Васильев Николай

ИМПОТЕНТ

или

Семь дней из жизни господина Н

Весь мир — театр и все мы в нем актеры.

В первой трети жизни мы обычно задействованы в комедиях,

суть которых можно выразить кратко: где?

Во второй трети жизнь драматизируется, выдвигая вопрос: кого?

Треть последняя окрашена в трагические тона, стеная: чем?

Герой предлагаемого повествования как раз вступил в свою последнюю жизненную треть…

В начале третьего тысячелетия по христианскому летоисчислению в одном из региональных центров все еще обширного Государства Российского проживал некий господин Н. Роста и телосложения он был среднего, наружности обыкновенной. Среди недостатков своих на первом месте Н. числил склонность к облысению, а среди достоинств — легкую походку и привычку к размышлениям. Приятели, коих было у него порядочно, звали его запросто «Андреич», а приятельницы, тоже немалые числом, говаривали ласково «Сережа» или даже «Сереженька».

К означенному временному рубежу господину Н. было уже лет около пятидесяти, однако многим знакомцам, да и просто встречным он казался все еще «молодым человеком». Причиной тому были то ли нежные его щеки, легко покрывавшиеся румянцем, то ли доброжелательная улыбка, часто игравшая на губах, то ли обезоруживающе ясный взгляд, то ли та самая легкая, даже танцующая походка… Словом, психиатр определил бы его как человека инфантильного. И окажись поблизости от нашего героя кто-то вроде господина Базарова — быть беде! Однако хоть к началу 21 века цивилизованное человечество обросло многими «измами» (прагматизмом, пессимизмом, терроризмом, бандитизмом…), нигилизм в российском варианте давно канул в Лету. И слава богу: не о ком было бы автору продолжать повествование…

Конечно, к пятидесяти годам господин Н. много чего успел: образование получить верхнее (в области геологических наук) и даже степень кандидата в ученые, угнездиться прочно в одном из многочисленных геологических НИИ, жениться успел и развестись, обзаведясь в промежутке двумя сыновьями, теперь вполне взрослыми, успел родителей похоронить, многих прочих родственников и даже некоторых друзей — печальные факты! К счастью, успел он после развода и еще до Великого Облома получить в собственность однокомнатную квартирку, в которой и обитал ныне в относительном спокойствии, без приживальцев.

На этой мажорной ноте (о, собственная квартира!) преамбулу о житие господина Н. можно было бы завершить, но следует все же пояснить цепляющее определение «господин». Н. терпеть его не мог, что, безусловно, объяснялось советским воспитанием. Однако вот уж десять лет как пришлось ему вместе с другими россиянами жить в иную эпоху, характерную всеобщим перекраиванием умов и амбиций, перемешиванием основ и первооснов, в результате чего на поверхность общественного сознания стали выплывать давно, казалось бы, похороненные слова: «Дума», «господа», «сударыни», «казаки»… Взращенная на анекдотах от Чапаева до Штирлица и от чукчи до Абрама местная полуинтеллигентская братия, с удовольствием ерничая, пустила в обиход словечко «господин», и тут, на свою беду, Н. стал в ответ морщиться! В момент все шутники сориентировались и стали обращаться так исключительно к нему — впрочем, вполне благодушно, так как Н. был все-таки «своим» парнем. Шутка прижилась, и Н. со временем сам привык к этой приставке.

Понедельник

Складные красочные сны случались у него под утро, а этот сон был к тому же — о, редкость — эротическим! В нем Н. танцевал с давно им вожделеемой Линой: величаво грандиозной дивой, обладательницей огромных — на поллица! — темно-голубых очей, крупных чувственных губ, высокой белейшей шеи, атлас которой плавно сменялся бархатистой кожей округлых плеч и лениво струящихся в лунном свете гибких рук… Н. скользил вкруг нее по паркету, почти не касаясь, заходя то спереди, то со спины, и все же прикосновения были — бедром, плечом, спиной, кончиками вздрагивающих пальцев — и в местах касаний в теле Лины (он угадывал!) возникали трепетные волны, которые по ходу танца усиливались, удлиннялись, сопрягались, пока не охватили ее целиком, до корней волос…

Тогда он, верно почувствовав момент, поднял ее на руки, внес в оказавшуюся рядом спальню (что вы хотите, в снах это бывает) и уложил на разобранную постель. Вот он уже обнаженный гладит и гладит ладонями ее восхитительно податливые бедра, сливочные колени, полные икры, вновь переходит на бедра и сжимает лоно. А губы тем временем поцеловывают ее кожу под вздрагивающими холмиками мягких грудей, опоясывают эти холмики, упиваются плечами, шеей, переходят за ушки, спускаются к уголкам ее губ и, наконец, впиваются в эти губы. Тело Лины изгибается, ноги наливаются истомой, сгибаются в коленях и сами собой распадаются. Он нависает над ней, но что-то мешает его ищущему члену войти в вожделенное лоно, и он, как всегда в последние годы, изливает семя вне женщины, — просыпаясь в этот несчастный момент.

Влага, кроме простыни, была и на глазах. Он полежал еще немного, тщательно перебирая, запоминая нюансы сна. «Хоть во сне ее поимел…» — горько усмехнулся Н. сквозь высыхающие слезы. «Поиметь-то как раз не пришлось, — едко заметило рефлексирующее сознание. — Давай-ка вставай, на работу пора».

Спустя сорок минут господин Н. вышел из дома и направился к привычной остановке общественного транспорта, с удовольствием вдыхая чуть морозный октябрьский воздух и вглядываясь в розовато-голубой небосвод на востоке. Как всегда хорошая погода возродила в нем надежды на удачный день. «А может, и утро» — усмехнулся Н. На остановке было порядочно народа. «Это хорошо, — продолжал тихо радоваться страстотерпец. — И девушек хватает. Хотя толку-то…». По привычке он обежал взглядом всех девушек и моложавых женщин, выделив двух-трех фигуристых и затем, как бы ненароком, оглядел выделенных более пристально. «Вот атавизм… — вновь проявил себя внутренний голос. — Оглядывания имели смысл раньше, в эпоху докоммерческого транспорта. А сейчас подойдет автобус, и эти милочки впорхнут в него, даже не помахав тебе ручкой».

И точно: из-за поворота выехал полупустой коммерческий автобус, большинство женщин потянулось к нему, и через минуту его стоп-огни скрылись за другим поворотом. А из-за первого уже накатывал муниципальный троллейбус, тоже пока полупустой. Господин Н. скользящим движением оказался первым у его заднего входа, поднялся в тамбур и занял привычное место у левой стойки, перед входом в салон. Многолетние эксперименты выявили это место как наиболее выигрышное в троллейбусе — в свете некоторых укоренившихся привычек господина.

Тем временем троллейбус подошел к следующей остановке. Н. с притворным равнодушием стал смотреть на входящих пассажиров, слегка поводя корпусом и тем самым регулируя их размещение в ближайшем окружении. Вот он удачно пропустил в угол слева от себя одного мужичка, оттер плечом от стойки другого, потеснил спиной третьего и, чуть развернувшись вправо, обозначил свободное место перед собой для входящей статной девушки, но уловка не сработала: желанная добыча протиснулась мимо, в салон. И конечно, тут как тут в образованную им щель у стойки вклинилась неказистая бабенка. Господин Н. беззвучно застонал и на некоторое время смирился с обстоятельствами.

Остановки следовали одна за другой, люди в основном входили, уплотняя сложившееся неблагоприятное окружение. Более того, с правого бока к Н. прижался типичный «валун» (невысокая толстуха, которой не за что было держаться), а бабу у стойки выдавил натуральный «шкаф» — мужик под два метра ростом с плечами почти метровой ширины. Стоять за ним было спокойно, но это спокойствие нашему страдальцу было ни к чему. Он бросил взгляд в окно и немного оживился: скоро некоторые попутчики будут выходить. И точно: пропущенный им ранее в угол мужичок зашевелился, обозначив движение к выходу. Господин Н. стал шевелиться тоже, помогая мужичку, при этом стараясь, чтобы его ненароком не запихнули в тот же угол. Как ни странно, в этом ему помог «шкаф», сместившийся в угол от стойки, что типичному «шкафу» несвойственно: типичный стоял бы на месте, не обращая внимания на возню окружающих людишек.

На мгновение место у стойки оказалось свободным, но Н. был все же совестливым человеком и в одно касание переправил к ней «валуна». Впрочем, за «валуном» в некотором отдалении обнаружилась стройная девушка, которая при удачной комбинации перемещений могла оказаться в пределах досягаемости — однако водворилась в итоге за его спину. Хандра господина Н. усилилась.

А еще спустя некоторое время троллейбус стал подходить к его остановке. Повернувшись к выходу, Н. неожиданно обнаружил перед собой тылы той самой девушки, тоже собравшейся выходить. Ласки наспех он не любил, но… — «хоть шерсти клок». Поэтому стал действовать по привычной схеме, только в ускоренном режиме: обозначил касание бугорком члена левой девичьей ягодицы, чуть позже тыльной стороной кисти прижался к ягодице правой («полушария у нее неплохие, в меру упругие и круто очерчены» — отметило сознание), затем, не ощутив противодействия, ухватил ладонью уже уверенно ее правое бедро и прижался подросшим членом более тесно, благо окружавшие, толкаясь, помогали. В итоге он стал потискивать соседку с определенной ритмичностью, и тут она, теряя равновесие, взялась левой рукой за потолочный плафон. Без колебаний хищная ладонь господина Н., протиснувшись мимо соседа, сжала левую грудку девушки, тут же заколотившуюся, живую. Кровь ощутимо запульсировала в области таза незадачливого господина, член рванулся, вмялся в ягодицу до предела, и семя изверглось — в трусы и брюки. Тотчас дверь открылась и впередистоящие стали выходить. Вышел и Н., бросив взгляд на слегка ошарашенную, но так и не обернувшуюся («слава богу!») девушку, и понуро заковылял от остановки, прилипая ногой к брючине. Привычное раскаяние охватило его, он шел, плохо разбирая дорогу, но все же в верном направлении, в сторону НИИ.

Впрочем, минут через пять, господин Н. стал замечать и приветствовать попутно двигающихся сослуживцев. Вдруг уже на пороге родного учреждения он резко развернулся и, рискуя опоздать, стремительно вернулся на квартал назад, в булочную, где купил излюбленный своими сотрудниками черный хлеб и кулек шоколадных конфет — для дам. К вахте Н. подошел со звонком.

Этот регламентирующий звонок в совокупности со строгой системой пропусков не раз вызывал легкое недоумение и веселые насмешки у многочисленных командированных смежников. «Что поделать, таков бзик нашего директора, — разводили руками аборигены. — Пошли-ка лучше в сектор да дернем по маленькой». И дергали, бывало, до вечера за все более сумбурными разговорами, преимущественно, геологической тематики. Кстати, в постсоветское время пропускной режим сыграл положительную роль, оградив институт от нашествия назойливых коробейников и просто воришек.

— Салуд, камрады и фемины! — звучно поздоровался господин Н., входя в давно обжитую обширную рабочую комнату, заставленную шкафами, столами, стеллажами, компъютерами и прочим офисным оборудованием, среди которого разместились, делясь субботне-воскресными впечатлениями, четверо мужчин и три женщины — коллектив сектора 2 лаборатории региональной геотектоники.

— Привет, привет, копуша. Хлеба купить не забыл?

— А конфет? — прорезался воркующий голосок.

— Как можно… — с легкой укоризной ответствовал Н., выгружая покупки на кухонный стол в уютном закутке. — Чай я не враг себе. Ну, что интересного из ваших баек мной пропущено?

— Ничего, Андреич, мы же только собрались…

И покатился вполне обычный для понедельника разговор: о посещении дач (видимо, последнем перед надвигающимися холодами), выходах с детьми в театр и кино, вылазке самой молодой в секторе Леночки Серовой с группой институтских спелеологов в Тайнинские пещеры…

— Там же темно, Леночка, грязно и тесно! — ужасался Н.

— Что Вы понимаете в удовольствиях, Сергей Андреич, — смеялась Леночка.

Между тем пили чай, и Н. легонько шлепал по рукам камрадов, втихаря тянувшихся к конфетам.

— Сказано же, только для особ в юбках; вот наденьте юбки, тогда пожалуйста…

— Но Лена в брюках, — слабо сопротивлялись мужички, — да и ты, Андреич, конфеты трескаешь…

На что господин Н. картинно разводил руками и возносил очи горе.

— А что, шеф у себя? — спросил он, мотнув головой на боковую закрытую дверь.

— Где ж ему быть? — пожали плечами сотрудники. — Работает, сердешчный.

Спустя полчаса гомон утих, все расселись по местам, прильнув к микроскопам, стереоскопам и компъютерам, а Н. прошел в смежную комнатку, где рядом с шефом было его рабочее место.

— Привет, — сухо поздоровался начальник сектора. — Звонил завлаб, просил нас присутствовать в десять на обсуждении отчета третьего сектора. Ты ведь знакомился с их материалами?

— Знакомился, — вяло ответствовал Н.

— Ну и что скажешь?

— Что-что, похоже на халтуру. Но завернуть их все равно не дадут: срыв задания, последующие осложнения с финансированием… Да и другие не поддержат — и так нас с тобой считают чересчур «вумными».

Шеф, худощавый, черноволосый, с резкими чертами лица, поиграл желваками, вперив взгляд в стену, затем перевел их на собеседника:

— Все равно промолчать нам нельзя. При каждом удобном случае надо высказывать свою точку зрения. Вспомни: десять лет назад мы были со своей геодинамикой одни, а теперь и в первом и в третьем секторах появились свои мобилистские модели…

— В гробу бы я их модели видел, — мрачно заметил Н. — Такие вот «единомышленники» и губят новые идеи на корню.

— Но это лучше, чем закоренелый фиксизм. Лишь бы двигались в русле мировой геологической парадигмы — а модели появятся другие, более совершенные. В общем, вот что: в темпе сформулируй свои замечания по основным пунктам и постарайся сделать это не в слишком резкой форме. Впрочем, ладно, резкости я сглажу…

Большая говорильня под названием Ученый Совет закончилась, вопреки опасениям, вовремя, за 2–3 минуты до обеденного перерыва. В коридоре двигавшегося среди прочих разгоряченного, с пунцовыми щеками господина Н. догнал сотрудник 3 сектора Дмитрий Казаков, пытаясь продолжить дискуссию, но Н. его остановил:

— Ты, Дима, зайди лучше к нам после обеда и мы на примере своих материалов разберем обстановку коллизии островной дуги с краем континента, а потом прикинем, как это можно изобразить в вашем случае, в деталях.

— Сергей Андреич, — с легким смущением ответствовал Дмитрий, — после обеда не смогу, Вы же знаете, чем мы будем до вечера заниматься.

И щелкнул пальцем по горлу.

— А, традиции, их, конечно, надо блюсти. Ну, зайди завтра, что ли. Но вообще-то лучше бы вы с вашим шефом сделали это до того как…

В ответ Дмитрий криво усмехнулся, напоминая тем самым Н. о ярой амбициозности своего шефа, который «на поклон» ни к кому не ходил, очень веря в здравый смысл — свой собственный. И тут прозвучал звонок на перерыв.

Почти сразу стали открываться многочисленные двери, и коридор заполнился облаченными в пальто сотрудницами, спешащими на пробежку по магазинам. Тем не менее, они успевали вскидывать глаза на замешкавшихся мужчин и оделять их улыбками и приветствиями. Дима встрепенулся как боевой конь и только что не бил копытом. Проводив взглядом их удаляющиеся ножки, попки и спинки, он, блестя глазами, повернулся к Н.

— Андреич, хочешь свежий анекдот?

— Ну, позабавь, — заранее улыбаясь, поощрил Н.

— В секс-шопе некая дама выбирает вибраторы. «Мне, пожалуйста, вот этот зелененький, вон тот синенький… и во-он тот красненький.» «Мадам, красный — это огнетушитель…»

— Да-а, — все шире улыбаясь и краснея, сказал Н. — Аппетиты у дамы.

Тут его ухватил за рукав пробегавший мимо Володя Старицкий, бессменный организатор спорта в НИИ.

— Андреич, ты не забыл, у тебя сегодня игра с Васей Матвиенко. Вы вторые.

— Вот, черт, и правда забыл. Ну, уже иду.

— Давай, Андреич, ни пуха ни пера, — распрощался с ним Казаков и двинул к себе в сектор, где его уж верно поминали добрыми тихими словами.

Бильярдный стол был установлен в главном вестибюле — единственном достаточно просторном пустом зале института. Вокруг по стенам расположились немногочисленные, с десяток, зрители, а вдоль стола неспешно прохаживались игроки: небольшого ростика пузатенький очкастый плешивый кандидат Вадим Николаевич Бурмин и крупный громогласный с большим твердым брюхом Валерий Николаевич Шмелев, доктор наук — оба шестидесятилетние, в деле толковые, но в обиходе легкомысленные, ребячливые люди. К тому же давние соперники во всем. Жребий и здесь свел их нос к носу.

Н. присоединился к зрелищу при счете 5:2 в пользу Шмелева.

— Ну-ка, ну-ка, — снисходительно гудел Шмелев, — покажи, наконец, людям класс, Вадик…

— Покажу-у, — обещал Бурмин, низко пригибаясь и старательно выцеливая почти прямой, но далекий шар. Хлесть! И шар, пробитый на удивление мощным и точным ударом, затрепыхался в лузе.

— Ну как, — победно поправляя очки, воскликнул Вадим Николаевич, — показал? Сейчас еще покажу…

Он стал тянуться к следующему шару, но роста не хватало, да и животик прилечь на борт мешал, что не преминул отметить соперник («Он много в жизни потерял из-за того, что ростом мал»), но и в этот раз удар получился.

— Ах ты какер! — с чувством произнес Шмелев. — Поди в детстве дерьмо ел?

— Ел, ел, — соглашался на все приободрившийся Вадик, однако бить ему было особенно нечего. Впрочем, Н. опытным взглядом игрока с 35-летним стажем выхватил одну возможность, о чем и намекнул Бурмину — хотя это было, конечно, моветоном. Тот рискнул и вновь удачно, после чего вконец обнаглел («С кем играть-то?») и, снебрежничав, промахнулся из выгодного положения.

Тут оживился Валерий Николаевич и стал наматывать витки вокруг стола, прицениваясь к шарам. На третьем его придержали:

— Побойся бога, Валера, вариантов у тебя как грязи!

— Вот я и ищу самый верняк, — огрызнулся доктор наук, но все же сделал выбор и весьма четко переправил «свояк» в середину, а затем столь же технично «чужой» с угла на угол.

— Счас будем ставить точку, — пообещал он с высоты своего роста сникшему Бурмину, но, разумеется, не забил. После этого игра у обоих петухов не заладилась: Шмелеву никак не давался последний шар, а Бурмин будто забыл, как, собственно, шары забиваются. Так продолжалось минут пять. Зрители и следующие игроки преисполнились справедливым негодованием.

— Да вы что, мужики, в поддавки стали играть, о людях совсем забыли? Ну-ка собрались, волю в кулак — а то и дисквалифицировать обоих недолго!

— Фу ты, ну ты, — отмахнулся Шмелев, но на Бурмина окрик подействовал благотворно, и он враз отквитал два шара. Стало 7:7 и право удара осталось у него же. А в углу как раз притулился шар, об который можно было сыграть «свояк», правда далекий и тонкий. Все притихли в ожидании, только хорохорящийся Шмелев попытался давить на психику соперника перед ударом, но на него столь дружно зашикали, что он утих и забормотал себе под нос. Бурмин стал целиться.

— Тоньше комариного члена, Вадя, — подсказал кто-то в тишине.

— Знаю, знаю, — досадливо ответствовал Вадим Николаевич и легонько толкнул шар. Тот спокойно пересек стол и тюкнулся в борт впритирку с «чужим» шаром, но без характерного для касания звука или колыхания.

— Задел, — вдруг, вопреки очевидному, безапелляционно заявил Бурмин.

— Да ты что, — загалдели свидетели. — Мимо!

— А я говорю, задел! — лез в бутылку Вадя. — Сам видел.

— Вот она и прорезалась, твоя жидовская сущность! — взревел над всеми полный праведного гнева голос Шмелева. — Вот где ты прокололся-то, жильда пархатая!

Бурмин по матери был евреем, хотя еврейства чуждался.

— Заглохни, Валера, — властно вмешался господин Н. — А ты, Вадим, кончай с обществом пререкаться. Выйдет тебе же дороже. Выставь шар.

Осыпая проклятьями всех собравшихся здесь слепых и глухих, а особенно черносотенца Шмелева, Бурмин выставил-таки шар из своего лотка к короткому борту стола. Все еще взбудораженный Шмелев пробил по нему через все поле, но киксанул и его биток, вращаясь, мирно пристроился рядом с только что выставленным шаром.

— Задел, — неуверенно сказал Валерий Николаевич. Возникла мгновенная пауза, и затем гомерический хохот потряс стены вестибюля. Смеялись от души, хватаясь за грудь и за живот, только что не катаясь по полу — и вместе со всеми смеялись, хотя не так заразительно, Бурмин со Шмелевым.

Наконец отсмеялись, выставили еще один шар. При счете 6:6 конца такой игре, казалось, не предвиделось. Развязка наступила неожиданно. Шмелев ударил от борта по, казалось, бесперспективному шару, стоявшему в центре стола. В результате резкого столкновения «чужой» полетел прямиком в угловую лузу, а «свой» нехотя покатился перпендикулярно линии удара, добрался до средней лузы, приостановился на входе (Бурмин, не дыша, гипнотизировал шар взглядом) и, вдруг качнувшись, упал в сетку.

— Ну и «дура-ак», — глухим голосом произнес Бурмин.

— Какой «дурак», классические «штаны»! — крикнул Шмелев и, повернувшись к сопернику, взревел: — Вот так гундосых шворят!!

И сопроводил рев непристойным жестом.

Все заговорили и стали строить новую пирамиду. Бывшие же соперники пошли вместе к лестнице, продолжая пререкаться:

— На подставках любой дурак выиграет…

— Что ж ты их ставил…

— В другой раз хрен ты у меня выиграешь…

— … в любое время суток…

Настала очередь играть господина Н. и Васи Матвиенко — относительно молодого сотрудника лаборатории региональной геофизики. К бильярду Вася пристрастился недавно и играл пока с огрехами, но быстро прогрессировал — как считал Н., за счет большой амбициозности, желая доказать, что он кругом хорош. В Н. Вася уважал большого игрока (наряду с некоторыми другими), однако в этом году господин Н. редко спускался в вестибюль поиграть, да и в начавшемся осеннем турнире стартовал неважно, оказавшись в хвосте десятки и даже ниже Васи. Он вообще хотел отказаться от участия, но Старицкий твердо пресек это намерение, заявив, что прошлогодний вице-чемпион обязан отстаивать свой титул — тем более что чемпион, молодой еще человек, в погоне за длинным рублем перевелся на Север, в геологоразведочную экспедицию. Что же касается Васи, то неожиданно высокое текущее место в турнире его загипнотизировало, и он всерьез поверил в скачок своего мастерства, что стало проявляться в форме назойливых подсказок другим игрокам.

Поэтому сегодняшняя игра многое решала: Н. предстояло сбить спесь с временщика, а Вася мог кардинально укрепить свои позиции как в турнире, так и в бильярдном клане НИИ. Следует, однако, повториться, что Н. в этом сезоне явно выбился из формы, да и пик этой самой формы у него давно прошел, лет двадцать назад. В тридцать лет он мог начать партию и забить подряд восемь шаров, не дав сопернику даже вступить в игру. В те времена бить подставки считалось в их кругу зазорным, а к подставкам они относили не только стоящий в лузе, но и любой стандартно забиваемый шар. Сейчас же бывшие удальцы постарели, потеряли остроту зрения, твердость руки и то непередаваемое словами чутье, которое позволяло подобрать единственную комбинацию прицела, силы удара, наката, оттяжки или вращения, в результате которой шар входил в лузу — причем за мгновенье до удара игрок уже чувствовал, что шар зайдет и как зайдет. Однако что было, то прошло — теперь же предстояло хотя бы поддержать реноме в упрощенном варианте игры, исключавшем понятие «подставка».

Жеребьевкой право первого удара досталось господину Н. Он внимательно оглядел место и плотность упаковки пирамиды, одобрил их (при ровном ударе в лоб шары из вершин основания пирамиды должны были войти в угловые лузы), но целиться стал в ее боковину, как здесь поступали все: при удачном ударе «свояк» заходил в угловую лузу, а при неудаче пирамида оставалась почти целой — так что соперник практически не имел выгодных для удара позиций. «Что ж ты труса празднуешь? — вдруг возмутилось сознание. — Ведь множество раз забивал шары — хоть один! — при ударе в лоб. А если забьешь, у тебя будет несколько смачных вариантов. Тряхни стариной!». Н. дрогнул и переменил прицел.

