости на охотничьи приключения и добрый кларет, то ты-то на что их размениваешь? Лазаешь по окрестным холмам с рюкзаком и молотком и сидишь над книгами. На что может пригодиться твоя геология вкупе с любимой — как бишь ее? — палеонтологией?

— Не скажите, дядя. Геология уже дает практическую отдачу. Вы ведь топите свой камин каменным углем, а поисками пластов этого угля занимаются именно геологи. Но еще большие перспективы у геологии в будущем: если сейчас Великобритания кормится преимущественно трудом крестьян и ремесленников, то со временем ее благосостояние будет прирастать добычей и переработкой полезных ископаемых.

— Спорить не берусь, в этих вопросах ты дока. Но все же, согласись, что профессионально геологией могут заниматься люди из других сословий, попроще. Ты же после меня наследуешь и титул баронета. А это уже сейчас дает тебе право баллотироваться в парламент. Вот поприще действительно достойное приложения твоих талантов! Но ты упорно отказываешься от возможности стать у руля великой Англии… Почему?

— Да потому, дядя, что все наличное пространство у руля Англии в настоящее время поделили два великих политика, Дизраэли и Гладстон, которые находятся в расцвете сил. И быть вечно в их тени — незавидная участь. Да и темперамента политического бойца я в себе что-то не обнаруживаю…

— Вот беда! Отчего в жизни так устроено: кто хочет — не может, а кто может — не имеет желания… Ладно, с политической карьерой я от тебя пока отстану. А вот женился бы, так вместе с молодой женой мы б так насели… Но ты этих миленьких, сдобненьких, трепетных созданий, похоже, не замечаешь… Мне бы сейчас твои годы!

— Вот тут Вы, дядя, ошибаетесь. Я с женскими прелестями знаком и не понаслышке. Однако барышень из общества пока старался избегать. Ведь на нас, молодых мужчин со средствами, развернута настоящая охота! Стоит появиться где-нибудь на людях, как папаши хлопают по спине, а их доченьки жеманно улыбаются. А если впридачу к деньгам есть и титул… Иногда я сам удивляюсь, что до сих пор не окольцован.

— И все же, Чарльз, тебе ведь не 22, а 32 года! Пора, пора остепениться. Неужели у тебя на примете нет действительно милой и обеспеченной девушки, достойной стать леди Смитсон и одарить тебя двумя-тремя наследниками, а меня — любимыми внучатыми племянниками?

— Что ж, дядя, Ваш призыв достиг моего сердца и потому я сделаю признание, которое хотел до поры от Вас скрыть: в последнее время я ухаживаю за одной девушкой, которая кажется мне почти верхом совершенства. Она мила, воспитанна, изысканна, но еще и лукава, иронична и — о, редкость! — обладает чувством юмора! К тому же более чем обеспечена: ее отец — крупный фабрикант. Но главное другое: она меня любит! Да и я почти влюблен и готов на ней жениться…

— Слава богу! Чарльз, мальчик мой, ты снял камень с моей души. Если все обстоит так, как ты сказал, то не стоит тянуть с помолвкой. Хоть в Англии девиц на выданье и много, но невесты более чем обеспеченные тоже являются предметом охоты со стороны ловцов приданого. Или ты в ее чувствах уверен?

— Вполне, дядюшка. Кстати, Эрнестина должна на будущей неделе появиться неподалеку, в Лайме, с целью навестить свою тетю. Я обещал к ней присоединиться, хотя поселюсь, конечно, в гостинице. В сущности, я заглянул в Ваш дом с оказией, по дороге в Лайм.

— Чарльз, ты ведь знаешь, что это фамильный дом Смитсонов и после моей смерти он станет твоим. Но перед этим, я надеюсь, ты часто будешь приезжать сюда с женой и первенцами… Я буду учить их верховой езде и охоте… Ведь правда, Чарльз?

Занавес закрылся. Зрители вежливо похлопали. На сцене за занавесом послышалась возня, но быстро стихла. Занавес вновь открылся. На заднике в глубине сцены было изображено штормящее море, гул которого усердно имитировала (за сценой) шумовая группа. К заднику наискось сцены тянется серое поднятие — типа, мол. В конце мола спиной к зрителям стоит стройная молодая женщина в черном пальто.

Плец (появившись сбоку авансцены): — Это городок Лайм на корнуэльском побережье Англии. Здесь его набережная и мол.

(Уходит за кулисы).

С другой стороны сцены появляется Чарльз Смитсон в безупречном сером пальто, под руку с одетой в яркое весеннее пальто высокой блондинкой.

(Чарльз): — Дорогая Тина, погода сегодня явно не прогулочная. Не повернуть ли нам домой?

(Эрнестина): — Вы не очень галантны, Чарльз…

— Как прикажете это понимать?

— Я думала, Вы захотите, не нарушая приличий, воспользоваться возможностью беспрепятственно пожимать мне руку…

— До чего же мы стали щепетильны…

— Увы, мы с Вами не в Лондоне, а в совершенно провинциальном Лайме, где у каждой стены есть глаза и уши.

— Признаться, я думал, что Лайм находится подальше от Северного полюса…

— Мужайтесь, Чарльз. Пройдемся по молу, и Вы мне расскажете, что за спор произошел у Вас с папой перед отъездом сюда…

— Это Вам тетя рассказала?

— Чарльз, какая разница, кто рассказал? Главное, что я это узнала… Ну, отвечайте!

— Тогда признаюсь, что мы разошлись с мистером Фрименом во мнениях по поводу теории мистера Дарвина… И он мне сказал, что не позволит своей дочери выйти за человека, который считает, что его прадед был обезьяной.

— Боже мой…

— Не смотрите так тревожно, Тина… Мне кажется, по здравом размышлении он примет в расчет, что в моем случае обезьяна была титулованной… Что касается Дарвина, то благодаря ему самосознание людей научного склада (а я, смею надеяться, к ним отношусь) поднялось на более высокий уровень… Что Вы опять увидели?

— Я думала, на конце мола стоит рыбак, а это несчастная Трагедия…

— Что за Трагедия?

— Это прозвище некой Сары Вудраф, одно из прозвищ.

— Есть и другие?

— Некоторые называют ее неприличным словом… ну… любовницей французского лейтенанта.

— Вот как… И вследствие жестокого остракизма она вынуждена стоять здесь с утра до вечера?

— Вы не можете обойтись без острот, Чарльз… Пойдемте обратно.

— Нет, Вы меня заинтриговали… Кто этот французский лейтенант?

— Его корабль выбросило на берег бурей… Многие погибли, но он остался жив, только сильно побит о камни. Его взяла к себе семья капитана Тальбота, где служила гувернанткой эта Вудраф…

— Дальше понятно: она его выходила, за муки полюбила, но он уплыл, оставив ее с ребенком, а она целыми днями ждет его здесь, на молу…

— Ребенка, по-моему, нет, и вообще все это сплетни.

— Она по-прежнему служит у Тальбота?

— Нет, ей отказали из-за этой истории… Но ее приютила миссис Поултни — кажется, в качестве секретарши или экономки…

— А родственников у нее разве нет?

— Была мать, но давно умерла.

В это время мол содрогнулся под ударом волны и натиска ветра. Чарльз удержал Эрнестину и крикнул:

— Любезная! Ваше пребывание здесь весьма рискованно!

Сара резко оборачивается и в течение нескольких секунд смотрит в лицо Чарльзу; при этом на ее лице застыло выражение трагической скорби. Потом вновь начинает смотреть в сторону моря. Эрнестина тянет Чарльза за рукав, и они быстрым шагом уходят с мола. Перед уходом с набережной Чарльз поворачивается к одинокой фигуре на молу, жмет плечами и говорит Эрнестине:

— Вот одна из бед провинциальной жизни: все всех знают и нет никаких тайн. Одни неприглядные факты, ничего романтического.

Занавес закрывается. Зрители хлопают оживленнее. За занавесом вновь начинается суета и все стихает. Занавес раздвигается, открывая вид на террасированный склон, покрытый травой и редкими камнями. На верхней террасе под обрывчиком спит Сара, одетая в то же черное пальто.

Появившийся Плец объявляет: — Береговой склон вблизи Лайма (уходит).

К подножью террасы выходит Чарльз, одетый по-маршрутному: бриджи, френч, горные ботинки, рюкзак и геологический молоток. Пристально осматривает камни и вдруг оживляется:

— Наконец-то! Неплохой экземпляр Echinodermia! Жаль что в осыпи… Откуда же он свалился?

Очень медленно поднимается по склону, ковыряя молотком землю. Вдруг замечает спящую девушку и вглядывается в ее лицо, постепенно очаровываясь. Она внезапно просыпается, садится на террасу и смотрит на Чарльза растерянно, сводя воротник пальто у горла.

— Тысяча извинений, сударыня! Я никак не ожидал Вас здесь обнаружить…

Она молчит, но ее лицо делается непроницаемым.

— Еще я должен извиниться перед Вами за вчерашнее мое поведение на молу. Я был крайне неучтив…

— Ничего, сэр.

— А теперь… Вам могло показаться… Я испугался, что Вам стало дурно…

— Нет, я просто спала. Пригрелась на солнце.

С этими словами она встала на ноги и стала спускаться вниз.

(Чарльз, идя за ней) — Позвольте Вас проводить…

— Я предпочитаю ходить одна.

— Я должен представиться, мисс…

— Я знаю, кто Вы, сэр.

— В таком случае…

— Прошу Вас, позвольте мне идти одной. И, пожалуйста, не говорите никому, что видели меня здесь.

Уходит. Чарльз стоит в оцепенении.

Занавес сдвигается. Зрители хлопают, некоторые недоуменно переговариваются.

На авансцену выходит миссис Поултни. Ей навстречу идет с прогулки мисс Вудраф. Миссис Поултни замирает с драматичным выражением лица.

(Вудраф) — Что случилось, миссис Поултни?

— Нечто ужасное. Сначала я не поверила своим ушам…

— Что-нибудь про меня?

— Мне не следовало слушаться викария и принимать Вас в свой дом!

— Что я сделала не так?

— Я уверена, Вы вовсе не сумасшедшая. Вы хитрая, испорченная особа. И отлично знаете, что сделали!

— Я могу поклясться на Библии…

— Вы не посмеете! Это кощунство!

— Я настоятельно прошу Вас объяснить, в чем меня обвиняют!

— Вы гуляете по Вэрской пустоши!

— Разве гулять на природе — это грех?

— Да, грех! Молодая женщина не может гулять одна в таком глухом месте!

— Туда никто не ходит. Поэтому я там и гуляю — чтобы побыть одной.

— Вы мне возражаете, мисс? Думаете, я не знаю, о чем говорю?

Сара замолкает.

— Вы меня глубоко огорчили, Сара. Прошу впредь ограничить свои прогулки приличными местами. Вы меня поняли?

— Да. Я должна ходить стезями добродетели…

— Вы еще иронизируете? Немедленно идите в дом, откройте Библию на главе о блудницах вавилонских и зачтите ее при мне с выражением!

Занавес раздвигается. На сцене — комната богатой молодой женщины. На кушетке лежит Эрнестина и лениво листает книгу. Появляется Чарльз, все еще в своем геологическом костюме.

(Чарльз, целуя ей пальчики) — Я чувствую себя как ирландский землекоп в будуаре королевы.

— Вы не получите ни капли чаю, покуда не дадите отчет о каждой подробности Вашей прогулки!

(Чарльз, доставая из-за спины заранее приготовленного окаменелого ежа) — Вот единственный, но полноценный ее результат. Это экземпляр морского ежа из рода Echinodermata, то есть иглокожих. В поисках его мне пришлось облазать весь склон Вэрской пустоши…

(Эрнестина берет ежа и тут же роняет) — Да он тяжелый! Охота же Вам рисковать здоровьем и жизнью ради подобных каменюк. Впрочем, что это я, глупая, лезу в Ваши высокоученые занятия… Тем более, что не смогла сегодня по причине недомогания предложить Вам что-то менее скучное…

— Поверьте, Тина, мне не было скучно. Эти прибрежные террасы полны очарования!

— Да Вы просто вне себя! Признайтесь, что помимо ежа встретили там и флиртовали с лесной нимфой?

Чарльз открывает было рот, но молчит.

Занавес закрывается. Зрители с улыбками хлопают.

Занавес открывается, за ним опять склон Вэрской пустоши. На нем копается Чарльз, время от времени озирая окрестности. На верхней террасе появляется Сара.

(Чарльз с благосклонной улыбкой) — Мисс Вудраф!

Она тотчас спотыкается и летит вниз, он ее подхватывает.

— Страшно подумать, мисс, что будет, если Вы однажды, гуляя по этому рельефу, повредите себе ногу.

(Сара, высвобождаясь из его рук) — Это не имеет значения.

— Это будет иметь значение, если вы не хотите, как я понял, чтобы люди узнали о Ваших прогулках здесь…

— Мне пора.

— Постойте, мисс, позвольте мне кое-что Вам сказать. Случилось так, что мы с миссис Тэнтер (Вы ведь ее знаете?) переговорили по поводу Вашей… участи. Так вот, она будет счастлива помочь Вам, если Вы пожелаете переменить место, уехать из Лайма, где о Вас сложилось предосудительное мнение. Мне известно, Вы получили порядочное образование, и я уверен, что ему найдется достойное применение, — например, в Лондоне.

(Сара, глядя на Чарльза с обреченностью): — Я чрезвычайно Вам благодарна. Когда со мной говорят так, словно я совсем не та, что на самом деле… Но Ваша доброта более жестока для меня, чем… (Отворачивается, смотрит на море.)

— Мисс Вудраф! Позвольте быть откровенным. Мне говорили, что Вы… не в своем уме. Я вижу, это далеко от истины. Мне кажется, Вы слишком сурово осудили себя за прошлое поведение. Почему, ради всего святого, Вы должны прозябать в одиночестве? Вы молоды, способны заработать себе на жизнь и, сколько мне известно, никакие семейные обязательства в Лайме Вас не удерживают.

— У меня есть обязательства…

— По отношению к джентльмену из Франции? (Сара отворачивается и порывается уйти). Позвольте мне договорить. Если он не вернется, то недостоин Вас. Если же вернется, то найдет способ разыскать Вас там, куда вы упорхнете…

— Он не вернется… (Сара срывается с места, идет).

— Почему вы так уверены? Мисс Вудраф!

(Она, почти на бегу) — Он женат!

Занавес закрывается. Оживленные хлопки зрителей. Пауза затягивается, но вот занавес открывается вновь. Сцена изображает часть площади перед концертным залом, слышны звуки настраиваемых инструментов. Чарльз, Эрнестина и миссис Тэнтер прогуливаются перед началом концерта, разглядывая других горожан, которые как бы находятся в районе зрительного зала.

(Миссис Тэнтер, склоняясь к правому уху Чарльза) — Это миссис Стенли, вдова капитана, добрейшая душа, свой дом, сын в Индии, туга на ухо…

(Эрнестина, склоняясь к левому уху Чарльза) — Настоящая мокрая курица!

(Миссис Тэнтер) — Вот семейство Оуэнов, шерстобитная мастерская, сеть магазинов сукном, притом страстные меломаны…

(Эрнестина) — И разбираются в музыке не лучше, чем свинья в апельсинах!

(Миссис Тэнтер) — А вот милейшая миссис Роулинг со своей прелестной дочкой, только что вышедшей в свет…

(Эрнестина) — Дочка весьма мила, но судя по матери, в зрелости ее носик обретет цвет спелой сливы!

В это время музыканты, видимо, завершили разыгрываться, слышится голос дирижера:

— Уважаемые слушатели, прошу занимать свои места. Мы начнем со знаменитой увертюры Россини к опере «Сорока-воровка»!

Чарльз берет стулья, рассаживает на них своих дам и садится сам. Звучит прекрасная музыка, но свет постепенно тускнеет, музыка приглушается, и прожектор выхватывает лицо Чарльза, ведущего внутренний монолог:

— Сегодня Эрнестина в ударе, острит и язвит по любому поводу. Отчего же на меня ее юмор производит нынче неприятное впечатление? Раньше ведь я гордился, что моя избранница может перещеголять в остротах многих мужчин. А теперь я вижу, что ее шутки достаточно шаблонны и чересчур злы. Найдется ли в этом большом зале человек, к которому она относится уважительно, по-доброму? Ведь даже свою тетушку она, в сущности, ни во что не ставит. Спору нет, внешность у нее прехорошенькая, но не застыло ли на ее лице парадоксальное сочетание притворной скромности и непритворного равнодушия?

Стоп, стоп, этак можно далеко зайти. Положа руку на сердце, с каких пор мне в голову лезут критические мысли насчет Эрнестины? Да с тех самых, как я познакомился с Сарой Вудраф. Вот уж в ком притворства нет вовсе, она совершенно естественна. И рядом с ней хочется быть только естественным и правдивым.

А как глубок ее взгляд! Кажется, что он проникает в самые сокровенные твои мысли и взращивает в тебе что-то прекрасное, о чем не знал или забыл. Глупо, конечно, немыслимо представить себе своей невестой не Эрнестину, а Сару, но она символизирует собой возможность иных, искренних отношений между мужчиной и женщиной…

Впрочем, сойдем с заоблачных высот на грешную землю. Что это я напустился на Эрнестину? Она еще так молода, совсем дитя. На женщин вообще нельзя сердиться, им никогда не понять, как богата мужская жизнь за границами извечного женского треугольника: наряды, дом и дети. Все, все встанет на свои места, когда Тина будет окончательно мне принадлежать…

Под финальные звуки увертюры занавес закрывается. Зрители дружно аплодируют. Антракт.

Глава девятнадцатая

Продолжение спектакля (Чарльз и Сара.)

В антракте мужчины потянулись в буфет за рюмкой коньяка или бокалом шампанского (портвейна) и далее в курительную комнату, а женщины — пить чай с пирожными.

— А хороша эта Сара, сам бы в такую влюбился…

— У тебя губа не дура, это же дочь губернатора…

— Мне все же Эрнестина больше нравится, норовистая лошадка…

— Иди скажи это губернатору: это ведь его вторая дочь…

— Спектакль они захватывающий устроили, что и говорить…

— То ли еще будет во второй части…

За кулисами тоже было оживление. — Все идет хорошо, — безапелляционно уверял Ровнин. — Мне это видно со стороны. Главное, на тексте никто не спотыкается, хоть его и много. Публика втянулась, реагирует правильно, галерка не шумит. Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Ну что, продолжим?

— Подождем еще, — вмешался Плец. — Пусть люди не спеша попьют чаю, выпьют по рюмочке-другой, покурят, впечатлениями поделятся. Лучше принимать нас будут.

Наконец занавес раздвинулся, открыв вид на Вэрскую пустошь. Чарльз роется в склоне, Сара скрытно наблюдает за ним сверху. Из под ее ног срывается камешек.

(Чарльз, с радостным изумлением) — Что Вы там делаете, мисс Вудраф?

— То же что и Вы, ищу окаменелости…

— Да что Вы… И как успехи? (Тем временем сближаются.)

(Сара протягивает свои находки.) — Вот…

— Ого! Морские звезды и в хорошем состоянии…

— Это то, что вы ищете? Этот склон раньше был морским дном?

— Да, в меловом периоде.

— Вы не хотите взять эти звезды себе?

— Обязательно возьму, но не даром, а за деньги.

— Деньги я не возьму.

— Вы по-прежнему не хотите принять мою помощь… Прошу Вас, уезжайте в Лондон…

— Я знаю, чем стану в Лондоне… Чем меня уже называют в Лайме.

— Мисс Вудраф!

— Я слаба. Мне ли этого не знать?

Мучительная пауза, во время которой Чарльз ищет выход из неловкого положения. (Наконец, говорит) — Я Вам безгранично сочувствую, но не понимаю, почему Вы так со мной откровенны?

— Потому что Вы повидали свет. Потому что вы человек образованный и явный джентльмен. Потому что… сама не знаю почему. Я живу среди людей, про которых говорят: они добры, благочестивы, истинные христиане. А для меня они грубее всякого варвара, глупее любого животного. Около меня нет людей, которые могут понять, как я страдаю и почему. Если я еще бываю счастлива, то только во сне. Стоит же проснуться, как начинается ежедневный кошмар… Почему я родилась такой, почему я не мисс Фримен?

(Чарльз оторопело) — Последний вопрос кажется мне излишним.

— Простите, у меня вырвалось…

— Вполне понятно, что Вы завидуете…

— Я не завидую, а просто не понимаю. И я в отчаянии.

— Я вижу Ваше отчаяние, но не знаю, как Вам помочь — кроме того, что уже предлагал.

— О, мне лишь нужно, чтобы такой человек как Вы выслушал мою историю. Я знаю, Вы способны меня понять.

— Ну, не знаю, мисс Вудраф…

— Доверьтесь своему сердцу и будьте мне судьей.

— Хорошо, присядем.

(Усаживаются на склон так, что Сара оказывается у ног Чарльза, и он может исподтишка ею любоваться.)

(Сара после немалой паузы.) — Его звали Варгенн. После кораблекрушения его взял к себе в дом капитан Тальбот, детей которого я тогда воспитывала. Варгенн не говорил по-английски, а меня в пансионате учили французскому. Поэтому я почти невольно стала его сиделкой…

Меня восхитило его мужество: у него было вспорото бедро, шло нагноение, но он во время перевязок не испускал стонов, а лишь стискивал мою руку. Когда же пошел на поправку, то стал просить, чтобы я с ним беседовала — больше-то было некому. Вскоре он стал говорить мне всякие глупости: что я очень мила, и он не понимает, почему я еще не замужем. Что никогда и нигде не видел девушки привлекательнее меня… Что я жестока, потому что не позволяю поцеловать мне руку…

Он был красив и казался джентльменом. Иногда я думаю, что кораблекрушение это было подстроено дьяволом, который явился ко мне в обличье моряка. Никто не оказывал мне такого внимания… Наступил день, когда я сама сочла себя жестокой…

— Я понимаю…

— Нет, вам этого не понять, мистер Смитсон — потому что Вы не женщина. Не женщина, которой было суждено стать женой фермера и которую ошибочно воспитали для лучшей доли. Я стала способна испытывать уважение и восхищение перед умом, образованностью и красотой, но лишена права стремиться к этому. Мне была предназначена роль гувернантки, у которой нет своих детей и которая вправе лишь присматривать за чужими. Откуда Вам знать, что чем они милее, тем нестерпимее душевная боль. Я очень любила малюток миссис Тальбот, Поля и Вирджинию, я готова была умереть за них. Но, в конце концов, мне стало казаться, что я допущена жить в раю, но лишена возможности вкушать райское блаженство…

— Не станете же вы утверждать, что все гувернантки несчастны, что они не могут создать свою семью?

— Такие как я — да.

(Чарльз после паузы.) — Я перебил Вас, простите.

(Сара перебарывая себя.) — Прошло время, Варгенн совсем выздоровел и мог вернуться во Францию. Он позвал меня с собой, втайне.

— Он, что, просил Вас стать его женой?

— Нет. Он говорил, что сперва должен стать на ноги, восстановить свои права на какое-то наследство… Но еще он говорил, что не мыслит теперь жизни без меня и что будет ждать меня в течение недели в Портленде. И дал мне адрес гостиницы. Я ответила, что ни за что не последую за ним, но… заплакала. Прошел день, другой после его отъезда и я впала в тоску. И еще отчаянье, что упускаю свой шанс. В общем, я обманула миссис Тальбот, которая про наши отношения с Варгенном ничего не знала, и уехала будто бы в Шерборн, повидаться со школьной подругой. Но по дороге пересела на Портлендский омнибус…

— Пощадите себя, мисс Вудраф. Я догадываюсь…

— Нет. Я должна досказать все. Только не знаю как…

По названному им адресу Варгенна не оказалось. Хозяйка сказала, что он переехал в гостиницу подешевле и назвала ее. Эта гостиница показалась мне неприличной, более подходящей для авантюристов. Мне сразу надо было бы уйти, но я попросила позвать Варгенна. Он спустился ко мне с улыбкой и уговорил подняться в комнату. При этом улыбка его стала иной, развязной что ли… Только тут я поняла, что мой кумир — неискренний человек, подлинный хамелеон. Из тех, кто в доме джентльмена стараются выглядеть джентльменами, а в среде авантюристов становятся авантюристами. И эта новая окраска, которую он здесь принял, была гораздо естественнее прежней…

Тысячу раз с того вечера я искала объяснений тому, что не ушла от него сразу. Разум мой точно помрачился, хотя одновременно стал дьявольски проницательным. Я точно предвидела все слова и поступки Варгенна, но — не мешала ему. И когда его истинные намерения стали очевидны, я не смогла разыграть удивление.

(Сара опустила голову и вдруг прямо глядит в лицо Чарльзу.): — Я ему отдалась.

(Чарльз тихо) — Я не просил Вас рассказывать мне об этом…

(Сара вдохновенно) — Мистер Смитсон, я хочу, чтобы Вы поняли: дело не в том, что я совершила этот позорный поступок, а в том, зачем я его совершила. Зачем я пожертвовала самым дорогим достоянием женщины мимолетному удовольствию человека, которого успела разлюбить? (Прикладывает руки к щекам). Мне кажется, это было сродни самоубийству, хотя и не вполне. Вот если бы я просто ушла от него и вернулась к миссис Тальбот, то сейчас меня бы точно не было… я бы покончила с собой. А так мой позор позволил мне жить… Позор и сознание, что я, в самом деле, не похожа на других женщин. Мне кажется, что я обладаю свободой, которой им не понять. И мне не страшны их униженья и хула. Потому что я переступила черту, я уже почти не человек, я ничто. Я — шлюха французского лейтенанта! (Отворачивается и плачет).

Занавес. Зал сидит в оцепенении, затем робко аплодирует.

На авансцену входит Чарльз, еще взволнованный разговором с Сарой. Его встречает портье гостиницы.

— Вам телеграмма, сэр.

(Чарльз читает, недоумевая) — «Дорогой мальчик, нам надо увидеться для решения безотлагательных дел. Всегда твой Роберт Смитсон». Что за напасть приключилась с дядей? Придется срочно к нему ехать. Как оповестить Эрнестину: самому или запиской? Пожалуй, запиской — а то начнутся ахи, охи…

Занавес раздвигается, за ним — гостиная усадьбы Смитсонов. На окне — свежие шторы, на полу — яркий ковер.

(Чарльз входя) — Странно, дядя меня не встретил. И здесь никого. Однако, обстановка в доме резко изменилась. Вот и в гостиной: новые шторы, новый ковер… Похоже, дядя решил сделать нам с Эрнестиной сюрприз. Ему и в голову не пришло, что его выбор может оказаться молодой девушке не по нраву. Ну да ладно, ведь он сделал это из лучших побуждений…

Усаживается в кресло, продолжает осматриваться. В гостиную бочком входит Роберт Смитсон. Он принаряжен в новые брюки и сюртук, в облагороженной прическе и заметно смущен: — Здравствуй, Чарльз…

(Чарльз, стремительно вставая и обнимая дядю) — Дядя! По какому случаю все это великолепие: мебель, убранство, да и Вы смотритесь как новенький шиллинг?!

(Дядя, сам себе удивляясь) — Чарльз, ты не поверишь: я женюсь! (Чарльз стоит в немом удивлении). Да, да я — влюбленный осел! Она очень знергичная женщина, Чарльз, не то, что эти ваши новомодные жеманницы. Миссис Томпкинс всегда говорит то, что думает. И хоть некоторые считают, что такая женщина непременно пройдоха — она не пройдоха. Она пряма как породистый вяз.

— Где вы с ней познакомились, дядя?

— Она гостила у сквайра Клуни, была с его женой когда-то в подругах. Он нас и познакомил. Она вдова гусарского полковника и тот оставил ей порядочное состояние. Так что подозревать ее в корыстных целях глупо.

— У нее есть дети?

— Трое, две девочки и сын. Но она намекнула, что в новом супружестве сочтет своим долгом подарить мужу ребенка.

— Она так молода?

— Не слишком, Чарльз. Но еще очень, очень привлекательна. Да вот посмотри, она подарила мне свой портрет (Достает медальон, щелкает крышкой и протягивает его племяннику).

(Чарльз, вглядываясь и мрачнея) — Да-а, действительно интересная дама. Даже на мой вкус. Поздравляю Вас, дядя.

(Дядя с пылом) — Она замечательная женщина, замечательная. Недавно была со мной на охоте и так ловко управлялась с лошадью, так азартно загоняла лису! Такую женщину стоило ожидать всю жизнь. Я нисколько не жалею, что не женился раньше на какой-нибудь квашне. Ты мне еще позавидуешь, вот увидишь…

— Считайте, что уже завидую, дядя. Когда Вы меня с ней познакомите?

— Она мечтала с тобой познакомиться, но понимаешь… она чрезвычайно озабочена ухудшением твоих видов на будущее… Но я ее уверил, что ты сделал блестящую партию, женишься на богачке. А также что ты поймешь и одобришь выбор спутницы последних лет моей жизни. Ах, Чарльз, ты еще молод, полжизни провел в путешествиях и не знаешь, как пожилому человеку бывает дьявольски одиноко, тоскливо, — так, что иногда кажется, лучше бы взять и умереть…

— Я понятия не имел… Простите меня, дядя, я так редко и ненадолго посещал Вас…

— Нет, Чарльз, я вовсе не хочу тебя в чем-то обвинять. У тебя своя жизнь: друзья, подруги, наука… К тому же есть многое, что может дать человеку только женщина. Особенно любящая женщина.

— Так где же Ваша невеста?

— Она поехала в Йоркшир, навестить родственников. Я тоже должен туда ехать, завтра. И вот решил с тобой поговорить, в том числе о наследстве. Я конечно, не уверен в появлении собственных детей, а тем более в появлении сына, наследника… Но если это случится, то я хочу, чтобы ты знал — в любом случае ты не останешься без средств. А моим свадебным подарком для вас с Эрнестиной станет гостевой домик усадьбы Смитсонов.

— Это чрезвычайно великодушно с Вашей стороны, дядя. Но мы уже почти решили обосноваться в лондонском доме моего отца — как только истечет срок сдачи его в аренду.

— Да, да, но у вас должна быть загородная вилла. Я не допущу, чтобы это дело встало между нами. В конце концов, я могу отказаться от женитьбы…

— Бог знает, что Вы говорите… Чтобы из-за меня разрушилось Ваше счастье…

— Ты считаешь, я буду с ней счастлив?

— Вы уже счастливы, дядя, мне этого достаточно.

— Ты всегда был благодарным и благородным мальчиком, Чарльз. Ну, пойдем, я покажу тебе еще одно свое приобретение — чистокровную ахалтекинскую кобылу. Представляешь, мне удалось купить ее на целую сотню гиней дешевле настоящей цены!

Занавес закрывается. Зрители дружно хлопают.

На авансцене появляется Сара с букетом полевых цветов. В другом конце ее поджидает миссис Поултни с пакетом в руке.

— В этом пакете Ваше месячное жалованье вместе с уведомлением об увольнении…

— Разве мне не объяснят, что случилось?

— Вы осмеливаетесь мне грубить?

— Я осмеливаюсь спросить, за что меня увольняют.

— Вы… вы оскорбляете общественное мнение! Следовало бы добиться, чтобы Вас посадили под замок. Я приказываю Вам немедленно забрать свои вещи и покинуть мой дом!

— С превеликим удовольствием! Тем более, что я не видела здесь ничего, кроме лицемерия. (Идет мимо миссис Поултни.)

— Возьмите Ваше жалованье!

— Можете оставить его себе. И если столь ничтожная сумма окажется достаточной, купите на нее какое-нибудь орудие пыток — для новых несчастных, которые попадут к Вам в руки.

— Вы ответите за эти слова перед Богом!

— Перед Богом? А Вы уверены, что на том свете он станет Вас слушать?

Уходит под яростные аплодисменты.

Занавес раскрывается, за ним — комната в доме миссис Тэнтер. По ней взволнованно ходят Эрнестина и Чарльз.

(С улицы входит миссис Тэнтер.) — Что так скоро вернулись, мистер Смитсон?

— Мы очень быстро покончили с делами.

(Эрнестина яростно) — Чарльза лишили наследства!

(Миссис Тэнтер, недоумевая) — Лишили наследства?

— Тина преувеличивает. Просто дядя решил жениться. И если ему посчастливится и у него родится сын…

(Эрнестина негодуя) — Посчастливится! Это чудовищно! Он потерял рассудок — жениться в 70 лет!

(Чарльз суховато) — Он потерял лишь чувство меры.

(Эрнестина язвительно) — Это все из-за меня. Для него я дочь суконщика. Как я зла!

— Милая Тина, я вынужден просить Вас взять себя в руки. Единственное, что нам остается — сохранять достоинство.

Эрнестина меняет линию поведения: бросается к Чарльзу, хватает его за руку и подносит к губам. Он привлекает ее к себе и целует в макушку.

— Дорогая, боюсь, что в связи с таким поворотом событий мне придется ехать в Лондон.

— О, Чарльз! Разве нельзя повременить до моего отъезда? Осталось лишь десять дней…

— Я успею к тому времени вернуться и буду сопровождать Вас в дороге.

— Но для чего Вам сейчас в Лондон?

— Необходимо посоветоваться с моим поверенным в денежных делах, мистером Монтегю. Кроме того, я обязан известить Вашего отца о том, что мое положение существенно изменилось к худшему.

— Но Ваш независимый доход ведь остается?

— Разумеется, по миру я не пойду. Однако под угрозой наследование титула…

— Ах, я совсем забыла. Ведь меня собирались выдать за будущего баронета!

— Душа моя, об этом все-таки придется говорить. Ваш отец дает за Вами богатое приданое и вправе знать, что предлагает противная сторона.

— Какой вздор! Вы прекрасно знаете, что родители позволили бы мне выйти замуж даже за готтентота — если бы я захотела!

— Признаю, что вы пользуетесь в семье большим влиянием. Но даже любящие родители должны знать истинное положение вещей.

— Хорошо. Допустим, папа из-за этих обстоятельств откажет Вам в моей руке. Что тогда?

— Вы упорно не желаете меня понять. Это не более чем формальность, но она должна быть соблюдена.

(Миссис Тэнтер тихонько) — Мне кажется, Тиночка, что мистер Смитсон в этом вопросе совершенно прав…

(Эрнестина сдаваясь) — Ах, тетя, и Вы туда же… (И к Чарльзу) Мне надоело в Лайме, здесь я вижу Вас реже, чем в Лондоне… Вы будете мне писать оттуда? Каждый день!

— Даю слово.

— И возвратитесь так скоро, как сможете? Я напишу папе и строго-настрого накажу, чтобы он тотчас отправил Вас обратно.

— Тогда пишите сейчас же. Я собираюсь выехать утром и передам Ваше письмо собственноручно.

Эрнестина смотрит на него долгим взглядом, подает обе руки и тянется с поцелуем, но спохватывается, вспомнив о присутствии тетушки. Уходит к себе. Чарльз поворачивается к выходу, но вдруг останавливается.

— А что, миссис Тэнтер, в Лайме за время моего отсутствия не произошло каких-то примечательных событий?

(Миссис Тэнтер как бы очнувшись) — Да вот я как раз иду от моей приятельницы, миссис Чэпмен. И она мне сообщила, что миссис Поултни уволила сегодня мисс Вудраф. Сундучок ее снесли в гостиницу «Белый лев», но сама она куда-то исчезла. Наш викарий, который всегда принимал участие в судьбе Сары Вудраф, уже собирается послать людей к береговым скалам, где она вроде бы часто гуляла. Как бы несчастная сирота не наложила на себя руки…

Занавес. Дружные аплодисменты.

На авансцену выходит встревоженный Чарльз. К нему подбегает посыльный.

— Сэр, Вы будете мистер Смитсон?

— Да, это я.

— Одна девушка просила Вас разыскать и передать вот эту записку. (Убегает).

Чарльз, нахмурясь, читает записку и перечитывает вслух:

«Я на коленях прошу Вас войти в мое отчаянное положение и повидаться со мной в последний раз. Ночью и утром я буду в маленьком сарае, куда ведет первая тропинка слева от фермы». Черт побери эту сумасбродку! Что она о себе думает? В какое положение может поставить меня? Ну, слава богу, хоть жива. Однако если я не приду, что она может еще натворить?

Хватается за голову, мычит, раскачивается и уходит — под аплодисменты зала.

Занавес открывает внутренность сарая, где у перегородки на охапке прошлогоднего сена, покрытого пальто, спит Сара — в длинной белой рубашке. У входа появляется, крадучись, Чарльз. Смотрит пристально на спящую, все более волнуясь. Наконец окликает:

— Мисс Вудраф… Мисс Вудраф!

Сара поднимает голову и перекатывается за перегородку:

— Простите меня, простите…

Наконец выходит из-за перегородки, одетая по обычному, в пальто и темном платье:

— Вы все знаете?

— Я был в отлучке весь день. Когда же узнал, что Вы ушли от миссис Поултни, то лишь порадовался. Вам не место было в ее доме.

— А где мне место?

— Стоит ли так уж себя жалеть? Все порядочные жители Лайма обеспокоились Вашим исчезновением, а викарий послал вечером людей на Ваши поиски и лишь после того как я сообщил ему, что Вы живы…

— У меня в мыслях не было причинять людям столько хлопот…

— Не думайте об этом. Однако теперь ясно, что Лайм Вам надо покинуть.

Она опускает голову. Чарльз, полагая, что был с ней слишком строг, мягко кладет ей руку на плечо. Сара вскидывает голову, хватает эту руку и страстно целует. Он испуганно руку отдергивает: — Мисс Вудраф, возьмите себя в руки!

(Сара глухо) — Не могу… (Вдруг падает на колени) — Я солгала Вам. Я нарочно сделала так, чтобы меня увидели выходящей с Вэрской пустоши. Я знала, что моей хозяйке об этом донесут…

(Чарльз потрясенно) — Но почему?

Вглядывается в страстные очи девушки и, прозревая, медленно тянет ее с колен, обнимает и проникновенно целует… Вдруг резко отходит от нее и пытается успокоиться. Сара стоит неподвижно.

(Чарльз покаянно) — Вы должны извинить меня за то, что я воспользовался Вашим несчастливым положением. Не только сегодня. Поверьте, я не хотел домогаться Вашей… привязанности. Я вел себя как глупец. Как последний глупец. И причинил Вам очередное зло, сам того не желая. Но я прошу Вас помочь мне загладить свою вину… (После паузы). Дела требуют моего присутствия в Лондоне. Я еду сегодня же. Прошу Вас принять от меня вот этот кошелек с деньгами. Считайте, что это взаймы, если так для Вас легче. До тех пор, пока не подыщете себе подходящего места. Я бы порекомендовал перебраться для этой цели в Эксетер. А если Вам в будущем понадобится денежное вспопомоществование…

(Сара отвернувшись) — Значит, я больше Вас не увижу…

(Чарльз смущаясь) — Не стану Вас разуверять…

(Сара повернувшись к нему) — А между тем видеть Вас, говорить с Вами — единственный смысл моей жизни… Только не бойтесь, что я вновь буду думать о самоубийстве, нет… Хорошо, я возьму у Вас деньги и поеду в Эксетер, раз Вы его рекомендуете… Я Вам очень за все признательна…

Смотрит на него в упор, в глаза — с беспощадной проницательностью.

(Чарльз, трепеща) — Вы необыкновенная женщина, мисс Вудраф. Я глубоко стыжусь, что не сумел понять этого раньше.

(Сара, как бы констатируя факт) — Да, я необыкновенная. Вы не проводите меня до развилки?

Чарльз кивает. Она собирает скромные пожитки, и они выходят на поляну, идут по тропе. Останавливаются.

(Сара, протягивая ему руку, с едва заметной мольбой) — Я никогда Вас не забуду…

Он почтительно и печально выдерживает ее взгляд и отпускает руку. Уходит. На полпути оборачивается — она смотрит ему вслед неподвижно. Он приподнимает шляпу — она не реагирует.

Занавес закрывается. Аплодисменты просто оглушительные, с галерки что-то кричат. Антракт.

Глава двадцатая

Кульминация спектакля (Чарльз и Фримен.)

За кулисами все ходили с воодушевленными лицами и блестящими глазами.

— Расшевелили мы публику, — улыбался Ровнин.

— Уболтали, — смеялся Плец.

— Моя Танечка просто звезда, — радовалась Мария Ивановна.

— Меня Сережа вдохновляет, — счастливо рассмеялась Таня. — Он просто типичный англичанин. Но с чувствительной русской душой.

— А ведь ты к нему всерьез в последней сцене присосалась, — вдруг выпалила Надя. — На репетициях утыкались в щеку, а здесь всерьез? Может в третьем акте ты ему и отдашься по-настоящему?!

— Цыц, дочь! — встрял Плец. — От Сергея с одного раза не убудет, а публику морочить нельзя, фальш враз заметит.

— Да вы что, издеваетесь все надо мной?!

— Наденька, доченька, не слушай их, дураков, — запричитала Мария Ивановна. — А ты, Сергей, иди сюда и винись перед невестой. Чтобы больше никакого натурализма, это все-таки театр, обман зрения и чувств, а не настоящая жизнь. Вот и обманывайте публику, но искусно. Как полагается настоящим актерам.

— Но мама, мы же не настоящие… — почти плакала Надя.

— Потерпи, крошечка, — шепнул ей Городецкий. — Этот спектакль на один раз, больше мы его играть не будем…

— А зачем тогда огород городили?

— Я думаю, к нам сегодня же придут руководители Красноярского театра и попросят отдать им пьесу на постановку.

— А как же я? — растерялась Татьяна. — Неужели я сразу расстанусь с Сарой Вудраф?

— Ты — это ты! Если захочешь, будешь и у них играть эту роль. Я видел в Петербурге и здесь несколько спектаклей, но актрис, равных тебе по силе самовыражения, не заметил.

— Спасибо, Сереженька! Ты, правда, мой вдохновитель!

— Так, внимание, — предупредил Ровнин, — антракт заканчивается. Городецкий, Плец, приготовиться…

Занавес в очередной раз расступается, и зрители видят кабинет финансиста: длинный стол эбонитового дерева, кожаные кресла, пальма в кадке (все позаимствованное в АО «Драга»). Мистер Фримен в солидном твидовом костюме и Чарльз, одетый в элегантную серую пару, сидят в креслах, переживая паузу после вступительного сообщения Чарльза.

(Мистер Фримен насупясь) — М-да, новость неожиданная. Весьма неожиданная.

(Чарльз через время) — Вряд ли я должен добавлять, что она стала полной неожиданностью и для меня. Но я счел своим долгом немедленно поставить Вас в известность — и потому я здесь.

— Весьма разумно. А как отнеслась Эрнестина?

— Довольно бурно, но потом сказала, что все это чепуха. Я привез Вам письмо от нее, вот оно (Передает).

(Фримен, пряча письмо в карман) — У Вас ведь остается порядочный независимый доход?

— Да, нищета мне не угрожает.

— Притом нет гарантии, что дядюшке удастся обзавестись наследником…

— В его годы гарантировать рождение детей трудновато.

— Впрочем, эти бабы на какие подлоги только не способны, чтобы стать матерью лорда, пусть формального…

— Что вы имеете ввиду? Она может забеременеть от другого, а отцом назвать дядюшку?!

— Увы, такое бывало неоднократно… Но вернемся к Вашему браку с Эрнестиной: он существенно упрочит Ваше финансовое положение, так?

— Совершенно справедливо.

— К тому же у меня нет других детей, и когда я умру, все мое состояние отойдет Вам с Эрнестиной и вашим детям…

— Право, мне не пристало рассуждать…

— Полно, милый Чарльз, нам стоит быть друг с другом откровеннее. Когда Вы обратились ко мне с разрешением на брак с Эрнестиной, я дал свое согласие, руководствуясь в немалой степени соображениями взаимной выгоды. Перемены в вашем положении стали для меня как гром среди ясного неба. Но мне важно, чтобы никто не мог приписать Вам какие-либо корыстные мотивы. Это сейчас самое главное.

— Для меня это тоже чрезвычайно важно, сэр.

— А теперь я прочту, с вашего позволения, письмо дочери.

Читает. Чарльз смотрит в окно.

(Фримен, трогая его за рукав) — Пожалуй, Вас заинтересует постскриптум письма: «Если Вам покажется убедительной чепуха, которую заладил повторять Чарльз, я уговорю его меня похитить, и мы обвенчаемся в Париже». Как видите, нам не дано выбирать. Так что скорее возвращайтесь в Лайм к своей невесте…

(Чарльз, привставая) — Я Вам очень признателен.

(Фримен с предупреждающим жестом) — Могу ли я, раз представился подходящий момент, чистосердечно поговорить еще об одном деле, касающемся вас с Эрнестиной? Речь пойдет о коммерции. Вы по рождению и воспитанию джентльмен, и торговля, вероятно, внушает Вам отвращение?

(Чарльз через силу) — Сэр, нынче любому разумному человеку известно, что торговля — двигатель прогресса…

— Вы говорите искренне? Но как бы Вы отнеслись к тому, если бы персонально Вам пришлось заняться коммерцией?

— Такой необходимости пока не возникало…

— А вот для меня проблема помощника, причем родственника, остро стоит давно. Моя финансово-коммерческая империя растет, но у меня нет сына, которому я мог бы ее со временем передать. Конечно, вы с Эрнестиной можете нанять толковых управляющих, но мощную империю должен возглавлять энергичный полководец. Каких-то особенных финансовых знаний у него может и не быть (я ведь университета не кончал), гораздо важнее природная проницательность, способность внушать уважение, умение трезво судить о людях. А этими качествами Вы, я вижу, не обделены.

(Чарльз, силясь собраться с мыслями) — Мне не хотелось бы показаться неблагодарным, но я… я хочу сказать, что эта деятельность настолько не соответствует моим склонностям…

(Фримен, дожимая слабого собеседника) — Помните, прошлый раз Вы пропагандировали мне учение Дарвина? Я, конечно, считаю, что это богохульство. Но все же книгу его раздобыл и почитал, и одно ее положение мне показалось очень верным. О том, что в целях эволюции каждый вид должен изменяться, чтобы что?

(Чарльз нехотя продолжает) — Чтобы выжить. Он должен приспосабливаться к окружающей среде.

— Точно! Я занимаюсь коммерцией более тридцати лет и все это время жизнь заставляла меня быстро приспосабливаться к изменяющимся модам и вкусам. Иначе я бы обанкротился. Таковы законы коммерции, которая все более доминирует в мире. Вы скажете, что аристократов законы выживания не касаются. Но разве Дарвин вывел аристократию за скобки эволюции? Какие изменения должны произойти в Вашем сознании в век всеохватного влияния коммерческой деятельности? Подумайте об этом и примите решение. Конечно, не сей же час. Вы обещаете?

(Чарльз почти сокрушенно) — Должен признаться, Вы застали меня врасплох. Но я серьезнейшим образом обдумаю Ваше предложение.

Раскланиваются, жмут руки и выходят из кабинета.

Занавес. Зал вновь притих, потом хлопает.

На авансцене появляется Чарльз, бредущий шаркающей походкой, и ведет внутренний монолог.

— Торговля. Коммерция. Черт ее побери! Получается, я — марионетка в руках всемогущего мистера Фримена? Я, потомок доблестных воинов, выпускник Кембриджа, член Геологического общества! Получается, не я буду обладать Эрнестиной и ее капиталом, а она и ее капитал поработят меня, заставят поступать против моей воли. И мне придется в скором времени вникать в суть дебитов, кредитов и учетных ставок, следить за покупательским спросом, движением товаров на рынках сырья и сбыта и прочими торговыми премудростями? Предстоит вращаться в кругу дельцов, их приказчиков и продавцов? Да я лучше поменяюсь с последним нищим у дверей магазина Фримена, чем войду в этот магазин…

А ловко он поддел меня тезисом Дарвина: хочешь выжить — изменяйся. Но в ходе эволюции у человека появилось одно очень ценное качество: способность к самоанализу. И вот самоанализ мне подсказывает: если я втянусь в сферу этих низменных интересов, мне как личности наступит конец.

Где же выход? Оставить притязания на Эрнестину и ее губительное богатство? А вдруг у дядюшки все же не появится наследник? Ведь эта миссис Томпкинс все же немолода…

Подходит к невидимой двери в дом, стучит. Выходит портье:

— Добрый вечер, мистер Смитсон. На ваше имя получена корреспонденция. Вот…

(Чарльз, перебирая конверты) — Это от Эрнестины, это от профессора Грогана, а это без подписи… Из Эксетера. От Сары? (Вскрывает, читает) — «Эксетер, гостиница Индикот». И ни строчки больше. Похоже на эту дикарку и гордячку! А ведь это приглашение. Но для чего? Заехать по дороге?

Уходит, публика хлопает.

Занавес раздвигается, открывая внутренность гостиницы. В ее левой части виден вестибюль с конторкой портье, в правой — комната Сары. За конторкой сидит хозяйка, а Сара расположилась в кресле, между топящимся камином и кроватью. Она закутана в зеленую шаль, на коленях красный плед до пола, но видно, что под этими покрывалами на Саре — только ночная рубашка. Еще деталь: одна нога ее забинтована и лежит на скамеечке.

В вестибюль с улицы входит Чарльз, одетый по-дорожному: в клетчатом костюме, плаще с пелериной.

(Хозяйка встрепенувшись) — Желаете номер, сэр?

— Нет. Я хотел бы повидаться с вашей постоялицей, мисс Вудраф.

— Ах, сэр, у бедной барышни большая неприятность… Третьего дня она оступилась и подвернула ногу. Я хотела было послать за доктором, но мисс Вудраф не позволила. И то понятно: ведь докторам платить надо, а тут, бог даст, само пройдет. Нужно лишь время.

— Значит, ее повидать нельзя…

— Господи, почему же? Вы к ней пройдите, ей и повеселее станет. Вы, должно, ей родственник?

— Мне надо повидать ее… по делу.

— Ах вот что… Вы, верно, адвокат?

— Вроде того…

— Тогда непременно к ней пройдите. Ее номер двенадцатый.

Чарльз идет через сцену, подходит к боковой двери в номер Сары и деликатно стучит.

(Чарльз входя) — Добрый вечер, мисс Вудраф. Я оказался в Эксетере проездом. Ваша хозяйка рассказала о Вашем несчастье. Позвольте, я пошлю за доктором?

(Сара, почти не глядя на него) — Не надо, прошу вас. Он лишь велит мне делать то, что я и так делаю.

— Нога болит?

— Почти нет.

— Может быть, я напрасно вас побеспокоил?

— Нет! Прошу вас! Снимите плащ, присядьте. Простите меня. Я… я не надеялась, что вы откликнитесь на мой призыв. Думала, никогда Вас больше не увижу… (Беззвучно плачет.)

— Мисс Вудраф, умоляю Вас, не плачьте…

Сара вскидывает на него сияющие глаза, и Чарльз умолкает, тонет в ее взоре. Напряжение между ними растет. Вдруг в камине падает горящее полено и несколько угольков попадают на край пледа. Чарльз хватает совок, подбирает угольки, бросая их в камин, но плед уже дымится. Он сдергивает его с колен Сары и затаптывает тлеющий край. Затем накидывает плед обратно на прикрытые только сорочкой колени и пытается расправить складки. Внезапно Сара накрывает его руку своей. Их взгляды вновь встречаются, а пальцы судорожно переплетаются. Чарльз падает на колени и начинает исступленно целовать ее губы. Сара пытается избежать поцелуев, тогда он целует ее щеки, глаза, потом шею…

(Сара слабея) — Мы не должны, не должны…

Но руки ее обвивают его плечи. Он с новой силой впивается в желанные губы, и теперь она не отворачивается. Он мнет податливое тело, прикрытое лишь ночной рубашкой, и окончательно воспламеняется. Легко подхватывает девушку на руки и несет на кровать. Потом бежит к двери, закрывает ее на задвижку, сбрасывает с себя пиджак, башмаки и спешит обратно к кровати. Свет на сцене тухнет. Со стороны кровати слышится:

— Сара, Сара, Сара… ангел мой… Ах, Сара.

Свет вновь разгорается. Чарльз уже сидит у изголовья кровати, держа руку полулежащей на подушке Сары в своей руке.

(Чарльз с раскаяньем) — Я хуже, чем Варгенн. Что теперь с нами будет?

(Сара, блаженно улыбаясь) — Не хочу думать даже о том, что будет через час…

(Чарльз, гладя ее волосы) — Сара… какое волшебное, библейское имя… Я знаю, что мне теперь делать. Я должен на Вас жениться.

(Сара более твердо) — Я ни о чем не прошу… Я так хотела.

— Дорогая моя…

— Нет. Ваше положение в свете, Ваши друзья, Ваша Эрнестина… Я знаю, она Вас по-настоящему любит…

— Но я больше не люблю ее!

(Сара через паузу) — Она достойна Вас. Я же — нет.

— Не хотите же Вы сказать, что я могу просто встать и уйти, будто между нами ничего не произошло?! Вы не можете все простить мне и ничего не требовать…

— Отчего же, раз я люблю Вас…

(Чарльз, привлекая ее к себе) — Я не узнаю себя. Я стал другим…

— Мне тоже кажется, что я стала другая. Я хочу счастья только для Вас. Теперь я всегда буду помнить, что был день, когда Вы любили меня… Теперь я могу смириться с чем угодно.

(Чарльз, мягко целуя ее) — Эта особа, там, за конторкой… Прошу Вас, дайте мне день, два сроку… Я должен расквитаться по старым векселям…

Вдруг, одеваясь, замечает кровь на своей белой рубашке.

— Что это? Вы… девственница? А как же Варгенн?

(Сара, садясь на кровати) — Я говорила, что недостойна Вас. Вот и с Варгенном обманула… В той гостинице, в Портленде, я застала его с женщиной… определенного сорта. И ушла прочь.

— Но зачем Вы это придумали?

В ответ Сара встает с кровати, накидывает шаль и без всякой хромоты подходит к окну.

(Чарльз с новым ужасом) — Так у Вас и нога вовсе не болела?

— Да, я обманула Вас не единожды. Но больше не потревожу. В одном лишь обмана не было: я полюбила Вас… по-моему, с первого взгляда, там, на молу. А потом… обида, зависть… не знаю, что мной руководило. Нет, знаю: мне захотелось, чтобы и Вы полюбили меня. Хотя бы на краткий срок, миг. И вот это случилось. Я благодарна Вам. Вы подарили мне сознание того, что в ином мире, в другое время я могла бы, в самом деле, стать Вашей женой. А здесь и сейчас… Вы дали мне силы продолжать жить.

— Но Сара, был момент, я действительно захотел на тебе жениться! И если бы не узнал, что все это время был игрушкой твоих странных фантазий…

— Заклинаю Вас, уходите!

Чарльз в гневе готов броситься на нее, но вдруг резко поворачивается и, схватив свой плащ, стремительно выходит.

Занавес закрывается. Публика бешено аплодирует. Слышатся крики: Сара!

Лишь через пару минут, когда шум в зале утихает, на авансцену почти вбегает Чарльз. Он ходит взад и вперед взволнованный и в нем борются два человека.

— Сара, Сара, как она меня измучила! Я совершенно запутался в ее чувствах и побуждениях… Так меня обманывать все это время… Даже если ее слова о любви правдивы, почему она так просто от меня отказалась?

— Ты что, правда, так глуп? Вы оба знаете причину: разница в общественном положении. Очень благородно с ее стороны.

— Но она так решительно выгнала меня! Даже, кажется, с долей презрения…

— А знаешь, что делает сейчас это Презрение? Льет слезы.

— Все-таки ее необычная инициативность пугает…

— Ах, нам, значит, женская инициативность не нравится… Конечно, мы, мужчины, привыкли, что женщины подобны товарам на полках, терпеливо ожидающим своего покупателя. Мы почитаем их пассивность доказательством скромности, порядочности, респектабельности. Но стоит действительно порядочной женщине сделать собственный выбор нужного ей мужчины, а потом доступными ей средствами внушить ему, что этот выбор — его решение…

— Тут ты прав. В чем состоял ее обман? Она влюбилась в меня, но своей проницательности не утратила. И потому увидела, что я тоже влюблен в нее, но этого не сознаю. Отсюда появилась версия о самоотдаче Варгенну — как средство раззадорить мое воображение и постичь глубину своей увлеченности ею. Ах, Сара! Ты достигла своего: я теперь понимаю, что влюблен в тебя с необыкновенной силой! Все в тебе меня радует, все соответствует представлению о достойной подруге по жизни: трепетной, благородной, прямодушной, проницательной, даже мудрой!

— А как же быть с Эрнестиной? Ведь она будет неподдельно страдать, если ты ее отвергнешь…

— Теперь я вижу, что страдания ожидали ее в любом случае: ведь я не влюблен в нее. И женившись, стал бы обманывать: в чувствах, словах, мыслях, а рано или поздно и на деле, с другими женщинами…

— Что ж, вижу, с Эрнестиной ты уже простился… Смотри, как бы не упустить Сару…

— Да, я должен сейчас же написать ей: о своих пылких чувствах, об изменившихся планах на жизнь, о нашем совместном будущем… И в знак серьезности своих намерений приложу к письму брошь, которую вез Эрнестине… Эх, вот с ней еще предстоит мука… (Уходит под аплодисменты).

Глава двадцать первая

Завершение спектакля (Триумф Сары.)

Занавес обнажает внутренность комнаты в доме миссис Тэнтер. У окна стоит Эрнестина в лучезарном настроении. Входит мрачно сосредоточенный Чарльз.

(Эрнестина оборачивается радостно) — Чарльз! Утром пришло письмо от папы… Чарльз! Что-нибудь случилось?

Он смотрит в пол и молчит.

— Вы меня пугаете… Что произошло?

— Покорнейше прошу, сядьте. Ваш батюшка проявил ко мне редкостную доброту… но после мучительных раздумий я понял, что ни доброты его, ни Вас я не достоин.

— Вы?! Недостойны меня?

— Именно так.

— Боже, это какой-то кошмар… Или шутка?

— Я не способен шутить подобным образом.

— Тогда соблаговолите объясниться.

— Когда прошлой зимой мой выбор пал на Вас, в основе его лежал холодный расчет. Впрочем, и Вы мне внешне понравились, поэтому я надеялся обрести в придачу к богатству и Вашу любовь…

— Вы ли это говорите? Ушам своим не верю… Нет, это не мой милый Чарльз, а кто-то другой: двуличный, бессердечный, жестокий…

— Я понимаю, слышать такое тяжело…

— Это называется тяжело?! Видеть, как Вы тут стоите и преспокойно объявляете, что никогда меня не любили?!

— Мне нет оправданий. Но все-таки я прозрел и не решился дальше Вас обманывать. Вас и самого себя.

— Что же заставило Вас прозреть?

— Неожиданное великодушие Вашего отца. Он не только закрыл глаза на ухудшение моих обстоятельств, но и предложил партнерство в своих делах.

— Я так и знала! Он не удержался! Надо же было додуматься: предложить аристократу до мозга костей партнерство! Я сейчас же напишу ему такое письмо…

— Милая Эрнестина, это уже не поможет. Я устал, перегорел и не смогу больше притворяться: ни перед ним, ни перед Вами. Загляните в свое сердце: ведь в нем уже шевелились сомнения на мой счет…

Эрнестина зажимает уши, наступает пауза.

(Эрнестина тихо) — Можно теперь мне сказать? Я знаю, что казалась Вам чем-то вроде хорошенькой безделушки, призванной украшать гостиную… или будуар. Знаю, что я невежественна. Капризна. Заурядна. Что моя болтовня подчас резала Вам слух, что я докучала Вам заботами о будущем устройстве нашего дома, что напрасно пренебрегала этими окаменелостями… Может, я просто недостаточно взрослая? Я могу еще всему научиться и стать Вам достойной спутницей, а Вы оцените мои старания и по-настоящему полюбите меня? Вы не знаете, но именно такие мысли появились у меня с первой нашей встречи, этим Вы меня и привлекли. Поверьте, на мою руку было много претендентов и не все они были охотниками за приданым, не все были ничтожны. Но Вы сразу всех затмили — потому что показались мне самым умным, самым опытным. А еще тогда мне показалось (поверьте, я это не сейчас придумала, я могу показать свой дневник), что при всей опытности Вам не хватает веры в себя, что Вы кажетесь себе неудачником, человеком не очень значительным… Тогда мне захотелось сделать Вам подарок: принести богатое приданое, а также искреннюю любовь, возродив тем самым эту веру…

(Чарльз после паузы) — Я вновь осознал, сколь многого лишаюсь, теряя Вас. В одном Вы неправы: то, чего не было, возродить нельзя.

— Чарльз, умоляю! Я готова выполнить любое Ваше желание… мне ничего не нужно, я все брошу, от всего откажусь просто ради того, чтобы быть с Вами…

— Вы не должны так говорить…

— Как же мне еще говорить? Вот вчера я получила от Вас телеграмму из Лондона… Я плакала от радости, что все у вас с папой благополучно обошлось, что Вы едете ко мне обратно… Я…

Вдруг резко выпрямляется, пораженная догадкой.

— Вы лжете мне! Случилось что-то еще… после отправления телеграммы!

Чарльз встает, отходит к окну, Эрнестина бурно рыдает.

(Чарльз через паузу) — Я хотел избавить Вас от лишних огорчений. Но Вы правы, кое-что случилось…

— Кто она?!

— Она Вам незнакома. Я знал ее много лет и думал, что все давно кончено. Но встретил нечаянно в Лондоне и понял, что это не так.

— Вы ее любите?

— Не знаю… Но теперь мне невозможно отдать свое сердце другой.

— Это я теперь другая?! Вы… Вы чудовище!

— Обо мне не стоит жалеть ни секунды, поверьте. В Лондоне много достойных молодых людей… Людей благополучных, не сломленных жизнью… Я же тихо отойду в сторону, и Вы меня больше не увидите.

(Эрнестина гневно) — Вы что же думаете, я все прощу? А мои родители, друзья, знакомые — что я им скажу? Что Чарльз Смитсон поразмыслил и решил, что любовница ему дороже чести, дороже слова джентльмена?

Рвет на клочки телеграмму и отцовское письмо.

— Вы нарушили брачное обещание. Надеюсь, вы знаете: я имею право искать защиты в суде.

(Чарльз покорно) — Вы можете возбудить против меня дело. И я публично признаю себя виновным.

— Да, пусть люди узнают, кто Вы такой. Человек без сердца и совести.

(Чарльз подсаживаясь к ней) — Люди и так узнают… Думаете, я не казню себя? Это решение было самым мучительным в моей жизни. Пусть я обманщик, но упрека в бессердечии не заслужил. Иначе не сидел бы сейчас перед Вами, а просто бежал за границу.

(Эрнестина в сердцах) — Так и надо было сделать! (Через паузу) Интересно, какова она? Наверное, аристократка и наверняка замужем…

Чарльз встает и идет к двери.

— Мой отец смешает Вас с грязью! И Вас и ее! От Вас отвернутся все знакомые… Вас с позором выставят из Англии! Вы… Чарльз!

Она падает на ковер и лежит вроде бы без чувств. Он бросается к ней, но останавливается, затем берет с камина колокольчик и звонит. Заходит горничная.

(Чарльз суховато) — Она узнала неприятную новость. Расстегни ей платье и не отходи ни на шаг. Я пришлю доктора.

Уходит. Занавес. Зал взрывается горячими аплодисментами.

На авансцену выходит со стулом и вязаньем хозяйка гостиницы в Эксетере, садится и вяжет чулок. Входит Чарльз, идет к ней.

(Чарльз с улыбкой) — Добрый день. Скажите, мисс Вудраф у себя?

(Хозяйка с удивлением) — Нет, сэр, она уехала.

— Как уехала? Вы хотите сказать, ушла?

— Нет, уехала в Лондон, утренним поездом. Честно говоря, я думала, что она уехала с Вами.

(Чарльз после оцепенения) — А скажите, приходил ли позавчера вечером к мисс Вудраф посыльный? Он должен был передать ей от меня записку и одну вещь…

— Нет, никто не приходил. А барышня, видно, Вас ждала: вчера весь день никуда не отлучалась.

(Чарльз в сторону) — Боже мой! Катастрофа! Этот негодяй, видимо, польстился на несчастную брошь… Что должна была обо мне подумать Сара?! (Вновь к хозяйке) — Сударыня, у меня будет к Вам убедительная просьба: вот моя карточка… Если от мисс Вудраф будет какое-то известие, не откажите в любезности снестись со мной. Пожалуйста, возьмите деньги на марки… и за труды.

— О, сэр, непременно дам Вам знать! Мисс Вудраф такая милая девушка…

Уходят. Через минуту с другой стороны на авансцену выходит снова Чарльз, одетый в пальто, и джентльмен его же типа (мистер Монтегю, поверенный). Дружески беседуют.

(Чарльз с горечью) — Все поиски безрезультатны. Уже месяц четыре сыщика обшаривают Лондон и ничего. Наша столица, конечно, велика, но пропасть без вести в ней не так-то просто. Иногда мне кажется, что Сара намеренно от меня скрывается. А вдруг она все же покончила с собой, а, Джордж?

— Это просто узнать: о самоубийствах есть записи в полиции и в бюро регистрации смертей. Твои сыщики должны были проверить эту версию, так что вряд ли она мертва. Позволь мне все же акцентировать внимание на некоторых особенностях твоего «признания вины», которое мы с юристами мистера Фримена сегодня выработали…

— Если этот документ не предусматривает посадку меня в колодки, я его подпишу.

— Нет. Формулировки в нем жесткие, но это тебе на руку. Если дойдет до суда, такое «признание» можно будет опротестовать: любому юристу понятно, что джентльмен, будь он хоть трижды идиот, мог сделать его только по принуждению.

— Но ты выполнил мою просьбу, узнал, как себя чувствует Эрнестина?

— Она в порядке и, видимо, именно ей ты обязан освобождением под честное слово. Папаша явно хотел урвать с тебя фунт мяса, но семейством Фримен все же командует эта барышня.

— Милая Тина. Я тяжко ее обидел, а себя опозорил на всю жизнь.

— Слушай, Чарльз, коли ты взялся быть мусульманином в мире пуритан, на иное обращение к себе не рассчитывай. Я тоже неравнодушен к хорошеньким ножкам и тебя не осуждаю, но согласись, на всяком товаре надо смотреть цену.

— О, господи, хоть бы мне умереть!

— В таком случае пойдем в ресторан и уничтожим парочку омаров. И перед смертью ты поведаешь мне, наконец, о таинственной мисс Вудраф…

Уходят под аплодисменты.

Занавес все еще на месте. Через минуту на авансцене опять появляется Чарльз, но сильно преображенный: более свободный костюм, усы, бородка…

(Чарльз, глядя в другой конец авансцены) — Вот этот дом. Вполне солидный, порядочный. И здесь сейчас живет Сара? Вероятно, опять в роли гувернантки…

Достает из кармана записку, читает:

«Мистеру Монтегю для Чарльза Смитсона. Севастопольская набережная, дом 12, миссис Рафвуд». Джордж, пожалуй, прав, фамилия Рафвуд явно преобразована из «Вудраф». Но почему «миссис»? Неужели она замужем? Господи, неужели через три года я, наконец, ее увижу?

Подходит к условной двери и стучится. Навстречу выходит девушка (в ее роли Катенька): без чепчика и держится независимо.

(Чарльз ровно) — Я хотел бы повидать миссис Рафвуд. Она здесь живет?

(Девушка, без малейшей почтительности) — Как Ваше имя? (Берет его карточку) Что ж, мистер Смитсон, Сара действительно живет здесь и мне о Вас говорила. Входите.

(Чарльз, задерживая ее) — Миссис… Рафвуд служит здесь гувернанткой?

(Девушка насмешливо) — Нет. Нам не нужны гувернантки.

Занавес раздвигается, открывая светлую комнату, стены которой увешаны картинами.

(Чарльз, разглядывая картины) — Похоже, здесь исключительно картины прерафаэлитов…

— Совершенно верно, мистер Смитсон. Вы находитесь в самом их гнезде. Я позову сейчас Сару.

Уходит. Через минуту входит Сара, которую просто не узнать. Она одета в ярко-синюю юбку, стянутую пунцовым поясом, и ослепительно белую блузку с открытой шеей, на которую ниспадают блестящие черные волосы, перевязанные сзади красной лентой — просто воплощение Новой Женщины!

(Сара удивленно) — Как Вы сюда попали, мистер Смитсон?

— Я обшарил Лондон вдоль и поперек в надежде найти Вас. Мой поверенный, мистер Монтегю, стал регулярно давать объявление в газету с обещанием вознаграждения за сведения о Вас. Лишь спустя три года одно из них сработало и вот я здесь.

— Но что по этому поводу думает миссис Смитсон?

— Вы не знали, что я расторг помолвку с мисс Фримен?

Сара, потупясь, молчит.

— А Вы, я вижу, живете теперь в благополучии…

— Жизнь с некоторых пор благоволит ко мне…

— Все же чей это дом? И в каком качестве Вы в нем живете?

— Это дом известного художника со скандальной известностью — в Ваших кругах. Если Вы подумаете, то сами назовете его имя. Я же его помощница, вроде секретарши.

— И натурщица?

— Иногда.

Чарльз явно растерян, но бодрится.

— Вы живете здесь с того времени, как покинули Эксетер?

— Нет, второй год. Он увидел меня на улице и упросил стать ему моделью. Потом стать помощницей.

— Его жена, кажется, умерла?

— Да. Но живет в его сердце.

— То есть он живет в одиночестве?

— Нет, в доме бывает много народа. Здесь живет и его брат.

— А Вы… почему Вы «миссис»…

— Выдаю себя за вдову.

Опять неловкая пауза.

— Значит, у Вас появились новые, более важные для Вас привязанности?

— Я не думала больше Вас увидеть…

— Это не ответ на мой вопрос…

— Мистер Смитсон, я не любовница ему. И никому.

— Тогда почему Вы так смутились, увидев меня? Я почти тот же, которого Вы узнали и полюбили… С последней нашей встречи я жил в единственной надежде на встречу новую… В поисках Вас я даже пересек океан и объездил всю Америку… Вот теперь нашел, но Вы мне, кажется, не рады? Впрочем, теперь мне нетрудно представить, что Ваши новые друзья гораздо интереснее, занимательнее меня.

— Да, в их кругу мне живется легко, счастливо. У меня здесь много обязанностей, но все они мне по душе… Умоляю, поймите меня: я не мыслю уже себе другой жизни… Даже если ее предлагает человек, которого я глубоко уважаю и от которого не ожидала такой щедрой, незаслуженной мной любви…

— Но Вы не можете полностью отринуть предназначение женщины, принести в жертву счастье материнства! Я не хочу думать дурного о круге творцов, в котором Вы вращаетесь, и, если Вы согласитесь им помогать под именем миссис Смитсон, надеюсь, они согласятся. Клянусь, я не посягну на ваше содружество, клянусь своей любовью к Вам!

— Ох, Чарльз! Именно любовь Ваша меня и страшит. Я слишком хорошо знаю, что любовь не признает священных границ…

Чарльз вновь растерян, но еще не сдается.

— Скажите, Вы думали обо мне в эти годы?

— Много думала вначале. Полгода спустя мне попалось на глаза одно из Ваших объявлений, и тогда я решила переменить фамилию…

— Почему?!

— Тогда же я узнала, что Ваш брак с мисс Фримен расстроился…

— Так Вы знали? Вы знали все! Вы не только погубили мою жизнь… Вы решили еще надо мной поиздеваться и с этой целью прислали Джорджу Монтегю анонимную записку, призвали меня сюда. Надо сказать, Вы преуспели в этом. Просто вывернули меня наизнанку…

— Вы несправедливы ко мне.

— Я говорю о своих ощущениях, а они таковы: в моей груди кинжал, который Вы со сладострастием поворачиваете! Но знайте, настанет день, когда Вы появитесь на небесах и справедливый судья покарает Вас за мои муки!

Чарльз смотрит с отчаяньем в ее глаза, наконец, поворачивается и идет к двери. Сара в два прыжка загораживает дверь:

— Я не дам Вам так уйти. В этом доме есть… одна особа, которая знает и понимает меня лучше, чем кто бы то ни было. Она хочет увидеться с Вами. Пожалуйста, предоставьте ей такую возможность.

— Я удивляюсь, как можно передоверять кому-то оправдание Вашего поведения. Пусть даже это будет королева Англии!

— Она ждет. Она знает, что Вы здесь. Я не буду присутствовать при вашем свидании.

— Кто это, черт побери?

— Человек менее благородный давно бы догадался…

Выходит. Дверь вновь отворяется, но кто за ней стоит, зрителям не видно.

(Чарльз потрясенно.) — Кто ты, милое дитя?

(В ответ.) — Вы мой папа?

(Чарльз нежно, совсем потрясенно.) — Да… Должно быть, это я…

Уходит за дверь.

Занавес под оглушительные, лавинообразные аплодисменты. Они длятся и длятся… Занавес расходится, открывая всю труппу талантливых любителей: в центре Городецкий под руки с Татьяной и Наденькой, далее Плец и Ровнин, Елена Михайловна и Мария Ивановна, Катенька и канцелярист Ершов (в роли Монтегю). Они кланяются и кланяются, а овации не смолкают…

Глава двадцать вторая

Нечаянный адюльтер

Карцев проснулся утром 21 века с улыбкой на устах, сохранившейся после триумфальной премьеры его спектакля в 20 веке. Он вспомнил, сколько мыкался по театрам современного Красноярска со своими двумя пьесами, как его привечали на среднем уровне и отвергали на верхнем — хорошо хоть из безразмерного интернета не выкинули… И вдруг успех! С любительской труппой, собранной с бору по сосенке! Впрочем, роли все сыграли прекрасно, на одном дыхании…

А Татьяна явно нашла свое призвание! Лишь бы не загубили ее режиссеры и актеры тамошние, поддержали, а не утопили. Впрочем, а мы-то на что с губернатором, сами кого хошь утопим. Вот обкатаем ее в Красноярском театре чуток, переедем в Петербург и там возьмем кого-нибудь за глотку: Яворскую, Комиссаржевскую, Таирова или деятелей императорских театров? Поглядим… Главное, что она от Сергея теперь отстанет, всю себя сцене отдавать будет.

Кстати, именно в это время появились драматурги нового типа: Ибсен, Стриндберг, Бернард Шоу, да и Кнута Гамсуна, кажется, уже ставили. Из наших — Чехов и Горький, тоже буревестники… До черта конкурентов моей самоделке… Хотя она вполне в том духе, а может и покруче кому покажется.

Он с удовольствием поработал весь день над недавно заказанной геологической картой Исаковского террейна, а вечером взялся, как всегда, заучивать кусок текста для роман-газеты — на этот раз из очень трогательной «Виктории» Гамсуна. Сделав этот урок, он лег в кровать, предвкушая встречу со своим спаянным красноярским кланом. С тем и уснул.

Однако проснувшись, Карцев ничего из приснившегося этой ночью, не вспомнил. За прошлую, позапрошлую и многие другие ночи помнил, а за эту — ничего!

«Да был ли я там этой ночью? — зародилось в нем страшное подозрение. — А если и был, так что толку? Как и не был…»

Весь день Карцев проходил смурной, за карту террейна, еще вчера страшно интересную, не брался. Так, трепался о том-сем с коллегами и все. Вечер, а вернее отход ко сну боялся чем-либо нарушить.

«Ну, давай, боженька, не злись на меня за прошлый атеизм, помоги!» — выпрашивал он…

Бесполезно. Наутро проснулся с чувством, что его обокрали. То ли не было ни черта, то ли не помнил! Наказал его все-таки боженька…

В таком миноре, переходящем в настоящую тоску, Карцев пробыл всю неделю. Работать полегоньку начал (куда деваться, заказчик оговорил жесткие сроки!), но как обычный геолог-ремесленник, а не как творческий, с большой выдумкой человек. В субботу встряхнулся и рванул в Академгородок, где взял лыжи на прокат и набегался по трассам от души. Вечером же нашел в инете фотографии старого Красноярска и стал их не спеша рассматривать, отмечая те или иные несоответствия со своими впечатлениями. Повздыхал о недавнем счастье и уснул…

…проснувшись на улице Вознесенской, возле дома Гадаловых!

Ура! — попытался крикнуть он, но души голоса не имеют. Скорей к Сергею! Юркнул в открытую форточку квартиры Городецких, затем в дверную щель «своей» комнаты и остолбенел! Сергей спал в постели с Татьяной! Абсолютно голой, что подтверждало сползшее одеяло… «Вот и оставь его на неделю!» — хохотнула душа. — «И как это понимать? Знает ли об их идиллии Елена Михайловна? А что же творится у Плецев?».

Карцев выскользнул обратно в зал и мотнулся по остальным комнатам. В кухне Варя пекла пироги (Эх, как обожал Карцев ее пироги, особенно с вязигой!), у себя дрыхла Катенька, но комната Елены Михайловны была пуста и на кровати она сегодня явно не спала. — «Загуляла!» — ахнул Карцев. — «Впрочем, у нее с Ровниным давно к тому шло… Вот загадка и разрешилась: мать за порог, а Сергей с „Сарой“ на порог! Причем сомневаюсь, что это была его инициатива… А мне-то что делать? Ждать когда Сергей проснется? Разбудить его сейчас, вселившись? А может быть навестить семейство Михаила Александровича, посмотреть, что у них творится?»

Приняв решение, он стремительно взмыл в февральское небо и понесся к дому генерал-губернатора. Попав известным «макаром» в дом, обнаружил все семейство (кроме Татьяны, конечно) в столовой, без видимых признаков волнения. Впрочем, приглядевшись к Наденьке, он заметил в ее глазах тревогу и, вроде как, затаенную грусть. Вскоре завтрак был закончен, и все, поулыбавшись друг другу, разошлись по своим комнатам. Карцев скользнул за Наденькой.

Та послонялась по своей светлице, порылась в шифоньере, посидела перед зеркалом, хмуро разглядывая свое отражение, потом вздохнула и села в кресло с книгой в руках. Карцев нырнул к ее колену и прочел название: «Анна Каренина». Однако первый русский эротический роман как-то у нее не пошел, она отложила его и уставилась перед собой невидящим взглядом.

«А что если мне войти в нее?» — пришла Карцеву крамольная мысль. — «Девочка явно в кризисе, очень хочется помочь…» И привычно скользнул в уши, нос и глаза реципиента. Резкой встряски не было и неприятных ощущений тоже. Но реакция Нади последовала незамедлительно.

«Что со мной? — всполошилась девушка. — Как кружится голова… И как потяжелела, будто водой наполнилась… Это удар? В мои годы? Наверно, это расплата за мои безумства с Городецким. Ах, Сережа, Сережа, что ты со мной сделал… Сначала приворожил, а теперь мне все горше и горше с тобой… И отпустить тебя не могу, потому что и сладко мне бывает только с тобой… Что же делать?»

«Все еще можно поправить…»

«Что? С кем я говорю?! Сама с собой… Только бы не сойти с ума!»

«Я — твой ангел-хранитель. Слышала о таких существах?»

— Боже, — вслух сказала Надя. — Я схожу с ума…

«Ничего подобного. Просто я оберегал тебя со стороны, но сейчас настало время помочь тебе изнутри» — Так вы, в самом деле, существуете?

«Да. Хранитель есть у каждого человека, с рождения. Мы не всемогущи, иначе люди жили бы вечно. Но ошибки человеческие, особенно связанные со здоровьем, стараемся исправлять» — Но ты ни разу еще со мной не говорил…

«Это нам без крайней нужды не рекомендовано. Кстати, не напрягай голосовые связки, я слышу твои мысли» «Все мысли?»

«Основные. Если сильно захочу, могу разобрать все мысли и желания. Но этого обычно не требуется» «А ты кто, мужчина?»

«Ангелы бесполы, ты ведь знаешь» «Это хорошо. С мужчиной в голове я бы не ужилась».

«Однако с одним мужчиной ты проводишь целые дни и готова проводить ночи».

«Какие дни? Он появляется всего на несколько часов, особенно в последнее время».

«Что ж… Мужские интересы многообразнее женских, а в сутках лишь 24 часа…»

«Раньше он находил время для меня…»

«Верно. Но что ты сделала для того, чтобы стать ему интересней всего прочего?»

«Отдала ему свое тело, до самого донца».

«Мужчинам мало заполучить женское тело, им хочется иметь и душу».

«А разве я ему ее не отдала?»

«Душа душе рознь. Может твоя прошлогодняя душа сравниться с теперешней?»

«Она была хорошей: юной, безыскусной, искренной, непорочной…»

«Но отдашь ли ты теперешнюю душу в обмен на прошлую?»

«Если бы это было возможно!»

«Не лукавь со мной, Надя. И не спеши отвечать, подумай».

«Вновь стать такой же глупенькой? Не знать любви? Только придумывать о ней небылицы? Ты прав: не хочу».

«А теперь представь себе свою будущую душу, через год. Который ты проведешь в столице, среди блестящих, но очень непростых людей. Эти люди будут судить тебя по той душе, которую ты сумеешь в себе взрастить. Станешь стойкой, самостоятельной, неуязвимой, умеющей за себя постоять словом и делом, способной встать над обстоятельствами, собирающей вокруг себя друзей и готовой простить им некоторые слабости — тогда ты сама будешь блистательной, совершенной и желанной».

«Неужели это возможно за такой короткий срок?»

«Возможно. Было бы желание и настойчивость в достижении конкретной цели. Еще нужна терпимость к близким людям. Ведь они твоя опора, они окружают тебя любовью, без которой силы твои истают».

«Ты так меня ободрил! Как хорошо мне с тобой говорить! Все становится ясным, простым, достижимым. Мое уныние совершенно исчезло. Хочется что-то делать, в чем-то совершенствоваться. Но пока непонятно в чем…»

«В чем? Обычно начинают с чего-то одного: малого, более доступного, но можно разработать и целую программу. Что необходимо знать и уметь молодой женщине в светском обществе?»

«Уметь разговаривать? Танцевать? Играть на инструментах? Петь? Разбираться в модах? Ничего больше в голову не идет…»

«Умение разговаривать очень важно, а главное, на нескольких иностранных языках. Как у тебя с этим?»

«Я говорю по-французски, но с запинками. И круг бесед у меня на нем ограничен…»

«Этого для Петербурга мало. Там, кроме французского, уже в ходу английский язык. Значит, его необходимо учить, а главное выучить и говорить бегло. Очень было бы неплохо знать еще немецкий: ведь половина родни у царской семьи родом из Германии, а вторая половина, кстати — из Англии».

«Ой, учить еще два новых языка, когда и французский мой хромает…»

«Это не прихоть твоего ангела-хранителя. Хочешь быть на высоте положения, иметь право смотреть на мужчин чуть свысока, попирая при этом своих соперниц — надо учить эти языки. Время у тебя есть, преподавателей толковых найдет отец — значит все в твоих руках. Да и Сережа твой Городецкий совсем другими глазами на тебя смотреть будет…»

«Надо, значит буду!»

«Давно бы так. Теперь дальше. Танцуешь ты хорошо, а главное, с удовольствием, знаешь все основные танцы и даже танго вот разучила — я в этом пункте доволен».

«Слава богу! Хоть в чем-то нашел меня совершенной».

«А что с инструментами? На пианино играешь, но пьес разучила мало, да и техника твоя слабовата. Надо подтянуть! А для этого тоже взять учителя и заниматься еще самостоятельно, по 2–3 часа в день».

«Боже! Не люблю я это пианино…»

«Ты просто не захотела его полюбить. А может быть, тебе не хватало еще глубоких эмоций в период ученичества. Сейчас таких эмоций у тебя даже избыток — вот и пытайся их выразить через фортепьянную музыку. Поверь, такое музицирование очень сглаживает или укрепляет эмоции. Главное — подобрать пьесу, соответствующую моменту».

«Попробую, хотя не очень в это верю».

«Поешь ты с душой и это хорошо. Голос, правда, несильный и всего на две октавы, но его можно разработать — методики такие есть. А не попробовать ли тебе петь под гитару? У вас с Сергеем очень душевно получалось. А если ты еще играть на гитаре научишься и будешь петь соло — эффект может быть потрясающим. Заодно появится повод с Сергеем дополнительно бывать — если он согласится тебя на гитаре учить».

«Я согласна!»

«По всем бы пунктам так. Далее: светские дамы обязательно совершают прогулки на лошадях. Ты же к ним даже подходить боишься…»

«Я, правда, их боюсь!»

«Посещай регулярно ипподром и начни из-за перегородки кормить ту лошадь, которая тебе понравится: сухарики, кусочки яблока, горстка овса в ладони. При этом ласково ей что-нибудь говори. Она будет тянуться к тебе губами и ни за что не укусит. Постепенно начинай поглаживать ей морду, шею, возьми щетку и вычесывай ей шерсть на шее, спине, боках, распутывай и расчесывай гриву — и говори, говори, говори. Потом с помощью тренера научись лошадь седлать. Потом будешь ездить на ней шагом и не забывай время от времени ее одобрять. А дальше что хочешь: рысь, галоп, карьер… Когда лошадь тебе доверяет и ты уже ее не боишься — вы становитесь с ней одним целым. А знаешь, какое это удовольствие — скакать на лошади!»

«Ладно, уговорил. Я уже хочу это удовольствие испытать».

«Тогда продолжим. Надеюсь, ты согласишься, что уметь говорить на иностранных языках — это полдела. Конечно, с дамами можно болтать о чем угодно: о погоде, модных одеждах, прическах, повседневных мелочах, а также о мужчинах. Но вот мужчины пустые разговоры терпеть не могут даже и с дамами — если в данный момент они с дамами не флиртуют. Тогда тема разговора неважна, общение идет на вербальном уровне: взгляды, жесты, недомолвки, иносказания… Поэтому представь, насколько ты будешь интересна мужчинам, если сможешь поддерживать разговор на основные темы, их интересующие: политика, бизнес, война, спорт, искусство, развлечения и любовь, Только не вздумай им подражать, на все темы лучше высказывать мнение со своей, женской точки зрения, причем не бойся их критиковать и даже высмеивать. Ты с моими требованиями согласна?»

«Я знаю, что ты скажешь дальше: чтобы умно говорить, надо разбираться во всех этих темах, то есть читать газеты, журналы и ученые книги — а это такая скучища!»

«Когда начинаешь что-то понимать в теме, скука уступает место интересу. Представь себе, что мужчины разговаривают в твоем присутствии о предстоящих выборах в британский парламент и прикидывают шансы на победу двух основных партий: консерваторов и либералов. Вдруг ты безапелляционно заявляешь, что победят виги. Все смотрят на тебя ошарашено, а ты поясняешь: потому что солнечная активность в этом году очень высока. Все еще более ошарашиваются, и тебе приходится пояснять дальше: как известно, солнечная активность, выражаемая количеством пятен, имеет одиннадцатилетний цикл (от малого количества ко все большему с пиком на пятом-шестом годах и вновь падение до минимума). График этой активности за несколько сотен лет есть в обсерватории Цюриха. Выборы в Британии происходят раз в четыре года, причем тори и виги чередуются у власти по какой-то непонятной закономерности. Один умный человек сопоставил график результатов этих выборов и график солнечной активности и увидел, что закономерность-то четкая: в годы высокой активности всегда побеждали виги, в годы низкой — тори. Но почему! — кинутся спрашивать тебя мужчины. Ты пожмешь плечами и скажешь: видимо, в годы солнечной активности и люди становятся активнее и желают перемен в жизни, вот либералы и побеждают. При низкой активности люди тоже успокаиваются, их устраивает сложившееся положение дел — и побеждают консерваторы».

«Вот это да-а! А это так и есть?»

«Похоже, что да. По крайней мере, такой вывод сделал тот джентльмен. Но ты не заморачивайся на этом примере, а просто пойми: в любом явлении можно найти скрытую его причину. И если ее нашла женщина (пусть даже нашла в книге или статье), то мужчины невольно благоговеют перед ней. Тут важно не перегнуть палку, а то можно прослыть „синим чулком“. Поэтому такого рода информацию женщина должна подавать небрежным тоном, как бы играючи, с легкой издевкой».

«Где ты всего успел набраться? Ты ведь мой ангел-хранитель, значит, не отлучался от меня с рождения…»

«Я в отличие от тебя и в самом деле вечен: не станет когда-нибудь тебя, и я перейду опекать другого новорожденного человечка. Так и живу уже несколько тысяч лет. Странно было бы не набраться за это время знаний и опыта».

Вдруг в комнату Надежды без стука вошла Татьяна. Вид у нее был одновременно решительный, сияющий и повинный.

— Я была не у подруги этой ночью, а с Городецким, — без обиняков начала она. — Прости меня, если сможешь. И подожди, не ругай… Мне надо было освободиться от него, вернее от моей глупой влюбленности. Я отдалась ему полностью, но знаешь… У меня пропало ощущение, что это мужчина моей мечты. Он был довольно пылок, старался угодить, но все то же самое я испытала когда-то с одним милым, романтичным и вполне заурядным юношей. В общем, я довольна, мой морок прошел, теперь я свободна от преступных чувств, которые терзали меня на протяжении нескольких месяцев. Теперь ругай, бей меня, твою непутевую сестру…

«Не спеши, Надя, посчитай пока до десяти», — быстро встрял ангел Карцев.

«До каких десяти?! Эта лживая, наглая тварь затащила моего жениха в постель и теперь насмехается над ним и надо мной!»

«Считай, считай, сейчас увидишь эффект».

— Надя, что с тобой?! — кинулась к сестре Татьяна, но притормозила. — Ты меня пугаешь… Почему ты молчишь?

«А сейчас позволь мне ответить за тебя. Позволь!»

«Ладно».

— Хорошо, что ты осталась недовольна моим женихом. Значит, он теперь будет только мой. Я, правда, не знаю, смогу ли когда-нибудь посмотреть в его лживые глаза, смогу ли оставить свою руку в его руке, смогу ли… Нет, это выше моих сил! Но как мне теперь смотреть в глаза тебе, сестрица родная, еще недавно любимая?

Вконец растерянная, враз потемневшая лицом Татьяна бухнулась на колени перед сидящей в кресле Надей и облилась слезами:

— Прости, прости Наденька! Прости, христа ради! Дура, ой дура я какая! Как же мне в голову-то это пришло, почему о тебе не подумала? Жениха своего совсем не вини, это я его упросила, тоже в ногах валялась, одну ночь выцыганила. Ах, тварь я подлая, зачем живу, нет мне прощения…

В комнату резко вошел Михаил Александрович.

— Что у вас тут творится?! Что ты голосишь, Татьяна! Наверно, и на улице слышно! Поссорились, что ли?

— Да, папа, но уже помирились, — вдруг сказала Надя.

«Какая ты молодец! На лету учишься!» — восхитился Карцев.

«Боюсь, что без родных и жениха мои силы истают».

— Ну, смотрите, больше никаких эксцессов! Что бы там между вами не происходило, помните, что вы сестры, — покачал головой отец и вышел.

— Наденька! Ты меня простила?!

— Не простила и не знаю, прощу ли, — жестко сказала Надя. — Но папа прав: мы сестры и этим все сказано. Постараемся забыть об этом инциденте.

— Я так тебе благодарна, Надя. Я поступила крайне эгоистично, но это урок мне на всю жизнь. Ты лучшая сестра на свете. Спасибо, что дала мне шанс остаться в семье.

— Ты хотела уйти из семьи? — искренне удивилась Надя.

— Если бы ты меня не простила, то пришлось бы…

— А я бы не смогла уйти… У тебя-то талант, ты не пропадешь, я же совсем ничего не значу без папы и мамы.

— Думаешь, мне было бы сладко без родителей? Это с виду все актеры — братья и сестры, а на самом деле у них идет подковерная борьба: за ангажемент, за роли, за благосклонность театральных руководителей. Не знаю, выдержу ли я надолго театральную жизнь…

— А знаешь, у меня такая новость! Оказывается, ангелы-хранители существуют!

— Не может быть! С чего ты взяла?

— Он сейчас во мне! И говорит со мной, наставляет. Если бы не он, я бы с тобой вдрызг разругалась!

— Это веский аргумент. Ты ведь, правда, не похоже на себя поступила. Тогда почему мой ангел-хранитель со мной не говорит? Почему не предотвратил ту постыдную встречу?

— Видно, пока не заслужила его доверия…

— А ты, значит, заслужила? А как он с тобой говорит?

— Мысленно. Сначала я свою мысль думаю, потом он. И все понятно.

— А со мной он поговорить не может?

— Конечно, нет. Он только мой — не то, что жених этот, Городецкий.

— Как бы мне моего ангела вызвать?

— Зачем?

— Мне тоже нужен мудрый советчик. От глупостей уберегать и вообще.

— Ну, если хочешь, я своего про тебя спрашивать буду. Он, наверное, и с твоими проблемами справится…

Глава двадцать третья

Дилеммы

После обеда (вкусно все-таки кормили у губернатора!) Карцев решил проведать блудного Сергея Городецкого (предупредив Надю, что не может постоянно пребывать в ее голове, но будет навещать).

Сергея он обнаружил во дворе доходного дома за колкой дров. Глядя на его мрачно-сосредоточенное лицо и излишне резкие удары, от которых поленья просто летели в разные стороны, Карцев решил, что чувства его расстроены изрядно. Воспользовавшись краткой передышкой, он легко скользнул в сознание Сергея.

«А, это ты, — буркнул Городецкий. — Явился — не запылился? По бабам что ли тамошним бегал? Здешние приелись?»

«Мне здешние сны перестали сниться, — не поддержал его тона Карцев. — Сегодня прорвался случайно».

«Вот зараза! — слетела с Сергея хамоватость. — А как же я здесь без тебя останусь? Неделю только не было — и все посыпалось, все получаться перестало…»

«Например?»

«Например, подходит срок сдавать новый роман для газеты — а где мне его брать?»

«Сходи в библиотеку, поройся в каталоге, а лучше озадачь библиотекаря… Уверен, он тебе обязательно что-нибудь подберет: ведь ты красноярская знаменитость, организатор всем известной роман-газеты».

«Как-то не привык я еще других людей своими проблемами озадачивать…»

«Данная проблема вовсе не твоя, все заинтересованы, чтобы роман-газета с интересными произведениями регулярно выходила. Так что тебе поможет любой культурный человек».

«Пожалуй, да. А я вот о таком выходе даже не подумал».

«Какие твои годы, со временем думать научишься… Что еще?»

«Еще завалили приглашениями: на обеды, ужины, одно на завтрак. На него сходил: молодая женщина, вдова со средствами, призналась, что одержима чувствами ко мне, вспыхнувшими во время того спектакля. Я возразил, у меня есть невеста и даже сказал, чья она дочь, но она схватила меня за руку и намекнула, что претендует только на одно интимное свиданье. Еле ушел от нее…»

«В мое время любой человек, ставший звездой (то есть широко известным, особенно в мире искусства), обременен вниманием фанатично влюбленных женщин — по-нашему, фанаток. Ты за один вечер стал звездой в Красноярске. И вот, оказывается, ваши дамочки тоже бывают фанатками. Научись их избегать, только не груби — женщины, а особенно ваши, в момент поменяют плюс на минус, а ненависть их может иметь опасные последствия».

«Я их уже, наверное, имею. Сегодня я провел ночь в постели с Татьяной…»

«Я уже в курсе».

«Как? Откуда ты узнал? Повстречался с ней?»

«И с ней и с Надей. Татьяна ей сразу призналась, была шумная ссора, но сейчас они близки больше, чем раньше. А вот с тобой Надя будет разбираться по-взрослому…»

«Вот знал ведь, чем это кончится! Нет, пошел на поводу у этой истерички: я должна! это будет лишь раз! никто не узнает… И как мне теперь перед Наденькой оправдываться?»

«Приди с повинной головой, но говори мало. Все скажет она и, в конце концов, явит тебе милость. Вот тут выкажи всю накопившуюся к ней страсть, в том числе и словами. Что сказать, обдумывать не надо: твоя страдающая душа слова найдет. Ты ведь искренне ее любишь, я знаю, а то, что страдаешь — вижу. А что в доме у тебя творится?»

«Ты и тут все знаешь?»

«Пока нет».

«Мама объявила нам с Катенькой сегодня, что выходит замуж за Владимира Николаевича. Он сделал ей второе предложение, и она в этот раз согласилась. Дома ее ночью не было…»

«Дело житейское, Сережа. Думаю, тебе надо только радоваться. Он хороший человек, обстоятельный и сильный. Твои мама и сестра будут под надежной опекой. Ты же отсюда вот-вот уедешь…»

«Маме никакая опека не нужна. Она тоже теперь самостоятельная. И я, может быть, никуда отсюда не поеду…»

«Молодая женщина (а твоя мать еще вполне молода) без мужского внимания и ласки увядает и у нее портится характер. Поверь, я видел много таких женщин… А что касается твоего отъезда… Ты решил меня подвести? Тебе уже не хочется отвратить опасность от России?»

«Да много ли мы можем сделать, даже и в Петербурге? Это здесь Михаил Александрович — человек значительный, а там он будет всего лишь новоявленным сенатором из провинции, без особых связей…»

«Именно от новоявленного сенатора будут ждать нетривиальных инициатив (так сказать, свежего взгляда со стороны) и мы с ним (при твоем непосредственном участии) такие инициативы подготовили. А вот проталкивать их по инстанции вполне смогу и я: ты не забыл, что я способен внедриться в любого человека, хоть в его Императорское Величество?»

«Ты не посмеешь…»

«Надо будет, посмею. Но может, обойдусь Витте и другими его советниками…»

«Да, ты просто дьявол…»

«Не ты ли только что жалел, что этот дьявол тебя покинул? И всего-то на неделю…»

«Да, с тобой все легко получается: и влюбить и согрешить…»

«Бог с тобой! Именно без меня свершилось твое грехопадение…»

«Но подготовил его ты! Именно ты кружил Татьяне голову, мне было бы достаточно Надиной любви…»

«Три ха-ха! А было бы известно Надежде Плец о твоем существовании?»

«Началась сказка про белого бычка…»

«А ты боек стал, лучше бы и я не смог сказать… Ладно, пойдем на заклание…»

«А нельзя перенести его на другой день?»

«Если хочешь отступиться от Наденьки, то нужно: на день, неделю или вообще не ходить. Хочешь?»

«Ладно, Карцев, не юродствуйте. Пойдем…»

«А у вас ничего не было запланировано на этот вечер?»

«Да, мы собирались пойти на каток…»

«Значит, возьми на всякий случай коньки… Кто знает, что взбредет в голову уязвленной в сердце девушке?»

Надя столкнулась с ним в прихожей: одетая в шубку и с коньками под мышкой.

— Ты так и явился с коньками, как ни в чем не бывало?! — изумилась она.

— Но ты тоже собралась на каток…

— Я-то да: не хочу сидеть в постылой комнате и изображать мировую скорбь…

— А я взял их на всякий случай: мы ведь собирались сегодня кататься.

— То есть ты все же шел ко мне не за этим, а зачем?

— Давай поговорим по дороге на каток…

— Не думаешь ли ты, что я буду кататься с тобой?!

— Давай выйдем отсюда…

— Давай. Но не надейся, что я с тобой буду цацкаться… Подлец!

— Подлец…

— Свинья!

— Кабан…

— Именно что кабан: подрыл одно деревце, наелся желудей и побежал к другому, в надежде, что там желуди слаще… Так что, слаще?

— Надя, прости меня…

— Я спрашиваю, слаще тебе было на новой полянке?

— Нет.

— Подлец! Ладно бы это была какая-нибудь актриска! Нет, ему подавай мою собственную сестру! Это уже просто Содом и Гоморра! Что ты молчишь, подлец, говори, оправдывайся… Мол, это она сама меня совратила и в кроватку в собственном доме уложила. И потом всю ночь мучила бедного, насиловала, насиловала… Так было, говори!

— Нет.

— Кончай отнекиваться, мне нужны подробности… Хочу полностью изъязвить свое сердце!

Тут Карцев решил, что девушка явно пошла в разнос, пора вмешаться.

«Ты побудь пока один, — маякнул он Городецкому, — а я к Наде смотаюсь».

«Ты хочешь сказать, что…»

«Да, да, я с сегодняшнего дня ее ангел-хранитель».

И покинул голову замороченного парня — чтобы тотчас нырнуть в омут Надиного вздрюченного сознания.

«Это ты! — радостно встретила ангела Надя. — Понял, что мне надо помочь?»

«Точно так. А то ты своего нареченного жениха сейчас совсем затопчешь».

«Так уж и нареченного… Стоит мне только поманить — и десятки красноярских женихов будут добиваться моей благосклонности».

«Тебе ведь не десятки нужны, а один из всех, самый подходящий».

«Этот что ли? Он из меня сердце вынул и стоит тут, улыбается. Не могу больше видеть эту его улыбочку, пусть сейчас и виноватую».

«Я говорил уже тебе, что очень давно живу на свете, и в подобные ситуации вместе с подопечными своими попадал не раз. Просто поверь: вы помиритесь, должны помириться. Потому что очень друг другу подходите. Прогонишь его, а с другим счастья не обретешь. Так что пора включать тормоза».

«Что еще за тормоза?»

«Есть такие у автомобилей, они замедляют движение. Подробнее с тормозами разберешься, когда Сергей купит тебе авто в личное владение».

«У меня будет автомобиль?! Ты что и будущее можешь видеть?»

«Видеть не могу, могу предчувствовать. Все у вас с Сергеем будет хорошо».

«Ладно, мне уже не хочется его мучить. Хочется поцеловать. Ужасно…»

«Рановато, неправильно поймет. Можно пока покататься вместе на коньках. Рука в руке…»

— Вот что, Городецкий, — заявила вдруг Надя, — у тебя еще будет время рассказать мне эти подробности. А сейчас я просто хочу покататься на коньках, надышаться свежего воздуха после этих тухлых разговоров. Впрочем, ты свободен и можешь идти на все четыре стороны…

— И в сторону катка?

— В любую сторону. Только не близко ко мне!

— Позволь мне наточить твои коньки? Иначе падать будешь…

— Точи. Мне синяки ни к чему.

— Тебе неудобно зашнуровывать ботинки, дай мне…

— Я смотрю, ты опять к моему телу подбираешься?

— Опять.

— Ты, Городецкий, змей. Твою физиономию надо на картинах рисовать на темы райской жизни. Примерно так: пышнобедрая, но еще невинная Ева, простоватый голенький Адам и змей, обвивший толстую яблоню: с узорчатым телом и твоим хитро улыбающимся лицом.

— Нет, Ева должна походить на тебя: тоненькая, с нормальными бедрами и нежными титечками. И никакого рядом Адама…

— Городецкий! Ты что себе позволяешь в раю? И как без Адама Еве породить человеческий род?

— Я же змей. Придумал бы что-нибудь…

— Все, все. У меня от твоих фантазий щеки начали гореть. Поехали их остужать!

Как пылки в этот вечер были их ласки в кущах зимнего сада, сколько трепета рождалось в недрах тел при любом соприкосновении, как струились под кожными покровами потоки страсти! Тела их сплетались, скользили, вжимались, напрягались и расслаблялись, вновь наливались эротическим желанием, соединяясь все с большей и большей силой… Чтобы в бедрах ее родилась, наконец, экстатическая волна, вздыбилась, охватив на миг все существо, и ее поддержала вторая волна, третья, четвертая… надцатая…

— Я точно сейчас летала! — восторженно пролепетала Наденька. — Меня несли мощные крылья, я подлетала к самым облакам и ныряла между ними, не боясь упасть… Это чувство полета я никогда не забуду — что бы с нами не случилось дальше, Сереженька…

— То-то ты рвалась из-под меня, я едва мог тебя удерживать на нашей скамье, — хрипловато рассмеялся Городецкий, тоже ощутив роскошество чувств.