— Не дури, Андреич! — крикнул кто-то из зрителей, но удар уже состоялся и последствия имел для Н. катастрофические. Один из шаров действительно вошел в угловую лузу, но застрял таки в ней. Другие раскатились от места стоянки не так далеко, но образовали несколько удобных для забивания пар. Вася аж расцвел от предвкушения.

— Андреич, — начал ерничать он, сваливая подставленный шар в лузу. — Или ты в меня сильно влюбленный (но ранее за тобой склонности к гомосексуализму не замечали), или, — тут он приостановился, защелкивая второй шар, — мне остается предположить самое худшее: что ты меня не уважаешь. А тех, кто меня не уважает, — продолжил он после третьего забитого шара, — мне хочется обидеть, что я сейчас и делаю. Хотя, — тут он справился с четвертым шаром, — может, ты просто куда-то торопишься? Тогда я тебе помогу, — с этими словами Вася с треском забил в лузу пятый шар, но просчитался: шар, сильно ударившись о стальную внутреннюю окантовку лузы, тотчас выскочил назад.

— Но ведь он там был, черт подери! — вскричал утративший всякую ироничность претендент.

— Извини, масенький, в другой раз соразмеряй силу удара, — изрек бильярдный ветеран. Однако эту приятную отповедь он вновь не смог подкрепить аргументом в форме забитого шара. А потом опять и опять. Не было у него сегодня того самого чутья.

Через пять минут после начала встречи счет достиг 7:0. Недоуменные зрители, настроившиеся было на увлекательную обоюдоострую игру, стали соображать, не стоит ли сегодня провести и третий матч: времени-то, вроде, будет достаточно…

Между тем совершавшие шопинг женщины стали понемногу возвращаться в родное учреждение, проходя, увешанные покупками, через вестибюль. На фанатиков бильярда они мало обращали внимания, лишь иногда скашивая глаза. Кроме одной миловидной незамужней сорокалетней женщины, сотрудницы той же геофизической лаборатории Катиновой Ирины Михайловны, подошедшей к играющим. Лет десять назад она, возможно, из каприза, тоже пыталась играть в бильярд, но женские капризы недолговечны. Тем не менее, она познакомилась со всей бильярдной элитой НИИ, особенно отличая Н. Тот же всегда испытывал благодарность к женщинам, как либо к нему благосклонным, а если женщина была миловидна и свободна, то нередко соскальзывал в более нежные чувства. Однако в ту уже давнюю пору Ирина переживала роман со своим сослуживцем (завершившийся рождением дочурки и увольнением оробевшего окольцованного любовника) и до нежных чувств с Н. снисходить не собиралась. Другое дело теперь, когда они вполне одиноки (дочурка не в счет), а старые симпатии, как известно, не ржавеют… Конечно, речь не идет о браке… Вот только эта ее напрасная полнота… Словом, примерно в этом направлении устремлялся мыслями господин Н., завидев Катинову. Справедливости ради надо отметить, что он иногда думал о ней и в ее отсутствии — как, впрочем, и о некоторых других женщинах. О чем при встречах с Н. думала Ирина Михайловна, оставалось для него не совсем ясным, но она всегда ему улыбалась — кажется, поощрительно…

Так вот, сносно ориентирующаяся в бильярде Катинова, бросив взгляд на поле и лотки с забитыми шарами, обратилась к Н. с легкой укоризной:

— Совсем не щадите Вы репутацию молодых, Сергей Андреевич…

И не дожидаясь ответа, двинулась, улыбаясь, дальше.

— С точностью до наоборот, Ирина Михайловна! — выскочил как чертик из коробочки Вася Матвиенко. — Это его репутация сейчас трещит по швам!

— Да-а? — обернулась, недоумевая, Катинова, осознала свою ошибку, покачала с печалью головой и удалилась.

Кровь бросилась в голову бывшему бильярдному авторитету и незадачливому Казанове. Адреналин в жилах, наверно, аж пузырился. Тем временем Вася, желая забить последний шар наверняка, из удобного положения, решил ждать подставки от соперника и просто катнул неудобный шар к другому, стоявшему у борта. В итоге образовались «зайцы», то есть пара прижатых друг к другу шаров, ось симметрии которых «смотрела» наискось угловой лузы, в борт.

«Это уже кое-что!», — встрепенулся Н. и постарался взять себя в руки. Разводить зайцев, загоняя «своего» в лузу, было для него делом привычным — в отличие от других бильярдистов НИИ. Вероятно, он один забил их больше, чем остальные вместе взятые. Господин Н. сделал мелом отметку на бортике, куда смотрели зайцы и вторую отметку на середине расстояния от первой отметки до лузы. Дальше был нужен точный удар в сторону второй отметки и все. Но удар уверенный и прямой как стрела — а это куда как сложно в условиях стресса и растренированности.

«Над шаром надо повисеть…», — вспомнил он собственное изречение. Ладно: прицелился, «повисел» с задержкой дыхания, ударил. Есть! Свояк в лузе. Более того, первый, «чужой» заяц удачно отбортнулся и встал в створ с другим шаром и той же угловой лузой. Стандартный прямой. В другое время господин Н. просто мочканул бы его с лету в лузу и забыл о нем. Но сейчас все было поставлено на карту: повисеть, повисеть надо! И подумать стратегически…

С небычайной тщательностью он готовился к простому, как вдох, удару. И не зря. Он двинул кий в биток плавно и чуть выше центра — с целью получения неспешного наката. Биток, соприкоснувшись с чужим шаром, передал ему импульс прямолинейного движения, но, будучи накаченным, сам двинулся с замедлением следом. Вот «чужой» шар уже в лузе, а «свой» тоже подкатил к ней и остановился в проходе. Что и требовалось сотворить. Теперь нужно было быть только аккуратным, но очень-очень.

Н. стал по очереди посылать в ту же лузу шар за шаром — из числа рассеянных по всему полю. Их, напротив, нужно было посылать не накатом, а с небольшим импульсом обратного вращения — для чего Н. бил их чуть ниже центра и тоже очень плавно: битки в итоге после соударения с подставочным шаром останавливались в устье лузы. На Васю господин Н. между ударами не смотрел и забитые шары не считал. Наконец на столе осталось два шара: один все в том же проходе к лузе, другой у короткого борта, сантиметрах в 20 от первого.

— Стоп! — вскричал взъерошенный Вася. — Вдоль борта бить нельзя!

Действительно, такого неписаного правила они обычно придерживались.

— Но из лузы по данному шару принципиально не попасть, — возразил Н.

— Ставьте шары по осевой линии стола, на «штаны»! — рассудили зрители.

Так и сделали. Право удара осталось за господином Н. И он уже поймал кураж…

Теперь он не спешил нарочито: натер мелом нашлепку кия, прочертил мысленно нужные траектории движения шаров, долго целился и висел. В какой-то момент все сошлось, и он даже подивился своей недавней неуверенности. Раздались тупой удар, сухой щелчок и два звонких удара шаров об окантовку луз. Классические штаны. Финиш. Все закричали, засмеялись, отмякли.

Первым, крутя головой, поздравил победителя Вася.

— Ну, урыл ты меня, Андреич! Как в тире. Не ожидал.

— Дерзай, Вася. И учись, учись, конечно, — благодушествовал Н.

Тут победителя затеребили, задергали и другие, дружно улыбаясь:

— Признайся, Андреич, специально дуру гнал?

— Андреич, тебе в цирке можно выступать с этим номером…

— Слушай, Серега, мы с тобой послезавтра играем: может, мне тебе руку сломать?

И так далее в том же духе.

Как известно каждому служащему, понедельник — самый длинный день в неделе. Но и он все же близился к вечеру. Пришла пора собирать со столов «секретные» материалы и укладывать их в спецчемодан, выключать компъютеры, одеваться-обуваться, обдумывать вечерние занятия… Задумался и господин Н., которого дома никто не ждал и в гости тоже не пригласили. Зайдя в этой задумчивости в туалет (хотя и по делу, конечно), он застал там Бурмина, выкуривающего сигарету «на дорожку».

— Что будем делать, Николаич? — с намеком вопросил Н.

— А что, есть предложение? — живо прореагировал старший товарищ. — Разве сегодня «наши» дежурят?

— В противном случае я не стал бы и задорить.

— Каки проблемы, естественно. Пузырь у меня есть и немного колбаски на закусь.

— Думаешь, одной обойдемся? — прищурился Н. — Надо и дежурным плескануть и еще вдруг кто нарисуется. Нет, в лавку все равно бежать, даже из-за хлеба.

— Беги, — милостиво согласился Бурмин. — Я зайду к тебе, когда все разойдутся.

Спустя полчаса они сидели визави в упоминавшейся уютной кухоньке 2 сектора, пили водку по маленькой и мирно беседовали на вольные темы, чувствуя себя вполне комфортно. Впрочем, говорил преимущественно Вадим Николаевич, а господин Н. его внимательно слушал, лишь вставляя уместные реплики или наводящие вопросы. Так у них повелось издавна, еще с первых случайных совместных застолий. Иногда к ним присоединялся кто-нибудь третий или образовывалась целая компания, но оба таких ситуаций не любили: толком не поговоришь и не послушаешь, сплошной гомон, особенно после четвертой-пятой…

Не то чтобы Н. предпочитал молчать (в ином обществе, особенно с женщинами, и он слыл говоруном), но Бурмин откровенно не любил слушать других, перехватывая всякий раз инициативу в разговоре. К его чести рассказчиком он был хорошим: говорил ярко, образно, внятно, всегда находя в своем повествовании место юмору. Фонд его рассказов казался неистощимым, причем преимущественно это были случаи из его жизни, не вполне ординарной, наполненной интересными событиями и людьми. Он рассказывал о своем детстве, зацепившем и войну, об отце, которым очень гордился (тот был бойцом-комсомольцем в гражданскую, инженером-путейцем в осажденном Сталинграде, ведущим специалистом в Министерстве железных дорог после войны), об институтских товарищах (большинство из которых добилось успехов и клановой известности), о своих многочисленных полевых сезонах в разных уголках Сибирской платформы…

Но его излюбленной темой были воспоминания о пятилетней работе в Мозамбике, куда он был командирован «Зарубежгеологией» для поисков нефелиновых руд. Вот тут он просто заливался соловьем, используя все знакомые ему восторженные эпитеты. В этих рассказах Мозамбик представал как огромная благодатная страна с разнообразными климатическими зонами, обилием полезных ископаемых, еще большим обилием экзотических плодов, животных, рыб, моллюсков («Ты знаешь, какие там креветки? С ладонь и даже каравай величиной, съешь одну и сыт!»). Впрочем, ухо там следовало держать востро: водотоки и водоемы Мозамбика кишат болезнетворными бактериями, червячками и спорами («Наша переводчица, хорошенькая девочка, попила сырой водицы и никакие антибиотики не спасли!»), по воздуху летают мухи цеце («Укусит в шею — становишься вялым, апатичным, были и смертельные случаи…») и малярийные комары («Да и обычные москиты — та еще пакость!»), африканцы сплошь ленивы и вороваты, а их женщины могли оказаться носительницами СПИДа. К тому же к концу контракта Бурмина в Мозамбике разразилась кровопролитная междуусобица, в результате которой погибли и некоторые наши геологи… В общем, страна контрастов — как, вероятно, и любая другая.

Из анекдотических случаев в Мозамбике один запомнился Бурмину особенно. Однажды будто бы некий англичанин (то ли турист, то ли тоже контрактник) стал клеиться к интересной собой африканке. Та, поломавшись для виду, согласилась одарить того любовью, но засомневавшись, в силах ли будет немолодому белому провести с ней достойно ночь, предложила ему принять с вечера какой-то их афродизиак: то ли кору дерева йохимбе, то ли сушеное дерьмо бабуина… Тот слопал пригоршню и его член в самом деле был неутомим. Однако наутро эта разбухшая от прилива крови плоть и не думала опадать, став к тому же весьма болезненной. На этот случай у африканки народного средства не нашлось — видно, слишком на свой эротизм понадеялась. Измаявшемуся бедолаге ничего не оставалось, как обратиться к современным медикам, а таковыми в Лишинге (где случился этот инцидент) оказались только «совьетикос», то есть наши медики-контрактники. В результате обширного консилиума, в котором по такому уникальному случаю участвовал чуть не весь персонал госпиталя (включая медсестер и санитарок), был предложен ряд взаимоисключающих мер, крайней из которых фигурировала ампутация уже посиневшего органа. У медсестер и санитарок было, кажется, особое мнение, но его не приняли в расчет.

— Чем же дело-то кончилось? — вопросил господин Н.

— Медики нам не сказали: анекдот есть анекдот.

— А ты Николаич, не пытался осчастливить какую-нибудь туземку?

— Кому мы там нужны со своими помазками…

Между прочим, перед командировкой Вадиму Николаевичу пришлось около года учить португальский язык, который уже в Мозамбике он освоил почти в совершенстве. С тех пор, конечно, изрядно подзабыл.

— Но если будет надо, все вспомню — хорохорился он… «Куда уж теперь, Вадик, — думал с грустью Н. — при твоей сердечной недостаточности и пенсионном возрасте… Добро хоть рюмки пока лихо опрокидываешь».

Было уже около полуночи, когда оба нарушителя административного режима, пьяненькие и довольные проведенным вечером, вышли из бастиона геологической науки. Помимо разговоров, они провели бильярдный матч из пяти или шести партий, в котором вопреки табелю о рангах и степени алкогольного опьянения победил более раскованный Бурмин — чему Н. был только рад, хотя и не подставлялся. Победу отметили, как водится, остатками водки, и вот теперь с чувством полностью выполненной программы они шли по домам. На улицах еще случались машины, но прохожих не было. Поддерживая друг друга и беседу, они уже подходили к кварталу, где обитал Вадим Николаевич, когда поравнялись со скамьей, на которой расположилась компания молодежи: три парня и две девицы. Тут один из парней, поднявшись со скамьи и догнав парочку, попросил у них закурить.

— Пажал-ста, — беспечно ответствовали приятели, протягивая сигареты и спички.

Вдруг молодой негодяй, вглядевшись в них, выхватил из кармана баллончик, прыснул в лица чем-то вроде дихлофоса (впрочем, Н. машинально успел закрыть глаза), а затем, ударив каждого по лицу, схватил за грудки и, притиснув к ограде, крикнул: — Сюда!

Тотчас парни, оставив девиц, кинулись на подмогу. Мгновенно трезвея, Н. крутнулся на месте, вырвался и инстинктивно метнулся через дорогу. Один из парней погнался за ним, но Н. показался ему, видимо, слишком прытким, и негодяй повернул назад, к своей шобле.

— Что делать, что делать-то? — лихорадочно пытался сообразить Н., снуя в отдалении от места, где раздавались глухие удары, крики подонков и стоны Вадима Николаевича. Просить о помощи было некого — только авто периодически проносились мимо.

— Черт побери, машины! — наконец осенило его, и он подбежал к дороге, голосуя. Первая же машина остановилась, но частник, услышав от взбудораженного и поддатого мужика про помощь его избиваемому товарищу, поспешил уехать. Так же поступил и второй. Третьего пораскинувший мозгами Н. уламывал иначе: сначала договорился о поездке в свой неблизкий район, уселся в машину и попросил захватить еще товарища, которого только что избили — и обещал двойной тариф.

— Да, я краем глаза видел, что кого-то там бьют, — кивнул молодой еще мужик и развернул свой «Жигуль». Подезжая, они увидели долговязого парня, который бил и бил ногой прямо в лысину лежавшего ничком Бурмина. Водитель затормозил, парень поднял голову и бросился в темный переулок, так что Н, выскочивший из машины, не успел его перехватить. Н. и водитель склонились к Вадиму Николаевичу: тот был в крови и грязи, но в сознании. Его осторожно посадили на заднее сиденье («Звери, звери!» — твердил, всхлипывая он), подвезли к недалекому подъезду и помогли взойти на четвертый этаж, к двери квартиры, где он жил с женой и двумя взрослыми детьми. На звонок собрались все домочадцы, с ужасом взирая на растерзанного главу семейства…

Вторник

Всю ночь господин Н. ворочался в постели, переживая случившийся кошмар, а под утро свалился в сон, в котором его тоже гоняли по каким-то задворкам, подвалам и лестницам… В конце концов взбежав по одной из них, он оказался на макушке высокой-высокой башни, увенчанной круглой площадкой, ничем не огражденной и довольно скользкой. Башня же, в соответствии с законами аэродинамики, плавно раскачивалась… Тщетны были попытки господина Н. ухватиться за что-нибудь: он медленно, но верно начал скольжение к краю. Волосы встали у него на голове дыбом, от ужаса перехватило дыхание, еще миг — и он сорвался вниз, тотчас проснувшись. Сердце частило и молотило, лоб и виски были в холодном поту. «Вот так во сне сердечники и умирают», — осознал господин Н. Впрочем, пока у него проблем с сердцем не было, так как профессия геолога обеспечивала ежегодный трехмесячный тренинг.

На работу он добрался, презрев все прелести случайных попутчиц и забыв купить хлеба и сладостей, что не прошло мимо внимания разбалованных коллег.

— Ты, Андреич, с похмелья что-ли? — распознали все враз. — Поди, голова болит?

— Ничего не болит, но жить не хочется, — мрачно отвечал господин Н. — А мог бы сейчас и в больнице лежать…

И стал рассказывать без утайки о печальном итоге хорошо начавшегося вечера. Мужчины качали головами, женщины ахали и с укоризной напоминали Н. о своих многократных предостережениях в связи с его участившимися алкогольными утехами в стенах учреждения. Затем озаботились судьбой Бурмина, который оказался таки в больнице скорой помощи: с сотрясеньем мозга и многочисленными швами на лице.

Первую половину дня все новые сослуживцы донимали Н. расспросами, в ходе которых по поводу его роли в стычке сформировались два полярных мнения: одни коллеги сочли его поведение единственно правильным, хотя и недостаточно реактивным, другие же со всей прямотой его осудили — сам погибай, а товарища выручай!

— Ну и лежали бы сейчас оба на койках, — возражали рационалисты.

— Или на столах в морге, — поддерживали экстремисты из того же лагеря.

— Что, два мужика не смогли б отмахаться от трех сопляков? — гоношились поборники сильных эмоций.

— Двоим бы, наверно, меньше досталось, — теоретизировали менее ершистые.

— А то, что они были в зюзю — это как? — упирались рационалисты.

— Как бегать, он не пьяный, а кулаками махать — никакой? — кипятились иррационалисты.

И так далее по кругу. Но тут сказал веское слово маститый институтский алканавт В.П.Болтин: — Я б на месте Бурмина пить с тобой больше не стал.

Сказал, как припечатал. После чего и так квелый Н. совсем сник и от дальнейших разговоров с коллегами стал категорически уклоняться. Однако уклониться от беседы со следователем, каковой как раз к обеду прикатил из больницы, от Бурмина, ему не удалось. Беседа эта проходила в кабине следовательского «Москвича» («Чтоб не мешать Вашим коллегам, понимаете?»), собственно и не беседа, конечно, а дача свидетельских показаний. Следователь, молодой парень лет двадцати пяти, по ходу опроса озвучил Н. пару версий по поводу личностей нападавших, но к концу увял, поняв, что ни потерпевший, ни свидетель никого толком рассмотреть не успели.

— Будем искать, — заверил он Н. напоследок. О состоянии Бурмина отозвался бодро: повреждений внутренних органов нет, все кости целы. — Кроме зубов, конечно. Через недельку выпишут.

После чего укатил восвояси.

После визита следователя на сердце господина Н. заметно полегчало. Главное, что Вадим Николаевич отделался, видимо, относительно легко. Ну а зубов у него фактически уже давно не было, одни пеньки да стальные мосты. Поставит, наконец, красивые вставные челюсти, на что Н. ему неоднократно намекал. Ксивы от милиции по поводу вечернего пьянства в стенах института тоже, вроде, не будет, в противном случае виновникам грозил мощный административный накат.

В обед у господина Н., против ожидания, прорезался изрядный аппетит, что, видимо, указывало на преодоление им кризисного состояния. Регламентирующий звонок застал его на рабочем месте, готовым с головой погрузиться в проблемы региональной геотектоники. Но тут на пороге комнаты появился непривычно оживленный начальник сектора в сопровождении некоего хорошо знакомого обоим чиновника из губернаторского отдела природопользования.

— Ты послушай, с какой новостью пришел Олег, — удивил шеф. — В городе уже несколько дней толчется представитель крупной американо-канадской золотодобывающей фирмы с целью получения лицензии на производство поисковых и разведочных работ и последующую добычу рудного золота. Причем более всех его интересует наш с тобой регион!

— Ну, кроме нас по этому региону специалистов-золотарей и различных советчиков — пруд пруди! Уже, наверно, его осаждают. Хотя, — спохватился господин Н. — наша оригинальная оценка золотоносности вполне может показаться этому представителю наиболее привлекательной. Главное суметь ее подать… Нет, главное: как к нему пробиться?

— А вот тут Олежка нам и поможет, — повернулся шеф к своему спутнику. — Зря что ли мы с ним столько крови комарам сообща скормили…

— Не зря, конечно, — с ноткой барской снисходительности пробасил «Олежка». — С представителем этим я уже неплохо знаком: и в офисе им арендованном побывал и телефонами обменялся. А поскольку наш отдел ему никак не обойти, мою рекомендацию он, думаю, проигнорировать не захочет.

— Стоп, — опять озадачился Н. — Но как с ним разговаривать, в английском-то мы ни бельмеса… Да и ты, Олег, вроде тоже не очень?

— Нет проблем, — усмехнулся Олег. — Этот представитель — вполне наш, советский еврей по фамилии Бирман. Фирма уже два года имеет свой филиал в Москве и почти все его работники — наши специалисты.

— Тогда, не теряя времени, берем быка за рога? — вопросил господин Н. Шеф кивнул Олегу, тот взялся за телефон, а Н. стал подбирать соответствующие материалы.

Спустя час оба соискателя постучали в дверь неприметной комнаты на одном из этажей бывшего здания М-ского геологического управления. Им открыл худощавый неброско одетый человек средних лет с внешностью типичного еврея: большеглазый, вислоносый, крупногубый, с плохо приглаженными вихрами на лысоватой голове. Он окинул их по очереди цепким взглядом, задержавшись на Н.

— Знакомое лицо, — сказал он вдруг. — Вы не учились лет тридцать назад во МГРИ?

— Да, — ответил господин Н., напрасно вглядываясь в лицо Бирмана. — Вы тоже?

Оказалось, что да, на том же геологоразведочном факультете, но на два курса младше. Тут они согласились, что младшим более свойственно запоминать старшекурсников, чем наоборот, и стали со все большим оживлением вспоминать родные аудитории, общих преподавателей, учебные полигоны в Крыму и Загорске, общагу у метро «Студенческая» и т. д. и т. п. Естественно, они перешли на «ты» и стали звать друг друга по именам (Бирман оказался Борисом). Нашлись у них и общие знакомые из числа тогдашних студентов. При этом давно отработавший на периферии и возвратившийся в Москву Борис был в курсе почти всех перемен во МГРИ и готов был, видимо, о них рассказывать во всех подробностях, но Н., взглянув на непроницаемое лицо шефа, решил притормозить столь милую сердцу однокашников беседу.

— Борис, не гони лошадей, я надеюсь, у нас еще найдется время для разговоров на вольную тему. Давай немного о деле, в связи с которым мы пришли.

— О кэй. Господин Ремизов мне вас очень рекомендовал. Но сначала, быть может, я ознакомлю вас с делами и намерениями нашей фирмы?

Визитеры кивнули и терпеливо выслушали довольно пространную рекламную заготовку мистера Бирмана, хотя Ремизов час назад ввел их уже в курс дела. Из всего сказанного Бирманом их зацепила фраза, что на данной стадии внедрения фирмы в российскую экономику наиболее важно получение позитивной, но объективной информации по золотоносным регионам России.

— Как раз такой информацией по своему региону мы и располагаем, — веско заговорил шеф, — хотя ее новизна маститых специалистов отпугивает. Вероятно, причина в том, что она базируется на мобилистской тектонической концепции, общепринятой на Западе (при этих словах Бирман кивнул), но наши геологи все еще причисляют ее к разряду идеологических диверсий проклятого капитализма.