— А знаешь, — шепнула Наденька, — я сегодня намеренно не предохранялась. Я очень захотела от тебя ребенка. Ты ведь коварный изменщик и можешь уйти от меня в любой момент. Но я тебя обману и все равно оставлю в своем владении частичку тебя…

— Никуда я не уйду, — набычившись, сказал Сергей.

— Некуда мне идти, — добавил сидевший в нем Карцев, — я почти бездомный…

— Как это? — удивилась Наденька. — У тебя шикарная квартира…

— В ней скоро Ровнин поселится, потому что они с мамой поженятся… Ты, говорят, все равно уезжаешь…

— Вообще-то да, мы ведь все вместе едем в Петербург. Или ты передумал на мне жениться?

— Ничего я не передумал, — с прежней интонацией сказал Городецкий.

— Потому что люблю тебя как безумный, — добавил Карцев.

— Миленький! Милый ты мой, хороший! Только не мучь меня больше, ладно? А я теперь за себя возьмусь и буду стараться быть самой интересной дамой в твоем окружении: буду учить языки, английский и немецкий, подружусь с лошадьми и стану хорошей наездницей, освою пианино и попробую играть на гитаре. Вот в этом ты мне можешь помочь! Поможешь?

— Если ты это всерьез, то с удовольствием. Правда, я и сам не очень-то хорошо на ней играю…

— Значит, наймем преподавателя и будем учиться вместе. Все будем делать вместе, ты не против?

— Ты из меня веревки вьешь, — опередил Городецкого Карцев.

— А ты мнешь меня как пластилин, — шепнула с интимной ноткой Наденька и воркующе засмеялась, вновь ощутив в Сергее растущий трепет желания…

— Так ты можешь здесь совсем не появиться? — тревожно спросил Городецкий Карцева по дороге домой.

— Не знаю. Думал, больше не появлюсь, но появился же…

— Тогда все планы, — по крайней мере, по спасению России, — пойдут насмарку?

— Может, и не пойдут. Михаил Александрович настроен решительно и предпримет все меры, чтобы в подготовку к войне с Японией были внесены кардинальные коррективы. Все необходимые данные по расстановке сил и планах японцев я ему ненавязчиво слил, все средства военно-технического усиления наших войск оговорены. Если он будет тебя о чем-то дополнительно расспрашивать, отвечай, что больше никаких соображений в голову не идет. А вообще держись с ним со спокойным достоинством, да и с другими важными господами, которым он захочет тебя представить. При обсуждении дальнейших планов включай здравый смысл, представь, что я по этому поводу мог бы сказать — и говори с апломбом.

— Вот с тобой внутри я спокоен, смел и могу держать себя достойно. А без тебя — как сирота казанская.

— Могу заверить, что основа у тебя прекрасная, нет только знаний и опыта, а они придут со временем, никуда не денутся. Помнишь мое главное правило?

— Не кипишуй?

— Точно! Ну что, пойдем засыпать. Слушай, а вот будет хохма, если я в вашем времени зависну: проснусь — а год-то 1903!

— Мы с Надей были бы только рады. Увы, это совершенная фантастика!

Часть вторая

Петербургские визиты

Глава первая

Прибытие в Питер

Сергей Андреевич Карцев который день пребывал в глухой хандре, что в переводе с русского на русский означало: не сидится, не лежится, не гуляется ему… Нет, недельный сбой в переносе был его душой успешно преодолен, однако она по-прежнему попадала только в Красноярск и никуда более. Ему же теперь позарез нужно было в Петербург! И как же туда перенестись?

Он пробовал применить тот же фокус с фотографиями и часто подолгу смотрел перед сном на примечательные места Петрова града: Дворцовую и Сенатскую площади, колоннаду Казанского собора, Гостиный двор, сквер с величественным памятником Екатерине, Аничков мост, на улицу Казанскую, где должно было поселиться семейство Плецев… Но оказывался во сне только перед домом Гадалова.

Вдруг его торкнуло: — «Надо поехать в Питер по турпутевке, на две недели! Может, все дело кроется в эффекте присутствия? Во всяком случае, эту версию надо проверить… Тем более, что отпусков неиспользованных у меня накопилось предостаточно».

Пятого апреля Карцев вселился около 12 часов дня в одноместный верхнеэтажный номер гостиницы «Азимут», находящейся на левом берегу Фонтанки, близ Египетского моста. Вскоре он пошел бродить по городу, пропитываясь его воздухом, запахами, визуальными впечатлениями и — кто знает? — некоей ментальностью. Неспешно преодолел Вознесенскую улицу до пересечения с Казанской, прошел Казанскую до знаменитого собора, повернул на Невский, попал через арку Генерального штаба на Дворцовую площадь, всю обошел и перебрался на площадь Сенатскую с ее Исакиевским собором и зданием Сената-Синода, где 112 лет назад заседал Плец. Долго смотрел на символ города — Медного всадника, скакавшего однажды по воле Саши Пушкина… Наконец, вернулся на Вознесенскую и там то ли пообедал, то ли поужинал в одном из ее ресторанов. Лишь под вечер он оказался в своем номере и долго еще смотрел из его окна на центр Петербурга. Потом устал от впечатлений и с вялой надеждой уснул…

…проснувшись в виде духа над Сенатской площадью. Й-йес! Тотчас он сделал круг, увидел на боковых улицах извозчиков, потом единичные автомобили «каретного» типа и возликовал еще более: и время, вроде бы, то самое! Все еще в волнении он стремительно достиг наиболее оживленного проспекта (конечно, Невского), выискал мальчишку-газетчика и поймал глазами дату выпуска: 6 апреля 1903 года!! Он понесся вверх и стал выписывать обширные круги над центром города: успокаиваться.

Спустя пять минут Карцев спустился к началу Казанской улицы (у собора) и нырнул в бельэтаж первого многоквартирного дома. По зрелом размышлении проще было поискать Михаила Александровича в большом, но единственном здании Сената, да «сердцу» не прикажешь: уж очень ему хотелось увидеть Наденьку и Танечку!

В течение первого часа он обследовал 8 домов, после чего подбодрил себя присказкой О. Бендера («Мои шансы увеличиваются»). Час второй дал тот же результат, и он добрался только до Гороховой улицы. Перед нырком в очередной дом периферию его зрения что-то зацепило: он огляделся и увидел Сергея и Наденьку, усаживающихся в извозчичью пролетку возле одного из домов на Гороховой! Мигом подлетел к ним и… притормозил. Их лица, обращенные друг к другу, светились таким полным счастьем, что Карцев враз осознал: он этим двоим на данном жизненном этапе совсем не нужен. Тем не менее, последовал, конечно, за ними.

Извозчичья лошадь ровной иноходью домчала их до Невского проспекта, потом до Садовой улицы, свернула на Итальянскую и остановилась у длинного здания Манежа. Весь неблизкий путь дух Карцева держался позади пролетки: ему было почему-то неловко наблюдать воркование своих недавних подопечных. Зато в Манеже он смотрел во все «глаза» на их достаточно уверенное обращение с лошадьми, легкий взлет в седло (у Наденьки, конечно, с подкидывающим толчком Сергея), последующий набор аллюров и даже прыжки через невысокие препятствия. «Ай, молодцы! Я, в свое время, только шаг да рысь освоил…». Присутствовавший на данном участке Манежа тренер, лысоватый гибкий франт с лихо подкрученными вверх усами, тоже был, видимо, доволен этой парой, так как в их сторону почти не смотрел. Зато много времени уделял пышногрудой и полнобедрой даме в возрасте «за тридцать», отрабатывая с ней посадку в седло и полет с него (в его хваткие объятья).

Наконец, время, отпущенное Сергею и Надин в Манеже (часа два?), истекло, и они двинулись в обратный путь; извозчик, оказывается, их ожидал. «Не жалеет денежек, шляхтич — ну и правильно». Домчали до Гороховой, и молодые энергично поднялись в квартиру на третьем этаже. Дух Карцева тоже шмыгнул за ними и почти «столкнулся» с пожилой женщиной, выходящей из квартиры (соседка?). Оказывается, она поддерживала огонь в водонагревательной колонке, чтобы пропотевшие конники тотчас могли принять ванну. В нее они сразу и полезли, на ходу сбрасывая все одежки — совсем в стиле века двадцать первого! Карцеву вновь стало «невместно» и он перелетел в смежную со спальней комнату (кабинет?). По настенным часам ждать пришлось поболее часа.

Вышедшие из ванной кинулись дружно в кухню (все же одетые в подобие кимоно), где тоже что-то было приготовлено. Ну, а потом, конечно, в спальню, откуда больше и не выходили. Карцеву же осталось дремать, устроившись в уголке кресла.

Апрельское солнце совсем клонилось к горизонту, когда Наденька в сопровождении Сергея направила свои стопы в сторону родительской квартиры на Казанской улице. Карцев опять дрейфовал сзади. Они пересекли Вознесенский проспект, вошли, минуя дворника, в угловой дом и поднялись на второй этаж. В прихожей их встретила незнакомая Карцеву горничная, а в гостиной — Мария Ивановна, которая была, вроде, немного не в духе. Пока она им что-то выговаривала, появился Михаил Александрович и тоже внес свою лепту в «разбор полетов». Положение спасла Татьяна, вышедшая с улыбкой и начавшая какие-то расспросы. Потом перешли все-таки в столовую, и припозднившиеся жених и невеста были покормлены. После этого молодежь пустилась в разговоры, но с наступлением сумерек Городецкий счел за благо откланяться. Новоявленный сенатор его не удерживал.

Сергей Андреевич проводил Городецкого до квартиры с намерением проникнуть в его сознание, но призадумался: а что это мне даст в плане воздействия на грядущие грозные события? У молодого человека голова в данный момент переполнена любовью и для политики в ней место освобождать просто негуманно. Плец, судя по его виду, тоже не преуспел на политическом поприще, а на Сергея смотрит как на пустое место. Пожалуй, мне следует провести разведку боем, внедрившись в головы основных фигурантов: Куропаткина, Витте, а, может быть, и батюшки царя… Так что «радовать» Сергея своим обществом погожу. А пока надо как-то ухитриться укрепить свой переход «туда-сюда»…

Глава вторая

Рандеву с Куропаткиным

Воспрянув ото сна, Карцев хотел привычно потянуться всем телом… но такового не обнаружил! Дико озираясь, он всколыхнулся с кресла, поднялся над ним в виде того же духа и увидел мирно спящего Сергея Городецкого. «А как же я… — начал он паниковать и осекся. — Что толку ахать и охать, пора воспринимать все мои пертурбации как должное. Авось все опять вернется в исходное положение. Пока ситуация даже неплохая, не надо беспокоиться о ежедневном возвращении сюда. Жаль лишь, что с интернетом связи не будет…»

Он слетал в «кабинет» и посмотрел на часы: десять минут десятого. Значит, можно навестить господина Куропаткина. По счастью, расположение дома, где со времен генерала Милютина жил и работал военный министр Империи, Карцев успел в интернете узнать: угол Садовой улицы и Кленовой аллеи. Это где-то рядом с Михайловским замком… Что ж, полетели.

В тот апрельский вторник генерал Куропаткин никаких сюрпризов Фортуны не ожидал. День обещал быть, как всегда, насыщенным делами: просмотром сводок происшествий по военным округам, анализом графика поставок вооружений в армию, проверкой подготовительных мероприятий к июньским учениям в Варшавском округе; после обеда же предполагалась поездка на стрелковый полигон, где были назначены стрельбы из станковых пулеметов. Однако усевшись за давно обжитой двухтумбовый стол, Алексей Николаевич вдруг впал в совершенно новое для него полуобморочное состояние…

«Салам алейкум, старичок! — неожиданно раздалось в его мозгу чье-то беззвучное обращение. — Привет тебе от Михаила Дмитриевича».

«Что? Ты кто? Причем тут Михаил Дмитриевич?»

«Притом что я к тебе явился с того света. Не ожидал, что он все-таки есть?»

«Да что такое? Бред, бред!»

«Нет, старичок, не бред. К тебе явился натуральный демон. По пути я навестил душу Скобелева, что висит сейчас среди неопределившихся душ в Чистилище: он меня в отношении тебя просветил и рекомендовал к сотрудничеству. Ну и привет передал, как водится».

«Висит среди неопределившихся душ? Что это значит?»

«А-а, заинтересовался… Это значит, что его добрые дела в земной жизни и грехи были взвешены и оказались великими и равными. Такие души мы подвешиваем в невесомости в Чистилище — для того, чтобы они имели время обдумать свою жизнь до последней детали и покаяться. После этого будет принято окончательное решение о помещении той души либо в Рай, либо в Ад. Так что и от нее зависит, сколько она там провисит. Но, судя по гордыне души Михаила Дмитриевича, висеть там ей придется долго».

«Бред. Или нет?»

«Думаю, Алексей Николаевич, лучше бы тебе отнестить к моему появлению со всей серьезностью. Так мы время сэкономим. Я ведь пока голову твою покидать не собираюсь».

Тут дверь в личный кабинет Куропаткина отворилась, впустив его адъютанта, штабс-капитана Безбородько.

— Разрешите, Алексей Николаевич? — с ноткой неуверенности спросил служивый, держа в руках папку с документами.

— Подожди, Борис, у меня тут мысли появились, которые обдумать надо. Я вызову тебя, колокольцем.

«Браво, генерал. Быстро сориентировался и ситуацию разрулил. С тобой дело делать будет, наверно, просто».

«Какое-такое дело? Демон явился договариваться со мной о деле?»

«Ну, какое дело может быть у военного министра? Только одно: обеспечивать своей стране победу в военных столкновениях с любым агрессором. Так?»

«Так-то так, но причем тут потусторонние силы, да еще со стороны Дьявола?»

«Не прикидывайся наивным, нехорошо. Мы с вами, вояками давно в связке, куда там Боженьке. Но как люди поделены на конфессии по религиозным верованиям, так и потусторонний мир разделен с некоторых пор теми же перегородками. А ты думал, что для христиан, мусульман, иудаистов и многообразных язычников Ад один?»

«Гм, да, думал…»

«Теперь думай по-другому. Конкуренция меж нами, демонами, джиннами, чертями не менее ожесточенная, чем меж генералами и адмиралами за военные ассигнования. Каждый из нас тянет одеяло на себя. Особенно в преддверии крупной войны».

«Какой войны?»

«Опять лукавишь. Ведь вы, русские, готовитесь сейчас к войне с Японией, Это не вопрос, а констатация факта».

«Мы всегда готовимся к войне. Потому что врагов у России много. Тут и Австрия, и Турция, и Германия, и Англия — каждая страна может напасть внезапно, а то и все скопом».

«Это так. Но сейчас наиболее реальный враг — Япония. Вы прищемили им хвост в Китае и Корее, а японцы очень злопамятны. Они нападут непременно. Ориентировочно в начале будущего года. Цели вам известны: Корея, Порт-Артур и Маньчжурия».

«А ты не слишком осведомлен для демона?»

«В самый раз. И не стоит иронизировать: для нас будущее не представляет тайны».

«Вы знаете будущее? Как далеко вперед?»

«Весьма далеко. Но будущее, как оказалось, вариативно. За тот или другой его вариант можно побороться. Потому я сейчас здесь, в голове одной из ключевых фигур предстоящей войны».

«Заморочил ты меня, демон. Тебе что за печаль, как пойдет наша война?»

«Я представитель христианской части Ада и заинтересован, чтобы на Земле осталось как можно меньше синтоистов. Они, если тебе неизвестно, как раз и населяют Японию. Меньше синтоистов — меньше их вера, меньше и территория их части Ада. Меньше будет и их екаев, то есть злых духов, с которыми нам приходится все чаще сталкиваться не на жизнь, а насмерть. В общем, мы прямо заинтересованы в вашей победе в этой войне. И чем больше будут потери японской армии, тем лучше будет и вам и нам».

«Вот же бред! Что же делать-то, как от этого гада в голове избавиться?»

«Не переживай, Алексей Николаевич, я сам уйду. Но только, когда ты меня до конца выслушаешь, и мы выработаем совместно тактику и стратегию победы. А для начала я озвучу тебе тот вариант будущего, который непременно осуществится, если его не поломать решительным вмешательством».

«Ну, давай, сатана, озвучивай».

«Не Сатана, а всего лишь демон, прислужник его. Будущее же ваше таково: японцы мобилизуют 500 тысяч человек и навалятся на вашу 100 — тысячную армию в начале 1904 г, причем одна армия пойдет на Порт-Артур, блокирует его и возьмет, в конце концов. Другие высадятся в Корее, сломят ее слабое сопротивление и выйдут на рубеж реки Ялу, откуда будут выдавливать ваши части вглубь Маньчжурии. Рубеж этот весьма хорош для обороны, но у вас там будет лишь слабый заслон, который японцы опрокинут. Ты к тому времени возглавишь Маньчжурскую армию, но вам постоянно будет не хватать сил для действенного отпора — хоть поезда и станут подвозить понемногу солдатиков и пушки. В течение года состоится ряд сражений, в том числе 3 весьма крупных: под Ляояном, на реке Шахэ и под Мукденом. Потери убитыми составят в трех сражениях до 110 тысяч русских солдат — и в каждом из них победа и инициатива останутся в руках японцев. Они ведь, оказывается, весьма отважные, упорные и умелые воины, да и вооружение имеют не хуже российского. В конце года ваша армия будет насчитывать 300 тысяч человек, но царь не даст разрешения на дальнейшие военные действия, так как и Порт-Артур будет уже взят и почти все корабли русского флота потоплены. Американцы выступят с предложением мира, и Витте сумеет многое у японцев выторговать — но далеко не все. Лично же тебя, Алексей Николаевич, все будут считать основным виновником этого поражения. В связи с поражением народ будет так возмущен, что по всей России начнутся стачки, студенческие волнения, крестьянские бунты и вооруженные выступления в городах, которые едва удастся подавить. В результате царь будет вынужден разрешить провести выборы парламента и сделать много других уступок оппозиционерам. Но худшее ждет Россию впереди…»

«Что еще, проклятый бес?»

«Через 11 лет произойдет крупнейшая в истории человечества война с участием десятков стран, а затравка ее случится в Европе и Россия пострадает в ней больше всех. В конце войны царь будет низложен и вскоре расстрелян вместе со всей семьей. Начнется пятилетняя гражданская война, в которой победят крайние революционеры: эсеры, эсдеки, анархисты. Более 5 миллионов людей погибнут, еще более миллиона эмигрируют. И начнется такой бедлам во всем мире, что страшно дальше пересказывать».

«Не верю…»

«Врешь, Алексей Николаевич, просто страшно тебе стало, что у истоков этих всероссийских и всемирных страданий будешь стоять ты — полководец, который мог победить и тем самым предотвратить революцию, но вовремя не принял мер и не победил».

«О каких мерах ты мне втолковываешь? Все что можно мы и так делаем…»

«Суть не в том, что можно, а в том, что должно теперь делать. Например: с подачи, видимо, Витте многие миллионы сейчас тратятся на оборудование торгового порта и города Дальний, в то время как на строительство крепостных сооружений Порт-Артура денег отпускается куда меньше. Итог: когда крепость падет, все миллионы, вложенные в Дальний, достанутся японцам. Так?»

«Если падет, то да».

«А если бы деньги тратились наоборот: на крепость и укрепление ее ближних и дальних подходов много, а на порт — по остаточному принципу? Да проложить дополнительные железнодорожные ветки и пригнать на полуостров несколько бронепоездов с мощными орудиями и многочисленными пулеметами, чтобы прикрыть ими весь перешеек и подходы к Дальнему и Порт-Артуру?»

«Ну, может, и лучше было бы. Только пулеметы эти патроны просто жрут, на них никаких боекомплектов не хватит».

«Поверь, Алексей Николаевич, в ближайшие полвека пулеметы, пушки и минометы станут основным средством поражения солдат, и патронов ни одна армия жалеть не станет».

«А что еще за минометы?»

«Что-то вроде мортир, но легче и проще. Это наклонная труба с прицелом на стальной плите, в которую опускается конически-цилиндрическая мина со стабилизатором на хвосте, вышибным зарядом и капсюлем там же. Капсюль накалывается на ударник на дне трубы, заряд этот взрывается и мина летит по крутой траектории к врагу, где разрывается на множество осколков уже основным зарядом. Причем многие осколки летят настильно, буквально сбривая траву и солдатские задницы. Жуткое изобретение».

«А ты можешь добыть их чертежи?»

«Могу лишь нарисовать их виды: внешний, в разрезе и вид мины. Для этого тебе придется передоверить мне управление своим телом. Вижу, тебе эта идея не по душе. Значит, нарисую потом, при следующей встрече. Пока же я хочу поговорить с тобой о концепции предстоящей войны…»

«Ну, говори».

«Повторяю, что если оставить подготовку к войне в нынешних темпах, то к ее началу, то есть концу января 1904 года, у вас будет на Дальнем Востоке около 100 тысяч солдат: 20 в Порт-Артуре, 50 в Уссурийском крае и 30 в Маньчжурии. Я, заметь, не спрашиваю, я утверждаю».

«Слушаю, слушаю…»

«Для усиления этой группировки можно пойти двумя путями. Первый: начать интенсивную переброску воинских частей в Маньчжурию и тогда к концу года там может скопиться до 300–400 тысяч солдат. Японцы, конечно, такую переброску засекут и либо ускорят нападение, либо, в самом деле, начинать войну побоятся. Во всяком случае, при этом раскладе шансы на вашу победу или просто доминирование в регионе увеличатся».

«Мы начнем перебрасывать войска туда, а здесь границы оголим, и у наших европейских неприятелей тоже появится соблазн напасть. И будем тогда воевать на два фронта».

«Не нападут, это точно. Ведь в первом варианте истории, я рассказывал, вы эти 300–400 тысяч все равно перебросили, а европейские страны нападать и не подумали. Но выслушай теперь второй путь к победе…»

«Слушаю».

«В войнах будущего победы будут обеспечиваться подавляющим преимуществом в вооружениях. Однако этими вооружениями надо научиться владеть. В ваше время это, прежде всего, артиллерия, особенно дальнобойная, стреляющая с закрытых позиций, причем точно стрелять им должны помогать выдвинутые в передовые порядки корректировщики…»

«А как эти корректировщики будут передавать координаты целей?»

«По телефонным проводам, которыми будет необходимо соединить батарею с пунктами корректировщиков. Лучше бы, конечно, по радиотелефону, который уже изобрели и даже применяют…»

«Это радиотелеграф Маркони, что ли?»

«Да. Недавно по нему передали поздравление президента США королю Великобритании. Так что это изобретение вполне работающее, и если его внедрить в русскую армию, это станет вашим большим преимуществом перед японцами.

Теперь о стрелковом оружии. Здесь преимуществом будут владеть те, кто широко внедрит в части пулеметы, как станковые, так и ручные. Заметь, сейчас в японской армии пулеметов практически нет. Но к концу войны их будет довольно много. Тем важнее ударить по ним внезапно, подавляя пушечным и пулеметным огнем. То есть второй путь — это скрытная поставка в Маньчжурию большого количества пушек и пулеметов (с расчетами, конечно) и обучение тамошних войск новым приемам войны, в тесном взаимодействии с этими расчетами. В итоге при боевых столкновениях соотношение ваших и японских потерь должно быть не один к одному, а 1 к 3, а лучше к 5. И первую такую мясорубку нужно устроить японцам на р. Ялу».

«А ведь я что-то похожее недавно слышал и почти в тех же выражениях… Вспомнил, эту же тактику мне предлагал применить сенатор… Плац, что ли? Вы с ним, случайно, не из одной части Ада?»

«Будет ерничать, генерал. На кону стоит и твое славное имя и судьба отечества твоего. Предусмотри все, чтобы в первые же дни войны отбить японцам охоту воевать — посредством полного разгрома, а лучше уничтожения их передовых частей. Кстати, ты, надеюсь, знаешь, что лучшая оборона — это нападение? А вот для успешного нападения необходимы достоверные разведывательные данные на всю глубину военного театра, То есть мало того, чтобы при каждой твоей части были команды пластунов, которые могут скрытно побывать во вражеском лагере и добыть, как говорят в будущем, „языка“, но и в глубоком японском тылу должны быть ваши агенты — для сообщений о передвижениях воинских частей. Соответственно, это должны быть китайцы. А к китайским агентам и японским „языкам“ должно быть достаточное количество переводчиков. Так?»

«Совсем ты меня заморочил, демон. Может, и о рационах солдатских начнешь мне указания давать? Мол, в этих условиях для безусловной победы их надо обязательно увеличить?»

«Ладно, думаю, я тебя достаточно озадачил. Повторю главное: твоя теперешная подготовка к этой войне победы России не обеспечит. Ее нужно кардинально усиливать. Я тебе еще помогу: побеседую в таком же ключе с Витте, и денег он даст на войну сколько нужно. С сенатором тем ты тоже переговори: назначь ему аудиенцию и посмотри его материалы — если они у него есть. А что касается разведки, то она в войнах будет все более выходить на первый план. Будут и скрытые агенты в самых высоких ваших структурах, например, в генеральных штабах. Боюсь, что они и сейчас уже есть, так что вашим девизом должно стать: доверяй, но проверяй. Хочу тебя немного порадовать: в настоящее время ваша разведка сделала агентом весьма перспективного австрийского офицера по фамилии Редль, который года через три будет на первых ролях в разведке Австрии. Его раскроют через 10 лет, перед той самой большой войной, но за это время он выдаст России почти все секреты своего Генерального штаба. Поинтересуйся им у Целебровского. До следующей беседы, Алексей Николаевич».

С этими словами бесплотный Карцев покинул исстрадавшуюся голову военного министра и некоторое время повисел в его кабинете. Через минуту у Куропаткина на лице появилось благостное выражение — наподобие того, что бывает у приговоренного к смерти, когда ему объявляют, что исполнение приговора на неопределенное время откладывается. Впрочем, оно быстро сменилось сосредоточенной задумчивостью. Вдруг генерал переговорил кратко по телефону, затем подошел к шкафу с верхней одеждой и стал одеваться для выхода на улицу. Карцев проводил его до подъехавшего к подъезду автомобиля и отправился следом.

Авто подъехало к зданию Генерального штаба, что у Дворцовой площади.

«Скорее всего, он к Целебровскому намылился, информацию по Редлю проверять. И меня на вшивость. Ну, ну… Впрочем, посмотрю и заодно узнаю, где тут у них Разведцентр».

Миновав ряд коридоров, лестниц, караулов и стальную дверь, Куропаткин, его адъютант и призрачный Карцев попали в коридор с несколькими обычными кабинетами, в один из которых и зашли. Навстречу министру из-за стола поднялся грузный седоусый полковник с обманчиво ленивым взглядом, с которым Куропаткин поздоровался за руку. Перебросившись несколькими фразами, они дошли, видимо, до существа дела, после чего адъютант вышел, а полковник позвонил по внутреннему телефону. Через минуту бритый капитан лет тридцати принес в кабинет серую папочку с литерой А и, открыв ее, стал что-то объяснять обоим начальникам. Карцев устроился над их головами и увидел фотографию вояки в характерном австрийском кепи — вполне возможно, что и Редля, только на 10 лет моложе своей наиболее известной фотографии. Оглядев напоследок разведчиков более внимательно, он счел за благо покинуть их логово.

Глава третья

Искательная девушка и всесильная женщина

Оказавшись над Дворцовой площадью, Карцев вспомнил, что министерство финансов, которым руководит Витте, находится здесь же, рядом с Генеральным штабом и юркнул в одну из его открытых форточек. Изрядно поплутав по многочисленным коридорам, он нашел, наконец, приемную министра с неизменной секретаршей и его кабинет, в котором министра, однако, не оказалось. Он еще минут десять порыскал по другим помещениям министерства и в сердцах бросил это занятие.

Вернувшись в квартиру Городецкого на Гороховой, не застал и того.

«Что ж это за напасть? — возмутился Сергей Андреевич. — Мне что, так и летать глухой бессловесной тенью над Петербургом? Время то к обеду подступает и у меня, кажется, прорезался фантомный желудочный рефлекс… Полечу-ка я на Казанскую улицу, к Танечке Плец да и вселюсь в нее в роли ангела…»

Однако и Тани дома не было. Зато дух Карцева нанюхался аппетитнейших запахов из кухни сенаторского дома, отчего совсем извелся.

«А ведь это вовсе не прихоть у меня по поводу пищи, — сообразил он. — В Красноярске я в своем времени регулярно питался, а здесь этого лишен. Как бы не истаять ненароком… Полечу в ресторан и вселюсь в какого-нибудь обжору, он заодно и меня напитает».

Часа через два дух Сергея Андреевича покинул облюбованного им фигуранта и ресторан на ул. Воздвиженской и плавно двинулся метрах в трех над мостовой в сторону Казанской улицы. Обедом он остался доволен и вроде бы даже чуть потяжелел — во всяком случае, мчаться стремглав в поднебесье ему уже не хотелось. Общаться с фигурантом он не пытался, притаившись в уголке его сознания, и потому тот, осторожно потрогав голову, успокоился и продолжил обильную трапезу, состоявшую из многоингредиентной солянки, антрекота «с кровью» в обрамлении обильного гарнира из картошечки-фри с вкраплениями соленых огурчиков, помидорчиков, грибков, перчиков, и кольчатого лука. Передохнув, дюжий фигурант скушал мороженое из пяти шариков, запил его большой чашкой черного кофе и вознамерился закурить сигару, чего Карцев решил избежать.

Новые возможности симбиоза с реципиентом Сергею Андреевичу понравились: оказывается, можно было либо «прослушивать» тайком его мысли, либо заблокировать их и просто «потреблять» его ощущения. Можно было, конечно, и вступить в диалог, что он раньше и делал.

«Что ж, теперь можно безбоязненно подселяться и к Михаилу Александровичу (с целью, узнать, как продвигаются его дела, а также контакты с Куропаткиным, Витте и другими) и к Танечке (познакомиться с ее реальными проблемами) да и к прочим людям — по мере надобности. Вот дурень, что раньше этими возможностями не пользовался…»

На этот раз Татьяну Плец он дома застал — она как раз зашла в квартиру с улицы. Пришлось дожидаться, пока она переоденется и пообедает (не обедать же второй раз подряд!), разговаривая с матерью. Наконец, она уединилась в своей комнате, расположившись в кресле с газетой — тогда он со всей осторожностью медленно заскользил ей в уши. Уловка удалась, девушка лишь потерла виски и более от газеты не отвлекалась.

«Что за объявления печатают в этой газете? — „услышал“ Карцев раздраженную мысль Тани. — Бесконечные „продам“ и „куплю“, „сниму“ и „сдам“, „даю уроки“ и „репетитор“… А вот совершенная пакость: „Требуются мойщицы в номера при бане“. Это же ведь точно в проститутки приглашают! Нет, чтобы дать объявление „Требуются актрисы для эпизодических ролей“ или „Формируется труппа для нового драматического театра. Конкурс свободный“. Зря я ее купила, лучше бы милостыню нищему подала».

С этими словами она бросила газету на журнальный столик, и мысли ее потекли по иному руслу.

«Папа явно недоволен переездом сюда. Конечно, там он был бог, царь и воинский начальник, а здесь один из малозначащих винтиков государственной машины. Ходил с какими-то своими планами к министру Витте, а тот над ним только что не посмеялся. Правда, Витте этого тоже можно пожалеть: его жену-еврейку в свете знать не желают, хоть она, говорят, и красавица и драгоценностями увешана как елка…

Недоволен папа и Сергеем: в Красноярске каждый вечер тащил к себе в кабинет и Надино чувство к нему поощрял, а теперь почти перестал общаться. Надю же всерьез стал отговаривать от скороспелого замужества. Так она его и послушает… У них сейчас что-то вроде медового месяца, в свободной-то квартире! Даже завидно… Но мне от них лучше держаться подальше. Только вот за кого тогда держаться и где? Дела у меня никакого нет, подруг и друзей нет, даже знакомых завалящихся нет и не ожидается… Может учиться пойти на какие-нибудь курсы — например, Бестужевские? Но я там буду, наверно, самой великовозрастной… А может, нет?

Лучше бы, конечно, притулиться к какому-нибудь театру, но мест в них совсем нет. Сколько порогов я сначала оббила, кому только не показывала свои рекомендации от режиссера Красноярского театра, пьесу пыталась подсунуть, афишу демонстрировала… Везде только вежливо удивлялись и переводили разговор на себя, любимых. Один помощник режиссера, правда, клюнул на мои прелести: зазвал в ресторан, пытался споить шампанским, да сам и упился, мешая шампанское с коньяком. Тут-то его истинные намерения и прояснились: — „Надо сменить обстановку для более тщательного исследования глубин Вашей души… Пожалейте меня, милая…“ А когда мне надоело выслушивать этот вздор, и я пошла к выходу, стал кричать в спину: — „Я закрою Вам все пути…“

Хорошо бы пойти на курсы театрального мастерства, но я о существовании таких курсов в Петербурге не знаю. В Москве есть точно, но не ехать же мне туда. Или все-таки поехать? Подальше от родительского ока, на свободу? Страшновато как-то…»

Тут Карцев заблокировал девичьи самоедские рассуждения и стал перебирать, что он знает о театрах Петербурга. Выходило, что немного, но вдруг вспомнил: в апреле 1903 года на Лиговке откроется Народный дом графини Паниной с большим театральным залом! А раз есть зал, должна появиться и труппа… Вот туда и надо отвести Татьяну да убедить Панину ее принять. А может и «Любовницу» заодно ей втюхать? Значит, надо подключать к этому делу Сережу Городецкого. Тогда адью, Танечка…

Городецкий уже был дома, но, конечно, не один. Поэтому дух летучий мешать голубям не стал, а решил побывать в Лиговском доме и осмотреться. Домину эту он узрел издали и поразился ее масштабности, а залетев внутрь — ее многофункциональности: это столовая и чайная, школьные классы и библиотека, обсерватория и театр, были и еще какие-то помещения… Однако графини Паниной он в доме не обнаружил, только копошащихся кое-где отделочников (значит, открытие еще предстоит!) да немногочисленный персонал дома. Карцев, впрочем, знал (по интернету), где находится собственный дом графини-миллионщицы (совсем недалеко от дома Куропаткина!) и помчал туда, на набережную Фонтанки.

Софья Владимировна Панина решила сделать себе в этот вторник выходной. В конце концов, она его заслужила: столько дней провела в бесконечных хлопотах по устройству Народного дома! До его торжественного открытия остается две недели, а недоделок еще много. Но не они беспокоили графиню, а кое-что другое. Она не хотела себе в этом признаваться, но ей очень не нравилась публика, которой предстояло заполонить этот дом. Напрасно она убеждала себя в том, что именно для них, простых людей дом и строился, но, наблюдая их скопление около него, она все более чувствовала свою чуждость плебсу. Отмякала она только в общении с детьми рабочих: чересчур, конечно, шустрыми и шумными, но любознательными и доверчивыми. Они возвращали ей веру в будущее, в то, что ее многолетние старания и денежные вложения были не напрасны.

Для дня отдыха была еще одна причина: пришло ежемесячное женское недомогание. У Софьи оно длилось обычно не более двух дней, но и этого ей казалось чересчур много. Тем более, что сопровождалось оно любовными фантазиями, в обычные дни ей не свойственными, поскольку думать о мужчинах в этом плане она себе запретила. Слишком поучителен оказался ее недолгий брак с неистовым Половцевым, готовым терзать ее и ночью и днем. Ей и сейчас проходу не дают, потому что природа наделила ее яркой красотой, а предки — миллионным состоянием. Вот только ее любовные аппетиты оказались очень скромными…

Так вспоминала она годы своей юности, сидя в любимом кожаном кресле перед обширным окном на Фонтанку. Вдруг ей что-то занеможилось. Преодолевая недомогание, она потянулась к трюмо, на котором лежал пузырек с нюхательной солью, но все уже прошло. Понюхав соль для проформы (Карцев от резкого непривычного запаха съежился в ее голове), Софья Владимировна обратилась мыслями опять к Народному дому, перебирая предстоящие мероприятия и нерешенные проблемы. И когда добралась до вопросов использования театрального зала (способного преобразовываться в танцевальный), то опять уперлась в проблему постановки спектаклей. Можно было бы, разумеется, ставить готовые, «вырезав» их из репертуара того или иного городского театра (конечно, с перекупкой вдвое-втрое), но это все-таки полумера. Надо, видимо, собирать свою труппу… Вот только из кого: питерских артистов, подвизающихся на ролях 2–3 плана или взять готовый коллектив из числа гастролирующих по провинции? Да и с репертуаром для нашей аудитории надо бы определиться: спектакли из жизни высших сословий их будут только раздражать, но и пьесу Горького «На дне» ставить, пожалуй, не стоит. Что же остается: вечный живописатель купечества Островский?

«Неплохо бы подобрать общечеловеческую и поучительную пьесу: чтобы и пример подать, к чему должен стремиться человек, и не возбудить в нем опасных социальных инстинктов», — появилась вдруг свежая мысль.

«Что это еще за советчик?» — насторожилась Софья Владимировна.

«А ты уже свой внутренний голос не узнаешь?»

«Свой-то я хорошо знаю, а это что-то новое…»

«Новое, потому что ты в своем развитии вышла, наконец, на состояние рефлексии, присущей всякому интеллигентному человеку. Тут уж ничего не поделаешь, придется с этим жить дальше».

«Что за лабуда? Про рефлексию я, конечно, читала, но откопать ее в самой себе…»

«Объясню по-иному. Человек в жизни руководствуется, вроде бы, сознанием, но делает многое подсознательно: например, дышит, ощущает запахи, держит равновесие, реагирует на боль, свет, тьму, испытывает многие желания… Этот внутренний голос, что у тебя появился, выражает как раз твою подсознательную сущность, бывшую до сих пор в закрепощении. Пора выпустить ее на свободу, приравнять к голосу разума — и ты станешь сильнее, свободнее, счастливее, даже мудрее».

«Мне все равно непонятно, как уравнять подсознательное с сознательным…»

«Это на самом деле просто. Когда твой разум вторгается в сферу чувств, он попадает в область, контролируемую подсознанием. Здесь самое время обратиться к этому внутреннему голосу, и он подскажет, как поступить лучше. Вот сейчас ты сидишь и пытаешься подавить любовное желание, спонтанно в тебе зародившееся. Подавление это, скорее всего, закончится мигренью. Я же тебе говорю: твое любовное чувство естественно. Его не давить, а растить нужно. А как растить и что делать потом, я тебе покажу…»

«Растить вот это томление? Мне и так от него тошно, а тут еще растить?»

«Да, да. Но кончится все хорошо, обещаю. Ну, трусить прекращаем и идем в ванную…»

«Я была там с утра, забыл?»

«И, тем не менее, в ванную, еще раз вымыть кое что…»

«Ладно, идем».

«Накинь только пеньюар и назад, в любимое кресло. Садимся полулежа, вольно. Теперь гладим себя под пеньюаром руками, теребим соски и вспоминаем мужа»

«Этого распутника Половцева?»

«Вот и хорошо, что распутника. До чего нахальный был мужик, всегда хватал за что попало, таскал, мял, впивался жадными губами в шею, в губы, в соски, упирался дрыном в бедра, ягодицы, в лобок…»

«Ах…» — слабо простонала Софья Владимировна и вложила кисть в межножие.

«Теперь поскользи пальчиками в самый верх губок — там есть горошинка, найди ее и тереби. Только чутко, любя…»

«Ах, ах, — более внятно отреагировала Софья, — а-ах! Что это такое, я же совсем этого не хотела. А теперь не могу, не могу-у остановиться! Ох, ох, ох…»

Спустя минуту тело графини Паниной, Софьи, Сонечки задрожало в судорогах оргазма… Впрочем, она тогда такого слова и не знала.

Минуты через две она совсем успокоилась, но была все еще во власти пережитых эмоций.

«Как ты мог, голос подсознания, знать о том, что я никогда не испытывала?»

«Очень просто, подсознательно. Похоже, что люди могут на этом уровне общаться, телепатически. Вот и узнал от других, более счастливых женщин».

«Ловок ты, ничего не скажешь»

«Не о том думаешь. Обдумать же стоило бы мои слова о том, что надо стремиться к мудрости. А она заключается в единении сознательного и подсознательного. Ты же пока все подсознательное, все естественное давила в себе, подчиняла разуму. Больше мне сказать нечего, потому я умолкаю. При случае проявлюсь вновь»

Глава четвертая

Спиритический сеанс

Городецкого дома вновь не оказалось. Карцев поколебался, но все же полетел к Плецам. Здесь были домочадцы, Сергей, а также еще четыре пары господ и дам, причем сидели все за круглым столом, посередине которого на круге с буквами русского алфавита стояло фарфоровое блюдце со стрелкой. Еще на столе стояло по кругу же пять незажженных свечей.

«Ага, спиритизмом пожелали побаловаться, духов повызывать. Так я уже здесь, и блюдца не надо. Поморочить их что ли?»

Он опять юркнул в голову к Татьяне (к Сергею побоялся, вдруг засечет) и притаился в ней, чтобы иметь возможность слышать.

Вел сеанс один из посторонних господ, живо напомнивший Карцеву Андрея Миронова в роли Фигаро.

— Итак, господа, — резво заговорил он, — мы попробуем сегодня провести этим составом сеанс спиритизма. Предупреждаю, некоторых участников я могу по ходу сеанса забраковать. Увы, не все, далеко не все способны образовать мистико-энергетическую цепь, необходимую для вызова духов. Но если уж получится, то духи вас не разочаруют. Впрочем, чтобы не вспоминать растерянно, кого из великих людей вызывать, предлагаю во-первых только русскоговорящих, а из них Александра III, Гоголя и Потемкина. Есть еще кандидатуры?

— А можно женский дух вызвать? Княжну Тараканову? — спросила Татьяна.

— Всенепременно. Еще?

— Может, Пушкина?

— Боюсь, не выйдет. Пушкин идет нарасхват. Думаете, мы одни сейчас сеанс устраиваем?

— Тогда этими на первый раз и ограничимся, — сказал с усмешкой Плец.

— Решено. Итак, сцепитесь ладонями одной руки, образуя круг. Сделали? Хорошо. Теперь положите пальцы других рук на края блюдца. Погасите свет.

Электричество выключили, но «Фигаро» тотчас зажег свечи.

— Напоминаю, что все участники должны истово верить в то таинство, что сейчас произойдет. Без веры никакой дух нас не услышит. Это понятно?

— Да, да, — прошелестело по кругу.

— Дух императора Александра Александровича, — торжественно и зычно заговорил медиум. — Слышишь ли ты нас?

Блюдце не пошевелилось.

— Михаил Александрович, — сказал скорбно медиум. — Ваш скептицизм был написан на лице еще до начала сеанса, но я надеялся, что он напускной. Увы, с Вами в цепи у нас ничего не получится. Вы можете присутствовать, только вне круга.

Сенатор молча выбрался из-за стола и сел в сторонке — но в кабинет, как полагал Карцев, не ушел.

— Император Александр Александрович, слышишь ли ты нас? — вновь воззвал медиум. Блюдце явственно задрожало. Многие сидящие тоже.

— Александр Александрович, где Вы сейчас находитесь? — спросил ведущий шоу. Блюдце пошевелилось и вдруг довольно резво стало крутиться, на секунду останавливаясь напротив той или иной буквы. Помощница медиума, сидевшая вне цепи, привычно фиксировала буквы карандашом на листке бумаги. Блюдце остановилось.

— Над вами, — прочла помощница. По цепи прошел глухой ропот.

— Что Вы хотите сказать здесь собравшимся? — вел партию медиум. Блюдце пошло по кругу. Помощница прочла:

— Не дурите, сукины дети.

Ропот в цепи более походил на рев. Медиум оповестил:

— Дамы и господа! Я не в первый раз вызываю дух императора Александра и уже знаю это его выражение. Поверьте, больше он ничего не скажет. Отпустим его?

— Отпустим… хорошо…

— Тогда продолжим. Дух Николая Васильевича Гоголя, явись нам.

Блюдце подпрыгнуло.

— Ничего не получится, господа. Гоголя кто-то уже вызвал. Может, потом отзовется… Тогда, Потемкина? Молчание — знак согласия. Григорий Александрович Потемкин, слышишь ли ты нас?

Блюдце слабо шевельнулось.

— Григорий Александрович, правда ли что Вы венчались с императрицей Екатериной?

Блюдце нехотя два раза повернулось.

— Да.

Григорий Александрович, где находится Ваш клад на Херсонщине?

Блюдце стало поворачиваться томительно медленно и долго. Помощница закончила писать и замялась.

— Тут одни маты, — сказала она, наконец.

— Иногда он все-таки отвечает, — пояснил смущенно медиум. — Правда, места называет всегда разные. Вообще-то считается, что духи врать не могут. Может, этих кладов у него много было? Интересно, что скажет нам княжна Тараканова… Вызываем?

— Да… да.

— Дух Елизаветы Таракановой, слышишь ли ты нас?

Блюдце не шевельнулось.

— Она называла себя, кажется, Елизаветой Владимирской, — вспомнила Татьяна.

— Дух княжны Елизаветы Владимирской, отзовись!

Блюдце шевельнулось.

— Тогда сами задавайте ей вопросы, — предложил медиум.

— Княжна Елизавета Владимирская, от чего вы умерли? — спросила трепетным голоском Таня.

Блюдце стало без проблем вращаться.

— От чахотки, — прочла помощница.

— Княжна Елизавета Владимирская, кто были Ваши родители?

— Я их не помню.

— Княжна Елизавета, кого Вы любили?

— Многих мужчин.

— Княжна Елизавета, кого Вы проклинаете?

— Князя Орлова. Будь он проклят!

После откровений духа княжны общество попритихло. Карцев сидел внутри Татьяны в недоумении: с одной стороны блюдечко двигалось и тексты выдавало связные; с другой про княжну он точно знал, что она по-русски не говорила и была авантюристкой невнятной национальности.

— Так что, дамы и господа, продолжим? — бодро спросил медиум.

— Мне кажется, — вдруг сказала Надя, — что нервы мы себе пощекотали и узнали, что духи людей где-то живут. Давайте не будем их больше тревожить по пустякам.

Все согласно загомонили и оживились, зажглись электрические лампы. Мария Ивановна сделала знак прислуге, которая внесла в гостиную бокалы с коньяком и вином и закуски. Оживление усилилось.

Карцев тихонько покинул Татьяну и проник в голову Наденьки.

«Ангел! Это ты?! — обрадовалась Надя. — Как долго тебя со мной не было!»

«Я и сейчас бы не появился, потому что у тебя все идет по жизни хорошо. Но мне так понравилось твое заступничество за духов, что захотелось поблагодарить!»

«Спасибо, ангел. Но у меня не так уж все и хорошо. Папа не хочет моей свадьбы с Сережей»

«Перехочет. Но для этого Сергею придется часть времени посвящать чисто мужским делам. Да и тебе пора бы вспомнить, что жизнь состоит не только из удовольствий, но еще из учебы и ряда обязанностей. Помнишь наш уговор о твоем духовном росте?»

«Ох, ангел, прости. Но лошадиный спорт я все-таки освоила, согласись. И языки полегоньку учу…»

«Тут основное слово — полегоньку. А надо бы интенсивно, широко и быстро»

«Но я пока в обществе не бываю…»

«И слава богу, враз бы опозорилась. Кто, кстати, эти господа и дамы?»

«Папины сослуживцы, а также известный медиум с помощницей»

«Что ж, вот и визиты теперь можно к кому-то делать. Дальше должно пойти по геометрической прогрессии»

«Так ты и математику знаешь? А физику?»

«И химию тоже. Хочу вот к Дмитрию Ивановичу Менделееву наведаться, по таблице его недоделанной прокатиться…»

«Это по периодической системе химических элементов? А нам ее преподавали как совершенную истину»

«Истина, солнце мое, недостижима. Но к ней надо стараться приблизиться. Дмитрий Иванович резко приблизился, но и он оказался не без греха… Ладно, проехали»

«Ну и выражения у тебя все же, ангел…»

Тут к Наде подошел Городецкий.

— У тебя такой отсутствующий вид. Словно сама с собой говоришь…

— Не с собой, а с ангелом-хранителем, — шепнула Надя.

— Что?! Так Карцев здесь? А ну, вылезай! Вылезай, говорю, а то хуже будет!

— Сережа, ты в своем уме? — испугалась Надя.

— В своем, в своем. Погоди, доберусь я до твоего ангела… Ладно, проехали.

— Так ты тоже это выражение знаешь?

— Конечно, знаю. Ко мне твой ангел-хранитель тоже являлся…

— К тебе? Но он же мой…

— Ну, являлся предупредить, чтобы я тебя не обижал.

— А-а. Это он мог. Вот и не обижай.

— Я тебя обижаю?

— А кто сейчас на моего ангела кричал?

— Не на тебя же. Тем не менее, прости. Мир?

— Мир.

— Тогда я пойду домой со спокойной душой. Встретимся завтра как обычно?

— Знаешь, Сережа, наверно, нет. Пора нам браться за ум, то есть за учебу. Завтра я до обеда хочу позаниматься языками. А ты давно хотел побывать в Горном институте и узнать о возможности посещения лекций вольнослушателем.

— Надя! Ты ли это? Впрочем, чему я удивляюсь, ты ведь сейчас в компании с ангелом-хранителем… Ладно, я пошел.

— Ты что же, меня на прощанье не поцелуешь?

Карцев при этих словах выскользнул из Надиной головы и завис в сторонке: не хватало еще почувствовать мужской поцелуй.

— Неудобно на людях, Надя…

— Я провожу тебя на лестницу.

— А что скажет на это твой ангел-хранитель?

— Ой! Он меня уже покинул…

— Угу. Тогда проводи…

В Городецкого дух Карцева проник уже в его квартире — как ни крутил тот головой по дороге.

«Пришел? — хмуровато встретил его Сергей. — Я уж подумал, опять меня избегать будешь»

«Ты на меня не сердись, я в Питере только второй день. Был у тебя вчера и сегодня, но при Наденьке забраться в голову постеснялся»

«Это правильно. Хоть к сексу с ней меня ты приохотил, но теперь и я тебя застеснялся бы. А что так долго не появлялся?»

«Не мог перенестись из Красноярска в Питер. Пока сюда в том веке не приехал»

«Понятно. А где болтался два дня?»

«То здесь, то там. Посетил, в том числе, военного министра…»

«Куропаткина? И что?»

«Вроде проникся серьезностью положения. Будем теперь общаться»

«Представляю. Ты уж вцепишься, клещами не оторвешь…»

«Ты тоже в Наденьку так вцепился, что про отечество совсем забыл…»

«А что я без тебя могу? Даже с Михаилом Александровичем поговорить на равных не получается»

«Уж вижу и это для тебя чревато. Я узнал через Таню, что он в зятьях тебя уже не видит»

«Мне Надя говорила… А как ты с Таней разговаривал? Тоже вселялся?»

«Да, но скрытно. Есть, оказывается, такая возможность: мысли читаешь, а сам молчок»

«Здорово! Это какие перспективы для разведки открываются…»

«Увы, только среди русских людей. Языкам я, как ты знаешь, не обучен»

«Вот. Сам всех учишь: не ленитесь, развивайтесь, а себя грузить не хочешь»

«Ты, я смотрю, наш сленг уже вполне освоил. Грузить… Старого учить — только портить»

«Так ты, оказывается, старый? А на девок смотришь во все глаза, как молодой»

«Во-первых, не девки, а девы. Девы же даны нам Боженькой для услады, отдохновенья после трудов. Надеюсь, ты главное слово в этой фразе акцентировал? После трудов, а не вместо них! Ты же все свои благие намеренья забыл и погряз в болоте чувственности. Будя, паря, будя»

«Ну, заладили, что ты, что Надя. Впрочем, и она же с твоей подачи…»

«Пусть с моей. Но с чем ты не согласен?»

«Согласен, погряз. Скажи, что надо делать — сделаю»

«Для начала марш в институт, впитывать знания. Без них ты так нулем и останешься. Я ведь вечно в твоей башке околачиваться не буду»

«Да уж понял…»

«Еще: ты в Сибирском банке был?»

«А откуда бы я деньги на квартиру взял?»

«Значит, твои реквизиты в нем есть? Это я к тому, что наши красноярские золотопромышленники разыскать тебя здесь могут? С ними контакты надо поддерживать, это наша база и будущие партнеры»

«Я помню разговор про мое представительство. Но пока никто не обращался»

«Ладно. С Плецем я вопрос о тебе улажу, но после того, как он покажет Куропаткину наши материалы по Корее и Маньчжурии. Тогда подобреет, думаю. Пока же надо тебе и Тане побывать в Народном доме на Лиговке — со мной, конечно. Слышал про такой?»

«Читал в газетах, что предстоит его открытие. В нем, вроде бы, и театр будет?»

«Театра пока нет, есть зал для него. Об этом мы и будем говорить с его владелицей, графиней Паниной. Но дня через два — в связи с некоторыми пикантными обстоятельствами»

«Ты что, успел и с ней вступить в пикантные отношения?»

«Не вполне. Замнем для ясности. Пока вроде все. У тебя для меня еще новостей нет?»

«Есть. Наденька беременна»

«Гм, это, пожалуй, плюс. Сколько месяцев?»

«Второй пошел»

«Кто-то из родни знает?»

«Женщины, наверно, догадываются, но Надя пока идет в отказ»

«Пусть матери признается, только после подобрения Плеца. Дня через два-три думаю. Все?»

«Все. Можно, я посмотрю мысленную запись твоей беседы с Куропаткиным?»

«Одобряю, смотри, мотай на ус, но после того спать. Завтра у меня тяжелый день: с Витте планирую поговорить»

Глава пятая

Вселение к Витте

Всесильный, по общему мнению, министр Витте второй день сидел (вернее то сидел, то лежал) дома, на Каменноостровском проспекте и мучился от печеночных колик. Недавно к нему приходил врач, поставил обезболивающее, и колики сошли почти на нет — но Витте знал, они вернутся. Пару раз к нему заходила Матильда и суховато интересовалась здоровьем (второй раз еще спросила, будет ли он обедать) и он ей отвечал: «так же» и «не буду». Они уже давно были в контрах из-за того, что он не приложил достаточных усилий для преодоления бойкота жены-еврейки в свете. Недавно же Матильда узнала, что царь ищет предлог для отставки мужа, и даже призрачная ее надежда на улучшение статуса исчезла. С этой поры она стала спать отдельно от мужа, отказав ему в супружеских ласках. Витте очень эту перемену переживал, так как всегда пользовался успехом у женщин и свою Матильду отбил кавалерийским наскоком у законного мужа. И вот теперь эта романтическая и очень еще хорошенькая женщина заставила его усомниться в своем мужском обаянии.

В этом раздраженном состоянии Карцев и застал министра, которого разыскал путем краткого подселения к его секретарше. Некоторое время он повисел в его домашнем кабинете (где Витте, пользуясь временным отступлением болей, что-то писал), но вот намеренно грубовато вторгся в его сознание.

«Что это, удар? — вздрогнул Витте. — И я сейчас умру?»

«Не сейчас, Сергей Юльевич. Через одиннадцать лет. Если мы с Вами не изменим историю»

«Что?! Что за фокусы? Кто пытается меня морочить?»

«Человек из будущего. Наша наука достигла больших высот, и власти России решили послать бестелесную матрицу к вам, в начало 20 века — с тем, чтобы попытаться изменить мир к лучшему. Выбор пал на меня, а я выбрал Вас — как самого вменяемого политика царской России»

«Чем Вы докажете, что Вы из будущего?»

«Будущий ход истории Вы можете посмотреть по картинкам в моем сознании. Включить?»

«Да».

Следующие полчаса Сергей Андреевич транслировал в мозг реципиента наспех подобранные им «слайды»: шествие колонны с попом Гапоном от Нарвской заставы и ее расстрел, уничтожение русской эскадры в Цусимском проливе, баррикадные бои на Красной Пресне, первое заседание Государственной думы, военные сцены из Первой Мировой войны с газовыми и танковыми атаками, «штурм Зимнего дворца» в постановке Эйзенштейна, расстрел царской семьи, конные атаки Гражданской войны, взятие Перекопа и бегство на пароходах из Севастополя, красноармейский парад на Красной площади в присутствии первого правительства большевиков, стройки пятилетки, приход к власти Гитлера и его знаменитые парады, нападение на Францию и вход немцев в Париж, аэросхватки над Ламаншем и бомбежки Лондона, нападение фашистов на Россию и бесконечные колонны наших пленных, битвы под Москвой и Сталинградом, танковый бой под Прохоровкой в трактовке Озерова, взятие Берлина и салют у рейхстага, постановочный взрыв атомной бомбы, парад на Красной площади времен Брежнева, рок-н-ролльный концерт в Англии, нудистский пляж в Хорватии, гей-парад в США, порноролики с участием моделей, геев и трасвеститов, шатания бомжей, наркоманов и проституток в ряде стран мира, заброшенные деревни и малые города России. Наконец, «потушил» трансляцию.

«Так все и было?» — спросил обалделый министр.

«Было и будет еще хуже. Конечно, есть и светлые моменты, но не они определяют ход нашей жизни»

«Вот эти голые женщины, бесстыдно совершающие половые акты — это актрисы?»

«Проститутки, проплаченные актрисы и просто любительницы, которых развелось до черта»

«И так много гомосексуалистов?»

«Навалом, да еще нахальные, на передний план везде лезут»

«Так царскую семью расстреляют? Как скоро?»

«Через 15 лет».

«А в Германии придет к власти бесноватый человек?»

«Гитлер, бывший ефрейтор, из низов общества. Его правление обойдется Европе в 50 миллионов смертей, если не больше».

«Ужасно. Но почему Вы прибыли сюда и в наше время?»

«Здесь сейчас преддверие одного из поворотных событий истории: войны России с Японией. Вы ее провалите и спустите тем самым с цепи революционные силы. Если же войну выиграть, народ за революционерами не пойдет. Значит той серии разветвленных событий, которую я Вам показал, не будет. В идеале, у власти останется царский режим, обрамленный рядом демократических институтов. Нечто подобное до сих пор сохранилось в Великобритании и еще нескольких странах Европы и мира. Причем, англичане гордятся своей королевской властью, свергать ее пока никто не собирается».

«А если войну с Японией просто предотвратить?»

«Наверное, можно, но только с позиции силы и лишь на то время, пока японцы не накопят еще больше своих сил. Сейчас, вообще-то, у них под ружье поставлено 500 тысяч человек. Из них 300 тысяч нацелено на Маньчжурию и Ляодунский полуостров. Прибавьте еще современный мощный флот английской постройки, который непременно разгромит все российские эскадры по очереди. Что им может Россия противопоставить?»

«Можно, видимо, увеличить Дальневосточную группировку войск до тех же 300 тысяч и создать мощную эскадру в Порт-Артуре. А также усилить оборонительные сооружения этой крепости».

«Пока что с Вашей подачи деньги тратятся ровно наоборот: на крепость немного, а на незащищенный торговый порт Дальний — многие миллионы. Сразу Вам говорю: японцы захватят Дальний без особого труда, а с Порт-Артуром провозятся около года. Усилите его — может быть, его удастся отстоять. Конечно, при условии активных деблокирующих действий Маньчжурской армии. Что касается флота, то японцы окружат гавань Порт-Артура минными полями и выходить оттуда нашим кораблям будет очень сложно. Потом они приблизятся к заливу с суши и расстреляют корабли из пушек. Есть, впрочем, другой выход…»

«Какой?»

«Сначала я Вас спрошу, с кем из влиятельных моряков мне имеет смысл поговорить?»

«Командует флотом великий князь Алексей Александрович, но он, по-существу, просто светский человек. Его помощник — адмирал Авелан Федор Карлович, довольно дельный. Но самым авторитетным является адмирал Макаров Степан Осипович».

«Хорошо, учту. А каковы Ваши отношения с генералом Куропаткиным?»

Часов около шести в кабинет, где все еще сидел Витте с угнездившимся в его сознании Карцевым, вновь вошла его жена с известием об ужине. Витте страдальчески мотнул головой из стороны в стороны, и она, глянув неодобрительно и качнув удлиненным станом, вышла. Карцеву эта сорокалетняя, но еще очень моложавая стройная еврейка с эффектно оттененными длинными ресницами зелеными глазами и нежным овалом лица показалась восхитительной. Услышав, кстати, об ужине, он было встрепенулся, и отказ Витте привел его в некоторое уныние.

«Отчего Вы не ужинаете? — решился он на бестактный вопрос».

«Оттого что брюхо болит, вернее, печень. Часам к восьми должен врач прийти и снять боль уколом».

«То-то я уже давно чувствую какой-то дискомфорт и боли, пока терпимые. А давайте попробуем мой способ устранения болей, руками. Я открыл его давно, причем, где и какая это боль — неважно: проходят все, только сроки разные, от пяти минут до часа. Способ безболезненный и бесконтактный. Согласны?»

«Я бы и на прижигание согласился, кабы помогло. Но бесконтактно и за пять минут?»

«В случае с печенью вряд ли пятью минутами обойдемся, но посмотрим. Ставьте свою правую ладонь напротив печени, параллельно телу, примерно в сантиметре от него. Лучше засунуть руку под рубашку, но, повторяю, к коже не прикасаться. По древней индийской терминологии это правая ладонная чакра, через которую с печенью пойдет обмен теплом и индуктивными токами. Чтобы этот обмен был интенсивным и целенаправленным, надо сконцентрировать свое внимание на этом участке, пытаясь представить обмен, а представив, усилить. При этом желательно задерживать дыхание, потому что при недостатке кислорода клетки ищут его в организме активнее. Постепенно вы почувствуете, как и кожа над печенью и сама печень локально разогреваются, втягиваются в процесс обмена газами, жидкостями и теми самыми индуктивными токами. Кровь начинает активно здесь пульсировать и, соответственно, лечить, снабжать фагоцитами именно печень и прилегающие к ней ткани. Ощутив пульсацию, можете еще пришептывать что-то вроде молитвы: Я хочу, чтобы моя печенюшка очистилась от всего вредного, всего ненужного, чтобы стала совсем, совсем здоровой, крепенькой, новенькой, молоденькой…

Кстати, я ведь тоже ее чувствую, Вашу печень, и боли в ней. Она и, правда, зашевелилась, но пока вяло. Вот что: пожелайте, чтобы я мог некоторое время владеть Вашим телом. Думаю, у меня контакт с печенью лучше наладится. Решайтесь».

«Хорошо, только недолго».

Перехватив управление плотью реципиента, Карцев привычно сосредоточился, задержал дыхание и зримо представил себе токи, идущие от ладони в печень. Кровь внятно активизировалась и еще более разогрела больное место. Боль сначала усилилась, потом распалась на несколько очажков, которые один за другим стали рассасываться, рассасываться и исчезать. Один из них долго еще держался на тонкой ниточке, но и он исчез, растаял. Карцев убрал правую, сильно онемевшую ладонь и приложил для закрепления эффекта левую. Минуты через две бывшее больное место ничем не отличалось по ощущениям от любого другого, здорового.

«Все, владейте своим телом. Сеанс закончен, прошу проверить эффект».

«Не болит. Совсем не болит. Будто и не было никаких колик. Вы кудесник, природный знахарь!»

«Э, нет, нужна контрольная, внешняя проверка. В виде полноценного ужина. Если и после него болеть не будет, тогда выпишите мне сертификат на врачебную практику. Пациентов будете присылать исключительно полезных для нашего общего дела по отражению японской агрессии. Впрочем, можете присылать дам, от них тоже польза бывает».

«Хорошо, идем в столовую. Вот Тильда удивится. Я, конечно, боюсь, но уже и верю Вам чрезвычайно»

Глава шестая

Сила поэзии

В столовой кроме мужа и жены присутствовала их дочь Вера: не менее красивая, чем мать, и весьма толковая девица лет семнадцати-восемнадцати, которая пыталась разговорить родителей, обращаясь с вопросами и суждениями к матери и тотчас спрашивая мнение отца — однако меж собой супруги почти не разговаривали. Карцев поудивлялся их ребяческой гордыне (ему было понятно, что и Витте и жена его тянутся друг к другу, но не хотят «терять лицо»), а потом толкнулся к министру:

«Ваше сиятельство, позвольте слово молвить».

«Что еще за сиятельство?»

«Я разве не сказал? Вам через два года дадут графское достоинство за мир, заключенный с Японией».

«Ну, теперь мира может и не быть…»

«Как не быть, будет, но на других условиях. Возможно, что Вы же его и заключите. Но я о другом… Опять впадаю в нескромность, но видеть Вашу размолвку с женой мне в тягость. Погодите, не перебивайте. Мне все лучше видно со стороны, к тому же я знаю будущее: оно пройдет для Вас в счастливом семейном кругу. Однако за счастье Ваше следует побороться, само оно в руки не упадет. Так вот, мне понятно, что жена Вас любит, но почему-то тщательно это скрывает. И уже давно. Такое положение надо поломать. А я знаю как».

«Вы, я вижу, всезнайка. Я тоже себя таким недавно полагал»

«Вы мне два раза сегодня доверились? Доверьтесь и в третий. Предоставьте мне опять управление своим телом и языком, я произнесу небольшую речь, которую Вы, впрочем, будете слышать и сможете прервать в любой момент. Эффект должен быть положительный. Согласны?»

«Черт с Вами, берите!»

«Еще нюанс: Вы свою жену зовете уменьшительно Тилли?»

«Да что же это… Ну да, Тилли»

«Тогда я приступаю…»

Улучив паузу в разговоре дочери с матерью, Карцев-Витте обратился к Матильде с любезной улыбкой:

— Тилли, ты знаешь, что я сегодня в своем кабинете писал? Стихи, представь себе! С юности не сочинял, а тут как прорвало. Теперь ужасно хочется их вам прочитать…

— Прочти, коли написал, — пожала плечиком Матильда, а Верочка открыла было рот, но благоразумно промолчала.

— Первое называется «Ода беспечной женщине».

Блестит ли солнце за окном

Иль ветер крышу с дома сносит

Или планету целиком

По космосу куда-то носит

Тебя, беспечная душа

Явленья эти не колышат

И поступь у тебя тверда

И взгляд остер

Грудь мерно дышит

Но если вдруг ты встретишь взгляд

Где лава страсти пламенеет

То сердце сбой дает, другой

Рука дрожит, язык немеет

И позвоночник цепенеет

Но вот еще проходит миг

И щеки залиты румянцем

Глаза лучатся, смех летит

Такой безудержный и звонкий

Что достигает до печенки

И нас у ног твоих валит.

Вера выдержала секунд пять и, не дождавшись комментария матери, почти закричала:

— Папа, ты чудо! Да это в лучших традициях Дениса Давыдова, Баратынского и Фета!

— Звучно и экспрессивно, — снизошла Матильда. — А про кого это написано?

— Да это же про тебя, мама! Ты у нас бываешь такой беспечной! Ну и чувствительной тоже.

— Так это у меня позвоночник от пылкого взгляда цепенеет? Впрочем, был один случай в театре… Что же ты еще за весь день написал?

— Вот второе. Называется «Туча».

Не так давно твой взгляд с моим

Сливался в нежном упоеньи

А нынче прячешь ты глаза и рук моих

Не жмешь со страстным вдохновеньем

И вот в отчаяньи немом

Мгновенья я перебираю

Анализирую, бешусь

И вновь все промахи считаю

Так что ж, промчится этот шквал

И солнце снова улыбнется?

Или напротив, вал на вал

Нахлынет, туча разрастется

И мир надолго обернется

Во мрак ночной

Для нас с тобой?

Тут уж обе дамы присмирели, повторяя про себя последние строки. Вера вдруг расплакалась:

— Мама, я не могу смотреть на вашу ссору с папой. Пожалуйста, помиритесь. Вот и папа об этом просит. Он же тебя любит. Такие прекрасные стихи…

— Да я, собственно, не против. Просто он так занят своим делом… Я не хотела тебе мешать…

— Прости ты меня, Тилечка. Я бываю часто не прав, но не замечаю этого. Уж вы подсказывайте мне, ради бога.

— Хорошо, Сереженька. Все теперь будет хорошо. Ты так меня удивил… Я знала, что ты талантлив, но твои стихи меня поразили. В них столько чувства, страсти, пылкости…

— Это я тебе еще не все прочел. Самое сокровенное приберег напоследок. Прочту, на ночь глядя…

— Папа, я тоже хочу послушать!

— Нет, девочка, такой стих тебе слушать рановато. Вот выйдешь замуж, тогда пожалуйста…

— Это что же ты в нем написал? — с подозрением удивилась Матильда. — Может и мне его слушать не нужно?

— Тебе слушать обязательно, но при соответствующем освещении.

— Ну, Сергей Юльевич, заинтриговал! Придется мне сегодня прийти к тебе в спальню…

Оказавшись вновь в кабинете, счастливый муж бросился в кресло как в молодости.

«А ты слов на ветер не бросаешь! — обратился он к подселенцу. — В два стишка мою ситуацию перевернул. Искреннее тебе спасибо. Мы ведь так и ходили бы буками»

«Рад был помочь. Стихи эти о своей ситуации писал, но и к вашей они подошли точь в точь».

«А что еще за стих ты обещал моей жене? Да еще на ночь? Я думал, мы обо всем переговорили, и ты вернешься куда-то к себе»

«Вернусь, не беспокойся. Но твою победу над женой следует закрепить в постели. Тебе ли этого не знать, бывалому сердцееду? Сейчас она к тебе благоволит, но многого от тебя не ждет. А ты возьмешь и удивишь ее своей куртуазностью через этот самый стих, а потом и пылкостью. Которую она будет вспоминать еще долго, долго и тебя ласкать за это»

«Ты о чем говоришь, бродяга? Что будешь всю ночь с моей женой забавляться?!»

«Забавляться с ней будешь ты. Но я напомню, что любовное желание зарождается в сознании любовника и в нем же угасает. В данном случае у тебя будет уникальное преимущество: в одном сознании желанье угаснет, а в другом нет. Когда же угаснет во втором, возникнет вновь в первом. И все это будешь для жены ты: единственный и неповторимый»

«Я убью тебя, негодяй!»

«Это вряд ли. Ладно, время у тебя еще есть. Посиди, подумай, ты ведь умный человек. А я пока у тебя в голове подремлю. Но перед этим скажу еще: эту комбинацию я придумал для тебя. Для твоего блага. Иначе пройдет какое-то время, и хандра у твоей жены может повториться. Ей мало слов, нужен еще любовный восторг. Дай его ей»

Вздремнуть Карцеву в черепе Витте, конечно, не удалось, но он поставил фильтр на мысли реципиента и воспринимал их вскользь, через пятое на десятое. Наконец, тот встал и отправился принимать ванну. Телом он оказался довольно крепок, хотя слишком упитан. Одев шелковую коричневую пижаму, министр стал похож на японца с весьма мрачным выражением лица, отразившемся в большом зеркале ванной. Вот он вздохнул и побрел обреченно в спальню. Уже забравшись в постель, спросил:

«Ты еще со мной?»

«Пока да, но как только твоя жена войдет в спальню, и ты не дашь мне свободу воли, тотчас тебя покину. Будешь лежать с ней мрачным истуканом и хлебать последствия по полной»

«Делай, что хочешь…»

«Йес»

Минут через пять в спальню, чуть освещенную прикроватной лампочкой, мягко вошла Тилли в полуоткрытом серебристом длинном пеньюаре, перехваченном в талии небрежно завязанным пояском с вероятным названием «Дерни меня».

— Ну, где же твой неприличный стих? — с дерзкой улыбкой спросила она. — Как он, кстати, называется?

— «Одеяло», — ответил полуобернувшийся к ней Карцев, тоже тонко улыбаясь.

— Одеяло? Интересно, что будет под ним?

— Так слушай.

То было наяву или во сне

Ты вышла обнаженная из ванной

И стала вмиг такой желанной

Что одеяло подняло на мне.

Я упиваюсь линией плечей

Грудей овальных колыханьем

Изгибом талии твоей

И дерзких ног переступаньем

Ужель сейчас ты подойдешь

И улыбнувшись мне лукаво

Скользнешь под то же одеяло

Всего собою обоймешь?

— Милый! Какой ты милый, Сереженька. Ты, правда, так меня любишь? За один день столько стихов в мою честь сочинил… Поднимай свое одеяло и пусти меня к себе. И пусть я буду совсем голая, как ты и захотел. А ты что же, еще в пижаме?

— Прости, милая, зарапортовался. Долой ее и забирайся на меня, я понежу твои ноги, ягодички и спинку… Ох, какие объемные и нежные у тебя ягодицы, как приятно их гладить, проминать, сжимать и снова гладить! Век бы их гладил, но надо и ножкам твоим внимание уделить: и бедрам сливочным… и голеням округлым… и под коленочками поцеловать… и ступни-пальчики размять…

— Сереженька! Я думала, все уже твои ухищрения знаю, но ты опять меня удивляешь и радуешь. Мне так приятны эти ласки, так на них снаружи и внутри тело отзывается, такое желание глубокое возникло и все растет, растет… Боже мой, как я тебя люблю, мой прекрасный, нежный, умный мужчина… Никогда я не жалела, что ушла к тебе, всю прежнюю жизнь порушила. Возьми, возьми меня, наполни своей силой, своей мощью, а-а-а!

Глава седьмая

У Макарова

Карцев вселился в Городецкого уже утром, в четверг.

«Витте и на ночь тебя не отпустил?» — удивленно спросил Сергей.

«Я очень потешил все его семейство, вот они меня спать с собой и уложили», — почти не соврал Сергей Андреич.

«Ну, ты его убедил?»

«Вроде бы да. Но он мужик сильно самостоятельный, может по каким-то своим причинам и передумать. Начать свою игру»

«Куда сегодня полетишь?»

«Давай подумаем. К Куропаткину идти рано, сначала с ним должен увидеться Витте. К царю пока смысла нет. А вот наведаться к морским начальникам можно и нужно. Впрочем, не к набольшим начальникам, а к адмиралу Макарову. Значит, нужно лететь в Кронштадт. Ну а ты, был в Горном?»

«Да. Правда, там мне сказали, что устраиваться сейчас вольнослушателем нет смысла: семестр через месяц заканчивается, в мае начнется сессия, а потом полевая практика. Вот для устройства на практику меня послали во Всероссийский геологический институт (ВСЕГЕИ), который находится на Среднем проспекте. Я туда сходил и в итоге познакомился с геологами, которые ведут сейчас геологическую съемку Енисейского кряжа: Ячевским и Мейстером. Они переговорили со мной и пообещали взять на летний полевой сезон коллектором»

«Замечательно, лучших руководителей и представить трудно. Я знакомился с рядом их работ: сделаны вполне профессионально, а некоторые и сегодня можно использовать для картирования. А что они за люди?»

«Ячевский постарше, ему лет 45, Мейстер моложе, оба доброжелательные, но взыскательные ученые. Погоняли меня по всему курсу „Общей геологии“, но, кажется, мои знания их удовлетворили. Скорее всего, я попаду в партию к Мейстеру, на Ангару»

«Отлично. Стать нормальным геологом без полевых работ нельзя, даже если ты вызубрил параграфы всех основных учебников. А вот наоборот бывает можно. Хочешь, расскажу тебе об одном геологе-практике?»

«Конечно. О геологии мне все рассказы интересны»

«В начале 19 века жил в Шотландии один дворянин по фамилии Мурчисон, а по имени Родерик. В то время шли войны с Наполеоном, и он тоже принимал в них участие. Бился под командованием герцога Веллингтона в Испании и в последнем великом сражении — при Ватерлоо. После чего удачно женился на англичанке и вышел в отставку. Было ему тогда 25 лет. Лет пять после свадьбы он занимался излюбленным делом провинциальных дворян Великобритании — охотой на лис. Жене это надоело, и она потребовала, чтобы он нашел себе хобби поинтеллектуальнее. Тот жену любил и обещал подумать.

Как-то во время очередной охоты он выскочил на группу людей с молотками и рюкзаками и спросил, естественно: что это вы тут делаете? Ему ответили, что они геологи и ведут в районе его поместья геологическое картирование. А нельзя ли мне к вам присоединиться? Отчего же нет, пожалуйста. И Мурчисон все лето провел с ними, прилежно вникая в особенности геологической съемки. А осенью даже принял участие в составлении геологической карты данной местности. Жена его новое увлечение одобрила, и следующий сезон он провел с теми же ребятами, причем в конце его спорил со всеми уже почти на равных. Его живой интерес и усердие заметил знаменитый в то время геолог Ляйель и взял на следующий год в длинный геологический маршрут по Западной Европе, где все ему показывал и пояснял. В общем, в 1825 г. этот Мурчисон в возрасте 33 лет уже делал доклад на заседании Лондонского геологического общества, после которого был принят в его члены. Заметь, без учебы в каком-либо университете.

Спустя десять лет именно Мурчисон выделил в палеозойской истории Земли силурийский период, через 4 года, вместе с другим геологом — девонский период, а в 1840-41 годах возглавил крошечную группу иностранных геологов (3–4 человека), обследовавших центральную часть России и Урал, для чего пришлось проехать в коляске 40 тыс. км и пересечь на лодках склоны Уральского хребта. В результате был выделен пермский период и составлена геологическая карта европейской части России, не менявшаяся в течение полувека. Каково?»

«Невероятно! Мне бы так, без учебы…»

«На самом деле он, конечно, учился, но самостоятельно и без отрыва от работы. Для сравнения: я за 35 лет деятельности прошел маршрутами менее 10 тысяч километров и изучил сносно только Енисейский кряж площадью около 90 тыс км2. Как там Лермонтов говаривал?»

«Богатыри не вы?»

«Так точно. Но может хоть сейчас мне удастся реабилитироваться и внести-таки вклад в историю…»

Еще готовясь к поездке в Петербург, Карцев собрал в интернете сведения об адмирале Макарове и его окружении, так что знал его строгий распорядок дня. И потому явился в его кабинет после обеда — время прочтения газет.

Как ни странно, бравый адмирал упал в обморок после внедрения в него духа из будущего. К нему тотчас подскочил неотлучный вестовой Хренов и стал прыскать в лицо водой. Глаза адмирала наконец оживились, и он выпрямился в кресле.

— Ох, Ваня, спасибо, голубчик! Что за ерунда со мной приключилась? Бифштекс был из несвежего мяса что ли? Спасибо, спасибо, я уже пришел в норму. Подай-ка газету, далеко отлетела.

«Бифштекс тут не причем, Степан Осипович, — молвил беззвучно Карцев. — Это к Вам в голову вселился я, пришелец из будущего»

«Что, что? Пришелец?»

«Да, да, да. Именно пришелец и именно из будущего»

«Почему? Зачем?»

«Потому что российские армия и флот скоро будут повержены Японией. Затем, чтобы попытаться это событие предотвратить»

«Почему Вы явились ко мне?»

«Вас мне рекомендовал Сергей Юльевич Витте. Впрочем, ход истории нам хорошо известен и кто есть кто в России начала 20 века тоже»

«Так я считаюсь у вас важной персоной?»

«Вы считаетесь специалистом, способным повернуть события на море в более благоприятную сторону»

«А насколько они будут неблагоприятны?»

«Катастрофически. Почти все значимые корабли Порт-Артурской эскадры, Владивостокского отряда и Балтийского флота будут потоплены. При этом погибнет много русских моряков и Вы в том числе».

«Когда?»

«Вы в конце марта 1904 г. вместе с броненосцем „Петропавловск“, на мине. Прочие кто раньше, кто позже. Японский флот оказался современнее и боеспособнее. Они весьма успешно применили миноносцы, торпедами и минами было подорвано много наших кораблей, наши же умудрялись подрываться на своих минах. Их артиллерия применяла более мощные вышибные заряды (на бездымном порохе) и стреляла с дистанций 50–70 кабельтовых, а наши пытались приблизиться на 20. Их основным типом снарядов были фугасные, которые эффективно разрушали надстройки, в том числе трубы. Наши же бронебойные снаряды на дальних дистанциях теряли пробивную способность, да и рассеяние их оказалось большим. Их скорострельность тоже была выше. Количество попаданий в корабли оказалось примерно 2:1 в пользу японцев, а поражательная способность и того больше. У нас часто не срабатывали взрыватели: при попаданиях в воду или небронированную часть корабля. Наша броневая защита часто не выдерживала повторных попаданий в одно место: в итоге рубки управления лишились приборов управления или вообще оказались поражены, вместе с командирами. Особенно подвели крыши этих рубок. Часто повреждались электродвигатели, расположенные под рубками. Многие корабли оказались перегружены и при повреждениях надводной части легко опрокидывались. Замучили нас и пожары, так как в надстройках было много горючих материалов. Новые дальномеры наши моряки не успели освоить, так что толку от них оказалось мало. Яркий пример; в Цусимском сражении (это в конце войны) большинство наших кораблей (десятки) утонуло, а у японцев ни один».

«Кошмар. Но я почему-то Вам верю. Многие из этих огрехов я и сам подмечал. Указывал, настаивал исправить, да бестолку. Что же делать, как все это предотвратить?»

«Есть, мне кажется, один способ. В этой войне почти не участвовали подводные лодки. Между тем Русско-японская война была лишь репетицией перед очень большой войной, которую потом назовут Мировой. А начнется она в 1914 году, продлится до конца 1918 г. В ней с одной стороны будут воевать Россия, Англия и Франция с рядом союзников, а с другой — Германия, Австро-Венгрия и Турция, тоже с союзниками. Германцы окажутся побежденными, но на море они наведут кошмар и ужас. И все благодаря подводным лодкам — правда, с большим водоизмещением, чем есть теперь. Так вот, 370 немецких подводных лодок потопят более 3000 кораблей, в том числе 200 боевых, включая крейсеры и линкоры; сами при этом потеряют 170 лодок».

«Как это возможно? Ведь они имеют малый запас хода и обречены на прибрежные операции?»

«Как я уже сказал, водоизмещение тех лодок увеличено до 1000 т. и более и на них поставлены дизельные двигатели для длительного надводного плавания. Впрочем, для того, чтобы утопить японский флот, достаточно будет и современных небольших подводных лодок. Их можно доставлять в акваторию под днищами броненосцев или крейсеров на буксирных тросах и отцеплять при виде японской эскадры. Самим при этом отходить, подставляя японскую погоню под торпеды лодок. Лодки можно и нужно использовать также для скрытой постановки мин заграждения. Кроме торпедных аппаратов на носовой части лодки желательно иметь пушку калибром под 100 миллиметров. Немцы много транспортов уничтожили или остановили из надводного положения, с помощью этих пушек. В реальной русско-японской войне лодки у нас были (аж 14 штук), но все базировались только во Владивостоке и дальше его прибрежных вод не уходили. Нужны же они на транспортных путях между Японией и Кореей, где пойдет основное снабжение маньчжурских армий Японии людьми, вооружением и боеприпасами. Часть лодок следовало бы перебросить железной дорогой в Порт-Артур и использовать для уничтожения боевого японского флота».

«Но где взять столько лодок?»

«Активно покупать: у американцев, у немцев, строить и самим. Завезти в порты их надо до начала военных действий, то есть до конца января 1904 г. Только обязательно замаскировав — почти все японцы, которые сейчас под всякими предлогами работают на Дальнем Востоке и Китае, являются шпионами. И многие корейцы и китайцы тоже».

«Так японцы объявят войну в конце января?»

«Ничего подобного, нападут без объявления, ночью 27 января, подкрадутся миноносцами и сразу подорвут торпедами „Цесаревича“, „Ретвизан“ и еще некоторые корабли, которые совершенно ни к чему будут стоять на внешнем рейде Порт-Артура. А в Чемульпо утопят „Варяга“ и „Корейца“».

«Бог мой, лучшие корабли флота! Это необходимо предотвратить!»

«Давайте попробуем выработать действенные контрмеры по каждому уязвимому пункту — я ведь для того к Вам и явился…»

Глава восьмая

Льды тронулись

К Городецкому вселенец явился на этот раз вечером.

«У Макарова тоже, вроде, жена есть, что ж ты на ночь не остался?» — съерничал Сергей.

«Ты, я смотрю, борзеешь, мелкота! Учишь дедушку к бабушке подбираться? Доложи-ка лучше, чем свой день наполнил…»

«Свой день я провел рядом с прилежной грызуньей английского языка, Надеждой Михайловной Плец, а также ее учительницей и слушательницей Бестужевских курсов Верой Михельсон. В основном меня они и гоняли по всему курсу английского»

«И?»

«И вконец измучили. Но Вера все-таки поставила мне твердую четверку»

«А у Нади какие успехи?»

«Пока на троечку, но тоже твердую. Во всяком случае, грамматику и глаголы она освоила, только словарный запас позорно мал»

«Хорошо, я доволен. Про себя скажу, что с Макаровым мы посидели плотнее, чем с кем либо. Очень основательный мужик и схватывает на лету. Идей у него тоже полно, приходилось рубить и отсеивать. Дай бог, чтобы к нему всерьез прислушались власть предержащие. Иначе придется вселяться к царю, но мне почему-то не хочется»

«А завтра что будем делать?»

«На завтра у меня намечено посещение Народного дома и ее главы, графини Паниной. Пойдем втроем: мы с тобой и Татьяна. Попробуем заинтересовать Софью Владимировну своей пьесой»

«Ох, к ней, наверно, каждую неделю профессиональные труппы на постой просятся, а тут мы, смешные любители…»

«Идя на встречу с влиятельным лицом, никогда не умаляй своих достоинств. Оно враз твою слабину почувствует и настроится на отказ — даже не зная еще, о чем пойдет речь. Компрэнэ?»

«Уи, мсье. Пардон, мсье. Пойдем спать, мсье?»

«Что толку мне здесь спать? В своем времени все равно не проснешься. А надо бы: очень интернета не хватает»

Татьяна весьма удивилась, увидев поутру рожицу Городецкого в гостиной дома. Впрочем, это для дам семейства Плец десять часов считалось утром — господин же Плец ушел в присутствие к девяти часам.

Еще более она удивилась, когда узнала, что Сергей явился в этот раз по ее душу и с твердым намерением устроить ее артистическое будущее. Надежда, впрочем, попыталась составить им кампанию, но была отправлена непреклонным женихом изучать русско-английский словарь и читать английские газеты. Про Народный дом, в котором есть масса полезных помещений и в том числе театральный зал, Таня читала в газете и даже намеревалась его посетить после открытия, но отпугивало его положение посреди рабочих кварталов.

— Зато его устроила настоящая графиня! — горячо напирал Городецкий. — С чего бы она стала попусту выбрасывать деньги?

— Я же не отказываюсь, пойдем, — вяловато соглашалась Таня. — Мы с тобой знаем, чудеса в жизни случаются…

— Что ты имеешь в виду?! — вспыхнула Надин. — Смотри у меня, Городецкий!

— В оба глаза буду смотреть, сударыня! А на что?

— Вот оба глаза тебе и подобью, если что! И Татьяне фингал поставлю, не посмотрю, что сестра…

— Итак, цель поставлена, наказы получены, ветер, вроде, попутный — вперед?

— Вперед, — рассмеялась Таня, и они резво ссыпались с бельэтажа по беломраморной лестнице.

Софья Владимировна, не заходившая в Народный дом три дня и полагавшая, что без нее подготовка к его открытию продвигается через пень-колоду, была приятно удивлена: все, что она со своими помощниками намечала, выполнялось безукоризненно. Что, несомненно, было заслугой ее главной помощницы, Александры Владимировны Пошехоновой. Побывав во всех узловых центрах подготовки, Софья Владимировна поняла, что ей тут, в сущности, и делать-то нечего. Посему она со спокойной совестью поднялась в свой кабинет и в который раз стала просматривать записи, посвященные будущим проектам и, прежде всего, устройству театра.

«Что там мне внутренний голос-то говорил: нужна свежая пьеса с общечеловеческим сюжетом? Это о любви, что ли? Пожалуй, но сейчас таких и нет. То есть любовные линии есть почти в каждой пьесе, но чтобы она была основной и даже единственной? Нет, не пишут. А кстати, куда этот внутренний голос подевался? Всю меня переполошил и пропал… Странно»

Тут в дверь кабинета постучали. Панина по стуку поняла, что это Пошехонова с каким-то важным сообщением: по пустякам она ее не беспокоила.

— Заходите, Александра Васильевна, — приветливо крикнула мэтресса. Но в дверь вместе с ее библиотекаршей вошел молодой человек, еще юноша с приятным, внимательным лицом, и вполне взрослая миловидная девушка — оба, что называется, из «общества».

— Вот, Софья Владимировна, — начала делать представление Александра Васильевна, — эти молодые люди желают переговорить с Вами по важному делу. Какому — мне не сказали, но обещали, что денег просить не будут.

— Хорошо. Я вас слушаю.

Карцев-Городецкий чуть промедлил.

— Ну, я пошла, Софья Владимировна, — проявила деликатность ее помощница и удалилась.

— Дело у нас, как мне кажется, простое, — начал Карцев, — но у многих вызывает отторжение. Я сделал перевод пьесы малоизвестного английского автора и ее поставили с успехом в одном из провинциальных театров России. Пьеса о любви во времена викторианской Англии. В первой постановке главные роли сыграли мы: я, Сергей Городецкий, и вот Татьяна Плец. Недавно мы переехали в Петербург и хотели бы возобновить этот спектакль, но нам никто не хочет дать сцену. Мы искренне надеемся, что Вы, Софья Владимировна нам эту возможность предоставите. Разумеется, после ознакомления с пьесой.

— Как она называется?

— Немного вызывающе: «Любовница французского лейтенанта». Так у автора. Но можно переиначить: например, назвать «Превратности любви».

— В каком театре, говорите, ее поставили?

— В Красноярском театре драмы. Вот афиша.

— Ого, издалека вы к нам пожаловали. Действительно, афиша, все как положено. Автор Джон Фаулз? Мне неизвестен, хотя я небольшая театралка. Наконец, еще вопрос: сколько Вам лет, господин переводчик и, видимо, постановщик?

— Скоро будет двадцать.

— Из молодых и ранних. Тем больше чести. И более вероятен талант.

— Я, на самом деле, всего лишь переводчик.

— И также исполнитель главной роли… Так пьеса имела успех?

— Она и сейчас его имеет, но уже с другими исполнителями.

— Интересно. У меня есть в Красноярске один знакомый, с которым я раз в год переписываюсь. Иннокентий Петрович Кузнецов, знаете такого?

— Довольно хорошо: наш единственный «гробокопатель», по меткому выражению его сестры. Очень интеллигентный человек.

— А вы остры на язычок, господин Городецкий. Не боитесь вызвать неудовольствие сиятельной дамы, к которой пришли с просьбой?

— Мне кажется, наша просьба Вам придется весьма кстати: ведь театральный зал у Вас есть, а ни труппы, ни пьесы эффектной нет. Так вот она, вот два актера, остальные приложатся.

— Ах, как Вы бойки! А Ваша спутница тоже языката и просто ждет удобного момента для словоизвержения?

Сергей толкнул скрытно Татьяну, и та тотчас включилась в разговор:

— У меня так много слов в этой пьесе, что я успеваю выговориться на сцене. В кулуарах же отдыхаю, предпочитая выслушивать других. Особенно из числа восторженных почитателей, прорвавшихся за кулисы.

— У Вас было много почитателей?

— Цветы некуда было складывать, я не преувеличиваю. Но отношу их восторги не к своей игре, а к тексту этой гениальной пьесы.

— Что ж, в этой беседе вы были убедительны. Теперь очередь текста: он у вас с собой?

Татьяна открыла ридикюль, дождавшийся своего часа, и подала пьесу Паниной.

— Обещаю дать завтра свое заключение, — милостиво сказала графиня. — Кстати, сколько времени она идет на сцене?

— Около 3 часов, с двумя антрактами, — сообщил Городецкий. — Но сибирские зрители не жаловались и еще минут по десять хлопали.

— Все, все, я уже вполне заинтересована. Жду вас в субботу, в это же время?

— Да, нам подойдет, — кивнул Сергей. — Мы пока бьем в Питере баклуши.

Вечером в семействе Плец (с примкнувшими к нему Городецким и Карцевым) ждали припозднившегося Михаила Александровича. Наконец он энергично вошел в квартиру, и по этой энергии все поняли, что он явился с какими-то неординарными вестями.

— Еду от Куропаткина, — с еле сдерживаемым торжеством сказал он и посмотрел на Городецкого. — Он очень внимательно отнесся к нашим с тобой, Сергей, предложениям, потом мы вместе изучили диспозиции в местах предполагаемых сражений и почти все, что было намечено, он обещал принять к сведению. Все материалы я оставил у него. Уф, гора с плеч! А ведь в прошлую встречу, когда я говорил ему то же самое, хоть и второпях, он мимо ушей все пропустил. Что значит правильная подача материала: в нужное время, в нужном месте. Еще он обещал привлечь меня к организации перевозок людей и техники по Сибирской и Квантунской магистралям. От их бесперебойной работы будет очень много зависеть, почти все.

— А что он сказал по поводу обеспечения маскировки при перевозках? — спросил Городецкий-Карцев, почуяв, что железо надо ковать, пока горячо. — А также по поводу обилия шпионов в этих районах?

— Станут маскировать в том стиле, что ты предлагал, то есть подо что-то другое. А для борьбы со шпионами усилят подразделение контрразведки.

— Ага, аж на целых пять человек, — пробурчал Сергей себе под нос, но сенатор услышал:

— С организацией во всех центрах Дальнего Востока отделений контрразведки. Отдельно сказал ему про публичные дома, где наши офицеры привыкли молоть языками.

— А про поддержку Витте он что-нибудь сказал?

— Да. Витте сам на него вышел и пообещал усилить финансирование именно армейских нужд на Дальнем Востоке. Удивительно, как они все вдруг прозрели насчет предстоящей русско-японской войны. Будто их кто за веревочку дернул…

В субботу, в условленный час графиня встретила их с распростертыми объятьями.

— Я в восторге от вашего Фаулза и его пьесы, — заявила она сходу. — Трудно себе представить что-либо более подходящее для дебюта нашего театра. Конечно, количество сцен в ней превышает мыслимые пределы, но вам повезло: в нашем театре сценическая площадка может вращаться, так что пока на одной ее половине будет идти действие, другую можно готовить к действию следующему.

— Здорово! — взбодрился Городецкий. — В Красноярском театре эти перестановки с закрытием занавеса все-таки существенно расхолаживали зрителей. Но Вы подумали о подборе актеров на второстепенные роли? Да и нормальный режиссер нам бы не помешал…

— С актерами, я надеюсь, проблем не будет: большинство их занято далеко не в каждой пьесе театрального репертуара. Так что мы сможем даже выбирать. А кандидатура режиссера у меня уже есть. Это мой давний знакомый из Малого театра, как раз режиссер, который сейчас остался не у дел — не сошелся во взглядах с Сувориным. Надеюсь, он с вами поладит. Впрочем, и я буду, конечно, участвовать в репетициях, хотя бы из любопытства, и вас, в случае чего, мирить. На читку пьесу я ему пока не дам, расскажу на словах, завтра мы и вы встретимся, все обговорим и устроим конкурс актеров на оставшиеся роли.

— Что ж, мы теперь в Вашей власти, — намеренно «прогнулся» Карцев. — Но на режиссера будем еще посмотреть: вдруг Суворин не зря на него ополчился?

Глава девятая

Та самая Татьяна

В воскресенье Наденька потребовала, чтобы Сергей «сопроводил» ее по местам массовых гуляний. Для начала они втроем (то есть еще и с Татьяной) отправились в Летний сад и на Марсово поле. Народу везде была прорва, и часа через три та же Наденька попросила ее «пощадить». Тем более что ничего особенно экстравагантного они не увидели. Карцеву же вообще места массового увеселения Петербурга показались устроены непрофессионально и просто убого. Но он смиренно терпел и даже не раз «вылетал» на разведку в поисках чего-нибудь мало-мало интересного, а потом «вел» туда Сергея и девушек.

В порядке «пощады» они зашли в элитный ресторан на Итальянской улице и не спеша насладились обедом, включившим суп из трюфелей, форель, запеченную с артишоками, и минипорции различных пикантных салатов, а также распили в процессе обеда бутылку белого рейнского. После чего захмелевшая Наденька захотела ехать «домой», имея, впрочем, в виду квартирку на Гороховой…

В итоге на встречу с Паниной и неведомым пока режиссером отправилась одна Татьяна. «Я тебе вполне доверяю!» — категорически сказал ей Городецкий-Карцев, покидая с невестой извозчичью коляску возле своего дома. — «Езжай, удиви их своей компетентностью». Затем Карцев втихомолку проник в облюбованное местечко в голове отданной на заклание сестрички.

— Где же наш герой, Городецкий-Смитсон? — ожидаемо удивилась госпожа Панина, бывшая в своем кабинете в компании с худощавым, артистического вида мужчиной лет сорока, встретившись взглядами с которым, Таня ощутила явственный укол в сердце. Артистичность его сквозила во всем: в нарочитой небрежности одежды, в гриве темных, слегка вьющихся волос, в мгновенно ускользающем и возвращающемся взгляде, в мозаике беспрестанных движений: вот он берется за подбородок, тотчас трогает ухо, вздымает вопросительно бровь, чуть кривит насмешливо губы… Все это было манерно, игра на публику, но Татьяну именно такое поведение мужчины почему-то завораживало. Впрочем, вопрос прозвучал и требовал ответа.

— У него неожиданно образовалась важная встреча, и он делегировал меня. Я, в общем-то, в курсе всех нюансов нашего спектакля.

— Вот до чего нас доводит демократия! — с деланным возмущением обратилась Панина к компаньону. — Его ждет в условленное время целая графиня, а он пренебрегает ею ради нежданной встречи.

— О, ужас, ужас, — в тон ей ответил артист. И тотчас обратился к Тане: — Так вы та самая Татьяна? То бишь Сара Вудраф?

— Я — да. А Вас как звать-величать?

— Перед Вами Андрей Изметьев, бывший актер и бывший режиссер Малого драматического театра на Фонтанке.

— Ваше представление прозвучало с большим трагизмом. Но солнце все еще весело бежит по небосводу, в глазах Ваших полно жизни и огня, девушки при встрече с Вами наверняка трепещут ресницами — значит, многое еще впереди, не так ли?

— Как она тебя отбрила, а, Андрюша? А ты сомневался, может ли провинциальная актриса стать подлинной Сарой Вудраф. Они там с Сергеем фурор произвели и вовсе не среди полуграмотных аборигенов, а вполне интеллигентных людей. Думаю, вопрос об исполнителях главных героев поднимать больше не следует.

— В отношении Татьяны склонен с Вами согласиться. Жаль все-таки, что здесь нет Сергея Городецкого.

— Нет сегодня, будет завтра, — легкомысленно отмахнулась Софья Владимировна. — Скажи лучше, где твои клевреты?

— Я их оставил ожидать в фойе. Не хотел создавать толпу на встрече штаба нашего предприятия.

— Ты все-таки умничка, Андрей Изметьев. За то я тебя и люблю.

— Кабы вправду любили, Софья Владимировна…

— Не лукавь, Изметьев. Тебе ведь мало любви одной женщины, ты как истый артист жаждешь любви всех… И оделяешь, судя по слухам.

— Как можно верить слухам, Софья Владимировна? Из одного-двух увлечений они создают десятки. И вот честный, в сущности, человек вынужден на каждом углу оправдываться, доказывать, что он не верблюд.

— Хорошо, Андрюша, прощаю. Увы, театральная среда, создающая яркие иллюзии чувств, порождает и подлинные сердечные увлечения, вот только живут они обычно недолго. Роман на один сезон. Ну, зови все-таки сюда артистов, но вводи по одному — а мы с Татьяной будем их с пристрастием пытать.

Уже под вечер, когда состав актеров на спектакль был, в основном, определен и они отбыли по домам, Софья Владимировна отвела Татьяну в сторону от вызвавшегося ее провожать Изметьева и приглушенно спросила:

— Я смотрю, на Вас нет корсета, но Ваша немалая грудь все же чем-то поддерживается?

— Да. Это новый род белья, изобретенный мамой Сергея Городецкого. Называется бюстгальтер. Очень удобное приспособление. Показать?

— Очень бы хотелось посмотреть. Андрей, выйдите на время в коридор, мы Вас потом позовем…

В коляске, наедине с Татьяной, Изметьев заметно преобразился: взор его, направленный исключительно на девушку, обрел гипнотическую силу, а голос — властную убедительность.

— Вы произвели на меня необыкновенное впечатление, — говорил он. — Такой яркой, ироничной и притом чувственной девушки я никогда еще не встречал. Мне будет страшно интересно с Вами работать, наблюдать, как Вы будете выстраивать образ своей непростой героини.

— Я чувствую, Вы меня гипнотизируете, — с предательской дрожью в голосе отвечала Татьяна. — Зачем?

— Это происходит у меня непроизвольно, если женщина, с которой я разговариваю, мне нравится. А Вы нравитесь мне чрезвычайно. С первой минуты нашего знакомства.

— Скажите, в чем причина Вашей размолвки с Сувориным? Может быть, там тоже была замешана женщина?

— К размолвкам в нашей среде всегда можно приплести какую-нибудь особу. Вы что-то о моей скандальной истории слышали?

— Пока нет, но я могу навести справки.

— Прошу Вас, не надо. Нам ведь предстоит вместе работать, а значит доверять друг другу.

— Хорошо, погожу. Но и Вы умерьте свой натиск на чувствительную сторону моей натуры. Тем более что я, подозревая в Вас ловеласа, все же испытываю к Вам симпатию. Но нашей совместной работе игры чувств могут помешать.

— Разве реальные чувства могут помешать изображению воображаемых чувств?

— Мне кажется, да. Ведь они могут изменить тональность и даже знак, плюс на минус, и что тогда, вся подготовка спектакля насмарку?

— Нет, я все более Вами восхищаюсь! Вряд ли еще какая из знакомых мне женщин и, тем более, актрис смогла в двух фразах доказать заведомо недоказуемое: что чувства мнимые должны избегать подпитки чувствами подлинными.

— Вы опять за свое? Выходит, мои увещевания подобны попыткам тушить костер вместо воды бензином?

— Опять, снова и снова опять! Но форсировать свои чувства я не буду. Взятие девушки кажется мне подобным взятию города: штурм нередко оказывается успешным, но сводится к трехдневному ограблению с последующим пепелищем, тогда как правильная осада вносит в сердца осажденных разлад и приводит обычно к сдаче на достойных условиях.

— Или полному истощению этих бедолаг и гибели…

— Это ведь крайний случай и мы до этого доходить не будем?

— Мы с вами уже «мы»? Скажите, а каким было Ваше актерское амплуа? Не иначе герой-любовник?

— Был, каюсь. Увы, со временем перешел на роли наперсников и даже злодеев. В конце вот в режиссеры попал.

— А почему трагизм в голосе? Ведь режиссер — царь и бог в каждой постановке, он формирует ее сверхзадачу и лепит под нее игру актеров…

— Только не в русском театре. На нашей сцене правят так называемые «великие» актеры с помощью их покровителя, директора, и непременных прихлебателей. Все кто не с ними — тот против них. Я вот оказался в группе «противных».

— Бедный, бедный Андрей… как Вас по батюшке?

— Зачем этот официоз? Ну, Львович.

— Нужен официоз, Андрей Львович, нужен. Как противоосадное средство. У меня, кстати, отца зовут Михаил, а фамилия моя Плец. Так и обращайтесь.

— Татьяна Михайловна Плец… Для меня все равно звучит обворожительно.

— Бедный Андрей Львович. Непросто мне с Вами будет. Но вот и мой дом. Запомните на всякий случай адрес. Цветы мне нравятся любые, но подобранные в тон.