После этой преамбулы они разложили на столе свою оригинальную геологическую карту региона и сделали, дополняя друг друга, обзорное сообщение о закономерной приуроченности золоторудных месторождений к надвигам, которые, впрочем, мало кто замечает — кроме них. В продолжение всего сообщения Бирман лишь периодически поддакивал им или говорил: — Любопытно, любопытно…

Когда же голоса новаторов смолкли, он как бы подытожил их сообщение: — Получается, здесь вероятно обнаружение крупных месторождений типа Карлин. Как раз такой объект наша фирма отрабатывает в США и весьма успешно. А местные геологические боссы пытаются всучить нам мелкие кварцево-жильные и прожилковые месторождения, а также условно перспективные площади с какими-то подозрительно обширными, но до сих пор не проверенными геохимическими ореолами золота. Кстати, находят ли ваши потенциально золотоносные надвиги отображение в геохимических полях?

— Еще какое, — усмехнулись визитеры и развернули следующую карту, на которой были вынесены многочисленные ореолы рассеяния золота и его спутников, а также обозначены надвиги и некоторые другие разломы. Бросалось в глаза, что большинство ореолов охватывает те или иные участки надвигов.

— По чьим данным составлена эта геохимическая карта? — удивился Бирман. — Я что-то такой в фондовых материалах не встречал.

— Естественно, — ответил начальник сектора. — Она базируется на результатах донного опробования речек и логов, а завершили это опробование год назад сотрудники нашего института. Отчет по этим работам еще не сдан.

— Какова плотность опробования? — быстро спросил Бирман.

— Две пробы на квадратный километр и сеть получилась довольно равномерной.

— Да этому материалу цены нет, — с некоторым волнением воскликнул представитель капиталистической фирмы.

— Цена-то как раз есть и немалая, — ответил шеф. — В рублях миллионов на десять потянет.

— У вас все результаты внесены в компъютер? — гнул свое Бирман.

— Конечно, на 35 элементов, около 20 тысяч проб, — отвечали ему.

— То есть достаточно одного легкого движения пальцем — и все эти данные будут на флэшке, — весьма прозрачно намекнул Бирман, — за которую я тотчас могу заплатить вам десять тысяч долларов. И плюс еще две тысячи за развернутую «Записку», где вы изложите ваши соображения по золотоносности региона. Ну, решайтесь, деньги, по-моему, не хилые. Вы ведь в рублях тысячи по три получаете?

— От трех до четырех, — подтвердил, мрачнея, господин Н. Тут он взглянул на шефа и, видимо, правильно поняв его замкнутость, продолжил: — Нет, Боря, твой царский подарок нам не подойдет. Эту грязь донную не один десяток ребят по площади собирал и не один сезон. Нам эта информация не принадлежит, хоть и содержится в нашем компе.

— Все же вы чудаки. Сами знаете, что отчет этот после составления поступит в территориальный и всероссийский геологические фонды. А уж оттуда мы его скачаем практически бесплатно.

— Завершение отчета потому и тормозится, что наше руководство пока не решило, в какой форме его представлять и в какой степени завуалировать фактические геохимические данные. Думаю, ты понимаешь разницу между операциями со всей совокупностью конкретных содержаний элементов и операциями с их условными приращениями над фоном, да еще при резко ограниченном круге элементов…

— Понимаю. Потому и предлагаю вам немалые деньги. У фирмы для подобных целей существует специальная статья расходов.

— Нет и еще раз нет. Ты лучше нас знаешь, что такое коммерческая тайна и подписка о неразглашении. Притом, что у любого начальства — длинные уши. Не морочь себе и нам голову, Борис.

— Ладно, ладно. Совки вы еще все-таки. Говорю без обиды, сам таким был. Но у меня есть другое предложение. Вы ведь собираетесь будущим летом на полевые работы?

— Да, конечно.

— Наша фирма тоже планирует проведение рекогносцировочных работ в вашем регионе. И нам понадобятся консультации местных геологов, за хорошие деньги. Мне, правда, уже предложили несколько кандидатур, но вы были сегодня так убедительны, что я был бы счастлив с вами поработать будущим летом — хотя бы пару недель.

— Нет, это много, — возразил шеф. — Наше будущее лето плотно расписано. Но на неделю мы, вероятно, сможем отлучиться и побывать с вами в ключевых точках региона — если вы будете обеспечены вертолетным транспортом.

— Вот и ладушки. А теперь, поскольку рабочий день подходит к концу, предлагаю закрепить достигнутые договоренности по русскому обычаю — но тоже за счет фирмы. На этот раз по статье «Представительские расходы». О кэй?

Аборигены переглянулись и согласились.

На закупку зелья и закуси отправились однокашники, Борис и Сергей. Попытка последнего сэкономить фирме деньги была пресечена Борисом в зародыше. Потому они оказались в престижном супермаркете, куда господину Н. зайти и в голову не приходило. Персонала в нем было больше чем покупателей. Бирман на глазах преобразился: не спеша, с высокомерным видом, он шествовал от отдела к отделу, тщательно отбирал экзотические, на взгляд Н., продукты (водку «Смирновскую» в квадратном литровом флаконе, сыр швейцарский «Президент», ветчину «Хэм», шампиньоны, оливки зеленые и черные, тешу стерляди, пикули, пучки салата, глянцево-красные крупные помидоры, хлеб в вакуумной упаковке…) и непременно обсуждал их качество с продавщицами, специально растягивая слова «на московский манер». На выходе все продукты им сложили в пару больших фирменных пакетов и проводили до дверей чуть ли не с поклонами…

— Что за комедию ты сейчас разыграл? — спросил господин Н, таща оба пакета по закону гостеприимства.

— Только так с ними и надо, — внушительно сказал Бирман. — Они должны сознавать, что кормятся с выручки. Иначе может возродиться хамство совковых времен. Ты его еще не забыл?

— Пожалуй, — вежливо согласился Н., слегка покосившись на продвинутого выходца из «альма матер».

Впрочем, в целом, вечер удался. Было много выпито, но под хорошую закуску и занимательную беседу, что всегда предохраняет от излишнего опьянения. Говорил, в основном, Борис, вернее рассказывал: о Камчатке, где проработал почти десять лет; об ассоциации золотодобытчиков России, куда попал случайно, но стал в итоге чем-то вроде секретаря; о многих странах мира, где в качестве этого секретаря ему удалось побывать; о колоритных, а иногда известных всей стране людях, с которыми ему довелось контактировать… В связи с частыми зарубежными поездками он счел необходимым выучить английский язык, что оказалось позже основным аргументом для принятия его в штат московского филиала фирмы «Barrek & К» — хотя и рекомендации союза золотопромышленников сыграли определенную роль. Вскоре ему доверили должность главного геолога филиала, которую он исполняет вот уж два года.

Совковые геологи, конечно, не удержались от вопроса о его зарплате и Бирман, конечно, от конкретики уклонился, сказав лишь, что свой утренний бутер намазывает не только маслом, но и черной икрой. На второй вопрос, каково работается в иностранной фирме, было отвечено, что порядка у них больше, а ценится только результат, и он в должности главного геолога будет работать лишь до тех пор, пока не сорвет план по приросту ресурсов и запасов золота.

— Да-а, Боря, — протянул Сергей, — что-то мне расхотелось тебе завидовать. То ли дело у нас: выдумывай что угодно, да клепай отчеты один за другим. Свобода! Ничего, года за два-три мы свои закономерности с твоим участием проверим и либо в самом деле выйдем на промышленный объект, либо придется тебе менять коньки на санки… Так ведь не в первый раз? По миру с протянутой рукой не пойдешь?

Расстались в одиннадцатом часу вечера, у гостиницы Бирмана, где он в очередной раз подтвердил свой заказ на составление «Записки» по золотоносности региона (с приложением соответствующих карт) — за две тысячи долларов наличными. С представлением через месяц.

— Побольше бы таких фирм к нам стучалось… — резюмировал по дороге к автобусной остановке шеф.

— И таких главных геологов, — с улыбкой поддержал господин Н. — Глядишь, и обогатились бы, наконец…

Среда

Как всегда после изрядной выпивки господин Н. чувствовал себя утром среды помятым и апатичным. Он покачивался на привычном месте в тамбуре троллейбуса, совершенно не думая о попутчицах. Вдруг на очередной остановке в дверях появилась хорошо знакомая ему стройная женщина лет тридцати пяти и, занавесившись ресницами, встала перед ним, у стойки. Знакомство их было взаимно непризнанным, но уже давним и состоялось оно по причине постыдной тяги Н. к нежностям с женщинами в условиях неизбежной транспортной тесноты. Побывав однажды в его объятьях и явно приметив (хотя Н. тогда показалось, что она не зацепила его и краем глаза!), эта знакомая незнакомка по возможности всегда оказывалась подле него. Впрочем, случай сводил их не чаще одного-двух раз в месяц.

Он уже в деталях изучил основные прелести ее тела: длинные бедра с упоительно мягкими подушечками на тазовых суставах, широкие уплощенные ягодицы с глубокой ложбинкой между ними, тонкую талию с нежным выгибом к ягодицам, длинную чуткую спину с широкими лопатками, в меру полные руки, средних размеров невысокую мягкую теплую грудь… Однажды распаленная его домогательствами она полуобернулась к нему (по-прежнему пряча лицо) и позволила его кисти сжать твердый обширный лобок — и почти тотчас вышла на остановке…

Выждав, пока в троллейбусе скопится побольше народа, чтобы стали возможны скрытые манипуляции, господин Н. позволил толпе прижать себя к женщине и обхватил ладонями милые бедренные подушечки, ритмично вжимаясь в них пальцами. Расплющенный о ягодицу член стал вроде бы оживать, но очень вяло — последствие вчерашнего перебора. «Эх, милая моя, должного кайфа у нас сегодня не получится…», — констатировал нахал, но продолжил неспешное путешествие руками по тыловым эрогенным зонам послушницы. В какой-то момент он проскользнул левой рукой под женский локоть и взялся за стойку как раз на уровне мягкой груди, предоставляя ей возможность вдавиться в его кисть. Еще через время правая ладонь легла на ее руку повыше локтя и нежно сжала мягкую плоть. Оцепенелая истома охватила их прижатые тела, и время стало неощутимо…

Тем не менее, оно все же шло, и вместе с ним шел троллейбус, достигнув, наконец, рубежа неизбежного расставания: ее остановка была раньше, чем его. Объятье распалось, но двинувшись к выходу, женщина вдруг обернулась и открыла Н. свое лицо и глаза. От неожиданности он ответил нелепой, деревянной улыбкой, в ответ она тоже чуть улыбнулась (с какой-то интонацией, которой Н. не понял) и выскользнула на улицу.

Этот ее взгляд и улыбка были у Н. перед глазами оставшуюся часть пути, и лишь на выходе он сообразил, что так она его поощрила — видимо, поняв, что сегодня он в поощрении нуждается. Под впечатлением ласки его настроение заметно улучшилось, так что, идя по улице, он стал напевать себе под нос шлягеры давних лет. Певун был когда-то господин Н.

В таком приподнятом настроении, купив привычный ассортимент продуктов, Н. появился в кругу сослуживцев.

— Вы что же с шефом вчера в разных компаниях были? — заподозревали его. — Он с утра похмельем мается, а ты сияешь как начищенный пятак…

— Знаю надежное средство от похмелья, — ухмыльнулся в ответ Н. — только боюсь, его пуританской душе оно не подойдет.

— Надеюсь, ты на секс намекаешь? — доверительно-ерническим голосом спросил всегда склонный к соленой шутке Борукаев. — Видимо, залетный босс прибыл с секретаршей и ты, подпоив ее, уговорил ознакомиться со своей коллекцией интимных аксессуаров?

— Разве у Вас есть такая коллекция? — растерянно спросила Леночка.

— Что ты этих трепачей слушаешь! — вмешалась Лидия Николаевна, все еще пикантная дама, но достигшая переходного возраста и потому склонная к сводничеству. — Секс у них только на языке. Нет, чтобы подыскать себе приличную женщину (у нас столько одиноких в институте!) да жениться. Разменял уже шестой десяток, плешь на полголовы, а все приключенья с девочками ему подавай, — адресовалась она уже только к Сергею Андреевичу, впадая по обыкновению в противоречье с первым своим обвинением.

— Ох, Лидия Николаевна! — проникновенно начал Н. — Смерти вы моей преждевременной хотите. Только я от семейного гнета плечи расправил, полной грудью задышал, вам стал больше внимания уделять — вы опять меня в ярмо толкаете. Не спорю, плюсы в семейной жизни есть, особенно вначале: уход, внимание, даже обожание, частые постельные радости… Однако минусов, пожалуй, больше: те же уход, внимание и обожание требуются и с моей стороны, только в удвоенном количестве. Да еще равнение на другие семейные пары, то есть бесконечное благоустройство жилища, обзаведение дачным участком и, соответственно, всем букетом строительных и земледельческих обязанностей… А там позарез понадобится погреб или подвал для хранения овощей, машина для поездок на дачу, гараж для машины т. д. и т. п. Кабы эти хлопоты и суета были мне в радость (как некоторым мужикам), тогда, конечно, стоило бы жениться. Но я это уже попробовал и было мне лишь тягостно и скучно… Кстати, вспомнил анекдот на эту тему!

— Без картинок? — заподозрила Лидия Николаевна.

— Без, без. У дверей в рай скопилась очередь мужских душ. Апостол Петр задавал каждой один вопрос: «Был ли женат?» и при положительном ответе пропускал в рай. Очередной кандидат на вечное блаженство самоуверенно приблизился и ответил: «Даже дважды». «Ступай в ад, — ответил Петр. — Рай для страдальцев, а не для дураков».

— В дураках-то ты окажешься, Сергей Андреич, — с сердцем сказала Лидия Николаевна. — Ты к чаю что-нибудь принес?

Шеф действительно после вчерашнего выглядел неважно, но бодрился.

— С тебя как с гуся вода, я смотрю, — удивился он. — Давай обсудим, кто что будет делать по заказу Бирмана.

— Ну, я по традиции возьму на себя подготовку основной графики, а ты подключишься на этапе составления текста к ней. Других, я думаю, задействуем лишь в компъютерном оформлении. Соответственно, дадим всем тысячи по две — и хорош.

— А как быть с Алексеем Дмитриевичем? Без его петрологических исследований мы с тобой имели бы бледный вид…

— Согласен. Тогда поделим основную сумму на троих. Но и его к составлению «Записки» подключим.

— Хорошо. Я тебя пока ни на что другое отвлекать не буду. Но не зарывайся, чем раньше все оформим, тем лучше. А то знаю я тебя…

— Ладно, ладно. Только я думаю, что стоило бы дополнительно составить модели основных золоторудных месторождений региона — в нашем ключе, конечно. Это будет наглядно и придаст вес «Записке».

— Пока согласен. Но сначала оформи основную графику. Останется время — сделаешь и модели. А нет, так извини.

— Кстати, звякни-ка Бирману: вдруг у него бывает алкогольная амнезия?

— Это мысль. Береженого бог бережет.

Беспокоились они напрасно. Бирман уже явился в офис и вчерашние договоренности любезно подтвердил, благословив их на немедленный труд во благо США, Канады и России, поскольку последняя с доходов фирмы «Barrek & K» уже получает налоги.

После чего в их кабинетике воцарилась рабочая тишина.

Так как господин Н. не был курильщиком и не маялся избытком свободного времени, он редко бывал в излюбленных местах институтского бо-монда, то бишь в умывальных комнатах при туалетах. Но иногда по зову натуры заходил. Случалось и притормаживал, если треп казался ему интересным.

Нынче разговор шел о матриархате.

— У Энгельса подробно описано, как возник матриархат, — с нажимом вещал Матвиенко. — Появилось какое-то личное имущество и, соответственно, возникла необходимость передавать его детям, по наследству. Из родителей при тех свободных нравах надежно установить можно было только мать. Отсюда и сформировался приоритет женщин над мужчинами при наследовании имущества, а с ним и прочие привилегии. Уж не знаю, были ли тогда мужские гаремы у знатных женщин…

— Все равно непонятно, как это мужики позволяли собой помыкать, — переживал за предков Шмелев. — Они же были физически сильнее, да и умнее, наверно…

— А знаешь, Валера, — вдруг вмешался Н., — как-то я видел по телевизору передачу из цикла «Загадочная планета», которая как раз была посвящена обществу, живущему по законам матриархата. И не когда-то в прошлом, а в наши дни, на одном из островов у западного побережья Африки.

— Дикари, что ли?

— Именно что нет. Внешний антураж как у обычных современных африканцев: цивильные бунгало, одежда из фабричных тканей, транзисторы… Но всем заправляют женщины. И ты видел бы их: осанистые, немногословные, в глазах светится ум и чувство собственного достоинства… Мужчины, напротив, явно в себе не уверены, ловят женские взгляды, улыбаются как-то заискивающе… Да и выглядят они несколько женственно, очень следят за своей внешностью и, похоже, пользуются косметикой. При этом голос за кадром пояснял, что именно женщины выбирают себе мужей, а если, по мнению какой-либо, выбор оказался неудачным, то она такого мужа прогоняет и берет себе другого. Статусом мужа самцы очень дорожат, так как ему сопутствует расширение прав. А невостребованные холостяки и забракованные мужья оказываются париями… Вот такие милые нравы в начале 21 века.

— Ну, заразы! Да я б на их месте бежал с этого острова без оглядки, — возмутился Валерий Николаевич.

— Видимо, они такую жизнь считают в порядке вещей, при ней родились и выросли. Хотя забракованным, действительно, лучше оттуда линять, — подытожил Вася Матвиенко. Тут они переключились на амазонок и господин Н. их покинул.

После удачной бильярдной партии, в благодушном настроении господин Н. вошел в институтскую столовую, заставил поднос тарелками и двинулся в обеденный зал, ища глазами свободное место. Тут его ухватила за полу пиджака чья-то рука. Обернувшись, он увидел за угловым столиком радушно улыбающегося ученого секретаря института, Юрия Борисовича Писецкого, обедавшего, как ни странно, в одиночестве.

Ему, как многим в НИИ, было около шестидесяти и, как многие, он выглядел моложе. Улыбка почти не сходила с его лица — за исключением заседаний Ученого Совета и прочих официальных посиделок. Проведя детство и юность в одном из санаториев Крыма (где его мать была главврачом), он на всю жизнь избрал себе имидж фатоватого мужчины, одеваясь с элегантной небрежностью, двигаясь, изгибая талию, оснащая речь двусмысленностями и эротическими анекдотами. Для Н., появившегося в НИИ значительно позже Писецкого, оставалось загадкой, как это он при своих ухватках сумел занять должность ученого секретаря. Правда, его рвение перед начальством было заметно всякому, да и щеки на Ученом Совете Юрий Борисыч надувал на славу. И все же человеком он был, по общему мнению, безобидным и довольно занимательным.

— Господин Н., я Вас категорически приветствую, — энергично произнес Писецкий. — Как продвигается дрейф континентов? Не появилась ли в опасной близости от нашего городка все поглощающая зона Беньофа? А кстати о поглощении: Вы еще не слышали новый анекдот о сперматозоидах?

— Да уж рассказывайте, только не так громко.

— Сперматозоиды продвигаются в теле женщины. Один другого спрашивает: — Не знаешь, далеко еще до матки? — Что ты, мы только гланды прошли…

— Смешного мало, но пикантность я оценил. Вот Вам ответный в том же роде: — Новобрачная француженка говорит мужу: Пьер! У нас никогда не будет детей. Я не могу проглотить эту гадость!

— Ответ принят. Перепасовываю: — Француженка укоряет любовника: Жан! Вы опять были на нудистком пляже? У меня на зубах песок скрипит!

— Тогда самый забойный: — Суперкомпъютеру задали вопрос: какой будет женщина 21 века с учетом существующих тенденций? Тот поскрипел и ответил: — Метрового роста и с квадратной головой. Чтобы могла брать стоя и кружка пива с головы не падала.

— Да-а, это круто, я его не слышал. Если Вы не против, понесу к людям.

— А между тем, он с длинной бородой. Мне его в студенчестве рассказывали.

С таким вот пикантным гарниром поглощали свой обед ученые зубоскалы: так у них повелось, что поделаешь. Зато расставались они всегда довольные друг другом. Вряд ли в тот час господин Н. мог предположить, что ситуация из анекдота аукнется ему этим же вечером.

Примерно за час до конца рабочего дня дверь в начальственный кабинет сектора 2 приотворилась и из щели господину Н. махнули рукой. Он вышел в общую комнату и увидел заметно поддатого сотрудника их же сектора, Александра Романова, в просторечье Шурика, который заговорщицки ему подмигивал.

— По какому случаю, Шурик?

— Серега, ты что, забыл, у Баева сегодня день рожденья! Он послал меня за тобой и велел одному не возвращаться.

— Вот, черт, в самом деле, забыл… — (Баев и Н. одно время работали вместе и расстались, уважая друг друга). — У меня ни подарка, ни времени на его приобретение…

— Да брось, ничего не надо. Требуется лишь твое присутствие.

— Ну ладно, может потом куплю. Пойдем что ли…

Константин Владимирович Баев, худощавый, бородатый, седой, пьяный сидел в своей комнате в обычной компании, с Болтиным и Веселовским, не хватало только бедняги Бурмина.

— Наконец-то и Сергей Андреич ко мне на именины пожаловал, — шутовски кланяясь, разулыбался Баев. — Проходи, садись, вот тебе штрафная, чтобы больше не опаздывал.

— Костя, ты извини, из головы вылетело. Сколько тебе стукнуло, пятьдесят два?

— Да, Сережа, переходный возраст: когда пенсию еще не дают, а бабы уже не дают.

— Другому бы поверил, но только не тебе. Это ведь про таких как ты придумано: седина в бороду, бес в ребро. Давай выпьем под твой излюбленный тост:

— Чтобы у нас и хрен стоял и куль червонцев не тощал! — хором грянули собутыльники…

Звонок об окончании работы не показался честной компании существенной помехой и напрасно. Минут через десять веселый кабинет посетили ночные дежурные, к «нашим», увы, не относившиеся, и посоветовали без пререканий идти восвояси. О том, как бывает в случае пререканий, все еще живо помнили: однажды дежурный просто вызвал наряд и пьяненьких ученых забрали в медвытрезвитель…

Господин Н. и Шурик, как относительно трезвые, вызвались проводить Баева домой. Шли, избегая центральных улиц (где на вечернюю охоту уже выехали менты), и через полчаса доставили шатающегося именинника к дверям его квартиры.

— Ребята-а, к себе пригласить не могу, — рассыпался в извинениях Баев. — Вы мою жену знаете…

— Знаем, как же, — дружно отвечали ребята. — Та еще тихушница. Ну, ты-то сегодня, вроде, вправе…

Обратно кореша шли теми же слабо освещенными переулками, пьяненько переговариваясь. Вдруг из окна первого этажа двухэтажного, старой постройки дома, их окликнул женский голос:

— Мужчины! Составьте компанию двум одиноким девушкам…

Они в растерянности остановились, а «девушка», продолжая ковать горячее железо, добавила: — Подождите, я сейчас выйду.

И спустя минуту появилась из-за угла. Господин Н. удивился: лет двадцати пяти, стройная, с привлекательным, даже милым спокойным лицом, одета опрятно — может ли она быть из числа тех, на кого они подумали, то есть путаной? Девушка же продолжила:

— Нам там скучно, а вы, по-моему, люди веселые и не злые, нас не обидите…

— А выпивка у вас есть? — спросил вдруг Шурик.

— Нет, — отвечала она, — но павильон недалеко, можно вместе сходить.

И они пошли («Зря мы это…», — подумал Н.) и взяли поллитра водки, ветчину и апельсиновый сок. Однако подойдя к дому тот же Шурик, прозрев, выпалил: — Я к блядям не пойду!

Господина Н. это оскорбление жутко покоробило, а их пассия сказала с горечью:

— Как грубо…

Тут началась перепалка между Н. и Шуриком: один призывал другого извиниться и не дурить, а пойти к девушкам и там в самом деле гульнуть, второй уперся рогом, обзывал Н. идиотом и скорым пациентом венерического диспансера. Девушка стояла беззвучно. Кончилось тем, что Романов пошел прочь, а Н., действительно ощущая себя идиотом и еще «господином а ля 19 век», вошел с покупками вслед за девушкой в их комнату.

Войдя, он ужаснулся убожеству обстановки: голым стенам с осыпающейся штукатуркой, окнам, завешанным шалями и газетами, единственной тусклой лампочке без абажура, полуободранному линолеумному полу… Из мебели были допотопный фанерный шкаф, простенький стол и три табуретки, старинная кровать с металлическими шарами и импровизированная тахта непонятно из чего. Угол у двери был занавешен — вероятно, санузел типа «ведро». Воплощенный вертеп.

Тут бы и уйти без всяких объяснений, да куда там, ложный стыд охватил… Как ни в чем не бывало, наш герой открыл бутылку и нарезал ветчину, между делом осуществив процедуру знакомства: Сергей, Лика, Тамара. Тамаре вряд ли еще минуло двадцать лет, она была пониже и пошире Лики, с круглым лицом, почему-то набеленным. «Тоже мне, Чио-чио-сан», — внутренне поморщился господин Н.

Разлили по стопкам водку (девушкам разбавив соком) и выпили за знакомство, потом за хозяек, потом за, естественно, любовь… Господин Н. еще раз извинился за некрасивую выходку своего приятеля и за то, что он «разбил» им компанию. Девушки, похихикивая, уверяли, что это ничего, не страшно… Захмелев, они разговорились и сообщили, что приехали из районного центра, сняли эту комнату недавно и потому не успели привести ее в порядок. Н. снова засомневался, что имеет дело с проститутками.

Вдруг в дверь внятно постучали, и Лика, шепнув гостю «Хозяин!», отперла ее. Вошел невзрачный, мелкий парень и молча сел за стол (Тамара резво пересела на тахту). Н. выдержал паузу, колеблясь между линиями поведения, но все же предложил вошедшему присоединиться к веселью. Бутылка быстро опустела. Хмельной и злой господин Н., продолжая тупить, предложил Лике повторить поход в павильон. Сходили, купив тот же набор. «Веселье» продолжилось, но слитная картина бытия с какого-то момента стала для опьяневшего Н. дискретной: вот они еще сидят за столом и раскрасневшаяся Лика козыряет знакомством с известным в области уголовно-финансовым авторитетом, ее земляком…; вот она ушла за шкаф с «хозяином», а Тамара пересела на табурет рядом с «гостем»…; вот тем, за шкафом, понадобилась простыня («что, на голом полу?», — вяло удивился Н.)…; вот он втолковывает Тамаре (встряхивая ее за коленку) о ее сходстве с гейшей…; вот она объявляет ему расценки: 150 рублей обычный секс, 50 рублей минет.

— Дешево, — говорит он, шарит у себя в карманах и удивляется: — Всего шестьдесят, больше нет. Может, скинешь, по дружбе?

— Не положено, — говорит Тамара. — Давайте сделаю минет.

Он жмет плечами, она просит прилечь на тахту («Как в медпункте», — мелькает мысль), тянет с него брюки вместе с трусами и сбрасывает с себя свитер. Под ним — ничего, лишь белое юное тело с миниатюрными грудками. Она улыбается ему, отслеживая произведенное впечатление, и, склонившись, берет в рот головку вялого члена. Тот, реагируя, растет, Тамара обхватывает его ладошкой и дрочит, одновременно всасываясь губами и небом. Долго такой натиск Н. сдержать не сумел и впрыснул порцию семени в теплый рот. Она профессионально сплюнула на пол и продолжила ласки. Но член уже увядал и скоро вновь превратился в скромный писун. Финита ла комедия.

Они поднялись с тахты, полуотвернулись друг от друга и стали одеваться. Затем господин Н. надел пальто и замешкался.

— Не забывайте нас, заходите еще. И не нужно столько тратить на водку, — напутствовала его Тамара.

— Да, да, конечно, — сказал он почти искренне. — Обязательно зайдем.

И вышел в ночь.

Четверг

Проснувшись, Н. тотчас вспомнил продажных бедолаг, их ужасную комнату и свое дурацкое поведение. Сморщившись, как от зубной боли, он прошлепал в ванную, встал под душ и долго, с ожесточением терся массажной рукавицей. Бреясь, он вглядывался в свое порочное лицо, специально строя безобразные гримасы… Впрочем, позавтракал с аппетитом и выбросил ненужные мысли из головы.

На остановке его ожидал сюрприз: элегантная молодая женщина с прямо-таки роскошной попеттой, при виде которой у господина Н. затрепетали ноздри и стал наливаться силой член. Совершенные обводы ягодиц и бедер сочетались со значительным их объемом, причем каждая ягодица жила как бы сама по себе, чуть колыхаясь при переступании дамы с ноги на ногу. А уж когда она двинулась к подходившему автобусу, эти бедра начали выписывать что-то вроде восьмерки, а ягодицы, чуть запаздывая в движении, стали мотаться под свободным пальто: влево-вправо, влево-вправо… Презрев доводы разума, господин Н. почти бросился вслед за феерической дамой, на подножку автобуса. На краткий миг она задержалась на площадке в суете входящих, и Н., страстно вожделея, обнял податливые бедра… Змеиным движением женщина выскользнула из его рук и в три-четыре шага передвинулась в переднюю часть салона. Господин Н. устремился за ней — и оказался в «мертвой зоне». Так на сложившемся у него жаргоне он называл часть автобуса посередине между входами, где пассажиры стоят наиболее свободно, не соприкасаясь друг с другом — тогда как у всех входов обычна сильная давка. В «мертвой зоне» невозможно потискать женщину без риска засветиться, остается стоять смирно да облизываться. К тому же через остановку одна из пассажирок поднялась и вышла, а ее место заняла та самая богиня, оказавшись для Н. в офсайде.

Смирившись с судьбой, господин Н. стал от нечего делать вспоминать, как открыл для себя «транспортную любовь». Произошло это более двадцати лет назад, в небольшом шахтерском городке, где ему довелось жить, работая в геологоразведочной экспедиции. В ту пору он был «примаком», то есть жил с женой и сынишкой в тещиной квартире. Отношения его с домочадцами были, вроде, неплохими, но иногда на него нападала беспричинная хандра… С высоты нынешнего опыта Н. понимал, что тогда подавлял свое эго, пытаясь во имя домашнего мира всем угодить. Этот постоянно действующий стресс требовал нетривиальной разрядки.

Промышленная зона района находилась (да и сейчас находится) километрах в тридцати от города. Там же размещалась и база экспедиции. Сообщение между городом и зоной было автобусное, причем без остановок. В утренние и вечерние часы пик количество автобусов на этом маршруте увеличивалось, но все равно в них было тесно. Благо только, что в течении сорока минут никто не входил и не выходил. Утром большинство пассажиров в этой уютной тесноте додремывало, а вечером гуторило о том, о сем. И Н. вместе с ними. Но иногда ровный автобусный гул или однотонный людской говор нарушался женским вскриком: «Мужчина, уберите руку!» или «Да вы что, мужчина?». «Вот наглецы», — с легким негодованием думал Н. и дремал дальше.

Не то, чтобы он не замечал женских прелестей, очень даже замечал, но посягать на покой незнакомых женщин в неподходящей (как казалось ему) обстановке, тем более рискуя нарваться на подобный окрик — уж увольте.

Но однажды утром Н. притиснули в автобусе к спине какой-то молодухи. Ее ягодицы выдавались весьма круто и по уровню как раз «вписались» в его гениталии. Н. отжался рукой от поручня и сдвинулся немного вбок. Однако автобус в движении потряхивало, отчего все полегоньку смещались, и через минуту в его член вновь вдавилась упругая женская ягодица, отчего тот стал вести себя недвусмысленно. Краснея от смущения, Н. еще немного отжался, но его дрын уже затвердел и все еще касался женской плоти, которая почему-то не думала отодвигаться от обнаглевшего мужика, а, пожалуй, наоборот оттопырилась навстречу. При том что места для отодвигания (как приметил Н.) у молодухи все же хватало. Тут до него дошло, что она очень даже не прочь с ним таким способом побороться. И дал себе волю. После сорока минут борьбы забрюченного члена с упакованным женским задом пришлось объявить ничью с перерывом на рабочий день. (Как в начале этого перерыва у него ломило яйца!). При выходе из автобуса она не выдала себя ни звуком, ни взглядом. Может быть, ему стоило с ней заговорить в расчете на свидание и нормальный секс, но в ту пору Н. себе не принадлежал и никаких возможностей для свиданий не имел. «Был под колпаком у Мюллера!», как острили в те годы. Да была ли свободна и молодуха? К тому же Н. ее, кажется, больше не встречал, хотя первое время выглядывал.

Потом это стало ни к чему, так как вскоре у Н. случился еще подобный контакт, затем еще, а далее он уже поднаторел, освоился и понял простую истину: такие игры на данном маршруте скорее правило, чем исключение. Надо лишь знать меру, не нагличать и в первую очередь думать о том, чтобы женщине было волнительно и приятно и чтобы она не чувствовала себя потаскухой. Для чего втягивать ее в контакт постепенно, как бы случайно, ненароком… Впрочем, встречались и нимфоманки, которые быстро и жадно отзывались на интимные прикосновения.

Н. вполне приохотился к этому ежеутреннему и ежевечернему развлечению, стараясь выбирать женщин целенаправленно. Этому способствовало то обстоятельство, что после того, как самые рьяные занимали сидячие места, заполнение автобуса продолжалось уже неспешно и равномерно. Соответственно, можно было, облюбовав себе фигуристую фемину, протискиваться за ней до места, где ей вздумалось остановиться. И оккупировать ее тылы. Со временем он стал подключать к ласкам и руки, хотя зондировал настроение женщины всегда легкими прикосновениями еще слабо возбужденного члена. Иногда они отодвигались или делали попытку сменить место — в таких случаях Н. не настаивал, хоть ему и становилось досадно. Через время он заметил, что «недотрогами» являются чаще недостаточно хорошо сложенные женщины (плоскозадые, толстоватые или щуплые) и очень редко — действительно пленительные особы, чья природная сексуальность перебарывала моральные догмы.

Тогда, с грустью вспоминал Н., он вытворял с женщинами в автобусах много больше, чем теперь. Он был молод, горяч, вынослив, в каждой клеточке его тела была разлита чувственность, которую женщины враз распознавали и с охотой соединяли с ней чувственность свою, пускаясь нередко во все тяжкие. То есть позволяя нежить и тискать свои бедра, ягодицы, спину, а если были уверены, что закрыты от посторонних взглядов, то и грудь, руки, иногда лобок… Многим нравилось, когда напряженный член занимал ложбинку меж ягодиц, а некоторые, изгибаясь, позволяли ему добраться до ануса… Позже до Н. доходили слухи, что в московском ГУМе выловили нескольких подобных ему любителей, у которых в брюках были специальные прорези, позволявшие члену оперировать более дерзко — что, на его взгляд, было явным перебором: в конце концов, существует и натуральный секс, с женой или любовницей.

Правда, в его жизни супружеская любовь становилась все более вялой, безрадостной и вряд ли в связи с его новым увлечением могло быть по-другому. Хотя где тут причина, а где следствие — поди разберись… В итоге у жены через год тоже появилось новое увлечение, впрочем, вполне традиционное — любовник. Почти сразу Н. об этом узнал, вспылил, тут же осекся и резко развернул свою жизнь, уехав к однокурсникам в Сибирь, где ему устроили и работу и кое-какое жилье. Устроили бы и новую жену, да Н. уже остыл, почти оправдав изменницу, вступил с ней в переписку, она повинилась и, в конце концов, приехала с сыном к нему. По случаю воссоединения она родила второго сына, но трещина в отношениях осталась, и они вновь охладели друг к другу — продолжая тянуть супружескую лямку и пытаясь воспитывать детей. Лет через десять умерла ее мать, оставив в наследство квартиру, и жена решилась уехать, забрав детей и оформив по-быстрому развод; Н. в этом ей не препятствовал.

Все это время он не бросал своего пристрастия к попутчицам, хотя пришлось приспосабливаться к особенностям внутригородского транспорта с его частыми остановками, сменой пассажиров, недостаточной заполненностью или наличием «мертвых» зон… Появилась проблема «соглядатаев» — пассажиров, которым вздумалось стоять лицом к зоне возможного тактильного контакта Н. с объектом вожделения и тем самым превращать ситуацию в «хочется, но колется» (особенно «доставали» низкорослики — например, дети). Все это обедняло возможности «транспортной любви», требовало ее скоротечности. В итоге случались и кошмарные «проколы», с негодующими возгласами и скандалами. Ужасно вспоминать…

Но человек обуреваем страстями, а поскольку с годами Н. все менее уверенно чувствовал себя лицом к лицу с женщинами, тем с большим пристрастием он тянулся к ним со спины. «Хотя что это я, — возразил сам себе господин Н. — была ведь у меня восхитительная любовница….». Но тут цепь его воспоминаний прервалась, так как пришла пора выходить.

В родном коллективе его с нетерпением ждали.

— Ну, Андреич, колись, что ты там сотворил с этими проститутками? — весело встретил с порога Борукаев.

— До чего же ты трепло, Шура, безнадежное, — оборотился господин Н. к скромно сидевшему в уголке Романову.

— А что такого, мы ведь не чужие, — попытался оправдаться тот, но глаза бесстыжие отвернул.

— Ну тебя к черту! — обозлился Н. — И вчера подвел и сегодня… Хоть не ходи с тобой никуда!

— Ты волынку не тяни, рассказывай, — не отставал настырный Борукаев.

— Вот прямо при женщинах! — съязвил господин Н.

— Это не просто женщины, а наши почти сестры, тетки и племянницы… — продолжил ерничать Борукаев. — И они вправе знать, с кем путается их почти брат, племянник или дядя…

— Очень нужны нам такие родственнички, — парировала Лидия Николаевна, но с места не сдвинулась. Как и две другие дамы.

— Зря вы уши развесили, — осклабился господин Н. — Ничего особенного там не произошло. Мы выпили одну бутылку водки, и я сходил за второй. А когда пришла вроде пора переходить к интимной части вечера, у меня денег не хватило на их услуги. Так что пошел домой.

— Господи, ты уже стал натуральным алкашом! — возопила Лидия Николаевна. — А все хорохорится, женщин ему подавай. Проституткам и то оказался не нужен!

— Ой, что-то тут не то, — качнул головой Борукаев. — По глазам вижу, что врешь. Еще кой-чего было…

— Мне что, побожиться? Так ни я, ни вы в Бога не верим…

— Можешь поклясться дедушкой Лениным или прадедушкой Марксом, ты ж у нас коммуняка, — вмешался иронически-язвительный Алексей Дмитриевич Вернер.

— Пошли вы на хрен, ребята: все, что могу вам сказать, — закончил ласково Н. — Давайте лучше попьем чаю.

День, в целом, прошел в кропотливом труде над графикой, чему Н., подуставший от выпивок и приключений, был только рад. Он вообще любил и знал свою работу, получая от нее основное жизненное удовлетворение, поскольку она была наполнена творчеством и к тому же имела практический смысл. «Если раньше страну кормили крестьяне, — любил говаривать он, — то теперь ее кормим мы, геологи, и разработчики недр». Что похоже на правду, раз экспорт России на рубеже веков почти целиком состоит из минерального топлива и металлов, извлекаемых из руд.

Тайны геологического строения Земли поражали его своим многообразием, запутанностью и в то же время наличием закономерностей, до поры скрытых. Как же радостно и горделиво бывало, когда ему удавалось выявить ту или иную закономерность (пусть не глобальную, а региональную) и тем самым вложить свой кирпичик в растущее огромное здание геологической науки. Впрочем, мало было понять самому, надо было еще убедить в своей правоте других геологов, кропотливо подбирая аргументы и красноречивые факты — ведь в геологическом научном мире, как никаком, быть может, другом на одну подлинную закономерность приходится десять мнимых. И хорошо, когда под рукой есть средства, позволяющие проверить эту закономерность на практике, которая все же критерий истины…

Домой Н. ехал прилично усталый, что не помешало ему потискать в толпе по очереди двух симпатичных подружек-студенток, отчего он пришел в ублаготворенное состояние. Пустячок, а приятно. Обойдя несколько прилегающих к дому магазинов и ларьков (хоть за это спасибо перестройке), он нагрузился разнообразными продуктами, так как в предыдущие дни недели было не до покупок. Оставив за плечами более двадцати полевых сезонов и, соответственно, несчетное количество дежурств по кухне, Н. волей-неволей научился готовить горячую пищу и даже выпекать хлеб. Поэтому ему не составило труда, придя домой, сделать себе отбивную котлету под шубой из сыра, чеснока и майонеза с гарниром из тушеной свеклы, моркови, лука и помидор.

После ужина Н. сел было в кресло со стопкой еще не читанных библиотечных книг, однако фантастическая сага Гаррисона показалась ему скучноватой, детектив Марша чересчур искусственным, а вникать в нюансы чувств Пруста он был сегодня не в настроении. Некоторое время он подремал, затем очнулся и стал лениво перебирать впечатления дня, недели, эпизоды прошлого, выбравшись к истокам своей геологической карьеры.

После окончания одного из самых престижных геологических вузов страны, причем в числе лучших на курсе, Сергей Андреевич Карцев, не имея московской прописки, распределился в геологоразведочную экспедицию на Южном Урале, которая специализировалась на поисках и разведке медноколчеданных месторождений. Он появился в степном экспедиционном поселке с молодой женой, к тому времени беременной. Стояла поздняя осень, ветер мел по грунтовым дорогам тучи пыли, листвы на редких деревьях уже не было, и беленые щитовые домики с сарайками и туалетами возле них выглядели столь убого, что жена не выдержала и спросила жалобно: — Разве тут можно жить?

— Живут же люди, — мрачно буркнул муж. И добавил с долей оптимизма: — Ничего, это лишь на три года…

В итоге они прожили здесь четыре года, лучших в их совместной жизни.

Впрочем, в экспедиции их не ждали. Штат ее был укомплектован, а тут вынь да положь еще две инженерно-технических единицы… Однако их привез с собой и рекомендовал главный геолог областного управления, которому дорогой, за разговорами молодой специалист приглянулся. Делая как бы большое одолжение, Н. зачислили на должность техника по документации буровых скважин, а его жену — нормировщицей в плановый отдел. Зарплата у них, однако, с учетом ряда поправочных коэффициентов, оказалась значительной, так что они не бедствовали и даже скопили достаточную сумму для поездки через год в отпуск.

Первые месяцы в экспедиции дались Карцеву тяжело, так как работа действительно была чисто технической (контрольные замеры глубины скважин, формальное описание керна горных пород, определение категорий буримости, процентов выхода керна и т. п.), да еще проходила она в условиях степной зимы, ветреной и стылой. Однако весной ведущий геолог партии, убедившись в достаточной образованности нового кадра, привлек его к составлению геологических планов и разрезов исследуемого месторождения. Эта работа позволила Сергею мало-помалу вникать в особенности его структуры, и через некоторое время в нем зародилось сомнение в правильности ее трактовки экспедиционными геологами.

Те первым делом увязывали воедино руду от скважины к скважине, мало обращая внимания на невязки обрамляющих руду горных пород. Между тем это месторождение явно было стратиформным, то есть руда его слагала как бы пласт, обязанный залегать субпараллельно с горизонтами выше- и нижележащих пород, довольно-таки специфичных по составу. Карцев стал составлять свои варианты разрезов, стремясь, прежде всего, увязать породные горизонты — и структура месторождения резко усложнилась. Появилась необходимость выделения ряда разломов и, соответственно, обособленных рудных блоков. В то же время эта структура стала более логичной и предсказуемой.

Он показал новые построения ведущему геологу. Тот покраснел, запыхтел, хотел взорваться… но погодил, принявшись анализировать их всерьез. Долго анализировал, строил свои варианты, иногда самые нелепые — но при опоре на маркирующие горизонты все сводилось к варианту Карцева. Впрочем, тогда проверить правоту или неправоту новичка было очень просто: как раз подоспело время разбуривания промежуточного профиля разведочных скважин. По старому варианту рудное тело предполагалось пересечь на глубинах 100–120 м, а по новому на этом профиле должны были обнаружиться два тектонических фрагмента рудного тела: в западной части на глубинах 50–70 м, а в восточной — на 150–170 м. И хотя геологи, никому, вроде бы, не говорили о своем споре (разве только женам) за результатами бурения следили многие, а потом и вся экспедиция. В итоге триумф Карцева оказался полным. Впрочем, шеф уже и сам за него болел, оценив логику его построений.

В связи с этим случаем главный геолог экспедиции вызвал ведущего геолога партии к себе и потребовал объяснений. Шеф стал обосновывать необходимые изменения в разведке данного месторождения (в то время экспедиция изучала около десяти объектов) — на основании нового подхода. Главный геолог, осознав, что казавшееся простым и единым рудное тело распадется в итоге на пятнадцать разноглубинных рудных тел, впал в тихую ярость и повелел передать ему все построения и колонки скважин. Дня три он пытался создать свой вариант увязки, но все же отступил. К тому времени уже все геологи, занимавшиеся месторождением, уверовали в новый подход, недоумевая, как это они раньше не замечали такой простой закономерности.

Для Карцева наступил режим наибольшего благоприятствования. Приказом по экспедиции он был переведен в геологи и всю графику по месторождению (базовый вариант) доверили составлять ему. Главный геолог управления, первым его заценивший, специально приехал в экспедицию, во все вник, целиком одобрил и теперь души в Сергее не чаял. С его подачи на областной конференции молодых геологов докладу С.А. Карцева присудили первую премию. Жена родила сына, им дали отдельный домик с огородом. Все было хорошо, а должно было стать еще лучше…

Иногда господин Н. представлял себе, как сложилась бы его жизнь, если б в те далекие годы он не поддался на уговоры жены переехать в ее родной шахтерский городок, в благоустроенную квартиру тещи. Вероятно, стал бы одним из знатоков геологии Урала. А что касается семьи — трудно сказать. Ведь и в нем и в ней уже сидели те черти, которые позже взломали их благополучную вроде бы жизнь.

Пятница

Дивный сон приснился ему в ночь под пятницу. Действие его разворачивалось в драматическом театре, и Н. досталась в нем роль режиссера. Шла репетиция спектакля, инсценировки по роману Джона Фаулза «Женщина французского лейтенанта». Н. сидел в первом ряду партера, глядел на полуосвещенную сцену (пока без декораций) и вслушивался в диалог Сары и Чарльза. В качестве режиссера он был необыкновенно чуток, замечая малейшие сбои в репликах актеров, тембрах их голосов, паузах, мимике, движениях… Впрочем, они были уже неплохо им вышколены и, в целом, играли проникновенно, даже завораживающе. Особенно хороша была актриса, которую Н. успел от души полюбить, без каких-то сексуальных притязаний. Актер тоже соответствовал роли Чарльза: сдержанный, слегка зашоренный.

По завершении эпизода Н. впрыгнул на сцену и стал разъяснять актерам их ошибки, показывая, как следовало сыграть те или иные места. При этом он был то Чарльзом, то Сарой, то Джоном Фаулзом… По реакциям актрисы Н. видел, что она схватывает все на лету, но что-то еще таилось в ее прекрасных глазах, неотрывно к нему обращенных, какая-то чисто женская мудрость, нежное участие… Вдруг она коснулась его локтя и он замолчал, как громом пораженный. Вмиг ему открылась истина: да это ведь он тот самый зашоренный Чарльз, это до его сердца пытается достучаться необыкновенная женщина…

Н. проснулся со все еще очарованной душой, не пытаясь закрепить в памяти сон, чувствуя: он и так запомнится надолго. Слабый предутренний свет проникал в комнату через незашторенное окно, громко каркали вороны, ворчали прогреваемые двигатели автомашин во дворе. Надо было возвращаться в реальную жизнь.

В переполненном троллейбусе рядом с ним оказалась хорошо сложенная молодая девушка с таким милым строгим лицом и ясным взглядом, что господин Н., против обыкновения, стоял смирно и время от времени уберегал соседку от столкновений с другими пассажирами.

На подходе к НИИ он увидел впереди себя хорошо знакомый силуэт той, что многие годы была его любовницей. «Была, да сплыла», — горько скаламбурил Н.

Она шла очень медленно, так что он еще до входа должен был ее нагнать.

— Притормозить что ли или даже постоять? — раздумывал Н., но вспомнив, с кем имеет дело, невесело усмехнулся: — Вряд ли это случайно. Пожалуй, она меня давно заметила и все точно рассчитала.

Он прибавил шагу и, поравнявшись с ней, заговорил с ноткой интимности:

— Здравствуй, Елена.

— Здравствуй, — скупо проронила она, почти не оборачивая лица.

— Давно уж мы с тобой не встречались, — закинул удочку Н.

— Давно.

Несколько шагов они прошли молча.

— Мне сказали, — вновь начал Н., — что ты сменила род деятельности?