Во все время этой интимной беседы Карцев радовался за Татьяну: так верно, на его взгляд, она ее вела. Изметьеву он тоже отдал должное несмотря на его замашки ловеласа. Что поделаешь, привык он так в театральной тусовке. Но некие моральные устои, вроде бы, сохранил. Интересно будет наблюдать развитие их отношений. А в случае чего и подправить…

Дома Татьяну ждал сюрприз: их семейство было приглашено во вторник на званый вечер, да не к какому-нибудь сенатскому чиновнику, а в дом Витте! Приглашение им передала сама Матильда Витте, явившаяся после обеда с нежданным визитом и имевшая получасовую беседу с Марией Ивановной в присутствии Надин.

— Ах, она такая элегантная дама! — тараторила Тане переполненная чувствами Наденька. — И совсем еще не старая. Можно сказать молодая… Я, дура, не догадалась спросить ее о возможном присутствии моего жениха, а мама потом запретила мне об этом и думать: там другие кандидаты в женихи могут быть. Как будто мне, кроме Сережи, другой кто-то может понравиться. Вернее, понравиться-то может, но не в качестве жениха, шиш!

— Но почему она приехала именно к нам?

— Мама говорит, что на самом деле Витте нужен зачем-то папа, а мы будем вроде бесплатного приложения. Ну и ладно, зато попадем, наконец, в светское общество, себя покажем, может, и связи какие завяжем…

— Какие тебе еще связи? Одной, с Сергеем мало?

— Дура! Я не такие связи имею ввиду…

— Ладно, не кипишуй, я пошутила…

— Ты тоже сленговых словечек от Городецкого нахваталась? Когда это успела?

— Дурное дело не хитрое. Услышала раз — и готово.

— Ладно. Давай думать, что завтра надеть — ведь фактически нечего!

— У тебя двадцать платьев — и надеть нечего?

Глава десятая

Налет на МВД

В понедельник, 13 апреля, Карцев решил навестить министерство внутренних дел, в том числе самого министра Плеве и главу Особого отдела Департамента полиции Зубатова. С целью одного запугать, а другого поощрить к конструктивной работе с Витте.

Министр с утра оказался на месте и разбирал в присутствии статс-секретаря сводку происшествий в Петербурге за субботний и воскресный дни. Самой серьезной оказалась поножовщина около Народного дома на Лиговке.

— А я ведь говорил этой чересчур самостоятельной богачке, — оборотился Плеве к помощнику, — что ее заигрывание с городскими низами добром не кончится. «Надо сеять в народе семена просвещения и культуры» — передразнил он строптивую графиню. — Вот и увидела, каковы бывают «трудящиеся» во хмелю. Она ведь была там в субботу?

— Была, ваше превосходительство. Лично одного паренька нюхательной солью в чувство приводила.

— Лично… Солью… Сплошное позерство. Думает этим авторитет свой в глазах черни поднять. Вместо того чтобы продлевать свой графский род — ведь баба-то она видная. Но нет, офицер Половцев ей плебеем показался и других кандидатов в мужья всех забраковала. Вот я порадуюсь, если кто-нибудь из этих мужланов вдует ей по самые помидоры! Ну, все что ль у тебя? Так иди, свободен…

«До чего ж ты внутренне на себя внешнего похож… — даже обрадовался висящий над столом Карцев, разглядывая тугощекое лицо министра с большими залысинами, гротескно распушенными светлыми усами, двойным голым подбородком, густыми бровками и мешками под маленькими глазками. — Такого прессовать одно удовольствие».

И он вошел в активном варианте в сознание фигуранта, пережив и сам ряд пренеприятных ощущений. После традиционных ахов и охов Плеве замолчал в недоумении. Карцев, только что утвердившийся в заранее продуманной линии поведения, приступил к шельмованию министра:

«Еще живешь, покойничек? О террористе Гершуни слышал? Он подписал уже тебе приговор и бомбы приготовил. Теперь благодари бога за каждый прожитый день и жди, жди — он придет, час расплаты»

— Это что? Ты как? — заплетающимся языком проговорил Плеве.

«Да вот так. Легко проник к тебе в голову, легко и уйду. Но после того как ты поймешь, в чем кроется твой шанс спасения»

«Я готов, я пойму…»

«Готов? Ой ли? Готов уйти с престижной царевой службы? В полную и окончательную отставку? Царь ведь может не понять и тоже обидеться… Так что отмазка твоя должна быть убедительной, стопроцентной. Сможешь такую придумать?»

«Смогу, наверно… А иначе никак нельзя поступить? Например, послабления в тюрьмах сделать, в ссылки совсем глухие не посылать…»

«Не торгуйся, Вячеслав Константинович, не надо. Ты себя в глазах революционеров замарал. Уйдешь — тебя не тронут. Останешься — ты труп»

«Хорошо, я все понял. А с какого числа уходить?»

«Лучше со вчерашнего. Тебя ведь и сегодня могут взорвать, еще не зная результата моих переговоров»

«Понял, понял. Сейчас рапорт о добровольной отставке и напишу. В Вашем присутствии»

«Напоминаю: отставка должна быть убедительно для царя мотивирована»

«Я хотел написать: в связи с необходимостью лечения за границей»

«Это можно, но следует подтвердить заключением врача. У тебя есть подходящий, который такую бумагу напишет?»

«Есть домашний врач. Есть и болезнь, мочекаменная»

«Тогда ладушки, поживешь еще. Но смотри, если схимичишь, я вернусь и просто устрою тебе апоплексический удар. Кого, кстати, будешь рекомендовать на свое место?»

«Не знаю… Может быть, фон Валя?»

«Для проформы можно. Но в запасе имей Святополка-Мирского, Горемыкина, Булыгина. Ладно, адью пока»

Зубатов тоже был еще в своем кабинете, в здании Особого отдела Департамента полиции. Карцев узнал его по обычному костюму-тройке с галстуком и вполне интеллигентному лицу, отчего он смотрелся немного странно в окружении сугубо деловых, «замундиренных» полицейских. Вселенец понаблюдал некоторое время за будущим реципиентом, но никаких дополнительных «штрихов к портрету» не обнаружил и в удобный момент аккуратно проник в сознание Зубатова. Тот покрутил недоуменно головой и вновь стал просматривать документы.

«Добрый день, Сергей Васильевич» — обозначил себя Карцев. — «Я смотрю, Вы донесение о проповедях Гапона читаете?»

Зубатов вновь недоуменно осмотрелся и потряс головой.

«Я у Вас внутри головы. Трясти ее бесполезно. Прибыл, между прочим, из будущего. Хотите проверить?»

«Это что, фокус? Гипноз?»

«Голая реальность. Вот я Вам подсказываю, что этот Гапон не так безобиден. В январе 1905 г. он выведет на улицы Петербурга многие тысячи демонстрантов с целью идти к доброму царю за справедливостью. Полиции придется стрелять, будет много убитых и раненых. Так что к нему стоит принять превентивные меры»

«Что за меры?»

«Ваши излюбленные, контрреволюционные: провести с одержимым попом беседу, не поможет — ошельмовать его в глазах поверивших, в крайнем случае ликвидировать. Тем более что его все равно убьют эсеры, в конце 1905 года. Все будет лучше, чем революция, которая после этого расстрела начнет раскручиваться и в Питере и в России»

«Не могу поверить… Какой-то голос… Как у Жанны д, Арк?»

«А что, вполне возможно, что и к ней являлся кто-то из нашего высокотехнологичного будущего. Хотите из него картинку посмотреть? Взлет самолета, например?»

«Самолета? Вроде планера Можайского?»

«Вроде вагона железнодорожного поезда, но с крыльями и мощными моторами. Смотрите…»

Минут пять он демонстрировал Зубатову избранные клипы из своей памяти, потом прервал.

«А что это было в конце? Ваше оружие?»

«Да, ковровые бомбардировки и пуски крылатых ракет воздух-земля»

«Невероятно! Такая мощь! Когда же это все будет?»

«Всего через 40–70 лет. Но после многих революций и двух мировых войн с десятками миллионов убитых»

«Ужас… А зачем Вы здесь? Что-то из этого предотвратить?»

«Именно так. С Вашей помощью и многих других русских людей»

«Что я должен делать?»

«Ваша линия на сотрудничество правительства с рабочими представляется мне наиболее правильной. Я буду Вам и Вашим сторонникам в ее проведении способствовать. И уже начал. Сегодня Ваш недруг Плеве под моим давлением написал прошенье об отставке. Я знаю, что министром МВД хотел бы стать Витте. На мой взгляд, ваши с ним взгляды сходны, но он, конечно, опытнее: войдите с ним в контакт и сотрудничайте. Что касается революционеров, то они люди во многих отношениях прекрасные, но с большим недостатком: перемен хотят полных и сейчас. Знали б они, к чему их благие намерения приведут Россию и мир в целом…»

«Да. Гоняли Александра-Освободителя как зайца по всей стране, убили и получили 20 лет ужесточения режима царской власти: не глупость ли? А ведь могли уже сейчас иметь конституционную монархию с парламентом, как в Англии. И человеческие условия труда и быта у рабочих и крестьян. Без всяких революций…»

«С революционерами такая петрушка: их, во-первых, нужно знать персонально, а во-вторых, плотно с ними работать, в Вашем стиле: переубеждать, развенчивать или ликвидировать втихую. Но главное все-же делать обычных граждан своими союзниками, а не врагами. Ведь у вас почти весь образованный слой населения — явные или скрытые враги власти. Что прекрасно видно по газетам и журналам. И это объяснимо: жить человеку образованному и совестливому среди массы бедных, обездоленных людей очень тягостно. А для этого что надо делать? Поднимать уровень жизни всех людей: материальный, образовательный, культурный. Обкладывать прогрессивным налогом непомерные траты властьимущих господ и торгово-промышленных воротил. Религиозным деятелям хвост поприжать, к скромности вернуть. Да много еще чего… Согласны?»

«Совершенно. Со многим согласится и Николай, наш император. Он просто не знает, как сделать так, чтобы всем в его государстве стало хорошо»

«Чтобы всем стало хорошо, надо, чтобы кое-кому было не слишком хорошо. Умереннее надо быть в желаньях»

«Когда-то Сократ, выйдя на афинский рынок, сказал: как много на свете вещей, без которых я прекрасно обхожусь…»

«Припоминаю, хоть и смутно. Подзабыли в нашем мире этого мудреца, в основу развития общества положено как раз потребление, вещизм. Товарами завален весь мир, периодически возникают кризисы перепроизводства. Ну, да ладно, каждому времени — свои проблемы»

«Да, у нас всего нехватка. По крайней мере, для подавляющего числа людей»

«Ладно, вернемся к революционерам и мерам борьбы с ними. Знаком вам лично еврейский активист Азеф?»

«Да. Он сейчас в партии эсеров»

«Но является также вашим осведомителем? Под псевдонимом Раскин?»

«Ну… да».

«И много сдал функционеров и акций?»

«Весь состав ЦК партии; акции же по мелочи или задним числом».

«То есть террориста Гершуни сдал не он?»

«Нет. На допросе этого Гершуни описал Качура — рабочий, стрелявший в губернатора Оболенского».

«Так вот, Азеф после Кишиневского погрома стал очень опасен. После Гершуни именно он возглавит боевую организацию партии эсеров, которая совершит ряд громких убийств, в том числе дяди царя, Сергея Александровича».

«Когда?!»

«В феврале 1905 г. Впрочем, теперь даты вряд ли будут иметь значение, да и сами эти факты».

«Что ж, тут надо крепко подумать. Он ведь нам до сих пор вполне регулярно поставлял информацию и получал за это неплохие деньги… Хотя если агент готов совершать теракты, да еще такого значения… Надо его однозначно убирать».

«Не против. Человек этот всем не симпатичен. К сожалению, свято место пусто не бывает. Придет, несомненно, другой, незнаемый».

«Разве вы знаете не всех террористов?»

«Я специально ими не интересовался. Помню, что Плеве убил, вроде бы, студент, но теперь и этого не случится».

«Плеве тоже будет убит? Когда?»

«В августе 1904 г. Но этого, повторяю, не будет. Он подставит вместо себя фон Валя или кого-то другого. Если МВД продолжит политику репрессий»

«А я в списке убитых не фигурирую?»

«Вы фигурируете в списке отставленных. Буквально через 3 месяца, за „провокацию“ забастовки в Одессе. Лишние слова были в письме активистам инициированной Вами Еврейской партии. А также лишние слова в присутствии некоего Гуровича. Знаете такого?»

«Мой сотрудник, один из самых исполнительных…»

«Впрочем, не будет Плеве министром, не будет и Вашей отставки. Особенно если царь согласится назначить на это место Витте. Помочь ему в этом что ли?»

«Каким образом?»

«Да точно таким же, вселившись в его царскую голову… Ладно, еще решу. Пока же Вы усиливаете поддержку новых рабочих союзов и прессуете при каждом удобном случае потерявших совесть предпринимателей. Это важнее борьбы с террористами. Будут люди чувствовать заботу правительства о себе — не будет никакой революции. Примерно так, как заботится о них графиня Панина»

«Софья Владимировна — святая женщина. Правда, вчера около ее Народного дома был инцидент с убийствами, но это обычная уголовщина, все уже пойманы. Хотя и тут она проявила характер»

«Я в курсе. Так что, мы договорились?»

«Далеко не обо всем, но этого пока достаточно. Как мы будем сноситься?»

«Я буду Вас периодически навещать. Ведь звонить по телефону не получится — рук у меня нет»

Глава одиннадцатая

От князя в грязи

Покинув МВД, Сергей Андреевич осознал, что день не дошел еще и до середины. Тут он вспомнил о майском убийстве короля Сербии и решил лететь в министерство иностранных дел, к Ламздорфу. Еще изучая план Петербурга, он отметил в памяти основные официальные здания и потому помнил, что это министерство тоже располагалось на Дворцовой площади, как и министерство финансов, только в левом крыле здания Главного штаба.

Кабинет министра располагался без затей, в бельэтаже, рядом с центральной парадной лестницей. Вход в него был устроен через обширную приемную, где по-тихому властвовал секретарь в лице стройного молодца лет двадцати пяти. Впрочем, приемные часы министра уже закончились (был канун обеда) и потому властвовать секретарю временно было не над кем. Но нет: вот внешняя дверь в приемную отворилась, и в нее прошла молодая девушка в белом переднике и кокетливом колпачке, толкая перед собой тележку, заставленную закрытыми судками.

— Замри! — с фривольной строгостью приказал секретарь, подошел к тележке, заглянул в каждый судок («Бомбу он там ищет что ли?» — подивился Карцев), затем встал перед девушкой, поднял пальцами ей подбородок и, глядя прямо в глаза, велел: — Отомри!

Девушка хихикнула и пошла с тележкой к двери в кабинет. Секретарь тотчас шевельнул кистью, чтобы шлепнуть по круглому заду, но девица ловко подставила ладошку, и шлепок пришелся по ней. Она вновь хихикнула и задорно обернулась на секретаря. Тот погрозил ей пальцем и отошел к своему месту за обширным столом.

Сергей Андреич, ощутивший при виде судков немалый аппетит, решил не мудрствовать и пообедать вместе с министром. Потому он скользнул в кабинет вслед за буфетчицей. Ламздорфа он узнал сразу по характерному продолговатому носу и бровям домиком, запечатленным на картине Репина — хоть в этот раз на нем не было парадного мундира, украшенного золотым шитьем. Министр с приязнью посмотрел на девушку, но этим свою любезность и ограничил. Та с поклоном вышла, а Карцев тихой сапой вошел.

Следующие минут сорок оба неспешно наслаждались обедом: хоть и стандартным (суп, лангет, салат и чашечка кофе), но приготовленным с душой. Слава богу, Ланздорф не курил и пил кофе с сахаром, а не с сигаретой. От его мыслей Карцев временно заблокировался, но теперь решил, что можно начать диалог.

«Добрый день, Владимир Николаевич! Вы не ослышались и не сошли с ума, к вашему сознанию временно подселился я. Кто я? Пришелец из будущего, научные достижения которого позволяют осуществлять перенос сознания в прошлые времена и подселение его в мозг любого человека, без каких-либо вредных последствий. Почему я подселился к Вам? С конкретной целью: помешать осуществиться кровавому преступлению в подведомственной Вам стране. Или Сербия России в настоящий политический момент не подведомственна?»

«Кхм… В какой-то мере, но недостаточной. О каком преступлении Вы говорите?»

«29 мая будут убиты король и королева Сербии и ряд их приближенных. Новым королем выберут Петра из прежней династии Карагеоргиевичей. В Европе обвинят Россию в организации этого переворота».

«Ужас. Но эти сведения достоверны?»

«В долгосрочных интересах России это убийство необходимо предотвратить. Оно породит цепь событий, которые через 11 лет приведут к всеобщей европейской войне, которая перерастет в войну Мировую. Наше же государство скатится в итоге к пятилетней Гражданской войне»

«Что за ужасы Вы рассказываете? Как может здравомыслящий человек в это поверить?»

«Не верите, значит? Ну, вот вам картины из истории России и мира за последние 110 лет»

И Карцев стал транслировать Ланздорфу тот же ролик, что показывал Витте. Просмотр министра явно пришиб.

«Значит, империи нашей скоро конец? В каком году, я не понял?»

«Царь отречется в начале 1917 г., гражданская война закончится в 1922 г., реставрация капитализма случится в 1991 г»

«Что значит реставрация капитализма?»

«С 1917 по 1991 г. в России будет идти строительство коммунистического общества, предсказанного Марксом — но все медленнее и медленнее. Новое поколение в этой цели разочаруется и решит идти в ногу со всем миром, то есть по законам рыночной экономики. Жизнь в итоге вроде наладилась, но потеряла смысл»

«Так вы решили этот смысл людям вернуть? Изменить историю?»

«Хотя бы попробовать. Сохранить Российскую империю. Или Вы согласны погибнуть под ее обломками через 15 лет?»

«Брр! Нет! Но разве можно изменить судьбу?»

«Вы отлично знаете, что можно. Ведь этим ваше министерство и занимается: постоянно влияет на политические ситуации в самых разных уголках мира и тем самым их изменяет. Давайте повлияем и на эту, в Сербии».

«Но является ли она роковой?»

«Одна из самых роковых, в числе некоторых других. Плюсы смены власти в Сербии для России вроде бы очевидны, но они обязательно обернутся одним большим минусом: войной с Австро-Венгрией, сразу же с ее союзницей Германией, далее с Турцией, с Болгарией… Надо остановить убийц из организации „Черная рука“, а если они уже неуправляемы, устранить их или выдать королю Александру. Тем более, что он может оказаться для России более выгодной фигурой на сербском престоле».

«Выгоднее Карагеоргиевича, нашего явного сторонника?»

«Иногда неявный сторонник или просто нейтральный правитель предпочтительнее явного. Вам ли этого не знать?»

«Ну, да, так бывает… Например, пока Франция была по отношению к России нейтральна, наши отношения с европейскими странами были более стабильными. Сейчас же мы стали заложниками ее экспансионистских планов по возвращению Эльзаса и Лотарингии: Германия стала смотреть на нас косо, несмотря на то, что Вильгельм и Николай являются двоюродными братьями».

«Вы привели прекрасный пример. С сербским народом нас связывает давняя единая история, но пусть он все же сам развивает свою государственность и строит отношения с соседями без оглядки на старшего брата, то есть Россию. А не прыгает как моська (имеющая за спиной слона) то на Турцию, то на Австро-Венгрию. Дополню свою речь одним штрихом: Мировая война начнется с выстрела сербского террориста в эрц-герцога Фердинанда во время его визита в Сараево»

«Вы меня, пожалуй, убедили, это убийство надо предотвратить. Прямого выхода на заговорщиков у нас нет, но активно на них повлиять все же можно. Я распоряжусь»

«Благодарю Вас, Владимир Николаевич. Я знаю, поступая так, Вы рискуете своей карьерой, но в данном случае игра стоит свеч. Это будет немалый камень под колесо истории в начале ската нашей России в пропасть — авось и удержимся. Подскажу еще: в непопулярности короля Александра во многом повинна его жена, Драга. В нашем будущем появилась одна поговорка: жена не стенка, можно отодвинуть. Сейчас я Вас покидаю, но периодически буду наведываться: думаю, в этом заинтересованы и Вы тоже»

«Несомненно. А может, еще что-нибудь покажете из будущей жизни?»

«Хорошо, покажу, как у нас развлекаются — но не более получаса. И за некоторые сцены заранее прошу прощения…»

«Пожалуй, хватит на сегодня дел, пора и мне развлечься — подумал с удовольствием Карцев, вылетая из министерства иностранных дел. — А не слетать ли на Крестовский остров? Где-то там ведь уже существует футбольный клуб „Спорт“ под руководством Георгия Дюперрона, и они вполне могут готовиться к городским соревнованиям. Погляжу, а может и поучаствую…»

И точно: полетав над слабо застроенным островом минут пять, он увидел вполне стандартное грязноватое футбольное поле, окруженное беговой дорожкой, и на нем разрозненные фигурки игроков в длинных по нынешним меркам трусах и глухих рубашках, но в гетрах и бутсах, которые перепинывали единственный мяч в порядке разминки. Один из парней — высокий, атлетичный, лет двадцати пяти — подавал время от времени команды: видимо, то и был знаменитый Дюперрон, который в 1912 г. возил футбольную команду России на Олимпийские игры. Но вот время разминки закончилось, и футболисты разделились на две команды, по 10 человек — видимо, на два полных состава в клубе игроков не набиралось. Судьи на поле не было, боковых тем более. Двое игроков вышли на центр поля, перепаснулись мячом и игра началась.

Минут через десять Карцев уже заскучал — как скучал, бывало, наблюдая матчи молодежных команд: беготни и толкотни на поле было много, а осмысленности, тактических уловок, технично исполненных ударов — ноль. Впрочем, когда мяч оказывался у Дюперрона, то он пытался его сначала обработать, подержать и выдать своевременный пас, но получалось и у него плоховато: то мяч от ноги отскочит, то с нее свалится, то партнеры не выходят в нужную точку передачи… Тем не менее до перерыва (через 30 минут) было забито два мяча: один, дальний, вратарь поймал, но не смог удержать, другой мяч занесли в ворота в сутолоке. Большинство же ударов были далеки от створа ворот.

Во время перерыва Карцев скользнул-таки в голову к Дюперрону.

«Миль пардон, Георгий, прошу меня не бояться. Я представляю собой что-то вроде смотрящего из небесной канцелярии, причем по линии спортивных развлечений. Да, да, представь себе, появился недавно у нас такой отдел, вернее его воссоздали после того, как ваш Кубертэн возродил Олимпийские игры…»

«Чего? Из небесной канцелярии? Разве Бог и все вы все-таки существуете?»

«Типа того, для верующих. Прочие могут нас не признавать. Ты, впрочем, в глубине души наш человек. Но я навестил тебя с инспекцией: твой футбольный клуб один из первых в России — значит, дай отчет, как у вас обстоят дела с развитием футбола. Англичан, его родоначальников, уже обыгрываете?»

«Где там… Совсем пока не приблизились. В прошлом городском чемпионате они все русские команды вчистую обыграли. Да и шотландская команда тоже»

«Угу… Я, признаться, посмотрел сейчас тайм вашей игры — не впечатляет. Техника обработки мяча вас подводит. Пасы тоже очень примитивные, все на виду и, как правило, на стоящего игрока. А если он бежит, то все равно в ноги дают, а надо бы давать чуть вперед, на ход. Да еще удобно для приема или удара по мячу с ходу. При ударе же по воротам надо „ложиться“ на опорную ногу — тогда мяч полетит не над воротами, а прямо в створ. Согласен?»

«Конечно! Я ведь им тоже об этом все время говорю. Они головой кивают, а как игра начинается, все сразу забывают, горячатся очень!»

«Тут мало слов, надо на примере преимущество технических приемов показывать. Ты, я заметил, их пытаешься применить, а еще у тебя в команде есть толковый парнишка?»

«Ну, Борис Егоров вроде бы схватывает кое-что… Правда, и он горячится…»

«Вон тот шустренький? Ну, а кто лучше мяч останавливает и подает?»

«Пожалуй, Казимир Яновский, вон тот, белобрысый»

«Хорошо. Теперь уступи мне на этот тайм контроль над своим телом. Я помогу тебе усвоить ряд технических и тактических новинок. Не пожалеешь»

«Как это уступить контроль?»

«Просто пожелай: — Владей моим телом полчаса»

Через мгновенье Карцев переступил с ноги на ногу, довольно хмыкнул и подозвал к себе Егорова и Яновского.

— Так, ребята, попробуем с вами атаковать группой, по центру. Мяч буду вести я, а ваша задача мне подыгрывать. Ты, Борис, побежишь слева от меня и все время будешь ждать пас. Он у меня будет, в основном, скрытый, неожиданный для соперника — но не для тебя. Учти, я буду давать тебе не в ноги, а на ход, так что выскакивай на него резко и сразу отдавай на ход мне — без затей, щечкой. И беги, беги вперед, к воротам, снова ожидая пас. Ну, а если последняя передача от меня будет перед воротами, тогда забивай. Только не лупи что есть мочи, а аккуратно, той же щечкой, в обвод вратаря. Все понял?

— Вроде бы да. А если мяч у тебя отнимут?

— Ты, главное, сам мяч не потеряй и вовремя мне его отдавай. Если же мяч мной потерян, то оттягивайся назад и блокируй прием мяча соперником. Я же побегу отнимать мяч у обидчика.

— Ладно.

— Теперь ты, Казимир. Твоя задача — бежать метрах в пяти сзади меня и тоже ждать в любой момент пас. Учти, пас может быть и пяткой. Я буду давать тебе, в отличие от Бориса, только в ноги. Ты должен мяч остановить и почти сразу послать его мне на ход — обычно вправо от прежней линии бега. Остановка мяча обязательна! Конечно, пас без остановки быстрее, но его точность тогда не гарантирована. Давать пас тоже лучше щечкой. Понял задачу?

— Да. А если мяч потерян?

— Включайся в отбор. Самым эффективным является отбор мяча сразу двумя игроками. Нападаем без грубостей, но резко. Пример: соперник отнял у меня мяч и пошел вперед, то есть на тебя. Ты намеренно идешь на столкновение, лишая соперника равновесия, а я в этот момент его догоняю и выбиваю мяч в сторону. Ну, или овладеваю им сам.

— Понятно.

— Раз понятно, пошли на центр…

Второй тайм начался. Карцев сразу дал пас Егорову и резко побежал вперед, оббегая соперника справа. Егоров тоже резко вышел на пас и послал мяч по диагонали на ход Карцеву, но слишком тихо. В итоге Карцев подоспел к мячу одновременно с соперником. Крутнувшись на месте, он оттеснил того от мяча и смог дать пас назад, Яновскому. Тот все сделал, как учили: остановил мяч, посмотрел на вновь рванувшегося вперед Карцева и дал пас под его правую ногу.

Тут на Карцева выскочил второй соперник. Сергей глянул влево (Егоров бежал как надо) и пошел резко вправо, подав туда корпус и сделав шаг левой ногой перед слабо катящимся мячом. Мяч при этом исчез на мгновенье из поля зрения соперника, который уже сделал движенье наперехват нападающего. Продолжая движенье вправо, Карцев из под левой ноги послал мяч щечкой правой ноги налево, на ход Егорову. (Сколько раз воспитанники детско-юношеской спортивной школы, в которой Карцев одно время тоже учился, применяли эту простенькую, но эффективную обводку в спарринг-играх! Но почему-то в играх взрослых команд он ее ни разу не примечал). Сам же легко оббежал растерявшегося соперника и вновь получил пас, на этот раз безошибочный.

Он набрал скорость, потом резко затормозил (вынуждая затормозить и бегущего навстречу игрока), и, прокинув мяч мимо остановившегося соперника, легко его обошел (Тоже детская уловка, но срабатывает часто!). Тут путь преградил последний защитник, а лопух Егоров забежал уже в офсайд. Карцев крутнулся с мячом назад и увидел между собой и Яновским набегающего противника. Он мгновенно подкинул носком мяч в воздух и, ложась на защитника, перебросил мяч тем же носком через него. Вновь крутнувшись, он выскочил к еще падающему по крутой дуге мячу, толкнул его грудью, поймал коленом, сбросил к ступне и пробил мимо бросившегося в ноги вратаря. Гол!

В последующие 28 минут эта троица продолжала творить на поле чудеса, хотя против нее временами играли все девять полевых игроков соперника. Карцев, впрочем, поле видел хорошо и несколькими дальними пасами на свободных игроков своей команды, приводившими к голам, быстро отучил противника от навала всей кучей. Наконец, при счете 14:1 игра закончилась. Но Георгий продлил соглашение с Карцевым, и тот остался отрабатывать с командой стандартные положения.

Для начала били пенальти и 18 игроков забили с первого захода лишь 8 голов — остальные мячи летели выше, слева, справа от ворот и 2 мяча поймал вратарь. Потом бил показательную серию из 5 ударов Карцев и все забил. Пробивание шестого одиннадцатиметрового он стал разъяснять, начиная с установки мяча, расчета разбега, сам разбег и обманный финт для вратаря, постановку опорной ноги при ударе, приложение ударной стопы к мячу и дозировку силы удара. Так разъяснил подряд 5 раз и все мячи забил — хотя вратарь его разъяснения тоже слышал и пытался направления ударов угадать.

После этого все игроки вновь били пенальти и забили 12 голов, причем лишь два смазали, а 4 взял вратарь. Карцев этим результатом временно удовлетворился и, решив дать вратарям передышку, предложил заняться жонглированием мячами. Однако в ведении клуба оказалось лишь три приличных мяча! Вселенец подумал немножко и стал показывать особенности различных обводок… Потом особенности нападения тройкой… Потом перешли к отработке углового и Карцев показал его разные варианты: подачу на «столба», целенаправленно скидывающего мяч лбом под удар набегающему игроку или забивающего гол затылком; подачу на группу набегающих игроков; подачу на голову «мальчика», встававшего перед передней штангой и переводившего мяч неожиданно для вратаря в центр, под удар тем же набегавшим. Опробовал он и резаный удар по дуге сразу в створ ворот, но вратарь его взял, а «сухой лист» надо было еще отрабатывать и отрабатывать.

Эти занятия длились часа четыре, пока игроки совсем перестали таскать ноги. Расходились все, впрочем, страшно довольные, увидев многие красивые удары и финты, а также поняв, что они тоже смогут их освоить — было бы желание и упорство. У Георгия Дюперрена, который в ту пору был уже спортивным журналистом и даже освещал (единственный от России!) Олимпиаду 1900 г, впервые оказалось мало слов для благодарности «небесному спортивному куратору». (Что это за куратор, ему еще предстояло в этот вечер обдумать). Карцев же летел от Крестовского острова в полном удовольствии: и в футбол всласть наигрался и пользу русскому футболу принес. Впрочем, то были пока цветочки: по договоренности с Дюперреном он согласился тренировать команду регулярно и помочь положить конец гегемонии служивых англичан и шотландцев в футбольном мирке Петербурга.

Глава двенадцатая

Званый вечер у Витте

Во вторник к шести часам вечера после героических усилий Марии Ивановны и всей прислуги Надин была, наконец, обряжена в сверкающее блестками, укороченное до щиколоток платье, которое оставляло полностью открытыми руки и лебединую шею. В нем было еще два узких выреза: на спине, до лопаток и впереди, до выемки меж эффектно поднятых бюстгальтером грудей. Татьяна оделась более скромно, в платье из абсолютно черного бархата, на фоне которого ее обнаженные руки и шея выглядели нереально белоснежными. Украсили они себя жемчужными ожерельями, бриллиантовыми сережками и платиновыми браслетами, что придало обеим дивам более взрослый, светский вид. Михаил Александрович при виде своих дочурок покивал головой и одобрительно хмыкнул. Мария Ивановна оделась неброско, но тоже в платье без корсета.

Перед домом Витте стояло более десятка колясок одвуконь, а в доме гомонило человек пятьдесят-шестьдесят. Витте стоял на пороге гостиной в элегантном темно-синем смокинге с белоснежным пластроном, заколотым бриллиантовой булавкой. Вдев руку ему в сгиб локтя рядом стояла изумительно статная жена, одетая в темно-синее, ему под стать, платье со шлейфом и корсетом. На голове ее блистала бриллиантовая диадема; бриллианты были и в ушах и в браслетах.

Плец, окруженный семейством, подошел несколько робко, но знаменитый министр поощрительно ему улыбнулся и сказал пару неформальных комплиментов его жене и «прекраснейшим» дочерям. Матильда же улыбнулась чуть натянуто, враз оценив их нетривиальные наряды, в которых свежая женская плоть должна была просто притягивать мужские взоры.

Оказалось, что они явились почти последними, так что минут через десять гостей позвали в смежную комнату, в одном конце которой стояли столы, обильно заставленные разнообразнейшими холодными закусками — по-европейски, так сказать. К закускам были, соответственно, вина, коньяки и водки — чего душа пожелает. Отдельно в серебряных ведрах со льдом стояли бутылки с шампанским и нарзан. Витте предложил гостям не стесняться и «непременно опустошить эти столы в течение вечера». По комнате то здесь, то там были расставлены диваны и пуфы — для общения по интересам. Сбоку у стены дожидался своего часа рояль.

Карцев все это время тихонько сидел в Надиной голове и обозревал гостей. Их оказалось по возрасту примерно поровну: половина от сорока до шестидесяти и столько же молодежи. В лицах всех взрослых мужчин была запечатлена изрядная значительность, в лицах женщин — уверенное спокойствие, даже умудренность. Молодые мужчины как один были самоуверенны и амбициозны. Их было меньше, чем девушек, которые тоже тщились изображать светских львиц, но с разным успехом: одни вполне вросли в эту роль, другим она не давалась ввиду их природной резвости и (что там говорить!) детскости. Вера Витте, державшаяся чуть особняком, вполне подходила под категорию львиц.

Женщины почти сразу расселись кучками, руководствуясь им одним известным правилом. У мужчин создалось три кружка (один, естественно, вокруг Витте, куда он втянул и Плеца). Прочие мужчины стали ходить между ними, прислушиваясь, о чем там говорят и пытаясь внести свою лепту. Матильда бывала повсюду, считая обязанностью делить свое внимание меж всеми гостями. Так же поступили через некоторое время и Татьяна с Надин.

В кружке Витте говорили исключительно о возможной войне с Японией, и постепенно Михаил Александрович оказался в центре внимания. Девушки послушали эти дебаты и убедились, что нечто подобное они уже слышали в исполнении отца и Сережи Городецкого. В другом кружке, собравшемся вокруг какого-то сотрудника министерства иностранных дел, говорили о будущем разделе Османской империи. Карцев весьма подивился безаппеляционности звучавших высказываний, словно ни султана, ни его весьма многочисленной армии уже не существовало. В кружке третьем витийствовал профессиональный искусствовед, восторгавшийся картинами Врубеля, написанными в небывалой технике, аляповатыми мазками и в нарочито символической манере. Одни названия картин чего стоили: «Поверженный демон», «Принцесса Греза», «Принцесса-лебедь»… Притом, что почти никто его картин еще не видел, со всех выставок их снимали. «Отличный пиар-ход, — подумал Карцев. — Неизвестный гений! Да его картины втридорога будут покупать. Впрочем, и покупали…».

Один из женских кружков собрался вокруг Марии Ивановны. «Эге! — смекнул Сергей Андреевич. — Здесь, пожалуй, идет пропаганда новых образцов белья. Что ж, дело нужное». Зато другая группа женщин и девушек с жаром обсуждала новые сборники стихов.

— Я в восторге от стихов Бунина! Вы читали его сборник «Листопад»?

— Что Бунин, он продолжатель классицизма. А вот Бальмонт — это действительно новое слово в поэзии. Знаете, как он написал: «Реалисты — слепые копировщики жизни, символисты же — подлинные мыслители. Они мир не копируют, а выдумывают, творят».

— Ваш Бальмонт в стихах чересчур многословен. Подлинный новатор — Александр Блок. Вот послушайте, как он коротко и емко написал:

Не призывай. И без призыва приду во храм.

Склонюсь главою молчаливой к твоим ногам.

И буду слушать приказанья и робко ждать

Ловить мгновенные свиданья и вновь желать

Твоих страстей повержен силой, под игом слаб

Порой — слуга, порою — милый и вечно — раб.

— Выразительно. Только как-то не по мужски: слуга, раб, буду робко ждать. Мужчина должен уметь нас склонять к любви, а не вымаливать ее!

— А я бы хотела иметь мужчину в услужении… Появился каприз — позвала, прошел — отослала прочь…

Минут через сорок, когда пыл в разговорах подугас, чутко отслеживавшая ход вечера Матильда громко позвенела в колокольчик.

— Господа и дамы! — провозгласила она. — Прошу вас прервать свои интересные беседы и в угоду разнообразию принять участие в музыкальной паузе, которую я предлагаю заполнить исполнением русских романсов. Думаю, что среди вас обязательно найдутся люди с голосом, чувством и знанием того или иного романса, не так ли? Впрочем, одного я и сама знаю: это актер Мариинского театра Валерий Артемьев. Прошу Вас, Валерий Алексеевич, подойти к роялю. Я, с Вашего позволения, буду Вам аккомпанировать.

От кружка любителей живописи отделился довольно кряжистый мужчина лет сорока пяти, подошел к жене Витте и галантно поцеловал руку. Затем встал спиной к роялю, посмотрел на примолкнувшую публику и спросил:

— Вы не против, если я спою «Среди долины ровныя»?

И после одобрительного гомона легко и мощно запел. Если бы у Карцева была спина, по ней обязательно прошел бы озноб от такого проникновенного пения. Надя же, хоть и хлопала по окончании романса от всей души, озноба не испытала. После одного романса последовал другой, третий. Однако четвертого в том же исполнении не последовало: актер предложил петь дальше в порядке самодеятельности.

Первой самодеятельной «ласточкой» стала пара Витте: мать и дочь. Матильда взяла в руки цветастый платок, а Вера — гитару и они исполнили такую зажигательную «Цыганочку», что люстры задрожали от шквала аплодисментов. Все разулыбались, оживились и стали исполнять романсы чуть не наперегонки. В какой-то момент Карцев маякнул: «Здравствуй, Наденька»

«Ангел! Ты пришел! Но что случилось, мне что-то угрожает?»

«Совершенно ничего, Наденька. Просто мне захотелось напомнить, что вы с Танечкой разучили в Красноярске прекрасный романс и сейчас самое время его исполнить. Заявив тем самым о себе».

«Ты имеешь ввиду „Акацию“? Хорошо, я скажу сейчас Тане…»

И вот через пять минут за рояль села Мария Ивановна, а сестры, обнявшись за талии, в полной тишине чисто вывели: «Целую ночь соловей нам насвистывал…» Эта тишина по мере исполнения романса становилась все полнее, все трепетней и длилась еще секунд пять по его завершении, чтобы смениться обвалом, громом аплодисментов. Чуть позже к безудержно улыбающимся сестрам подошел Артемьев и спросил:

— Этот романс… Такой прекрасный и ни разу мной не слышанный… Кто его автор?

— Мы не знаем, — сказала Надя. — Ему нас научил мой жених, Сергей Городецкий. Здесь его нет.

— Я бы очень хотел его исполнять. Это возможно?

— Почему же нет? Песни для того и придумываются, чтобы люди их пели… Мы Вам спишем слова, а мама наиграет мелодию.

— Буду премного вам благодарен. Причем обычным для актера способом, через контрамарки. Вы ведь знаете, что в наш театр не так просто попасть. Я же дам вам контрамарки на пять ближайших спектаклей.

— Теперь уже мы Вас очень благодарим: подумать только, пять опер в Мариинском!

Наконец, музыкальная пауза подошла к концу и Матильда Исааковна предложила публике разделиться: молодежи пойти потанцевать, а людям постарше предаться карточному пороку в виде бриджа, покера или дурака. Надин и Татьяна ринулись, естественно, в гостиную, где уже тихо наигрывал небольшой струнно-духовой оркестр. Их тотчас подхватили два кавалера, исполненные большого впечатления от их романса, нестандартных одежд и свежих румяных лиц. Вальс следовал за вальсом, одних кавалеров сменяли другие, столь же рьяные — как хорошо!

Во время краткого перерыва для отдыха оркестрантов Карцев вновь шепнул Наденьке: «Не пора ли показать публике, что такое танго?» Надя пошушукалась с Таней, потом они подошли к музыкантам и стали их уговаривать на эксперимент. Пришлось, конечно, напевать и ритм и мелодию, но должного результата сестры добились. Вот оркестранты подняли смычки и надули щеки, а Надя с Таней обнялись и приняли исходное танговое положение. Раздалась необычная для слуха петербуржцев мелодично-ритмичная музыка, и стильная женская пара начала свой путь по залу, насыщенный сплетениями ног, вращениями бедер, скольжениями груди о грудь, притягиваниями и отталкиваниями, щегольскими притопываниями, отточеными поворотами… Завершением танца стал неожиданный разворот партнерш спиной к спине, синхронное раскачивание их из стороны в сторону с опущенными сцепленными руками и финальный резкий толчок попами, после которого они изобразили букву V. Все мужчины неистово зааплодировали…

Глава тринадцатая

Ай да Куропаткин!

В среду вечером Сергей Городецкий сидел у себя на квартире в некотором раздражении. Большую часть дня он провел на театральной сцене Народного дома, где самоназванный режиссер Изметьев подлинно измывался над ним, Татьяной и всей прочей братией, занятой в постановке «Любовницы…». В результате они освоили три фрагмента спектакля, затратив на это неимоверное количество слов, нервов и сил — хотя в Красноярске тот же результат был достигнут с куда меньшими усилиями. Но разве долдону этому самовлюбленному можно что-либо доказать? А Софья Владимировна в неведении своем полагает, что именно так, через пот и слезы, спектакли и ставятся. Дурдом!

К этой причине раздражения примешалась еще одна, со стороны Надин. Мало того, что Сергею не позволили вчера сопровождать невесту на званый вечер, так она еще сегодня отказала ему в свидании: по той причине, что он не смог уговорить Изметьева взять ее на роль Эрнестины. По правде сказать, Сергей режиссера и не уговаривал, резонно полагая, что эту роль нормально сыграет любая профессиональная актриса. Но не объяснять же эту причину Наде… Вот и сиди теперь в одиночестве как сыч. А тут еще и Карцев куда-то запропастился…

«Да тут я уже. Мысли твои кручинные ловлю и поражаюсь: с полгода назад ты был не чужд общечеловеческим ценностям. И размышлял: чего б поесть да что надеть-обуть… А ныне? Декадент в первом поколении, тьфу!»

«Вот ты наловчился тишком в мою голову пробираться… Где шататься изволили? Кого прессовали, кому комплименты отвешивали?»

«Отвешивал, только не комплименты, а пинки. По мячу, в основном. Футбольному. Слышал про такую игру, „футбол“?»

«Только слышал, видеть не видел. А ты что, в 58 лет в нее еще играешь?»

«А чего не поиграть, в молодом-то теле? В памяти я все ее приемы сохранил, а сегодня и подсознательные навыки воскресил. Отличная, скажу тебе, игра! Очень советую освоить»

«Чего же проще? Возьми в следующий раз с собой и подучи»

«Это мысль. А то я беднягу Дюперрена на полдня заблокировал, не давал слова сказать, Возьму. Если, конечно, тебя графиня с невестой в эти часы соизволят отпустить»

«Язва ты, Сергей Андреич. Вот интересно, ты таким уродился или испаскудился к 60 годам?»

«Ого! Да у нашего кролика волчьи зубы прорезались? Это хорошо. Теперь кто угодно тебя с кашей не съест. Изметьев, например»

«Этот Изметьев от меня тоже пинка дождется. Лезет к Татьяне и лезет, только что не тискает»

«Ты бы радоваться должен: девушка будет при мужчине, с твоей души камень спадет, Наденька, наконец, ревновать перестанет… А у тебя вдруг султанские замашки прорезались»

«Да не нравится мне Изметьев. Он ведь героев-любовников играл, представляешь?»

«Тут главное слово „играл“. Во-первых, в прошлом, в молодости; во-вторых — „играл“, то есть был им понарошке. Быть героем-любовником в реале очень утомительно, по себе знаю. В какой-то момент хочется свалить. Или перевести все в шутку: мол, были мы любовники, а теперь просто друзья. Хи-хи-хи!»

«Ладно. Чего я, в самом деле? Главное, чтобы Татьяна прижилась в театральном мире: очень уж ей „представлять“ нравится. Я же сыграю несколько спектаклей и снова уйду в зрители»

«Это если публика тебя отпустит. Вспомни, какую популярность ты снискал в Красноярске… Вдруг у тебя это хобби тоже судьбой станет?»

«Здесь не губернский городок, а столица. В ней актеров как лягушек на болоте и всяк квакает. Геологом быть куда лучше: тайга в горах, маленький отряд помощников, квакать совершенно некому»

«Романтическая картина. Только имей в виду: геологические маршруты 19 века, пролагавшиеся вдоль торных троп, с караваном лошадей, сменятся в 20 веке регулярной сетью, по принципу „не там, где удобно, а там, где надо“. А ходить по тайге, пораженной горельниками, буреломами и болотами, — архитяжелая задача, на пределе человеческих возможностей. Особенно, если пройти надо 20–30 километров. Когда-то в студенчестве мы с энтузиазмом пели одну шутливую песню, про тяжелую жизнь геологов, не осознавая, что окунемся скоро в нечто похожее. Спеть?»

«Зачем Вы спрашиваете? Конечно»

«Ну, слушай».

Все болота, болота, болота

Восемнадцатый день болота

Мы идем, отсыревши от пота

Что поделать, такая работа

Тяжело по тайге пробираться

А голодному — бесполезно

Мы хотели поужинать рацией

А она оказалась железной

Эх, сволочь, железной!

Восемнадцатый день еле ходим

Терпеливо неся эту кару

Вот вчера мы доели опорки

А сегодня сварили гитару

Сварили гитару

Мы мужчины, не потому ли

Так упорно идем к своей цели

Правда, трое вчера утонули

А четвертого, толстого, съели

А толстого съели!

«В порядке шутки приемлемо. Надеюсь, в реальности такого не бывало?»

«Бывало, но не в нашей среде. Уголовники, бежавшие с каторги через тайгу, практиковали каннибализм. Геологи же иногда умирали от голода, но людей не ели. Вера не позволяла».

«Правильная вера, мне подходит».

Весь следующий день (16 апреля, четверг) Карцев провел в кампании с Куропаткиным. Он нарисовал ему устройство миномета, затем схематическую модель немецкого пулемета МГ, обсудили усовершенствование пулеметов «Максим», съездили на стрельбище, где эти пулеметы осваивались специальной пулеметной ротой, обсудили с офицерами и солдатами варианты облегчения Максима, замену матерчатой патронной ленты на металлическую, типы станков для них и возможность установки на кавалерийские тачанки… Затем проехали на артиллерийский полигон, где стрельбу из гаубиц с закрытых позиций, но с корректировщиками проводила специальная артиллерийская батарея. При этом корректировщики использовали наряду с телефоном и радиотелеграф русского производства.

«Молодец, Алексей Николаевич! — похвалил Карцев военного министра на обратном пути в город. — Оперативно сработал. Вот бы и с минометами так хорошо пошло — то-то удивил бы напоследок японцев на реке Ялу…»

«Почему ты все твердишь об этой Ялу? Маньчжурия большая, да и около Порт-Артура японцев можно со всех сторон пощипать…»

«Говорю потому, что там природой подготовлена идеальная ловушка для авангарда японской армии. Положишь его там целиком — может, и воевать больше не придется»

«Хорошо, мы детально проработаем вариант оборонительного сражения на этой реке»

«Не просто оборонительного, а с контрохватом мобильными группами флангов этого авангарда, уже на той стороне реки, и поддержкой этих групп артиллерийским огнем с закрытых позиций. Тогда разгром действительно будет полным»

«Предусмотрим и это. Есть у тебя еще предложения?»

«Есть. На море сейчас широко будет применяться постановка мин, преимущественно якорных. Однако минные поля могут быть и противопехотными и ставиться перед оборонительными позициями: как управляемые по проводам, так и автономные, беспроводные. Отыщите в армии штабс-капитана Карасева, он станет автором шрапнельного типа противопехотных мин. Одна особенность: в саперном подразделении, установившем минное поле, должна быть его точная схема — иначе наши солдаты могут при контрнаступлении подорваться на собственных минах. Мин этих должно быть много и изготовить их надо заранее, в промышленных условиях. Когда будете к этому производству готовы, я проконтролирую ваши типы мин и могу подсказать новые»

«Что-то еще?»

«Есть и еще, но оно больше касается флота. Впрочем, флот ведь тоже Вам подчиняется?»

«Больше формально. Но что Вы все-таки имеете сказать?»

«Мы с Макаровым обсудили возможности применения подводных лодок. У них большое будущее, но пока их применение ограничено малым временем работы электродвигателей. Я предлагаю установить в лодки также дизельные двигатели, которые изготовляют уже на петербургском заводе „Людвиг Нобель“. Дизели позволят совершать лодкам длительные автономные плавания (разумеется, в надводном положении) и совершать подзарядку электродвигателей. Тогда они, в самом деле, станут „грозой линкоров, крейсеров и транспортов“. И, в частности, полностью прервут транспортировку войск и боеприпасов из Японии в Корею».

«Неужели полностью?»

«Не полностью, так в значительной степени. При условии бесперебойной поставки им горючего, торпед и якорных мин».

«Да, это бы резко изменило соотношение сил и вообще не позволило Японии воевать. Я переговорю с Макаровым и Авалоном, а затем протолкну срочный заказ на изготовление таких лодок. Жаль, что опыта в их эксплуатации, да и строительства у нас нет».

«Я буду вместе с Вами и с Макаровым их строительство контролировать. Напоминаю только, что все это должно быть надежно засекречено. Предусмотрите и дезинформацию шпионов, которые в вашем царстве-государстве наверняка есть. И не только японских, но и любых. Английский шпион информацию о строительстве лодок не только своим передаст, но и японцам с удовольствием продаст. Немецкий шпион не лучше, поэтому на „Нобеле“ не должны знать, для каких кораблей их дизели предназначены. Ладно, генерал, до следующей встречи».

«Подожди, демон, Следующая наша встреча будет не скоро. Я на-днях должен ехать в инспекционную поездку на Дальний Восток и вернусь не раньше чем через месяц. Или ты сможешь там меня навещать?»

«Нет, большие расстояния и мне преодолевать непросто. Эта поездка очень кстати: ты сам, глядя теперь под критическим углом, увидишь все недоработки и проблемы. Очень советую побывать на рубеже реки Ялу, чтобы оценить все его преимущества и недостатки. Добавлю: царь после этой инспекции отправит тебя с визитом доброй воли в Японию, так что вернешься ты в Питер не раньше конца июля. Смотри там в оба глаза, не дай себя обмануть. И не поддайся на провокации».

Глава четырнадцатая

Легендарный автор знаменитой таблицы

Семнадцатого апреля Петербург был огорошен газетными сообщениями о внезапной отставке царского любимца Плеве с поста министра внутренних дел. Причина отставки называлась «по состоянию здоровья», но ей никто не верил. В связи с этим распространилось много спекуляций, как печатных, так и устных, в которые тоже не верили. Преемником Плеве царь назначил жандарма фон Валя, отчего Сергей Юльевич слегка позеленел.

Вторая новость была замечена сначала немногими (хотя дело касалось убийства), но волна от нее расходилась все больше и захватывала судьбы уже многих людей. В рощице на Крестовском острове был найден повешенным некто Фишелевич, причем висел он на осине, а на груди его была приколота бумага с надписью: «Я полицейский агент и провокатор». Волна же последствий распространилась в связи с тем, что скоро выяснилась его принадлежность к партии эсеров и партийное имя «Азеф». И этот Азеф был член ЦК партии и руководитель боевиков-террористов. Сколько грязи вылилось в адрес эсеров, сколько членов этой недавно образованной партии вышло из ее рядов!

«Эге, — сказал сам себе Карцев, прочтя заметку об убийстве, помещенную в „подвал“ газеты „Новое время“. — Зубатов сработал оперативно. И ловко свалил убийство на эсеров. Что-то произойдет с отцом Гапоном?»

Вчера он был на Крестовском острове, правда, в другом его конце, у футболистов, с которыми вновь славно провел вечер. И хоть вернулся на Гороховую довольно поздно, застал в квартире полную идиллию: голову и руку прикрытой одеялом Наденьки на голом торсе Сергея Городецкого. «А плакал-то, плакал…» — усмехнулась душа Карцева и устроилась в излюбленном кресле — ожидать неизменного отбытия мадмуазель Плец с провожатым в родительские хоромы.

Сегодня же Карцев направлялся на перекресток Загородного и Забалканского (Московского) проспектов, в Главную палату мер и весов, да вот затормозил у стенда с газетой. Почитал еще немножко, не нашел более ничего особо примечательного и полетел далее с трепетом в «душе» (душа в душе, ха!) — на встречу с директором этой палаты, Дмитрием Ивановичем Менделеевым.

Тут надо сделать отступление. Карцев Сергей Андреевич был и в 21 веке большой авантюрист и выдумщик. Много его выдумок касалось, естественно, геологических тем, и коллеги со скрипом, но признавали, что в них есть рациональное зерно. И потому позволяли эти выдумки вставлять в отчеты и статьи. Ему того, однако, было мало, и он то и дело толкался в смежные области, а то и дальние: к нефтяникам, геохимикам, планетологам, физикам, социологам… Вот через геохимию он и вышел на таблицу Менделеева.

Все мы с детства, со школьных лет к ней привыкли. Привыкли и к утверждению, что периодическую систему элементов создал великий русский ученый Дмитрий Иванович Менделеев. Но когда самые любопытные добирались до опубликованной при жизни Менделеева таблицы, то оказывались в сильном недоумении: эта таблица во многом не совпадала с заученной с детства системой. Знающие люди им потом поясняли, что таблица Менделеева была уже при Советской власти доработана его учениками — вот и стало ее не узнать.

Дальше — больше. За рубежами нашей страны химики, оказывается, тоже не дремали и настырно дорабатывали классификацию элементов. И доработались до того, что отбросили прочь одну из основных идей Менделеева: про объединение вертикальных подгрупп элементов в группы на основе одинаковых валентностей, которое сводило вместе такие вроде бы разные подгруппы как щелочных и благородных металлов. И которое как раз объясняло геологу, почему золото, серебро и медь пространственно и генетически обычно соседствуют с калий- и натрийсодержащими породами.

Но… факт остается фактом: международный союз химиков (IUPAC) счел нужным признать (в 1986 г) истинной только так называемую длиннопериодную форму ПСЭ, основу которой заложил швейцарский химик Вебер в 1905 г. В итоге в Европе, уже не таясь, называют периодическую систему элементов системой Вебера. А что же Менделеев? Ну, что, был такой, предлагал что-то неудобоваримое — наряду с Ньюлендсом, Майером, Шанкуртуа и другими.

Впрочем, пытливые умы этой формой не удовлетворились и стали предлагать свои, зачастую экстравагантные (например, в форме слона!) — и производят в год по 10–15 новых вариантов (смотрите The Internet Database of Periodic Tables). Конечно, почти все эти варианты: перепеванье перепетого, но есть и некоторые подвижки по сравнению с системой IUPAC (например, в положении гелия, лютеция и лоуренсия).

Подсказку же всем строителям ПСЭ давно дали знаменитые физики: Бор, Паули, Хунд и другие. Они ввели понятие семейств элементов (s, p, d, f, g), объяснив их существование наличием нескольких типов электронных орбиталей, и показали, что особенности каждого элемента обусловлены взаимным расположением электронов его атомов на этих орбиталях, записанное в виде индивидуальной электронной формулы.

А что же Карцев? Он-то что предложил? Да самое простое: ввел понятие определяющего фрагмента этой формулы, куда и попадает тот единственный дополнительный электрон, который отличает, скажем, цинк от предшествующей ему меди. В s-семействе таких фрагментов всего 2 (s1 и s2), в р-семействе — 6 (р1…р6), в d-семействе — 10, а в f-семействе — 14. Семейство g-элементов спрогнозировал, кажется, Паули и совершенно правильно сделал, а определяющих фрагментов в нем будет 18 — но открытие этих элементов впереди. В ряду d-семейства цинк является последним (в пределах 4 периода) и потому его определяющим фрагментом является d10, а у меди он будет, соответственно, d9. И так по всем семействам, с повторением в новом периоде. Сочетание же горизонтальных рядов семейств и периодов с вертикальными столбцами определяющих фрагментов дают матричную таблицу элементов, которую как чашу Грааля долго искали многие химики, да так и не нашли.

В этой таблице s-семейство (с подгруппами водород-литий-натрий-калий-рубидий-цезий-франций и гелий-бериллий-магний-кальций-стронций-барий-радий) занимает по праву центральное положение (группы 9 и 10), исходя из фундаментального свойства Вселенной — симметрии. В этих же группах вместе с s-элементами будет находиться по одной подгруппе из других семейств, чей определяющий фрагмент содержит цифру 9 и 10 соответственно. Например, в 9 группе с подгруппами водорода-франция и меди-золота-рентгения должна ассоциировать подгруппа тербия-берклия (f9) и прогнозируемая подгруппа g9. Подгруппы же редкоземельно-радиоактивных элементов с определяющими фрагментами f11 — f14 могут ассоциировать только с прогнозируемыми подгруппами g11 — g14. Совсем одинокими будут подгруппы g15 — g18. Всего в этой таблице фигурирует 218 элементов. Поразительно, что большинство ассоциаций подгрупп Дмитрий Иванович предугадал, сплоховав лишь с редкоземельными и радиоактивными элементами.

Симметричный вариант короткопериодной формы периодической системы

Периоды Группа 1 Группа 2 Группа 3 Группа 4 Группа 5 Группа 6 Группа 7 Группа 8 Группа 9 Группа 10 Группа 11 Группа 12 Группа 13 Группа 14 Гр. 15 Гр. 16 Гр. 17 Гр. 18

g1 f1 d1 p1 g2 f2 d2 p2 g3 f3 d3 p3 g4 f4 d4 p4 g5 f5 d5 p5 g6 f6 d6 p6 g7 f7 d7 g8 f8 d8 g9 f9 d9 s1 g10 f10 d10 s2 g11 f11 g12 f12 g13 f13 g14 f14 g15 g16 g17 g18

I 1

H 2

He

II 3

Li 4

Be

5

B 6

C 7

N 8

O 9

F 10

Ne

III 11

Na 12

Mg

13

Al 14

Si 15

P 16

S 17

Cl 18

Ar

IV 19

K 20

Ca

21

Sc 22

Ti 23

V 24

Cr 25

Mn 26

Fe 27

Co 28

Ni 29

Cu 30

Zn

31

Ga 32

Ge 33

As 34

Se 35

Br 36

Kr

V 37

Rb 38

Sr

39

Y 40

Zr 41

Nb 42

Mo 43

Tc 44

Ru 45

Rh 46

Pd 47

Ag 48

Cd

49

In 50

Sn 51

Sb 52

Te 53

I 54

Xe

VI 55

Cs 56

Ba

57

La 58

Ce 59

Pr 60

Nd 61

Pm 62

Sm 63

Eu 64

Gd 65

Tb 66

Dy 67

Ho 68

Er 69

Tm 70

Yb

71

Lu 72

Hf 73

Ta 74

W 75

Re 76

Os 77

Ir 78

Pt 79

Au 80

Hg

81

Tl 82

Pb 83

Bi 84

Po 85

At 86

Rn

VII 87

Fr 88

Ra

89

Ac 90

Th 91

Pa 92

U 93

Np 94

Pu 95

Am 96

Cm 97

Bk 98

Cf 99

Es 100

Fm 101

Md 102

No

103

Lr 104

Rf 105

Db 106

Sg 107

Bh 108

Hs 109

Mt 110

Ds 111

Rg 112

113 114 115 116 117 118

VIII 119 120

121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138

139 140

141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152

153 154 155 156 157 158 159 160 161 162

163 164 165 166 167 168

IX 169 170

171 172 173 174 175 176 177 178 179 180

181 182 183 184 185 186 187 188

189 190 191 192 193 194 195 196 197 198

199 200 201 202

203 204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 216 217 218

Вот эту таблицу Карцев и вознамерился показать Менделееву как продукт 21 века, хотя его все же одолевали сомнения: нужен ли этот новодел находящемуся в апогее славы химику, да и смогут ли они говорить на одном языке, в химических терминах? Ведь он-то ни разу не химик… Поколебался, поменжевался, но все же полетел.

Великий человек сидел в своем кабинете, за столом и писал в толстой тетради, ненадолго прерываясь и задумываясь. Дух Карцева поинтересовался текстом и отлетел: как и предполагалось, Менделеев излагал на бумаге «Заветные мысли».

«Вот же разбросанный был какой, похлеще меня, — усмехнулся дух. — А главное, все свои исследования и мысли тотчас публиковал. Хотя в эти годы не публиковался только ленивый. Попробуй сейчас прорвись на страницы известного журнала, хоть научного, хоть около того… Ну, что, жаль мешать полету мысли, но у меня времени не так много, надо подселяться».

Подселялся Карцев в этот раз с особенной деликатностью: вдруг пожилой мозг ученого не выдержит дополнительной нагрузки? Но ничего, сдюжил и даже не проявил беспокойства.

«Добрый день, Дмитрий Иванович. Прошу не волноваться, я всего лишь гость из будущего. Явился проинформировать Вас о наших временах. Интересуетесь?»

— Гость? Я не вижу никакого гостя…

«Перенос тела в прошлое пока нами не освоен, но подселять сознание в мозг любого жившего ранее человека научились. Так что я у Вас в голове. Разговаривать лучше мысленно»

«Вот это да-а! Наука достигла таких высот? А из какого Вы года?»

«Из 2015 — го. Хотите для убедительности посмотреть ряд кинематографических зарисовок из этого года?»

«Конечно! Показывайте…»

Минут через десять Карцев прекратил трансляцию клипов, преимущественно позитивных.

«Как у вас красиво живут люди… Или это только слой избранных?»

«Вы же видели улицы городов, заполненные людьми и машинами… Так живут многие, хотя есть и бедные и убогие. Есть и олигархи, существующие в своем, почти замкнутом мирке, где дефицитны, пожалуй, только желания».

«А что же императоры, короли и прочая знать? Они остались?»

«Кое-где есть, но роль их декоративна. На жизненно важные решения они не влияют».

«Я так и думал. Как хорошо. Значит, у вас велика роль ученых?»

«Ученых и технологов. Правда, большинство их живет за пределами России, в наиболее цивилизованных странах Европы, Америки и Азии. Они и двигают прогресс человечества».

«Но в России даже сейчас немало ученых…»

«Наши ученые предпочитают уезжать за рубеж. И становятся там иногда Нобелевскими лауреатами».

«Так что, эта премия существует больше ста лет?»

«Да и является в научном мире самой престижной. Жаль, что ее не было в 70–80 годах 19 века: Вы были бы на нее первым претендентом за открытие периодического закона подобия химических элементов. Впрочем, из числа русских ученых Ваше имя в мире наиболее известно».

«Очень польщен, очень. Но разве за сто лет в России не было достойных ученых?»

«Были, конечно, и немало. Только Вас цитируют больше всех».

«Вот странно… Таблица эта в своей нижней части мне не очень нравится, да и не заполнена она еще. Вот недавно Рамзай нашел несколько элементарных инертных газов, которые составили группу с нулевой валентностью».

«Подолью немного дегтя: в настоящее время международный союз химиков ею пользоваться не рекомендует, предпочтя таблицу Вебера. Знаете такого?»

«Это химик из Цюриха? Он тоже создал таблицу элементов?»

«Опубликует в 1905 г. Вашей группировки по валентности в ней нет, подгруппы собраны в 5 групп подобия. Могу нарисовать. Только для этого Вы должны доверить мне управление своим телом…»

Два выдумщика рисовали таблицы до обеда. Потом после обеда… Закончился рабочий день, но неуемный Дмитрий Иванович никак не мог расстаться с таким занимательным гостем.

«Так Вы говорите, атомы делимы и состоят из тяжелых положительно заряженных ядер и совсем легких электронов с отрицательным зарядом? И количество электронов в атомах каждого элемента строго соответствует его номеру в периодической системе?»

«Именно так. Но это еще не все. Электроны вращаются вокруг ядер по специфическим орбитам. Физики выделили 4 типа орбит (хотя назвали их орбиталями) и разделили, соответственно, известные элементы на 4 семейства. Я впрочем, думаю, что существует всего 2 типа орбит: сферическая и синусоидальная. Рассказать почему?»

«Я Вас очень внимательно слушаю».

«Сферическая орбита наиболее естественна. Самая простая у атома водорода, вокруг ядра которого (называется протон) вращается по кругу один электрон. Вот только расстояния в микромире очень маленькие, а скорость у электрона очень большая и на каждом витке траектория его орбиты чуть смещается в сторону. В итоге мы имеем что-то вроде известного фехтовального фокуса: когда рапирист выскакивает под дождь, но так быстро вращает кончик рапиры, что успевает сбить все капли над головой. Так и здесь: единственный электрон, очень быстро вращаясь, образует подобие сферы вокруг ядра и довольно плотной. Допускаете?»

«Убедительно. Но почему отрицательно заряженный электрон не притягивается положительно заряженным ядром и не падает на него?»

«Тайна сия великая есть. На самом деле объяснение физиками дано, но я его не помню».

«Хорошо, дальше».

«Дальше идет атом гелия. У него два электрона, которые находятся на той же круговой орбите и друг другу не мешают. Образуется тоже сфера и еще плотнее. Как Вы думаете, где они находятся по отношению друг к другу?»

«Дайте подумать… В противофазе?»

«И я так думаю, хотя физики про это как-то темнят. Но вот дальше идет литий, а у него уже три электрона и разместить их в абсолютном равновесии на одной круговой орбите сложновато. Физик Паули сформулировал и доказал принцип, по которому на любой орбитали может быть не более 2 электронов. Как же, Вы думаете, извернулась природа? Создала вторую сферическую орбиталь, вокруг первой, и поместила туда третий электрон».

«А откуда эти электроны берутся?»

«В результате процессов распада внутри ядер. Там кроме заряженных тяжелых частиц есть незаряженные (называются нейтроны), они в определенных условиях распадаются на протон и электрон, этот электрон оттуда вылетает и попадает на орбиту».

«Но как он может попасть в случае с литием на внешнюю орбиту, через плотную, Вы говорите, внутреннюю сферу?»

«Вероятно, попадает не он. Вылетевший выбивает один электрон с внутренней орбиты и устраивается на его место, а выбитый вынужден пребывать на внешней».

«Ладно, можно принять».

«Ну, с бериллием, думаю все ясно, у него тоже две сферических орбитали, но уже полностью заполненные 4 электронами. Дальше интересный случай с бором…»

«Пять электронов и две плотные сферические орбитали? Куда же пятому деваться?»

«Во-от! При вылете из ядра электрон выбьет из внутренней сферы один электрон и тот попадет в пространство между двумя отрицательно заряженными сферами — имея и сам отрицательный заряд. Каким будет его поведение?»

«Гм… Пожалуй, он будет скакать между ними как мячик».

«И я так думаю! Только ему еще и вращаться надо вокруг ядра, значит, его орбиталь будет похожа на синусоиду. А учитывая „эффект фехтовальщика“ она уподобится сферической, но с характерными „впуками“ и „выпуками“».

«Я даже зрительно ее представил».

«Так, углерод пропускаем, в его синусоиде только второй электрон добавится, а вот у азота между теми же сферами появится вторая синусоидальная орбиталь. Только, я думаю, обе они должны повернуться между собой на 90 градусов. И соответственно, на 45 градусов (влево и вправо) к поверхностям сфер. Согласны?»

«Уже не так представимо, но по логике согласен».

«Тогда пропустим и кислород, а у фтора и неона должна появиться третья синусоидальная орбиталь — и все они тогда взаимно развернутся на 60 градусов».

«А к ограничивающим сферам на 30?»

«Две крайние — да. На этом пространственные возможности первого межсферного пространства будут исчерпаны — чем и завершится второй цикл подобия элементов. Но начнется третий цикл или, как принято говорить, период. С чего, как Вы думаете?»

«Даже не знаю… Может, с формирования третьей сферы?»

«В точку, Дмитрий Иванович! Быстро Вы электронно-протонно-нейтронную теорию атома осваиваете. Даже не верится, что еще с утра были сторонником неделимости атома…»

«Против будущего знания трудно спорить. Да и не хочется уже».

«Значит, натрий и магний будут получать электроны на внешнюю, третью орбиталь. А вот следующие 6 элементов, с алюминия по аргон, будут заполнять синусоидальные орбитали, по образцу и подобию бора-неона. Так завершится третий период. А дальше?»

«Знаю: снова внешняя сферическая орбиталь, четвертая, поскольку на очереди калий и кальций».

«Точно так. Сложности начнутся дальше. Вроде бы ничто не мешает электронам заполнять это новое пустое пространство между третьей и четвертой сферами… Но между второй и третьей еще вполне много места — диаметр третьей сферы ведь значительно больше чем второй. Поэтому туда-то электроны и пойдут, образуя точно такие же синусоидальные орбитали, но с меньшими углами между ними — только и всего. Наши же умники каких только вычурных орбиталей не понарисовали в учебниках — зачем?

„Не плодите излишеств“ — завещал мудрый Оккам еще в средние века».

«Опять в точку, Дмитрий Иванович. В общем, систему заполнения орбиталей Вы, вроде бы, поняли? А с ней и причину периодичности свойств элементов: заполнилось плотно пространство между сферами — конец периоду, есть еще место — появляется новое семейство элементов и до предела уплотняет его».

«Что ж, Сергей Андреевич, я очень полезно для себя провел с Вами время, хотя порядком подустал. Обещайте, что еще не раз у меня появитесь — я очень жаден на все новое, а у Вас целый будущий мир в голове. Да и о теперешних проблемах России мы толком не поговорили. Я ведь пишу сейчас книгу под названием „Заветные мысли“, а теперь хочу ее с Вашей помощью изрядно подкорректировать, Придете?»

«Непременно, Дмитрий Иванович. Я сегодня впервые говорил без скидок на ваше время».

Глава пятнадцатая

Исход

Девятнадцатое апреля 1903 года начиналось у бесплотного Карцева как обычно — с пробуждения в кресле в квартире Городецкого. День предстоял опять насыщенный. Сначала он планировал навестить Зубатова чтобы убедить его отказаться от разгона предстоящих маевок (Не можешь предотвратить — возглавь! Через представителей «своих» профсоюзов), а также предупредить о готовящемся на 6 мая покушении на уфимского губернатора Богдановича (террориста Дулебова, вооруженного револьвером, и его руководителя Гершуни следовало арестовать во время попытки убийства и судить). Потом хотел слетать к Менделееву (посидеть вместе над «Заветными мыслями», а заодно предупредить о трагичности намечавшегося брака его Любы с сумасшедшим и обреченным на бесплодие поэтом Блоком), а вечером съездить вместе с Сергеем на футбольный стадион, погонять мяч. Дух был уже внутри полицейского учреждения, как вдруг его закружило, взвихрило, куда-то понесло… и он неожиданно очутился в своей собственной тушке, восседавшей в самолетном кресле с пристегнутыми ремнями. И самолет явно набирал высоту.

«Вот так встреча! Мое второе „я“, наконец, появилось…» — обозначило себя первое «я» Карцева Сергея Андреевича. — «Где это тебя угораздило болтаться две недели? Неужто в Питере 1903 года?»

«Где же еще?» — буркнул бывший дух Карцева.

«Так рассказывай! Как, к кому, какие результаты?»

— Сережа! — раздался вдруг воркующий голос титястой блондины неопределенных лет (между 35 и 55), сидевшей слева от Карцева. — Передай мне, пожалуйста, журнал из кармана того кресла… Спасибо, милый.

«Ого! Ты за эти две недели милой обзавелся?»

«Это она решила миленка себе завести на время тура. В Красноярске ее муж дожидается…»

«Не знаю, не знаю… У нее ведь наши излюбленные габариты. Ты, верно, сделал стойку, а она ее углядела».

«Может и так. Впрочем, я не жалею, вечера у нас, а то и ночи были пылкими: ее, видимо, осознание блядства подстегивало, ну а я ведь с голодухи, ты помнишь… Ладно, давай рассказывай подробности!»

— Сережа… Ты что сидишь такой скучный? Все дни так меня развлекал, а сел в самолет и забыл думать? Может, ты мне мозги морочил, а на деле тебя дома жена дожидается? Вдруг и встречать придет?

— Оленька! Уйми свою фантазию. Нет у меня жены, нет. И я вовсе не думаю, а пытаюсь нейтрализовать головную боль. У меня во время подъема она всегда случается.

— Господи! Сейчас я тебе таблетку анальгинчика дам, у меня с собой всегда есть…

— Спасибо, милая. Чтобы я без тебя делал…

В Красноярске вопрос о пребывании души в Питере 20 века встал перед Карцевым с новой силой. Находясь на большом удалении от места желательного пребывания, преодолеть временной барьер она не могла. Надо было либо положиться на то, что толчок основным фигурантам войны Карцевым уже дан и ждать теперь их развития, контролируя ход по сообщениям красноярской печати (1903 года, разумеется), либо бросать здешнюю работу и переезжать на жительство в город на Неве — и жить там, перебиваясь с хлеба на воду.

«Эх, жизнь, жизнь… Или ты снишься мне?» — вспомнил он ежеутреннюю прибаутку конголезского студента Пьера, выбивавшего с ней пыль из носков — в московской общаге, во времена незапамятные. Где теперь тот Пьер?

Часть третья

К войне по сценарию

Глава первая

Учитель Емельянов

Наступила всеми жданная пора — лето! Для счастливчика Карцева оно воссияло даже в двух временных срезах, но он, как бывает в таких случаях, щедрый дар судьбы не заценил. Впрочем, к тому были немалые основания. В его НИИ летний отпуск всенепременно использовали только начальники и никчемушные сотрудники, а традиционный полевой сезон на лоне природы Сергею Андреевичу в этом году обломился. Причиной тому стал тематический отчет, объем которого гарантировал ему работу без подъема головы в течение каждого рабочего дня с перспективой прихвата вечеров и выходных дней где-нибудь уже с августа. Оставалось, правда, лето 1903 г, но на что его можно потратить в унылом Красноярске, вдали от эпицентра российской политики?

Тем не менее, его следовало наполнить какой-то деятельностью, потому что перенос души Карцева во время сна возобновился с завидной регулярностью. Надо было придумать нужное дело и под него подобрать реципиента. После трехдневного сидения в интернете он решил, что может замахнуться на создание портативного лампового радиопередатчика с радиусом вещания до 30 км — ну и, соответственно, приемника. Исполнителем своего «наполеоновского» замысла Карцев наметил было 40-летнего заведующего Красноярской телефонной станцией Хотинцева, но ему вдруг не понравилось чрезмерное довольство того жизнью, проявленное важной поступью, неторопливостью движений, покровительственной мимикой в разговорах с работниками станции… А уж когда Карцев поймал его на подобострастии к начальству, то вконец отвратился: — Ну и фрукт!

Он еще порыскал по городу, побывал даже в железнодорожных мастерских, но нужных спецов не находилось. По наитию он проник в мужскую гимназию, увидел расписание, нашел класс, где шел урок физики, скользнул в уголок и почти сразу проникся симпатией к учителю! Был он молод (лет 25), роста среднего, худощав, русоволос, безбород и ясноглаз, одет в аккуратный вицмундир, вел себя уверенно и строго и явно владел вниманьем класса. Даже когда прозвенел звонок, некоторые ученики (с уже пробивающимися усиками и кудрявой порослью на щеках) остались в классе и, обступив учителя, о чем-то стали его расспрашивать — вплоть до звонка (виданное ли дело?) на следующий урок! Тут уж все заспешили, в том числе учитель, который отправился к доске и резво начал стирать тряпкой рисунки к прошлому уроку. А в класс уже втягивались новые ученики, помладше…

Сергей же Андреевич вернулся к расписанию и вгляделся в фамилию и инициалы учителя физики: Емельянов А. В.

«Саша что ли? Или Андрей? Ладно, скоро узнаю».

Скоро, однако, не получилось: учитель Емельянов вел уроки до 6 вечера, а потом еще остался проводить консультации.

«Перед экзаменами… — наконец сообразил попаданец. — Для кого-то этот класс ведь выпускной…»

Было уже около девяти часов вечера, когда дверь школы таки выпустила сильно востребованного молодца на улицу в сопровождении незримой души С. А. Карцева. Кандидат в реципиенты двинул упругим шагом в сторону незабвенной Малокачинской улицы, из чего попаданец сделал логичный вывод, что доходы учителя пока невелики. Дом, к которому тот подошел, стоял лишь в трех домах от прежней обители семьи Городецких и внешне мало чем от нее отличался. Молодец чуть стукнул калиткой на входе во двор, как на крыльце появилась полноватая пожилая женщина и что-то его спросила с обеспокоенным выражением лица. Тот заулыбался успокаивающе и, подойдя к ней, обнял ее. Мать (?), прильнув к нему, все говорила, говорила, а сын (?) легонько похлопывал ее по спине… Наконец, они повернулись ко входу в сени и ушли в дом. Карцев же решил побыть пока на улице.

Через час он решил, что дальше тянуть с контактом нельзя: вдруг утомившийся учитель приляжет отдохнуть да и уснет? Он привычно преодолел дверные щели, миновал пустующий общий зал и проник в боковую комнату, где вовсе не лежал, а усидчиво корпел над книгой А. В. Емельянов. Поинтересовавшись заглавием книги («Основы электротехники»!), Карцев осторожно, но внятно проник в сознание реципиента. Книга выпала у того из рук, взгляд остановился, мысли взвихрились… Переждав обычные последствия вселения, Сергей Андреевич решил для начала поздороваться:

«Здравствуйте, Емельянов!»

«А? Вы мне это сказали?»

«Конечно Вам. Вы же учитель Емельянов?»

«Я? Учитель, да. А Вы кто?»

«Я был сегодня у Вас на уроке, и мне захотелось с Вами познакомиться. Извините что вот так, чересчур интимно. Но по-другому я не могу — тела нет».

«Вы призрак? Явились с кладбища?!»

«Нет, я еще живу, только в другом времени. В будущем. А в ваше время залетел по случаю, как нематериальная субстанция. Позвольте представиться: Карцев Сергей Андреевич, житель Красноярска начала 21 века. Уже немолод».

«Так фантазия Герберта Уэллса вполне осуществима? Машину времени можно построить?»

«Пока и в 21 веке этого не знают. Но вот в эфирном виде я к вам сумел непонятно как попасть».

«Фантастика! Или я просто схожу с ума?»

«Нет, нет. Посмотрите картинки из моего сознания о нашей жизни — тогда и поймете, что я реален».

Через полчаса Сергей Андреевич и Александр Владимирович уже вполне мирно беседовали.

«Так Вы решили повернуть ход войны с Японией в нашу пользу? Через создание голосовых радиостанций?»

«Не только через них, конечно. Я имел беседы с самыми ответственными руководителями империи, и они согласились резко усилить подготовку к войне, в том числе путем производства новых перспективных вооружений. Но теперь я лишен возможности быть в Петербурге, зато могу добыть самые новые сведения об устройстве всего на свете, в том числе и средств связи, с помощью которых управление боем резко упростится. Только добыть сведения — четверть дела. Нужны еще руки и материалы для создания раций. Да и голова Ваша, на физику заточенная, очень будет кстати».

«Мне кажется, что денег понадобится много. И руки бы дополнительные не помешали…»

«Деньги мы добудем, не сомневайтесь. Есть у меня один должник в Петербурге, да и в Красноярске меценаты найдутся. Оттуда же пришлют и необходимые материалы, если здесь их не добудем. А дополнительные руки не занять ли у Ваших любознательных учеников? Под видом кружка „Юный радиолюбитель“?»

«А что, это идея. Восьмиклассникам надо готовиться к экзаменам в университеты, зато в других классах есть несколько ребят, которых я смогу, наверно, заинтересовать участием в таком кружке — даже во время каникул».

«Вот это точно фантастика — для 21 века. Сколько было любознательных пацанов в моем детстве! А теперь шаром покати, все только о развлекухе думают. Хорошо, что у вас не так».

«У нас многие гимназисты к наукам тянутся — вот только школьная программа перегружена всякой ерундой вроде древних языков или закона Божьего, а на систематическое изучение физики и химии времени выделяется очень мало. К тому же многое зависит от конкретного учителя: сумел заинтересовать своим предметом — будут его в общих чертах знать, а нет — станут прикидываться, что изучают».

«Ваш предмет ученикам интересен, я заметил. Могу, кстати, снабжать Вас кое-какими современными знаниями по физике — в порядке самообразования».

«Был бы очень рад»

«Значит, мы с Вами беремся за радиостанции?»

«Попробуем. Только сначала покажите мне эти новые выкладки, я их должен оценить»

«Разумеется. Тогда всего доброго. Мне пора лететь в облака, на ночлег»

«Вы спите в облаках? Завидую…»

«Взаимно, коллега. Оревуар»

Глава вторая

Приятная ожиданность

Переместившись в Красноярск в пятницу, 5 июня, Карцев вспомнил, что Городецкий собирался прибыть в город в эти же числа, с геологической партией Мейстера. В некотором волнении он помчал в знакомую квартиру на Вознесенской улице, влетел в форточку и тотчас увидел Сережу, одетого в просторный халат и вкушавшего завтрак в компании с несравненной Еленой Михайловной. Выглядел питерский гость слегка осунувшимся, но самодостаточным, лопотал бойко, улыбаясь неосознанно матери и машинально поглаживая время от времени золотое обручальное кольцо. Елена Михайловна улыбалась еще шире, не отрывала от сына взгляда и периодически дотрагивалась до его руки, плеча, волос…

«Вероятно, прибыл утренним поездом, — решил Карцев. — Успел принять ванну и все. Катенька, тем временем, упорхнула в гимназию, а ответственный врач Ровнин отбыл в больницу…»

Но вот завтрак окончился, и одетая по-светски госпожа Ровнина тоже двинулась к выходу — видимо, в свой салон. Оставшийся один Сергей потянулся до хруста в плечах, прошел в свою комнату, сбросил халат и в свою очередь стал одеваться, причем в какую-то спецуху: полотняную рубаху, суконные шаровары и кожаные полусапожки на толстой рифленой подошве.

«Это ему явно во ВСЕГЕИ выдали: маршрутный костюм, так сказать. Есть, наверное, и куртка, но по случаю жары лежит пока в рюкзаке. А где же молоток, сумка офицерская, да и сам рюкзак? Надо бы, конечно, и ружье — медведей в Енисейской тайге и сейчас до черта. Ну, хватит наблюдать, пора в контакт. Здравствуй, друг ситный!»

«Карцев! А я боялся, что ты совсем исчез из нашего времени! Почти полтора месяца прошло!»

«И все это время я болтался в виде духа в Красноярске… Только вчера вот вселился в одного мэна. О твоем же приезде вспомнил сегодня. Ну, рассказывай, что в твоей жизни нового произошло? Женитьбу можешь не упоминать — по кольцу видно, что она, наконец, состоялась»

«Трудно ее не упомянуть — столько нервов, да и денег на нее было потрачено! Ведь дочке сенатора венчание приличествует по первому разряду. А значит собор только Казанский, гостей за сто человек (притом, что никого из них не знаем), ресторан в гостинице „Санкт-Петербург“, развезли всех на извозчиках — правда, собрали не всех… Хорошо хоть второй день в столице гулять не принято…»

«Невеста осталась довольна?»

«Как ни странно, да. Весь вечер меж гостей сновала, от каждого комплиментов наслушалась — и про красу ее несравненную и про платье сногсшибательное. У нас в Сибири ведь и украсть могли. Хоть я глаз с нее не сводил»

«Поселились у тебя?»

«Да. Тут мы с Надей были единодушны, хотя Мария Ивановна и Михаил Александрович предлагали сразу нанять новую квартиру, побольше — в расчете на скорое пополнение нашей семьи и найм кухарки и горничной. Успеем еще расшириться, пока же не будем призывать на себя беду»

«Ну, вы, прям, фаталисты… А что получилось со спектаклем?»

«Со спектаклем все получилось прекрасно: успех почти как в Красноярске и рецензии в газетах были — доброжелательные и не слишком, но были. Мой отъезд, конечно, стал некстати, но Изметьев взялся меня подменить, и один раз спектакль был сыгран с ним…»

«Чувствую подвох…»

«Появилось сразу две разгромные рецензии, которые сам Изметьев объяснил старыми счетами, но Софья Владимировна была очень расстроена…»

«Но ты этот спектакль смотрел? Что тебе показалось?»

«Он сильно старался и, кажется, переигрывал: говорил с излишним жаром, много жестикулировал, хватал Сару-Татьяну за руки… Еще иногда спотыкался, так как слабо выучил текст»

«М-да… Боюсь, графине придется пожертвовать своим пристрастием к нему. Или же Таня придет к нему на помощь и подскажет что к чему?»

«Вполне возможно. Она хоть и подсмеивается над ним вместе с нами, но почему-то хороводится: позволяет провожать себя, принимает от него цветы…»

«Что ж ты хотел? Ее тешат пылкие домогательства, она, как многие женщины, верит, что похоть может перерасти в любовь. Что в игре воображений с распаленным мужичком преимущество будет на стороне холодного женского ума, не понимая, что произойдет и в ней разогрев чувств, который отодвинет ум за кулисы вышедшего на авансцену подсознания, а в нем зазвучит вдруг призыв: „Обмани меня!“. Где-то так, Сережа…»

«Жалко Таню…»

«И думать забудь. Осчастливить в некий временной период можно только одну женщину, параллельные попытки — эрзац. Поэтому свободная женщина обречена исподволь искать и заинтересовывать собой свободного мужчину. А в их числе достойных любви — всегда меньшинство. К тому же Таня вошла в театральную среду, где чувства приходится изображать. Опытные актрисы делают это преубедительно, но платой за их искусство является деградация собственных чувств. Тому доказательством многочисленные браки артистов, которые раз за разом заканчиваются изменами, скандалами и разводами. Показательна история жизни Сары Бернар, к которой как мотыльки на огонь слетались тысячи неординарных мужчин, и многим она отдавалась — но через неделю, месяц, самое большее год ускользала на свободу»

«Как-то это безысходно…»

«Царю Соломону в пору расцвета волхвы подарили перстень, на котором была надпись „Все проходит“. Когда он стал увядать и частенько грустить, то увидел внутри кольца еще надпись: „И это пройдет“. Перед смертью же на ребре кольца проявилась третья надпись: „Ничто не проходит“. Мораль: не журись хлопчик, принимай жизнь такой, как она есть. Скажи-ка лучше, когда ваша партия выезжает на Ангару?»

«Намечено в понедельник, то есть через три дня…»

«Хорошо, время у нас есть. Мне нужна от тебя некоторая денежная сумма и вексель, на всякий случай: мы с учителем физики Емельяновым хотим собрать голосовую радиостанцию. Значит, хотя бы с денежной стороны проблем быть не должно»

«Емельянов? Когда я учился в гимназии, у нас физику преподавал Комарницкий — усатый поляк лет пятидесяти»

«Александр Владимирович — недавний выпускник Томского политехнического института. Он у ваших школяров в авторитете. Вечером познакомишься. А вот скажи, Надя сможет в Питере проехаться по магазинам электротехники и закупить для нас запчасти по списку?»

«Сможет, конечно. Все равно сейчас будет от безделья маяться… А что нужно купить?»

«Я пока сам не знаю. Что-то ведь можно достать здесь… Ну, а чего не будет, то и докупить».

«Мне сейчас надо идти в гостиницу, где поселились Мейстер и остальные: будем, видимо, продукты на полевой сезон закупать. В любом случае на обед я отпрошусь — здесь снова и встретимся».

«Лады. Я же прошвырнусь по магазинам и мастерским, буду искать провода, магниты, паяльники, латунную и оловянную жесть, свинцовые пластины, серную кислоту и прочее, прочее, прочее…»

В обеденный час Карцев и Городецкий вновь объединились.

«Вот я выписал в банке вексель на предъявителя, на 1000 рублей. А вот деньги: рублей 500 хватит?»

«Должно хватить. Родина не забудет твоих финансовых вливаний в дело обороны. За тобой еще письмо Наде, но это в воскресенье. Здесь я нашел многие материалы и ингредиенты для аккумулятора, радиопередатчика и радиоприемника, а также инструменты и приборы. Не нашел медицинского шприца — но, может быть, доктор Ровнин тебе по-родственному накатит?»

«А зачем он тебе нужен?»

«В качестве вакуумного насоса, из радиолампы воздух выкачивать. Правда, сначала эту лампу надо будет собрать и спаять, потом накрыть стеклянным или металлическим колпачком, изолировать основание, а вот затем удалить из колпачка воздух»

«Но шприц стекло и, тем более, металл не проткнет…»

«Для этого в колпачке должен быть специальный отвод с резиновой мембраной, которую и будем прокалывать. Таких нюансов при создании работающей установки будет уйма. Правда, в интернете почти все действия расписаны и варианты подобраны»

«Хорошо вам там все же, а тут живем впотьмах…»

«…лаптем щи хлебаем и ломом подпоясываемся. Так?»

«Примерно».

«Не жалей, тут интереснее, я-то знаю. Ну, до вечера. Приходи к семи в гимназию. И деньги с векселем не забудь».

На рандеву с Емельяновым Карцев явился в шесть. Учитель сидел в своем кабинете, но не один, а в окружении пятерых подростков (от 14 до 17 лет) и что-то им рассказывал. Сергей Андреевич пробрался в новой вкрадчивой манере в его голову и услышал конец популярной лекции об изобретении радио. Ученики разразились, конечно, вопросами, на которые Александр Владимирович отвечал довольно обстоятельно — стало быть, тоже подготовился. Улучив момент, Карцев обозначил себя.

«Вы уже здесь? В этот раз я Ваше вселение даже не почувствовал…»

«Так и было задумано. Я вижу, вводную часть членам радиокружка Вы уже рассказали. Теперь нарисуйте им принципиальную схему радиоприемника и его внешний вид. Воспользуйтесь моей визуальной памятью»

Емельянов взял лист бумаги, карандаш и стал рисовать внешний вид радиостанции, не переставая все объяснять. Ушки детей были топориком — отрадная картина.

Ровно в семь в дверь кабинета с предварительным стуком вошел Сергей Городецкий.

«Не удивляйся, это мой набольший друг, наперсник и финансист. Прими его с радушием: он принес деньги для вашего кружка» — шепнул Карцев учителю.

Произошла процедура представления, перешедшая в поиск общих знакомых, которые не сразу, но сыскались. Александр рассказал Сергею о своих замыслах, показал рисунки, схемы и предложил понаблюдать, как новоявленные кружковцы будут изготавливать первый элемент радиоприемника: катушку индуктивности. То есть клеить из нескольких слоев бумаги достаточно жесткий цилиндр диаметром под 40 мм, наматывать на него тонкий изолированный провод весьма большой длины, протыкать цилиндр и делать фиксированные луженые контакты, отводные петли, крепление к контакту-бегунку и проч.

Городецкий, к его чести, наблюдал это копошение с явным интересом, и лишь когда катушка была почти готова, решил откланяться. Но перед уходом отозвал учителя в сторону и передал ему деньги и вексель — «по просьбе нашего общего знакомого». К половине девятого угомонились и подростки, довольные первым результатом своего труда. В субботу им предстояло сотворить два конденсатора: постоянной и переменной емкости. Потом сопротивления, простейший детектор из графитового карандаша и кристалла галенита, антенну, заземление — и можно будет слушать морзянку! Если, конечно, до этих глухих широт и долгот дойдет сигнал чьей-нибудь радиостанции…

Карцев же решил побаловать Александра Владимировича картинами будущего и открыл ему шлюзы своей визуальной памяти…

Глава третья

Плачь, Маркони!

В конце августа первая голосовая радиостанция 20 века была создана. Надо ли говорить, сколько творческих мук пережили члены героического кружка красноярских радиолюбителей! Но деньги и в те времена решали многое, деньги и целеустремленный напор руководителя, бывшего в двух лицах. Очень важной оказалась помощь Наденьки, отыскавшей весь дефицит и даже организовавшей на питерской фабрике выдувку стеклянных ламп нужного размера и конфигурации. И вот на столе физкабинета стоят два экземпляра компактной приемо-передающей станции с телефонными трубками, почти похожие на знакомую Карцеву «Грозу» — правда, в деревянном футляре и с дальностью уверенной передачи до 30 км. Можно было бы, конечно, посидеть еще месяца два и создать более сложную рацию с дальностью до 300 км и более, но для первой цели Карцева в предстоящей войне годился и этот вариант.

Первые дни после создания раций кружковцы их почти не выключали: двое сидели около базовой станции, в кабинете физики, а трое возили на извозчике (Карцев расщедрился) вторую рацию и свинцовые аккумуляторы к ней по всей округе и то тут, то там выходили на связь:

— База, база, я шатун, как слышишь? Прием.

— Шатун, я база, слышу вас хорошо. Вы где?

— Мы на устье Качи. Слышно, будто вы в соседней комнате. Поедем сейчас в Покровку, но не к часовне, а за гору, к шахтам. Конец связи.

В начале сентября в Красноярск вернулся Городецкий, которого Мейстер отпустил пораньше, для своевременного зачисления на второй курс Горного института. Сергей похудел, подтянулся, зарос волосами и покрылся загаром, но лишь до ключиц и запястий, так как ходил по тайге только в штормовке — а под ней разве загоришь? Подселившийся к нему Карцев улыбчиво выслушал водопад полевых впечатлений коллектора-первача, так хорошо ему знакомых по собственным геологическим сезонам. Сергею понравилось в экспедиции все: и люди, и природа, и марщруты, и полевой быт — значит, профессию он выбрал себе правильно. Быть по сему. А в артисты охотников и так хватает.

На радиостанции Городецкий смотрел как на нечто само собой разумеющееся. Деньги выделены, рабочих рук в избытке, интернетовские инструкции под боком и Наденька сумела хорошо помочь — вот и закономерный результат. Что, еще нужны деньги, на дополнительные экземпляры и более совершенные варианты? Получите. Еще просьбы есть? Нет? Тогда я на вокзал: до Питера дорога ой какая длинная… Как-то там моя Наденька поживает, срок у нее уже немалый…

В конце сентября газеты раструбили сенсационную новость об отставке С. Ю. Витте с поста министра финансов («На два месяца дольше продержался» — вяловато отметил Карцев), а в октябре пришло сообщение о трагической смерти адмирала Макарова! Бравый комендант Кронштадта, невзирая на предштормовую погоду, провожал очередной корабль в дальний поход до Порт-Артура, сорвался с трапа и утонул! Когда труп выловили, то обнаружили на виске ссадину от удара, что объяснило, почему столь хороший пловец ушел под воду.

«Вот и не верь в фатализм… — оторопел Карцев. — Не в апреле 1904 года, так в октябре 1903-го. Не накроется ли в итоге медным тазом применение подводных лодок в проливе между Японией и Кореей?»

Сам он в этом месяце завершал вместе с Сашей Емельяновым и вьюношами изготовление радиостанции с проектной дальностью 500 км. Предстояли натурные испытания — впрочем, не сильно сложные, так как к услугам радиолюбителей была Сибирская железная дорога: приезжай на заранее намеченную станцию, отъезжай на телеге в сторонку от населенного пункта (чтобы любопытные не замучили), ставь антенну и дерзай. Основной проблемой стала организация «окна» в расписании уроков по физике, так как ехать вдаль кроме Емельянова (с нанятым рабочим) было некому: кружковцы могли быть лишь «на базе». Пикантной особенностью этих поездок стала невозможность участия в них Карцева — «поводок» не пустил бы.

В итоге он просидел тишком в голове набольшего энтузиаста Степушки Волобуева, который взял на себя обслуживание базовой радиостанции. Глядя на то, как уверенно шестиклассник проверяет питание, щелкает тумблерами, настраивает рабочие частоты и антенну, Карцев просто умилялся, а звонкий вызов Степы «Шатун, шатун, я база» переполнял его сердце воодушевлением. Правда, сидения эти были недолгими, так как время выхода на связь было заранее оговорено, а связь на коротких волнах состоялась даже на расстоянии 530 км (до Нижнеудинска) и 560 км (до Кемерово). Хребты, отделявшие эти города от Красноярска, радиосвязь все же значительно ослабляли, что стало заметно по резкому ее усилению при связи из Мариинска, расположенного на склоне хребта, обращенного к Красноярску.

Возня с геологическим отчетом закончилась для Карцева в начале декабря. Теперь он стал относительно свободен и даже получил право на отпуск. Насчет сроков отпуска в 2016 году его уже затеребили из отдела кадров. Он тотчас заявил начало апреля, что объяснялось весьма просто: 13 апреля 1904 г. 1-я японская армия под командованием генерала Куроки выйдет на левый берег р. Ялу (на границе Кореи и Китая), а 18-го разгромит заслон генерала Засулича и окажется в Манчжурии, на оперативном просторе. Однако разгром необходимо устроить армии Куроки. Значит, в апреле надо ехать в Китай: сначала в Ляоян (где в 1904 г. был штаб Манчжурской армии), а затем в Даньдун, на границу с КНДР.

Еще следовало съездить в Петербург под Новый год и параллельно свозить туда вместе с радиостанциями Емельянова, у которого с 20 декабря по 3 января было каникулярное «окно». Там представить его Плецу, а затем Куропаткину, чтобы тот забрал на свой кошт радиостанции и привлек Александра Владимировича в нужный момент на военную службу в качестве вольноопределяющегося.

Только для поездок этих нужны немалые деньги, которых у Карцева было в данный момент не густо. «Значит, нужно найти клад» — решил он. «А для того, чтобы клад найти, надо его сначала закопать в приметном для обоих столетий месте». Подумав и посетив ряд таких мест, он остановился на Покровском кладбище, где некоторые могильные надгробия выглядели идентично — что в 1903, что в 2003 году. Ну, а закапывать, вроде, понятно что: разнообразные копеечные монеты 19 и, еще лучше, 18 веков — на радость фанатичным коллекционерам века 21.

Александр Владимирович насобирал через своих гимназистов около килограмма медных и серебряных монет — в основном, 19 века, но около 20 денежек было из века 18-го. Вечером он проник (в компании с Карцевым) на кладбище, расковырял зубилом уже мерзлую землю под облюбованной плитой, положил в нищу ящичек из латунной фольги, в котором был промасленный пакет с монетами, и присыпал плиту до края землей, а сверху снегом. В свою очередь Карцев явился назавтра после работы к той же плите и без особых проблем извлек тронутый окисью ящичек, в котором бодро брякали монеты. Дома он выложил монеты в рядки на стол, тщательно их протер и сделал детальные фотографии аверса и реверса каждой. Ну, а потом стал выискивать их аналоги по фото в интернете с данными о приблизительной стоимости на рынке…

Первый итог его не порадовал, все монеты были обиходными и большой ценности не представляли: средняя цена медных около 500 руб, серебряных 1000–2000 руб. Потом он осознал, что чеканка монет второй половины 19 века сохранилась отчетливо, что резко повышает их покупательную стоимость: в 5-10 раз. Впрочем, перекупщик цену наверняка сбросит… В общем, за все про все можно, пожалуй, выручить около 100 тыс. руб. — скудная пожива. Зато любая золотая монета 19 века стоит не менее 50 000 руб! Так что долой копеечную древность, надо зарывать по примеру Буратино золотые пятирублевики! Правда, свежие монеты эпохи Николая 2 эксперты могут счесть новоделом — значит, надо их обменять в Красноярске 1903 г. на монеты Николая 1 или Александра 2. Вот морока-то…

Этот обмен легко помог совершить Александр Петрович Кузнецов, в контору которого ведомый Карцевым явился Емельянов, сказавшись доверенным лицом Сергея Городецкого. Впрочем, Александр Владимирович настоял, чтобы цена обмена составила 10 %, то есть получив 20 пятирублевиков Николая Палкина, он отдал золотопромышленнику 22 монеты Николая Мученика.

— Как там в Петербурге вундеркинд наш поживает? — спросил доброжелательно президент товарищества «Драга». — Обрел уже наследника?

— Только дочь, — кротко сообщил Емельянов. И добавил по инициативе Карцева: — Работы по созданию наследника ведутся.

— Да Вы юморист, господин учитель. В этаком английском стиле. Скажите, в чем суть обмена пятирублевиков?

— Это пока секрет. Чичиков скупал мертвые души и, оказалось, с практическим смыслом. Я меняю новые золотые на старые — может, и в этом смысл отыщется?

— Нет, Вы положительно оригинал. Если я попрошу Евдокию Петровну пригласить Вас на один из ее пятничных вечеров — придете?

— Сочту за великую честь. Много об этих вечерах наслышан. Вот только в рождественские каникулы я собираюсь ехать в Петербург…

— И там поменяете старые золотые на новые в соотношении один к десяти? — хохотнул золотопромышленник.

— Весьма близко к истине, Александр Петрович. Жаль, что лично мне проку от этого не будет никакого. Ну да я за деньгами не гонюсь, мне государство и так неплохо за учительство платит.

— А Вы женитесь, Александр Владимирович. Жена живо Вас убедит, что эта зарплата для семейной жизни явно недостаточна.

— Меня со всех сторон то уговаривают жениться, то женитьбой пугают. Пожалуй, я пока от нее воздержусь. По примеру некоего жениха-фаталиста, который хотел положиться на судьбу, крутнул в воздух монетку, но та воткнулась ребром в песчаную почву.

— Вы же знаете, что сказал по этому поводу Сократ. Жениться надо обязательно: либо обретешь с женой счастье, либо станешь философом.

Глава четвертая

Консенсус с мошенником и коллизия со студентом

И вот Карцев вновь в Петербурге, на этот раз заснеженном, застуженном. Хорошо хоть прилетел утренним рейсом: надо было в темпе вселиться в гостиницу и идти реализовывать монеты. Выбрал вновь «Азимут», где в прошлый приезд были пустующие номера, и угадал: нашелся двухместный номер, пока свободный. А что касается перекупщика, то с одним из них Сергей Андреевич связался еще из Красноярска, по интернету. Тот вообще-то назвался экспертом, работал в самом кубле нумизматов, музее Истории денежного обращения и, судя по активному своему интересу, после экспертизы монет мог либо сам их купить, либо свести с покупателем.

В двенадцатом часу потенциальный «терпила» вышел из метростанции «Черная речка» и двинулся по набережной печально известной протоки к улице Сердобольской, а по ней к перекрестку с ул. Лисичанской, за которым находился обширный аукционный дом «Конрос», в недрах которого и скрывался искомый музей. Представительный охранник музея после недолгих расспросов куда-то позвонил по внутреннему телефону и велел ждать. Сам при этом стал вдумчиво рассматривать посетителя, прикидывая, вероятно, степень его лопоухости. Под его недобрым взглядом Карцев явственно ощутил как «проснулась» и побежала по коже спины стая «мурашек».

«Черт тебя принес в это гнездо вымогателей?» — ментально взвыл внутренний голос. Но тут из боковой двери вышел лысоватый еврей лет под пятьдесят, ободряюще ему улыбнулся, протянул руку и представился:

— Берзон Лев Абрамович, эксперт. А Вы коллекционер из Красноярска, Карцев? Образчики принесли? Идите за мной.

Поплутав по коридорам и лестницам, они вошли в светлую комнатку с двумя столами, за одним из которых сидел субтильный длинноногий юноша в наглазной лупе, колдовавший над какой-то чечевицеобразной темной монеткой, травя ее, кажется, кислотой (по крайней мере, запах кислоты висел в воздухе).

— Присаживайтесь, — махнул рукой эксперт, — и выкладывайте свое богатство. Не то, конечно, чем папа с мамой одарили (хохотнул он), а монетное. Ага, богатство у Вас, вижу, копеечное… В смысле, серебрушки тоже не рублевые, а по двадцать-пятьдесят копеек, ну а медь само собой… Так, так, так… Что ж, раритеты среди Ваших монет не наблюдаются, все это обычный ширпотреб. На круг тысяч на тридцать потянет…

Карцев глянул в лживо-искренние глаза мошенника и вдруг совершенно успокоился. И даже оправдал бедного еврея: не может ведь он сразу дать приличную цену, а просто обязан попробовать кинуть лоха.

— То что это ширпотреб, я и сам по образцам в интернете определил. Но оцените степень сохранности монет, качество их чеканки…

Лев Абрамович посмотрел на монеты (будто видел их в первый раз!) и усмехнулся:

— Чеканка и правда образцовая, да и свежесть монет настораживает… Уж не самодел ли это?

— Гарантирую, что не самодел, просто хранились в хорошем месте, — улыбнулся и Карцев. — Впрочем, вы же эксперт и вполне в состоянии, думаю, отличить подделки от подлинников.

Лев Абрамович тоже надел лупу и стал внимательно вглядываться в ребра монет. Потом перешел на аверсы, реверсы и подзавис. Наконец он прекратил осмотр и, чуть кривя губы, сказал:

— Трудно оценить их однозначно. Мутный товар.

— То есть за пятьдесят тысяч Вы у меня их не возьмете?

— Теперь, пожалуй, и за тридцать не возьму.

Карцев молча сгреб монеты в припасенную для них коробочку и положил ее в карман. Однако из-за стола не поднялся и спросил:

— Сколько я должен Вам за экспертизу?

— Две тысячи рублей. Меньше я не беру.

— Тогда оцените еще одну монету.

И он выложил на стол золотой пятирублевик с профилем Николая I.

Берзон посмотрел ему в глаза, чуть усмехнулся и стал осматривать золотой.

— Как будто подлинник, — сказал через минуту он. — Сохранность тоже образцовая.

— Спасибо, Лев Абрамович, — молвил небрежно Карцев и положил на стол две тысячи. — Ваша экспертиза меня подбодрила. Думаю, что монеты с такой сохранностью найдут себе все же достойного и не скупого коллекционера. До свидания.

Он дошел уже до двери, когда услышал голос перекупщика:

— Вернитесь, поговорим еще о судьбе вашего клада.

Вечером того же дня Сергей Андреевич стал обладателем 650 тысяч дополнительных рублей…

…а утром 28 декабря 1903 г. завис бесплотным облачком над Сенатской площадью.

Все утро он целеустремленно челночил между домом на Гороховой (где увидел, наконец, крошечную Сашеньку и немыслимо женственную Надежду Михайловну), домом на Казанской (где вдруг обнаружил Сашу Емельянова в радушном окружении Марии Ивановны и Татьяны Михайловны) и Горным институтом, в одной из аудиторий которого нашел как всегда молодцеватого Сергея Городецкого, готовившегося к сдаче зачетов. Нашел и, естественно, воссоединился.

«Уфф, наконец-то! Долго же ты в этот раз до нас добирался» — попенял ему студиозус и молодой отец.

«Я ведь не вполне хозяин сам себе, — ответствовал геологический ветеран. — Только-только отчет состряпал и защитил. Теперь чуток подышу, на мир посмотрю, авось и на войну с японцами съезжу»

«Когда, говоришь, она начнется?»

«Если мойры, то бишь парки на мое вмешательство в Историю еще не среагировали, то 27 января».

«Так ты меня на войну брать не собираешься?»

«Пожалуй, нет, Сережа. Возьму Емельянова как изобретателя голосовой радиостанции и наиболее компетентного пока пользователя. А с тобой нас ждут великие дела после войны».

«Но я тоже хочу туда, с вами. Иначе буду всю жизнь считать себя трусом».

«Как любит молодежь мерить жизнь в масштабах вечности: трус на всю жизнь, любовь навеки, враги до гробовой доски… А жизнь обычного человека настолько длинна, что в ней в итоге совмещаются явления казалось бы противоположные: друзья оборачиваются врагами, враги — приятелями, любящие женщины становятся к тебе равнодушны et cetera. Много еще всего будет в твоей жизни, лишь бы она была, эта жизнь. На войне же погибнуть проще, чем мухе попасть в клюв стрижа. Поэтому погибать там можно только с ощущением, что ты внес все-таки вклад в победу — даже если эта победа еще впереди».

«Я что же не способен внести в победу свой вклад?»

«Только махонький: пойдешь со всеми в атаку, проткнешь штыком японца, а второй японец убьет тебя. Для счастливого конца пусть он тебя просто ранит».

«Но я могу освоить стрельбу из пулемета. Или из пушки».

«В русской армии уже много таких умельцев. Ты там, поверь, не нужен. А вот Александр Владимирович необходим как воздух. Наладит связь беспроволочную — и наши орудия будут стрелять не в божий свет, а по конкретным целям. Засадные отряды ударят во фланг и тыл неприятелю в нужный момент. Даже мины замаскированные можно будет взрывать на пути японцев по радиосигналу».

«Тогда я тоже буду радистом. У вас ведь в наличии уже несколько радиостанций? Или за всеми ими будет сидеть только Александр?»

«До чего же ты клещ въедливый. Отдадим мы рации на днях Куропаткину — и к апрелю его офицеры их освоят. В тебе, таком красивом, нужды совсем не будет».

«А в Саше будет?»

«Саша в них каждую деталь знает и легко, при нужде, починит. Чувствуешь разницу?»

«У тебя на все ответ есть. Сердца только нет. Пойми, я должен в великое время участвовать в великом деле. Должен!»

«Господи, прости дурака и помилуй! Ну, изучай матчасть, с непременной сборкой и разборкой, с заменой тех или иных деталей — под руководством Емельянова, само собой. Времени у тебя будет 2–3 дня, потом рации заберет Куропаткин, да и Саша тронется в обратный путь. Я же побуду здесь с неделю».

К четырем часам зачет по кристаллографии был сдан, и Городецкий помчал (вместе с Карцевым) на извозчике домой. Наденька встретила его встревоженной: у Сашеньки в очередной раз пучило животик, и она в голос плакала.

«Сделайте ей маленькую тепленькую клизмочку, авось пройдет» — посоветовал многоопытный Сергей Андреевич. Когда Городецкий уговорил жену и проделал рекомендованную процедуру, ребенок сразу успокоился и уснул. Измученная и осчастливленная Надя уснула тоже, — впрочем, успев отпустить умненького мужа с визитом к тестю и теще, а проще говоря, к красноярскому своему знакомцу, который и поселился-то у Плеца по протекции Городецкого.

Впрочем, Емельянова он в доме на Казанской не застал: как пояснили домашние, тот второй раз уже был в Лиговском народном доме в качестве зрителя, на спектакле, где одну из ролей играла Таня.

— Раньше десяти мы их не ждем, — посетовала Мария Ивановна. — А то и к одиннадцати явятся. Но я спокойна: с Александром Владимировичем Таню никто обидеть не посмеет. Не то что с фигляром этим, Изметьевым…

— А где он держит радиостанции? — спросил Сергей.

— Их забрал в свой кабинет Михаил Александрович. Да ты пройди к нему, по-родственному.

Михаил Александрович как раз сидел перед включенной станцией и слушал чью-то морзянку. Карцев приметил в углу второй аппарат и обратил на него внимание Городецкого.

— Михаил Александрович, давайте устроим внутриквартирную радиосвязь: я пойду со второй радиостанцией в комнату Тани, а Вы будете говорить со мной отсюда.

— Ты разве умеешь работать на рации? — спросил Плец.

— Конечно, мне Александр Владимирович в сентябре показывал, как это делать — на первом прототипе.

— Тогда покажи мне что да как — а то я только включать ее научился…

Когда раскрасневшиеся с мороза театралы вошли в гостиную, то увидели ужасную, на первый взгляд, картину: на ярко освещенном столе лежала распотрошенная радиостанция, возле которой сидели Михаил Александрович и безумец Городецкий, который (ни разу станцию при Емельянове не включавший) объяснял с дельным видом ее устройство сенатору, вставляя по ходу одни детали и отсоединяя другие! Впрочем, Александр Владимирович, выдержке которого мог бы позавидовать и удав, вскоре убедился, что комплектность станции сохранена, а объяснения и манипуляции новоявленного радиста вполне адекватны. Татьяна же Михайловна, уделив всем по взгляду и фразе, вновь обратила внимание к своему спутнику — даже и после того, как переоделась к легкому ужину.

Перед возвращением домой (около полуночи) Городецкий договорился с Александром, что завтра почти весь день будет осваивать рацию и ее устройство под его чутким руководством. Карцев же решил навестить военного министра. Таню о планах на завтра никто не спрашивал.

Глава пятая

Вольноопределяющиеся

Военного министра Российской империи Карцев застал, как всегда с утра, в его собственном доме на Кленовой улице, уже в кабинете. Церемониться по принятой роли он не стал, и Алексей Николаевич вновь впал в полуобморочное состояние.

«Давай очухивайся, грешник! И рассказывай, что ты успел за этот год сделать для победы над Японией!»

«Демон!! Бес тебя подери! А если бы я сейчас окочурился? И все труды по подготовке достойного отражения японской агрессии пошли насмарку — как это случилось на флоте после нелепой гибели Степана Осиповича?»

«Вот с флота отчет и начни: что, как и почему».

«Плохи флотские дела. Главное, что загубили дизельную подводную лодку, которую построили под непосредственной опекой Макарова в рекордные сроки. Вышла в Финский залив на ходовые испытания в ноябре, уже после его смерти, погрузилась под воду и не всплыла. Из экипажа не спасся никто, так что причина затопления осталась неясной. Зато сразу оживились недруги этого проекта, в числе которых оказались большие тузы: генерал-адмирал Алексей Александрович Романов, управляющий морского министерства адмирал Авелан, наместник императора на Дальнем Востоке адмирал Алексеев. Они решили не гоняться за химерами, а продолжить строительство малых подводных лодок типа американского Фультона…»

«А что с переоборудованием броненосцев и крейсеров?»

«Что-то делается, но бессистемно. Нет заинтересованного руководителя. Правда, корабли все перекрасили в серый цвет — это я увидел».

«Поня-ятно… Придется уповать на победы в сухопутных боях. К ним-то вы, надеюсь, готовитесь?»

«Сделано много. Артиллеристы освоили стрельбу с закрытых позиций на „ять“, активно используя корректировщиков. Причем в дивизионах кроме трехдюймовок появились и гаубицы. Пулеметные роты есть в каждом полку, отправляющемся в Маньчжурию, в том числе и в кавалерийских частях, на двуколках. В каждой дивизии есть стационарная радиостанция. Подготовлены и распечатаны в достаточном количестве топокарты на те участки Маньчжурии, где предполагается ведение боев. Удалось создать тот самый миномет, который в эти дни испытывается на стрельбище. Лично мне он понравился, хотя прицельность пока хромает. Идет изготовление противопехотных мин нескольких типов. Переброска полков и артиллерии уже начата, причем скрытно, под видом строителей и грузов мирного назначения. Оборудованы два бронепоезда с тяжелыми орудиями и пулеметами, будем готовить еще».

«И, правда, сделано немало, я доволен. В качестве поощрения будет тебе бонус: сенатор Плец познакомился с радиоинженером, который создал два типа голосовых радиостанций с дальностью связи до 30 км и до 500 км. Свяжись с ним и пригласи этого инженера на службу в армию — в качестве вольноопределяющегося, но с хорошим окладом. Сразу решится проблема связи корректировщиков с артиллеристами, полков со штабом дивизии, а дивизий — со штабом армии».

«Голосовая радиосвязь — это как по телефону?»

«Точь в точь, кричать не придется. Но у инженера этого с собой лишь по два образца каждого типа радиостанций. Потребуется срочно создать мастерскую для их тиражирования, причем глубоко ее засекретить. Иначе ваши иуды украдут и всем врагам перепродадут. Даже не сомневайся, генерал. В этом деле я бы не доверился даже контрразведчикам — ведь их обычно пытаются перевербовать в первую очередь».

«Этот подарок трудно переоценить. Держать ход военных действий под постоянным контролем — мечта каждого командующего. Голос с морзянкой, конечно, не сравнить. Правда, японцы через переводчиков могут мои распоряжения услышать…»

«Не бойся: выделить голос из радиосигнала пока никому не под силу — кроме указанного изобретателя. Поэтому береги секрет голосовой связи пуще всего. Пусть это на долгие годы будет козырем только русской армии. Но у меня есть еще одно нововведение, которое может оказаться решающим в любом сражении».

«Внимательно слушаю».

«Ответь сначала: какова в бою роль офицеров?»

«Что за вопрос? Конечно, решающая. Солдаты без офицеров воевать не умеют и не хотят».

«То есть если офицеров в наступающих рядах перебить, атака прекратится?»

«Ну, есть еще унтер-офицеры, капралы, которые могут взять командование на себя… Но, скорее всего, да: атака прекратится».

«Так вот: в каждом полку надо создать взвод метких стрелков, снайперов, снабдив их специальными винтовками с оптическими прицелами, одев в маскировочное обмундирование и научив наблюдать, оборудовать места засад, скрытно их занимать и так же покидать. Бойцы этого взвода, рассредоточенные по всей линии обороны полка, смогут эффективно выбивать офицеров противника и превращать тем самым вражеское подразделение в неорганизованную запуганную толпу, которую можно либо пленить, либо перебить, либо отогнать».

«Пожалуй… Как это раньше никому такая мысль в голову не приходила?»

«Раньше не было дальнобойных винтовок и оптических прицелов, а теперь они появились. Но стрелков таких надо тщательно готовить. В этом деле может пригодиться другой знакомец сенатора Плеца, точнее, его зять».

«У тебя Плец, смотрю, излюбленная персона. Он адвокат дьявола, что ли?»

«Просто удобный маяк лично для меня. Не доставай его своими измышлениями. Угу?»

«Угу. Скажи, демон: срок нападения Японии все тот же, 27 января?»

«Не уверен. Кое-что в истории уже изменилось: отставки Плеве и Витте, гибель Макарова… Остается только ждать. И непрерывно готовиться. Ладно, я тебя покидаю и появлюсь, видимо, уже в Ляояне, в апреле. А завтра к тебе явятся названные мной специалисты».

«Премного благодарен. Что-то мне кажется, что к аду ты все-таки отношения не имеешь…»

«Не ломай себе голову — вдруг сломаешь?»

В доме на Казанской Городецкий усердно осваивал сборку и разборку малой и большой раций, спрашивая по ходу у Емельянова для чего нужна та или иная деталь. Рядом, будто так и надо, сидела Татьяна Плец и конспектировала ответы Александра Владимировича в тетрадь. При этом она часто взглядывала на гуру и периодически переспрашивала: — Для чего, Вы говорите, это сопротивление? Почему здесь стоит постоянный конденсатор, а не переменный?

Сергей на многие ее вопросы раздражался («Александр только что говорил о предназначении этого сопротивления!»), но Емельянов успокаивал его легким прикосновением руки и, поощрительно улыбаясь, глядя неотрывно в глаза, наполнял Татьяну своими знаниями. Карцеву даже проникать в их головы не надо было, чтобы понять смысл этого невербального общения.

«Гуд бай, Изметьев! — усмехнулся он. — Шут приличному человеку не соперник».

Дождавшись перерыва, Карцев скользнул в сознание Городецкого.

«Что-то ты рано вернулся, — удивился Сергей. — Или дома генерала не застал?»

«Застал, переговорили, все у него под контролем. Тебе, однако, снова придется переквалифицироваться — на этот раз в крутого специалиста-снайпера».

«Я даже не знаю, что это за птица такая, снайпер…»

«По ходу дела узнаешь. Я, первое время, буду в тебе на занятиях с другими снайперами сидеть и все показывать. Пойдем к генералу завтра, причем в компании с Александром и сенатором. Окажете на министра благоприятное впечатление — быть вам вскорости вольноопределяющимися русской армии и служить под непосредственным руководством Алексея Николаевича. А там и в Маньчжурию скорым железнодорожным ходом. Доволен?»

«Да. Если зачислят».

«Куда ж они денутся… Им без вас двоих счастья не видать».

К вечеру следующего дня решение о зачислении господ Емельянова и Городецкого в вольноопределяющиеся с особым порядком вознаграждения за службу было оформлено приказом по военному министерству. На места их прежних занятий высланы уведомления.

Глава шестая

Судьба и трусам благоволит

До начала военных действий непосредственный начальник Сергея и Александра, генерал Куропаткин разрешил им жить на гражданских квартирах. Сергей, естественно, жил у себя на Гороховой, Сашу же все семейство Плецев упросило остаться в их доме, без церемоний. Каков был вклад в эту просьбу Татьяны Михайловны, история умалчивает. Впрочем, по службе они были заняты в течение дня очень плотно.

Желая соблюсти полную секретность в строительстве и освоении радиостанций, Алексей Николаевич изыскал две смежные комнаты в своем доме, выселив оттуда на Дворцовую часть своих штабных работников. В одной комнате обосновались четыре техника, которые под руководством Александра Владимировича стали собирать дубли его оригинальных станций, а в другой он же проводил занятия с группой будущих пользователей рациями, среди которых были артиллерийские корректировщики, разведчики и работники штабов от полка до армии. Карцев, естественно, по несколько часов в день Саше ассистировал — пока процесс не авторегулировался.

Больше времени он проводил с Городецким, который вел занятия на Василеостровском стрелковом полигоне, с пятью десятками самоназваных метких стрелков. Несколько стрельб из десяти учебных винтовок показали, что пятнадцать стрелков назвали себя меткими из большого самомнения или с корыстными целями (откосить от повседневной службы, например) — так что офицеру, комплектовавшему группу, пришлось сказать «Ай-я-яй» и озадачить его проблемой ротации отчисленных.

Остальным бойцам Городецкий-Карцев продемонстрировал «лохматку» (наскоро сотворенную им в содружестве с Татьяной и Марией Ивановной в один из вечеров) и приказал пошить себе такие же. Сам, тем временем, с помощью прикомандированного оружейника занялся выбраковкой армейских винтовок Мосина, имеющихся в арсенале стрельбища. Вскоре выяснилось, что большинство этих винтовок для снайперской стрельбы не годится, так как стволы их сильно изношены да и качество изготовления массовой партии было, конечно, средненьким — надо делать спецзаказ. Параллельно сделали заказ на изготовление винтовочных оптических прицелов-накладок в московской фирме «Швабе». Пока же, в отсутствие снайперских винтовок Сергей Андреевич стал учить бойцов основам наблюдения и маскировки. Впрочем, срок его пребывания в Питере день ото дня таял…

Вечера Карцев предпочитал проводить в квартире Плецев, в «содружестве» с Александром. Который полностью поддался магнетическому очарованию Татьяны и теперь мучался одним вопросом: должен ли он ночью дерзать, находясь в десяти метрах от вожделенной женщины, или следует пройти все процедуры добрачных и брачных согласований?

«Я с тобой бывал в эти дни не часто и мог пропустить что-то важное — например, поцелуи наедине. Было?»

«Было одним вечером, после спектакля…»

«Ага… Тут что еще важно: целовались самозабвенно, со всей страстью или по-голубиному?»

«Страстно… И подолгу».

«Тогда ты преступно теряешь время. Тем более, что человек ты уже служивый — придет внезапно приказ и марш-марш в Маньчжурию. И будет вместо объятий пылких — суесловный почтовый роман. Она с тобой всегда с такой негой на ночь прощается или сегодня было что-то особенное?»

«Сегодня, пожалуй, особенно томно…»

«Все, идем на абордаж. Я на первые полчаса перехвачу у тебя инициативу, а то ведь задрожишь с непривычки…»

«Меня уже трясет при одной мысли о проникновении в ее комнату…»

«Ну все, все, пока отдыхай, включишься по ситуации».

Впрочем, бравый Сергей Андреевич, хоть и пережил множество любовных приключений в своей неправедной жизни, опыта предстоящего «абордажа» (девичьей спаленки в окружении чутко спящих родителей и прислужниц) все-таки не имел.

«Фигня! — настраивал он себя. — Разобьем эту операцию по этапам, в конце каждого из которых должен быть результат. Этап первый: проход к двери и ее открывание. Будет заперта, можно ретироваться. Но правильнее все же поскрестись. Этап второй: подход к постели. Он нужен быстрым, но не должен ее напугать. Значит, его следует сопроводить горячим шопотом. Этап третий: непосредственный начальный контакт. Тут просто: падаешь на колени у изголовья, усиливаешь горячий шопот, берешь за руки. Этап четвертый: овладевание плотью. Тоже просто: если упирается, но рук не отняла, стискиваешь их, сплетая и расплетая пальцы, вдруг припадаешь губами к шее, щекам, наконец, губам и упиваешься ими, взращивая в себе и в ней подъем чувств. Далее на автопилоте…»

Первый удар по нервам он ощутил по выходе из комнаты Александра: дверь, открываясь, издала явственный щелчок. Преступник замер, готовый юркнуть обратно, но обитатели квартиры себя не проявили. С сердцем, бьющимся у горла, он сделал один скользящий шаг, другой, третий… На четвертом паркетина под ногой скрипнула.

«Мать твою! — мысленно брякнул Карцев, на что тотчас отозвался Емельянов: — Что?!»

«Все хорошо, прекрасная маркиза. Сейчас будем у цели».

«Пойдем обратно, а? Чувствую, добром эта авантюра не кончится. Стыда перед Михаилом Александровичем и Марией Ивановной не оберусь…»

«Уже пришли. Ладно, если дверь заперта, вернемся».

Вдруг дверь перед ними открылась (новый удар по нервам!), и на порог ступила одетая в ночную рубашку Татьяна!

— Это ты, Саша? — тихо шепнула она. — Значит, мне не послышалось, что твоя дверь открылась…

В этот момент в гостиную хлынул свет из кабинета Михаила Александровича, а вслед за ним вышел он сам. Татьяна мгновенно схватила гостя за руку и втащила в свою комнату, остававшуюся темной.

— Надеюсь, папа нас не заметил? — трепетно спросила она и прильнула к груди одетого в пижаму Александра. После чего Карцев был лишен хозяином тела дееспособности и счел за благо тихо-мирно испариться.

В условленный день уполовиненная душа Карцева вновь вселилась в предназначенное судьбой тело, летящее, конечно, под облаками.

«Ну что, кого ты там напряг, в году 1904? Куропаткина само собой, а еще?»

«А еще никого. Зато сделал Городецкого и Емельянова законными защитниками отечества: одного стрелком, другого телеграфистом. Ну и Татьяну почти замуж пристроил…»

«Если за режиссера — придушу».

«А за инженера-телеграфиста-учителя годится?»

«В самый раз. Папа не против?»

«Ты ведь знаешь, он не сноб. И дочуркам своим завсегда идет навстречу. Тем более, что Таня в переполнении любовных чувств летает и светится, светится и летает…»

«А что же театр? Забросила?»

«Пока да. Тоже доброе дело для кого-то сделала, роли уступила. Ведь в славном городе Питере актеры и актрисы всегда в избытке…»

«А также поэты, поэты, поэты! С Блоком, случаем, не виделся? Навещая Менделеева…»

«Увы, навестить Дмитрия Ивановича не смог за полным отсутствием времени. А что касается странных отношений Блока и Любы Менделеевой, ставшей уже на свою беду его женой, то вдруг именно они стали тем огнивом, которое питало вдохновение „трагического тенора эпохи“?»

Глава седьмая

Прыжок в Китай

Как ни странно, нападение японского флота на Порт-Артур состоялось именно в ночь на 27 января 1904 года. Правда, русских броненосцев на внешнем рейде в этот раз не оказалось, и японские миноносцы ограничились постановкой мин перед входом в бухту. Вскоре они были отогнаны огнем береговой артиллерии, а мины выловлены утром тральщиками. Не случилось и знаменитого боя «Варяга» и «Корейца» на выходе из бухты Чемульпо, так как эти корабли были оставлены в составе Владивостокской эскадры.

Впрочем, как и в знакомом Карцеву варианте войны, адмирал Того успешно блокировал своим флотом обе русские эскадры в окрестностях Порт-Артура и Владивостока, что позволило начать беспрепятственную переброску войск, вооружений и снаряжения из Японии в Корею гражданскими транспортами.

Сергей Андреевич вновь оказался в Красноярске 1904 года без реципиента и мог узнавать новости, лишь читая урывками газеты или подселяясь втихаря в какого-нибудь знакомца — например, редактора «Енисея» Егора Федоровича Кудрявцева. Впрочем, роль пассивного наблюдателя в эти первые три военных месяца его устраивала. Удивляла (хоть он ее из истории и знал) реакция общества на ход военных действий: никакого ажиотажа, все как бы под контролем, весной доблестная русская армия навалится на мелких япошек, погонит до берега моря да там и утопит. А то, что у флота Дальневосточного мало что получается, так в этом виноваты англичане, построившие для Японии много современных кораблей и давшие им мощную артиллерию. Так незаметно эти три месяца и прошли.

2 апреля 2016 г. Сергей Андреевич прилетел из Красноярска в Пекин и, не теряя времени, вылетел в Шэньян, а оттуда автобусом добрался к вечеру до Ляояна. К его удивлению местные китайцы вовсе не говорили по-русски, в том числе и персонал в двух первых посещенных им гостиницах. Наконец в третьей одним из двух портье оказался средних лет монгол, обучавшийся в каком-то иркутском колледже. Он широко заулыбался при звуках русской речи, минут десять рассказывал историю своего двухлетнего пребывания в России и, видимо, в благодарность за учтивое долготерпение поселил красноярца («Вы из Красноярска?! Это же рядом с Иркутском!») в одиночном номере. Памятуя об опыте своих посещений Питера, Карцев после ужина в гостиничном ресторане (взял лапшу и утку как наиболее знакомые китайские блюда) вышел в город и побродил неспешно по вечерним улицам, проникаясь ментальностью местности…

И это опять сработало: утро он встретил в привычной бестелесности, над центральной площадью убогого одно-двухэтажного городка, грязноватого и многолюдного, причем в данном районе преобладали вовсе не китайские, а вполне себе русские личности, одетые, конечно, в военную форму. Правильнее было бы, видимо, сказать формы, так как кроме пехотинцев (солдат и офицеров, по-разному экипированных) здесь в изобилии были кавалеристы, казаки, артиллеристы, а также еще какие-то ряженые, чью воинскую специальность Карцев не опознал. Оглядевшись, он уверенно направился к наиболее внушительному зданию, на крыше которого была укреплена многолучевая радиоантенна, влетел, руководствуясь антенным проводом, в одно из окон второго этажа и безошибочно попал в кабинет генерала Куропаткина.

Алексей Николаевич сидел в данный момент не за своим двухтумбовым столом, а обочь, за приставным столиком, на котором стояла милая сердцу Сергея Андреевича радиостанция, чью трубку сжимала генеральская длань. Рядом присутствовал, видимо, радист, но генерал предпочел вести связь сам, энергично шевеля губами и пристукивая свободной рукой в такт своим словам. Дождавшись конца сеанса радиосвязи (минут через десять), Карцев аккуратно проник в генеральскую черепушку, не желая подвергать риску его драгоценное здоровье.

«До чего все-таки трусоват этот Стессель! — уловил он мысль Куропаткина. — Вцепился в эскадру и не отпускает. Так, мол, она целее будет. И крепость от внезапного прихода адмирала Того охранит. Крепость, может, и охранит, а кто японский десант на Ляодуньский полуостров будет предотвращать? Одни мои солдатики?»

«Здравствуй, Алексей Николаевич!» — обозначил себя Карцев.

«Бес! Слава богу, я думал, ты уже не появишься!»

«Причем тут бог? Я ведь говорил, что принадлежу другой епархии. О Стесселе тебе рано беспокоиться, скажи каковы дела у Засулича? Восточным отрядом ведь он у тебя командует?»

«Все-то ты знаешь… Да, я ему больше других моих генералов доверяю! Впрочем, завтра я сам на Ялинские позиции хочу наведаться, проверить, как они подготовлены для встречи армии Куроки…»

«Это правильно. Меня с собой возьмешь?»

«С каких пор тебе на присутствие в моей башке разрешение надобно? Впрочем, буду рад. Ты много дельного мне уже подсказал и еще, надеюсь, подскажешь. И крестников своих там проведаешь».

«Оба там: и Городецкий и Емельянов?»

«Там голубчики, где ж еще? Один снайперами командует, другой радиосвязь во всех родах войск у Засулича обеспечивает…»

«Сколько там войск, пушек и пулеметов?»

«Войск 25 тысяч, пушек 120, пулеметов 25 да минометов 20. Впрочем, за рекой, в тылу Куроки находится еще казачий отряд Мищенко в 5 тысяч сабель при 10 пулеметах. В нужный момент он должен по радиокоманде ударить из засады».

«Это ладно. Минирование атакоопасных и обходных направлений предусмотрено? Траншеи, блиндажи и ходы сообщения оборудованы? Ложные позиции обозначены?»

«Будто бы да. Вот прибудем на место и посмотрим».

«Топокарты местности вы сумели изготовить?»

«Сделали и размножили и километровую сетку наложили по твоему совету — хоть она нам и непривычна. Только карты эти очень схематичны, так как настоящей топосъемки мы сделать не смогли…»

«Может быть, я смогу как-то их откорректировать. Но это будет ясно на месте. Японцы уже прибывают?»

«Первый отряд подошел, тысячи две. Может быть, его уничтожить?»

«Мне кажется, не стоит. Это отпугнет Куроки, и он может предпринять атаку в другом месте — там, где нет ваших укрепленных позиций. Или будет ждать подхода второй армии. Да, вот еще: японцы будут активно вести разведку вашего расположения, в том числе через агентов из местного населения. Их надо навести на ложные позиции, но близко не подпускать во избежание дешифровки. И ни в коем случае не дать обнаружить артиллерийские капониры — иначе возникнет артиллерийская дуэль с неясным исходом».

«Распоряжения мои на этот счет Засуличу уже даны и первых шпионов выловили. Оказались, в самом деле, местные крестьяне, но был среди них и японский офицер, прикидывавшийся корейским торговцем».

«Ваши пластуны тоже не должны без дела сидеть, а вести разведку японского берега постоянно. Лохматки себе они изготовили?»

«Всем наказано, в точности как у снайперов Городецкого. В 10 метрах их уже не видишь».

«Ладно. Я тоже подсуечусь там и продублирую ваших разведчиков. Главное, на карту их позиции, батареи и мосты нанести поточнее».

«Мостов никаких у них нет…»

«Будут, не сомневайся. Японцы — народ обстоятельный, на авось не воюют. И орудия скоро по воде подвезут, причем гаубицы».

«На их гаубицы и у нас гаубицы найдутся. К тому же наши трехдюймовки стреляют чуть ли не в два раза дальше, чем полевые японские пушки».

«Рад за вас. Но профукать победу русские генералы и полковники могут легко, что не раз уже доказывали: там не додумал, сюда не успел, с соседом сигналы не согласовал…»

«Будет наговаривать. Без накладок мы не воюем, но в конечном итоге врага бьем».

«Ох уж эта излюбленная русская тактика: заманивание противника на свою территорию. Полстраны отдаете, отступая, а потом наваливаетесь со всех сторон, создав 2-3-х кратное численное преимущество. А если некуда уже отступать, как в крымскую кампанию?»

«Здесь не Крым. Да и мы стали позубастее с того времени».

«Ну-ну. У Засулича долго намерен пробыть?»

«А пожалуй останусь до самого боя. С прочими фронтами меня твои радиотелеграфисты надежно свяжут. До чего же связь хороша, нарадоваться не могу. А приятнее всего, что у врага такой связи нет!»

«Тогда до встречи в Тянцзы. Свой штаб Засулич ведь там обосновал?»

«Все-то ты знаешь. И это меня ободряет»

Глава восьмая

Случайная путана

Вечером следующего дня Карцев прибыл поездом в Даньдун — почти миллионный город, выросший за прошедший век на месте поселка Саходзы, при устье речки Тасаходзы, впадающей справа в реку Ялуцзы, в нижнем конце Тюренченского многоостровья. Устроившись без проблем в гостинице, где был русскоговорящий портье, Сергей Андреевич вышел к набережной Ялу и огляделся. Вдоль реки выстроились многочисленные дома по двадцать-тридцать этажей, по автострадам города неслись бесконечные потоки машин, в долине Тасаходзы грохотали один за другим железнодорожные составы — совершенно урбанистический пейзаж, в котором ничто не сохранилось от сельской местности, на которой развернулась 112 лет назад первая битва русских и японских войск.

Впрочем, на противоположной, корейской стороне реки строений было значительно меньше: городок Сюджуй напротив Даньдуна и поселок Ычжу напротив бывшего Тюренчена. А между ними — вполне еще сельская местность.

Прогуливаясь взад и вперед по набережной, Сергей Андреевич настраивался на встречу с бытием столетней давности, пытаясь абстрагироваться от асфальтово-бетонно-бензиновой современности…

Вдруг рядом с ним остановился почти бесшумный мотороллер, с которого на него посмотрела миловидная китаянка, одетая в белый брючный костюмчик.

— Ай лайк ю, — улыбаясь, сказала она и легонько посовала пальчик в кольцо из пальцев другой руки.

— Ноу, ноу, — автоматически промолвил ошарашенный турист, но вдруг спохватился. — «Какого черта? Ей надо заработать, она сочла тебя непротивным и кредитоспособным, а ты бездумно ее отвергаешь. Притом путешествуя мысленно по странам мира, ты не раз представлял себя в объятьях какой-нибудь экзотической девушки. И вот ты реально в экзотической стране, девица предлагает тебе секс, а ты трусишь…» Соображения эти заняли мгновенья, за которые улыбка путаны увяла, но тронуться с места она еще не успела.

— Стоп, — сказал Сергей Андреевич, ответно улыбаясь и мучительно вспоминая школьный английский. — Хау… мач ез?

— Фифти долларс, — вновь заулыбалась дева. — Сидаун плиз.

— Ноу, — не согласился на ее условия клиент. — Фри андред юань. Энд гоу ту май отель.

— Йес, — почти потухла девушка. — Вич отель?

— «Интернэшнл».

— Сидаун плиз.

Через пять минут китаянка притормозила в виду отеля «Интернэшнл», однако метров за пятьдесят от него, рядом с железной оградкой газона. Ловко примотав мотороллер к ограде цепью и замкнув на цепи замок, она взяла интуриста под левую руку и, вытянувшись в струнку, зацокала рядом с ним каблуками. Проходя вместе с ней мимо швейцара, Карцев явственно ощутил трепет в тельце спутницы. Швейцар же вперился взором в личико девушки, но не сказал ничего.

В вестибюле гостиницы к вечеру стало оживленно: в основном, за счет молоденьких девушек, про которых хотелось сказать, что они не одеты, а полураздеты, особенно в области грудных и ягодичных полушарий. Многие из них уставились на Карцева и его спутницу, пока они проходили к лифту — преимущественно все же разглядывали ее.

«А ведь она изрядно рискует, войдя в этот отель, — запоздало сообразил Сергей Андреевич. — Здесь все давно поделено, а уличной путане хода нет вообще. Ну и дурак же я… Ладно, что-нибудь придумаю».

В номере напряжение, явственно видимое до этого на лице девушки, ее отпустило, и она чуть улыбнулась.

— Вот из ю нэйм? — спросил вдруг Карцев. Путана посмотрела пристально седоватому мужику в глаза, чуть поколебалась и ответила как прилежная ученица: — Май нэйм из Лан. Орхид инглиш.

— Ай рилайзд, Лан. Орхидея, значит.

— Ю рашен?

— Да. По имени Сергей. А ты говоришь по-русски?

— Мал, мал. Май грит-гранд-мутер рашен. Харбин.

— Ты бывала раньше в этом отеле?

— Ноу. Табу.

— Значит, я тебя подвел? Ай лет ю даун?

— Ноу, ноу.

— Не бойся, Лана. Я тебя провожу. Ай шов ю.

— Сенкью. Спасьибо. Фирст тинг.

— Сначала дело? Кэре? Лав?

— Йес. Лав. Секс.

— Что-то у меня настроение к сексу пропало. Ноу секс.

— Ноу, ноу. Фирст секс. Летс гоу ту зе бэтрум. Энд ноу сорри…

— Ладно, идем в ванную. Вэлл.

В ванной комнатке скромных размеров Лан ловко освободилась от своих одежек и стала столь же проворно расстегивать рубашку и брюки заторможенного русского туриста. Он ей не препятствовал, но и не помогал, выхватывая взглядом ее обнаженные прелести: тонкие руки, полненькие ножки, худощавое тело, на котором зазывно белели груди, подходящие более женщине… Впрочем, оказавшись с Лан в близком соседстве, Карцев увидел, наконец, что его соблазнила не юная вертихвостка, а действительно взрослая женщина, между тридцатью и сорока годами.

Между тем с него уже сдернули трусы, явив свету скромное достоинство, к тому же вяловатое. Лан бросила на это чудо беглый взгляд, ступила в ванну, втянула за собой оробевшего мужичка и включила душ. Столь же проворно, как и все, что она до этого делала, женщина натерла губку мылом и стала намывать до блеска и хруста свою добычу. Сергей Андреевич в ее руках стал потихоньку отмякать душой и, наконец, почувствовал прилив эротических чувств. Путана тотчас заулыбалась и стала полировать свое тело, пробираясь со стеснительными смешками в его отдаленные закоулки. Затем как бы завершая обоюдные гигиенические процедуры, она огладила ладошками плечи, спину и живот Карцева, убедилась на ощупь в крепости торчка и, обхватив руками мужскую шею, рывком оседлала инструмент любви. Тотчас она откинулась на вытянутых руках и стала совершать энергичные известные движения, эротично мотая вверх-вниз полными грудями. Карцев осознал, что на этом градусе возбуждения не выдержит и минуты, и попытался притормозить неистовую вакханку, но она властно приложила к его губам палец.

Соответственно, быстро случилось то, что должно было случиться. Вопреки ожиданиям Карцева, Лан сильно прижалась к нему в момент оргазма и переждала все его содрогания. Затем встала на ноги, любовно обмыла под душем пылкого мужчину, перешла на себя и, подняв взгляд на понурого клиента, взлохматила с улыбкой его волосы:

— Олл райт. Айм сэтисфайд (Я удовлетворена). Энд секс вил би эгейн (И секс будет снова). Слоули, вери слоули (Медленно, очень медленно)…

Они вернулись в комнату (она в его банном гостиничном халате, он в трусах) и сели в кресла. Карцев ощутил вдруг дикий аппетит.

— Ужасно хочу есть, — сказал он женщине с извинительной улыбкой и показал, будто ест.

— Энд ай, — призналась она.

— Все. Заказываю ужин. Бифштекс, фиш ор зуп?

— Айл тэлк ту зе портье (Я позвоню портье). Вот вил ю и? (Что вам заказать?)

— Бифштекс энд зуп. Энд ред вайн.

— Велл.

Лан набрала номер телефона и, строго мяукая по-китайски, сделала заказ. В конце разговора она протянула трубку Карцеву.

— Ви подтвердить заказ? — спросил его портье.

— Да, да. Оф курс, — зачем-то добавил по-английски Сергей Андреич. — Как можно быстрее.

— Десять, двадцать минута.

Желая быть любезным во время вынужденного ожидания, Карцев наклонился к путане, которая, тем временем, его внимательно разглядывала:

— Ноу кондом. Вай? (Без гондона. Почему?)

В ответ женщина потянулась к своей сумочке, достала из нее таблетку, показала клиенту и сделала вид, что глотает.

— Клэр, — кивнул головой Сергей Андреич. — Энд инфэкшн? (А инфекция?)

— Ай си (Я вижу), — улыбнулась ему Лан. — Ю хэв ноу инфекшн (У Вас нет инфекции). Юр ан олдермен, юр янг.

Я — молодой человек? — поразился Карцев.

— Йес. Моледой… Ар ю пасшнет.

— И страстный? Только чересчур. Всю страсть сразу выплеснул…

Вместо ответа Лан подошла к креслу Карцева, взяла его кисть и просунула ее к себе за пазуху. Он огладил ее полную, нежную, теплую грудь, вдруг судорожно смял ее и впился горячими губами в подставленные уста. Страсть вернулась. После двух минут лобзаний и тесных объятий Сергей Андреевич уже собрался было повторить свой скоротечный спич, однако Лан решительно пресекла его намерение.

— Нат нау, афтер динер. (Не сейчас, после обеда.). Энд вери, вери слоули…

— Медленно? Очень медленно? Ты права, права. Куда я так разбежался?

В этот момент в дверь номера постучали. Карцев подошел к двери, открыл ее, ожидая увидеть боя с ужином, и тотчас получил удар в лоб, отправивший его в нокаут.

Глава девятая

Деловары и тихушники

Очнулся он серым утром над серым поселком из одноэтажных одинаковых фанз, вероятно, в виде серенького реденького облачка. Ничего у него, естественно, не болело, но жить не хотелось. О том, что гостиничные громилы сделали с нарушившей неписанный закон Ланой и с его родным телом, лучше было не думать. А здесь? Здесь был, видимо, апрель 1904 года, поселок Саходзы и река Ялу, к которой подошла уже армия Куроки, и ее надо было победить.

Карцев снизился к поселку и приметил на его улицах, помимо одетых в неброские однотипные одежды китайцев, явных вояк с уже привычными ему двуглавыми орлами на погонах. Впрочем, было их относительно немного, не более сотни. Поднявшись вверх, Сергей Андреевич увидел длинную ломаную траншею на бровке берегового обрыва высотой метров 0, а метрах в 500 от нее, в тылу позиции — капониры артиллерийской батареи из 6 трехдюймовок. Впрочем, между батареей и первой траншеей солдатики рыли вторую траншею и ходы сообщения к ней.

«Что ж, прикрытие хлипкое и напоказ, но японцы, наверное, уже знают о расположенном поблизости штабе и резервах при нем и вновь по этому направлению не сунутся, придерживаясь тактики десятилетней давности, принесшей им победу над китайским 15-тысячным заслоном — то есть пойдут на Тюренчен и в обход Тигровой горы. Но это надо бы проверить».

После этого рассуждения Карцев полетел на другой берег р. Ялу. Против Саходзы он обнаружил лишь наблюдательный пост японцев. Подобные посты встречались ему через километр на пути к поселку Ичхоу, расположенном километрах в 12 выше Саходзы, напротив Тюренчена. В Ичхоу явно было средоточие японских сил: на его южной околице окопалась артиллерийская батарея, на улицах кишели солдаты и офицеры, по западной и северной окраинам поселка рыли окопы для пехоты, а под пологим склоном речной террасы, на пойме вовсю шло изготовление понтонов. При этом бревна для них непрерывным потоком подвозили на телегах из глубины корейской территории (вероятно, с залесенных холмов, расположенных в 5-10 км юго-восточнее реки), а распиливали их на доски уже на берегу.

Вдруг на месте строительства понтонов возникла суматоха. Карцев подлетел ближе и увидел, что солдаты ворочают окровавленного офицера, который не подавал признаков жизни. И не мудрено: в его лбу было входное отверстие от пули, выходного же не было.

«Стрелял снайпер и, видимо, издалека, раз пуля застряла в голове…» — стал соображать попаданец. Неожиданно рядом с офицером упал тормошивший его унтер. Солдаты подхватили оба тела и заспешили гурьбой на высокий берег, к окопам. Карцев двинулся вслед за ними и далее, в Ичхоу, разыскивать штаб Куроки. Штаб он нашел в одном из набольших домов, однако всего лишь полковничий. Полетав еще с полчаса, он убедился, что именно этот седоватый полковник и есть глава всего здешнего войска. Европейских советников и наблюдателей при нем не было, значит Куроки с основной массой войск еще на подходе.

«Ладно, успею на него еще налюбоваться. Полечу теперь в Тюренчен, к нашим, оценю их позиции».

Перелетев три речных рукава и два широких острова, Сергей Андреич стал медленно подниматься над правым склоном долины средней крутизны. Его нижняя, припойменная часть была покрыта редколесьем и кустарником, а выше шли крестьянские поля и лужки, разделенные кустарниковыми межами. В трехстах метрах от подножья склон опоясывала первая ломаная траншея без конца и края. Впрочем, если бы Карцев ее специально не выискивал, то мог сразу и не заметить — траншея была накрыта маскировочной сетью зеленовато-бурого цвета, в тон каких-то низкорослых посевов, растущих из бурой земли. Периодически к траншее примыкали тоже замаскированные блиндажи и натуральные дзоты из бревен, густо присыпанных землей, с длинными узкими амбразурами для пулемета. Бревнами и прутьями были укреплены и стенки траншеи. Солдат в ней почти не было, только наблюдатели.

Вверх по склону от траншеи вели частые, столь же неприметные со стороны ходы сообщения, которые еще через 300 м. смыкались со второй траншеей, подобной первой. В ней тоже сидели неприметные наблюдатели. Ходы сообщения от нее продолжали тянуться к верхней части склона. Метрах в 500 от второй траншеи Карцев увидел артиллерийские позиции, замаскированные с расчетливой небрежностью. Подлетев ближе, он понял, что стволы орудий и лафеты деревянные — лишь колеса у этих псевдопушек натуральные. Впрочем, щели метрах в 50 от ложной позиции были сооружены на совесть: с перекрытием в два наката, бревенчатыми стенами и мощными дверями.

«Ну да, после огневого налета эту позицию надо будет восстанавливать и вновь вызывать огонь на себя…»

Лишь за уплощенным водоразделом, вдоль которого тянулась тележная дорога с остатками кирпичного мощения, на обратном скате высоты нашлись настоящие позиции артиллерии: тщательно отрытые и замаскированные капониры, спрятанные в них орудия, ниши для снарядов, блиндажи, щели для орудийной обслуги, площадки для стрельбы прямой наводкой — на случай прорыва врага. Метрах в 500 от батарей, ниже по склону разместились ездовые с артиллерийскими битюгами.

«А где же штаб полка, который здесь расположился? В известном мне варианте это был 24 полк с командиром Громовым из состава 6 Сибирской дивизии, по нему пришелся основной удар японской артиллерии и солдатики рванули от нее в бега, на водораздел, хотя шрапнель и здесь их достала. Громов же „утратил командование“, как было написано при разбирательстве в военно-полевом суде…»

Карцев стал рыскать по окрестностям, побывал и в сельце Тюренчен (военных там не нашел), но вдруг наткнулся на высокую (метров 10) дипольную антенну, натянутую меж двух деревьев в средней части обращенного к реке склона и по снижению от нее обнаружил блиндаж штаба полка. А в том блиндаже тотчас увидел Сашу Емельянова, занятого настройкой рации дальней связи. Кроме него здесь находилось еще несколько человек, в том числе «настоящий полковник»: кряжистый, с резкими чертами лица, уверенной манерой поведения и в мундире с полковничьими погонами. Подобный мундир носил, правда, еще один из офицеров, но ему более подходил статус начальника штаба — был он немногословен и внимателен к окружающим.

Саша очень обрадовался появлению Сергея Андреича в своей голове.

«Слава богу! Я уж не чаял Вас дождаться!»

«А что такое? Что-то идет не как надо?»

«Да вроде бы как надо, но головотяпства все же хватает. Особенно у командира этого вот полка, Громова. Если бы его не поправлял Сергей Игнатьевич, начштаба, да не прямые указания Алексея Николаевича, тот распорядился бы в обороне по-своему. Свежий пример со штабом: настоял оборудовать блиндаж на этом склоне, на прямой наводке японской артиллерии. Ничего, говорит, бог не выдаст, свинья не съест. Зато я смогу обозревать все поле боя прямо из штабного блиндажа».

«Рискует, парниша. Один снаряд гаубицы в блиндаж — и все руководство полка под корень. Ладно, я в эти дни к нему присмотрюсь и решу, что с ним делать. Через Куропаткина, конечно. Он уже прибыл в Тянцзы?»

«Ожидают сегодня к вечеру».

«Так ты где обычно находишься: у Засулича или в полках?»

«Обычно кочую, хотя числюсь в штабе Засулича».

«А где находится Городецкий?»

«В данное время здесь, в полку Громова. У его отряда снайперов свой блиндаж во второй траншее, но они с утра до вечера сидят на островах, японцев отстреливают».

«Я видел сегодня их работу. Не шибко густо у них получается».

«Японцы на них пытаются облавы устраивать, но пока никого не поймали и не подстрелили. К тому же Сергей специально снайперов придерживает, чтобы японцы их за серьезную угрозу раньше времени не посчитали».

«Тонко. Но, пожалуй, верно. Пощелкаем их во время массовой переправы на острова. Ну и потом, во время самой атаки… Ты-то как, на связь не жалуешься?»

«Тьфу-тьфу, пока все хорошо. Корректировщики на тренировках галдят наперебой, но мы научились уже их распознавать. Артиллеристы тоже довольны: сидят за бугром, в двух-трех километрах от берега, а попадают в квадрат десять на десять!»

«А что минометчики?»

«И они молодцы, квадрат попаданий тот же. К тому же их мины можно класть прямо на поле перед первой траншеей, а прорвутся японцы — между первой и второй траншеями! Кого мины не возьмут, пулеметы посекут. Пехоте делать-то будет нечего!»

«Ой, хлопчик, кажи гоп, пока не поплохело. Рискнут японцы, рванутся всем скопом, невзирая на потери, и через две минуты будут в первой траншее. Вот тут штыки солдат могут оказаться решающими».

«Во второй траншее будут сидеть резервисты, они помогут».

«Это если японцам не поможет ваш бравый полковник и не ушлет резерв на кудыкину гору. Вид у него сильно инициативного мэна…»

Глава десятая

Эскорт-герл

Как ни странно, проснулся Сергей Андреевич в своем собственном теле и даже в том самом гостиничном номере, в кровати, под одеялом и в компании с обнаженной спящей Лан, которая обнимала его рукой и ногой. Голова побаливала, но терпимо. Он осторожно повернулся со спины на бок, к женщине, и опять без дискомфорта. Лан тотчас проснулась и улыбнулась ему с некоторой робостью.

— Что случилось? — спросил Карцев. — Ни черта не помню. Донт ремембер…

— Террибль янг пипл тэлк ту ми энд гоу (Злые парни переговорили со мной и ушли). Ай полди ван зе бед (Я затащила тебя на кровать)…

— Просто поговорили? А мне дали по башке, чтобы не мешал вашему разговору… Непременно тебя шантажировали… Шантаж?

Лан криво улыбнулась и отвела взгляд в сторону.

— Точно. Заставили работать на себя… Юр мани вонтс ту тэйк. Йес?

Лан вновь промолчала, что уже было достаточно выразительно.

— Вот заразы… И все из-за меня. Была свободная путана, а стала рабыня… Что же делать?

Лан вновь на него посмотрела, глаза в глаза, выскользнула из-под одеяла и прошла в ванную комнату. Карцев тоже сполз с кровати, убедился, что голова не кружится и тело слушается его как обычно, осмотрелся и надел купальный халат — тот, что был вчера на Лан. Походив немного по номеру, он подошел к двери ванной и постучал ногтем.

— Ентер! — позвал женский голос. Карцев вошел, увидел Лан под струями душа и вновь очаровался — с естественным последствием. Опытная женщина распознала эрегированность и под халатом, протянула, изогнувшись, руку, дернула поясок, сбросила халат на пол и втянула мужчину в ванну. Как и вчера, она стала его намыливать и намывать, но, закончив эту процедуру, положила пальчики на его губы: — Нат нау. Гоу ту бед…

Минут через пять после возвращения Сергея Андреича в постель, Лан вышла из ванной все так же обнаженной, не спеша приблизилась к кровати, медленно повернулась в одну сторону, потом в другую, давая возможность мужчине полюбоваться своими формами, после чего легла к нему под одеяло. Он порывисто ее обнял и стал жарко целовать в губы, но внутри его сознания продолжала пребывать некая горчинка, появившаяся после утреннего разговора.

Опытная любострастница его не обманула: благодаря нашедшимся в сумочке интимным приспособлениям и череде ее ухищрений их сексуальные удовольствия длились, длились и длились… Наконец, она откинулась на подушки и устало огладила его лицо: — Зе енд, май бой. Баста. Ю гев ми хэппинес (Ты дал мне ощущение счастья).

Карцев вгляделся в ее лицо с удивлением.

— Лана, ты, вроде, не врешь, про счастье… Юр нот лайнг… Но путана должна избегать удовольствия? Путана шилд нат фан?

Лан хрипловато рассмеялась.

— Рил путана вантс ту гев э мэн хэппинес. Бэд мэн филл хэппинес, иф гев э вомен хэппинес. Зо ай эллоу э мэн ту мэйк ми хэппи.

— Я так понял, что настоящая путана хочет сделать мужчину счастливым. А мужчина бывает счастлив, когда ему удалось сделать женщину счастливой. Поэтому ты позволяешь ему сделать тебя счастливой. То есть наслаждаешься вовсю. Так?

Лан пожала плечами и вновь рассмеялась. Потом сказала: — Ай вонт брекфэст. Энд ю?

— Зверски хочу. Вчера еще хотел поесть, — не дали, гады. Гоу ту ресторан?

— Йес.

После ресторана они пошли к мотороллеру, который, к нескрываемой радости Лан, оказался на месте и завелся без проблем. Карцев достал из кармана тысячу юаней и протянул ей.

— Ай кент чейнж тат, (у меня нет сдачи), — сказала виновато путана.

— Ноу чейнж, — заявил бывший клиент, твердо глядя в глаза женщине, чьи прелести еще жили в рецепторах его тела.

Лан ответила ему долгим взглядом, прижалась и мягко поцеловала в губы. Затем опустила голову, повернулась и уже на отходе поймала кисть его руки и пожала ее.

— Лана! — задержал ее Карцев. — Ю кэрри эскорт-сервис?

Она тотчас повернулась к нему: — Йес.

— Тогда ай найр ю фор эскорт-сервис.

— Ай эгри, — заулыбалась Лан и вновь обняла симпатичного ей мужчину.

Два часа спустя они подъехали на том же мотороллере (у русского туриста была одна сумка и та небольшая) к небольшому семейному пансионату, расположившемуся в излучине р. Тасаходзы, на очень милой лужайке, обросшей ивами и другими, более экзотическими деревьями Маньчжурского Приморья. Лан довелось как-то пожить два дня в этом пансионате, его уют ее восхитил, и она предложила Карцеву переселиться сюда из опасного для жизни и здоровья отеля «Интернешнл». Тот, конечно, не упирался, тем более, что к Тюренченскому многоостровью отсюда было ближе.

В небольшом холле их встретил хозяин пансионата, пожилой опрятный китаец в стилизованном под старину хлопчатобумажном халате, разрисованном драконами, и с заплетенными в косицу волосами. Пока они мило обговаривали с Лан условия проживания, из кухни (откуда сразу пахнуло какой-то вкуснятиной) вышла его жена — заметно моложе, лет под пятьдесят, в кимоно, затканном магнолиями и орхидеями. Она радушно заулыбалась Карцеву, при этом внимательно его оглядывая. Лан тотчас повернулась к ней и учтиво поздоровалась. Хозяйка вгляделась в нее пристальнее и о чем-то спросила. Лан согласно кивнула головой и сделала пояснения. Хозяйка просияла, защебетала и о чем-то попросила мужа. Тот согласно покивал и сделал отметку в книге регистраций.

Потом он повел гостей по дому, показывая гостиную с камином, креслами, диванами и установкой для караоке, столовую с общим табльдотом на 20 человек, банный комплекс с фитобочками, сауной и общим бассейном, небольшой спортзал с тренажерами и, наконец, террасированный зимний сад. Этот чудо-сад со стеклянными стенами изобиловал тропическими и субтропическими растениями, а еще через него протекал невероятно извилистый рукотворный ручеек, осложненный водопадиками и уставленный скамеечками в укромный местах…

После экскурсии они поднялись из столовой по винтовой лестнице на второй этаж, где располагались номера постояльцев, соединенные прихотливо-ломаными коридорами. Их номер был в середине этого сумбура, но оказался угловым: одно его окно выходило на лужайку с маячившей на заднем плане речкой, а второе — на подъездную площадку перед входом. Карцева удивила тамбурная дверь в номер и вообще хорошая звукоизоляция — соседей совершенно не было слышно. Впрочем, снаружи второй этаж опоясывала открытая галерея, на которую из каждого номера был выход — так что, прогуливаясь по ней, с соседями вполне можно было общаться.

За вселением довольно скоро последовало приглашенье на обед, во время которого новоселы смогли увидеть некоторых «старожилов» пансионата — из числа тех, кого не обременяли дела или любознательный пыл. Большинство тут селилось парами (слава богу, гетерофильными), из которых три были китайскими, одна корейская и одна японская — все в возрасте за сорок и пятьдесят (моложе были, конечно, женщины). Впрочем, было одно исключение: японец в возрасте около семидесяти привез с собой совсем молоденькую девушку.

«Теперь вот мы еще тут появились с разницей в 20–25 лет, — подумал Карцев. — Некоторое время наше бельишко здесь пополощут…»

Тут хозяйка внесла вместе с хозяином огромную фарфоровую супницу и поставила ее на специальную приступочку в конце стола. Когда крышка супницы была снята, по столовой разнесся изумительный запах, враз поднявший планку аппетита постояльцев на два-три пункта. К удивлению Карцева почти все присутствовавшие издали восхищенный стон и сопроводили его аплодисментами. Хозяйка просияла и стала проворно раскладывать суп по внушительного размера фарфоровым тарелкам, а хозяин ловко их подавать в подставленные руки. Вкус супа оказался под стать его запаху, хотя Сергей Андреевич не смог бы сказать, из чего он приготовлен и мясо какого животного в нем присутствовало. После тарелки этого супа он почувствовал, что никакого второго блюда не осилит. Его, впрочем, и не было, а был подан какой-то рыбно-крабовый паштет и много-много мелких лепешечек, на которые этот паштет все стали самостоятельно намазывать и есть их, запивая желтым китайским несладким чаем из очень больших чашек. Карцев начал есть их через силу, но в итоге выпил полную чашку и умял пять-шесть минибутеров. Лан в еде была умереннее, но в конце обеда совершенно по-русски показала ему ребром ладони около горла: все, объелась.

После обеда постояльцы не разошлись, как обычно бывает, по своим номерам, а перешли в гостиную, где стали лопотать по-китайски. С ними посидели и Карцев с Лан, которая пыталась объяснить ему на своем ломаном английском суть этих разговоров, в которых, впрочем, не было ничего оригинального: сначала делились приятными впечатлениями от обеда, потом перешли к погоде, а затем стали обсуждать текущие новости экономики и политики.

Вдруг японец, не принимавший участия в разговорах (так как, видимо, не знал китайского языка), что-то коротко сказал своей протеже. Та послушно встала и подошла к установке караоке. Ловко ее включив и настроив, она бодро сказала: — Ван, ту, фри, фо…

Заиграла музыка, которая к сильному удивлению Сергея Андреевича была хорошо ему знакома, и японочка нежным, но внятным голосом запела по-английски японский шлягер 1965 года: — Те зиа, те бьютифул зиа…

Постояльцы враз прекратили досужие разговоры и стали чуть подпевать девушке и отбивать ладошками такт. Японец же просто млел, окунувшись, должно быть, воспоминаниями в свою молодость. Припомнился и Карцеву широкий школьный коридор в их новой школе, по которому в перерывах ходили под ручку восхитительные старшеклассницы — нередко как раз под звуки этой японской песни. Ну а он, как и положено второклассникам, носился меж этими парами и тройками, догоняя какого-нибудь своего условного недруга…

После импровизированного концерта японской песни, длившегося около получаса, Лан решила съездить домой, за своими вещами. Ну а Карцев пошел вздремнуть перед вечерними бдениями приятного свойства.

Глава одиннадцатая

Авангардные бои

Утром 13 апреля 1904 г. японские войска стали массово переправляться на лодках на длинные широкие острова р. Ялу (Сямалинду, Киури, Осеки и Кинтен), покрытые кустарниками и широколиственными рощами. Пушечной стрельбы, которой они очень боялись, по ним не было, только рассеянная ружейная, но к генералу Куроки вскоре стали поступать сообщения о многочисленных ранениях и гибели офицеров и унтер-офицеров его авангарда. Кроме того, русскими стрелками массово выводились из строя гребцы, отчего многие лодки долго дрейфовали по течению и пристали к островам далеко от намеченных пунктов высадки. Добравшись, наконец, до островов, бойцы бросились в атаку и тотчас нарвались на шрапнель, которая летела в них то тут, то там от стволов деревьев!

Карцев все перипетии переправы наблюдал с высоты 100-50 м, снуя вверх и вниз по течению реки. Позиции снайперов на островах ему были, конечно, знакомы, хоть он их почти не видел. Стрелки действовали грамотно, на месте долго не сидели, перемещаясь ползком и короткими перебежками, с подстраховкой друг друга. Когда японцы попали под радиоуправляемые взрывы МОН и залегли, снайперы проворно отступили к тыловым берегам островов и погрузились в лодки. Команду на подрыв мин давали по рации единичные корректировщики, наблюдавшие за высадкой с деревьев. Городецкий с подачи Карцева снабдил их для быстрого лазания стальными кошками, так что они тоже отступили своевременно. Японцы долго еще осторожничали, обживаясь на островах, но других сюрпризов не дождались.

Накануне вечером, беседуя с Куропаткиным в Тянцзы о том, стоит ли обрушиться на японцев во время переправы, Карцеву удалось его вновь уговорить. «Нельзя показывать Куроке нашу силу. Пощипать да, офицериков ему повыбить под сотенку, попугать минами, чтобы ходили помедленнее, но совсем отпугивать его нельзя. Пусть думает, что все идет по плану, хотя с неизбежными потерями. Пусть займет острова, оборудует там свою основную батарею, в том числе и гаубичные орудия, которые они двое суток назад ночью на судах подвезли. Пусть. Нам проще будет их там скопом подавить — тем более, что их расположение я вызнаю с точностью до 10 метров и помогу тебе нанести на карту».

«Ладно, демон, опять уговорил. Но не придется ли мне потом кусать локти? С тебя-то ведь взятки гладки…»

14 апреля Гвардейская дивизия переправилась ночью на лодках с острова Осеки через основное русло р. Ялу и утром стала подниматься на Тигровый холм, расположенный на стрелке Ялу с ее правым притоком р. Эйхо. Гвардейцев вновь встретили снайперы и МОН, в результате чего их потери убитыми и ранеными составили около 200 человек и в основном командного состава — при полном отсутствии потерь со стороны невидимого противника! Куроки был очень разозлен, велел стрелять по вершине холма из пушек, но гвардейцы, занявшие после обстрела вершину, так и не обнаружили тел русских солдат. Позже Куроки отмяк: тактическая задача была гвардейцами выполнена, теперь 12 дивизия может начать скрытный обход Тигровой высоты с востока, для итогового удара в тыл русских позиций. Да и гвардейцы, спустившись с холма на запад, к р. Эйхо, выйдут на исходную позицию для решительной атаки. Пока же саперы пусть строят мосты между островами и берегами Ялу: для переправы артиллерии и для сосредоточения войск. Но почему до сих пор не стреляет русская артиллерия, позиции которой над Тюренченом видны достаточно отчетливо?

16 апреля 12 дивизия переправилась ночью через Ялу восточнее Тигрового холма, напротив устья горной речки, и ее авангард стал подниматься по долине, ожидая прицельной стрельбы. Офицеры в этот раз были одеты в солдатские мундиры и тоже вооружены винтовками вместо сабель и револьверов. Однако командовать они не перестали, что было замечено зорким противником. На этот раз первыми ударили монки, выкосив на узком участке долины до 50 солдат. Авангард залег, командиры стали пытаться его поднять, выдавая себя, и тотчас защелкали русские винтовки. Потоптавшись часа два на одном месте, японцы полезли, наконец, на склоны ручья и стали продвигаться вперед по ним, испытывая жуткие неудобства в передвижении по кручам и буреломам. Все же поступательное движение дивизии возобновилось, но не более полукилометра в час. Лишь к вечеру основная масса дивизии оказалась на водоразделе с р. Эйхо, потеряв около 500 человек, хотя большей частью ранеными или покалеченными при падениях со склонов. Противника же никто так и не видел!

Получив сведения о потерях 12 дивизии и черепашьем темпе ее продвижения, Куроки тяжело засопел. Уже около 1000 бойцов его армии выбыло из строя и все от ружейного огня егерей и их жутких подрывных устройств. Причем, около 400 офицеров и унтер-офицеров! Будет ли кому командовать войсками во время генерального наступления? И почему, черт возьми, не стреляют русские пушки, которых у Куропаткина по сведениям разведки почти столько же, что и у нас? Да и войск у него здесь собрано более 30 тысяч — а воюют пока только егери. Неужели он готовит мне ловушку? Может, отменить операцию и запросить сюда дополнительно армию генерала Оку? Позору не оберешься, так и от командования могут отстранить… Ладно, в моих руках еще 44 тысячи солдат, почти 200 орудий и наступательная инициатива. Что я трушу? Поступлю как Наполеон: главное, ввязаться в бой и не упускать инициативу его ведения. Завтра переправлю на Сямялинду гаубицы и большую часть пушек, а послезавтра поутру начну…

17 апреля Карцев почти весь день мотался над японскими позициями, запоминая расположение батарей и тех или иных частей. Периодически он появлялся в штабе Куропаткина, где с помощью генерала заносил разведданные на карту. Вызванные в штаб артиллерийские офицеры переносили их на свои планшеты.

Вечером он вновь беседовал с Куропаткиным.

«Алексей Николаевич, какие черты японцев тебе известны?»

«Зачем тебе это? Ладно, ладно, отвечу: трудолюбие, коллективизм, патриотизм, ответственность, умение чувствовать красоту мира…»

«Ты еще отметь умение мужчин сочинять стихи и вышивать крестиком… Они воинственны и очень злопамятны. Если мы уничтожим армию Куроки, они будут помнить об этом всегда и постараются отомстить. Это будет ваш злейший враг на Дальнем Востоке. Если же эту армию только пленить и разоружить, а пленных содержать в человеческих условиях и после подписания мирного договора отвезти в Японию, то есть шанс, что у России появится здесь союзник».

«Значит, поэтому твой Городецкий отдал приказ снайперам преимущественно ранить японцев?»

«Не приказ, а совет. Но, в общем, да, поэтому. Если противник выведен из строя, он уже не опасен. А так пусть еще поживет».

«А как же твои прежние речи об искоренении синтоистов и лишении екаев их питательной среды?»

«А, помнишь еще? Ну, ты ведь, наверно, давно понял, что я вовсе не демон. А вот кто, я тебе потом скажу, когда мы японцев победим окончательно. Лады?»

«До чего же у тебя манеры плебейские… Лады. Если победим».

Тем же вечером Карцев воссоединился с Городецким.

«О, редкий залетный гость. Все подготовил, всех генералов воодушевил?»

«Генерала я одного воодушевляю, першего. Поделись своими впечатлениями от боев».

«Скорей бы все кончилось. Мы все же не в тире, по людям стреляем. Я хоть и стараюсь их ранить и всем своим подсказал, но не всегда получается. Сегодня вот, противодействуя 12 дивизии, в висок офицеру попал, хотя целил в плечо. Он в последний момент головой мотнул…»

«Завтра все должно здесь кончиться. А может, и вообще все. Только давай без героизма, работайте как обычно. Основную роль на первом этапе должна артиллерия сыграть. А может и пулеметы. Но на втором — переводчики с рупорами…»

«Что-то не верится, что японцев можно уговорить пойти в плен. Они очень настырные: их щелкаешь, а они лезут, монкой бабахнешь — полежат и снова лезут».

«Тогда в запасе есть еще генерал Мищенко, который может Куроку вместе со штабом в плен взять».

«Да? Я о нем не знал. Он что, на том берегу?»

«Ну да. С пятью тыщами казаков и с пулеметами. Авось справится, когда Куроки свой резерв в бой бросит»

Глава двенадцатая

Битва

Карцев появился 18 апреля над Саходзы около 8 утра и вдруг вспомнил, что в прошлой реальности атака японцев началась уже в 5 утра! А к 8 часам Засулич уже дал приказ на отход с Тюренченских позиций на вторую линию обороны по ручью Хантуходзы…

Он стремительно помчал над долиной Ялу вверх по течению, поднимаясь все выше и выше, для обзора. Вот он увидел ложную позицию артиллеристов, всю испещренную воронками от снарядов и кучами земли, из которых высовывались кое-где размочаленные бревенчатые «стволы»… Вот вторая траншея, окутанная дымом и частично развороченная, в которой, тем не менее, было много солдат, ведущих винтовочный огонь вниз по склону… А вот и первая траншея, почти вся перепаханная снарядами и усеянная в окрестностях телами в русских и японских мундирах; впрочем, часть японских тел еще шевелилась и вела огонь в сторону второй траншеи. Наиболее жутко выглядел склон от первой траншеи до подножья, где японские тела громоздились кучами и валами, причем и за ними кое-где прятались живые японцы и стреляли туда же.

«Н-ну, Куропаткин, ну миротворец! — разозлился Карцев. — Ведь договаривались же…»

Он полетел дальше, поперек долины и увидел остров Эйхо, на котором перед боем была сосредоточена 2-я японская дивизия: он тоже был перепахан снарядами и густо усеян телами японцев. Вылетел к основной позиции японской артиллерии на острове Сямалинду и не нашел здесь ни живых артиллеристов, ни стоящих наизготовку орудий: все они были раскиданы в полном беспорядке. Проследовал далее к Ичхоу и увидел, что поселок горит, а жители разбегаются из него, таща иногда жалкий скарб или погоняя скотину. Батарея на околице села тоже была разбита, дом, где находился штаб Куроки, полуразрушен, но в щелях и окопах вокруг села суетились солдаты. В одной из щелей Карцев нашел, наконец, офицеров, среди которых был уже знакомый ему Куроки. Находились здесь также два европейца в полувоенных костюмах, вид у которых был весьма растерянный. Куроки же выглядел сурово и о чем-то жестко расспрашивал офицерика в перепачканном и порванном мундире.

«В самую пору быть бы здесь Мищенко с его пулеметами и казаками, — подумал Карцев. — Полечу к нему, пожалуй».

В расположении засадного отряда казаков он однажды побывал — тот находился в семи километрах вверх по Ялу, в долине бокового притока. Карцев помчался над дорогой, ведущей в сторону отряда, и вдруг приметил лежащих на обочине двух казаков, которые, судя по всему, вели наблюдение за Ичхоу. В посадке молодого гаоляна неподалеку лежали их кони.

«Это кстати, — решил Карцев. — Сойду перед генералом за дозорного».

Он пригляделся к казакам внимательнее, выбрал того, что был постарше и ввинтился к нему в голову…

Казаки расположились, не особо скрываясь, обычным своим табором. Кони их были оседланы, в тачанки с пулеметами запряжены лошади. На топот копыт коня разведчика из того же гаоляна выскочил дозорный и спросил:

— Что там за дым, Семен? Побежали японцы?

— Еще нет, надо подсобить, — ухмыльнулся разведчик и проскакал дальше, к палатке генерала.

Генерал Мищенко лежал внутри палатки на топчане, в сапогах, возле стоявшей на столике молчаливой, но подмаргивающей огоньком радиостанции. Услышав топот и перепалку с кем-то его охраны, он живо поднялся и вышел наружу. Завидев урядника Сенцова, отправленного в разведку к Ичхоу, спросил:

— Что прискакал, Семен? Неужто Куроки отступать начал?

— Еще нет, Ваше благородие, — стал отвечать за казака Карцев. — Но момент для нашей атаки больно хороший сложился: Ичхоу горит, батарею японскую наши целиком раздолбали, японцы по щелям и окопам прячутся и удара в тыл не ожидают.

— По щелям и окопам, говоришь? А не ударят они по нам из этих окопов?

— Сомнем, Ваше благородие. Пулеметным огнем прижмем, хрен они высунутся. А в окопах мы их гранатами достанем. Потом уж и шашками…

— Та-ак… Ладно, попробую с командующим связаться…

Вернувшись в палатку, Мищенко взял трубку и стал надрываться:

— База, База, я Казак, как слышишь меня, прием!

И сильно обрадовался, когда услышал в ответ:

— Казак, я База. Слышу вас хорошо. Прием.

— Позовите на связь Алексея Николаевича. Прием.

— Его нет сейчас в штабе, он уехал к Громову. Прием.

— А кто за него остался? Прием.

— Здесь генерал Засулич. Прием.

Мищенко открыл было рот для продолжения связи, но тотчас закрыл. С Засуличем у него были давние контры, спрашивать у него совет не хотелось. Но рация вновь ожила.

— На связи генерал Засулич. Доложите обстановку на вашем участке, господин генерал. Прием.

— У нас пока все по-прежнему, — малость покривил душой Мищенко. — Какие будут распоряжения?

— В отношении вас никаких. Продолжайте быть в засаде.

— Но что у вас творится? Почему Алексей Николаевич отправился в войска?

— У нас сложилось шаткое равновесие. Это судя по рапортам командиров полков, в которых Алексей Николаевич засомневался. Вот и решил проверить самолично. До его возвращения никаких инициатив наказано не предпринимать. Как поняли? Прием.

— Понял Вас, господин генерал. До связи.

Мищенко побыл еще немного в палатке, но ему стало тошно, и он вышел наружу. Вокруг уже собрались почти все командиры его казачьей части.

— Отбой тревоги, — сказал вяловато Мищенко. — Продолжаем быть в резерве.

— Как там вообще идут бои? — спросил есаул Звягинцев, командир пулеметной роты.

— Толком никто не знает. Куропаткин выехал в передовые части. Сориентируется, тогда отдаст распоряжения…

— Но вот урядник говорит, что штаб Куроки разгромлен нашей артиллерией и потерял управление войсками. Самое бы время нам по нему ударить. А то ведь тоже поедет Куроки на передовую, сориентируется, и тогда перевес может оказаться на его стороне…

— Я не могу пойти на прямое нарушение приказа, — скривился Мищенко.

— А если нам все же сняться с лагеря и подойти поближе к Ичхоу? — подал голос Сенцов-Карцев. — Там Ваше превосходительство может собственными глазами оценить обстановку. Гарантирую, что на этой дороге нет даже японских наблюдателей. Заросли гаоляна около села уже густые, мы можем расположиться там вполне скрытно.

— Дельная мысль, — веско сказал Звягинцев. — В случае чего можно ударить по штабу и неожиданно и своевременно.

— А что? — загорелся вдруг и генерал. — Чем тут, в семи верстах от неприятеля сидеть, мы рядом посидим и все пути отхода ему перекроем. Поднимайте сотни! Вы, есаул, со своей пулеметной ротой, пойдете в авангарде и прикроете нас огнем в случае неожиданного нападения. Урядник пусть едет впереди вас, вместе с боевым охранением. Ну, Куроки, авось скоро свидимся!

Пулеметная рота была уже на подходе к селу, как вдруг Звягинцев увидел мчащегося к нему Сенцова, покинувшего боевое охранение.

— Есаул, беда! Конные японцы Гришу, напарника моего, схватили и волокут к себе! И нас они успели приметить, теперь о скрытной засаде придется забыть! Остается прямая атака. Неужели с такой огневой силой мы их не одолеем? Победителей не судят! Даешь Ичхоу?!

— Черт с тобой! Пан или пропал! Две тачанки вперед, в видимости села развернуться и быть готовыми открыть заградительный огонь. Связной, скачи назад, предупреди генерала. Остальные галопом впере-ед!!

К десяти часам утра генерал Куроки успел прийти в себя от неожиданного, шквального налета русской артиллерии на его штаб и тылы, восстановил с помощью порученцев связь с дивизиями и вновь ужаснулся: его армия потеряла до трети своего состава убитыми и ранеными! Артиллерия же выбита вообще под корень! Впрочем, разведчики доложили, что у русских тоже большие потери, их первая траншея у Тюренчена в наших руках. Главное же, что артиллеристам удалось нащупать подлинные позиции русской артиллерии, и, хотя в завязавшейся дуэли они почти полностью погибли, в батареях Куропаткина тоже остались немного орудий. Наступательный дух японских дивизий, конечно, подорван, но за правый берег Ялу они зацепились, теперь нужно перейти к обороне, укрепить созданный плацдарм и, дождавшись подкреплений, а особенно артиллерии, вновь попытаться опрокинуть армию Куропаткина. Да, повторить 10-летней давности наступательную операцию на р. Ялу не удалось, но можно связать здесь основные силы русских, а ударить в другом месте: например, на пляжах Бицзыво, высадившись с кораблей, которые русский флот блокировать не в силах. Ударит там, конечно, уже армия генерала Оку, которому достанется и весь успех — ну а мне останется роль бульдога, треплющего противнику штаны…

Вдруг его невеселые размышления были грубо прерваны близкой пулеметной стрельбой, да какой стрельбой! Массовой, звонко стрекочащей, густо усыпающей позиции его резерва пулями, так что ни поднять головы, ни высунуться из щелей, казалось, было невозможно. Неожиданно эти очереди стали сопровождаться частыми взрывами гранат, вслед за которыми раздался гулкий топот копыт и жуткий рев тысяч глоток: А-а-а! Ур-ра-а-а!

«Казаки… — обреченно, но и с некоторым облегчением осознал Куроки, одной из заморочек которого в последние дни была проблема исчезновения казаков генерала Мищенко с театра военных действий. — Были у меня в тылу, значит…»

Генерал Куропаткин в это же время играл желваками, находясь в расположении основного куста батарей за Тюренченской горой. Здесь суетилось много солдат из приведенного им сюда резерва, которые расчищали лопатами позиции, вытаскивали из земли раненых и убитых артиллеристов, а также пушки, зарядные ящики, снаряды…

«Проморгали японских разведчиков все-таки… — злился он. — Сколько было на эту тему говорено и Громову и артиллеристам и контрразведчикам — и все-таки проморгали… Чем теперь громить 2-ю японскую дивизию, которая накапливает силы напротив второй траншеи?»

Он гневно посмотрел в глаза присутствовавшему здесь же полковнику Громову, но сдержал рвущиеся наружу слова.

В это время из чудом сохранившегося блиндажа командира артиллеристов (сам командир погиб) выбежал бессменный радиотелеграфист командуюшего армией Емельянов и крикнул:

— Господин генерал, на связи генерал Мищенко с важным сообщением!

— Что там у него? Японские кавалеристы объявились? — проворчал Куропаткин и пошел к блиндажу.

Однако, подсев к рации и выслушав генерала, он оторопел, уже начав счастливо улыбаться:

— Взял в плен Куроки? — повторил он. — Вместе со штабом? И со всем резервом? Ай да молодец! Какой ты молодец!!

— Мне тут подсказывают, — продолжил Мищенко, — чтобы Вы через переводчиков, в мегафоны объявили эту новость в сторону японских позиций. А мы пока изготовим и поднимем над Ичхоу большой белый флаг…

— Подсказывают? — стал врубаться в причины необычной инициативности казачьего генерала Куропаткин. — Кто подсказывает?

— Да есть тут у меня один нарушитель дисциплины… — замялся Мищенко.

— Я спрашиваю, кто? — построжел голосом Куропаткин.

— Урядник Сенцов, — отрапортовал Мищенко. — Он первым в атаку на японцев бросился, друга плененного выручать, а мы, значит, стали выручать его. Подавили сопротивление японцев пулеметами…

— Передайте мою благодарность уряднику Сенцову. И всему составу Вашей части, генерал. Думаю, что теперь японцы нам сдадутся. Господи, спасибо тебе! Отбой связи.

Глава тринадцатая

Превентивные меры

С каким удовольствием нежился в постели Сергей Андреевич Карцев утром 19 апреля 2016 года! Его мечта осуществилась: русские войска победили в первом же крупном сражении войны 1904 г. и не просто победили, а поглотили 1-ю японскую армию, взяв ее военнослужащих в плен, ранив или убив. Конечно, произошло это, вероятно, в какой-то параллельной Вселенной, но по задуманному именно Карцевым сценарию! Всегда бы так: пришел, задумал, подсуетился и победил. Хотя суетиться пришлось полтора года…

Он хотел было встать по неизбежному утреннему «делу», но обнаружил, что, как всегда по утрам, накрыт рукой и ногой милой китаянки. Карцев заулыбался еще шире и заскользил по шелковой черной простыне к краю кровати, но в последний момент был ухвачен за руку:

— Донт шэв, андестэнд? Ай лайк юр биерд (Не брейся, понимаешь? Мне нравится твоя борода), — шепнула Лан.

— Йес, май коммандер. Ай ком ин файф минутс.

Драя зубы щеткой, Карцев критически рассматривал свое изображение в зеркале (седоватую трехдневную щетину, морщины на лбу и по обе стороны верхней губы, тускловатый блеск глаз, предательские волоски, торчащие из ноздрей и ушей, которые, как их не вырывай, подрастать успевают ежедневно) и в который раз удивлялся:

«Неужели моя настырная наложница этих изъянов не видит? Вот вернусь сейчас в спальню, и она набросится на меня с таким неподдельным пылом, словно я Майкл Дуглас и Джордж Клуни в одной телесной упаковке… Самое интересное, что мой капризный в общем-то организм на ее пыл отзывается всегда однозначно: жениховской эрекцией! А ведь мы занимаемся с ней утренним и вечерне-ночным сексом почти две недели, а иногда и после обеда умудряемся! Я купил было виагру, но так ее и не распаковывал. Чудеса!.».

Спустя час, сидя за табльдотом и поглощая вкуснейший завтрак госпожи Ли (вот тоже чудо: она никогда не повторяется!), Карцев вновь погрузился в мысли о Лан, вернее о скором и неизбежном расставании с ней. Он улетит в Красноярск и вновь будет жить одиноко, в неухоженной своей квартирешке. Хорошо, что пока с работы его не гонят. Впрочем, чего уж там хорошего? В последние годы, при новом руководстве, родной институт превратился в натуральную соковыжималку, конвейер Форда. Честное слово, сбежал бы да некуда: в его возрасте переход в приличное научное заведение маловероятен. Хотя прецеденты есть, есть…

Но вот его мысли прыгнули к Лан: а она? Как пойдет теперь ее жизнь, после двух недель райского существования? Они оба славно прижились в этом пансионате и в этой компании туристов, которая оставалась почти неизменна, как и ее пристрастия: прогулки, сауна с прыжками в холодную воду ручья, фитобочки, разговоры на ломаном английском, который Карцев вспоминал все более, настольные игры, караоке и танцы под него… Лан очень чутко танцевала, легко следуя любым вывертам партнера, а они с каждым танцевальным вечером становились все раскованнее, все эротичнее. Прочие туристы их не осуждали, а напротив, подбадривали, а японец со своей милочкой пытались повторить…

Сергей Андреевич, конечно, и пел, благо слухом и памятью его боженька не обидел, да и голосом снабдил вполне приятным, баритонального тембра. Русские же песни у китайцев, корейцев и японцев всегда шли «на ура». Хитом была, несомненно, «Катюша», которую пожилые люди, оказывается, знали. Помнили также мелодию «Подмосковных вечеров». Прочие песни они не слышали, но легко схватывали и все равно подпевали. Пела и Лан, воодушевленно блестя глазами и улыбаясь…

Он представил, как ее настигает в городе один из памятных гостиничных громил, как дрожат ее ресницы и губы, как она отдает ему половину своей выручки, непрестанно кивая и благодаря, а он щиплет ее на прощанье за грудь…

«Вот зараза! Что бы придумать? Армию уконтрапупил, неужто пару громил урезонить не смогу? Пожалуй, надо их запугать и для начала взорвать или поджечь машину…»

После завтрака он извинился перед Лан и засел в интернете, интересуясь пиротехникой и термитными смесями. Какие радиодетали нужны для управляемого подрыва мины Карцев, хе-хе, уже знал. Наконец, он составил список необходимых ему ингредиентов и пошел искать свою спутницу, чтобы поехать с ней в город, за товарами, купив в том числе что-нибудь для нее. Узнав, что ей предлагают шопинг, Лан оживилась, как всякая современная женщина, и помчалась переодеваться.

Подзабыл Сергей Андреич, что это за мука — обходить с женщиной универмаги и бутики… К концу дня, когда все покупки были, наконец, сделаны, он уже еле таскал ноги. Хорошо еще, что между магазинами они передвигались на безотказном мотороллере Лан. По просьбе Карцева после шопинга они проехали мимо отеля «Интернешнл», и Лан показала ему автомобиль, принадлежащий ее самозванным крышевателям…

Вечером Карцев опять извинился и отправил Лан играть в покер (в котором она оказалась большой докой), а сам взялся изготавливать поджигательный заряд. Ободрал напильником алюминиевый уголок до состояния опилок, подмешал к ним железную окалину в определенной пропорции, добавил нитрат бария, купленный почти из-под полы… Затем упаковал термитную смесь в бумажный кулек, обмотал его тканью, обсыпанной пороховой начинкой из пиротехнических зарядов и присторил к заряду два магнитика… Отдельно он занялся калибровкой радиоконтура, дополненного искровым разрядником, пока не добился однозначного его срабатывания от купленного им случайного ключа дистанционного радиоуправления. Подумав, изготовил еще один радиоконтур, минитермитный заряд и отправился на испытания на противоположный берег ручья. Яркая вспышка в земляной ямке и последующее фонтанирование огня в течение 10 секунд при воздействии импульсом с расстояния 50 м. его удовлетворила.

В дверях пансионата его встретила обеспокоенная Лан.

— Вэт вус тэт флэш? Вэре дид ю гоу? (Что это за вспышки? Что ты там делал?)

Сергей Андреевич взял ее за руки и, глядя пристально в глаза, сказал:

— Айм гоу ту таун. Нав. (Мне надо в город. Сейчас.)

В глазах Лан метнулось испуганное выражение, но Карцев продолжал смотреть твердо, и она опустила голову:

— Айл тэйк ю.

Шел второй час ночи, когда Лан остановилась по знаку Карцева в густой тени от углового здания при въезде на площадь, на которой возвышался отель «Интернешнл». До стоянки машин отсюда было около 100 метров. Улицы города почти пустовали, но вблизи отеля жизнь еще не хотела замирать: эпизодически отъезжали и подъезжали авто, входили и выходили какие-то личности, в сквере на площади бренчали гитары молодежной компании, на которую с неодобрением поглядывал швейцар отеля…

Карцев постоял некоторое время в тени, оценивая возможность скрытного подхода к примеченной с вечера машине, скривился и достал предусмотрительно заготовленную в пансионате маскарадную одежду. Через пять минут к стоянке заковылял пожилой китайский бомж, одетый в старозаветный халат, покрытый традиционной для сельских районов соломенной шляпой и держащий в руке обязательную торбу. До нужной машины оставалось метров пять, когда бомжа грозно окликнул швейцар отеля.

— А? Ши ша лма? (Что такое?) — ответил Карцев заготовленной китайской фразой и прошел нужные пять метров, встав сзади машины сутенеров.

Швейцар заревел совсем грозно и обозначил движение в сторону наглого обитателя городского дна. Бомж все понял, развернулся и засеменил прочь от отеля. Достигнув спасительной тени, Карцев уложил послужившие ему шмотки в ту же торбу и вновь пошел на площадь — фланирующей походкой беспечного туриста. В 50 м. от обреченной машины он нажал на кнопку дистанционного ключа, впереди вспыхнул огонек и вдруг взлетел фонтан огня высотой метров пять, ослепляя всех наблюдателей. Впрочем, Сергей Андреевич успел отвернуться от созданного им факела и со всех ног улепетывал на исходную позицию, где Лан уже завела мотороллер.

По дороге Лан, конечно, молчала, но в пансионате дала волю чувствам.

— Ю риск фор ми? Ю майгт граб! Вай? (Ты рисковал из-за меня? Ты мог погибнуть! Почему?)

— Ай ев ю, Лана (Я должен тебе Лана). Ай вил ю велл. (Я хотел сделать тебе хорошо.)

— Бэт вай?

— Ю эр нав май вомен (Ты сейчас моя женщина). Йес?

— Йес, май мэн, — сказала проникновенно Лан и забросила ему на шею руки. — Йес…

Глава четырнадцатая

Разбор полетов

Утром же 19-го апреля, но 1904 года Карцев потеснил сознание генерала Куропаткина.

«Прибыл, демоненок. Небось, спасибо от меня услышать хочешь?»

«Не без этого, генерал, не без этого. Ну?»

«Спасибо! И от меня лично и от Отечества нашего. Знал бы о тебе государь, и он бы благодарность великую объявил. Но ты ведь воплощаться не можешь?»

«Только подселяться и то на время. Вот как к тебе…»

«Поди и к Витте подселялся? Иначе чего бы он так расщедрился и все мои запросы профинансировал?»

«И к Макарову тоже. Жаль, что он погиб так несвоевременно».

«Да, флот без него никак воевать по-настоящему не сподобится. Но ничего: если японцы сейчас мира запросят, я до морского ведомства всерьез доберусь, всех переворошу, лакировщиков поснимаю и добьюсь внедрения самых перспективных проектов. Ты, надеюсь, мне в этом поможешь?»

«Не уверен. Я и здесь скоро тебе не помощник буду, так как срок моей командировки к вам заканчивается».

«Матерь божья! Да ведь по сведениям стратегической разведки 2-я армия генерала Оку вот-вот высадится на пляжах Бицзыво! Кто же лучше тебя даст мне расклад японских сил?»

«Думаю, тебе сегодня же стоит выслать к Бицзыво отряд Мищенко, усилив его минометчиками и снайперами Городецкого. По рации дай приказ выдвигаться туда же Линевичу от Ляояна с его десятью полками и мощной артиллерийской группой. Ну и сам к ним присоединяйся дня через два-три — авось и армию Оку в полон возьмешь. Здешний отряд нуждается в переформировании и пополнении боеприпасами и орудиями. После этого его можно было бы запустить в Корею с целью захвата Чемульпо и прочих портов, но население корейское в данный момент симпатизирует японцам и может блокировать снабжение отряда. А без него и Наполеон бессилен оказался. Так что пусть стоит здесь в ожидании следующей партии самоубийц. Толково?»

«Толково, толково. Впрочем, это все должен просчитать мой начальник штаба. А может японцы, узнав, что армии Куроки больше не существует, побоятся высаживаться на побережье?»

«Может и побоятся, но подлинный стратег, учитывая разные варианты событий, должен предусмотреть противодействие любому из них».

«Все разве предусмотришь… Хотя и правда, стремиться к этому надо. К тому же у нас пока явное преимущество: и позиционное и моральное и по части вооружений и связи. За что тебе еще раз спасибо. Емельянов-то тоже по твоим подсказкам радиостанции собирал?»

«По моим. Но голову и руки имеет прекрасные. К тому же человек исключительной порядочности. Как и Сережа Городецкий. Ты наградить их не забудешь?»

«Уже представлены к Георгиевским крестам — они ведь вольноопределяющиеся. Захотят в армии дальше служить — с удовольствием буду их протежировать. Но по моим сведениям, оба собираются после войны вернуться к гражданским специальностям».

«И это правильно. Служить в мирное время — тяжелая доля, не всем по нутру. Но сейчас ты, надеюсь, отряд Городецкого какому-нибудь карьеристу не переподчинишь?»

«Он и сейчас числится в составе батальона капитана Мешкова — но только формально. Я понимаю, что ретивый офицер, не знающий специфики снайперского дела, может и дело это и снайперов легко загубить. Поэтому Городецкий находится лишь под присмотром офицеров, не более. Ну и под твоим, конечно?»

«Да, и под моим. Думаю, на счету его отряда больше пятисот японцев да все начальнички?»

«Мы еще не подбили статистику не только чужих, но и своих потерь. Но ты прав: офицеров и унтеров они повыбили у Куроки множество. Еще раз спасибо».

«Вот тут я подсунусь к тебе с просьбой. Крест, конечно, хорошо, но в придачу к нему я прошу выдать Городецкому сто рублей золотом. И лучше пятирублевиками Николая Павловича или Александра Николаевича».

«Какую-то аферу проворачиваешь? Аж на сто рублей?»

«Угадал. Так выдашь? Прямо сегодня, мне срочно надо…»

«Обязуюсь. Такой суммой я располагаю. Когда, говоришь, ты отбываешь?»

«Отсюда завтра-послезавтра. А в целом пока не знаю. Авось, встретимся еще».

«Дай бог».

От Куропаткина Карцев перебрался к Сергею Городецкому, который лежал в маленькой, но собственной палатке с весьма меланхоличным видом.

«Здоров ли, Сергей Анджеевич?»

«Карцев! Где ты был во время боя? Неужели не мог залететь минут на десять, подбодрить?»

«Я попал сюда к финалу. Ты что, забыл, что я не раньше восьми в вашем времени могу появляться?»

«И правда, забыл. Значит, самую тяжелую фазу боя ты проспал…»

«Увы. Но вы ведь и без меня справились».

«Справились… Был момент, когда мне показалось, что все, сомнут нас желтенькие человечки. Когда артиллерия вдруг огнем поддерживать перестала. Слава богу, минометы уцелели, они и выручили…»

«А что же пулеметы?»

«Так первую траншею вместе с гнездами пулеметными японские орудия почти сразу накрыли. Потом их подавили, но погибшим в первой траншее от этого не легче. Некоторые пулеметы, правда, уцелели и прижимали наступающих, но все же японцы эту траншею смогли занять, частью перебив наших солдат, а частью отогнав во вторую траншею. Только тогда из нее смогли открыть огонь по японцам, в том числе и пулеметы».

«А ты где тогда был?»

«Сначала со взводом снайперов в кустах у подножья склона, выщелкивали офицеров и рьяных солдат на переправе через Эйхо, потом пришлось отступить в эту злосчастную первую траншею, уже перепаханную снарядами, а там просочились во вторую, но потеряв больше десятка убитыми и ранеными. Другие взвода снайперов противодействовали в составе сибирских полков дивизии японских гвардейцев, на северном фланге Тюренченской позиции, а также 12 дивизии, шедшей в обход, но там артиллерия наша не подкачала, да и минами все склоны были густо усеяны — устояли».

«А сейчас чего смурной?»

«Жалко своих ребят, очень мы сдружились. Да и вообще война эта дикая: на краю земли, ни за что, ни про что… Пожалуй, японцы даже поправее нас будут: у них в Корее земля предков, население их поддерживает, а мы ведь натуральные конкистадоры, чужеземные пришельцы…»

«Поправее… Да будет тебе известно, что в моем времени японцы Южной Маньчжурией не довольствовались, а захватили большую часть Китая, относясь к побежденным в духе Чингис-хана и Тамерлана, с исключительной жестокостью. В частности, при взятии ими Нанкина за неделю было казнено около 300 тысяч пленных, изнасилованы и убиты десятки тысяч женщин и девочек».

«Как такое возможно?! В наше цивилизованное время?»

«На большой войне цивилизованность с бойцов быстро слетает. Культурные немцы через пять лет после Нанкинской резни загубили миллионы пленных и гражданских лиц в концентрационных лагерях. Вот и бьемся мы здесь, чтобы этих зверств в истории не случилось. Дошло?»

«Теперь дошло. Но войны и дальше будут случаться, в том числе большие. А с ними новые зверства явятся…»

«В мое время больших войн не было на протяжении 70 лет и в обозримом будущем они не предвидятся. Малые, правда, происходят постоянно, то здесь, то там. Ну и террористы еще задолбали…»

«Наподобие наших народовольцев?»

«Если бы… Ваши целенаправленно за царем и его сановниками гонялись, а наши тупо атакуют скопления людей, случайным образом. Ладно, забыли. У меня к тебе очередная просьба…»

«Внимательно слушаю» «Сегодня тебя вызовет в штаб Куропаткин, объявит о награждении Георгиевским крестом и выдаст сто рублей золотом. Эти деньги, на самом деле, предназначаются мне».

«Смешно. Как же я их тебе передам?»

«Слушай дальше…»

Глава пятнадцатая

Прощальная

Двадцатого апреля, после всех приятных и приятнейших утренних процедур, Карцев объявил Лан:

— Нав летс гоу лук фор трежер. (Сейчас поедем искать клад.)

— Трежер? Мани? Бат вер?

— Ай кноу э плэй (Я знаю место.)

Лан пожала недоуменно плечами, но улыбка предвкушения все же появилась на ее лице.

Разумеется, они приехали на кладбище: не общегородское, а давно заброшенное, местное, расположенное в излучине Тасаходзы, над железной дорогой. Карцев взял вчерашнюю торбу, куда сунул одолженную госпожой Ли короткую лопату, и пошел вглубь кладбища, к заранее облюбованному надгробию. Лан хвостиком увязалась за ним, хоть он и пытался оставить ее при мотороллере. Ее узковатые глаза почти округлились, когда этот невероятный русский после десяти минут земляных работ вытащил из-под надгробия увесистую деревянную шкатулку, в которой что-то позвякивало! Карцев, против ее ожидания, сунул коробку в торбу, хохотнул, подняв глаза на Лан, и совершенно бесчувственным образом направился к выходу с кладбища. Изверг!

— Те гоулд? — воскликнула она радостно, когда вместе с извергом уединилась в номере, и он высыпал содержимое коробки на стол. — Ис тиз вай ю кэйм?

Он хрипловато рассмеялся, обнял ее за хрупкое плечико и, склоняясь к ушку, сказал:

— Итс юр прайз. (Это твой приз.) Андестэнд?

Лан вновь вытаращила глаза, теперь на него:

— Донт андестэнд, Серьежа. Вай?

— Ай лайк ю. Татс инауг. Хавевер, вайл итиз биллет. Тиз голд маст би солд ту нумизматист. Тен ви вилл гет ван хандред таузенд юань.

— Ван хандред таузенд?? Инкредибли!

— Пробэбли, Лана. Ват ай нид ту сит ван интернет.

Весь день они мотались с Лан по найденным совместно адресам даньдунских нумизматов и к концу его все-таки добыли 50 тысяч юаней, причем пять монет остались нереализованными. Карцев облегченно перевел дух: если присовокупить к ним бывшие при нем 20 тысяч, то Лан должно было хватить для воплощения своей мечты: приобретения цветочного павильона на достаточно бойком месте. В качестве завершающего удачный день штриха они подослали к швейцару отеля «Интернешнл» случайного парня (за 50 юаней) с запиской для тех же громил. В записке был аккуратный печатный текст на китайском: «Если вы не уйдете из сутенеров, то в следующий раз машина взорвется вместе с вами».

Уже ночью, в постели Лан расплакалась, сжимая Серьожу в объятьях. Он ей ничего не говорил, только поглаживал и целовал в глаза, из которых еще пуще лились слезы. Незаметно они уснули и проснулись на другой день достаточно поздно. Карцев встрепенулся: он вновь потерял возможность перемещаться во времени? Стало быть, тот, кто им рулил все это время, решил, что дело сделано? Или это опять временный сбой?

Терзаться неизвестностью ему пришлось оба дня, оставшиеся до отъезда из Китая. Лан, заметившая его невысказанные страдания, приняла их целиком на свой счет (не без основания, конечно) и удвоила, утроила свою ласковость.

«Вот мука-то!» — изнывал Карцев, не любивший излишних фиглей-миглей. Чтобы отвлечься, он принудил Лан заняться активным поиском подходящего павильона, и таковой был найден. Карцев вновь насел, и к концу второго дня все документы на владение были оформлены, но Лан что-то не слишком своему приобретению обрадовалась. Тем не менее Карцев, перетолковав с госпожой Ли, закупил разнообразное спиртное и устроил в пансионате «пир на весь мир» — по поводу удачи новоявленной госпожи Лан и по случаю своего отъезда. Отъезжал, впрочем, не он один: почти вся группа сдружившихся туристов отбывала восвояси с интервалом в два-три дня. В результате песни следовали за танцами, танцы за песнями, гулены никак не хотели расходиться. Сергей Андреевич и Лан, долго бывшие в центре внимания, все же улизнули к себе в номер, но так уже устали, что после непременного секса весьма скоро уснули.

В этот раз Карцев ехал скоростным поездом по маршруту Даньдун-Шэньян.

— Ит тэйк ван аур, — говорил, улыбаясь Сергей Андреич, выходя на перрон вокзала. Лан ему не отвечала и только неотрывно смотрела в лицо.

— Айм гойнг ту калл ю (я буду тебе звонить), — сказал он у входа в вагон. — Ю алзо калл ми иф тат хаппен.

Лан вдруг судорожно вцепилась в лацканы его пиджака и стала целовать в губы. Подошедшие китайские пассажиры их недоуменно разглядывали, но машинист свистнул, и они дружно потянулись в вагон. Лан отпустила пиджак и сказала неожиданно:

— Я льюблю тебья, Серьожа… Всьегда буду ждать.

Карцев глупо заулыбался, машинист свистнул два раза, последний пассажир шагнул в вагон. Двери закрылись, и перрон поехал в сторону, унося на себе несчастливую Лан.

Добравшись, наконец, до своей красноярской квартиры, Сергей Андреевич стал ее оживлять: прошелся мокрой лентяйкой по скрипучим от пыли полам, принял душ, одел привычный халат, выпил чаю и стал готовить более основательный обед. В ожидании пока сварится картошка, он сел в свое единственное кресло, невольно обратился мыслями к полному потрясений китайскому вояжу и вдруг разрыдался.

Content

Васильев Николай
Битва при Тюренчене

Часть первая Красноярский дебют

Глава первая Обретение тела

Глава вторая Первые придумки

Глава третья Что сказал редактор и на что клюнул сапожник

Глава четвертая Экспромт-шоу «Как стать богаче»

Глава пятая Дебют в красноярском обществе

Глава шестая Продолжение дебюта

Глава седьмая Внедрение в АО «Драга»

Глава восьмая Встреча с генерал-губернатором

Глава девятая Все враз

Глава десятая Именины у Надины

Глава одиннадцатая Страсти в начале 20 века

Глава двенадцатая Дуэль

Глава тринадцатая Жених

Глава четырнадцатая Жениховы будни

Глава пятнадцатая Трусики

Глава шестнадцатая Дивиденды

Глава семнадцатая Рождественские сюрпризы

Глава восемнадцатая Любительский спектакль (Чарльз и Тина.)

Глава девятнадцатая Продолжение спектакля (Чарльз и Сара.)

Глава двадцатая Кульминация спектакля (Чарльз и Фримен.)

Глава двадцать первая Завершение спектакля (Триумф Сары.)

Глава двадцать вторая Нечаянный адюльтер

Глава двадцать третья Дилеммы

Часть вторая Петербургские визиты

Глава первая Прибытие в Питер

Глава вторая Рандеву с Куропаткиным

Глава третья Искательная девушка и всесильная женщина

Глава четвертая Спиритический сеанс

Глава пятая Вселение к Витте

Глава шестая Сила поэзии

Глава седьмая У Макарова

Глава восьмая Льды тронулись

Глава девятая Та самая Татьяна

Глава десятая Налет на МВД

Глава одиннадцатая От князя в грязи

Глава двенадцатая Званый вечер у Витте

Глава тринадцатая Ай да Куропаткин!

Глава четырнадцатая Легендарный автор знаменитой таблицы

Глава пятнадцатая Исход

Часть третья К войне по сценарию

Глава первая Учитель Емельянов

Глава вторая Приятная ожиданность

Глава третья Плачь, Маркони!

Глава четвертая Консенсус с мошенником и коллизия со студентом

Глава пятая Вольноопределяющиеся

Глава шестая Судьба и трусам благоволит

Глава седьмая Прыжок в Китай

Глава восьмая Случайная путана

Глава девятая Деловары и тихушники

Глава десятая Эскорт-герл

Глава одиннадцатая Авангардные бои

Глава двенадцатая Битва

Глава тринадцатая Превентивные меры

Глава четырнадцатая Разбор полетов

Глава пятнадцатая Прощальная