— Да, я теперь у Старостина, на обработке сейсмических данных.

— О-о, это ведь супергеофизика. Тебе, наверно, трудно?

— Ничего, я втянулась.

Тем временем они вошли в вестибюль.

— Сережа, — оборотилась Елена к Н. — Вы на дачах сообща еще бываете?

— Давно не были, — недоумевая, ответил он.

— Ну ладно, — молвила она с легким вздохом и, глянув ему прямо в глаза, отвернула в свой коридор.

Зная, что она неспроста заговорила о дачах, Н. стал соображать, в чем тут дело, как его осенило:

— Сегодня же двадцать пятое октября! В этот день пятнадцать лет назад, именно на даче, мы впервые обнялись! Как это я забыл: раньше в этот день всегда дарил ей розы и, по возможности, мы устраивали свидание…

Впрочем, в последние годы у них все разладилось и нарушилось, они и виделись-то редко.

Эта встреча выбила господина Н. из колеи. Он машинально отвечал на утренние шутки сослуживцев, выпил чаю, не ощутив вкуса, затем уединился в кабинете (шеф отправился к врачу на какое-то обследование) и обложился было рабочими материалами, но воспоминания заполонили его бедную голову и Н. на какое-то время им поддался.

Он знал Елену уже лет двадцать, то есть со своего приезда в М-ск. Первые года два он жил без жены и часто бывал в разных компаниях, перезнакомившись со всеми тогдашними институтскими девами. На него очень даже обращали внимание, так как он был общителен, весел, женолюбив, славно пел под гитару и умел танцевать интимно. К тому же был зрел, но годами еще молод и вполне подходил на роли любовника иль даже мужа. Правда, оставалось неясно, что там у него получилось с женой и в каких они нынче юридических отношениях…

Некоторые девы были очень активны, все время находили возможности для встреч в компаниях, разговоров наедине, совместных посещений театров и кинотеатров, поездок на дачи… Звали и в гости, к себе или на квартиру к подруге, которая обычно вспоминала, что должна срочно куда-то отлучиться на полвечера. Одна же прямо предложила переехать к ней и «вить гнездо» — впрочем, таков был ее обычный стиль общения с мужчинами.

Стиль Елены был иным. Она всегда держалась в тени, бывая, тем не менее, почти на всех тусовках, где вращался Н. Он ее заметил сразу потому, что она походила, в его понимании, на «тургеневских девушек», а такой тип всегда его очаровывал. Однако к тридцати годам он стал подобных девушек избегать, считая себя не вправе, будучи женатым, дурить им голову. И потому предпочитал заводить ни к чему не обязывающие интрижки с женщинами раскованными. Елену же, по ее собственному позднему признанию, всегда к нему тянуло, хотя она знала всех его тогдашних пассий поименно. За напускной веселостью и жеребячьими повадками Н. она разглядела другие качества, более приемлемого, романтического свойства. Но хоть втайне они желали друг друга, при его уклончивости и ее скованности у них было мало шансов. Разве только случай мог им помочь — и случай подвернулся.

Двадцать пятого октября был день рождения одной их совместной приятельницы, имевшей дачу. В тот незабвенный год в конце октября стояла прекрасная солнечная погода, и все причастные захотели отметить это событие на природе, тем более что день рождения попадал на субботу. Однако хозяйка засомневалась в готовности дачи к приему гостей и решила ехать туда вечером пятницы, чтобы прибраться и протопить печь, изгнав тем самым нежилой дух. Одну ее, естественно, не пустили («Мало ли что может случиться ночью в пустом дачном поселке?») и две ближние подруги именинницы, в том числе Елена, взялись ее сопровождать. Потом решили, что с ними должен ехать хоть один мужчина, для полного спокойствия. Кого взять? Конечно, Сереженьку, с ним не соскучишься!

Надо сказать, что великовозрастный Сереженька жил о ту пору уже в семье с двумя детьми. Но их отношения с женой вновь настолько похолодали, что Н. пользовался всяким поводом для пребывания вне домашнего круга. Чаще всего он пропадал на работе (вечерами и в выходные), где готовил диссертацию; иногда бывал в гостях у друзей и сослуживцев, в том числе на дачах. Жена с ним в одни компании не ходила, даже по приезде, что, возможно, было своеобразным укором за предыдущий разрыв (известно, что в своих прегрешениях жены часто корят мужей — может, и правильно). Н. всегда предупреждал ее о своих отлучках, на что она не возражала, но где-то в голове вела им счет. Несколько раз она являлась в НИИ вечерами или в выходные под надуманными предлогами, но всегда заставала мужа на рабочем месте. Сейчас, задним числом, Н. ей посочувствовал, но тогда задыхался под ее деспотичным гнетом и бывал рад каждому глотку свободы. Как и в этот раз.

На дачу они приехали к полной темноте; впрочем, в поселке было электричество. Затопили печь, дружно прибрались, выпили-закусили, немного потанцевали под магнитофон и стали петь под гитару, которую захватила хозяйка. Было им тепло, уютно, славно в своем кругу. Наконец, решили спать, но где? Дачка была скромная: одна комната, в передней части которой вдоль стен по-геологически были устроены двое нар. Н. уже подумывал о том, чтобы лечь на чердаке, через который проходила теплая печная труба, тем более, что у хозяйки был спальный мешок, однако женщины решили иначе.

Пока он ходил перед сном погулять и заодно осмотреть подробнее чердак, они обсуждали, с кем его положить — о чем ему много позже рассказывала Елена. У хозяйки имелся муж и, хоть в данное время она была с ним «в контрах», лечь рядом с другим мужчиной считала для себя неприличным. Другая подруга, которая испытывала к Н. не более интимного женского любопытства, тоже проявила солидарность с именинницей. После этих заявлений они обе выразительно посмотрели на Елену.

— Всегда я у вас самая крайняя, — посетовала она и замолчала.

— Вот и ладно, — успокоились подруги. — В случае чего мы тут рядом.

Соответственно, слабую попытку Н. обособиться они пресекли, пожелали им с Еленой спокойной ночи и, выключив свет, улеглись вместе на соседних нарах — на матрасе, но по-туристически, сняв лишь обувь и свитера.

— Ложись и ты, — с командной ноткой в голосе предложила Елена. — Я пока погуляю.

Гуляла она довольно долго («Надеялась, что ты к моему приходу уснешь», — из ее поздних объяснений). Н., конечно, и не думал спать, улегшись бочком с краю. Она вошла очень тихо и еще долго не ложилась, отогреваясь у печки: ночь была ясная, с морозцем. Наконец, легко прошелестела над ним и улеглась лицом к стенке. Тот немного повозился, обозначая тем самым, что не спит и накрыл ее предусмотрительно отвернутым общим одеялом, — а заодно приобнял. Последовавшей за этим реакции он не ожидал: Елену стала бить крупная дрожь. В растерянности Н. обнял ее плотнее и даже стал легонько похлопывать по плечу, еле слышно приговаривая: «Что ты, что ты…». Она не пыталась его оттолкнуть.

Постепенно дрожь утихла, и Елена расслабилась. Теперь Н. всем телом ощущал, как сильно циркулирует в ней кровь и какой чувственностью все в ней переполнено: плечо, которое сжимала его ладонь, рука, соприкасавшаяся с его локтем, неожиданно объемные податливые ягодицы, к которым уже тянулся обрадованный член, длинные нежные ноги, готовые свиться с его ногами… Он скользнул рукой по ее рубашке в подгрудие и, чуть погодя, сжал дальнюю от него соразмерную ладони грудь.

— О-ох! — вдруг громко простонала она и повернулась на спину.

— Лена! — раздался тревожный голос хозяйки, — тебе плохо?

— Не-ет, — по-прежнему громко ответствовала Елена. — Мне хорошо-о!

На соседних нарах что-то невнятно пробормотали и все вновь стихло.

Однако попытки Н. развить успех встретили нежный, но решительный отпор. Его алчущая рука везде перехватывалась ее рукой — по-прежнему трепетной, пылкой, но упрямой. Это сочетание явного желания и стыдливости совсем воспламенили дерзкого, и он, испытывая сильнейшее давление в чреслах, стал ухватывать и ухватывать Елену в самых неожиданных местах, везде ощущая трепетный отклик, и везде настигаем ее быстрыми руками… Их безмолвная, страстная, сладостная борьба продолжалась довольно долго, выродившись в итоге в некое подобие игры. Наконец они, не сговариваясь, заключили перемирие и утихли, обнявшись совсем по-братски.

Наутро, выслушивая от соседок неизбежный набор подначек, они благодушно улыбались друг другу.

Казалось, в ближайшие дни они станут любовниками — тем более что Елена жила одна, в своей кооперативной квартире, вдалеке от совместных знакомых. Но время шло, а Н., проявлявший некоторую настойчивость, еще не проник в ее «будуар». Взамен Елена ввела в привычку совместные обеденные прогулки в окрестностях НИИ, по ходу которых они вели разговоры на самые разные темы: от театральных постановок, аудиозаписей которых было у нее множество, и кинофильмов, которые он знал досконально, до книжных миров, по которым оба в юности попутешествовали всласть; от собственных экономических неурядиц до сравнительного анализа достоинств социализма и капитализма с ответвлением к неясной пока фигуре Горбачева; от геологических и геофизических проблем, над которыми они, соответственно, в то время бились до проблем медицинских, то бишь собственного нездоровья, которое у него начало о себе напоминать, а у нее все было куда похуже…

Здесь, пожалуй, пора описать Елену подробнее. Она была ему ровесницей, значит, тогда ей минуло тридцать пять лет. Ростом ему под стать Елена обладала фигурой легкоатлетки, то есть длинными хорошо развитыми ногами и ягодицами, худощавым туловищем, тонкими руками и небольшой головой на высокой шее. Она и в самом деле занималась бегом, будучи школьницей и в студенчестве и даже установила рекорд своего университета в беге на четырехсотметровке. Свои женские прелести она не афишировала, имея пристрастие к одеждам свободного кроя, и лишь при полном обнажении становилось ясно, как чудесно ее стройные ноги завершаются полными, мягких очертаний ягодицами и как легко над ними возносится изящный стебель гибкого тела. Овально-конусовидные груди были отчетливо обособлены от тела, слегка разведены в стороны и, задорно покачиваясь при ходьбе, как бы поглядывали на замершего в предвкушении мужчину смуглыми торчащими сосками: как мы тебе? А с удлиненного лица в обрамлении темных, волнистых, собранных на затылке волос на него так же вопрошающе смотрели ясные голубовато-серые очи: неужели я, в самом деле, тебе нравлюсь? Только полные губы большого рта были обычно сжаты, не доверяя всем мужикам без разбора.

Ей не совсем повезло с родителями. Они прошли всю войну на передовой и обрели вместе с сознанием своей правоты излишнюю категоричность суждений. Притом к концу войны ее отец стал полковником. Выйдя в отставку, он много внимания уделял своим детям и воспитал сына и дочь в духе патриотизма и коммунизма, порядочными и ответственными, а также четко знающими, что им можно, а чего нельзя. То есть закомплексованными они выросли до крайности. Соответственно, ни в школе, ни в институте у Елены, от природы чувственной и влюбчивой, совершенно не было «романов» — отец бы (которого она очень чтила) не одобрил.

Лишь уехав по распределению очень далеко от родного дома, в Приморье, она несколько расслабилась и скоро влюбилась в яркого, сильного геолога — но конечно, женатого, поскольку и в то время дефицит интересных, да и просто порядочных мужчин уже ощущался по всей стране. Ее нерастраченная чувственность, направленная на окольцованный объект, смела его хилые нравственные препоны, и скоро он оказался в девичьей постели. Но комплексы глубоко врастают в человека и в один миг бесследно не исчезают. Ярый и сильный от души внедрился в целомудренную девушку и причинил ей такую боль, которой она, знавшая о негативе дефлорации, все же не ожидала. Однако та же боль повторилась при следующем свидании и последующем… Дальнейшего интима Елена стала избегать. К поселковому врачу, всех здесь знавшему, она обратиться постыдилась, а доверенные подруги о таком явлении не слыхивали.

Только через год, будучи в первом отпуске и приехав домой, она попала на прием к гинекологу, который объяснил ей, что болезнь ее имеет название (что-то вроде вагинальной невралгии) и лечиться ей надо у психиатра. Все из того же ложного стыда лечиться Елена не пошла. И мыкалась на Дальнем Востоке еще два года, добившись, правда, перевода в другую экспедицию. Отработав положенное, она вернулась было к родителям, но хлебнув раз свободы, ужиться с ними не смогла и поехала к однокурсникам в М-ск, на нынешнее место работы. И вот теперь после долгих лет одиночества и воздержания она вновь готова пойти на поводу у чувственности… Как же быть: вряд ли та боль ее покинула, скорее, только притаилась…

Такую неожиданную историю поведала Н. его новая избранница одним сияющим мартовским днем, на обеденном моционе.

— Во всяком случае, — немного поразмыслив, отвечал Н. — надо бы проверить. Не откладывая в долгий ящик.

Она промолчала и затем сменила тему разговора. Но уже у дверей НИИ сказала тихо:

— Хорошо. Если ты сможешь приехать в эту субботу… часам к пяти…

В ту субботу, к назначенному часу Н. стоял у дверей Елениной квартиры с джентельменским набором: букетом алых роз, бутылкой коньяка и коробкой конфет. Она открыла ему, будучи в халатике и кухонном переднике, но с обновленной прической и макияжем. Коньяк и конфеты были тут же забракованы, поскольку кроме водки и собственных настоек на ней Елена, оказывается, ничего не признавала и сладкого не любила. Розы же были приняты с благоговением, тут же обрезаны и поставлены в вазу с теплой водой. После чего гостю было предоставлено право посидеть на кухне и развлечь хозяйку галантным разговором, пока она завершит приготовление званого обеда. Он послушно начал что-то говорить, чувствуя себя не в своей тарелке. Впрочем, время пошло.

Через полчаса он уже носил в комнату, где сервировался стол, различные закуски, а Елена ушла в ванную переодеваться. Когда она тихо появилась перед ним в длинном черном бархатном(?) платье, сильно декольтированном спереди и сзади, в колье из мексиканского серебра и с крупными опаловыми клипсами, Н. порывисто встал на колено, взял ее руки и перецеловал унизанные кольцами пальцы…

Потом они не спеша, под витиеватые, «с изюминкой» тосты (ее непременное условие) пили бесподобные настойки и смаковали эксклюзивные «от Елены» паштеты, салаты, сациви… Затем пили кофе с ею же придуманными пирожными… Но и они закончились. Посмотрев ей твердо в глаза, Н. встал, обогнул стол и, взяв в ладони поднятое к нему лицо, стал нежно целовать трепетные веки, виски, мочки ушей, шею, уголки рта и полные горячие губы. Затем взял за руку, подвел к диван-кровати и вновь со значением посмотрел в глаза.

— Ладно, — проговорила Елена. — Зайди в ванную, а я пока здесь все устрою.

Ополоснувшись под душем, Н. критически ощупал свой подбородок и решил, что стоит побриться. На этот случай он захватил с собой станок и излюбленный «Яблоневый крем». Выйдя в трусах из ванной, он попал в уже темную комнату и с некоторым трудом добрался до расстеленной кровати. Сбросив с себя последнее, он забрался под легкое одеяло и стал ждать Елену, бывшую, видимо, на кухне. Вскоре она тоже прошла в ванную и включила воду…

Наконец, комната мельком озарилась, и вновь все стемнело. Легкий силуэт обрисовался на фоне сумеречного окна и слегка влажное, прохладное тело скользнуло в его объятья. Почти сразу Н. ощутил прилив страсти, что дома, с женой стало большой редкостью. Он, однако, запретил себе спешить и стал нежно оглаживать ее плечи и руки, погрудие и грудь, тонкую талию и мягкий, едва намеченный животик. Потом спустился к ягодицам и там задержался: очень уж объемны, гладки и податливы были эти полушария. Далее спустился к коленям, икрам и невероятно чувствительным пальчикам ног, Здесь он тоже задержался, разнеживая пальчики и ступни, а тем временем стал поцеловывать внутреннюю поверхность ее бедер. Трепет ее отзывчивого тела показывал верность избранной тактики.

Медленно двинулся он в обратный путь, оглаживая и сжимая ее прелести, а его ладоням предшествовали поцелуи. Добравшись до шелковистого лобка, он внятно сжал его, чуть проникая в складки повлажневшего лона. Дыхание Елены стало прерывистым, сердце билось учащенно. Она сжала рукой его кисть, но не отбросила, позволяя продолжать пальпирование. В это время его губы перебрались уже в ложбинки под грудью, а колено подняло ее бедро, тем самым открыв напряженному члену боковой путь во влагалище. Осторожно тот раздвинул половые губы, но когда еще более замедленно стал проникать во влажную тесную глубину, Елена застонала и отпрянула. Боль проснулась…

Враз обильные слезы потекли из ее глаз. Н. бегло, с сочувствием стал целовать ее заплаканное лицо и нашептывать ободряющие слова:

— Ничего, ничего, обойдемся и без этого. Поверь мне, я знаю другие способы, мы испробуем. Все будет хорошо, увидишь…

Сам же при этом ощущал, как съеживается обманутый член.

Через время, успокоившись и немного поговорив о повторившейся беде, они вновь ощутили волнение от того, что лежат рядом, обнаженные. Приподнявшись на локте, он с силой впился в ее призывные широкие губы и нашел в них столь же сильный отклик. Упоительно долгий поцелуй наполнил трепетной силой все части их тел, и они стали вдавливаться друг в друга, тискаться, ухватывать. Его кисть вновь сильно сжала ее лобок, а пальцы проникли внутрь лона. Вдруг ее бедра тесно сомкнулись вкруг кисти — так тесно, что, казалось, они способны ее раздавить. Тело Елены приподнялось, выгнулось дугой и забилось в конвульсиях.

— «Вот это орга-азм! — с невольной завистью подумал Н. — В жизни такого не испытывал…»

Мужчина он был довольно опытный и на спаде ее оргазма начал покрывать быстрыми поцелуями ставшие невероятно чувственными бедра и изгибы талии, затем перевернув ее на живот, переключился на узкую спину и сильно выгнутый переход к ягодицам. Елена отзывалась на его ласки дрожью и глухими стонами. Он же, не угомоняясь, опять перевернул ее и теперь стал ласкать языком пятна вокруг сосков и сами соски, иногда покусывая их зубами и посасывая. Кончил он тем, что вобрал одну из грудей почти целиком в рот и стал делать глотательные движения, зажав сосок между небом и языком.

— Ах… как… ты! — через силу произнесла она и ее движения вновь стали неконтролируемыми, выгибающимися. Он уже привычным движением стиснул лоно, и ее потряс новый оргазм — на который он непроизвольно ответил своим, послабее и вовне ее тела.

Два часа спустя Н. шел пустынной ночной улицей к автобусной остановке, вглядывался, запрокинув голову, в подмигивающее звездное небо, вдыхал упоительный мартовский воздух и впервые за многие годы был полон нежности к женщине.

Их интимные встречи в связи с его статусом «женатика» не могли быть частыми (да и тяжеловато они ему доставались по известной причине), но их обеденные прогулки продолжались пять раз в неделю. Наверное, на них за спинами показывали пальцем, как и на некоторые другие пары, но доносчиков в коллективе НИИ не нашлось. Может, потому, что жена с его коллегами отказывалась контактировать.

Так длилось несколько лет, с перерывами на летние полевые сезоны, в которых Н. бывал ежегодно. Вернувшись с очередного «поля», он получил от Елены долгожданный подарок: она все же прошла курс лечения и избавилась от своей жуткой невралгии. Теперь они смогли наслаждаться традиционным сексом, как все люди. Вряд ли это позволило Елене испытывать большую страсть, но Н. заметно воспрянул духом и телом. Наступил апогей их любви, омрачаемый лишь необходимостью скрываться. Впрочем, года через полтора произошел тот самый развод, после чего никакие внешние обстоятельства любовникам не мешали, и их альковные встречи действительно участились: до раза в неделю и с ночевкой.

Но… Да, в их отношениях к тому времени накопилось немало этих «но». Основное было связано с тем же отцом Елены, вернее с болезнью, переданной им дочери по наследству. Называлась болезнь «рассеянный склероз» и от нее в пятьдесят лет отец стал инвалидом, а в шестьдесят пять умер в сильных мучениях. Признаки этой болезни появились к сорока годам и у дочери. Она стала жаловаться на периодические головные боли, которые длились по двое-трое суток (на работу в эти дни она не ходила) и с годами стали учащаться. В связи с болями и своим бессилием перед ними (прописанные таблетки боль лишь смягчали) Елена постепенно становилась все более раздражительной и унылой, у нее вдруг прорезалась язвительность. Подруги постепенно стали ее избегать, ограничиваться общением по телефону. Доставалось от нее и коллегам по работе, которые, пока втихую, ворчали. К тому же она стала забывчива, что при склерозе естественно.

В этих условиях встречи с Н. стали для Елены почти всем. Однако свои новые особенности характера она и с ним вполне урезонить не могла, тем более что с годами в его в характере тоже появилось много «новообразований»: педантизм, авторитаризм, неврастенические вспышки гнева, та же забывчивость… В итоге когда они, наконец, могли бы совместно радоваться жизни и даже вступить в брак (что иногда обсуждали), между ними стали происходить споры и ссоры, все чаще свидания переносились из-за недомогания, а если он, движимый сочувствием, приходил-таки к ней в фазе болезни, ничего хорошего не получалось: у нее усиливались боли, а он уходил внутренне взбешенный.

После сорока пяти пришла новая беда: ранний климакс. Елену стало то трясти, то кидать в жар, то одолевали новые болячки… Вопреки уверениям пожилых знакомых женщин, период этот у нее затянулся. Тут уж о любви она совсем постаралась забыть, ограничиваясь встречами с Н. в НИИ.

Однажды промозглой осенью под воздействием долговременного стресса одолеваемая болями Елена решила покончить с собой. Она привела квартиру в идеальный порядок, надела новое белье, выпила горсть снотворных таблеток и легла под одеяло, предварительно отперев квартирный замок.

Через два дня Н., почему-то сильно обеспокоившись отсутствием Елены на работе (хотя ее двух-трехдневные отлучки с отключением телефона стали для всех привычными), приехал к ней на квартиру. Собираясь позвонить, он увидел дверь отпертой и бросился в спальню, где и нашел Елену: в сонном бреду, с разбитым лицом, но живую. Он начал ее теребить, заставил встать на ноги и стал водить и водить по комнате, разгоняя сонную дурь. Когда она немного пришла в себя, то рассказала о неудачной попытке самоубийства. Н. ужаснулся, стал ее мягко совестить, урезонивать. Для себя же он открыл горькую истину, что перестал быть для Елены жизнеутверждающим магнитом.

Он отпросился по телефону с работы и прожил вместе с ней три дня, выхаживая как ребенка. Оказалось, что лицо она разбила, пытаясь дойти до туалета, причем падала многократно. Н. очень старался, но когда она вполне пришла в себя и он смог уехать домой, то ощутил большое облегчение. Тесный долговременный контакт им явно теперь был противопоказан.

Какое-то время подруги и Н. почти не оставляли Елену без внимания, опасаясь рецидива. Но она заверила их, что больше такой глупости не сделает, и все постепенно вернулось на свои круги. Лишенные связующей страсти, бывшие любовники все более отдалялись друг от друга. У него в поле приключилась интрижка со студенткой-практиканткой, потом с другой… Елена же как встарь ушла в привычную тень. Лишь иногда при встречах они обменивались любезностями и спрашивали о здоровье. И вот ее нынешняя необычная инициатива… «Вот и не верь в сны под пятницу», — усмехнулся Н.

В обед господин Н. купил элегантную голландскую розу ярко-красного цвета и, замаскировав ее газетой, пронес через анфиладу коридоров и несколько розу лестничных переходов в отдаленную часть здания НИИ, где разместились сейсмологи Старостина. Елена сидела в большой комнате одна, верная своей новой привычке экономить силы. Ему бросились в глаза ее большая, чем прежде, худоба и пепельно-серый цвет волос, призванный, видимо, замаскировать появляющуюся седину. Но глаза ее по-прежнему занимали поллица и светились сейчас, при виде дурацкой газеты, веселым любопытством. Отбросив камуфляж, Н. церемонно подал розу со словами:

— Прекрасной даме в знаменательный день с благодарностью и надеждой.

— Интересно, где б был сейчас этот благородный господин, если бы я не напомнила, — привычно язвительно молвила Елена, но было видно, что она польщена таким знаком внимания. Тут же она занялась обустройством розы, перебрасываясь с Н. необязательными, казалось, фразами:

— Между прочим, живешь один, мог бы выбрать время и заглядывать иногда на чашку чая…

— Например, сегодня?

— Можно и сегодня…

— Но… как твое здоровье сейчас?

— Нормально. И сегодня и вообще.

— Для тебя я всегда свободен, ты знаешь…

— Когда-то да. Но теперь ты такой важный, страшно подступиться. К тому же эти твои девочки…

— Выбрось их из головы, чисто спортивный интерес.

— А то я не знаю, что ты им дипломные проекты составляешь!

— Я всегда своим студентам помогаю, — пробормотал Н. и вернулся на главную дорогу: — Так что, едем сразу после работы или дать тебе пару часов на подготовку?

— Приезжай к семи. На случай твоего опьянения у меня есть раскладушка.

— Я помню.

Если бы у господина Н. была возможность выбора, он однозначно уклонился бы от назначенного свидания. Вслед за господином Оноре де Бальзак он был готов петь дифирамбы тридцатилетним женщинам, но женщины под пятьдесят такого энтузиазма у него не вызывали. Однако желаньем вновь доверившейся ему давней приятельницы Н. пренебречь не мог. В конце концов, не на пытки же он шел…

С таким кислым настроением, глубоко упрятанным под сдержанной улыбкой, он вошел в хорошо знакомую квартиру. Облик Елены его приятно поразил: в синих линялых джинсах и голубой мужской рубашке с закатанными рукавами, с двумя задорными хвостиками волос, блестящими ясными глазами и легкой улыбкой на все еще полных, лишенных помады губах она была похожа на студентку с портрета тридцатилетней давности, хранящемся (он помнил) в семейном фотоальбоме. Особенно при избранном для свидания приглушенном освещении.

От всей души он сказал ей комплимент, затем второй — по поводу удачной перестановки мебели и вообще уютного интерьера квартиры. Н. знал, как падка Елена на комплименты, но и чутка на фальшь. Заметив, что ее улыбка благодарно дрогнула, а щеки слегка порозовели, Н. понял, что его галантность оценена достаточно высоко. Развивая первый успех, он поразился хорошему росту ее горшечных цветов, со вкусом расставленных по квартире, и тонко подметил, что их буйство свидетельствует без слов о хорошем самочувствии хозяйки, порадовался хорошей погоде, оценил приятность запахов, доносящихся с кухни…

Рассеянно вроде бы внимавшая его благоглупостям Елена при последнем комплименте тотчас пригласила гостя к столу, доставая из холодильника и знаменитые настойки. Таким образом, начало вечера напоминало лучшие эпизоды их отношений…

Часа через два они, слегка охмелевшие от настоек, отяжелевшие от еды и подуставшие от разговоров, переглянувшись чуть смущенно, встали из-за стола и двинулись проторенными некогда тропами: он в ванную, мыться и бриться, она разбирать кровать… Еще через полчаса ее знакомое, как будто прежнее тело вытянулось рядом с ним под простыней.

Полный признательности за приглашение и удачный вечер Н. обнял хрупкие плечики, приник губами ко все еще нежной шее и, с некоторым облегчением, почувствовал пробуждение желания. Взращивая его, он убыстрил поцелуи, перемещаясь на плечи, щеки, глаза, губы… Она закинула тонкие руки на спинку кровати, и Н. вдруг впился в ее душистую нежнейшую подмышку, враз ощутив приличную эрекцию. Она тоже встрепенулась, ее колени поднялись и распались в стороны, приглашая член ко входу. Тот вошел было во влажный зев, но Елена судорожно вывернулась из-под любовника со стоном: — Больно…

Член в отчаяньи дернулся, исторг из себя сгусток спермы и стал тихо увядать.

Напрасны были последующие, не раз проверенные ласки, возникавшие в памяти Н. — желание более не давалось им. В конце концов они разомкнули объятья и долго лежали, переживая свое: она — крах выпестованной попытки сближения, он — прогрессирование импотенции и окончательную потерю былой любовницы. Наступил момент, когда Н. стал обдумывать способ деликатной ретировки, но Елена облегчила ему задачу, заговорив об этом первой: в одной постели с ним она никогда не высыпалась. При прощании на пороге он был воплощенная душевность, она же суховата.

На улице он глянул в равнодушное далекое звездное небо, горько усмехнулся и двинулся когда-то привычным путем домой.

Эротическое стихотворение «Одеяло», сочиненное некогда гсоподином Н. под впечатлением красоты Елены.

То было наяву или во сне

Ты вышла обнаженная из ванной

И стала вмиг такой желанной

Что одеяло подняло на мне

Я упиваюсь линией плечей

Грудей овальных колыханьем

Изгибом талии твоей

И дерзких ног переступаньем

Ужель сейчас ты подойдешь

И улыбнувшись мне лукаво

Скользнешь под то же одеяло

Всего собою обоймешь?

Баллада «Мечта», сочиненная господином Н. в период, когда Елена в нем впервые разочаровалась.

Давным давно или на днях

Не так уж важен срок

Как ты из влажного песка

Сосредоточенно сопя

Лепила пирожок

Сей факт, конечно, невесом

Так почему ж меня

Берет досада иногда

Что в той песочнице рядком

Не копошился я?

Под крымским солнцем гомоня

Мелькая там и тут

Всходил студентов дружный рой

С уступа на уступ

Девиц я за руки тянул

Чтоб стал подъем скорей

Как жаль, что не было тогда

Средь этих рук твоей…

Покинув степь и Дон и дом

За тридевять полей

Умчалась ты, как пробил срок

У вольности твоей

И там, где Сихотэ-Алинь огородил моря

Сыскался тот, чей взор смущал

В груди желанья пробуждал

Увы, то был не я.

Но полно бога мне гневить

Была, была пора

И эти серые глаза

Смотрели на меня

И хоть читал я в них порой

Немой вопрос: по кой?

Но отсебятину мою

Ты слушала от дня ко дню

От дня ко дню пятнадцать лет

Но канули оне

И вот осенним тусклым днем

Ты возразила мне

Сказала ты: конечно, я

Привыкла слушать соловья

Но все же мне сейчас, прости

Совсем не до тебя

С тех пор лелею мысль одну

Когда наступит срок

И ты в заоблачную тишь

Как многие взлетишь

Но проницательный Петро

Придержит двери в рай

С такими помыслами, мать

Тебе здесь долго не бывать

В чистилище ступай

И вот тогда-то мы с тобой

На сковородке огневой

Или в купели ледяной

Как бы там бойко не плясать

Все ж встретимся опять…

Суббота

Вся первая половина субботы ушла у господина Н. на обычные для этого дня хозяйственные хлопоты: стирку, мытье полов, посещение рынка и приготовленье обеда. Затем состоялся столь же обычный, но гораздо более приятный поход в недалекую баню с русской парной, после которой Н. вернулся домой в совершенно благодушном настроении и с отменным аппетитом.

Отобедав щами собственного приготовления, Н. опустился в кресло и по привычке ненадолго задремал. В квартире было еще светло, тихо и покойно. Очнувшись от дремы, он заварил чай и не спеша выпил большую кружку вприкуску с любимыми с детства ирисками. Затем, поразмыслив над дальнейшими способами заполнения досуга, взял с полки Пруста и углубился в ретроспективный мир господина Свана…

Когда за окном стало смеркаться, и комната погрузилась в полумрак, теснимый уютным кругом света от закресельного зеленого торшера, внезапный телефонный звонок принудил господина Н. вернуться к действительности.

— Чем занят, Сергей? — услышал он голос своего единственного, пожалуй, друга, Владимира Гнедича, тоже геолога. — Если ничем особенным, то приезжай, давно не общались. С собой ничего не бери, мне на днях подачку кинули.

— О кей, через полчаса буду.

По дороге к Гнедичу Н. все же купил коробку конфет для детей Владимира числом три и желтую чайную розу для молодой жены, которую муж цветами не баловал.

Их знакомство состоялось двадцать лет назад. Тогда Владимир еще не имел шляхетской фамилии Гнедич, а, напротив, отзывался на ветхозаветную «Протоиреев». Внешне он был похож на Джона Леннона и старательно это сходство поддерживал: стригся под битлов, имел очки с тонкими дужками, носил только джинсы и клетчатые рубашки в талию. Его единственной дорогостоящей вещью был стереопроигрыватель с мощными колонками и объемными наушниками в комплекте с коллекцией качественных дисков-гигантов — впрочем, не только «Биттлз», но и других английских групп: «Лед Зеппелин», «Назарет», «Пинк Флойд», «Смоки» и т. д. Затесались туда и некоторые континентальные группы: «Абба», «Спейс», «Бони М»… Из отечественных записей он держал только диск Тухманова «По волнам моей памяти», все остальные считая попсой и фуфлом. Были в коллекции и записи некоторых классических шедевров в исполнении самых знаменитых европейских оркестров. Господин Н., выросший под звуки классики из репродукторов, особо их приветствовал и не раз, полулежа на жесткой тахте Владимира в наушниках, впитывал нежные дивертисменты Моцарта или концерт ре-минор для скрипки с оркестром Вивальди — пока хозяин работал за столом с коллекцией палеофлоры.

Многие были в недоумении от дружбы Сергея и Владимира, внешне совсем разных, экстраверта и интраверта. Высокомерие, резкость, пренебрежение условностями, свойственные Владимиру, не раз ставили Сергея в неудобное положение перед пострадавшими от друга людьми, и он, как мог, пытался за его спиной сгладить неприятную ситуацию, за что потом получал от него нагоняй.

— Ты мямля и волокитчик, — жестко выговаривал ему Протоиреев. — Взять твое поведение с женой: ты с ней миндальничаешь, письма пишешь и дождешься, что она к тебе заявится. А потом снова рога наставит. А ты опять мямлить и жалеть ее будешь… Я же предпочитаю обрубить отношения сразу, и люди, в конечном счете, будут мне только благодарны за то, что не подал им ложной надежды.

Благодарных Владимиру людей Карцеву встречать пока не довелось, а вот досадующих видел уже немало. Пожалуй, он был единственным, кто, в самом деле, осознал его правоту, хоть и не переменил ничего в своей линии жизни. Им самим делить было нечего: сферы их профессиональных интересов не соприкасались (Сергей был, преимущественно, тектонистом, а Владимир стратиграфом и палеонтологом, причем в другом регионе), девушки им нравились совсем разные, многие пристрастия тоже рознились… Пожалуй, их свела тяга к разбору общечеловеческих проблем, прочим знакомцам Карцева и Протоиреева мало свойственная. При этом обычно оказывалось, что их позиции по большинству вопросов далеко не едины, а то и противоположны.

Спорщики не раз и не два возвращались к обсуждению заинтересовавшей их проблемы, раскапывая в литературе принципиально новые сведения или генерируя в уме убойные доводы. По ходу жизни интерес к одним темам почти угасал, но ближе становились другие… Подугас и их первоначальный пыл, зато из споров исчезла ненужная резкость суждений. В число постоянно задействованных тем входило, конечно, противостояние капитализма и коммунизма, причем в начале их многолетней дискуссии именно Владимир выступал как ярый сторонник советского социализма, а Сергей разъяснял ему разлагающую роль номенклатуры, но с началом перестройки позиции поменялись: Протоиреев стал убежденным «западником», а Сергей к тому времени выработал собственное понимание сущности коммунизма…

В их личной жизни за время дружбы происходило много перемен, особенно у Владимира. Года через три он женился на крупной флегматичной девушке со звучной фамилией Гнедич и с легкой душой принял фамилию жены. В первые годы брака она родила ему двух дочерей, а на шестом опровергла тезис о своей флегматичности и безоглядно увлеклась женатым водителем автобуса из соседнего гаража. Верный себе экс-Протоиреев разорвал узы брака и переехал обратно в общежитие, оставив недавно полученную двухкомнатную квартиру жене. Детей он, впрочем, не забывал и с позволения матери раз в неделю забирал их к себе. Кроме законных алиментов он нередко отстегивал на детей дополнительные суммы, так как организовал вместе с неким живчиком частное геологическое предприятие с немалыми доходами, которые, как водится в России, всячески скрывались. Проводил он с детьми и отпуска, причем нередко в Крыму, где проживала экс-теща и, соответственно, бабушка девочек, с которой у Владимира сохранились уважительные отношения.

Сергея он неоднократно уверял, что женится снова, причем обязательно на молодухе лет до двадцати пяти. Одержим этой идеей, Владимир ежегодно пытался охмурить ту или иную из многочисленных студенток, приезжавших на производственную практику. Он был настойчив до настырности и ему, как правило, удавалось с ними переспать или даже завести роман на целый сезон. Но приходила осень, а с ней пора возвращаться в цивилизацию — ему в М-ск, а им в свои уютные студенческие городки, где все летние страсти-мордасти воспринимались вскоре как киношное приключение. Если, конечно, удавалось избежать беременности…

Лет через пять после развода случилась трагедия: его бывшая жена, будучи с детьми в Крыму, скоропостижно умерла от кровоизлияния в мозг. Получив от тещи телеграмму, Гнедич, заняв где можно денег, примчался самолетом, организовал похороны, заверил тещу в своей преданности отцовскому долгу и, вернувшись с детьми в М-ск, поселился в прежней квартире. Отцом он был строгим и последовательно приучал дочек к ведению домашнего хозяйства, — хотя большинство хлопот доставалось, конечно, ему. К началу очередного полевого сезона он отвозил детей к бабушке, а осенью забирал обратно. Поиски жены он, тем не менее продолжал, все тем же способом. Как ни странно, спустя три года ему это удалось. По поговорке: не было бы счастья, да несчастье помогло.

В то лето его подопечной оказалась Ирина: улыбчивая, но и вдумчивая не по годам девушка, ответственно выполнявшая любую порученную ей работу. Сексуальную атаку сорокалетнего геолога она восприняла как должное, но решительно ее пресекла, проинформировав, что у нее есть парень и осенью они должны пожениться. Владимир ей поверил и откровенные посягательства прекратил, хотя эротичность ее образа в его восприятии даже усилилась. Она, чувствуя его постоянно сдерживаемое влечение, держалась настороже.

Постепенно в ежедневных делах Ирина стала неоценимой помощницей Владимиру, взяв в свои руки все рутинные оформительские работы и под свой контроль — хозяйственно-бытовые дела полевого геологического лагеря. Он взирал на ее неугомонную деятельность с обычной невозмутимостью, но как-то сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы ты была рядом со мной всегда.

На что она, улыбнувшись, промолчала (уже поняв его нелюбовь к сантиментам), но что-то в ней, видимо, затеплилось. И однажды, уже в конце сезона, во время одного из редких праздничных вечеров с выпивкой (отмечали чей-то день рождения), захмелевшая Ирина с неожиданной страстью ответила на очередное домогание своего шефа.

Отдавшись, она презрела все досужие мнения и переселилась в его палатку, пытаясь компенсировать ему все проведенные без нее ночи. Но через десять дней им пришлось расстаться: впереди Ирину ждали пятый курс и жених. Каково же было удивление Владимира, когда через два месяца он получил от Ирины сумбурное письмо, в котором сообщалось, что свадьба ее расстроилась, учеба в университете не в радость, и что ей теперь делать, она не знает… Он тотчас послал ей телеграмму с просьбой стать его женой и ехать к нему как можно скорее. Еще через два дня она прислала ответную: «Согласна. Встречай двадцатого. Поезд Ростов — М-ск, вагон шестой. Ирина». Было ей тогда двадцать два года.

С того дня прошло четыре года. Ирина, храбро взвалившая на себя заботу о муже и двух его дочках, на удивление быстро вписалась в их круг, явив чудеса такта и терпеливого усердия, так как дочки характером пошли в отца. О завершении учебы пришлось пока забыть, тем более что через год она родила Владимиру сына — сейчас, в трехгодовалом возрасте такого же улыбчивого и покладистого как она.

С Сергеем Ирина познакомилась почти по приезде, и они сразу избрали для своего общения дружеский ровный тон. Его нечастые визиты в их дом она очень приветствовала, считая их благотворными для домашней атмосферы. С первой женой Владимира было все наоборот: она не любила посторонних в доме, а пылкие диспуты двух друзей считала откровенной блажью. Впрочем, упокой, Господи, ее душу…

Дверь гостю отворила скупо улыбающаяся тринадцатилетняя Анечка, младшая дочь Гнедича, и тут же сообщила:

— Все на кухне, лепим пельмени.

— Сергей, — загудел из глубины квартиры Владимир, — раздевайся, мой руки и иди сюда, на смену Кате: ей уроки давно пора делать!

— Ну, папа…

— Ты ведь знаешь, я два раза не повторяю…

Карцев передал Анечке конфеты и розу, проделал рекомендованные процедуры и, чуть не столкнувшись в коридоре с рослой, грудастой, слегка заторможенной Катей, вошел в просторную кухню Гнедичей с возгласом:

— Ну, здравствуйте, громадяне!

— Здорово, пропащая душа, — отозвался голый по пояс хозяин дома, обминавший пельмень. — Занимай место у стола и делай как я.

— Здравствуйте, Сергей Андреевич, — нежно пропела свежая, домашняя, прикрытая лишь свободным халатиком Ирина. — Если не ошибаюсь, эта чудесная роза предназначена мне?

— Вам, вам, Ирина Николаевна; вашим девушкам я пока ношу только конфеты.

Тут к гостю подбежал шустрый улыбающийся мальчик и вцепился в брючину у колена.

— А вот и Сашка-букашка, — подхватил его на руки Сергей. — Пельмени есть будешь?

— Буду, — твердо пообещал плотный бутуз.

— Тогда еще побегай, мне надо помочь их делать.

— А они уже варятся, — выдал глазастый человечек.

— Да, первая партия почти готова, — подтвердила Ирина. — Но нас ведь вон сколько, Сашенька, и все мастера покушать.

— Некоторые и выпить не дураки, — вклинился Гнедич, улыбчиво глянув в сторону жены. Та потупилась, но тоже заулыбалась:

— Грешна, люблю выпить в приятной компании. Когда еще Сергей Андреич у нас появится…

Спустя полчаса на кухне, стараниями Ирины преобразованной в уютный мини-бар, остались лишь взрослые. И вот сдвинуты первые рюмки с охлажденной водкой под традиционный у Гнедичей тост за главу дома, поглощены первые порции дымящихся пельменей, а там и вторые рюмки вздымаются для здравицы в честь прекрасной хозяйки… Легкое опьянение быстро охватило и гостя и хозяев, посыпались добродушные шутки, подначки, каламбуры — большей частью, в адрес так мило рдеющей молодой женщины…

Но когда с пельменями и тремястами граммами водки было покончено, приятно отяжелевшие сотрапезники взяли перерыв на перемену блюд, заполняя его более содержательной беседой. Тон ей задал хозяин дома:

— Ты знаешь, что второй канал местного телевидения заключил контракт с известной московской телеведущей Мариной Тарасовой?

— Слышал краем уха, но не понял: она что, новости местные нам будет ежедневно излагать?

— Конечно, нет. По ее словам, она сделает серию интервью с интересными людьми нашего региона. И с одним таким человеком уже побеседовала.

— Это с губернатором, что ли?

— В десятку. Теперь понял, куда ветер дует, в преддверии выборов?

— Чего тут понимать… Стали раскручивать нашего дорогого и мало кем любимого… И сколько же серебряников ей обещано, не знаешь?

— Будто бы десять тысяч баксов — в месяц, конечно. Неплохой довесок к основной зарплате на ОРТ.

— То есть в месяц у нее получается тысяч сорок-пятьдесят, а в рублях, значит, полтора миллиона. В месяц. Нам с тобой такой суммы хватит, пожалуй, до конца жизни. И любому трудящемуся россиянину, не говоря уже о пенсионерах. Как же после этого ты осмеливаешься мне толковать о преимуществах капитализма?

— Толкую и буду толковать. Только при капитализме у разумного человека есть шанс стать богатым и независимым. И я как разумный человек буду двигаться, крутиться и находить все новые и новые источники дохода. Чем я сейчас в своей фирме и занимаюсь, заключая договора с разными потребителями. Ну да ты ведь знаешь…

— Знаю. Но знаю и то, что начали вы несколько лет назад резво, зато сейчас ваши доходы, несмотря на все твои усилия, покатились вниз. Этак вы года через два и копыта откинете…

— Через два года меня здесь не будет. А буду я с семьей либо в Питере, либо в Австралии…

— Эх, Вова, Вова, наивная ты душа! Впрочем, я был бы очень рад за вас. Да ты уже и не раз мне доказывал, что предприимчивость творит чудеса. Захотел — и основал фирму. Осознал — и выучил английский язык. Потрудился вечерами — и докторская диссертация без пяти минут готова. Проникся — и освоил компъютер, вышел в Интернет, завязал обмен информацией с австралийскими и канадскими специалистами, стал публиковаться в их журналах. Может и правда, получишь от них грант на решение неотложных проблем нижнего карбона в России, а то и приглашение на полевые исследования в Канаде или Австралии. Ведь мы уже вступили в 21 век! Стоп: Ириша вон намекает, что все готово для продолжения застолья. Давайте поднимем тост за этот новорожденный век и за реализацию в нем наших возможностей!

За новым подходом к столу уже не частили, да и закусывали слегка, больше для смака. Тему беседы пока не меняли.

— Сергей, я, конечно, ценю достигнутый тобой уровень познаний вашего региона, но согласись, что они до сих пор не востребованы пользователями. А все потому, что вы понятия не имеете о маркетинге. Да и выход на иностранных инвесторов без знания английского и без Интернета весьма проблематичен…

— Убедительно излагаешь, но я напомню тебе притчу о Магомете и горе. В нашем случае, как ни странно, гора явилась к Магомету: на днях мы имели счастье погуторить с инвестором, да непростым, а с канадской пропиской. И получили от него заказ на краткую экспертную оценку золотоносности региона.

— Да ну! За сколько подрядились?

— Две тысячи долларов, оплата на троих через месяц по предъявлению заключения.

— Для них это гроши, но по нашим меркам неплохо. Сможешь, наконец, купить себе компьютер. Могу подключить тебя в нашу кооперацию по пользованию Интернетом.

— Эх, хоть не лежит у меня душа к этой электронике, да придется, видимо, осваивать ее всерьез. А там, глядишь, и ужасный английский вызубрю. Впрочем, в написании он неплох. Если б только не их дурацкое произношение…

— Сергей, вспомни, что говорил об английском и русском языках Набоков и устыдись своего квасного патриотизма…

— Гейне тоже был человеком европейской культуры… — пробормотал Карцев, но, видимо, устыдился.

— Мужчины, мне тоже очень стыдно за свое невежество, — вклинилась в их перепалку внимательно слушавшая Ирина, — но скажите, что они говорили об английском языке?

— Набоков, написавший «Лолиту» по-английски, при ее переводе на русский язык сетовал, что ему не хватает соответствующих русских слов, — взялся пояснить Карцев. — То есть русский словарь беднее английского, если не считать огромного количества анахронизмов. Гейне же писал, что англичане берут в рот дюжину односложных слов, жуют их, глотают и выплевывают — и все это называется английским языком.

— Спасибо, Сергей Андреевич. Не скажете еще: чем так хороша эта «Лолита»? Признаться, мне было очень неловко ее читать…

— Да, книга на многих произвела шокирующее впечатление, поскольку автор глубоко проник в сокровенные чувства человека, а они, зачастую, постыдны. Но в ней еще поражает литературное мастерство, запредельное владение словом, какого, пожалуй, не было и у самых признанных литературных титанов.

— Между прочим, Сергей, — взял слово Гнедич, — почитаемый тобой Набоков считал социализм благоглупостью, не веря в правоту какого-либо большинства и осмеивая идеал всеобщей полусытости и полуграмотности.

— Думаю, что точно также ему претило общество сытых буржуа, всего лишь терпящее творческих людей. А что касается правоты, то правы всегда одиночки, вроде бы противостоящие большинству, но действующие на его благо — что спустя время большинством осознается. Вот такой парадокс, совершенно по Гегелю. Надеюсь, его-то ты уважаешь?

— Уважаю, тем более что коммунистом он не был.

— Тогда в его честь стоит выпить. Чин-чин?

— Чин-чин.

— Кстати, вспомнил связанный с его именем анекдот времен моего студенчества. Не вполне приличный.

— Так ведь других ты и не запоминаешь. Ладно, Ириша — своя девушка, рассказывай.

— Ну, поженились Ваня с Маней, и жизнь у них пошла размеренная. Приходит Ваня с работы и говорит: — Мань, каши.

Поест, потянется: — Ложись.

Так каждый вечер. Она ему как-то и говорит: — Вань, что у тебя одно и то же: каша да ложись. Хоть бы поговорил со мной о чем-нибудь…

На другой день Ваня пришел домой поздно и какой-то задумчивый. Сказал: — Мань, каши.

Поел все с тем же задумчивым выражением лица и спросил: — Мань, ты Гегеля читала?

— Не-ет, — оторопела Маня.

— Ну, — сказал Ваня, — тогда ложись!

— Так вот, — продолжил Сергей Андреич, переждав вежливые улыбки хозяев, — в те времена мы так к студенткам прикалывались: — Ты Гегеля читала? Не-ет, — был обычный ответ, и мы дружно хохотали.

— А разве студентки этого анекдота не знали? — спросила Ирина.

— Что ты! Тогда не было в обычае рассказывать что-то неприличное приличным девушкам. Хотя между парнями мы не стеснялись. И мат уже распространился, особенно в общагах. Мы в своей группе даже как-то провели дискуссию, имеет ли он право на существование…

— И к чему же вы пришли? — хохотнул Гнедич.

— Признали, что в некоторых ситуациях матерные слова более кстати, чем другие. А емкость и выразительность их для русского уха вообще вне всякой конкуренции. В качестве иллюстрации можно привести еще анекдот, но он уж совсем грубый…

— Начал, так рассказывай.

— Приехал в гости к Брежневу Никсон. Уже в конце визита, на прощальном ужине, они хорошо поддали и заспорили на тему: чей язык больше насыщен неприличными выражениями? Спросили помощников, те оперативно посчитали и выдали: у американцев. Брежнев опешил, но находчиво возразил: — Зато наши матерные выражения универсальны и, зная их, другими словами можно почти не пользоваться. Никсон недоверчиво покрутил головой, на этом их спор затух.

Наутро Брежнев провожал Никсона в Киев. Вот стоят они на перроне, жмут руки и вдруг с соседнего пути, где что-то грузили, донеслось: — На фига вы фигову фигню нафигачили, расфигачивайте на фиг!

Брежнев расхохотался и через переводчика пояснил Никсону, что эта длинная связная фраза состоит из вариаций единственного матерного слова. Что тому оставалось? Лишь признать себя побежденным.

— С фигой анекдот что-то не звучит, заменил бы лучше на фуевину.

— Ну, это уж совсем прозрачно, с нами ведь дама.

— Даме это по барабану.

— Ничего подобного, — возмутилась Ирина. — Сергей Андреевич прав, не стоит совсем выходить за рамки приличий. И еще: ты мог бы иногда тоже дарить мне цветы.

— И плевать на семейный бюджет? Впрочем, это вообще не мой стиль.

— Увы, Ирочка, это так, — решил вмешаться Карцев. — Подтверждаю как давний приятель твоего повелителя. Тут уж одно из двух: либо разные фигли-мигли с подношением цветочков и целованием ручек, а в придачу несостоятельность в общем плане и в некоторых особо взыскуемых женщинами частностях; либо жизнь без особых затей, но в надежных мужских руках.

— Ох, Сергей Андреевич, это Вы на ходу придумали. Наверняка, возможны варианты. Да вот хоть и Ваш пример: разве Вы несостоятельны при своей галантности? Только не говорите мне, что у Вас что-то не получается с женщинами: Володя перечислял мне Ваши победы.

— Увы, Ирина Николаевна, мои так называемые победы на деле подобны победам Пирра над римлянами: каждая из них имеет привкус итогового поражения. Для короткой связи я, вроде бы, гожусь, но при длительном общении все женщины во мне разочаровывались. Так что Вы сделали правильный выбор, на долгую перспективу. И не гневите упреками бога, а главное Гнедича, который их, по большому счету, не заслужил.

— Ну, кончай базар, господин адвокат, со своей женщиной я сам разберусь. А то ведь ты и гонорар за свои красивые речи можешь потребовать, а хрен тебе! Разве только рюмку водки дам за крепость моих брачных уз…

— Заметано. Ваш союз мне правда так нравится, что я обязательно впал бы в жуткую депрессию, если б он вдруг распался. Конечно, дружить с Владимиром мы не перестанем, но нам, несомненно, станет более одиноко. Вы уж не бросайте нас, Ирина Николаевна!

— Заметано, Сергей Андреевич. Но к Вам у меня встречная просьба: не делать впредь таких больших перерывов в посещениях нашего дома. Чтоб мы не успевали без Вас заскучать. Ваше здоровье!

— Все, эта рюмка была у тебя последней. Боюсь, если он, в самом деле, зачастит, ты можешь спиться!

— А не ты ли мне еще недавно говорил, что любишь меня пьяненькую?

— Точно перепила, потянуло на откровенности. Этак дойдет до рассказов о подробностях наших постельных игр.

— Неужели вы изобрели в этой области что-то новое? Впрочем, молчу, молчу. Покажи-ка мне лучше свои последние книжные приобретения, если таковые имеются…

— Обижаешь, Сергей. В наше время при таком книжном изобилии нужны лишь деньги — и немного усердия в книжных раскопках. Вот посмотри, что я добыл на прошлой неделе: «Избранное» Франца Кафки, «Поиск предназначения» Стругацких, «Сравнительные жизнеописания» Плутарха!

— Да-а, улов богатый. Впрочем, «Замок» и «Процесс» Кафки я читал и подумал, что «Приглашение на казнь» Набокова, вероятно, написано под его влиянием. «Поиск предназначения» тоже читал и заметил, что по отдельности Стругацкие все равно пишут как вместе. А вот Плутарха я у тебя на неделю-другую возьму… Или ты именно его сейчас читаешь?

— Да бери, бери, раз копытом забил. Я еще успею его поштудировать. Кстати, кое-что я из Плутарха прочел, в частности «Жизнеописание Ликурга» и вспомнил тебя с твоим коммунизмом. Оказывается, в Спарте с подачи этого самого Ликурга было создано явное подобие коммунистического общества, причем оно просуществовало около трехсот лет!

— Не понял, это при рабовладении-то?

— Именно благодаря ему. Вспомни, во всех книгах о будущем (даже и не коммунистическом) основная производственная роль отводится различным автоматам и роботам — людям же остаются роли управленцев, творцов или бездельников. Так вот, в Спарте такими роботами были илоты, рабы то есть. Граждане Спарты законами Ликурга были избавлены от непосредственных занятий земледелием, животноводством, ремесленничеством, строительством и другими хозяйственными и бытовыми проблемами. В отличие от соседних городов-государств Эллады.

— Чем же они занимались?

— Ты не поверишь: в основном, самосовершенствованием. А также воспитанием и обучением детей. Значительную часть дня спартанцев занимали гимнастика и тренировка воинского мастерства. Во второй половине они упражнялись в риторике, устраивали диспуты, обсуждали насущные политические и общественные проблемы, а также вели обучение детей в гимнасиях. В итоге день у граждан был так насыщен, что на общение с женами времени почти не оставалось. Даже питались они в течение дня в общественных столовых, меню которых было весьма ограниченным.

Вообще, в основу законов Ликурга был положен принцип умеренности во всем, почти аскетизма. Любое проявление излишеств, а тем более привычек к роскоши не только порицалось общественным мнением, но и пресекалось по суду. То есть государством усиленно и успешно культивировался тот самый здоровый образ жизни, о котором сейчас так много говорят и так мало ему следуют. В Элладе же слово «спартанец» стало символом сильного телом и благородного духом человека, а Спарта мало-помалу возвысилась среди других государств, сокрушив и пытавшиеся ей противоборствовать Афины. Однако эта победа Спарту и погубила.

— Каким образом?

— Спартанские военачальники, в нарушение законов Ликурга, стали вывозить из Афин и других подвластных Спарте городов предметы роскоши, устраивать пиры, оргии и так далее. Их примеру втихаря последовали подчиненные, а там разбаловались и прочие граждане. И через одно-два поколения Спарта перестала принципиально отличаться от других городов-государств Эллады. Вскоре спартанцы были разгромлены Эмпедоклом, а затем и македонцами.

— Но все же Спарта продержалась триста лет! Это тебе не наши семьдесят. Кстати, и у нас одной из основных причин упадка стало перерождение управленческой элиты, возобладание идеалов потребительского общества.

— Сергей, ты же марксист, не забывай, что в основе упадка всегда лежит низкая производительность труда!

— Знаешь, твой рассказ о Спарте меня настолько поразил, что я всерьез засомневался в универсальности этого закона. Может, он верен лишь для обществ, культивирующих потребление, и не годится для тех, кто сознательно потребление ограничивает. Впрочем, в наше сумасшедшее время вряд ли какому государству удастся безнаказанно законсервировать свое общество на принципах разумной достаточности. Застой будет подобен самоубийству, тем более для такой обширной страны как наша. Поглотят по частям, не мытьем, так катаньем.

— Ну вот, наконец ты сам себе доказал, что обществу потребления в реальном мире альтернативы нет. Производство же товаров и услуг наиболее успешно обеспечивает капиталистическая система с лежащей в ее основе частной инициативой и конкуренцией.

— Все проходит, как известно. Со временем пройдет и тяга к безудержному потреблению — по причине роста культуры общества и составляющих его человечков. Приоритетом вновь станет здоровый образ жизни и самосовершенствование, а они наиболее естественно смогут развиваться в коммунистическом социуме. Но само собой ничего не сделается, нужна притягательная, детально проработанная модель такого социума, которой так и не было создано в СССР.

— Сергей Андреевич, — вновь вклинилась Ирина. — Ведь у нас такая мощная Академия наук, а еще был институт марксизма-ленинизма и там первым делом должны были разрабатывать такую модель…

— Наверное, да, Ириша. Но явно не разработали. Через 50 лет после Октябрьской революции марксизм-ленинизм был настолько догматизирован, что допустить его критический анализ властьимущие большевики никак не могли. В любой же науке, в том числе и в социологии, познание истины происходит скачкообразно и обязательно через отрицание ранее сложившейся системы представлений.

Возьмите астрономию. Птолемей разработал детальную геоцентрическую систему мироздания, в которой ход почти всех наблюдаемых объектов мог быть загодя рассчитан. И когда Коперник предложил ученому сообществу гелиоцентрическую модель мироздания, большинство астрономов лишь поразилось извращенности его фантазии. Однако мысль была высказана, доказательства приведены, первоначальное потрясение скоро сгладилось, появились незашоренные астрономы, чьи наблюдения хорошо вписывались в концепцию Коперника, и через сто лет гелиоцентрическая система стала общепринятой. А еще через триста лет Солнце из центра мироздания было низведено до положения скромной звезды в периферической части галактики Млечного Пути, а близкие, казалось, звезды отдалились от нас на практически недосягаемые расстояния.

— Да уж, — опечалился Гнедич, — межзвездные экспедиции даже при субсветовых скоростях лишены смысла. Недаром все современные фантасты уповают на мифические гипертуннели или «кротовые дыры» в каком-то там континууме…

— Зря ты так скептичен, — снова оживился Карцев. — Что-то подобное не исключено и вот почему. Еще Лобачевский показал, что в масштабах Вселенной эвклидова геометрия не годится и предложил свою, весьма замысловатую. Эйнштейн объяснил его геометрию физическим воздействием гравитационных полей. То есть воображаемые нами прямые линии, соединяющие глаза со звездами, на деле криволинейны. А вот насколько? По каким траекториям двигался к нам свет от той или иной звезды? По-моему, варианты могут быть самыми невероятными…

Приведу пример из земного опыта. В тупиковом конце лабиринта, расположенном однако рядом со входом, поместили свечу, а в каждом изгибе лабиринта по зеркалу. Что увидит человек при входе в темный лабиринт? Правильно: слабо освещенный прямолинейный коридор с очень далеким светлячком в его конце. Притом, что источник света находится от него на расстоянии протянутой руки. Пробей стенку и ты возле свечи. Аналогию с гипертуннелями уловили? Конечно, физический смысл пространственно-временных «кротовых дыр» должен быть другим, но поиск их причинно обоснован.

— А по-моему, все упирается в проблему выбора координат, — сказал вконец отрезвевший Гнедич.

— Это само собой. Вероятно, при межзвездных путешествиях даже через эти «дыры» базовая система координат должна помещаться в центр вращения нашей Галактики — при создании вспомогательных систем.

— Эх, так и не дожить нам до звездной экспансии человечества…

— Дожить бы до межпланетной…

— Ну, выпьем по полной за это дело, а то за такими разговорами уже весь хмель слетел…

И два друга продолжили свое приятное общение по заведенному ритуалу, находя все новые темы и поглощая новые рюмки — пока, наконец, хозяйские запасы спиртного не иссякли.

— Что, больше ничего не осталось? — тяжело ворочая языком, спросил Сергей.

— Ни-че-го, — торжественно заверил Владимир, энергично мотнув косматой головой.

— Тогда мне пора, — молвил новоявленный Винни-Пух. — Спасибо за ласку.

— Сергей Андреич, куда Вы пойдете в таком состоянии, — запричитала было Ирина, но Карцев остался непреклонен:

— Доеду, не в первый раз. На улице враз протрезвею.

— Я тебя провожу, — заявил Гнедич, — хоть ты проводин не любишь. И добавил громким шепотом, склонившись к приятелеву уху: — Иначе Ириша меня заест.

— Ну, проводи, — смягчился Карцев. — Но кто проводит обратно тебя?

Воскресенье

Долго вылеживался в постели Сергей Андреевич в воскресное утро, преодолевая последствия вчерашней выпивки. Наконец, поднялся на ноги и остатки похмелья выгонял уже получасовым душем: в начале очень горячим, затем контрастным. И когда выпил ежеутренний кофе, почувствовал себя сносно.

«Все-таки не помешает еще на природе прогуляться, — подумал он. — Не съездить ли мне в рощу при Академгородке? Давно ведь не был, а там самое знатное место во всей округе…»

Сказано-сделано. Минут через пятьдесят он вышел из автобуса на окраине раскинувшейся на пологих холмах березовой рощи и неспешным шагом углубился в нее по знакомой тропе. Было солнечно, тихо, слегка морозно, но бесснежно. Мощные березы, меж которыми вилась тропа, поочередно подавали Сергею занавеси обнаженных индевеющих веток, вся золотистая листва которых шуршала и похрустывала под ногами. На далекой вершине холма за березами смутно виднелись многоэтажные дома. Гул машин со стороны шоссе сюда почти не доносился. Было безлюдно, лишь изредка мимо проскальзывал велосипедист, да появлялись в поле зрения отдаленные прохожие.

Как всегда в этой роще к Сергею пришло блаженное умиротворение, отчего на губах и в глазах его появилась блуждающая улыбка. Какое-то время он шел бездумно, жадно вбирая уникальные зрительные образы все новых участков обширного массива. Незаметно перед его мысленным взором стали возникать пейзажи из далекого прошлого…

… вот он в стайке других пацанят поспешает к пруду по тропинке меж высоченными поволжскими дубами и его босые, в ссадинах ступни тонут в прогретой солнцем глубокой приятной пыли…

… вот они с дедом плывут в лодке меж тех же дубов во время весеннего хмурого половодья, и хорошо знакомая роща кажется чужой, угрюмой и опасной…

… вот солнечным ноябрьским днем он бежит, спотыкаясь, на коньках к только что замерзшему межуличному болотцу, где уже носятся на коньках, санках и «каретах» из гнутых железных трубок ошалелые сверстники…

… или он летит двумя годами позже на велосипеде с холма к просторным волжским лугам, гладь асфальта плотно стелется под колеса, слева светит ласковое солнце, а справа за той самой дубравой блестят высокие, наполовину стеклянные стены новых корпусов судостроительного завода, где по слухам строят атомные подлодки, что наполняет его душу гордостью. Придет время и он тоже…

…еще позже: по дороге в библиотеку он поднимается на железнодорожную насыпь и при виде бесконечного рельсового пути, высоких кучевых облаков над ним, череды плавно движущихся вагонов транзитного поезда в нем рождается пронзительное желание перемен в своей, казалось бы, предначертанной судьбе…

… и вот он впервые в Москве: сверкающей, умытой поливальными машинами, многолюдной, тогда еще веселой, даже озорной. То тут, то там он, восемнадцатилетний, видит беззастенчиво целующихся влюбленных: на скамейках, эскалаторах, на бегу… А вот и двери знаменитого геологоразведочного института, расположенного в самом центре столице, напротив Кремля, в который Сергей дерзнул поступать вопреки предостережениям друзей, учителей и родни — и поступил!

Затем лавина впечатлений, выбирай навскидку…

… в заполненном под завязку амфитеатре 20-ой аудитории царит неправдоподобно чуткая тишина: то доцент Штейнбук рассказывает первокурсникам о роли Троцкого в революции…

… в левом крыле института, на антресолях Палеонтологического музея, за длинным столом будущие съемщики копошатся иглами во внутренностях наформалиненных осьминожек, а вдохновенная старушка Золкина сыплет латинскими названиями их органов…

…глухая осенняя ночь, сполохи костра в круге еще полузнакомых лиц и неслыханные, откровенные песни бардов в исполнении более продвинутых одногруппников-москвичей…

… свежая как утренняя заря по солнечной общежитской лестнице скользит светлокожая гибкая мулатка в миниплатьице. — Как ее зовут? — спрашивает у кого-то завороженный Сергей. — Аврора, кубинка…

… майский теплый вечер, окна в комнатах нараспашку, головы невольно поворачиваются в сторону соседнего общежития, где живут студентки-химики и где они нередко переодеваются, не особенно скрываясь от нескромных взглядов; вдруг в тишине раздается громкий девичий голос: — Мальчики-онанисты!

И тут же ответный рев парней, действительно почти не заводивших знакомств в соседней общаге…

… а вот горный Крым в пору учебной практики: жаркое марево, плоские вершины столовых гор, покрытые ослепительно белой карбонатной щебенкой, обрывистые склоны, опоясанные тенистыми кустарниками с желанными, но редкими родниками, а в межгорных долинах — заброшенные татарские сады со все еще обильно плодоносящими абрикосовыми, сливовыми, грушевыми и яблочными деревьями. И тут же глубокие «ставки» с восхитительно прохладной водой. А вечерами — танцы, страстные объятья, опьянение свободой до срывов во вседозволенность…

… но уже в следующее лето — суровый, безлюдный Верхоянский хребет и три человечка (палеонтологический отряд ВАГТа) в одной из утесистых долин. На вздувшейся после дождя реке студент-практикант Карцев тянет за руку против течения пятидесятилетнюю геологиню и взбешенный ее безволием («Больше не могу идти…»), титаническим усилием вытаскивает ее на косу, спасая обоих от явной гибели…

Осенью того же года, в студгородке он, окрепший и уверенный в себе, в погоне за очередной синицей ловит журавушку: вызывающе яркую студентку, уже встречавшуюся ему то здесь, то там, но совершенно его не замечавшую. Он пришел в эту случайную компанию с друзьями, вином, двумя гитарами, был привычно весел, но сейчас превзошел сам себя, рассыпая шутки, комплименты, улыбки и песни, временами глядя прямо в глаза дерзкой Марине. Приведшая его сюда «синичка» пыталась вернуть внимание намеченного «кадра», но он все чаще заговаривал с ее подругой. Тем временем в вестибюле начались танцы и многие потянулись из комнаты вниз. Собрались было и Марина с Сергеем. Вдруг прилично поддавшая несостоявшаяся «пассия» расплакалась, и Марина осталась ее утешать. Спустившись в вестибюль, Сергей в танцах участия не принял, неотрывно глядя на лестницу. И не напрасно: в спешке беспрестанно оступаясь, Марина ссыпалась с нее прямо в желанные объятья! Как упоительно они в тот вечер танцевали, как страстно потом целовались в нише лестничного окна соседнего жилого дома… Так стала раскручиваться спираль их непростых отношений.

Вскоре выяснилось, что ее апломб был лишь формой защиты от окружающих, но защиты давней, проникшей, что называется, в плоть и кровь. Под этим щитом скрывалась бесхитростная провинциалка, обуреваемая нерастраченными страстями и опутанная благоглупостями того времени — например, сохранения невинности для жениха и замужества по любви. Впрочем, он и сам за четыре года студенчества ушел еще недалеко от школьной невинности, что их подсознательно сближало.

Но сходство сходством, а потерзали они тогда друг друга изрядно. Пылкие объятья (без конечного обладания) чередовались со скукой общежитских посиделок, доверительные откровенности с раздражительным непониманием, постоянство с изменами (хоть и в мини-вариантах). Были и разрывы, когда сердца их тоскливо сжимались: все… Но взаимная тяга была уже столь велика, что бывало достаточно случайной (или расчетливой) встречи для нового броска в объятья.

Тем страньше, что и полгода спустя охваченная страстями Марина все еще оставалась девственницей. Конечно, причины тому были и первая среди них — та самая заповедь о непорочности невесты. На нее наслаивалась боязнь добрачной беременности (при обоюдном стыдливом неприятии презервативов). Сказались и малый опыт соблазнителя, и редкость случаев подлинно укромного уединения. Последнее обстоятельство было бичом тогдашних влюбленных, об этом слагались едкие анекдоты. Например:

— Что такое комедия? Когда есть кого, есть чем, но негде!

Тогда, в мае, с ними произошла жуткая неприятность со счастливым концом. У Марины по какому-то поводу взяли кровь на анализы, в том числе на реакцию Вассермана. Она — о, ужас! — оказалась положительной. Ее повторили — положительная! Тут уж шутки в сторону: приехала «скорая», и Марину насильственно поместили в венерологический диспансер, где тотчас провели допрос с пристрастием: когда и с кем? Заливаясь слезами, «блудница» назвала Сергея, настаивая при этом на своей невинности. Проверили, убедились в сохранности плевы, но не отступились. «Бывает, — с кривой улыбкой сказала главврач. — На днях привезли к нам четырнадцатилетнюю целку-минетчицу и тоже с сифилисом…» «Кого?» — пролепетала двадцатидвухлетняя провинциалка и зарыдала навзрыд.

В тот же день обследовали и Карцева. Врач хмыкнула, оглядев чистенький членик и застенчивые ягодицы партнера сифилитички, провела анализ и констатировала непричастность сего паиньки к столь серьезной заразе. У Марины же и в третий раз выпали проклятые кресты. Ее попытали еще, но она твердила упрямо: только с Сережей и никаких минетов! Врачи пожали плечами и назначили лечебные процедуры, а также пункцию костного мозга из позвоночника, чтобы узнать, как далеко проникла болезнь, Потянулись унылые больничные дни.

Каждый день, уверенный в непорочности своей подруги Сергей, приходил ее навестить. При диспансере был уютный садик, куда вход и посетителям и больным был почему-то открыт. Там Сережа с Мариной и гуляли, обнявшись, причем Карцев настойчиво убеждал несчастную во врачебной ошибке. Эту же мысль он доводил до врачей при встречах. Те качали головами, но тоже засомневались — тем более, что пункция признаков сифилиса не обнаружила.

Тогда было проведено другое обследование, по экспериментальной методике, и вот оно выявило у Марины редкое заболевание крови, тоже дающее реакцию Вассермана, но не заразное, для жизни не опасное и вообще спонтанно возникающее и исчезающее! И узницу с извинениями отпустили. Благодарность Марины Сергею не имела, казалось, рамок, но до секса и в этот раз дело не дошло.

Она отдалась ему осенью, после долгой разлуки на время производственных практик. Когда открыв на стук дверь общежитской комнаты, Марина увидела на пороге немного похудевшего и повзрослевшего Сергея, из глаз ее брызнули слезы, и она повисла на его шее, облегченно всхлипывая: — «Ты пришел, пришел!». Сергей был в некотором недоумении («Разве он мог не прийти?»), но тоже ощутил подъем чувств и, воспользовавшись ситуацией, взял податливую как воск Марину прямо на письменном столе. Вознаграждением ей стал неведомый прежде оргазм, так ее поразивший, что она некоторое время просто таращилась на представшего в новом качестве любимого.

Внезапной капитуляции Марины предшествовал некоторый нюанс. Во время практики, проходившей в ее родном городке, она поддалась было домогательствам местного хвата, но с ним было все не так, не то — и она решительно прекратила ненужные отношения. «Я хотела снять зависимость от тебя, — простодушно делилась она с Сергеем, — но не получилось». Проштрафившись сама, она невольно представила подобные амуры и у него (о большем боялась и подумать!) и поочередно в течение лета впадала в злую ревность, глухое отчаянье и робкую надежду. Вернувшись же в Москву, в общагу, вдруг представила, что он вообще здесь больше не появится. И когда вдруг вошел и взглянул ласково…

С этого дня Марина вверила себя Сергею безоговорочно, презрев все условности и возможные последствия. Впрочем, побыть наедине в переполненной общаге по-прежнему было не просто. Сергей Андреевич с улыбкой сейчас вспоминал, сколько сведений им приходилось держать в голове: об «окнах» в лекциях и семинарах, о дежурствах покладистых и вредных вахтеров, об отлучках подруг, об освобождающихся на время соседних комнатах и т. д и т. п. Он хорошо освоил метод проникновения в ее общагу по пожарной лестнице (спускающейся только до второго этажа) с финальным лазаньем через форточку двери, но вскоре Марину с подругами переселили в новую общагу в виде шестнадцатиэтажной башни, и проблему беспрепятственного входа в нее пришлось решать заново…

Но уж если они обеспечивали себе уединение, то их любовным ласкам во все новых вариантах, казалось, не будет конца. Она радовалась каждому прикосновению его чутких пальцев, теплых ладоней, жадных губ и предлагала под ласки все новые участки своего пленительного нагого тела («Ах, я с тобой как под солнышком лежу!»). Но вот к рукам и губам подключался настырный фаллос, ласки становились грубее, ладони не оглаживали, а мяли, сжимали плоть, ноги с усилием сплетались и расплетались, колени норовили стиснуть бедра и оседлать кобылицу (если совокуплялись по-азиатски), а фаллос неистовствовал в плотном вагинальном кольце, добиваясь, наконец, судорожного трепета и невольного вскрика Марины и содрогаясь сам. В те поры оргазм легко им давался и часто бывал совместным. И возрождались они к новой страсти быстро, радостно, в наивной уверенности, что так будет всегда. Безумствам юных пою я песню…

Однако забеременела она лишь весной. Тотчас началась подготовка к свадьбе — впрочем, в ряду многих других, как и повелось у студентов к концу пятого курса. Сергей, однако, женился с неохотой, что от невесты скрывал. Он уже отрезвел от любовного угара, обрел способность соображать и стал себя корить. Не то, чтобы он вообще был против брака, но своей женой представлял иную женщину: уравновешенную, тактичную, вдумчивую… Марина этому образу была полной противоположностью. Да, он бездумно пленился ею, захотел покорить, приручить — и добился своего. Дон Жуан хренов. Только испанский прототип поставил бы на этом точку и отправился на покорение других дам. Советский же интеллигент (а Сергей простодушно уже причислял себя и сокурсников к этой категории общества) не мог, конечно, обмануть доверие радующейся жизни девушки, будущей матери. И двинулся по пути, которым до него прошли тьмы, тьмы и тьмы: на Голгофу.

Впрочем, сначала все складывалось не страшно: он был искренне любим, жена готова была идти за ним в огонь, воду и на край света (в конкретном случае в уральскую глухомань), родился ангельски хорошенький сынишка, люди вокруг лучились доброжелательством. Но колокол его любви был уже надтреснут и фальшивил: как бы ласков он не был с Мариной, долго обманываться в его чувствах она не могла. Тем более что в постельных играх он утратил прежнюю пылкость, даже наработанная сексуальная техника не спасала. Бурный темперамент Марины не мог мириться с быстротечностью счастья, начались ссоры, слезы, жаркие примирения, бесконечные вопросы: «Ты меня любишь…» «Конечно, моя красавица». Остроту отношений сглаживали совместные хлопоты по взращиванию сынишки, перманентное благоустройство быта, дела производственные, геологические. И все-таки разлад углублялся, жена перестала жить только его интересами и обзавелась своими, на приоритете которых и стала настаивать, безжалостно руша его выстраивающуюся карьеру…

Погруженный в эти сладкие и печальные воспоминания Сергей Андреевич не заметил, как вышел на опушку рощи, обращенную к зданиям академических институтов. Он остановился. Залитые ясным светом послеобеденного октябрьского солнца разномастные домины из кирпича, бетонных панелей, стекла, алюминия и пластика выглядели безжизненно. Тому причиной был, конечно, выходной, но, как знал Сергей Андреевич, не только. Лабораторные и технологические корпуса были практически пусты и на неделе. До сих пор у М-ского филиала Академии наук не появилось денег на значительные эксперименты, изготовление новых приборов и установок. Научная деятельность, столь оживленная здесь в 60-80-е годы, ныне еле теплилась, став, как встарь, келейной. При символическом центральном финансировании институты, лаборатории и отделы занялись самостийными поисками субсидий от самых разных источников: ведомственных, местных, зарубежных… Того, что находили, едва хватало на разработку прикладных и мелкомасштабных тем при самой убогой зарплате. Со временем многие ученые осознали, что вполне могут рассчитывать на работу в западных научных центрах и поехали, поехали… Оставались в основном пожилые мастодонты и псевдоученая немочь. «Хотя нет, это перегиб, — передумал Карцев. — Уехало не так много и не всегда самые толковые. Скорее предприимчивые».

А сколько надежд было связано с развитием советской науки, сколько средств вложено в создание академгородков по всей стране, а также отраслевых НИИ, НПО, конструкторских бюро и т. д. Была ли отдача? Да, хоть и не в той мере, как ожидали наивные автократы и различные номенклатурщики. Было много параллелизма, псевдонаучности, довлеющего администрирования, взаимоисключающих результатов (в рамках одного института!), случались и их подтасовки. Теперь же отдача от науки стала совсем эфемерной.

— Так может, народу она не так и нужна? — возникает резонный вопрос. — Жили многие века раньше и в будущем проживем?

Увы, жить хочется цивилизованно, а современные блага целиком обусловлены достижениями науки, воплощенными в современных домах, средствах транспорта и связи, сонме технических устройств, медицинских препаратах на все случаи жизни… Причем цивилизация благодаря науке стремительно меняется: на наших глазах произошла компьютеризация мира, сейчас идет мобильная телефонизация, на очереди — роботизация, переход на новые источники энергии, освоение Луны и Марса… Широченное поле деятельности для ученых.

— Да все эти проблемы могут быть решены в европейских и штатовских научных центрах. Большинство стран мира своей науки практически не имеет. Почему мы всегда рвемся быть «впереди планеты всей»?

— Потому что мы живем в самой холодной стране мира и при этом разбазариваем свои энергетические ресурсы направо и налево. Потому что существует конкурентная борьба между экономическими корпорациями, на средства которых и существуют научные центры, и потому каждая значимая научная разработка секретится, а позднее становится предметом торга. Потому что у будущей обнищавшей России может не хватить денег на приобретение (к примеру) установок термоядерного синтеза, а тем более технологии их создания. А это будет означать ни более, ни менее утрату государственной самостоятельности. В итоге российская нация частично растворится в других этносах, а частью деградирует, будучи вынужденной вернуться к натуральному хозяйству. В конечном же счете вымрет при целенаправленной помощи Запада, уверенного в нецелесообразности обживания земель севернее широты в 52–53°. Смотри пример Канады.

Такие невеселые мысли навеяло на Сергея Андреевича созерцание пришедшего в упадок Академгородка. Наверное, он сгущал краски и принимал за глубокий кризис тривиальный временный спад, но у его пессимизма имелась политико-социальная подоплека: он, как уже упоминалось, продолжал связывать прогресс с коммунизмом.

Тут раздосадованный читатель вправе возопить: — Что ж это такое? Типичный ботан, бабник-импотент, алкаш, а туда же, в философию лезет и коммунизм этот поганый пропагандирует! Мало мы его за семьдесят лет нахлебались… И вообще, что автор в конце концов пишет: пикантное чтиво с картинками или просто все, что в голову взбредет?

Не спорю, упрек справедливый. Но что поделать, если в жизни человеческой так все и перемешано: веселое и грустное, пустяковое и серьезное, высокое и постыдное… Вспомни себя, читатель.

Что же касается коммунизма, то это социальное учение разделило судьбу многих других, оказавшись в умах людей непонятым, выхолощенным, опошленным и, в конце концов, проклятым. В немалой степени тому виной, я думаю, стала привычка большинства людей мыслить стереотипно. Не верите? Давайте проверим.

Вот простой тест. Быстро назовите часть лица, фрукт и русского поэта.

Что у вас получилось? Стереотипный ответ (90 % вероятность): Нос. Яблоко. Пушкин.

А теперь определите сущность коммунизма. Тут тоже дружно: «От каждого по способности, каждому по потребности». И лишь совсем редкие вспоминают более точное определение, данное Энгельсом: «Коммунизм — это общество всесторонне развитых людей».

— Разве этого краткого определения достаточно?

— Вполне. Все прочие особенности коммунистической формации выводятся из него. И они во многом не похожи на те, что мы заучивали по учебникам «Обществоведение» и «Научный коммунизм».

Начнем с главного: всесторонне развитого человека. Есть ли такие люди в современном обществе? Конечно, есть. Обладая глубокими познаниями (умениями) в одной области наук (искусств), они энциклопедически образованны, эмоционально богаты, гуманистически ориентированы, да и физически обычно неплохо развиты. Будучи людьми очень занятыми, они все же находят время для реализации своих досуговых увлечений, круг которых обычно широк, причем ролям потребителей (зрителя, слушателя, читателя…) они часто предпочитают роли соучастников или созидателей: то есть сами музицируют, рисуют, сочиняют стихи и прозу, восходят на горные вершины, сплывают по горным рекам или осваивают параплан… Это их деятельность определяет прогресс человечества. На Западе их обычно называют интеллектуалами, а в России прижился термин «интеллигенты». Основным качеством этих людей является творчество, то есть создание принципиально нового.

А что же прочие люди современного мира? Прочие, увы, явно не дотягивают до определения «всесторонне развитый», демонстрируя (в разной все же степени) приземленность, ограниченность мыслей и чувств — вследствие недостаточной образованности, огрехов в воспитании и отсутствия столь мощного стимула для саморазвития, каким является полноценная творческая деятельность.

Таким образом, имеем вывод первый: не рабочий, не крестьянин, а именно интеллигент является прообразом человека коммунистического будущего. Что, отличается от заученных когда-то догм?

Далее: при коммунизме все люди должны быть всесторонне развиты. Стало быть, все будут интеллигентами, то есть заняты творческими видами деятельности. Но до сих пор даже в самых цивилизованных странах с их высоким уровнем автоматизации большинство людей вынуждено выполнять работы нетворческого, рутинного характера. Конечно, принципиальных преград на пути автоматизации рутинных работ нет (хотя ресурсы на полное воплощение этой блажи потребуются суперграндиозные и сроки реализации о-очень большие), но, может, она неприемлема и в гуманитарном плане? Умение создавать своими руками стандартные вещи, выполнять тривиальные операции, ощущать радость (и терапию) физического труда, оказывать людям бытовые и социальные услуги может оказаться привлекательным и людям будущего?

Значит, получим вывод второй: наряду с творческой деятельностью каждый работоспособный человек должен взять на себя пропорциональную часть необходимых обществу рутинных работ. При этом необходимо, чтобы он владел избранными рутинными специальностями в достаточной мере, что, конечно, предполагает психологическую склонность к данным работам, специальное обучение и довольно продолжительный срок занятости на них — но не в ущерб его праву на занятия творческой деятельностью. А что это значит? Значит, что в своей повседневной жизни он будет в двух ипостасях (а то и более): к примеру, ученый и лаборант, инженер и рабочий, агроном и «оператор», геолог и проходчик шурфов, артист и рабочий сцены… Если же в рамках одной организации совмещение профессий неудобно или невозможно или у общества есть массовая потребность в какой-то профессии (например, водители общественного транспорта), то совместительство может проходить под крышей разных организаций. В этом случае временные рамки чередования той или иной деятельности могут быть другими: через день, неделю и более. Здесь следует все же напомнить, что в будущем значительная часть рутинных работ будет автоматизирована.

В дотошном читателе, разумеется, вспенился раздраженный вопрос: что это еще за деление работ на «рутинные» и «творческие»? В каждой работе есть элементы творчества и элементы рутины, каждую можно выполнять механически, бездумно или творчески, с душой. Словом, «все работы хороши, выбирай на вкус» и еще «любой труд почетен».

Что ж, проведем мысленный эксперимент. Допустим, есть возможность (в наши дни) предложить любому работнику регулярные выплаты его двойного заработка с условием непременного расставания с выполняемой им работой. И если он откажется, то мы имеем дело либо с идиотом, либо с начальником (власть слаще денег!), либо с работником творческого труда. Только не надо предлагать десятерного заработка: человек слаб и может сделать глупость.

В подтверждение результата этого теста можно привести ответ (недословный) советского физика Раушенбаха на вопрос зарубежного корреспондента «почему у ваших ученых такие низкие зарплаты?»: — Да это мы должны платить государству за предоставление нам возможностей удовлетворять свое любопытство!

Но дотошный не отстает и заходит с другой стороны: разве любой человек способен к творческой деятельности? Разве не нужен для этого талант, врожденные способности? Разуй, писателишка, глаза, посмотри на кишащих вокруг современников, на их придурошных детей, чья страсть к исследованиям простирается аж до мусорных баков, фантазии взыгрывают от дозы героина и артистические способности реализуются в проституции… А чем лучше рядовые обыватели, погрязшие в суете своих делишек и дружно жующие мякинную продукцию масс-культуры? Куда им, малохольным или сердешным, деваться при твоем интеллектуальном коммунизме?

Да, действительно некуда. Но предопределено ли было их убожество, в генетике ли дело? Вспомним чудо из чудес, происходящее в младенчестве с каждым человечком: едва научившись ходить, зная о мире очень мало, он начинает говорить! Притом освоение языка происходит стремительно, через полгода-год он свободно владеет всем строем языка, наращивая и наращивая свой словарный запас. Более того, если он живет в чужой стране, то наряду с языком родителей так же быстро и свободно усваивает язык контактировавших с ним аборигенов. А теперь покажите мне взрослого дядю (или тетю), которые через полгода жизни среди иностранцев могли б без учебных курсов, словарей и зубрежки свободно освоить разговорную речь?

Какой вывод из этого напрашивается? Вероятно тот, что способность к осмыслению информации очень велика у каждого человеческого разума и особенно в начальной стадии развития. Хотя, бесспорно, не одинакова, чему масса примеров. Но и еще раз но… Важно, каким образом и какая информация поступает в этот период к ребенку. Если, например, с ним не разговаривать и при нем не говорить, то и он заговорит с большим запозданием. Важен общий эмоциональный настрой ребенка и наличие устойчивой системы обратной связи, важна системность информации, последовательность ее подачи и т. п. В общем случае образованию должно предшествовать воспитание, одним из основных элементов которого является взращивание трудовых навыков. Истины банальные, но малознакомые многим родителям нашего взбалмошного времени.

В эпоху стремительного развития информационных технологий естественно напрашивается аналогия ребенка с компьютером. Что ты в него загрузишь, какими программами и операционными системами оснастишь, то он и будет тебе выдавать. Однако в отличие от компьютера человеческую память нельзя стереть и перезагрузить, к тому же это модель самообучающаяся, выстраивающая на исходном материале свой логический мир, и запоздалые попытки внедрения других программ — более совершенных, но ломающих этот мир — ребенок будет во имя самосохранения отторгать и отторгать…

Отсюда следует третий вывод: чтобы каждый человек стал всесторонне развитой личностью, надо каждого ребенка пестовать неотступно и целенаправленно, выявляя его генетически предопределенные наклонности, сглаживая темное «инь» и укрепляя светлое «ян», и раскрывать попутно красоту и величие мира во всех его многообразных проявлениях, указывать, как велико познанное в нем человеком и как грандиозно загадочное, еще не познанное — тем самым разжигая в нем азарт исследователя и преобразователя…

Реально ли это при сложившейся у нас системе воспитания и образования, когда родители имеют возможность заниматься с ребенком лишь один-два часа по вечерам да в выходные? К тому же занимаются ли? Да еще целенаправленно? И есть ли у них самих необходимые знания для передачи? Если воспитание детей передоверено детским садам, где с ними лишь «водятся» вчерашние школьницы и вполне заурядные домохозяйки? А в еще большей мере детей формирует «улица», многократно проклятая, но и очень притягательная… И, конечно, балаболка-телевизор.

Да, некоторая часть детей, даже при таком псевдовоспитании, умудряется сохранить здоровую нравственность и тягу к позитивному знанию, но у большинства нарастает отвращение к поучениям недотепистых взрослых и к знаниям вообще. Очень рано у подростков складывается своя система ценностей, в основе которой лежит стремление к запретным плодам, приоритет чувственных наслаждений на фоне отсутствия знаний о существовании наслаждений интеллектуальных, да и эстетических тоже. «Все, что не понимаем, мы отрицаем», а понимают они по незнанию крайне мало. В итоге уже на старте их жизнь коллапсирует, многие чувствуют или осознают ее никчемность. Тут рукой подать до самоубийства (а их в юном возрасте немало) или озлобленности на всех (соответственно, масса драк, да и убийств) или безвольного опускания на дно жизни.

Как же должно осуществляться воспитание детей, кем? Ответ напрашивается: профессиональными педагогами. А что же родители, какой будет их роль? Здесь возможны варианты. В идеале, именно родители должны быть профессионально полготовленными педагогами и при этом иметь много времени для общения с детьми. Но для большинства из них, имеющих свои творческие пристрастия плюс вынужденно занятых на общественно необходимых рутинных работах, такой путь будет заказан. Передоверить все женам, избавив их от всех прочих видов деятельности? Боюсь, очень многим женщинам такое ограничение их в правах на творчество придется не по душе.

Впрочем, выход уже обозначен. Во многих цивилизованных странах сейчас существуют детские дома семейного типа, а также детские деревни. Формально для сирот, у большинства из которых живы, однако, родители. Увы, эти дома и деревни далеки от совершенства, во многом убоги. Проблемы, как всегда, упираются в деньги. Для организации подлинно образцовой детской деревни, состоящей из комфортабельных обширных домов-усадеб, школы, стадиона, бассейна и ряда других вспомогательных сооружений нужны большие затраты.

К тому же требуется иной подход к воспитанию и образованию. Вариант с одинокой женщиной-педагогом следует забраковать как полумеру. В каждом доме должна жить подлинная семья: муж, жена (конечно, педагоги) и дети. Детей должно быть не более десяти, из них двое могут быть собственными детьми этой пары, а прочие поступать год от года и прямо из роддома — у детей не должно быть раздвоенного представления о родителях. Впрочем, это спорный тезис, который решит, как всегда, практика.

Естественно, ни о каких разводах в среде воспитателей не может быть и речи, в связи с чем отбор кандидатов в педагоги и браки между ними должны всесторонне взвешиваться. Разумеется, все дела в доме, школе и деревне лягут на плечи тех же педагогов (а им будет рекомендовано завести учебные фермы, огороды-делянки, сады и оранжереи, мастерские, где их дети будут приучаться к труду), но все финансирование и снабжение деревни будет осуществлять государство. При всей разнообразной деятельности педагогов главным делом для них станет выявление природных творческих склонностей доверенных им детей и неназойливое взращивание в них этих склонностей — наряду с общим всесторонним развитием.

По мере достижения детьми юношеского возраста они будут разъезжаться по студенческим кампусам, но на каникулы могут возвращаться домой. Следует принять за правило, что один из воспитанников дома (или даже разнополая пара) посвятят себя педагогике и через некоторое время вернется в дом в качестве преемника своих воспитателей, которые, таким образом, перейдут на положение дедушки и бабушки. Возникнет преемственность, клан. Все взрослые члены клана будут в доме всегда желанными гостями. В связи с этим необходимо иметь резерв места, чтобы отчий дом мог быть расширен(членами клана?).

Нетрудно подсчитать, что число деревенских педагогов при всеобщем переходе на эту систему должно составлять 20 % от всего работоспособного населения — таково условие создания коммунистического рая. Не говоря уже о денежных средствах, потребных для постройки миллионов детских деревень. Вряд ли какое государство сможет сейчас содержать такое количество дополнительных захребетников (в придачу к пенсионерам, детям, военным, чиновникам и т. д.). Но при коммунизме, когда почти весь ВВП будет производиться автоматическими системами, а число военных и чиновников сведется к минимуму, эта цифра не покажется чрезмерной.

Вот, пожалуй, и все основополагающие особенности коммунистической формации. Впрочем, стоит все же коснуться проблемы распределения благ, памятуя о знаменитой формуле «Каждому по потребностям». Наши простоватые современники подменили, разумеется, смысл понятия «по потребностям» на сокровенное: «по желанию». Это, мол, у меня потребность такая: иметь в гараже флаер, на всякий пожарный случай. Вынужден огорчить: потребность при всеобщем равенстве не может пониматься как величина среднестатистическая и ее уровень будет повышаться лишь по мере роста экономических возможностей общества.

Пример: минимально комфортабельным жилищем в цивилизованных государствах сейчас считается благоустроенная квартира с количеством комнат n+1, где n — число обитателей квартиры. За минимум она может быть принята и в начальной фазе коммунизма. Семья из трех человек, живущая в трехкомнатной квартире, может, таким образом, подать заявку на переселение в квартиру четырехкомнатную. В службе учета наводят справки и обнаруживают в городе семью из двух человек, живущую в четырех комнатах. Соответственно, этим семьям может быть предложено поменяться квартирами. Если же такого варианта не нашлось, то претендентов ставят в очередь на строящееся жилье. Впрочем, на более поздних стадиях развития коммунизма подобных эксцессов будут, конечно избегать. К тому же если будет в полном объеме реализована «деревенская» система воспитания детей, то квартирные проблемы исчезнут сами собой.

Возможно ли в обозримом будущем создание подобного общества в какой-либо стране мира? Вероятно, нет. Одна из причин была упомянута выше, в разговоре Карцева с Гнедичем (развитие общества по пути потребления), другая еще мрачнее. В наше время всеобщего развития коммуникаций все труднее осуществлять политику изоляционизма. Все страны и нации очень зависимы друг от друга, хотя их дифференциация в экономическом и культурном плане усугубляется. В странах третьего мира неоправданно большую роль продолжают играть религиозные верования. Очень неблагоприятны демографические тенденции: сокращение коренного населения цивилизованных стран и безудержная рождаемость в бедных странах. Повсеместно растет потребление энергии, в то время как запасы энергетического сырья тают на глазах. Все это означает, что в ближайшем будущем неизбежно возникнут вооруженные конфликты между отдельными странами и группами стран, в то время как внутренние распри уже ширятся. А когда пушки стреляют, музы, конечно, молчат.

Однако долговременный ход эволюции человечества идет от экстенсивной фазы (рост народонаселения) к интенсивной (углубленное развитие личностей). В эту фазу коммунистические отношения покажутся людям наиболее естественными. Застрельщиком в этом деле, возможно, опять станет одна страна — не исключено, что и Россия, однажды примерявшая белые одежды…

Так тасовал и перетасовывал господин Н. давно зревшие мысли, между тем беспорядочно петляя по многочисленным тропинкам. Когда же все, вроде, выстроилось и откипело, он вновь ощутил себя в реальном пространстве-времени, то есть в предвечерних холодных сумерках, меж берез академической рощи, с чувством изрядного аппетита и приличной усталости. Он сориентировался и выбрался к ближайшей автобусной остановке: домой, домой…

Однако проезжая расцвеченный огнями городской центр, господин Н. внезапно передумал и вышел на оживленном перекрестке. Некоторое время он постоял как бы в ожидании автобуса, разглядывая празднично настроенных, преимущественно молодых людей. Их свежие лица были безмятежны и самодостаточны, светились довольством, предвкушением незатейливых радостей: посиделок в одном из многочисленных кафе, экзальтации в ночном клубе или на дискотеке, просто вечеринки с выпивкой (а может, и с интимом) на чьей-нибудь «хате»…

— Я сегодня выпил водки, ох, щемитеся, колготки! — с задорным смехом вдруг продекламировали две девицы из проходящей мимо компании.

Авантюрный порыв господина Н. (а он собрался было посидеть в кафе, выпить бокал-другой красного вина, закусив сочной котлетой с картофелем-фри, визуально поинтриговать с женщинами…) враз увял, и он ощутил себя тем, кем и был уже на самом деле: отжатым торжествующим новым поколением на обочину жизни неприглядным стареющим человечком. Импотентом.

Он зябко повел печами, понурился и шагнул в двери подошедшего автобуса. Впрочем, в его тепле, на уютном плюшевом сиденье господин Н. отогрелся и скоро задремал. В череде сменяющих друг друга полусонных грез вдруг вновь явилась танцующая нежнотелая Лина, и он счастливо ей улыбнулся.

Красноярск, 2005 г.

Content

Васильев Николай
ИМПОТЕНТ
или
Семь дней из жизни господина Н

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье