Васильев Николай

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПЛЕННИК

Часть первая

Глава первая, в которой герой повествования обнаруживает портал

Дело было вечером, делать было…

Нет, дел-то у Дмитрия Николаевича Лазарева (кандидата геолого-минералогических наук, 40 лет от роду, отца двоих детей, мужа красивой женщины) было, в принципе, полно: позвонить Игорю в Москву с целью зондажа его студенческого житья-бытья, потом Вике тайком от жены (близился срок платы за квартиру, которую снимал ее малоденежный бой-френд), прогулять уже поскуливающую Пуму (добродушную черную немецкую овчарку 10 годков), купить попутно в универсаме бутылку «Цинандали» с целью более естественного подката под бочок к Марине (у нее наверняка подъем чувств с приближением месячных и пропуск им этого момента чреват последствиями)… Но это ближе к ночи, а до того надо, надо посидеть над ненавистной докторской диссертацией…

Уже гуляя с собакой по заснеженному парку, Дмитрий Николаевич вновь устремился мыслями к своей диссертации. Тема ее была вполне достойной и даже злободневной («Основные особенности тектонических движений ЮЗ обрамления Сибирской платформы в неопротерозое и их роль в локализации золотого оруденения»), но дело в том, что все эти особенности были изложены им с соавторами в серии статей и в докладах на конференциях давным-давно. Ныне интересы Дмитрия Николаевича сместились к вопросам локализации нефти и газа — хоть и на той же ЮЗ окраине платформы, но в мезозойскую эпоху. Однако директор НИИ земной коры на него наехал: «в институте доктора мрут и мрут, скоро останемся с одними кандидатами, немедленно оформляйте свою работу по золоту в виде докторской, иначе мне придется переадресовать ее кому-то из Ваших соавторов». Дмитрий Николаевич поморщился: соавторы его, увы, своих идей не имели и, как говорится, клевали у него с ладони, выпускать их в доктора — совсем науку профанировать… Пришлось взяться за ненавистное ему оформительство — к тому же идей вполне «остывших».

— Вот и оформляю по сей день, — с унынием попенял себе Лазарев. — А тут еще сегодняшний скандал…

Он вспомнил яростное лицо директора НИИ, который шлепал об стол оттисками его, Лазарева, статей и буквально вопил:

— Это что!? Вы совсем забыли, где работаете и кто Вам деньги платит? Диссертации как не было, так и нет, а он статейки на вольные темы пописывает! Ладно еще вот эта под названием «Роль нефти в тектоническом строении Земли» — хоть и бред, но геологической тематики. Но Вам же лавры Менделеева понадобились, и Вы тиснули «Матричную таблицу периодической системы элементов»! И где? В Интернете! То есть, в научный журнал ее не приняли! Но время-то, время сколько Вы на эту галиматью потратили! А в довершение всего мне принесли сегодня вот это!!

Зевс (вспомнил Лазарев заглазное прозвище их директора) с удвоенной силой шлепнул новой статьей и с отвращением прочел ее название: — «Чернышевский. От Лаврова до Набокова: предтеча революции или заемный утопист?». Автор Д. Н. Лазарев. Этот Лазарев — тоже Вы?! Боже мой, я готов сойти с ума! А Вы… Ты, Митенька, уже с него сошел! Ты-ы, основная надежда на будущее института… Не я ли тебя на руках носил и в мыслях прочил на свое место? Вот дурак так дурак…

Лазареву так и осталось неясным, кого директор счел дураком: его или себя. Оправдываться в тот момент он не стал (хотя мог многое сказать в защиту и себя и роли дилетантов в научном познании мира), да гневный Зевс ему и не позволил: выдворил из кабинета со словами: «Идите. И о-очень подумайте, как жить и что творить дальше».

Вернувшись домой, Дмитрий Николаевич сунул «Цинандали» в холодильник (под морозилку), налил Пуме остывшего супчику из общей кастрюли, принял со всей тщательностью душ, подравнял ножницами небольшую бородку и усы, облачился в свежий домашний халат и проследовал в свою комнату, к столу, на котором царил его ноутбук. Открывая файл с диссертацией, он промахнулся, и на экране вдруг возникла недавно скачанная из «Самиздата» фантастическая повесть Ильина «Уровни Эдема». Слегка ухмыляясь, Д. Н. пробежал глазами уже читанную страницу, вздохнул завистливо («Эх, мне бы какой портал обнаружить в дали дальние…»), закрыл и через минуту стал вчитываться в свою последнюю писанину.

Вдруг в темной комнате (Лазарев для большей сосредоточенности всегда работал без наружного освещения) будто фонарик мигнул. Он поднял взгляд в подозрительном направлении и, к своему большому удивлению, обнаружил махонький квадратик света посреди комнаты, на высоте своего роста. Он встал, подошел к квадратику (2х2 см примерно), глянул в него и оторопел, увидев (будто через дырку в заборе) освещенную солнцем чужую комнату! Не веря себе, он стал осматривать ее интерьер, смещая голову то влево, то вправо, то приседая, то вставая на цыпочки и, наконец, сел на диван, слегка тряся головой. Общее впечатление, сложившееся у него, походило на кадр из фильма, действие которого происходит в 19 веке: венские стулья, стол, застеленный плюшевой скатертью, шелковый абажур над столом, накрывший подвешенную керосиновую лампу, портьеры в обрамлении входной двери, гардины, крашеный суриком деревянный пол, фикус в углу, наконец! Что это за чертовщина!

Тем временем в комнату почти неслышно вошла Пума и глухо заворчала, глядя в сторону того же квадратика. Дмитрий взял собаку за уши и прижал к себе, призывая к спокойствию, потом подошел к окошечку в чужой мир и тотчас отшатнулся: странная комната уже не была пустой! По ней в раскачку, с тряпкой в руках пятилась молодая бабенка в каких-то чунях и ситцевом сарафане, подоткнутом к поясу до обнажения полных икр, то есть мыла пол. Когда Дмитрий вновь поглядел с опаской в окошечко, баба уже развернулась и двигалась с тряпкой в обратном направлении — видимо, протирала намытую часть пола. При этом ее полные груди мотались из стороны в сторону под ситчиком сарафана так резво, что Дмитрий Николаевич вдруг покраснел, ощутив внятную эрекцию.

— Вот же зараза… — подумал он. — К жене бы так воспылать… Зараза! Но что это такое? Что за явление природы? Неужели портал? Как? Для чего? И нельзя ли его расширить?

— Ага, расширь, — едко ухмыльнулась вторая половина сознания. — Потом шасть туда и сразу эту бабенку за титьки бери. Пока она сомлевши будет… Вот только доведется ли обратно домой попасть…

Когда Д. Н. опять подошел к упорно не закрывающемуся окошечку, бабы в комнате, слава богу, уже не было. Тотчас в душе его проснулся естествоиспытатель, и тестирование окошечка началось. Опыты с карандашом показали, что физико-механических границ окошечко не имеет и воздействия на карандаш никакого вроде бы не оказывает. Горошинка, брошенная в него, укатилась по полу в угол и исчезла из виду, но фантик, сложенный из листочка бумаги, так и остался лежать на полу. Надо было запустить туда живность. На ум сразу пришел таракан, но Марина их давно повывела. Лазарев мысленно пробежался по соседям и всех их отбраковал. Впрочем… На первом-то этаже есть жилец, похожий на алканавта. Неужель и у него тараканов не водится?

Спустя двадцать минут кандидат наук вернулся в свою квартиру с живым смачным рыжим тараканом, уже обвязанном длинной ниткой (вязал тот самый мужичок, которому Лазарев обещал потом рассказать о сути своего эксперимента). И вот таракан спускается из окошечка, достигает пола и резво бежит по нему к ближайшему плинтусу — но нитка не столь длинна, пожалуйте обратно. Дав живности побегать в чужом мире минут пять, Лазарев вытащил ее, осмотрел при свете торшера (энергичный типчик, вон как лапками сучит) и спрятал в заранее приготовленный спичечный коробок — пусть полежит, вдруг помрет?

Он сел было вновь на диван, обдумывая следующие ходы, но тут в комнату заглянула сияющая улыбкой Марина:

— Митенька! Это ты для меня «Цинандали» купил? Какой ты все же умничка…

На этом о портале пришлось до утра забыть.

Глава вторая, в которой хронопутешественник бодро топчет булыжники старого Питера

Собираясь утром спешно на работу (почти проспали, конечно!), Лазарев заскочил в свою комнату, но квадратик обнаружить не смог. Открыл спичечный коробок, поглядел удовлетворенно на сученье тараканьих лапок, бросил внутрь горстку хлебных крошек для пропитания первопроходца и покинул квартиру. Утренняя прогулка Пумы лежала на товароведе Марине, которой в силу позднего открытия ее универмага можно было понежиться в постели еще.

Зато с работы Д. Н. ехал в своем «Дастере» заметно волнуясь. Он проанализировал ситуацию с порталом и осознал, что вызвал его мысленно сам, когда произнес те слова после прочтения фрагмента «Уровней Эдема». О том, что за существо оказалось способно создать портал, забубенный атеист пока старался не задумываться. Значит, придется вызвать портал снова… О том, чтобы не вызывать его во избежание обрушения уютного домашнего мирка, естествоиспытатель тоже не подумал. Было у него одно опасение: лишь бы Марина раньше времени домой не вернулась…

Проделав все необходимые домашние процедуры (но без переодевания в халат) Дмитрий Николаевич выключил в своей комнате свет и, внутренне трепеща, произнес сакраментальные слова: — Эх, вот бы снова открылся портал в дальние дали… И вперил взор в предполагаемую точку. В этаком напряжении он постоял с минуту и уже всплыли на заднем плане его сознания циничные слова «С обломинго тебя, Митяй», как вдруг световой квадратик возник-таки посреди комнаты! Дмитрий Николаевич приник глазом к окошечку и недоуменно заморгал: вместо ожидаемой вчерашней комнаты его взору представилась набережная большой неласковой реки свинцового колера… Он посмотрел с пристрастием на гранитную облицовку набережной, на силуэты зданий противоположного берега и опознал и реку (Нева) и город (Питер, конечно, причем осеннею порой). Судя по тому, что он видел перед собой Адмиралтейский шпиль, а также фрагмент металлического моста (Николаевского, вероятно), точка обзора находилась на набережной Васильевского острова (недалеко от его альма матер, то есть Петербургского горного института). Минут через пять Лазарев пришел к выводу, что наблюдаемая жизнь относится к 50-60-ым годам 19 века: пароходы по реке вовсю снуют, но авто еще нет, а дамы пока носят платья с кринолином. Мост же Николаевский (он помнил) был построен в 1850 г.

— Однако что это за портал, — с неудовольствием подумал Дмитрий, — нельзя ли эту дырочку расширить до двери или хотя бы окна? Впрочем, — спохватился он, — пусть сначала увеличится до размеров яблока…

И сосредоточился на этом желании. Квадратик мигнул и скачкообразно расширился до заказанного размера! Лазарев счастливо рассмеялся: слушается «существо», идет навстречу!

— А теперь закрыть портал, — скомандовал он. И окошко в старый Питер готовно закрылось.

«Хм, а если попробовать открыть его недалече, например, в наш парк и время задать наше? А там сделать переход и попробовать открыть назад, в квартиру? Иначе толку от этого портала будет немного…».

Сказано-сделано. Портал вновь открылся и именно в том укромном уголке парка, который Д. Н. представил. Правда, на высоте 2 метров над землей. По голосовой команде окошечко спустилось до уровня пояса, а по другой развернулось в рост Лазарева. Он хотел было шагнуть в проем, но вдруг в него метнулась незаметно подкравшаяся Пума и стала носиться по снегу.

— Пума, ко мне! — грозно потребовал хозяин и овчарка, сделав дополнительный круг, впрыгнула в квартиру.

— Ах ты пси-ина, — потрепал ее Дмитрий Николаевич за уши. — Вижу, что с тобой все в порядке. Ну, пойдем вместе побегаем. А портал пока закроем…

Последующие дни были заполнены у Лазарева (помимо обычных занятий) подготовкой к визиту в Петербург 19 века. Самым канительным делом стало изготовление на компе и принтере документа эпохи императора Николая Павловича, удостоверяющего личность. Слава богу, в интернете нашлось свидетельство о выходе некоего поручика в отставку — с него и слепил себе подобие на плотной бумаге с гербом (ее подбор и изготовление — отдельная песня!). «А может и пару ассигнаций тиснуть? Впрочем, поймают за руку, не отмажешься, ну его к бесу. Лучше прикупить у нумизматов металлических рубликов и копеек той поры да раздобыть карманные часы с маркой „Swiss Made“ на продажу. Хотя я ведь не собираюсь там подолгу жить, вечерком строго домой. А вообще-то надо взять отпуск…».

С одеждой у него проблем не было. Тут кстати пришелся шерстяной костюм-тройка темно-синего цвета, который Дмитрий Николаевич почти не носил, а также низкие коричневатые сапоги-мокасины. Его черное пальто с пуговицей под горлом тоже было натуральным, тонкого сукна. К нему в тон подходило кепи с наушниками. Еще повязать галстук (в обиходе пренебрегал), взять перчатки, белое кашне, трость-зонтик — и вперед, на улицы старого Питера!

Выход он наметил на вечер пятницы (здесь вечер, там-то будет день), решив открыть портал в том же парке. Жене сказал, что договорился устроить со своими приятелями вечерушку на даче (с преферансом и, конечно, выпивкой). Та милостиво кивнула, зная, что в той компании дам не бывает, да и алкоголем они давно не злоупотребляют. И вот уже привычное заклинание и портал открылся посреди лабиринта из желтоцветных деревьев, крестов, оградок и узких дорожек, то есть, как и было задумано, на Смоленском кладбище Петербурга. Дмитрий Николаевич вышел из него, огляделся и, не увидев поблизости людей, велел закрыться. Потом пошел в юго-восточном направлении, попав в итоге на Малый проспект.

Погода в этот день была солнечной, хотя и с неприятным северным ветерком. Малый проспект, как и в современном Петербурге, был не слишком оживлен, и хронопутешественник перешел на проспект Средний. На этой улице движение было не в пример активнее: разнообразные повозки, влекомые одной или двумя лошадьми, катили одна за другой, средь них кареты и коляски с тонно одетыми пассажирами привилегированных сословий. Еще больше людей было на тротурах проспекта, а также в боковых «линиях» — они, само собой, были одеты кто во что горазд, но преимущественно просто или даже плохо. Лазарев выглядел на их фоне со своим кепи, кашне и зонтом, пожалуй, вызывающе. Впрочем, все встречные девушки и женщины поднимали на него глаза, и в них Дмитрий Николаевич читал одобрение его внешности, а то и готовность к знакомству.

Кроме разглядывания фемин попаданец успевал фиксировать названия лавочек и магазинов по обе стороны улицы, досадуя, что в них отсутствуют стеклянные витрины. Вдруг в глаза ему бросилось название «Часы», он тотчас вспомнил о своем «швейцарском хронометре» и вошел внутрь лавочки. Вот здесь стеклянная витрина уже была, вернее, был длинный стол, имевший вместо деревянной крышки стеклянную. В столе лежали, естественно, часы, все сплошь карманные, но довольно разнообразные: по размерам и форме (от луковиц с кулак до миниатюрных медальонов), материалу корпуса (золото, серебро, бронза, сталь и даже хрусталь!), а также по циферблатам. Разными были изготовители и, конечно, цена: от нескольких рублей до нескольких сотен. Сопоставив имеющиеся экземпляры со своим, Дмитрий Николаевич заскучал: за часы в стальном корпусе больших денег не получить. Он поднял голову от стола и только тут увидел собственно часовщика, сидяшего напротив витрины, с неизменной лупой на лбу.

— Желаете купить часы или продать? — спросил с тонкой ухмылкой плешивый щуплый мужичок неопределенной национальности, но вряд ли русак.

— Продать, — кратко ответствовал Лазарев и протянул свои часы специалисту. Тот щелкнул крышкой, вгляделся в название фирмы на циферблате и удивился:

— Тиссо? Что-то я не слышал о таком производителе. Это в Швейцарии или во Франции?

— Швейцарец. Фирма новая, но в Англии их часы стали уже популярны. Там я их и купил. Видите гравировку на корпусе «Swiss Made»? Это по-английски означает «Сделано в Швейцарии». А поскольку конкурентов на часовом рынке много, эта фирма производит пока часы с особой тщательностью. Они вот в стальном корпусе, а выглядят как будто в платиновом. Не так ли?

— Часики новые и блестят хорошо. Но надо все же посмотреть механизм. Вы не будете возражать, сударь?

— Смотрите. Кота в мешке я вам продавать не буду.

— Хе-хе-хе! Ловко сказано: кота в мешке… Ну-ка, ну-ка… Тонкая работа, тонкая. Были бы в золотом корпусе, цена их была бы высока. А так больше 25 рублей дать за них не могу.

— Да Вы что, я их за 15 фунтов стерлингов купил, то есть почти 100 рублей. К тому же кто Вам запретит переставить механизм в золотой корпус? Тогда их цена составит 500, а то и 1000 рублей, не так ли?

— Легко Вам говорить: переставить… Да и рынок часов сейчас переполнен. Нет, от силы дам 30 рублей.

Тут Лазарев ловко ухватил часы за цепочку и потянул к себе: — Как хотите, я поищу другого часовщика, на Невском или Литейном…

— Другой тоже больше Вам не даст, — возразил хозяин лавки, продолжая удерживать часы.

— Может и не даст, но Вы-то свою выгоду упустите. Давайте 75 рублей…

Спустя пять минут попаданец покинул лавку уже без часов, но с 50 дополнительными рублями в кармане.

Глава третья, в которой герой потерянно хлопает глазами

«Ну вот, — удовлетворенно жмурился господин Лазарев. — Теперь можно будет и ресторацию в этом Питере посетить. Не сейчас, конечно, а после того как подустану топтать его тротуары. А впрочем, почему бы не нанять „ваньку“? Денежки-то на это удовольствие уже есть…»

И вот он катит в щегольской коляске в сторону Биржи, поглядывая по сторонам с некоторым самодовольством: «Чем я не граф? Ну, ладно, просто дворянин, из зажиточных провинциалов. Приехал столицу посмотреть и себя показать. Вот только что барынька во встречном экипаже меня с интересом обсмотрела. То ли еще будет…»

Впрочем, все это Дмитрий Николаевич проговаривал внутри себя с ироническим хохотком и как бы с дистанции пассажира дирижабля, которому не грозит тесное общение со скоплениями обозреваемых сверху аборигенов. Тем временем коляска пересекла Неву по наплавному мосту и выехала на Дворцовую площадь, которая выглядела почти так же, как и в 21 веке — за исключением газовых фонарей, которые обрамляли ее по периметру. Ну и, конечно, не было ни асфальта, ни брусчатки — только булыжная мостовая. А вот и начало Невского проспекта. Здесь некоторых зданий Лазарев уже не досчитался — в частности, дома компании «Зингер» с ее глобусом на башне — но общее впечатление было тем же. По Невскому коляски и кареты ехали совсем густо, полно публики было и на тротуарах, причем одетой почище, чем на Среднем проспекте. Вот Лазарев миновал Казанский собор (приметив свадебный кортеж перед его колоннадой?), Гостиный двор (где кучковалось подозрительно много нарядных девиц — неужто и в эти годы тут была «биржа» проституток?), памятник Екатерине, Аничков мост с конями Клодта, потом перекресток с Владимирским проспектом (где еще не было памятного углового здания со знаменитым «Сайгоном»). На перекрестке с Литейным проспектом ему в глаза бросились цветные витражи в первом этаже углового дома, на котором была вывеска «Новопалкинъ». Притормозив извозчика, Дмитрий Николаевич пригляделся к витражам и опознал на них сначала Нотр-Дам, затем Квазимодо, Эсмеральду с козочкой и Феба, а в самом «Новопалкине» ресторан. Поколебавшись (не зайти ли?), он все же поехал дальше, поскольку проголодаться еще не успел. Теперь он припомнил, что ресторан этот был популярен среди питерских литераторов (в нем бывали Достоевский, Салтыков-Щедрин, Аполлон Григорьев, а эпиграммист Щербина числился в завсегдатаях, привлекая собой публику).

Тем временем коляска достигла Знаменской площади, где в центре стояла церковь, за ней виднелся Московский вокзал, а сбоку высилось здание Большой Северной гостиницы, при которой был и обширный ресторан.

«Пожалуй, зайду в него, — решил Лазарев — да спрошу, кроме закусок, газету. А то уж два часа толкаюсь в Питере и до сих пор не знаю даже года, в который попал».

Он вышел из коляски, отдал «ваньке» полтинник (тот лучезарно поблагодарил), отпустил его восвояси и вошел в гостиницу мимо молчаливого приметливого швейцара. В просторном холле, отделанным мрамором и уставленным традиционными пальмами в кадках, Дмитрий Николаевич сориентировался и пошел к входу в ресторан. Сдав пальто и кепи в гардероб неулыбчивому халдею (без какого-либо номерка в ответ) он вошел в обширный и полупустой обеденный зал и наткнулся на приветливого метрдотеля.

— Желаете пообедать? — изобразил тот полупоклон.

— Желаю немного закусить, например, семгой. Запить ее чашкой кофе. А также почитать сегодняшние «Петербургские ведомости». И лучше бы не в общем зале, а в зимнем саду. Это возможно?

— Непременно, сударь. Идите за мной.

Через пять минут Лазарев сидел среди густо расставленных кадок с пальмами, обочь хилого фонтана и вчитывался в газету, датированную 11 октября 1860 года. Основной газетный материал был посвящен представлению в Главный комитет по реформе проектов 16 положений в 27 томах. Обсуждались противоречия среди 10 членов этого комитета: выходило что «за» будут великий князь Константин Николаевич, а также Ланской, Блудов и Чевкин, против — Муравьев и шеф жандармов Долгорукий, частично против министр двора Адлерберг и министр финансов Княжевич. А у князей Гагарина и Панина заготовлены свои проекты реформы…

В разделе, посвященном международным новостям, активно муссировалось избрание Линкольна президентом США (с предсказанием больших волнений в южных штатах), менее — результаты интервенции Франции в Сирию. Была большая статья о предстоящей демаркации границы России с Китаем, по которой к нам должны отойти Уссурийский край и весь Сихотэ-Алинь, где уже начато строительство нового города и порта.

К внутрироссийским новостям отнесено создание Кубанского казачьего войска (на основе войска Черноморского и части Линейного), спуск на воду винтового корвета «Богатырь» с 17 пушками, а также отмена акциза на спички (с предсказанием обрушивания городских бюджетов).

Новости городские были малопривлекательны и часто походили на плохо замаскированную рекламу. Обычной рекламы тоже было полно. Уголовную хронику пробежал глазами вскользь и отложил газету: все одно и то же, убийства, грабеж и проворовавшиеся кассиры. Тут официант принес семгу и попаданец переключил все внимание на нее — тем более что она оказалась «первой свежести».

Когда он уже приступил к кофе, где-то по соседству раздались звуки скрипичной музыки. Дмитрий Николаевич встал из-за столика и с чашкой в руке пошел на эти звуки. Оказалось, что зимний сад соседствует с подобием концертного зала, то есть обширной комнатой с эстрадой и рядами стульев вдоль стен. На эстраде стояло фортепьяно, но в данный момент играл струнный оркестрик на 4 инструмента (скрипка, альт, виолончель и контрабас). Зал был пуст (репетируют они что ли?) и обладал довольно хорошей акустикой (именно потому что пуст?). Лазарев послушал скрипичную пьесу минут пять (мило, но все же скучновато) и пошел из ресторана. Заплатил уже на выходе (рубль, считая с чаевыми), получил одежду и оказался на улице. Вдруг ему расхотелось крутиться дальше по этому Питеру и он стал осматриваться с целью создания портала в укромном месте.

«Может, таковое есть за церковью?»

И точно, с ее обратной стороны нашлась закрытая дверь, перед которой никого не было. Момент благоприятный.

— Портал, откройся в мое время, в мою комнату, — произнес с настроем Дмитрий Николаевич. Однако минута прошла, а никаких движений пространства-времени не произошло.

— Портал, откройся! — почти крикнул Лазарев. Опять без последствий. Попаданец похолодел…

Глава четвертая, в которой приходится обживаться там, где не собирался

Разумеется, Д. Н. рванул на извозчике на Смоленское кладбище. Кое-как разыскал он место своего входа в этот мир. С большой надеждой озвучил формулу, потом еще несколько раз, а потом… Потом в полном унынии пошел к Малому проспекту, механически переставляя ноги. Затем к Среднему…

Когда он вновь огляделся, вокруг были хорошие сумерки. Нет, газовые фонари освещали проспект, но совсем неярко. Надо было срочно искать ночлег. То есть гостиницу, а не логово для бездомных — благо деньги пока есть. Вдруг он вспомнил отзыв какого-то иностранца о жутких клопах в гостиницах Петербурга и содрогнулся. Абы какая ему, пожалуй, не подойдет. Не поехать ли в Большую Северную? Она еще новой постройки и выглядит достойно. Неужели тоже заражена этими кровососами?

Извозчик нашелся достаточно быстро, что страдальца немного подбодрило. Невский проспект выглядел вечером тоже неплохо, хоть и не был так оживлен. В Северной гостинице свободный одноместный номер, слава богу, нашелся — видимо, для приезжих не сезон. На вопрос, на какой срок ему нужен номер, Лазарев замешкался и попросил почему-то на десять дней. Оказалось, что стоит это удовольствие 12 рублей. Пока терпимо. Если обедать и ужинать не в ресторане, а в более дешевом трактире или кафе. Ну и искать какой-то источник дохода.

Покрутившись в номере (абсолютно простом, но с водяным отоплением и с ванной комнатой), Дмитрий Николаевич осознал, что уснуть не сможет: слишком взвинчены его нервы. Значит, надо идти в ресторан и дернуть водки. Да и аппетит вдруг разгулялся. Эх, опять излишние расходы…

Утром следующего дня петербургский пленник решил еще полежать в постели (последняя рюмка была, естественно, лишней) и не спеша обдумать варианты занятости. Толкаться в Корпус горных инженеров, размещенный в здании его родного Горного института, было чревато обвинением в самозванстве (сослаться на обучение в Гейдельберге не получится, так как немецкий помню через пень-колоду, Кембридж подошел бы, но все равно потребуют диплом). Поехать самостоятельно на известные мне Енисейские золотые прииски? Сезон уже заканчивается, на дорогу нужны деньги, да и страшновато ехать к нынешним дремучим старателям — пришибут, коли надыбаю «левую» россыпушку. А просто работать на «дядю» будет неинтересно… Заняться писательством? Не факт, что это сейчас прибыльное занятие, хотя прозондировать этот вопрос стоит… А вот стать шансонье при местном ресторане — вполне приемлемый вариант. В студенчестве под гитару пел я много, да и поныне в компаниях романсы исполняю, в том числе в «стиле Малинина». Попробую, пожалуй, уговорить сегодня хозяина… Вот только найдется ли в этом заведении гитара? Или придется искать подходящий инструмент по магазинам?

Спустя час, после завтрака, Дмитрий Николаевич был приятно удивлен, узнав у метрдотеля, что эта шикарная гостиница находится во владении женщины, Екатерины Александровны Галченковой, притом вполне молодой, хоть уже и вдовы. Она занимала аппартаменты в левом крыле второго этажа, куда приличного постояльца проводил тот же мэтр. Сначала мэтр переговорил с горничной хозяйки, потом вошел в ее покои сам и, вернувшись через пять минут (в течение которых характеризовал, видимо, визитера), позволил войти Лазареву.

В модно обставленной светлой комнате, в обширном велюровом кресле сидела лицом к посетителю, поигрывая веером, эффектная светловолосая женщина лет до двадцати пяти в раскидистом зелено-лиловом полосчатом платье с рукавами буфф.

— Добрый день, мадам, — слегка поклонился Дмитрий Николаевич.

— Бонжур, господин Лазарев, — приветливо улыбнулась дама. — Все ли хорошо в моем отеле?

— Отель прекрасный, под стать своей хозяйке…

— Мерси за комплимент, — еще шире улыбнулась владелица, — но я уловила в Вашей фразе недосказанность… И прошу, присаживайтесь на диван.

— Я был вчера вечером в Вашем концертном зале, — с некоторой заминкой в голосе начал свою интригу претендент, — и заметил, что публики в нем немного. Хоть струнный квартет играл очень проникновенно…

— Вечерами в ресторанах Петербурга вообще публики меньше чем днем, — ответствовала Екатерина Александровна. — Большинство в это время посещает театры, клубы или идет в гости. Но Вы опять не договорили…

— Мне кажется, я знаю, чем привлечь публику именно в Ваш ресторан и Ваш концертный зал…

— Чем же? Вот у Вас манера замолкать: приходится тащить клещами каждую фразу!

— Я бы предложил исполнение душещипательных романсов. Пьяненьким господам они очень по душе, по себе знаю. И тут мы можем пойти друг другу навстречу. Дело в том, что мной владеет одна, но пламенная страсть: сочинение этих самых романсов. Причем как слов, так и музыки. Мои приятели и приятельницы утверждают, что столь чудесных романсов никто не пишет. Надо добавить, что исполняю их тоже я, обычно подыгрывая себе на гитаре.

— Вот теперь Вы три короба наговорили. Значит, чудеснее Ваших романсов никто не слыхивал?

— Я сам так не считаю, в мире много красивых романсов. В России, например, Алябьева «Соловей», «Вечерний звон», романсы на стихи Кольцова, Тургенева и других. Мои будут хороши хотя бы тем, что их еще почти никто не слышал. Кстати, некоторые романсы будут нуждаться в сопровождении скрипок, так что ваш оркестр лишним не станет.

— А жаль, — полупритворно вздохнула Галченкова. — Четырех скрипачей я бы, пожалуй, согласилась заменить на одного гитариста… Впрочем, я Вас все же послушаю: вдруг тоже стану Вашей поклонницей.

— Вот только гитары при себе у меня нет, — извинительно произнес Дмитрий Николаевич. — Но я могу проехаться по магазинам…

— Это не беда, а безделка. Мой метрдотель обожает пленять горничных пением под гитару и некоторых соблазнил, подлец. У него и возьмем.

При этих словах хозяйка позвонила колокольцем и сказала вошедшей горничной:

— Наташа! Сходи к Арнольду и принеси сюда его гитару. И живо: одна нога там, другая уже здесь.

Затем, повернувшись к просителю, спросила: — А чем Вы вообще занимаетесь в жизни?

— Обычный помещик, небогатый. Согласно будущей реформе меня лишат моих кормильцев, вот мне и пришла мысль разбогатеть на концертах. А потом вернуться в свои Липки.

— То бишь к друзьям и подругам? А жены у Вас, случаем, нет?

— Есть, как не быть. А также сын и дочь семнадцати и восемнадцати лет…

Глава пятая, в которой владетельная дама впадает в экстаз, а князь Вачнадзе — в ярость

Вошла, наконец, Наташа с гитарой и выдаивание вымышленных биографических подробностей из попаданца прекратилось. Он взял гитару, провел пальцем по струнам и остался доволен ее густым звуком. Потом произвел беглый перебор, скривился и стал настраивать инструмент под свой голос. Наконец удовлетворенно улыбнулся, припомнил мысленно слова звездного романса Саши Малинина и, вызвав из недр гитары нежный аккорд, начал:

Плесните колдовства-а в хрустальный мрак бокала

В расплавленных свечах мерцают зеркала

Напрасные слова я выдохну устало

Уже погас очаг, ты новый не зажгла-а

Напрасные слова, виньетка ложной сути

Напрасные слова я снова говорю

Напрасные слова, уж Вы не обессудьте,

Я выговорю их и скоро догорю-ю

У Вашего крыльца не вздрогнет колокольчик

Не спутает следов мой торопливый шаг

Вы первый миг конца понять мне не позвольте

Судьбу напрасных слов не торопясь решать

Придумайте сюжет о нежности и лете

Где смятая трава и запах васильков

Рассыпанным драже закатится в столетья

Прекрасная любовь, напрасная любовь

Напрасные слова-а, виньетка нежной сути…

Первый куплет Дмитрий Николаевич пел, проникая взглядом в очи напряженной Екатерины Александровны, которые скоро сделались мечтательны и влажны. Тогда он пощадил ее и обратил взгляд в широкое окно, а голос его, поначалу вкрадчивый, все усиливался, набирался страсти и стал, под конец, похож на сердечный стон. Когда замер последний аккорд, он вновь посмотрел на Галченкову и увидел слезы, бегущие по ее щекам.

— Боже мой, как смогли Вы это сочинить? — вырвалось из уст потрясенной слушательницы. — Ваши подруги ничуть не преувеличивали, Вы гений, гений!

— Просто записал то, что когда-то рвалось из сердца и живо во мне до сих пор, — сказал попаданец. — У меня большая часть романсов сочинена через собственные переживания.

— Спойте еще что-нибудь в этом же роде, — попросила дама. — Выжмите из меня добавочные слезы.

Заготовка у Дмитрия Николаевича, конечно, уже была. Он вновь подобрался, сделал проигрыш и вывел:

Как упоительны в России вечера…

Он уже завершал романс («на том и этом свете буду вспоминать я»), как вдруг дверь в аппартаменты Екатерины Александровны распахнулась, и в ее проеме резко затормозил натуральный грузин: в эффектном мундире с эполетами, молодой, с гневным выражением лица.

— Катя! — вскричал он. — Что здесь происходит?!

— Вано! — воскликнула в свою очередь дама, живо поднялась с кресла и бросилась к офицеру навстречу. — Милый мой, не горячись! Это мой новый служащий, он будет петь в концертном зале. Сейчас я его как раз прослушиваю…

— А почему у тебя на глазах слезы?!

— Ты ведь знаешь, я очень чувствительна! А у Дмитрия Николаевича упоительные романсы, от которых я пришла в восторг…

— Я в коридоре услышал про их упоительность, аж вся кровь в жилах закипела…

— Какой ты горячий, Ванечка, — стала ластиться дама. — За это я тебя и полюбила. Дмитрий Николаевич, это мой жених, князь Иван Дмитриевич Вачнадзе. А это, Иван, господин Лазарев, помещик и большой талант по части сочинения и исполнения романсов. Указ императора должен разорить Дмитрия Николаевича, но мы с тобой, думаю, не дадим погибнуть талантливому дворянину?

— Причем тут я, Катя? Ты ведь знаешь, я в твои гостиничные дела не лезу, тут ты полная хозяйка. Но после свадьбы, извини, я должен буду заняться делами своего имения в Кахетии. Так что тебе вскоре придется проститься и со своей гостиницей и с талантливым господином Лазаревым.

— Как скажешь, мой суженый. Но пока Вы, Дмитрий Николаевич, будете ежевечерне петь свои романсы в моем концертном зале, причем в числе слушателей обязательно буду я. Пока не прослушаю весь Ваш репертуар…

— Благодарю Вас, Екатерина Александровна. Сегодня же и начну?

— Желательно. Но подберите себе гитару, эту придется вернуть Арнольду. Платить Вам я буду пока по 5 рублей за выступление — но если Ваше предсказание о наплыве посетителей сбудется, то плата будет увеличена пропорционально росту моих доходов. Справедливо?

— Вполне, сударыня. Еще одна просьба: позвольте мне выступать в маске. Я хочу сохранить инкогнито в надежде войти в будущем в круг приличных людей Петербурга…

— Неожиданно, но резонно. К тому же придаст Вам ореол тайны и желание ее разгадать. По крайней мере, в воображении женщин. Одобряю.

Глава шестая, в которой герой срывает первые аплодисменты

Остаток дня был наполнен у Дмитрия Николаевича разнообразной деятельностью. Сначала он занялся поиском хорошей концертной гитары и нашел-таки по наводке Арнольда лаковую вишневую красавицу (двадцать пять рублей за нее отдал!). Затем обратился в дамское ателье с просьбой сшить маску из золотистой парчи (белошвейки наперебой фривольно шутили с необычным заказчиком, но маска получилась эффектной и интригующей!). В номере, наспех пообедав, он стал подбирать вечерний репертуар и кое-как наскреб восемь вещей из выступлений Вертинского («Прощальный ужин»), Ротару («Лаванда»), Леонтьева («Там в сентябре»), Лещенко («Соловьиная роща»), Пугачевой («Жил был художник один»), Тухманова («Во французской стороне») и того же Малинина («Напрасные слова» и «Пилигримы») — так как вспомнить все слова пришедших на ум песен оказалось непросто, где то и досочинил. Наконец Дмитрий Николаевич свел знакомство с музыкантами скрипичного квартета, которые встретили рекомендованного хозяйкой «шансонье» весьма хмуро, но он сумел обрисовать им совместные радужные перспективы. В итоге их сотрудничество наладилось, и Лазарев разучил с квартетом несколько совместных номеров. А тут подоспело время предвечернего «обеда» с ежедневным наплывом посетителей — пора за работу, господа артисты.

Впрочем, концерт был начат около шести часов — надо было, конечно, дать время насытиться этим мужчинам и немногочисленным женщинам. Оркестр заиграл новомодный вальс Штрауса «Прощание с Петербургом», под звуки которого в залу стали приходить господа с дамами и пускаться с ними в танец по кругу. Потом сыграли еще пару вальсов, в них приняло участие пар десять — в окружении еще десятка зрителей.

Тут из глубины эстрады вперед выдвинулся Дмитрий Николаевич (в маске, с гитарой на перевязи, в жилете, но без пиджака и галстука) и звучным голосом заговорил:

— Дамы и господа! Позвольте мне поучаствовать в сегодняшнем концерте в качестве так называемого шансонье. Мое сценическое имя «мсье Персонн». Я буду исполнять романсы, преимущественно новые. Вам предстоит вынести суждение, стоит ли мне впредь выходить на эстраду. Этого суда я боюсь, вот и спрятался от вас под маской — авось при случайной встрече меня не узнаете. Итак, вот первый романс под названием «Прощальный ужин», в котором вы поприсутствуете на последнем свидании двух любовников. Если у дам еще не пропало желание танцевать, то можете вальсировать с мужчинами по ходу романса, но очень, очень медленно…

Тут плавно запели скрипки, в их звуки вплелись гитарные переборы и, наконец, повествовательно зазвучал голос:

Сегодня томная луна как пленная царевна

Грустна, задумчива, бледна и безнадежно влюблена.

Сегодня музыка больна, едва звучит напевно

Она капризна и нежна и холодна и гневна.

Сегодня наш последний день в приморском ресторане,

Упала на террасу тень, зажглись огни в тумане.

Отлив лениво ткет по дну узоры пенных кружев

Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин.

Благодарю Вас, милый друг, за тайные свиданья,

За незабвенные слова и пылкие лобзанья.

Они как яркие огни горят в моем ненастье —

За эти золотые дни украденного счастья.

Благодарю Вас за любовь похожую на муки,

За то, что Вы мне дали вновь изведать боль разлуки,

За упоительную власть пленительного тела,

За ту божественную страсть, что в нас обоих пела.

Я поднимаю свой бокал за неизбежность смены

За наши новые пути и новые измены.

Я не завидую тому, кто Вас там ждет тоскуя,

За возвращенье Вас к нему бокал свой молча пью я!

Я знаю, я совсем не тот, кто Вам для счастья нужен,

А он иной…  Но пусть он ждет! Пока мы кончим ужин…

Я знаю, даже кораблям необходима пристань

Но не таким как я! Не на-ам, бродягам и артистам!

По ходу романса несколько пар в самом деле танцевали, но прочие внимательно вслушивались в падающие в зал совершенно бесстыжие на данное время слова. Когда последние из них иссякли, раздались немногочисленные, но рьяные аплодисменты и даже женский выкрик «браво!». Дмитрий Николаевич повернулся на крик и увидел рукоплещущую Екатерину Александровну — которой тотчас поклонился.

Выждав минуту, он вышел к краю эстрады и вновь заговорил:

— Обдумывая репертуар этого концерта, я пришел к выводу, что элегичные романсы должны в нем чередоваться с более энергичными и более танцевальными. Поэтому сейчас вы услышите романс под названием «Горная лаванда» — одновременно танцуя. Прошу подыграть, господа музыканты!

Струнные заиграли резво.

«Без нот играют, на память!» — возликовал Дмитрий Николаевич и запел:

— В нашей жизни все бывает

И под солнцем лед не тает

И теплом зима встречает, дождь идет в декабре…

Любим или нет — не знаем,

Мы порой в любовь играем,

А когда ее теряем, не судьба! говорим.

Лаванда-а, горная лаванда!

Наших встреч с тобой синие цветы

Лаванда-а, горная лаванда,

Столько лет прошло, но помним я и ты!

Лето нам тепло дарило,

Чайка над волной парила

Только нам луна светила, нам двоим на Земле.

Но куда ушло все это,

Не было и нет ответа,

И теперь как две планеты, мы с тобой далеки.

Лаванда-а, горная лаванда!

Наших встреч с тобой синие цветы

Лаванда-а, горная лаванда,

Столько лет прошло, но помним я и ты.

И снова вместе! — потребовал с эстрады «мсье Персонн» и этот призыв даже в такой аудитории сработал, многие подпели:

Лаванда-а, горная лаванда!

Наших встреч с тобой синие цветы

Лаванда-а, горная лаванда

Столько лет прошло, но помним я-я-я и ты-ы-ы!

В этот раз аплодировали все присутствующие в зале, которых набралось уже под пятьдесят — технологии подчинения масс работают во все времена…

Завершался концерт при полном стечении зашедшей в ресторан публики (человек сто), под экзальтированные звуки «Пилигримов»:

— Акробаты, клоуны и мимы, дети горькой правды и отваги

Кто мы в этой жизни — пилигримы, вечные скитальцы и бродяги.

Нам по жизни суждены дороги, и, наполнясь ветром и туманом,

Бродим мы, как пасынки у Бога, по богатым и не очень странам.

Секут нас, как плети, ветра и дожди

Мы вечные дети на Млечном Пути-и

Звезда наших странствий гори, не сгорай

Мы ищем, мы ищем потерянный рай…

В ходе долгих рукоплесканий из толпы вдруг раздался мужской голос:

— Господин Никто! Вы смело можете снять свою маску и назвать свое подлинное имя, поскольку мы желаем Вас чествовать за Ваши шедевры!

Тотчас раздались голоса в поддержку: «Просим, просим!»

«Вот же пристали…» — мысленно скривился Лазарев, а вслух сказал:

— Господа! Я все-таки предпочитаю быть инкогнито — по ряду причин. Чтобы не показаться невежливым, приподниму чуть завесу тайны. Всем вам знакомы великолепные пьесы Шекспира, изобилующие сценами из жизни английских придворных — меж тем, как этот актер и директор театра был сыном провинциального горожанина, а дочери его остались безграмотны. Сейчас в Англии появилась версия, что подлинным автором этих пьес является лорд-канцлер Френсис Бэкон, который лишь предоставлял Шекспиру право подписи. Имеющий уши да услышит, а я прекращаю дозволенные речи.

Тут «мсье Персонн» повернулся спиной к своим почитателям и покинул эстраду через служебный вход.

Спустя полчаса в номер к Лазареву заглянул Арнольд и позвал его к хозяйке за расчетом. В ее апартаментах находился и руководитель квартета, виолончелист Шишкин.

— Успех, какой успех! — разлетелась владетельная дама к своему шансонье. — Я решила отдать Вам весь сегодняшний доход от ресторана! Отделите от него часть скрипачам, которые Вам прекрасно аккомпанировали. И еще: Вы сегодня же перейдете жить в другой номер, гораздо более комфортный. Ваша душенька довольна?

— Более, более чем, Екатерина Александровна. Мы можем с оркестрантами отметить в этом номере наш дебют?

— Отмечайте, но помните, что завтра будет новый концерт, на котором, я уверена, появятся многие светские люди.

— В столице так быстро разносятся слухи? — спросил удивленно Лазарев.

— Очень быстро, за день — если слух того заслуживает. В Петербурге хоть и живет полмиллиона, но все стоящие люди друг друга знают, хотя бы понаслышке.

После всех новаций участники концерта собрались в просторном двухкомнатном номере, где Дмитрий Николаевич объявил, что сегодня поделит весь гонорар по-братски, то есть всем поровну, а в дальнейшем пополам: 50 % себе и 50 % музыкантам. С ним вполне согласились, после чего откупорили бутылки (пару шампанского, ликер и выпрошенный у хозяйки Лазаревым французский коньяк) и сварганили холодный пунш (с лимоном, апельсинами и сахаром) в принесенной из ресторана «пуншевой» чаше. Выпили по бокалу, другому, всех быстро развезло, и покатился живой, с хохотками разговор: о том, как удачно сегодня все получилось, а в будущем, ясен пень, будет еще лучше… Лазарев призвал музыкантов использовать и фортепьяно («раз уж оно здесь стоит»), а также попросил подыскать ему в пару вокалистку — тогда репертуар можно будет расширить. Его стали хлопать по плечам и обещать все, все устроить, лишь бы рублики всегда так резво в карманы сыпались… Потом стали вспоминать свое прежнее житье в музыкальном училище при оперном театре… Через время запели заунывную песнь про ямщика (и Д. Н. вместе с ними), потом другую, столь же мрачную… Вдруг самый молодой музыкант, альтист, упал со стула, его стали поднимать и, спотыкаясь, падать сами; Лазарев же оказался самым стойким и рассадил всех отдыхать по креслам и диванам. Всю эту теплую кампанию и застала Екатерина Александровна, явившаяся уже заполночь («по какой же надобности?» — стал медленно соображать осоловевший Дмитрий Николаевич), но, покачав головой, так ничего и не сказала.

Глава седьмая, в которой герой попадает из библиотеки на гусарский пир

Около месяца спустя Дмитрий Николаевич вышел в середине дня из Публичной библиотеки с чувством удовлетворения, поскольку завершил, наконец, составление реферата по работе Маркса «18 брюмера Луи Бонапарта». Писал он его по памяти (по понятным причинам в библиотеке этой работы не было), но с использованием газетных материалов 1848–1852 г.г., в которых упоминались почти все фигуранты очередной французской революции.

«Что это еще за реферат? По кой он застрявшему во времени попаданцу?» — вправе спросить удивленному читателю. А по той, что Лазарев сообразил все-таки, что портал ему в Питер 1860 года организован, вернее всего, с целью отвратить Н. Г. Чернышевского (о котором он имел неосторожность написать исследование) от известных роковых поступков. «А как отвратить? Вероятно, через внушение новых идей, поворота его от зачуханного крестьянства к так называемому „пролетариату“. Ну, а для этого надо сначала познакомиться с этим горемыкой, стать собеседником ему, да и всей редакции журнала „Современник“, которой он почти верховодит. В редакцию же попасть проще простого: принести им для публикации роман, повесть, а лучше заковыристую статью — например, что-нибудь из Маркса или Энгельса (типа перевод или реферат). Правда, Чернышевский сам недавно написал статью „Франция при Людовике-Наполеоне“ — тем интереснее ему будет познакомиться с доскональным классовым раскладом Маркса»…

К тому времени Дмитирий Николаевич удачно открестился от ежевечерних песнопений в гостиничном ресторане, переложив их на двух новобранцев из хора оперной труппы Каменного театра: Вареньку Самойлову 22 лет и Алексея Наливайко 30 лет. Теперь его роль сводилась к подбору репертуара, восстановлению текстов и разучиванию новых романсов с певцами и оркестром. Первое время Алексей тоже выходил на сцену в маске, но однажды ее снял, обнажив к восторгу публики смугловато-румяную ясноглазую чернобровую физию. Впрочем, были еще еженедельные корпоративы, куда «мсье Персонна» наперебой зазывали за о-очень приличные деньги — там обычно сыпались заказы и потому Лазарев пел на них сам (иногда в компании с Варенькой). Сегодня в Царском Селе как раз должна состояться пирушка офицерского состава Лейб-гвардии гусарского полка (по случаю ежегодного полкового праздника), для которой попаданец подобрал специальную программу и куда следовало уже поспешать по железной дороге…

Пожалуй, с час группка артистов, переодетых в форму лейб-гусар (красные кепи и венгерки с пятью рядами золотистых шнуров, синие штаны, черные сапожки), томилась в ожидании у входа в пиршественный зал. Варенька тоже была обряжена в форму и выглядела в ней очень пикантно, отчего то один оркестрант, то другой кидал на нее исподтишка взгляды. Лазарев был, конечно, привычен к виду женщин в штанах, но и он почему-то косился из-под маски на смущенную девушку.

— В зале не сметь смущаться! — строго сказал он. — Иначе весь задуманный эффект пойдет насмарку.

Наконец из двери выглянул распорядитель вечера и поманил их за собой. Они вошли в зал и увидели за двумя длинными рядами столов около 50 офицеров в точно такой же форме и чуть меньшее количество дам (в светлых широченных сборчатых платьях, с гладкими прическами, разделенными посередине пробором и, в некоторых случаях, с узлом волос на затылке). Посередине зала, между столами было широкое пространство, где можно было танцевать. Сами оркестранты были вынуждены тесниться у входа, без какого-либо помоста — хорошо хоть на стульях. Лазарев поправил свою специально изготовленную «гусарскую» маску (из раскрашенного папье-маше, с черными стреловидными усиками), вышел с гитарой на груди вперед и заговорил:

— Господа гусары! И вы, милые дамы! Наш маленький оркестрик от души поздравляет вас с полковым праздником и сейчас исполнит несколько подходящих случаю песен и романсов. К вам же просьба не стесняться, а подпевать нам в припевах по зову души. Хорошо? Тогда песнь первая, о гусарской чести…

Смерть, огонь и гром, ветры, шквалы пенны

Все прошли гусары в этот бурный век

И любой корнет знает непременно

Что на свете ценно, а что нет!

Картечь ложится ближе, ближе

Ужасно хочется удрать…

Но честь — она всего превыше!

Умри, гусар, но чести не утрать!

Умри, гусар, но чести не утрать!

Тройка, дама, туз, прикуп слишком хлипкий

Вывози, кривая, эх, пошла не так!

Дрянь мои дела, деньги и расписки

Все до самой нитки пущено ва-банк!

Иди, исчезни тише мыши

В Тамбов, где ждет старушка-мать,

Но честь, она всего превыше!

Плати, гусар, но чести не утрать!

Умри, гусар, но чести не утрать!

Многих в этот век тянет наживаться

Векселя, кредиты кружат ум толпе

Можно бы и нам к черни подлизаться

Но на счастье иль несчастье мы верны себе!

Пускай иной гусаров строй покинул

Пусть денег у него не сосчитать

Но честь, она всего превыше!

Умри, гусар, но чести не утрать!

Умри, гусар, но чести не утрать!

Закончив эту бравурную вещь, Дмитрий Николаевич внутренне поморщился, видя, что она не шибко зацепила господ гусаров. Что ж, еще не вечер…

И сказал:

— Не знаю, известно ли вам, что в Отечественную войну в одном из уланских полков служила офицером девушка, которая выдавала себя за мужчину? Вижу, что неизвестно. Но ее знал император Александр Павлович, а также фельдмаршал Кутузов. Мы решили сочинить в связи с этим чудом песню, которую споет наша Варенька…

Варя резко поднялась со стула и, чеканя шаг, пошла вперед, потом сделала поворот кругом (явив офицерам на обозрение круглую попетту), еще один и мило улыбнулась. Лазарев извлек из гитары звучный аккорд, Вара медленно двинулась в зал, поводя бедрами, и запела с вызовом под гитарный перебор:

— Меня зовут юнцом безусым…

Окончание ее куплетов вызвало в зале шквал аплодисментов и крики «Браво!», а также «Варя»! и «Варенька!». Она же грациозно, со смехом и поворотами влево-вправо удалялась, посылая офицерам воздушные поцелуи…

Наконец зал кое-как успокоился и тут «мсье Персонн» сделал бешеный перебор на гитаре и рявкнул:

— Хей, гусар-р! Пей вино из полных чар-р!

И продолжил чуть менее рьяно:

Шампань в бокалах пенится

Гусары пить не ленятся

Пусть в мире все изменится

Но будет пьян гусар!

Коль встретится красавица

То сердце вмиг расплавится

Гусар вовек не старится

В нем жив любовный жар!

Хей, гусар, пей вино из полных ча-ар

И пе-есню по-о-ой…

Лу-унная ночка да серый конь лихой…

В табор к цыга-анам — там пир идет горой!

Карие очи мне душу, сердце жгут

До самой полночи уснуть не дают!

Губы как кро-овь! Черная бровь!

Под семиструнный звон гитары

До дна осушим наши чары!

Карие очи мне душу, сердце жгут

До самой полночи уснуть не дают!

Губы как кро-овь! Черная бровь!

Счастье сулят нам и любо-овь!

В этот раз и Дмитрий Николаевич сорвал бурю аплодисментов. Лед в гусарских душах совсем растаял, да-а… Пора вновь Вареньку выпускать, теперь с миллионом роз…

Глава восьмая, в которой утро героя оказывается похмельным

Утро попаданца выдалось тяжким. Оказывается, от шампанского похмелье самое ужасное: башка раскалывается, организм трясется, сил нет никаких и очень, очень хочется пить. Впрочем, и писать.

«А где это я вообще?» — появилась мутная мысль. Кое-как поводив головой влево-вправо, Дмитрий Николаевич осознал, что находится вовсе не в своем комфортном номере, а в узкой комнатушке, на узкой койке, под тонким одеялом, накрытым сверху пальто — вроде бы его собственным. Напротив, у стены стоит диван, на котором лежит смутно знакомая женская шубейка. «Что, Варенькина? А где она сама?»

Ответ не заставил себя ждать: дверь в комнатку тихонько отворилась, впустив Варю (одетую уже в свое коричневое дорожное платье) со стеклянным кувшином в руках, наполненным какой-то жидкостью. Она повернула голову в сторону его кровати и смутилась, встретив жалкий взгляд своего кумира.

— Варя! — хрипло произнес Лазарев. — Дай, ради бога, попить чего-нибудь…

— Вот я как раз несу Вам капустный рассол. Мне дала его Елена Георгиевна, жена ротмистра Бахметьева, с друзьями которого Вы полночи здесь пели и пили.

— О-ох, как хорошо! Спасибо тебе, Варенька. А еще, прости, ты не подскажешь, где здесь находится туалет?

— Под кроватью стоит ночной горшок, с крышкой. Я выйду на десять минут, и Вы сможете одеться…

— Так мы тут гуляли? — уже бодрее спросил у вновь вошедшей Вари примарафетившийся Лазарев. — Что-то такое припоминаю… А где наши оркестранты?

— Они вчера уехали последним поездом…

— А ты, бедная, осталась… Побоялась бросить меня среди этих буянов?

— И не зря! Знаете, сколько раз я их за руки хватала? То они маску с Вас снять тянулись (которую Вы потом сами сняли), то грозились убить на дуэли, причем по очереди…

— А к тебе что, не тянулись?

— Еще как! Но со мной не забалуешь, я с детства таких охальников научилась отваживать!

— Еще раз спасибо. И прости, что втянул тебя в этакое приключение…

— Я не в обиде. Хоть немного отплатила Вам за мое теперешнее счастье: петь такие песни и перестать нуждаться в деньгах…

— Ты что-то о поклонниках забыла, которые тебя цветами засыпают…

— А на что они мне? Я ведь их не знаю и потому боюсь. Мне достаточно нашего круга, да двух подружек из театра.

— Но девушки, как известно, должны выходить замуж. А в твоем круге из женихов только Алексей — если не считать альтиста Гришеньку.

— Одного вполне достаточно. Хотя я теперь девушка финансово независимая и могу просто жить в свое удовольствие. И любить того, кто мне по сердцу…

— То есть Алексей у тебя уже на коротком поводке? — гнул свою линию Лазарев.

— Он ходит вокруг меня как петух, надеясь, что стопчет, — вдруг твердо сказала Варя. — Но петух есть петух: добьется своего и тотчас побежит искать других курочек. К тому же я не курочка, а ближе к утке: мне летать хочется…

— Гадкий утенок… — пробормотал Дмитрий Николаевич и спохватился: — Это из сказки датского писателя Андерсена. Знаешь такую?

— Не-ет, — недоуменно сдвинула бровки Варенька. — Я и про писателя такого не слышала…

— Ну, тогда слушай…

В гостинице Большой Северной Лазарева на входе перехватила Екатерина Александровна.

— Боже мой, Дмитрий Николаевич! — всплеснула она руками. — Что с Вами сотворили эти гусары?

— Что — не помню, но жить оставили, — слабо пошутил гульливый шансонье.

— Варя была всю ночь с Вами? — блеснул огонек в глазах Галченковой, который показался Лазареву ревнивым.

— Да, в роли охранницы. Иначе бы не выжил.

— Где же она?

— Поехала домой, — повел плечом Лазарев.

— Она помнит, что должна сегодня петь с Алексеем?

— Ну, она-то не пила. Значит, помнит…

— Много денег подзашибли? — не удержалась от лишнего вопроса хозяйка.

— Не считал. Они у Вари…

— У Вари, значит… Ну, ну…

И будущая княгиня Вачнадзе (Лазарев воспринимал ее только так), вконец раздосадованная, стремительно удалилась от развратного и тупого горлодера.

Глава девятая, в которой герой знакомится с женой одного издателя и любовницей другого

Наконец этот день настал: Дмитрий Николаевич решился идти со своей рукописью в журнал «Современник». Перед выходом из обжитого гостиничного номера он открыл первую страницу и перечел:

Лазарев Д. Н.

Все периоды и фазы Второй французской революции (1848–1852 г.г.)

(реферат монографии К. Г. Маркса «18 брюмера Луи-Бонапарта»)

Со времени начала революции 1848 г. во Франции прошло около 13 лет, но русское, да и все европейские общества до сих пор не имеют ясного представления о ее ходе, приведшем, как и в первой революции, к узурпации власти диктатором. Вышло, впрочем, немало работ, посвященным этим событиям, в том числе едко-язвительная «Наполеон Малый» Виктора Гюго и героически-апологическая «Государственный переворот» Прудона, но воссоздать все ее периоды и фазы, обусловленные борьбой различных партий и стоящих за ними социальных слоев общества удалось, на мой взгляд, только набирающему все большую известность немецкому публицисту и экономисту Карлу Г. Марксу. Его небольшая по объему работа «18 брюмера Луи-Бонапарта» была написана в 1852 г по заказу американского издателя И. Вейдемейера для его нью-йоркского журнала «Die Revolution» и издана пока только там (в количестве 1000 экз).

В начале монографии Маркс цитирует Гегеля «все великие исторические события и личности появляются, как правило, дважды», но прибавляет от себя «первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса». Метко сказано! В доказательство он приводит деятелей второй и первой французской революций: Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера, Луи Бонапарт (племянник) вместо Наполеона Бонапарта (своего дяди). Я от себя добавил бы Нерона вместо Цезаря, безвольного Людовика 15 вместо деспотичного Людовика 14, а в России Павла I вместо Петра I…

Спустившись глазами к концу реферата, Лазарев перечел справку, данную им по поводу личности Карла Маркса:

Карл Генрих Маркс (р. в 1818 г. в г. Трир, Рейнланд-Пфальц, обучался в университетах Бонна и Берлина, был редактором газет Рейнской и Ново-Рейнской (в Кельне) и «Немецко-французского ежегодника» (в Париже), занимался публицистикой в Брюсселе, сейчас разрабатывает новую экономическую теорию в Лондоне. Основные труды:

1) Die heilige Familie oder Kritik der kritischen Kritik (Gegen Bruno Bauer) — den Fridrich Engels und Karl Marx. Frankfurt a. M., 1845

2) Misire de la Philosophie. Reponse a «La Philosophie de la Misere» de m. Proudhon. La comp. de Karl Marx. Paris, 1847

3) Manifest der Kommunistischen Partei. London, 46, Liverpool Street. 1848.

4) Die Revolution. J. Werdemeher. «Der 18te Brumaire des Lois Napoleon» von Karl Marx. New Jork, 1852.

5) Zur Kritik der politischen Oekonomie von Karl Marx. Berlin. 1859.

«Что ж, годится, можно показать революционным демократам». И двинулся на Литейный проспект, к дому 36, где в квартире Панаевых давно прижился главный редактор «Современника» Н. А. Некрасов, а с ним и вся редакция журнала. Подойдя к заветной двери, Дмитрий Николаевич немного постоял, успокаиваясь («Что ты затрепетал, как школьница перед дефлорацией, там хорошо знакомые тебе по фото и книгам люди, которые рады каждому автору…»), потом решительно вошел в подъезд, поднялся по устланной ковром пологой лестнице на второй этаж, к очередной двери и нажал рычажок звонка.

Дверь открыла девица в переднике, выслушала сбивчивые слова посетителя о необходимости видеть редактора, чуток ему улыбнулась, пригласила войти и немного посидеть в кресле, а сама уметелила вглубь квартиры. Через пару минут из этих же глубин на пороге приемной комнаты появилась явная дама: черноволосая (с той же прической, что видывал позавчера на гусарских женах), лет под сорок (?), в приталенном сборчатом шифоновом (?) платье с почти гимназическим кружевным воротничком. Носик островат, взгляд проницателен, грудь вяловата, но притом создается впечатление еще вполне сексапильной особы. «Панаева» — решил Лазарев и тотчас услышал:

— Я — Панаева Авдотья Яковлевна, жена издателя журнала «Современник». А Вы…

— Лазарев Дмитрий Николаевич, начинающий публицист. Принес реферат на монографию гениального, по-моему, современного немецкого мыслителя по фамилии Маркс…

— Ничего о нем не слышала, — молвила дама, продолжая вглядываться в моложавого и так непохожего на окружающих ее мужчин посетителя. — О чем же он пишет?

— О причинах и закономерном конце Второй французской революции. Вот, можете полистать…

Панаева взяла было листы, пробежала глазами первую страницу и отложила рукопись на столик.

— Я не очень разбираюсь в борьбе политических партий, мне более интересны входящие в них люди с их личными устремлениями, судьбами, движениями душ… Вы, кстати, к какой партии себя относите?

— Вы подумаете, что я к Вам подольщаюсь, но мне тоже интересны сами люди, причем именно из разных сословий и партий. Я люблю с ними разговаривать и всегда нахожу душевные контакты с каждым. Так что, наверное, я либерал. При этом всей душой желаю переустройства существующего общества на демократических принципах…

— Ох, побьют Вас наши редактора, каждую косточку перемоют. Но если душа Ваша стремится к демократии, то потом простят и примут. Впрочем, каковы Ваши занятия в реальной жизни?

— Ну, я много чем успел позаниматься… Например, искал золото. И не в России, а в Америке («Что я плету! А, ладно, проверить мой бред будет сложно!»).

Панаева непроизвольно всплеснула руками и воскликнула: — В Америке?! В Калифорнии?

— Нет, в Аляске и Британской Колумбии. Дело в том, что я уроженец Аляски, где, если Вы знаете, есть русские колонии.

— Н-ну, я слышала про добычу на Аляске морских выдр. Вы и в этом участвовали?

— Нет, нет, я противник убийств, особенно диких животных. Для питания нам достаточно домашних, я думаю…

— А вот Николай Алексеевич, Некрасов то есть, так не считает: бьет и бьет несчастных зайцев, дупелей и медведей. Во всем чересчур азартен, во всем. Хоть и плачется потом, жалеет… Но вернемся к Вам: ведь Вы, по всему видно, человек образованный. Когда ж Вы все успели: и золота добыть и образование получить? Притом, в Аляске?

— Учился я в Гарвардском университете, это на востоке США, в Бостоне. Конечно, не как полноценный студент, а вольным слушателем. Дополнительно много читал, в том числе русских авторов, книги которых привозят к нам служащие Русско-американской компании. Пушкина, Грибоедова и Лермонтова учил наизусть, могу из Гоголя куски цитировать. Денег на жизнь и учебу родня дала мне достаточно, да я и сам научился их добывать. А когда умерла мать, я решил ехать в Россию, взглянуть на нашу историческую родину…

— И какой же Вы ее увидели?

— Необъятной и очень разнородной, но для меня родной. Явно нуждающейся в коренной модернизации, в том числе в социальной сфере. Но улучшение социальной обстановки необходимо всем странам, даже демократическим Соединенным Штатам Америки. Там, кстати, вот-вот разразится гражданская война…

— Между южными штатами и северными? Об их противоречиях давно пишут, но чтобы дело дошло до войны? Из чего Вы это заключили?

— Южная Каролина уже объявила о выходе из Союза. Десяток штатов последует вскоре за ней, поскольку конституция этого не запрещает. Янки на конституцию молятся, но в этом случае на нее наплюют и станут возвращать заблудших овец в свое стадо силой. Таково мое предсказание…

— Что ж, господин Лазарев, Вам удалось произвести на меня благоприятное впечатление. Теперь дело за Вашим рефератом, вернее, за его оценкой Чернышевским или Добролюбовым. Их обоих сегодня, наверное, не будет в редакции, да и время потребуется для читки. Приходите в пятницу, ближе к вечеру. Договорились?

— Так и сделаю, госпожа Панаева.

Глава десятая, в которой герой попадает в сердцевину «Современника»

В пятницу мандраж Дмитрия Николаевича перед входом в редакцию «Современника» повторился и в еще большей мере. Напрасно он себя урезонивал и высмеивал, ноги просто не шли и все. Вдруг рядом остановилась коляска, с которой соскочил молодцом какой-то барин (худощавый, с узким лицом, франтоватыми усами и небольшой бородкой) и направился к тому же входу. Он уже прошел мимо Лазарева, но неожиданно к нему оборотился и спросил чуть насмешливо:

— Вы на нашу дверь молитесь что ли? Я Вас издалека увидел, но позы Вы так и не переменили. Может, все-таки войдете?

— Надо войти, — не вполне суразно ответил попаданец. — Так Вы здесь работаете?

— Вообще-то я здесь живу. Но есть здесь и негры, которые на меня работают. Правда, очень своевольные негры, ни во что хозяев не ставят…

— Вы Панаев? — наконец догадался Лазарев.

— Он самый, — дурашливо поклонился барин. — А Вы не тот ли Лазарев, о котором Дотти нам все уши прожужжала?

— Я, — скорбно подтвердил Дмитрий Николаевич, желая еще потешить собеседника.

Тот ожидаемо расхохотался и вдруг спросил:

— В карты играешь?

— Только когда выпью…

— К девкам ходишь?

— Никогда. Они сами на меня вешаются…

Панаев весело на него вытаращился и, хлопнув по плечу, сказал уважительно:

— Да ты, брат, хват! Думаю, мы с тобой поладим. Ну, пошли в этот зверинец…

Когда Лазарев, освобожденный от пальто и приосанившийся перед зеркалом, вошел в редакционную комнату, в ней были уже все ожидаемые им и тотчас узнанные персонажи: лысоватый длиннобородый Некрасов, стройный черноволосый бритый Чернышевский и высокий очкарик Добролюбов с дурацкой бородкой-одуванчиком. Здесь же была нарядная оживленная Панаева (муж ее пока отсутствовал), которая тотчас устремилась навстречу новику и рекомендовала его:

— Вот, господа, это Дмитрий Николаевич Лазарев, автор того самого реферата. А это, Дмитрий Николаевич, наш главный редактор Николай Алексеевич Некрасов (мэтр русской поэзии чуть поклонился), редактор отдела публицистики Николай Гаврилович Чернышевский (тот кивнул головой, глядя с любопытством) и наш главный критик Николай Александрович Добролюбов (очкарик шевельнул губами, глядя пристально). Ну а с главным издателем журнала, Иваном Ивановичем Панаевым (Некрасов чуть сощурился) Вы уже познакомились, как я понимаю?

— Да, он взял меня за руку и ввел сюда, я почему-то очень трусил… — признался Лазарев, чем вызвал дружные улыбки.

— Напрасно Вы трусили, — сказал Некрасов. — Ваш реферат вполне удачен. Правда, год назад мы издали похожую работу Николая Гавриловича под названием «Франция при Людовике-Наполеоне», но представленный Вами анализ событий новой французской революции куда более детален. Не так ли, Николай Александрович?

— Реферат написан с орфографическими ошибками и в чересчур упрощенном стиле — изрек Добролюбов. — Впрочем, нам стало теперь понятно, что произошло во Франции 10 лет назад и почему так произошло. Эта монография написана по-английски?

— Да. Хотя есть, конечно, оригинал на немецком языке, но я его не видел. Английский же вариант попался мне на глаза в букинистическом магазине на Манхэттэне. Это центр Нью-Йорка.

— Ваша жизнь очень любопытна, — вклинился Чернышевский. — Золотоискательство, университет, грандиозные путешествия… Аляска, Бостон, Нью-Йорк… Где Вы еще побывали?

— Вы перечислили почти все. Из Нью-Йорка я приехал в Лондон, оттуда в Петербург. Съездил во Владимирскую губернию, но никого из близкой родни не нашел и вот вернулся в столицу, где возможностей для активной жизни куда больше.

— Чем же Вы здесь зарабатываете на жизнь? — спросил битый этой самой жизнью Некрасов. — Или Вашего золота хватит надолго?

— Золотую жилу можно найти и здесь, — улыбнулся Лазарев. — Я вот нашел, сейчас разрабатываю. Иссякнет одна, найду другую. Это иносказание, конечно, но больше я вам пока сказать не могу. Только у меня есть слабость: это стремление к направлению человечества на путь истинный через его знакомство с трудами мудрецов. Так появился этот реферат. Будут, надеюсь, и другие.

— Такого рода слабостью мы все грешим, — признался Чернышевский. — Трудно мириться с гнусностями окружающей действительности.

— А где сама монография Маркса? — строго спросил Добролюбов.

— Увы, один из моих чемоданов в пути пропал, в нем была монография и еще ряд трудов этого мыслителя, которые я раздобыл в Лондоне. Мне они врезались в память, вот я и решил их изложить, хотя бы в таком усеченном виде. Ну, а начал с «18 брюмера».

— Очень правильное решение, — поддержал Чернышевский. — Впрочем, раз Вы добыли их в Лондоне, то и наши лондонские знакомые смогут их найти? Например, Герцен?

— Я напишу ему об этом, — согласился Некрасов. — Любопытно будет почитать нового мудреца.

— Коммунистическая партия… — раздумчиво произнес Добролюбов. — Это последователи Бабефа?

— На новый лад, — ответил Лазарев. — В начале 40-х годов прогрессивные немецкие эмигранты в Лондоне, Париже и Брюсселе договорились создать «Союз справедливых» и стали вырабатывать программу переустройства мира. Маркс и его друг Энгельс прослышали об этом и предложили свой вариант, который и был принят на конгрессе этого союза в 1848 г. под названием «манифест Коммунистической партии». Очень сильный документ, содержание которого я тоже хорошо запомнил. Если позволите, я принесу вам его реферат.

— Несите, — сказал Некрасов, а Добролюбов и Чернышевский кивнули головами.

— Только опубликовать его близко к оригиналу цензура не позволит, — заметил Дмитрий Николаевич. — Поэтому я напишу, наверное, два варианта: один почти дословный и другой, менее пропагандистский, но не менее доказательный. Вы их обсудите и примете решение.

— Ну, раз вы все обсудили, не пойти ли нам попить чаю? — предложила после небольшой паузы Панаева.

— И непременно с ромом или ликером, — встрял незаметно подошедший Панаев. — Погода-то сегодня на улице наимерзейшая! Заодно расскажи-ка нам Дмитрий Николаевич о подробностях жизни в этом самом Union States of America…

Глава одиннадцатая, в которой герой проявляет себя в Английском клубе

Проводить занимательного посетителя к дверям пошли Панаевы.

— Какой у Вас необычный сюртук, да и брюки, — произнесла, играя взглядом, Дотти. — Они пошиты по американской моде?

— С недавних пор так стали ходить студенты в Бостоне, — не моргнув глазом, соврал Лазарев. И добавил: — А Вы знаете, что почитаемая вами Жорж Санд любит ходить в брюках?

— Не может быть! Хотя… Она, пожалуй, может. Не то, что мы, повязанные условностями русские женщины…

— Да вам только дай волю, — вмешался Панаев, — вы такого понаворотите, самим стыдно станет. Ближе к старости, конечно.

— Зато вы и в старости готовы скакать козлами! — сверкнула на мужа глазами Панаева. — Особенно ты, Иван Иваныч. Поберегся бы, здоровья не купишь!

— Счас! Сяду в комнатах и буду сидеть возле фикуса. Не-ет, я помру на бегу! Или в обществе молоденьких девушек, с бокалом шампанского в руке! Причем побегу прямо сейчас. Лазарев, ты со мной?

— Зачем еще Дмитрия Николаевича в свои вертепы тащить?! — всерьез взъярилась Авдотья Яковлевна. — Иди один, а от молодого человека отстань!

— Где ты видишь молодого человека? — рассмеялся Панаев. — Он, конечно, румян и сединами не тронут, но на юношу твоей мечты, прости, не похож. Или похож?

— Иди ради Бога, иди! Дмитрий Николаевич, обещайте с ним не ходить…

— Увы, Авдотья Яковлевна, я уже связал себя обязательством с Иваном Ивановичем. Иначе мне публикаций в «Современнике» не видать. Вы ведь не шутили, Иван Иваныч?

— Я? Люблю, признаться, шутки, но в данном случае да, не шутил. Прощай, Дотти. Жди меня не раньше завтрашнего полудня…

И неугомонный Панаев открыл дверь и почти вытолкал Лазарева на лестницу. Спускаясь быстрой дробью рядом, он в очередной раз рассмеялся:

— Ловок ты, Дмитрий, ловок. Как ее срезал: «Я уже связал себя с Иван Иванычем обязательством»! И: «Вы ведь не шутили, Иван Иваныч?» Шельма!

— Не люблю оправдываться перед женщинами, лучше вывернуться, — хохотнул и Лазарев. — Тем более что я еще не бывал в петербургских вертепах.

— Ну-ну! Английский клуб, по-твоему, вертеп?

На «ресепшене» в клубе Панаева хорошо знали, но его спутника остановили.

— Я пригласил этого господина, — холодно сказал Панаев. — Запишите: Лазарев Дмитрий Николаевич, помещик.

Отойдя от стойки регистрации, он сказал:

— Здесь так положено, не обижайтесь. Во избежание попадания сюда жуликов. Тем не менее, шулера тут есть. И как только пройти умудряются? Ну, сначала в гардеробную, потом обедать, а на закуску поиграем. Вы же играли в Бостоне в преферанс?

— Играл, но здесь погожу, посмотрю. Правила могут сильно отличаться.

— Пожалуй, правильно. А из пикантных блюд что предпочитаете? Лично я котлету «де-воляй». Знаете такую?

— Это из курицы? С горячим сливочным маслом внутри? Годится…

— Годится… Умеешь ты сказать коротко, но емко. Уважаю.

В игорном зале все играли только в преферанс.

— Хорошо, что на него, наконец, перешли, — горячим шепотом сказал Панаев. — Раньше придешь, в штосс этот примитивный сыграешь, глянь, тыщи уже нет. Как, почему, зачем? Теперь же удовольствие получаешь именно от игры, от ее хитросплетений.

— У нас говорят, что преф — это шахматы, в которые играют картами.

— Преф? Шахматы? А молодцы американцы, лучше и не скажешь! Ну, пойду искать партнеров, а ты постой неподалеку, последи за нами — авось что-то в перерыве подскажешь.

Партнеры нашлись быстро — за счет подтянувшихся из обеденного зала. Лазарев оглядел их (обер-офицер с распушенными бакенбардами, флегматичный толстяк и худощавый джентльмен с холодным рыбьим взглядом) и стал прикидывать, кто из них может быть «оптимистом», а кто «математиком». Первым сюрпризом стало то, что никакой пули игроки не писали, а расплачивались фишками после каждого круга. Вторым оказалось отсутствие в игре мизеров. Первым «ясным» ему игроком стал именно Панаев («оптимист», кто бы сомневался!), который несколько раз получил ремиз на завышенных заказах. Чаще пасовал при торговле «флегматик», он же подсаживал чаще «играющих» и побеждал на распасах. «Математик»? Но фишек возле него не так и много, выигрывает больше офицер. А на чем? Понаблюдав за ним, Лазарев понял, что на его стороне фортуна: именно когда он выигрывал прикуп, в нем оказывались сильные карты.

«Против перки интеллект ничто», правило известное. Но долго на фортуне ездить нельзя, это правило Лазаревым тоже было железно усвоено. Значит, его и надо подлавливать после перерыва. А что же «рыбина»? Растут фишки, понемногу, но растут. Тоже «математик». Таких можно давить на торговле, не любят они рисковать, совсем в фортуну не верят. Если же упорно торгуются, лучше пасануть, ибо есть, значит, у них на руках сильная карта, есть.

Вот эти свои наблюдения Лазарев и изложил Панаеву в перерыве. Тот посмотрел на него уважительно-недоверчиво, но гибельность своей предшествующей игры, видимо, осознал, потому что стал делать ходы по рекомендациям — каждый раз взглядывая на Дмитрия Николаевича и ожидая его одобрительного кивочка. Как же был он счастлив по завершении игры, когда в его карманах оказалось дополнительных 100 рублей!

— Все! Едем к самым фифочкам, что на Большой Морской! — восклицал он. — Как ты мне подфартил, как помог! Я ведь уже 50 рублей проигрывал!

Глава двенадцатая, в которой свершается грехопадение героя

Дом, к которому по освещенной газовыми фонарями улице подкатили на «ваньке» подогретые выпивкой гуляки, выглядел фешенебельно. Таким же был подъезд с тактичным молчаливым швейцаром, затем гардероб с улыбчивым слугой и вот гостиная, где их встретила величественная седовласая патрицианка с проницательным взглядом:

— Господа… О, мсье… Жорж? А Вы мсье?

— Гастон, — ответил Лазарев.

— Наши расценки не изменились, мсье Жорж. Мсье Гастон о них знает?

— Да, мадам, — учтиво ответил Дмитрий.

— В таком случае добро пожаловать!

И дама указала на дверь, из-за которой доносились нежные звуки скрипок.

Они вошли в обширный, прекрасно освещенный хрустальной люстрой зал, в котором танцевало более десятка респектабельных пар. Что-то, правда, смутило и так смущенного Лазарева. А, вот что: некоторые пары были чисто женскими.

— Ну, — подтолкнул его Панаев, — покажи, как ты танцуешь. А я посижу, пожалуй, за столиком с винами — что-то отяжелел уже.

Действительно, в углу зала был и стол, за которым сидело несколько мило беседующих мужчин и девушек.

— Иди, иди, не смотри на нас, — подбодрил Иван Иванович. — Ты молодой еще, посоответствуй фифам.

Дмитрий повернулся в сторону танцующей неподалеку девичьей пары, был замечен и поощрен взмахами рук. Он подошел ближе, девушки развернулись к нему, заулыбались и спросили одновременно:

— Кого из нас Вы хотели бы пригласить на танец?

Он вгляделся («Обе премиленькие, черт побери!»), пожал недоуменно плечами и сказал: — Правую?

— Правую? — воркующе рассмеялась девушка слева. — Правую, глядя от нас или от Вас?

— Ту, что резвее!

Обе ловко скользнули к кавалеру, но он поймал левой рукой ту, смеявшуюся, и вдруг поцеловал ее в губы. Она от неожиданности уперлась ему рукой в грудь, и он отпустил добычу.

— Это Вы чересчур резвый! — сказала девушка капризно, но в глазах ее дрожала смешинка. — За это первый тур вальса Вы будете танцевать с одной рукой.

— Я могу танцевать даже совсем без рук, — доверительно сказал ей Митя. — Но Вы тогда будете держать меня за шею.

— Какой хитрый! — рассмеялась опять девушка. — Тогда моя грудь будет лежать на Вашей груди…

— В этом весь смысл и смак, — заверил ее нахал. — Попробуем?

— А давайте! Никогда так не танцевала! Но подождем начала нового танца…

Когда они добрались до будуара, их тела были наполнены желанием страсти, разгоревшейся по ходу все более изощренных танцев. К счастью, дева поднаторела в собственном раздевании, а Митю научили когда-то в армии — и вот они обрушились на кровать.

— Стой! — вскрикнула Полина (так она назвалась). — Прости, милый, это надо сделать. Для твоего же блага.

И ловко надела «резинку» на верхнюю часть мужской «штуки».

— Теперь вперед! — объявила вакханка и они стали бурно сотрясать кровать. Передышка, перемена позиций — и новая скачка, почти родео.

— Давно со мной такого не было, — шептала Полина, покрывая Митино тело легкими поцелуйчиками. — Просто чудо какое-то… А всего-то несколько танцев станцевала…

— Ты умеешь петь романсы? — спросил вдруг Лазарев.

— Раньше пела, даже подыгрывала себе на гитаре, теперь нет.

— У тебя своеобразный голос, низковатый, воркующий, очень сексапильный…

— Какой?

— Это американское выражение, означает «возбуждающий». В любовном смысле. А спросил я потому, что хочу сделать тебе заманчивое предложение. Но попозже, утром, когда мы проснемся — после того как совсем устанем…

Они завтракали в постели, как вдруг в дверь просунул голову Панаев.

— Что, Митя, не пора ли нам до дому?

— Нет, Иван Иваныч, у меня с Полиной дело намечается. Рубликов на тысячу. Ты не против?

— Тысячу с тебя или с нее?

— С других людей. Подробности при новой встрече.

— Ладно, тогда пойду. Милая у тебя, смотрю, девочка… За нее, кстати, заплачено.

— Очень Вам благодарен.

Когда дверь за гулякой закрылась, Полина спросила у любовника:

— Так ты вчера не шутил про предложение?

— Нет. В вашем заведении гитара найдется?

— Да. Принести?

— Угу. И еще бумагу, чернила и ручку — буду сочинять на ходу песню. Вернее, подправлять.

И вот в том же будуаре, после заучивания слов и музыки Полина, наконец, запела:

Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз

Миллионщики, графы и денди

Я за двадцать минут опьянеть не смогла

От бокала холодного бренди

Ведь я институтка, я дочь офицера

Теперь же я моль, я летучая мышь

Вино и мужчины — моя атмосфера

С тоской вспоминаю салонную тишь.

Я сказала полковнику: Нате, берите!

Только дорого Вам обойдется Ваш пыл

Я беру одно золото, им заплатите,

А все остальное — салонная пыль!

Хоть я проститутка, но дочь офицера

Я черная моль, я летучая мышь

Вино и мужчины — моя атмосфера

Сбежать бы в далекий, свободный Париж!

Глава тринадцатая, в которой одной певицей у мсье «Персонна» становится больше

Прав оказался Панаев, кругом прав. Деньги были востребованы с Лазарева и вовсе не 1000 рублей…

— Она приносит мне ежемесячно 500 рублей дохода. Заплатите 5 тысяч и она Ваша, — безапелляционно заявила хозяйка заведения. — И помните: я не торгуюсь.

«Врет!» — мысленно воскликнул Дмитрий Николаевич. — «Поля сказала, что мадам имеет с нее до 150 рублей. Но торговаться глупо: только она может выправить в полиции нормальный паспорт вместо желтого билета». И потому сказал:

— Согласен. Но денег таких на руках у меня нет, поэтому прошу рассрочку на полгода.

Мадам посмотрела на него, сощурившись, и усмешливо произнесла:

— Эх, мужчины… Седина в бороду — бес в ребро? Ладно, Вы мне почему-то симпатичны. Тогда докажите, что кредитоспособны. Итак, кто Вы такой и откуда ожидаете поступление денег?

— Это чудо! — щебетала Полина, пока они ехали в крытой коляске к Митиной гостинице. — Вчера я была падшая женщина, а завтра стану звездой шансона? И буду зарабатывать 500 в месяц?

— Может и больше. Теперь мне придется принять предложение кого-то из настырных антрепренеров и пуститься в чес по Руси. Сколько мы «начешем», не знаю, но значительно больше, чем в моем ресторане и даже на корпоративах…

— Что такое «чес»? Сбор денег со слушателей?

— Схватываешь на лету, именно он. Кого же выбрать из этих ловчил? Надо навести справки, а где? Среди артистов, что ли? В любом случае, наши гастроли состоятся не раньше чем через месяц.

— К рождеству! В Москву! — загорелась Поленька. — У меня там живет тетя с племянниками. Вот они порадуются…

— В принципе да. Но пока тебе надо у нас освоиться и разучить свой, особенный репертуар. Пару песенок споешь, надеюсь, уже завтра.

— Про институтку и?..

— Про маркитантку. Она покруче будет…

Концертный зал в ресторане гостиницы «Северной» был не просто наполнен, а переполнен: прошел слух, что сегодня будет выступать подлинный «мсье Персонн», а также новая певица. Песни, конечно, тоже будут новые, разве что в конце самые популярные из «старых».

И вот элегантный шансонье в невиданном раньше наряде (длинные брюки с блестящими позументами до ребер, красный кушак, блестящая же рубашка с воротником «апаш», на голове канотье, на лице маска «своего» парня) вышел с гитарой наперевес на эстраду и провозгласил:

— Сегодня мы с вами перенесемся на крыльях воображения в Одессу! Этот город у Черного моря очень быстро растет и развивается, в нем уже больше 100 тысяч жителей. Не все они, конечно, оригинальны, как поется в моей песне, но если взять на душу населения, то таки да!

Прозвучал ритмичный квадрат аккордов и Дмитрий начал:

Дамы, господа, иных не вижу здесь

Блеск, изыск и общество прелестны!

Сотвори господь хоть пятьдесят Одесс

Все равно в Одессе будет тесно!

Говорят, что здесь бывала

Королева из Непала

И какой-то знатный лорд из Эдинбурга

И отсюда много ближе

До Берлина и Парижа

Чем из самого Санкт-Петербурга!

Вот приехал в город меценат и крез

Весь в шелках, с замашками повесы

Если был он с гонором, то будет «без»

Шаг ступив по улицам Одессы!

Из подробностей пикантных

Две: мужчин столь элегантных

В целом мире вы навряд ли бы нашли бы,

Ну а женщины в Одессе

Все скромны, все поэтессы

Все умны, а в крайнем случае красивы!

Грузчики в порту, которым равных нет,

Отдыхают с баснями Крылова

Если Вы чуть-чуть художник иль поэт

Вас поймут в Одессе с полуслова.

Нет прохода здесь, клянусь вам

От любителей искусства

И об этом уж не раз писали в прессе!

Если в Англии иль Штатах

Недостаток в меценатах

Пусть приедут позаимствовать в Одессе!

Дамы, господа, я восхищен и смят

Мадам, мсье, я счастлив, что таиться

Леди, джентльмены, я готов стократ

Умереть и снова здесь родиться!

Все в Одессе: море, песни

Порт, бульвар, ступени лестниц

Крабы, устрицы, акации, maisons chantees

Да, наш город процветает

Но Одессе не хватает

Самой малости, театра варьете!

Переждав неизбежные аплодисменты, Дмитрий сказал:

— Что это еще за театр варьете? — хотите спросить вы. — Да примерно то самое, что вы уже получили в этом самом зале, то есть душевные песни и романсы под декламации, а также раскованные танцы и зонги в исполнении милых певиц. Один такой зонг сейчас прозвучит перед вами в исполнении новой звезды петербургского шансона — Полины! Песня необычная, пикантная, но достает, по-моему, до дна мужской души! Прошу, Поленька!

Загримированная под женщину-вамп Полина в черном узком кружевном платье (сшили стремительно те самые белошвейки!) и в туфлях на высоких-высоких каблуках (постарались за хорошие деньги обувщики, а дева училась ходить часа два!) подошла, безбожно изгибая талию, к «мсье Персонну», взяла у него гитару, сделала звучный аккорд и почти сказала доверительно в зал:

— И я была девушкой юной…

И после ропота слушателей продолжила:

Сама не припомню когда…

А потом смело:

— Я дочь удалого драгуна

И этим родством я горда!

Трубили горнисты беспечно

И лошади строились в ряд

И мне полюбился, конечно, конечно

С барсучьим султаном солдат!

Глава четырнадцатая, в которой герой обретает кучу любовниц

Поздним вечером того же дня в труппе, в номере Лазарева произошел бунт. Бунтовала ожидаемо Варя, но с неожиданной силой. Дождавшись ухода Полины в свой номер, она смело набросилась на Дмитрия Николаевича:

— Где Вы откопали эту фифу? По-моему, она очень похожа на проститутку, про которую поет! Совершенно никакого стеснения! И так и смотрит, чтобы залезть к Вам в постель! Или она в ней уже побывала? Почему ей можно все, а мне ничего? Я не поеду сегодня домой, а останусь здесь. Пусть только явится, я ей волосы повыдеру!

— Варя, — попробовал увещевать ее Алексей. — Побойся Бога, что ты говоришь!

— А ты не вмешивайся! — отрезала бывшая прима. — От тебя нет никакого толка! Завалил своими цветами! Хотя бы поинтересовался, какие мне на самом деле нравятся… Одни краснющие розы!

— Красные розы символизируют любовь и страсть, — вступился за Алешу Дмитрий.

— Много Вы в любви понимаете! Она бывает невыносима! Или только женское сердце способно так щемяще болеть от любви? Вы же, грубые мужланы, годитесь только на эту самую страсть!

— Поедемте домой, Варвара Тимофеевна, — проникновенно молвил Алексей. — Христом Богом прошу…

— Уезжай Алеша, — так же проникновенно ответила Варя. — И не дари мне больше цветы. Хорошо?

Алексей посмотрел на нее с отчаянием, повернулся и стремительно вышел из комнаты. За ним вышли и все оркестранты.

Дмитрий прошел раз мимо умолкшей девушки, другой и заговорил медленно сам:

— Когда бы жизнь домашним кругом… Помнишь эти стихи, Варя?

— Помню, — глухо сказала Варя.

— Так вот, домашний круг у меня есть. Он далеко, очень далеко отсюда, но я помню о нем. Здесь я улыбаюсь и пою, пытаясь сделать людей чуточку счастливее, но на сердце у меня всегда есть частица скорби. Поэтому многие мои песни печальны. Вам, моим помощницам, я кажусь, наверно, демоническим мужчиной, идеальным объектом страсти, а может и любви. Но и мне не чуждо чувство прекрасного, особенно того, что заключено в вас, девушках. Да, Варенька, Полина тоже, на мой взгляд, прекрасна и тоже заслуживает любви. Притом, что ни тебе, ни ей я любви как раз дать не могу, не имею права. Что мне остается вам предложить? Только ту саму страсть, которую ты так осуждаешь…

— Я не осуждаю, — подняла глаза Варя, — я ее желаю и боюсь. Но испытать ее я хочу только с Вами, только Вы будите во мне эту бурю темных чувств!

— О-ох, Варенька… Хорошо, будь по-твоему. Я сейчас минут на десять тебя покину, а ты разбери пока кровать и устраивайся в ней.

— К ней пойдете?

— Она тоже человек и пары слов на ночь заслуживает. Прекрати волноваться, Варя. Все будет у нас с тобой прекрасно: и слова, и чувства, и ласки. Жди.

С того памятного вечера интимная жизнь Лазарева нормализовалась — правда, в шведском варианте. Да и то не в шведском (втроем они в постель не ложились), а, пожалуй, в мусульманском. Главное, девушки совершенно успокоились (брак с любовником им не светил) и как любовницы и сотрудницы они были выше всяких похвал. Вот только Алексей взбрыкнул и ушел от них в другой ресторан, где стал исполнять набор уже заученных песен — да бог с ним, не обеднеем.

Удалось найти и делового антрепренера, который энергично взялся за организацию гастролей «Варьете мсье Персонн» в Москве: отпечатал рекламные объявления с удачными фотографиями артистов и договорился о недельном ежевечернем выступлении в ресторане «Яр», что в Петровском парке (регулярной оккупации ресторана цыганами тогда еще не было). Владелец ресторана был по случаю на выступлении «мсье Персонн» в «Северной» и потому сразу согласился на дорогущий контракт: по 1000 руб за вечер! Что ж, теперь надо подобрать специфическую программу для москвичей, отшлифовать исполнение всеми певцами и оркестром, а также танцевальные номера в исполнении гибких девушек. Сшить еще несколько экстравагантных костюмов, ибо зрелищность — наше все! Еще дал задание антрепренеру раздобыть аккордеон, хоть в Вене, на их родине — конечно, для песни, «Чистые пруды».

За всей этой предгастрольной кутерьмой Лазарев чуть не забыл об обещанном реферате «Манифеста» для «Современника», но чуть не считается: посидел плотно неделю в предобеденное время в публичке и создал оговоренные два варианта: резкий, без экивоков и дипломатичный, но по существу верный. Тотчас и понес их на Литейный проспект.

— Забыли Вы нас, Дмитрий Николаевич, совсем забыли, — мягко укорила Лазарева Авдотья Яковлевна, одетая в этот раз по-домашнему, в мужской шлафрок с кистями, из-под которого выглядывал шелковый пеньюар. Она при этом вовсе не была смущена, но, похоже, искала признаки смущения у визитера.

— Я, оказывается, очень деловой человек, Авдотья Яковлевна, — улыбнулся Лазарев. — Кручусь подобно известной белке, но результат есть, вместо скорлупок из моего колеса сыплются денежки.

— Нам Иван рассказывал, как ловко вы с ним на пару обыграли кого-то в клубе. Там колесо установили?

— Упаси бог. В клубе люди бывают обидчивы: иного обыграешь, а он за пистолет хватается. А я не стрелок, нет.

— Точно не стрелок? А по женской части?

— Господи! У него слова вообще во рту не держатся? Клялся ведь, что ни-ко-му!

— Не переживайте так. Мы все понимаем, я то есть. Вы человек молодой и живете здесь без жены. Девушки на Вас явно поглядывают. А тут еще шальные деньги свалились, да повеса Панаев под боком — вот и оскоромились…

Лазарев потоптался, изображая то самое смущение, и Панаева рассмеялась:

— Давайте ваши бумаги. Редакторов опять сегодня нет, они все на обеде у одного писателя средней руки, который так их благодарит за публикацию. И если дела Ваши позволяют, то выпейте со мной чаю и расскажите о чем угодно. Мне нравится Ваша манера рассказывать.

После этих слов она вдруг подняла полуобнаженную руку к прическе, повернулась вполоборота и взглянула на него из-под приопущенных век.

— «Мать моя женщина, да ведь она меня клеит!» — осознал Лазарев и тотчас ощутил давление в чреслах. — «А почему, собственно, нет? Ее пикантность я давно оценил и она это, видимо, поняла». Краснея против воли, но и наглея, он сказал:

— С удовольствием, Дотти…

Спустя час, лежа неглиже на груди у вовсе обнаженного Дмитрия Николаевича, Панаева изливала ему свои накопившиеся обиды:

— … после свадьбы опять побежал по девочкам. Второй сначала очень рьяно бил копытом и добился меня все-таки. Но знали бы Вы, каким он бывает нытиком! А эта его ревность: всегда, везде, ко всем мужчинам! В итоге я бросила обоих, но жить совсем без любви пылкой женщине тяжело. Вы ведь оценили мою пылкость?

Вместо ответа Митя поцеловал «Дотти» в уголок губ, почувствовал вновь зарождение желания и стал ее зацеловывать везде, везде, везде…

Глава пятнадцатая, в которой гастроли почти прошли

Поезд наконец-то вполз под своды Николаевского вокзала в Москве. Измученные долгой дорогой (22 часа!) и холодом (рождественские морозы ударили во-время), артисты варьете тоже почти ползком выбрались на вокзальный перрон.

— Будь прокляты эти гастроли! — с ненавистью произнес Алексей, которого Митя в последний момент упросил поучаствовать.

— Нич-чего, — клацая зубами, сказала Варенька. — Сейчас в вокзале от-тогреемся, в-выпьем чаю и з-заживем…

— Какой чай? — произнес заветное Шишкин. — Где бы здесь нечто обратное справить…

— Отставить разговорчики! — скомандовал Лазарев. — Все сейчас будет, резво идем в вокзал. Но не дай бог что в вагонах оставите… А вот и наш антрепренер! Что скажете, Андрей Модестович?

— Извозчики ждут, номера в «Большой Московской» заказаны, можно ехать.

— Хорошо. Но полчаса мы пробудем здесь — ибо члены все позамерзали.

— Все все? — улыбнулся антрепренер.

— Все! — подтвердил «мсье Персонн».

Гостиница дамам не понравилась.

— С нашей никакого сравнения, — брезгливо изрекла Поленька. — Мне кажется, здесь могут быть клопы…

— И постояльцы, в основном, купчики, — добавила Варенька. — Многие в поддевках… И так нагло смотрят…

— Тем слаще будет домой воротиться, — внес нотку оптимизма Дмитрий Николаевич.

— Ох, не говорите мне о возвращении, — простонала Полина. — Эта дорога ужасная будет долго сниться, а представить, что надо будет ее еще раз пережить, я не могу.

— А не выпить ли нам по рюмке коньяка? — бодрился по-прежнему Митя. — Закусить шоколадом, запить кофеем, потом повторить, А? Или сразу спуститься в трактир и плотно поесть?

— Отстаньте, мэтр, — вяло сказала Варя. — Я просто зароюсь сейчас в постель и буду спать, спать…

— Меня к себе возьмешь? — вдруг предложила Полина, — вдвоем нам будет теплее.

— А если еще и меня? — озорно улыбнулся Митя.

— Нет! — дружно ответили дамы. — Ты никогда нам спать не даешь!

— Так это когда мы тет-а-тет. Сейчас же будем а-труа…

— Тогда мы тебе не дадим, — хохотнула Полина.

К следующему вечеру артисты, кончено, пришли в себя и явились в «Яр» полные желания положить этих купчиков и вальяжных простоватых бар к своим ногам. Потому они озвучивали здесь преимущественно разгульные и озорные песни: «Выйду на улицу», «Ехал на ярмарку ухарь купец», «Нет, ребята, все не так», «Бирюзовые златы колечики», «Я московский озорной гуляка», «Я милого узнаю по походке» и много в этом же роде. Но вставили и несколько лирических песен: «Кавалергарды», «О бедном гусаре», «Не говорите мне о нем», само собой песни Малинина и т. д. Помост для выступлений был устроен в «Яре» в центре, куда сходились все залы и эркеры кабинетов, так что любой посетитель просторного ресторана мог внятно слышать песни. Они и слушали жадно, а когда «мсье Персонн» разрешал, то подпевали во всю глотку. Залы ломились от публики, которая принимала их «на ура». Неделя выступлений пролетела быстро. Хозяин ресторана спохватился было и предложил продолжить концерты, даже за двойную цену, но к тому времени антрепренер договорился об одинарном выступлении труппы на сцене Большого театра, по какому случаю репертуарный балет был перенесен на другой день — и Дмитрий Николаевич решил такой случай не упускать. Все же публика тут будет другая, более интеллигентная, хоть и разбавленная снобами.

Он тщательно продумал репертуар и последовательность номеров, осмотрел сцену театра и ее освещение, приставил командовать осветителями бездельного Андрея Модестовича и проконсультировался с директором театра по поводу того, что цензоры считают здесь неприличным. Затем познакомился с гримерами и попросил их гротескно раскрасить себе лицо. Он вышел от них удовлетворенный, но и Варя и Полина ужаснулись новому облику мэтра: — Зачем Вам понадобились эти шрамы? Просто Квазимодо какой-то!

— Будем считать, что я снял маску, — усмехнулся Лазарев.

Наконец театр наполнился очень респектабельной публикой. Дмитрий дал знак оркестрантам, и в зал медленно полилась мелодия вальса «Ласкового зверя». Под эту тихую музыку он вышел к рампе и начал свои речи:

— Прекрасные дамы и уважаемые господа! Я тот самый «мсье Персонн», основатель Петербургского театра «варьете». Мои артисты немногочисленны, к тому же не имеют богатых оперных голосов и потому наш стиль пения — доверительный, мы апеллируем к вашей душе. В нашем репертуаре есть романсы, народные песни и озорные куплеты, которые мы будем в сегодняшнем концерте чередовать. Некоторые наряды моих артисток можно счесть вызывающими — но таков стиль варьете, мы предлагаем зрителям необычные номера, с так называемой «изюминкой». Вам предстоит осознать, приносит ли этот стиль удовлетворение вашим глазам, ушам и всему существу. Итак, вот звезды моего варьете: позитивная героиня Варенька, роковая женщина Полина, многоплановый тенор Алексей и струнная группа под управлением Бориса Шишкина. На аккордеоне и фортепьяно играет тот же Шишкин. Я пою при случае слабым баритоном, имею в руках гитару и бразды правления. Обычно я выступаю в маске и меня много раз просили ее снять. Теперь я стою перед вами без нее. Как видите, мне есть что скрывать… Ну, а первым номером нашей программы будет, конечно, песнь о Москве!

Он выдвинулся на ту точку сцены, из которой звук в зале получался самым сильным (с подсказкой директора театра) и запел: — Москва златоглавая…

Ему дружно похлопали — романс этот еще не был известен и лег на душу москвичей.

— Теперь ответная песнь, о Петербурге. Только не о современном нам, а об уже ушедшем, где жили Карамзин, Жуковский, Пушкин, Грибоедов и многие другие прекрасные поэты…

Дмитрий Николаевич кивнул, скрипки заиграли шедевр Корнелюка, а на звучное место встал Алексей и начал:

— Ночь и тишина, данные навек

Дождь, а может быть падает снег

Я иду, бесконечной надеждой согрет,

В Петербург, но его уже все-таки нет

Там было легко найти приют

Пушкина там еще помнят и ждут

День за днем, то теряя, то путая след

Я иду в этот город, которого нет.

Там для меня горит очаг

Как вечный знак забытых и-истин

Мне до него последний шаг

И этот шаг длиннее жизни-и!

Кто ответит мне, что судьбой дано

Пусть об этом знать не суждено

Может быть за порогом растраченных лет

Я найду этот город, которого нет?

Такого шквала аплодисментов труппа не ожидала. Они длились и длились, а на сцену к ногам Алеши стали лететь букеты. Тот собирал их, улыбаясь и плача одновременно… Дмитрий же втихомолку торжествовал: он столько сил вложил, воссоздавая эту очень непростую песнь…

Глава шестнадцатая, в которой концерт в Большом театре набирает градус

Наконец зрители успокоились и «мсье Персонн» им сказал:

— Как вы знаете, в Петербурге квартирует полк кавалергардов, охрана императора. Мы посвятили этим бравым ребятам две песни. Варенька, спой, пожалуйста, первую…

Скрипки заиграли знаменитое сентиментальное вступление, а Варя вышла из-за кулис в пышном белом-белом платье и в нужный момент запела:

— Кавалергарда век недолог…

Ей тоже очень хлопали и бросали цветы. Дождавшись тишины, Митя, извлекая из гитары звуки «умп-умп-умп-умп», запел чрезмерно браво:

— Почетна и завидна наша роль!

(Оркестранты подпели: да наша роль, да наша роль)

Не может без охранников король…

Зал развеселился, отмяк душой и тоже отдал должное этой юморной вещице. Теперь настала пора выступления Полины.

— Мадмуазель Полин споет романс из жизни польских дам, хотя и по-русски, — объявил Лазарев.

Полина вышла из-за кулис невероятно элегантная, в черном фраке, на тех самых 12-сантиметровых каблуках, с воткнутой в длинный мундштук сигаретой (шелест прошел по рядам партера, амфитеатра и на балконах) и стала прохаживаться вдоль рампы под скрипичный проигрыш. Но вот зазвучал ее низкий, слегка вызывающий голос:

— Гаснут, гаснут костры, спит картошка в золе

Будет долгая ночь на холодной земле

Допев «Пани-панове» Окуджавы до конца и получив щедрые аплодисменты, она вдруг сошла в зал и пошла вдоль первого ряда, пристально всматриваясь в лица мужчин. Перед одним красавцем остановилась, ткнула обличительно пальцем и горько запела-завыла под рыдания скрипок:

— Еще вчера в ногах лежал

Равнял с китайскою державою

Враз обе рученьки разжал

Жизнь выпала копейкой ржавою

Я глупая, а ты умен,

Живой, а я остолбенелая,

Ах, что ты милый сделал мне

Мой милый, что тебе я сделала!

Но вот она отвернулась от замершего в кресле барина и пошла обратно на сцену, обращаясь уже к залу:

Спрошу я стул, спрошу кровать

За что же я терплю и бедствую

На что он мог меня сменять?

Другую взял себе — ответствуют.

Жить приучил меня в огне

Сам бросил в степь заледенелую.

Вот что ты милый сделал мне

Ах, милый, что себе я сделаю!

При этих словах Полина упала на сцене на колени, заломила руки за голову и легла на спину. Зал неистово зааплодировал.

— Леди и джентльмены, — веско сказал «мсье Персонн». — Градус сердцещипательности в нашем зале опасно зашкалил. Поэтому я решил его понизить посредством исполнения озорной песни. Итак, «Я московский озорной гуляка»! Прошу артистов по местам!

Сам же стал отбивать на гитаре неслыханный здесь ритм и, наконец, запел форсированным голосом:

— Я московский озорной гуляка!

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою легкую походку!

Каждая задрипанная кляча

Головой кивает оживленно

Знает, что я встречен ей удачно

Курагу скормлю ей непременно!

В этом месте Митя бросил петь, а из-за кулис появилась с приставными шагами сладкая девичья парочка в одинаковых фраках и запела под оркестр (одновременно изображая локтями цыплят):

— Цыпленок пареный, цыпленок жареный

Пошел на речку погулять

Его поймали, арестовали

Велели паспорт показать!

Но Митя их перебил:

— Я себя обманывать не стану

У меня забота в сердце мглистом

Отчего прослыл я хулиганом

Отчего прослыл я скандалистом?

Не злодей я и не грабил лесом

Не имел друзей средь душ нечистых

Я всего лишь уличный повеса

Улыбающийся встречным лицам!

И под музыку «Цыпленка» он встроился между Варенькой и Поленькой и стал воссоздавать с ними танцевальные изыски 21 века. Вновь овации, овации. Антракт.

Глава семнадцатая, которая начинается в антракте концерта, а завершается в его конце

В антракте артисты сгрудились в артистической уборной (вот же имечко для комнаты, где люди переодеваются!), где их встретил растроганный директор, стал жать руки и говорить «Молодцы, молодцы! Не ожидал!» И прочие благоглупости. Вскоре подошли именитые зрители.

— Это губернатор Тучков, Павел Алексеевич! С ним жена и дочь. За ним предводитель дворянства Войеков Петр Петрович с женой, — шепнул директор.

Одетый в генеральский (?) мундир с золотистыми эполетами сухощавый Тучков выглядел браво, смотрел умно.

— Не обманули ожиданий, господа, — сказал он веско. — На грани дозволенного, но не за гранью. А вообще молодцы! Давно так не наслаждался музыкой и пением. Не то, что эти ваши оперы, — зыркнул он в сторону жены.

— Опера — это опера, а здесь романсы. Это разные жанры, а все жанры, как известно, хороши, — резонно ответила жена.

— А я согласна с папой, — вмешалась статная, миловидная дочь лет двадцати. — Это было прекрасно! Никогда не слышала ничего подобного! Благодарю Вас, мсье Персонн, и ваших артистов.

— Кстати, господин артист, — пригляделась к мэтру Тучкова старшая, — эти шрамы ведь у вас нарисованы? Гримом?

— Это так, мадам, — согласился Дмитрий. — Не судите меня строго. Я люблю конфиденциальность, потому и маскируюсь.

— Вы — дворянин? И вовсе не француз? — вдруг спросил Тучков.

— Русский и дворянин.

— Какую носите фамилию?

«Докопались, гады» — затосковал Митя, но ответил:

— Лазарев.

— Лазарев? — встрял Войеков. — Не из адмиральского ли семейства? Только ни у кого из трех братьев нет таких великовозрастных сыновей…

«Попал! Стоп: Лазарев как раз был во время кругосветного плавания на Аляске!»

— Я родился на Аляске, — скупо сказал Дмитрий.

— Вот так поворот! — хохотнул губернатор.

— А ведь там был Михаил Петрович! — торжествующе сказал Войеков. — Году так в пятнадцатом. Так он Ваш отец?

— Да.

— А кто же матушка Ваша?

— Я бастард, — признал очевидное Лазарев. — Мать из рода сибирских казаков…

— Что ты пристал к человеку, Петр Петрович, — скривился губернатор. — Он нам так душу приподнял своими песнями, а ты в его душу лезешь. Бастардов, если хочешь знать, в истории России полным-полно. По Карамзину и князь Владимир, который Русь крестил, был бастард! Нет, надо все-таки позвать Вас к себе на обед, господин Лазарев, и там подробно поговорить. Ты как думаешь, Лиза?

— Что мне думать? Думай не думай, а у нас что ты себе в голову вобьешь, то и будет. Впрочем, будем рады с Вами еще раз увидеться.

— Я тоже приглашаю Вас, господин Лазарев, и вашу труппу на концерт, — извинительным тоном сказал Войеков, — который состоится 1 января нового года в дворянском собрании. Вы сможете там исполнить две-три самые приличные песни из вашего репертуара.

«Вот радость-то, за бесценок потерять целый вечер…» — подумал Дмитрий Николаевич, но сказал с улыбкой:

— Непременно порадуем московских дворян.

— А к нам пожалуйте 2 января, к 3 часам дня, — сказал Тучков. — Мы в Москве обедаем рано.

После перерыва они исполнили еще сердцещипательные песни («Жил-был я», «Белая акация», «Берега») и веселые («Песня о студенте», «Опальный королевский стрелок», «Песня об извозчике Ереме»).

— А сейчас, — объявил Митя почти в конце, — прозвучит гимн Чистым прудам, конечно же вашим, московским.

Пел прекрасным тенором Алексей в сопровождении скрипок и фортепьяно, а в нужные моменты Борис Шишкин брал в руки аккордеон. В конце песни тенор Алексея был заменен Митиным баритоном:

— У каждого из нас на свете есть места

Что нам за далью лет все ближе и дороже

Там дышится легко, там мира чистота

Нас делает на миг счастливей и моложе…

Зрительный зал впал от этой песни в оцепенение — подобное, вероятно, оцепенению обезьян при звуках голоса и под взглядом удава Каа, а аккордеон вообще их восхитил необыкновенно. Им долго-долго аплодировали, с галерки раздавались крики. Но вот «мсье Персонн» поднял руку, призывая к тишине, и сказал:

— Наш концерт подошел к концу. Но я вдруг вспомнил, что обещал вам в его начале и народные песни, до которых дело не дошло. Поэтому считаю своим долгом одну такую песню исполнить и именно так, как ее поют крестьяне, то есть без музыки.

Он встал в нужное место, подозвал Алексея и хор (из оркестрантов) и начал со всей возможной проникновенностью:

— Выйду я на поле с конем

Ночкой темной тихо пойдем…

Сильный высокий тенор Алексея перехватил песню на словах:

— Сяду я верхом на коня

Ты неси по полю меня…

Тут же подключился хор:

— По бескрайнему полю моему

По бескрайнему полю моему!

И последний куплет снова перехватил один Дмитрий:

— Будет добрым год-хлебороб

Было всяко, всяко пройдет

Пой златая рожь, пой кудрявый лен!

Пой о том, как я в Россию влюблен…

После окончания песни зал некоторое время молчал, но потом овации пошли за овациями.

«Век другой, люди часто напыщенные, но и у них сердца не каменные, у многих натурально текут слезы!» — уважительно отметил Лазарев. «Можно их убеждать, можно. А эти: к топору! К топору, мать их ети! Как этих-то убедить?»

Глава восемнадцатая, в которой говорится о недосказанном

Возвращение в Петербург труппа отметила как самое радостное событие и в своем родном ресторане. В центр их стола села его хозяйка, Екатерина Александровна, оживленная едва ли не более любого из артистов.

— Боже, как здесь без вас было пусто! — исторгались чувства из ее груди. — И гости и каждый служащий ползали по ресторану как мухи! Ну как, как вас там встречали? В том, что вы произвели фурор, я не сомневаюсь, но подробности готова слушать любые…

— Устали мы сильно, Екатерина Александровна, — выразил Дмитрий Николаевич общее мнение. — И замерзли сверх всякой меры в этом железнодорожном гробу! Министр путей сообщения что, ни разу в своем детище зимой не проехал? Уж я бы его покатал по дороге взад-вперед с месяцок!

— Я в поезде ездила только в Царское Село, — призналась Галченкова. — И то летом. Так-то быстро и плавно…

— Ха-ха-ха! — развеселились актеры. — Быстро и плавно! Трясет немилосердно и так 22 часа подряд! В щели дует, мороз щиплет. Готовы куда угодно залезть, чтоб согреться…

— Меня Алешка всю истискал на обратной дороге, — призналась Варенька. — А я только рада была, разогрел все-таки…

— Изменщица… — бросила небрежно фразу Поленька. — Я вот Дмитрию Николаичу ноги под бочок подсунула и всю дорогу тепло было.

— Ты змея известная, — не осталась в долгу Варя. — Первой самое уютное место захапаешь.

— Будя! — веско осадил их Дмитрий. — Пора забыть эту поездку как кошмарный сон.

— Так уж и кошмарный, — хохотнул Шишкин. — Нас там на руках пытались носить и денег во все карманы насовали… А уж аплодисментов я, наверно, на всю оставшуюся жизнь наслушался.

— Что да то да, — подтвердил вальяжно Алексей. — Я ведь сильно ехать не хотел, но сейчас премного доволен.

— Дмитрий Николаевич, — сказала вдруг Варя. — А ведь Вы так и не рассказали нам, что там было, на обеде у губернатора?

— Как не рассказал? — слицемерил Лазарев. — Все основное рассказал: пришел, посидел в кругу из 20 персон, откушал той же стерляжьей ухи, бефстроганов с соусом Оливье, суфле, торт в виде полена и мороженое с кофе. Что пили — рассказывать?

— О чем Вы с ними говорили?! — топнула ногой под столом Варя.

— Да много о чем, но преимущественно они надоедали мне теми же вопросами, что и вы: откуда я беру мелодии и слова для песен. И я ответил им то же, что вам: я их как бы вспоминаю. И чем больше вспоминаю, тем четче становится и музыка и текст. Попробуйте так и вы, может, получится?

— Но что это за Аляска в Вашем прошлом выплыла? Говорили нам, что помещик из Липок и вдруг Аляска!

— Аляска? — удивилась и Екатерина Александровна. — Что значит Аляска?

— А он из нее к нам приехал, оказывается, Екатерина Дмитриевна, — доложила Варенька. — С другого края света.

— Это там вверх ногами люди ходят? — спросила пораженно Галченкова.

— Гос-споди! — застонал Дмитрий Николаевич. — Екатерина! Середина 19 века уже. У тебя ведь и глобус в аппартаментах есть!

— Ну, я в географии всегда путалась, — призналась дама. — Глобус крутила, конечно, но там столько континентов, островов и стран… Но сейчас вернусь к себе и посмотрю. И все-таки на вопрос об Аляске Вы не ответили, Дмитрий Николаевич.

— Там отвечал-отвечал, теперь еще вы, самые близкие люди, меня мучать будете…

— Ничего, — с мстительной интонацией в голосе сказала Варя. — Мы Вас не до смерти помучаем.

О многом не досказал еще Дмитрий Николаевич. После обеда мужчины проследовали, конечно, в курительную комнату, где сначала стали пытать заезжего гостя. Более или менее удовлетворившись, они завели разговор о мировых политических событиях (Предстоящую крестьянскую реформу, несмотря на всю ее злободневность, не обсуждали: то ли моветон, то ли наобсуждались ранее). Начали с США, поскольку там начиналось вроде бы разрушение государства — ну и, возможно, из вежливости к симпатичному гостю, который недавно в этих США (полумифических для присутствующих) был. Обменявшись мнениями между собой, завсегдатаи губернаторского дома обратили взгляды на Лазарева.

— Думаю, что война неизбежна, — веско сказал эксперт. — Я видел и северян и южан: они не поладят, пока не намашутся вволю кулаками. Очень уж у них разные взгляды на жизнь. Решусь предсказать: победят янки, их больше, в их руках промышленность, железные дороги и порты. Впрочем, многое зависит от позиции других государств. Англия и Франция объективно заинтересованы в независимости южных штатов и если активно вмешаются, то северяне будут изолированы. Но в наше время сильное воздействие на политиков этих стран оказывает новый фактор…

— Что за фактор? — вежливо подал реплику губернатор.

— Общественное мнение. В Англии к власти попеременно приходят партии вигов или тори, а побеждают они в зависимости от того, к какой из партий склонилось это самое общественное мнение. Мнение же людей сейчас преимущественно формируют газеты. Они очень влиятельны и во Франции. Так что же пишут в газетах по поводу южан?

— Что? — поощрил губернатор ретивого дилетанта.

— Что южане являются отвратительными рабовладельцами. При таком мнении ни английский премьер Пальмерстон, ни французский император не решатся открыто поддержать южан. Но мгновенно встанут на их сторону, если те объявят об отмене рабства — хотя бы с оговорками.

— Как вы полагаете, господа, — спросил Тучков, — резонное рассуждение?

— Речь не мальчика, но мужа, — кивнул Войеков. — А то Гагарин вон недавно нас убеждал ни в коем случае южан не поддерживать.

— Я и сейчас в этом убежден, — горячо сказал лысоватый молодец лет тридцати. — Нечего англичанам и французам потворствовать.

— Чем ответите на эту эскападу, Дмитрий Николаевич? — спросил, улыбаясь, губернатор.

— Идти в политике путями мести — заранее обречь себя на международную изоляцию. Более приемлема практика сдерживаний и противовесов. Но наиболее правильным мне представляется стратегический подход, на дальнюю перспективу. И в этой перспективе создание единого государства на территории США нежелательно.

— Почему это? — взвился князь Гагарин. — Уж нам-то они помешать никак не могут. Ибо находятся в 20 тысячах километров, на противоположной стороне Земли!

— Население США стремительно растет за счет иммиграции, территория ее все увеличивается, уступая лишь России, Канаде и Китаю, она богата полезными ископаемыми и почти на всей площади плодородна. Через 50–70 лет она может стать самой могучей страной мира. К тому времени многократно возрастет скорость и вместимость кораблей и экспансия США станет почти неминуемой. Надо это России?

— Ну, напугал! — фыркнул Гагарин. — Мало ли что будет через столько лет… Да и будет ли?

— «Надеясь на лучшее, готовься к худшему». Это высказывание какого-то китайского мудреца, имя которого исчезло из памяти людей, а цитата осталась.

— Очень мудрая мысль, — кивнул Тучков. — Когда я встречусь с канцлером Горчаковым, то расскажу ему о Вашем мнении, Дмитрий Николаевич, по поводу США.

Вдруг дверь в курительную комнату приотворилась.

— Павел Алексеевич! — раздался женский голос. — Вы неприлично манкируете женским обществом. Нам всем хочется послушать романсы в исполнении Дмитрия Николаевича…

— Хорошо, Лизонька, сейчас придем.

Глава девятнадцатая, в которой герой увидел, что зародил сомнения в предтечах «Земли и воли»

С легкой тревогой шел Лазарев в редакцию «Современника»: как-то революционеры-демократы оценили «Манифест»? Вернее, его реферат по нему… Впрочем, может их и нет никого и его встретит только пылкая Дотти?

В редакции были все, кроме как раз Панаевой и ее мужа. И все (Некрасов, Чернышевский и Добролюбов) посмотрели на Лазарева как то по-новому — будто только сейчас разглядели.

— Долгонько Вы шли к нам в этот раз, — сказал Некрасов. — Правда, Авдотья Яковлевна пояснила, что Вы крутите какое-то колесо, откуда деньги появляются…

Вместо ответа Дмитрий поднял плечи, слегка развел руки, и все рассмеялись. Но потом вновь насупились.

— Ваш Маркс куда злее оказался, чем мы предполагали, — сказал Чернышевский. — И помасштабнее, чем мы, бедные. Ему весь мир подавай на растерзание. Впрочем, туда такому миру и дорога!

— Вы же мастер скруглять углы, — добавил Добролюбов. — Ваш вариант «Манифеста» в два раза беззубее.

— Зато его можно будет, наверно, опубликовать в вашем журнале, — парировал Дмитрий.

— Не знаю-ю… — с сомнением протянул Некрасов. — Цензоры с каждым месяцем к нам пристрастнее. Лучше бы погодить с публикованием. Надо дождаться реформы, может ее результаты будут благоприятнее, чем мы думаем.

— Я тоже считаю, что погодить, — поддержал Чернышевский, — но по другой причине. Надо бы самим понять, что это за пролетариат, которому предстоит править будущим. У римлян так называли неимущих граждан, которые кормились за счет общества и ни в чем не были задействованы, кроме как в производстве потомства для государства.

— Именно они кричали «Хлеба и зрелищ»! А их детей забирали в солдаты, — вставил Добролюбов.

— Сисмонди в 1803 г. тоже назвал пролетариями неимущих людей, живущих сегодняшним днем, — продолжил Чернышевский, — но в целом в последние годы к пролетариату стали относить промышленных рабочих. И вот перед нами этот «Манифест», который понятие «пролетариат» сильно расширил, по которому бывают пролетарии и умственного труда — в общем, любой человек, который добывает средства к жизни исключительно путем продажи своего труда; лиши его работы и он будет вынужден умереть.

— Значит, мы с Вами пролетарии, Николай Гаврилович, — заулыбался Добролюбов. — У нас ведь нет ни дома, ни наследства, ни синекуры какой-нибудь, нас кормит исключительно Николай Алексеевич — за то, что мы пишем статьи в его журнал, а он в результате хорошо продается и приносит этому злодею неплохую прибыль.

— Злодей, это точно, — кивнул головой Чернышевский. — Правда во времена не столь отдаленные и он был пролетарием, причем самого низкого разбора: снимал угол в подвале, ел преимущественно черный хлеб, бывал и в ночлежке. Если бы не художник Данненберг, его приютивший, так и сгинул бы, пожалуй.

— А может ли он снова стать пролетарием? — картинно задумался Добролюбов.

— А ведь может! — почти радостно сообщил Чернышевский. — Пойдет в Английский клуб еще раз от графа Адлерберга или министра Абазы рубликов нащипать, да и проиграется в пух и прах. Придется ему и Грешнево свое продать и журнал наш любимый, да к нам, поденщикам литературным, и присоединиться. Тяжеловато Вам будет, Николай Алексеевич, после устриц и трюфелей снова на хлеб переходить…

— Эх, молодежь, — разулыбался Некрасов. — Любите понасмешничать над больным человеком. Что касается моего впадения в ничтожество? Думаю, мои многочисленные друзья так низко упасть не дадут, поддержат.

— С Марксом, пожалуй, стоит согласиться, — вернулся к теме беседы Чернышевский. — Отдать мир под власть рабочих как-то страшновато. А вот если под власть всех трудящихся — другое дело. К ним ведь и крестьяне относятся. Вот трудяги, так трудяги. К тому же их всех больше…

— Все течет, все изменяется, — заговорил вдруг Лазарев. — Крестьян с полей могут вытеснить машины — как это уже происходит в развитой промышленности Англии.

— Какие машины? — удивился Добролюбов. — На заводах и фабриках есть станки с паровым приводом, но что можно предложить на сельскохозяйственных работах?

— В Англии уже широко используются конные сеялки, а также паровые молотилки и мельницы. По дорогам ездят паромобили, которые можно будет приспособить для пахоты, боронования или уборки урожая — просто никто еще не додумался. Все это приведет неумолимо к сокращению сельского населения.

— Верится с трудом, — сказал Некрасов. — Хотя облегчить труд крестьянину было бы хорошо… А Вы видели эти паромобили?

— Нет, но знаю, что вполне комфортный паровой омнибус ходит регулярно между Лондоном и курортным городом Батом.

— Крестьянской общине беды от машин не будет, — заявил Чернышевский. — Она станет производительнее, богаче, у крестьянина появится, наконец, свободное время, которое он сможет употребить на развитие себя и своих детей.

— Прежде всего, у него появятся деньги, — возразил Лазарев, — которые он обязательно захочет вложить в выгодное дело — как это уже сделали многие зажиточные крестьяне, ставшие потом мелкими, а то и крупными купцами или промышленниками. Такова природа мелких собственников, которыми крестьяне и являются.

— А ведь Дмитрий Николаевич, наверно, прав, — задумчиво произнес Добролюбов. — Все наши надежды на социалистический характер русских крестьянских общин построены на зыбкой основе. Мы будем втолковывать им одно, а они задумают совсем другое…

Глава двадцатая, в которой в героя влюбляется дворянка

Вечерний концерт в ресторане гостиницы «Северной» был в разгаре, когда к нему присоединился припоздавший Лазарев. Мог бы и не присоединяться, так как вернувшийся Алексей успешно его заменял, но душа в связи с удачей в «Современнике» просилась наружу, а Митя уже привык делать это в песенной форме. Выступал он опять с масками из папье-маше (удалой гусар и томный поэт) и надел сначала «поэта», так как хотелось спеть недавно им переделанную песню «Ностальгия». Он пошептался с Шишкиным, оркестр заиграл проникновенное вступление, а Митя подошел к краю эстрады (без гитары), пробежал взглядом по рядам как всегда полного зала и начал:

— Ностальжи… Как эта ра-а-на

В сердце сладко ворохнется

Приходила ты нежданно

Уходя с восходом солнца

Очи черные… очи страстные…

Очи жгучие и прекрасные

Как любил я вас… как тонул я в вас…

Неужели мне не видать тех глаз!

Пережидая проигрыш, он вернулся к тому смутному виденью, что зацепил уголком глаза при взгляде на зрительный зал и вновь вгляделся в задний ряд: да вот же она, сидит на стуле и тянет шею, вглядываясь в него — точно, дочь Тучкова, Александра! Которая сунула ему украдкой записку в конце того затянувшегося обеда и в ней значилось: — «Я скоро приеду в Петербург, чтобы встретиться с Вами! Саша». Для чего? И что это там группка офицеров возле нее активничает?

Но проигрыш закончился:

— Лунный блик — посланник ночи

Мне опять печаль пророчит

Ворошу в камине камни

И свои воспоминанья

Я зову опять, я хочу обнять

Стан пленительный, упоительный

Вы сгубили меня, очи черные

Унесли навек мое счастие!

Переждав аплодисменты, Дмитрий Николаевич спрыгнул с эстрады в зал и пошел меж зрителей к той самой девушке. На подходе он увидел, что один из офицеров пытается взять ее за руку. Соседка Тучковой, дама лет под 40, сильно шлепнула веером по руке наглеца. Тот свирепо на нее посмотрел, но здесь уже и Митя подоспел. Он учтиво поклонился девушке и сказал:

— Благодарю Вас, Александра Павловна, что Вы откликнулись на мое приглашение. Прошу пройти со мной в первый ряд, там Вам будет удобнее.

— Я тоже Вас благодарю, мсье Персонн. Со мной моя кузина, Анна Алексеевна…

Лазарев тотчас крикнул стоящему позади зрителей метрдотелю:

— Арнольд! Организуй два кресла в первый ряд!

И подав дамам обе руки, стал пробираться с ними назад, к эстраде.

После концерта Лазарев подошел к неожиданным гостьям, переждал восторженные фразы и предложил угостить их ужином в кабинете. Они мило порозовели («Пожалуй, меньше этой кузине, лет 35»), но противиться не стали. В кабинете маску он снял, извинился за свое фиглярство («Но с ними иначе нельзя, замучают преследованиями!») и стал диктовать официанту (консультируясь с дамами), что принести из вин и закусок. А потом откровенничал, подливал — они, впрочем, ограничились двумя бокалами «Дом Периньон» — и ждал ответной откровенности. Дождался и озадачился…

— Мне всегда казалось, — говорила чуть опьяневшая Саша, — что в мире есть какая-то другая жизнь, не похожая на нашу. И я все ждала ее проявлений, ждала, отказывала женихам и снова ждала. Не просто сидела, конечно, а ходила активно в театры, на вернисажи, в литературные салоны, даже в гости к малознакомым людям, которые показались мне чем-то необычными. Но все это было не то, не то… И вдруг в Москве появились Вы! С вашими феерическими романсами, с вашей неслыханной музыкой и проникающими в душу словами! Как я была счастлива, что не обманулась в своих ожиданиях, что есть тот мир и Вы, конечно же, пришли к нам оттуда! А потом я узнала, что Вы родом из Америки!! Неужели там жизнь так прекрасна? И эти песни родились в американских пейзажах? Но в них же об Америке нет ни слова, все только наше, русское и тоже, оказывается, прекрасное… Кто Вы, господин Лазарев?

Дмитрий Сергеевич пристально посмотрел в глаза Александре («Классическая тургеневская девушка, они были все же на свете, а не выдуманы Иваном Сергеевичем»), ощутил на миг сожаление, что не было у него «там» рядом такой рвущейся к подлинному счастью души и стал осторожно подбирать нужные слова:

— Я пробыл в Вашем доме один вечер, но успел понять, с каким достойным человеком в лице Павла Алексеевича меня свела судьба. Ему под стать Ваша матушка, Елизавета Ивановна. А теперь Вы доказали мне, что являетесь прекрасным продолжением своих родителей…

— Вы не о том говорите, Дмитрий Николаевич, — перебила его Саша. — Скажите, что нужно сделать для того, чтобы подняться на те высоты, с которых Вы смотрите на нас?

«Достала» — подумал Лазарев. Сам же, чуть улыбаясь, сказал:

— Если я правильно Вас понял, вы хотите подняться на нашу эстраду?

— Да! — с жаром произнесла дева. — Я только сейчас это осознала, но да: я хочу стать одной из вас! Вы не думайте, у меня сильный голос и меня учили музыке, я умею играть на фортепьяно, скрипке и флейте!

— А что думаете Вы на этот счет, Анна Алексеевна? — обратился Митя к внимательно слушающей, но непроницаемой кузине.

— Я поддержала Сашу в желании увидеться с Вами. Наверно, потому, что тоже была на том концерте в Большом театре и поняла, что Вы — великий и очень добрый человек. Правда, она не говорила мне, что хочет к вам присоединиться… Я думала, она просто в Вас влюбилась.

— Анна! — воскликнула Саша и стремительно покраснела.

Глава двадцать первая, в которой в варьете дебютировала губернаторская дочь

Через несколько дней Дмитрий Лазарев оказался в доме Павла Алексеевича Тучкова, полного тезки московского губернатора, но его двоюродного брата — впрочем, недавно умершего. Домом после его смерти руководила жена, на приглашение которой и напросилась предприимчивая Александра. Он подал слуге визитку с надписью «Дмитрий Николаевич Лазарев» и стал ожидать в гостиной. Вскоре к нему вышла хозяйка дома лет 60 (ее имя и отчество тотчас вылетели из головы) в сопровождении Анны Алексеевны и минут десять выпытывала у визитера его происхождение и род занятий. В конце пытки она милостиво кивнула ему и сообщила, что получила от племянника мужа (то есть от губернатора Москвы) письмо, в котором тот лестно о вокалисте Лазареве отозвался. Так что он может пройти к ее двоюродной внучке в «музыкальную» комнату и дать урок пения.

«И кузину с собой притащила и ничего, живут себе у кисельной родни и в ус не дуют» — бурчал Дмитрий Николаевич, проходя вслед за Анной Алексеевной анфиладой комнат просторного генеральского дома, — до той, которая называлась «музыкальной». В ней стояло фортепьяно, были и скрипка и флейта и объемный звук. За фортепьяно и встретила своего кумира губернаторская дочь.

— Вонжур, мадмуазель Александра, — с напускной строгостью сказал мэтр. — К уроку готовы?

— Уи, мсье; се ке ву дите, мсье, — подыграла Саша.

— А куда ушла Ваша дуэнья? — поинтересовался мэтр, не обнаружив рядом Анны.

— Мы у нее почему-то пользуемся доверием, — хихикнула дева. — Наивная душа…

— Это Вы наивны, если думаете, что я способен обмануть доверие Вашего отца, — серьезно сказал Дмитрий. — Ну, шутки в сторону, покажите мне все Ваши достоинства.

— Все? — залилась таки смехом Александра.

— Хм. При первой нашей беседе Вы показались мне совсем другой девушкой: порывистой, искренней и совершенно не склонной к шуткам.

— Я обычно и не склонна. Но попав под Вашу опеку, раскрылась как цветок и даже вот немножко распустилась. И Вы не обманете меня своей серьезностью. Вы кто угодно — мим, шут, менестрель, — только не занудливый педагог.

— Ладно, — махнул рукой Митя. — Вы меня раскусили, уели, переубедили. Итак, будете сначала играть? Давайте по-порядку, от фортепьяно к флейте, Как можно искуснее…

Дева довольно уверенно сыграла этюд Шопена, потом фрагмент из «Маленькой ночной серенады» Моцарта и завершила его же «Турецким рондо».

— Владение инструментами присутствует, — заключил Митя. — Давайте вокал.

— Можно народную «Ой, то не вечер»?

— Хорошо. Покажите.

Она старалась, даже с некоторыми вариациями от куплета к куплету.

— Голос чистый, объемный и на две октавы. Но петь эту вещь, чтобы людей зацепило, надо все-таки по-другому. Показать?

— Очень прошу.

— Тогда подыграй на скрипке: в основном тихо, фоном, но когда почувствуешь, что можно усилить, усиливай. Я же буду форсировать голос по нарастающей…

Дмитрий Николаевич вспомнил харизматическую Пелагею, усмехнулся и после Сашиного вступления тихо-тихо завел всем известную шарманку. В конце песни, когда он открыл глаза, то увидел стоящих по стенам зала, в дверях и в коридоре домочадцев разного возраста, пола и социального положения. А также слезы в восторженных Сашиных глазах.

— Я никогда так не сумею, — прошептала она.

— Никогда не говори никогда. Просто попробуй скопировать. Ты ведь запомнила мое исполнение? Тогда закрой глаза и пой по памяти…

— Надеюсь, мое «тыканье» во время урока Вас не шокирует? — спросил Лазарев, заглядывая в глаза губернаторской дочери, когда она (вместе с кузиной) шла его проводить до Невского проспекта.

— Я хочу именно такого обращения от Вас, — жарко заверила Александра Павловна. — Но скажите: я не безнадежна как певица варьете?

— Вы все схватываете на лету: и как петь, и как играть и в подголосках. Не хуже Вари и Полины. Но я еще раз спрошу: нужно ли Вам это?

— Как дышать! Когда я пою рядом с Вами, меня наполняет такая энергия, такое счастье, какие были только в детстве!

— Но ведь Ваши родители будут страшно удручены, когда узнают о Вашем увлечении эстрадными выступлениями…

— Они не узнают. Я тоже буду выступать в маске. Анна не проговорится, а двоюродная бабушка в ваш ресторан не придет.

— Хорошо. Один вечер Вы с нами выступите. Надо подобрать песни и тщательно их отрепетировать. Сделаем это, как у нас принято, в гостинице: сначала в моем номере, потом прогон в ресторане. Но после этого я познакомлю Вас с людьми действительно новой формации, которые как раз готовят приход нового мира в Россию.

— Неужели они так же хороши, как Вы?

— Я, думаю, они покажутся Вам ближе, а в чем-то дальше меня. Но лучше ведь один раз увидеть, чем услышать?

Дебют Саши (именно под таким ником) оказался удачен: завсегдатаи рады были увидеть новую красавицу на эстраде, а гости случайные… Им было все равно, лишь бы песни будоражили их нервы. Первой она спела «Все могут короли» и очень потрафила этим шлягером слушателям, которые в конце дружно ей подпевали и даже подплясывали. Второй песней Митя поставил без лишних заморочек «Ой, то не вечер», но пели они куплет от куплета поочередно, меняясь в подголосках. Саша после концерта была очень возбуждена, но на традиционных посиделках в номере Лазарева опамятовалась, взглянула на жмущуюся к мэтру Полину (Варя уже поддалась на Алешкину агитацию и держалась возле него) и засобиралась с кузиной домой. Дмитрий посадил их на извозчика, но провожать не поехал.

Глава двадцать вторая, в которой герой вводит Сашу в общество людей «будущего»

Тянуть кота за хвост было не в привычках Лазарева, потому он поехал назавтра к Тучковой с целью совместного посещения «Современника». Она встретила его улыбкой, но во взглядах ее на мэтра было заметно уныние. Тем не менее, сделанную им попытку отказаться от задуманного визита (мол, вижу, что Вы не вполне здоровы) Александра Павловна пресекла на корню. Кузина для отвода теткиных глаз выехала из дома с ними, но попросила завезти ее к приятельнице и там же потом забрать на обратной дороге. В итоге к дому на Литейном проспекте Александра и Дмитрий подъехали вдвоем.

— Я, конечно, Вас компрометирую, — признал Лазарев, — но в этом доме не придерживаются общих правил строго.

— Так мы идем в редакцию «Современника»? — прочла Саша вывеску на двери.

— Да. К поэту Некрасову и его друзьям. Надеюсь, они Вам придутся по нраву.

— Я читаю «Современник» регулярно! Папе его доставляют по служебной надобности, я и читаю. Мне все в нем нравится, хотя публицистику я понимаю не всю. Еще жаль, что в нем перестали печатать новые произведения Тургенева и Толстого.

— Вот и выскажите свою претензию Николаю Алексеевичу в глаза, а я на эти глаза посмотрю, — хохотнул Дмитрий Николаевич.

В гостиной их встретила Панаева.

— Ого, — сказала она с ноткой раздраженного восхищения. — Вы, Дмитрий Николаевич, растете день ото дня. В первый визит к нам были робким просителем, позже приосанились и проявили характер, а нынче являетесь с молодой красавицей и, похоже, аристократкой?

— Да, Авдотья Яковлевна, перед Вами Александра Павловна Тучкова, дочь московского губернатора.

Панаева плавно поклонилась, но бросила на Лазарева быстрый взгляд, который тот понял правильно и добавил:

— Александра Павловна очень хотела увидеть самых передовых людей России, призывающих к новым, демократическим отношениям между людьми, в том числе между мужчинами и женщинами, поэтому я привел ее к вам. Саша, это знаменитая писательница Панаева (псевдоним Станицкий), книги которой Вы наверняка читали…

— Да, я читала «Мертвое озеро» и «Мелочи жизни» и согласна с вашей позицией по эмансипации женщин…

— Merci, ma cheri. Ou avez-vous recontre ce seducteur? (Где Вы познакомились с этим соблазнителем?)

— Нет, нет, — резво запротестовал Митя. — Вы нарушаете правила хорошего тона: нельзя разговаривать в присутствии третьего лица на языке, которого это лицо не понимает. И еще, Авдотья Яковлевна: не говорите своим знакомым, что незамужняя дворянская девушка явилась к Вам с неженатым мужчиной. Это ее скомпрометирует.

— Надо же, французского языка не знает, а французским правилам хорошего тона нас учит. Ладно, Митенька, ты нам симпатичен, потому мы тебе прощаем. Так Вы, Александра Павловна, в Петербурге гостите?

— Да, у двоюродной бабушки.

— То есть в доме недавно почившего Павла Алексеевича Тучкова?

— Да.

— Но меня гложет любопытство: где Вас свела судьба с господином Лазаревым?

Саша взглянула вопросительно на Дмитрия Николаевича, и тот опередил ее с ответом:

— Я был недавно в Москве, в том числе в доме губернатора, там и познакомился с Сашенькой.

Тут в гостиную заглянул Панаев и разулыбался:

— Наконец Митя мы с тобой столкнулись! А то говорят, он был здесь, но меня как на грех не было. Где добыл такую деву прекрасную?

— Иван Иванович, — пресекла его разглагольствования Панаева, — позволь гостям пройти все же внутрь, иначе им по третьему разу все придется про себя рассказывать.

Через пятнадцать минут общее оживление в редакции «Современника» в связи со столь неожиданной гостьей прошло, хотя влюбчивый Добролюбов продолжал смотреть почти все время на милую Сашеньку.

— Что ж, Дмитрий Николаевич, — сказал хитро улыбающийся Некрасов. — По Вашей рекомендации я обратился к Герцену, и он раздобыл для нас тот самый «Манифест». Документ действительно сильный, резкий. Впрочем, Ваш первый вариант реферата достаточно точно передал его содержание — при значительно большей краткости. Но предоставлю слово Николаю Григорьевичу, который его детально проанализировал.

— Ничего принципиально нового я в оригинале, действительно, не нашел — кроме самой формы изложения, очень оригинальной. Но Герцен в поисках этого «Манифеста» съездил в Манчестер, где сумел встретиться с Энгельсом и подробно поговорить с ним по многим социальным вопросам. Он остался им буквально очарован и уже пересмотрел свои взгляды на русское крестьянство. Теперь призывает сделать это и нас. То есть Вы и тут оказались провидцем.

— Мне просто повезло, — сказал Лазарев. — Не зайди я к этому букинисту в Нью-Йорке, так и искал бы пятый угол вместе с вами в русском вопросе…

— Это не везение, — веско молвил Некрасов, — а умение выхватить важную информацию из того обилия публицистических материалов, которые растут в мире как бумажный ком.

— Да, да, — бегло подтвердил Добролюбов. — А Вы, Александра Павловна, тоже верите в возможность наступления свободы, равенства и братства? Не жаль Вам будет своих привилегий?

— Меня Дмитрий Николаевич познакомил по пути сюда с сутью учения о пролетариате, и я вот сейчас думаю: разве мой отец не является тем самым умственным пролетарием? Он трудится ежедневно: то в своем кабинете, то на встречах с промышленниками и купцами, Москва благоустраивается сейчас по его личной инициативе. При этом мы живем довольно скромно, на одну его зарплату, так как имение нам дохода не приносит.

Тут революционные демократы с некоторым смущением переглянулись: если это действительно так, то очень уж широк становится «пролетарский» круг. Конечно, им было известно, что благосостояние чиновников преимущественно зиждется на взятках, но не скажешь ведь этого в лицо столь милой барышне…

— О губернаторе Тучкове в обществе отзываются только лестно, — подтвердила Панаева. — Что является в наше время большой редкостью. Злые языки и тут, конечно, повылезли, но кроме «честен, но недалек» я ничего не слышала.

— Это явный комплимент, — поспешил подтвердить Некрасов. — Мы отлично знаем, до каких низостей доходят «далекие» люди.

— Благодарю вас, — сказала Саша. — Как прекрасно, что моя вера в отца не пошатнулась!

Глава двадцать третья, в которой герой поет для императора

Вечером в своем номере Лазарев, трепеща, приготовился сказать заветные слова, но замер в нерешительности. Ему вспомнилась Сашенька, которая на обратной дороге, глядя в упор блестящими глазами, говорила: — «Вы открылись мне с неожиданной стороны — как мудрый, глубоко понимающий устройство мира человек…» Но он тряхнул головой, вновь настроился и произнес: — Портал, откройся в мое время, в мою комнату!

И очень обиделся, что чуда и в этот раз не произошло.

— Чего тебе еще надо, неизвестное «существо»! — воскликнул он в сердцах. — Ведь ясно уже, что Чернышевский не напишет той роковой для него прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон»! Что мне надо еще сделать?

Не дали ему ответа стены номера. Митя повалился на кровать и глухо застонал.

На другой день к нему после завтрака примчалась взволнованная Екатерина Александровна и выпалила:

— Дмитрий Николаевич! У меня в аппартаментах Вас ожидает граф Адлерберг!

«Ешкин кот! Тот самый, которого Некрасов в карты обыграл?»

— А кто он такой, Екатерина Александровна? — осторожно спросил Лазарев.

— Как кто? Адъютант императора и его ближайший друг!

— Угу. И чего ему от меня надо?

— Не знаю. Сказал лишь, что по важному делу.

В аппартаментах навстречу Лазареву поднялся из кресла статный черноволосый красавец лет сорока, в щегольском мундире, с обильными бакенбардами.

«Черта они все их носят? Побрить его — и хоть в Голливуд, на пробы».

— Александр Адлерберг, — представился тот.

— Дмитрий Лазарев, — ответил попаданец, чувствуя, как позвоночник его оцепеневает.

— До нас со всех сторон доходят вести о Вашей необычайной музыкальной одаренности. Его императорское величество и его семья выразили желание послушать несколько песен вашей труппы — но не в привычном Вам ресторане, а в своем дворце. Сможете Вы такой концерт провести, не растеряетесь?

— Мандраж есть, что там говорить. Но отказать императору будет, наверно, невежливо?

— А Вы шутник. Это хорошо, значит, не растеряетесь. К среде подготовитесь?

— Сколько номеров и возможны ли озорные?

— Н-ну, пять-шесть, из них один полуозорной. Мария Александровна не любит бравурного веселья…

— Нам понадобятся мундиры лейб-гусаров…

— Свяжитесь с командиром гусарского полка и подберите заранее.

— К какому часу нам подойти?

— После обеда, часам к шести.

И вот час Х настал. Труппу проводили в комнату рядом с Золотой гостиной на половине императрицы, где они и стали ждать. У них с собой были инструменты и набор костюмов. Состав труппы проверенный, но в последний момент Саша упросила Лазарева взять ее с собой — в качестве флейтистки. Вошел Адлерберг и позвал их за собой. Первым номером Дмитрий поставил «Жил-был я» и потому взял с собой кроме квартета, Сашу и Алешу. Все были одеты в концертные черные фраки, но Алексей и Саша — в белые. Дмитрий надел маску поэта.

В большом сверкающем позолотой зале на креслах у камина расположилась императорская чета, а по обе стороны на диванах — десятка два мужчин и женщин в относительно скромных нарядах. Детей не было. Музыканты расселись, устроились удобнее, и в зал полились чарующие звуки струнных. Но вот «квадрат» отзвучал и под звуки флейты вступил Дмитрий:

— Жил, был я, стоит ли об этом

— Шторм бил в мол, молод был и мил

— В порт вплыл флот с выигрышным билетом

— Жил-был я-а, помнится, что жил.

Зной, дождь, гром, мокрые бульвары

Ночь, свет глаз, локон у плеча

Шли сквозь ночь, листья обрывая

Мы: ты, я-я, нежно лепеча

Тут под рыдания скрипок и виолончели вступил высокоголосый Алексей:

Где тот снег? Как скользили лыжи…

Где тот пляж с золотым песком

Где тот лес с шепотом поближе

Где тот дождь вместе босиком?

Знал соль слез, нежилые стены

Ночь без сна, сердце без тепла

Гас как газ город опустелый

Взгляд без глаз, окна без стекла…

И вновь песнь перехватил Дмитрий, но уже под оркестр:

Встань, сбрось сон, не смотри, не надо

Сон как жизнь, снилось и забыл

Сон как мох в древних колоннадах

Жил, был я-я, помнится что жил…

И завершающий скрипичный «квадрат».

Нет, высокородные человеки не аплодировали, но явно, явно «поплыли»…

А Дмитрий, куя железо, вышел вперед и заговорил:

— Мы называемся «варьете мсье Персонна». Этот самый господин Никто — я. Потому выступаю обычно в маске. Впрочем, это просто артистический трюк, для подогрева внимания публики. Следующим номером в нашей программе будет песня о Петербурге. Но не о современном нам городе, а недавно ушедшем, где жили многие великие творцы искусства. Прошу Вас, Алексей…

Эта песнь уже вызвала дружные аплодисменты вконец разомлевших слушателей.

А Дмитрий не отставал:

— Недавно мы давали концерт в лейб-гвардии гусарском полку и пели, естественно, гусарские песни. Одну из них мы и хотим Вам предложить… Варенька, Полина, прошу сюда!

В зал строем вышли две бравые гусарши, помаршировали с поворотами туда-сюда под ту же флейту и Варенька запела свои куплеты — Полина же ходила вокруг нее гоголем, подкручивая маленькие наклеенные усики. Успех куплетов был несомненный, император хохотал вместе с придворными и фрейлинами и даже императрица улыбалась…

Дмитрий решился на расширение программы и сказал:

— Понравилась гусарам еще одна бравая песня, которую мы исполним хором после переодевания…

И вот в зале уже звучит:

— Картечь ложится ближе, ближе

— Ужасно хочется удрать

— Но честь, она всего превыше

— Умри, гусар, но чести не утрать!

Дальше все номера шли «на ура» и было их уже десять. Причем в последнем Лазарев «дернул кота за усы» и труппа спела хором гимн «Бременских музыкантов»:

— Мы свое призванье не забу-удем

Смех и радость мы приносим лю-удям

Нам дворцов заманчивые своды

Не заменят никогда свобо-о-ды!

Глава двадцать четвертая, в которой герой нагло подает советы императору

— Позвольте нам рассмотреть вас поближе, — сказал по завершении концерта император. — Значит, мой дворец вам не по душе?

— Очень симпатичный, — улыбнулся Лазарев. — Но жить в нем, мне кажется, не очень удобно. Боишься полы и мебель поцарапать…

— Ваш номер в гостинице «Северной» удобнее? — проявил осведомленность Александр Николаевич.

— Не в пример: уютный, ни большой, ни маленький, а теплый какой… И по моим деньгам.

— Почем обходится Вам номер? Рублей в сто?

— В пятьдесят. Хозяйка — моя поклонница.

— Умеете Вы в жизни устраиваться. Каков доход от песен?

— В среднем тысяча рублей — это у меня. У артистов по пятьсот. На безбедную жизнь хватает, но в карты играть я не хожу и в шампанском девушек не купаю.

— А что, разве кто-то купает?

— Говорят и в литературе описано. Я ведь много читал раньше. Сейчас же некогда, все пою да пою.

— А вот из министерства внутренних дел мне доносят, что Вы нередко бываете в редакции журнала «Современник»…

«Вот так. И маска не помогла…» Сам же ответил:

— Прекрасный журнал и люди там самые современные…

— А мы, значит, не современные? Живем ведь в одном времени…

— Простите, Ваше императорское величество, за некоторую мою дерзость, но всем известно деление людей на консерваторов и новаторов. Дальше мне речь продолжать?

— Продолжайте, коли начали…

— Если консерватора спросить, была ли его жизнь в прошлом хороша, он горячо ответит: да! И будет во многом прав, — хотя бы потому, что был тогда моложе. Новатор, напротив, скажет: Нет! Не было раньше ни железных дорог, ни всепогодных пароходов, ни газового освещения, ни литературы путной, ни фотографий, а все картины писали на религиозные сюжеты. И еще добавит: хотел бы я жить в будущем, когда появятся газомобили, аэропланы, в домах — электрическое освещение, телефоны для разговоров со всеми горожанами и так далее и тому подобное.

— Где Вы про все это читали? — удивился Александр Николаевич. — В той самой Америке?

— Да. В этой стране живет много новаторов и фантазеров. Изобретения из них так и сыплются. И в этом смысле они очень опасны.

— Что, изобретут чудовищное оружие, с которым покорят мир?

— Эти могут. Причем, их население увеличивается каждый год на миллион человек, преимущественно за счет людей трудоспособного возраста. Их сейчас более 30 млн, а в России более 70, но через 50 лет мы можем сравняться. В условиях многократного развития пароходства все страны мира станут досягаемы друг для друга и тогда эти США станут нам реальными соперниками. Но есть для нас спасительная лазейка…

— Умеете Вы, господин Лазарев, заинтриговать, умеете. Что за лазейка?

— На юге США живут совсем другие люди, консерваторы. Они более ста лет владеют рабами, которые выращивают им хлопок и обеспечивают прекрасные доходы. И вот эти люди возжелали отделиться от США…

— Да, мне доложили про Южную Каролину.

— Одна она не останется. В США 15 рабовладельческих штатов из 40 и все они пожелают выйти. Так это же прекрасно! Пусть образуют свое государство и постоянно соперничают с северными штатами. Нового крупного агрессивного государства не получится, и европейские страны продолжат свой извечный спор.

— Как ловко Вы все изложили! Будучи всего лишь артистом варьете. Или определим, Александр, господина Лазарева в помощники Горчакову?

— Я посоветуюсь с Александром Михайловичем, — с чуть заметной улыбкой сказал Адлерберг.

— Прости, Саша, что вмешиваюсь в разговор, — сказала вдруг императрица, — но мне кажется очень знакомым лицо вашей флейтистки… Как Вас зовут, милая девушка?

— Александра… — не сразу сдалась Саша.

— Но фамилия ведь у Вас есть? И отчество?

— Александра Павловна Тучкова, — четко ответствовала дева и выпрямилась.

— Во-от! Я уж стала бояться, что память мне изменяет. И как это понимать? Ваш отец знает о Ваших пристрастиях?

— Пока нет, но я ему о своей тяге к искусству сообщу ближайшим письмом.

— Именно к искусству? А не к отдельным его представителям?

— Нет… — более слабым голосом ответствовала дева.

— Ладно. Я благодарна вам, господа, за чудесный концерт. Он сильно затронул мою чувствительную душу и, я надеюсь, что вы будете меня иногда радовать и в будущем. Пока же я с фрейлинами покидаю ваше общество. Александра Павловна, приглашаю Вас к нам присоединиться…

Часть вторая

Глава первая, которая начинается альковными свиданьями, а заканчивается графом Адлербергом

С того концерта в Зимнем дворце минуло полгода. Тоскливое чувство, которое поселилось в душе Дмитрия Николаевича после отъезда Саши Тучковой в Москву, все-таки притупилось. Он продолжал накапливать денежную массу, давая концерты здесь и там, не вполне понимая зачем. А потери в его коллективе продолжались.

В одну из ночей Полина была с ним особенно нежна, все целовала, целовала разные участочки его тела и вдруг залилась слезами. На все его расспросы она отвечала еще более горьким плачем. Наконец, сквозь слезы сказала:

— Я выхожу замуж, Митенька. Ты не думай, не из-за денег. Он меня обожает, начал строить какой-то особенный загородный дом, где мы будем жить. Но мне так жаль расставаться: и с тобой, мон ами, и с труппой нашей и с вольным житьем в свое удовольствие… Мне захотелось иметь детей, понимаешь?

— Благословляю. Поленька. Надеюсь, ты будешь счастлива. А если жизнь с этим типом не сложится, мы всегда будем рады твоему возвращению…

На Литейный проспект, 36 он продолжал ходить. Вот и сейчас лежал в постели его обитательницы, отдыхая после продолжительного соития.

— Ты Митя, тоже стареешь, — сказала Панаева. — Волосики на груди у тебя седеют…

— Не могу сказать того же о тебе. В твоих черных волосах ни сединки, а тело как у кобылки, готовой откликнуться на первый призыв жеребца!

— Фи, что за гусарский комплимент?

— Хорошо, вот Вам другой:

Когда б я паспорт заграничный, как люди умные имел

И мог слоняться по Европе в отдохновении от дел

Каноны строго соблюдая и проторенные пути

Я во Сикстинскую капеллу вполне понятно мог зайти

Лик и грудь мадонны созерцая,

Я в душе бы ухмыльнулся: шиш!

С Панаевой Авдотьей не сравнишь…

— Вы отъявленный льстец! Но я почти растаяла… Это ведь экспромт?

Экспромтом стих, конечно, не был, Митя сочинил его пару лет назад к дню рождения некой дивной сотрудницы и там было еще много дифирамбов, ну а теперь вот решил один использовать…

Вдруг в квартиру кто-то вошел. Митя пошевелился, собираясь встать.

— Лежи, это Иван. Ему я ревновать не позволяю.

Бесцеремонный Иван Иванович просунул голову в спальню жены, рассмотрел любовников и хмыкнул:

— Почему я не удивлен? Хват ты, Лазарев, как есть хват! А знаешь, ведь ты очень похож на одного шансонье, который называет себя «мьсе Персонн». Он поет в ресторане гостиницы «Северной», не бывали? Так вот, выступает он всегда в маске, но по стати, ухваткам и голосу вылитый ты!

— Это и есть я, — вдруг признался Митя. — Каждый зарабатывает на жизнь по-своему…

— Да ты что! Ну, брат, удивил! Знаешь, Дотти, как он поет? Как бог, ей-ей, лучше бога! Надо обязательно сводить туда всю нашу кампанию. Ты не против, Митя?

— Приходите. Посажу вас на лучшие места… Вы не шокированы, Авдотья Яковлевна?

На входе в ресторан его перехватил Арнольд и сказал заговорщицким тоном: — К Вам, Дмитрий Николаевич, приезжал фельдегерь. Оставил запечатанный конверт у Екатерины Александровны…

Хозяйка тоже была встревожена: — Не иначе Вас вызывают к императору?

В конверте же была записка: — «Завтра, 21 июня в 10 часов Вам надлежит прибыть в канцелярию Министерства иностранных дел Российской империи».

И вот он сидит в приемной канцлера и ждет приема к «самому». Секретарь явно его разглядывает, но от прямого обмена взглядами уворачивается, смотрит в окно. «Эх, крыса ты канцелярская! — думает Дмитрий Николаевич. — Полагаешь, схватил удачу за хвост, сидишь на теплом месте. Но так ведь и просидишь до старости, а мира не увидишь, толкового дела не сделаешь. Но ему эти эмпиреи, скорее всего, до лампочки: деньги капают, да и взяточки, поди, вымогать научился…»

Тут ход его вялых мыслей был прерван: пожалуйте к министру!

Горчаков был похож на свои портреты: сухощавый, гладко выбритый («Хоть один не косит под орангутанга!»), с плотно сжатыми губами и проницательным взором за очочками. Он поднялся с кресла, шагнул навстречу и спросил:

— Вы Лазарев? Американец?

«Вообще-то русский» — хотел сказать Дмитрий Николаевич, но решил экономить время и сказал:

— Да.

— Это Вы посоветовали императору вступить в союз с конфедератами?

— Да.

— Заодно с нашими врагами Францией и Великобританией?

— Сегодня враги, завтра друзья и всегда политические партнеры.

— Метко и емко сказано, по-дипломатически. Но союз с рабовладельцами для всех чреват потерей лица…

— Поэтому конфедератов надо убедить от рабовладения формально отказаться — тем более, что это исторически неизбежно. Как в случае с нашим крепостничеством.

— Ну, внутрироссийские дела мы здесь обсуждать не будем. А что Вы скажете, если я предложу Вам поехать туда, откуда Вы приехали и попытаться убедить вождей Конфедерации на эту меру?

— Скажу, что инициатива всегда наказуема и всегда однотипно: сам предложил, сам и сделай.

— Мне очень нравится Ваша афористичность. Естественно, одного мы Вас не отпустим, дадим товарища. Граф Адлерберг Вас устроит?

Глава вторая, в которой герой ведет курс «молодого бойца»

— Ну что, идем в вагон-ресторан? — предложил улыбчиво Александр Адлерберг через час после отхода поезда от Варшавского вокзала.

— Рановато, Александр Владимирович, два часа назад в вокзале обедали.

— Н-ну, выпьем пока вина, поговорим, а там и аппетит появится…

— А кто нам мешает выпить здесь?

С этими словами Лазарев вынул из саквояжа заготовленный джентльменский набор: бутылку коньяка, плитку шоколада, лимон и сахар, две серебряные рюмки.

— Хм, интересная комбинация. А где же вода?

— Александр Владимирович, — ласково сказал Митя. — Мы с Вами едем в экзотические края, в которых многие привычные Вам вещи делаются по-другому. Например, «древнегреческий» обычай разводить коньяк водой там покажется издевательством над благородным напитком. Поэтому предлагаю Вам пройти у меня своеобразный курс молодого бойца и начать его с распития этой бутылки коньяка. Заедать будем ломтиками лимона, посыпанными сахаром, а потом шоколадом. Вы не против?

— Пуркуа па?

Через полчаса генерал-адъютант «поплыл».

— Бог мой, я не знал, что это чертовски приятно! И как кстати здесь вкус лимона. А какое тепло разливается по желудку… И мысли в голове ясные-ясные…

— И собеседник кажется лучшим другом?

— Вы и есть мне лучший друг. После Саши, понятно… А вот скажите по-дружески: у Вас с вашими певичками были амуры?

— Рановато Вы такие вопросы задаете Саша. Вот начнем вторую, может, и скажу… Не рассказать ли лучше Вам анекдот…

— Давайте!

— Идет как-то волк по лесу, усталый, голодный. Вдруг меж кустов промелькнул заяц. Волк бросился за ним, бегал, бегал, не поймал. Стоит, отдыхивается.

А заяц ему из куста кричит:

— Ты что такой слабый? Тебя волчица не кормит, что ли?

— Нет. Говорит, кормись сам, волчатам не хватает.

— Неласковая, — говорит заяц.

— А ты с ней спишь?

— Нет. Говорит, не хочется.

— Твоей волчице? Хе, — говорит заяц. — А хочешь, я научу тебя как поступить? Придешь домой, а она у плиты стоит. Подойди со спины тихонько и лапами ее за титьки возьми. Она и сомлеет…

Пришел волк окрыленный домой, подходит к волчице, как заяц учил, и ласково так за титечки взял.

— Не балуй, зайка, — говорит волчица, — я муку рассыплю…

— Хе-хе-хе! — пьяненько засмеялся адъютант. — А еще знаешь?

В Париже граф направился в хорошо ему знакомый отель «Крийон», расположенный в центре столицы, на площади Конкорд. Лазарев, не бывавший нигде за границей, но много видевший телероликов и французских фильмов, крутил головой не переставая, пытаясь узнать то или иное место. Наконец, он сориентировался: к западу от площади начиналась авеню Елисейские поля со стоящей в конце Триумфальной аркой, к востоку простирался сад Тюильри, к югу был мост через Сену (за которым возвышался Бурбонский королевский дворец), а к северу шла рю Ройяль с древнегреческим портиком в ее конце и знаменитым кафе «Максим» посередине. На площади Конкорд торчал серый обелиск (точь в точь как в его Красноярске, на Красной площади), вокруг которого пускали писанки фонтаны.

— Ты не бывал что ли в Париже? — по-свойски спросил «друг» Адлерберг.

— Нет. Из Лондона в Петербург я плыл пароходом.

— О, Париж, действительно, стоит мессы. И красив и удобен для жизни, а девочки здесь как на подбор и, скажу тебе, презатейницы… Бывает, выложишься на ней, думаешь все, финиш, а она такую штуку придумает, что вновь все в тебе оживает…

— Поди, пальчик Вам в анус запускали? — спросил читавший всякую всячину Лазарев.

— Так ты эти трюки знаешь? Никогда бы не подумал. Значит, сходим?

Номера в отеле граф выбрал самые дорогие, двухкомнатные. Больше всего в своем номере Мите понравилась ванная комната, где был оборудован новомодный душ. Как же он блаженствовал под ним после полугодового расставания! Вода, к сожалению, была чуть тепленькая (по случаю лета), но освежился и отмяк душой Митя почти «на сто». Остальной комфорт был сопоставим с тем, что завела у себя в гостинице Екатерина Александровна и он ее еще больше зауважал.

Он вышел из душа голым и встал в комнате напротив зеркала, критически себя рассматривая. Вдруг дверь отворилась и в номер вошла молодая светловолосая горничная со стопкой белья.

— Ой! — легонько вскрикнула она и даже присела, но при этом неотрывно смотрела в пах постояльца, где стремительно наливалось мощью мужское естество. Ее лицо тоже стало быстро краснеть, губы задрожали, а взгляд поднялся к лицу совершенно не суетящегося мужчины и, встретившись с его гипнотизирующим взглядом, обрел оттенок покорности. Дмитрий подошел к ней, взял под мышки, развернул к себе спиной и стал мять неожиданно объемные тити. Затем впился в податливые губы и, проделав необходимые процедуры с ее одеждой, въехал во влажную теснину…

Вечером они с графом предались обычному досугу светских людей: пообедали в том самом «Максиме» (граф настоял, чтобы Митя попробовал и лапки лягушек и улиток, а особенно налег на живых устриц, которые, несомненно, придают мужчинам любовных сил — ничего Мите не понравилось, еле проглотил), потом побывали в Опере (дорогущие билеты взяли у перекупщиков, а слушали явную пустышку — даже не запомнил название) и под конец граф стал настаивать на посещении дома свиданий.

— Давно ведь у тебя не было женщины, Митя. Не меньше недели…

— Не угадал, — сказал Дмитрий. — Было сегодня с одной милочкой…

— Как? Когда ты успел? Весь день ведь вместе были…

— Это горничная, — пояснил Лазарев. — Взял внаглую, но, думаю, они здесь так подрабатывают. Ночью придет опять…

— Да брось ты ее! Что она понимает в тонкостях аморе? Пойми, мне без тебя там скучновато будет. А так мы могли бы даже вдвоем какую-нибудь курочку оседлать…

— Не могу. Я дал слово.

— А… Тогда, конечно. Дворянское слово нерушимо. Но утром друг другу подробности расскажем. Идет?

Глава третья, в которой герой производит впечатление на Пальмерстона и на мойщицу посуды

Перенесемся в Лондон, прямо в здание правительства на Уайтхолле. Здесь в приемной премьер-министра Пальмерстона уже сидят Адлерберг, Лазарев и посол России в Великобритании Филипп Иванович Бруннов — пожилой, лысоватый, скучный. Поскольку бесцельное ожидание утомительно, Митя углубился мыслями в аналогичный их визит к главе правительства Франции, которое, оказывается, возглавлял сам император, Наполеон 3-й, племянник того самого Наполеона.

После представления русским послом двух молодцов в качестве специальных посланников императора Александра 2-го слово взял граф и довольно витиевато стал объяснять средних лет французу, одетому в щегольской офицерский мундир, суть их интриги в отношении Конфедерации. Не знающему французского языка Лазареву оставалось только тупо пялиться на внешность императора, в которой в глаза бросались пижонистая бородка и стреловидные усы. Потом оживленно стал говорить император, снова граф, вставил 5 копеек посол, а Митя злился на себя, что не начал в эти полгода изучение французского языка. Но вот все встали, император энергично кивнул головой, граф браво щелкнул каблуками — аудиенция окончилась. Каково же было изумление Лазарева, когда он узнал, что окончилась она безрезультатно! С одной стороны, конечно, хорошо было бы… Но с другой… Вот если…

— Нет! — сказал он перед визитом к Пальмерстону. — Плевать на субординацию, но теперь говорить буду я. Если уж не выйдет ничего, то мне хоть некого будет винить в неудаче…

Наконец, секретарь пригласил группку русских на прием.

Их встретил высокий худощавый сильно лысоватый блондин лет 60, морщинистое лицо которого обрамляли светлые кудри и умеренные бакенбарды. После представления, в котором специально были упущены титулы и должности посланников, Дмитрий Николаевич выдвинулся вперед и начал не раз отрепетированную речь (на английском языке, разумеется):

— Блистательный виконт! Сэр! Наш император полагает, что Вас тоже очень беспокоят те события, что разразились полгода назад на Североамериканском континенте. На наш взгляд антагонизм противоборствующих сторон очень глубок. Северные штаты Америки заполоняют год от года толпы авантюристов из разных стран Европы, одержимые демократизмом самого низшего разряда. В то же время в южных штатах давно поселились благонамеренные граждане, плантаторы, которые (как нам кажется) мало чем отличаются от ленд-лордов Англии или помещиков России (при этих словах Пальмерстон чуть ощутимо кивнул). Поэтому наши симпатии, как надеюсь и ваши, целиком на стороне южан…

— Ты, Митя, блестящий оратор! — говорил, выходя на улицу Уайтхолл, Адлерберг. — Я сам заслушался. От этой сухой воблы я, честно признаюсь, ничего хорошего не ожидал. И вдруг обещание сотрудничества и непременной отправки флота после акта об отмене рабства! А Луи Бонапарт еще пожалеет о своей инертности…

— После отмены рабства французы первыми кинутся южанам на помощь, иначе самые вкусные контракты на поставку хлопка будут у британцев. Но плантаторы эти — кровопийцы похлеще наших помещиков. Упрутся рогом и не выпустят ниггеров из узды… Так что в Париже и Лондоне мы рвали цветочки, а с ягодками могут быть проблемы…

— Ладно, то будет впереди, а сейчас мне срочно надо подкрепиться. После чего в театр не пойдем (ну его!), а сразу маршрутируем к девкам. И не возражай, иначе наша дружба врозь!

Вы бывали в современных домах свиданий? Тем, кто бывал, мне добавить, в сущности, будет нечего: разве что упомянуть, что девы 19 века подмывались в тазу, а не посредством биде. Пришедшие сюда в первый раз много чему удивлялись, причем удивление это было со знаком минус. Судите сами: набор девушек ограниченный (от 5 до 10), у большинства вид, как ни следи за собой, «бывалый», хотя всегда есть две-три совсем молоденькие фифы, спрос на которых очень велик. И вульгарны они, вульгарны, знатоков Диккенса и Шелли среди них нет.

Поэтому следуя за графом в кильватере, Митя не собирался во всем ему потакать, а дождавшись его уединения с выбранной цыпочкой, отсидеться по-тихому где-нибудь в баре, — что для хозяйки тоже хлеб, по тройной цене-то…

Вертеп, выбранный Адлербергом, находился в Ковент-Гардене. Они заплатили неизменной мадам вступительный взнос и прошли в бар, где стали выбирать алкогольный напиток. Дмитрий вдруг вспомнил, что читал про афродизиаки, и сказал графу:

— Закажи по рюмке абсента, только крепкого. Он укрепляет мужскую силу.

— Точно? Это в Америке выяснили?

— В Алжире, французские солдаты. Арабки просто выли под ними…

— Чего ты только не знаешь. Но смотри, проверить это будет просто…

Не успели они пригубить рюмки, как к ним подошли две разряженные в пух и прах девицы с просьбой:

— Милорды, угостите нас абсентом! Очень просим!

— Может быть, шампанским? — галантно предложил Адлерберг.

— Нет, именно абсентом. Нам от него так хочется понежиться с мужчинами…

Когда все было уже договорено (в том числе оплата дамских услуг) и пора было вести путан в номер, Дмитрий словчил: сморщил лицо, чуть согнулся и шепнул графу, что у него расстроился желудок. И добавил, что присоединится к ним позже.

— Смотри! Не придешь — прокляну! — сделал зверскую рожу граф. Митя махнул рукой и бочком посеменил в туалет.

Минут через пять он осторожно выглянул, графа не обнаружил и вскоре сидел с кружкой горячего глинтвейна в глубоком кресле, спиной к номерам.

— Что, спрятался? — прозвучал рядом презрительный женский голос.

Лазарев посмотрел вверх и вбок и увидел нависшую над ним долговязую рыжеватую девицу в непривычно коротком (чуть ниже колен) платье, лишенном обрыдлых его глазу рюшек и лент.

— Спрятался, — вдруг кивнул он. — Не понравились мне твои подружки.

— Они вовсе мне не подружки, — спокойно сказала девица и, подвинув с необычной силой соседнее кресло, уселась в него лицом к Мите. — Я в баре работаю, мойщицей.

— А сейчас у тебя обеденный перерыв, — предположил Митя.

— Нет, просто клиентов пока нет.

— Ну, а подработкой ты занимаешься? — в упор спросил Митя.

— В постели? Иногда, когда вижу перед собой симпатичного, не наглого милорда.

— И я на такого похож?

— Похож, — вздохнула девица. — Жаль, что ты не в настроении… А у тебя рыжие девушки были?

— Нет, — сказал Митя, изображая сожаление, но вдруг, и правда, пожалел.

При ближайшем рассмотрении у девицы кроме красноватых волос и очень белой кожи с разрозненными конопушками оказались правильные черты лица: прямой нос с изящным вырезом ноздрей, в меру полные, чувственные губы и яркие зеленые глаза с чистыми белками, которые сейчас были полны лукавства:

— Что, я тебе все-таки понравилась?

— Да, — сказал Митя внезапно охрипшим голосом.

— И ты хочешь пригласить меня в номер?

— Нет, — сказал Митя и вдруг его осенило: — Нет. Мне хочется с тобой спеть. Ты поешь?

— Пою иногда. Обычные песенки.

— Я тоже предпочитаю обычные. Но делаю из них совсем необычные. Поверь.

Глава четвертая, в которой герой поет, воюет и флиртует

В следующие полчаса случайные знакомые развили бурную деятельность. Откуда-то была принесена гитара (конечно, шестиструнная), Митя настроил ее под свой голос и стал тихонько подбирать мелодию марочной песни «Аббы» — феноменальной «Мани», одновременно вспоминая слова (пел же ведь многократно, куда они вдруг подевались?). Но вот все наладил и стал теперь обучать песне мойщицу Дженни, голос которой (слава богу) оказался в масть шлягеру.

Наконец репетиция их завершилась, песню можно было озвучить на публике. И где она? Несколько неразобранных девиц, пара неопределившихся господ и бармен Фредди… Ну и черт с ним, главное само звучание… Как-то себя проявит Дженни?

Он стал тихо наигрывать мелодию, а Дженни взяла поднос и заскользила с ним по залу, от персонажа к персонажу, приговаривая быстро: — Мани, мани, мани, мани, мани, мани…

Ей, конечно, никто никаких денег не дал, но Митя восхитился (то, что надо!) и заиграл резко, а дева запела:

I work all night, I work all day (Кручусь всю ночь, кручусь весь день)

To pay the bills I have to pay (Платить счета мне, ясен пень)

Ain't it sad (Что за срань!)

And still there never seems to be (И никогда в мой кошелек)

А single penny left for me (Не упадет хоть пенни впрок)

That's too bad (Дело дрянь!)

In my dreams I have a plan (В мечтах моих возникла хрень)

If it got me a wealthy man (Что встречен мной богатый мэн)

I wouldn't have to work at all, (Работу б я тотчас в подвал)

I'd fool around and have a ball. (Как дура ржу, спеша на ба-ал!)

Money, money, money, must be funny (Мани, мани, мани, вы и сами)

In the rich man's world (Хотели б жить среди господ)

Money, money, money, always sunny (Мани, мани, мани, солнце с нами)

In the rich man's world (Когда живешь среди господ)

Aha-ahaaa! (Ага, а-а-а!)

Do аll the things I could (Я могла бы сделать все, если б)

If I had a little money (Было бы немного денег!)

It's a rich man's world (Мир лишь для господ)

It's a rich man's world (Мир лишь для господ!)

Когда звуки песни отгремели, в баре все продолжали быть в оцепенении. Вдруг один из неопределившихся господ сделал шаг к Дженни и сказал:

— Хочу тебя! Пойдем.

— Отвали! — была резка (под влиянием песни?) девушка.

— Я заплачу вдвое! Но ты будешь делать все, что я скажу!

Дмитрий, осознавая, что творит глупость, крутнулся на месте и ударил жестоко локтем в лицо наглецу. Тот, обливаясь кровью, упал, а его спутник сунулся было к Мите, но, завидев его оскал, отступил, повторяя:

— Это тебе даром не пройдет, негодяй! Негодяй…

Дженни повернулась к заступнику, расширила глаза и сказала тихо:

— Делаем ноги! Фредди обязан вызвать полицию!

Дмитрий на мгновенье задумался, потом подскочил к двери номера, где плотским утехам предавался Адлерберг, заколотил в нее и крикнул:

— Саша! Быстро на выход!

— Что случилось? — послышался недовольный графский рык.

— Я устроил скандал, скоро здесь будет полиция! Достанется и тебе. Бегом на улицу!

— Я тебе этого не прощу! Такой смак мне испортил!

На улице оказалось, что Дженни нельзя идти домой: ее адрес у хозяйки был, полиция могла к ней прийти за показаниями на хулигана. Пришлось везти ее в отель, к себе в номер. Узнав, что в номере есть душ, дева тотчас в него запросилась и долго плескалась там, что-то напевая. Вышла она в Митином халате и захлопала в ладоши, увидев накрытый для ужина стол с бутылкой «veuve Clicquot» в ведерке со льдом. Не чинясь села и в десять минут смела все кушанья, предназначенные на ее долю. Шампанское, впрочем, цедила долго.

Наконец, она прикончила и его, непринужденно потянулась, пристально посмотрела в глаза благодетелю и сказала:

— В этот раз Вы не откажетесь со мной прилечь?

Глава пятая, в которой герой пересекает океан

Когда наутро Дженни узнала, что русские джентльмены отплывают на днях в Америку, то упала на колени перед Митей:

— Возьмите меня с собой! Я мечтаю туда уехать! Но у меня нет денег на приобретение места на корабле и никогда не будет…

Вот так и оказалось, что на специально зафрахтованной для «миссионерской» поездки парусно-винтовой яхте «Атлантика», отбывшей в начале июля 1861 г. из Саутгемптона в Уилмингтон, оказались не только четыре «сэра» (двоих попросил взять с собой Пальмерстон), а еще и одна «чи леди, чи не леди». Дмитрий всерьез относился к Дженни уважительно: с одной стороны он же был демократом, с другой — девочка развивалась на глазах, обладая даром «попугайничать», но далеко не тупо, перенимала только то, что к делу годилось. Адлерберг его отношение копировал, хотя не всерьез — просто, чтобы позлить натуральных «сэров». «Сэры» же оставались в недоумении: ну, явная кокни, только пытается вести себя как леди, а эти идиоты…

Перед отплытием Митя предупредил Дженни, что на корабле им нежелательно поддерживать любовные отношения. Он будет ей типа опекун и учитель музыки, а она — чужеземной родственницей в невнятном колене.

— Как скажешь, Мэтью, — был ее ответ, а смеющиеся глаза, казалось, говорили: «дурачок ты, Митя!».

За неимением дел Митя разучивал и разучивал с Дженни новые песни (гитару в дорогу купил), что было ей явно в радость. В остальное время она предпочитала стоять на баке и неотрывно смотреть в океан. «Как те бабуины над Кейптауном» — невольно сравнил Лазарев и тут же устыдился этого сравнения. Сам он в океан смотрел мало: уж очень тот был однотипен в эти летние погожие дни. «Хорошо хоть скорость у нашей ласточки приличная, капитан обещает быть в Уилмингтоне через десять дней».

Какой такой Уилмингтон? — спросит читатель, знакомый с историей гражданской войны в США. — Столицей Конфедерации был в то время Ричмонд!

Все верно, господа… Вот только Ричмонд стоит в среднем течении р. Джеймс, в 240 км от океана (если следовать всем извилинам реки), к тому же устье этой залиманенной реки блокировано пушками форта Монро, гарнизон которого остался верен федеральному правительству. Зато к тому времени Ричмонд был связан железной дорогой с рядом городов Юга, в том числе и с портовым городом Уилмингтоном… Дальнейшие разъяснения, пожалуй, излишни?

Шел девятый день плавания, все было как обычно, безбрежная слабо волнительная водная гладь, палящее солнце, чайки за кормой, как вдруг Дженни крикнула с бака:

— К нам идет корабль!

Тотчас ее крик был продублирован задремавшим было марсовым:

— Корабль прямо по курсу! Парусно-винтовой бриг!

Вскоре скучковавшиеся возле капитана господа услышали авторитетное мнение:

— Это бриг «Манхэттен», 20 пушек вооружения. Один из флотилии, осуществляющей блокаду побережья южан. Я однажды с ним сталкивался, но южнее, у Саванны. Их кэп жесткий малый, но честный. В тот раз мы разошлись мирно.

И добавил:

— Веду переговоры я. Вы не вмешиваетесь. Если только он непосредственно к кому-то из вас не обратится. Даме же вообще с палубы лучше уйти, могут ведь и конфисковать. Как контрабанду…

И заулыбался своей шутке.

— Нет, — вдруг сказал Лазарев. — Мы не можем так рисковать. Если он нас интернирует, то конец всей миссии. Наша яхта должна быть быстрее этого брига. Насколько, капитан?

— Что Вы еще выдумали? — обрушился кэп на Дмитрия. — Я не буду убегать от него под дулами орудий!

— Будете! Иначе в Англии Вас будет ждать тюремная камера!

— А если убегу сейчас, то больше мне в этот район американского побережья ходить не придется. Будут ловить как зайца!

— Мировой океан велик, найдутся другие фрахты. Но нас Вы обязаны доставить по месту назначения. Итак, насколько наш ход может быть быстрее хода брига? Если запустить машину на полную мощность…

— На два-три узла, наверное…

— В какую сторону нам следует повернуть, чтобы не проскочить мимо Уилмингтона?

— В северную лучше…

— Тогда поступим так: идем на сближение с бригом почти до расстояния пушечного выстрела и резко отворачиваем вправо на 80° от прежнего курса. Бриг тоже станет поворачивать и погонится параллельным курсом, но будет все время отставать. Когда совсем отстанет, поворачиваем влево и идем к нужной гавани. Вы согласны, капитан?

— Может получиться…

— Тогда вперед и понаглей!

Когда яхта резко изменила курс, с брига бухнул единичный выстрел, но столб воды поднялся в кабельтове от яхты. Бриг тоже резко повернул и на нем из трубы повалил густой черный дым. Какое-то время казалось, что оба корабля идут с одной скоростью, но постепенно бриг стал отставать. Часа через два кэп позвал Лазарева:

— Пора поворачивать, иначе выскочим на берег.

— Поворачивайте, — пожал плечами Митя. — Бриг нам ведь уже не опасен?

— На обратном пути они могут меня подловить…

— Если это случится, скажете, что вез какого-то важного типа из правительства и тот приставил к виску револьвер, требуя убежать. Я, кстати, готов был это сделать…

И Митя отвернул полу сюртука, на которой висел в ременных креплениях купленный в Лондоне кольт.

Утром десятого дня яхта подошла к устью реки Кейп Фир и свернула в ее лиман. Тут ее тормознул предупредительный пушечный выстрел из блокирующего устье форта, занятого конфедератами. Кэп бросил якорь, а от форта отошла шлюпка с таможенной командой. После проверки судовых документов, таможенники облазили небольшенький трюм яхты и прочие внутренние помещения, ничего «вкусного» не нашли и, не скрывая разочарования, подступили к пассажирам. Узнав, что они птицы важные и следуют в Ричмонд, к президенту Дэвису, еще поскучнели, пожелали счастливого пути и отвалили от яхты. Далее она шла часа три по лиману до крупного левого притока реки, свернула в него — и все увидели городок Уилмингтон, состоящий из вытянувшихся вдоль левого берега ряда домов, причем не каких-то халуп, или 2-3-этажных коробок, а точно как в многократно виденных Дмитрием голливудских фильмах: из просторных одно- двухэтажных коттеджей в обрамлении деревьев и кустарников.

Глава шестая, в которой герой достигает Ричмонда и предается любви

Ричмонд, которого путешественники достигли спустя три дня, произвел на Лазарева другое впечатление: очень деловой, дымящий трубами металлургического завода, наполненный под завязку озабоченными людьми: солдатами, чиновниками, возчиками, торговцами, неграми… Этот город состоял как раз из 2–3 этажных домов, образовавших несколько разновысотных протяженных улиц по левому берегу реки Джеймс (пересеченных, как принято у американцев, номерными стритами), над которыми возвышался полу-Парфенон (колонны только вокруг передней части прямоугольного здания) — таким выстроили вирджинцы свой Капитолий. Впрочем, различные строения преимущественно производственного и складского характера были и на правом берегу, к которым через реку, по островам и скальным порогам тянулся на деревянных «быках» железнодорожно-пешеходно-гужевой мост.

— Не уверен, что мы найдем здесь места в приличной гостинице… — озадачился граф Адлерберг, стоя на ступенях трехэтажного желдорвокзала (увенчанного в немецком стиле высокой красночерепичной крышей и башней с неизменными часами) и обозревая городское многолюдье.

Спустя два часа, объездив в нанятой коляске весь город, граф в этом своем выводе смог увериться — ни за какие деньги владельцы отелей на постой их не брали: нет мест! И все-таки им повезло: когда они оказались в исходной точке поисков (у того же вокзала), Лазарев по наитию подошел к старшему кассиру (по совместительству администратору) и спросил:

— При вокзале ведь есть гостиница?

— Есть.

— Могут в ней быть свободные места?

— Обычно нет, но час назад на фронт отправился генерал Кирби Смит со своими офицерами, которые квартировали как раз у нас, освободилось сразу три комнаты.

— Мы их берем, — быстро сказал Мэтью Лазарев. — К кому мне обратиться с оплатой?

— Ко мне же…

Обедали они втроем уже в прекрасном настроении, в расположенном неподалеку от вокзала центральном городском ресторане, на его втором этаже, предназначенном для респектабельных господ. Блокада еще не успела оказать своего губительного воздействия на запасы провианта в Ричмонде и потому ассортимент блюд здесь мало отличался от лондонского, хотя и уступал чересчур изощренному парижскому. Джейн вполне уже освоилась со столовыми приборами и этикетом и нисколько в этом смысле не отличалась от бывших в зале нескольких богатых посетительниц. Только вот чопорности в ней было все же маловато…

— Мэтью, — заговорщицки склонилась она над столом. — Отчего в фешенебельных залах всегда играет скучная музыка? В то время как под нами народ попроще явно веселится под музыку живую…

— Ты полагаешь, нам стоит попробовать оживить и этот зал?

— Этих нет. Но вот спуститься вниз и послушать тех страсть как хочется…

— Какие проблемы? А, граф? Мы ведь уже вполне накушались и наскучались?

— Вы точно дворянин, Дмитрий? Или в Америке в Вас ожили плебейские замашки? Впрочем, раз вам обоим так хочется пощекотать нервы, спускайтесь и щекотите. Я же посижу, пожалуй, в одиночестве и выясню: неужели здесь в классных ресторанах нет путан?

В нижнем зале ресторана мест, конечно, не было, но золотой доллар бармену показался очень привлекательным, и он сорганизовал «плантаторской» парочке два стула у колонны и два коктейля (он сказал «джулепы»), пообещав потом повторить. Веселье в зале катилось колесом: на эстраде два негра (почему-то в жирном гриме) в одинаковых полосатых штанах на подтяжках и в белых рубахах вовсю колотили по клавишам одного фортепьяно и пели разухабистую песню про то, какие титьки они недавно мацали у Сары, а на предэстрадном пятачке им в такт выплясывали многочисленные поддатые посетители мужского пола. Молодые женщины в зале тоже были, но они предусмотрительно из-за столиков не выходили, ограничиваясь смешками и ритмичными хлопками в ладоши.

— А негры-то ненастоящие! — поделилась со своим миленком уже хохочущая и тоже хлопающая Дженни. — Просто два белых намазались черной ваксой…

Тут прозрел и Лазарев, которого в облике негров тоже что-то беспокоило: точно, таких востроносых негров быть здесь не должно. Такие живут в Эфиопии и вообще в Восточной Африке, но этих-то из Западной Африки возили, где носы у мужчин мягкие, разлапистые…

Тем временем, песенка о Саре и ее славных титьках все-таки закончилась, и на эстраду под фортепьянную трель вышла, поводя широкими бедрами фальшивая же «негритянка» («Видимо, негритянская тема эксплуатируется у них как самая популярная» — подумал Митя) и запела куплеты типа: «мы с миленочком катались по реке на лодочке, не гребли, а целовались, а потом продолжили…» Далее выяснилось, что миленочек был белый тип, так как «родила мулаточку» — под одобрительные возгласы публики.

— Мэтью! — повернулась к Мите, блестя глазами, Дженни. — Дай мне спеть! Я покажу им, что такое настоящая песня! Они у меня на колени встанут! А потом кинутся на руках носить…

— Оно тебе надо? — произнес Митя пренебрежительно. — Да и нельзя нам пока светиться. Дело надо сделать…

— Мэтью!! Одну песню! Тебя я сама подмажу, никто и не узнает. И сама перекрашусь, так и быть…

— Стоп! — построжел Лазарев. — Только не сегодня. Обещаю поговорить с этими ребятами завтра-послезавтра. Если сговорюсь, то ты споешь, а, может быть, вообще с ними свою судьбу свяжешь. Мы ведь сюда приехали совсем ненадолго, значит, надо тебя пристраивать…

— Нет, Мэтью! Я без тебя не хочу, без тебя я пропаду!

— Дженни, Дженни, Дженни! Кто рвался безоглядно в Америку? А теперь на попятный?

— Но без тебя… Я так к тебе привыкла. Мне даже кажется, что ты был со мной всегда…

— Не раскисай, Дженни. Пойдем-ка в отель да устроим бай-бай…

— Бай не хочу! Хочу только… Как это по-русски? Льюбовь! До утра…

Глава седьмая, в которой губернатор Летчер вразумляет наивных «миссионеров»

После позднего завтрака (оба ночью спали маловато!) Дмитрий и Александр поехали на прием к губернатору Вирджинии Летчеру. Впрочем, Адлерберг предлагал ехать сразу к президенту Дэвису, в Капитолий, но благоразумный Дмитрий его урезонил:

— Он нас может и не принять: не до того, у него серьезное сражение на носу. Еще хуже: примет и категорически откажется менять принципы — иначе, чего ради они с северянами бодаются? Поэтому нам нужно найти в его окружении скрытых оппозиционеров, которых рабовладение «не греет». Они наверняка есть и мне почему-то мнится, что местный губернатор как раз такой: то ли сказал про него кто-то в моем присутствии, то ли я о нем читал в газете… Что я точно знаю, это его прозвище: «Честный Джон». Уже хорошо…

День выдался жаркий и душный, с намерением к дождю. Дом губернатора оказался на одной площади с Капитолием, но в сторонке. Вход с парой колонн, перед ним под «грибком» — солдат с винтовкой, рядом хлипкий столик. Визитеры остановили коляску метрах в десяти от караульного, вышли (наказав извозчику ждать) и упругими шагами подошли к солдату.

— Нам нужно пройти на прием к губернатору, — веско сказал более вальяжный Адлерберг.

— Вам назначено? — спросил солдат.

— Нет, но дело наше государственной важности, — нажал граф.

— Положите ваше оружие на стол и проходите. Только приема может не быть, у губернатора много дел.

В ответ граф расстегнул сюртук и отвернул его полы, показывая отсутствие оружия, а Митя, чертыхаясь про себя, достал из ременной кобуры кольт и положил на столик. После чего солдат шагнул в сторону и пропустил их в портик. Внутри дома было чуть прохладнее и не было этого слепящего солнца. В вестибюле сидел пожилой консъерж (?), который направил их по лестнице на второй этаж, где и находился кабинет губернатора. Там, естественно, имелась приемная, в которой властвовал секретарь: лысоватый щуплый субъект лет тридцати. Впившись в них взглядом, он с удивлением выслушал, кто они такие и, повторив «Из Российской империи? Уполномочены императором?», исчез за дверью губернаторского кабинета. Через пять минут он впустил посланцев России внутрь кабинета.

Им навстречу из-за стола встал худощавый жидковолосый блондин лет под пятьдесят с нетипичным для англосаксов носом-бульбочкой и с недоумением, застывшим в его полуобесцвеченных голубоватых глазах:

— Что привело вас ко мне, господа? Ведь вы, как я понимаю, командированы к президенту Дэвису? Я же губернатор штата Вирджиния Джон Летчер…

— Это граф Александр Адлерберг, — отрекомендовал спутника Митя, — а я Дмитрий Лазарев. Мы действительно посланы императором России сделать предложение президенту Конфедеративных штатов Америки Джефферсону Дэвису, но разве Вам, его ближайшему соратнику, не интересно, что это за предложение?

— Интересно, — кивнул губернатор без малейших признаков эмоций на лице.

— Император Александр Романов, — продолжил Митя, — преисполнен симпатии к борьбе земледельцев южных штатов Америки против чересчур развязных янки, пополняющих свои ряды за счет деклассированных беглецов из Европы. К сожалению, он вынужден в своей политике считаться с общественным мнением — как русского народа, так и ведущих европейских стран. А оно в настоящее время осуждает рабовладение… Император направил нас сюда, чтобы мы могли на месте изучить отношения между вами и вашими рабами, а также попытаться склонить вас к мысли об изменении их статуса — например, до статуса наших крепостных крестьян. Поверьте, ваши доходы при этом не уменьшатся, а градус общественного недовольства понизится настолько, что император сможет вполне официально оказать вам помощь — товарами, военным снаряжением и даже войсками. Добавлю, что по пути сюда мы имели встречи с императором Франции Людовиком Наполеоном и с премьер-министром Великобритании Пальмерстоном, которые поддержали нашу инициативу и обещали в случае ее успеха аналогичную помощь. Но…

— Что за но? — кисловато спросил Летчер.

— Мы знаем, что в окружении президента Дэвиса есть как благоразумные люди, готовые учесть мнение европейских народов, так и категорические противники освобождения рабов. Поэтому мы решили посетить сначала тех самых благоразумных политиков, которые, ощутив международную поддержку, могут более активно склонить президента на непопулярные пока реформы в отношении рабов. По отзывам прессы и некоторых людей Вы, мистер Летчер, кажетесь нам именно благоразумным человеком…

— Однажды подписал книжку аболяциониста и получил на всю жизнь клеймо радикала… — пробормотал губернатор. — Впрочем, да, я стою за постепенную отмену рабства даже в наших штатах. И среди помощников президента есть мои единомышленники — например, Джуда Бенджамин, самый ушлый адвокат, которого я знаю. Зато вице-президент Стивенс и его друг Роберт Тумбс готовы любого без соли съесть за речи об освобождении рабов. Но, господа, Дэвис никого из «благоразумных» слушать пока не желает…

— Почему? — спросил Дмитрий недоуменно.

— Потому что верит в скорую победу наших войск! У нас лучшие офицеры и солдаты, прошедшие горнило мексиканской войны, наша армия уже стоит в 50 милях от Вашингтона. Одно удачное сражение и президент Линкольн будет вынужден бежать в Филадельфию или Нью-Йорк…

— М-да… Однако наша яхта едва сумела прорваться в Уилмингтон через кольцо блокирующих кораблей, да и многие форты в устьях рек находятся в руках янки. Скоро вы можете лишиться подвоза оружия и многого другого…

— Я-то это вижу, но Дэвис твердит, что за победами на суше явятся и победы на море… В общем, я не советую вам идти к нему на прием. Вот если война затянется, а победы будут чередоваться с поражениями, тогда можете сделать такую попытку… Или полгода вы жить здесь не сможете?

Глава восьмая, в которой граф Адлерберг покидает героя, которого начинают терзать сомненья

— Полгода! — яростно обрушился на Лазарева Адлерберг, стоя в вестибюле губернаторского дома и глядя на бушующий снаружи летний ливень. — В этой дыре! Ни за что! Завтра же собираю чемоданы и еду в Уилмингтон. Авось, поймаю какой-нибудь корабль в сторону Европы… Ты со мной?

— Нет, Алекс, я останусь, — твердо сказал Митя, еще минуту назад тоже настроенный на отъезд. — Дело, порученное императором, должно быть сделано.

— Да он поручил его нам наобум, по твоей подсказке и ничуть не расстроится, если оно не выгорит.

— Я должен сделать попытку, — продолжал сопротивляться Митя. — Эти дураки потом волосы на себе будут рвать, сожалея, что не послушали голоса разума…

— Но на какие деньги ты собрался здесь жить? — спросил с ехидцей Адлерберг. — Я не могу тебе много оставить — мне надо пересечь океан и проехать пол-Европы. Полгода, может и протянешь, если быть экономным, но где полгода, там и год, сам знаешь… Да еще с этой девкой на шее…

— Дженни не пропадет, а может, еще и меня подкармливать будет, — сказал уверенно Митя. — У нее явный артистический талант.

— Ну, ну, — с ноткой облегчения изрек граф. — Я и забыл, что вы ведь артисты, с голоса прокормитесь. Да и вообще ты в свою родную страну вернулся…

— Вот ты и успокоился, — усмехнулся Митя. — Лети, голубь, лети!

— Прости меня, Дмитрий, — сказал Адлерберг покаянно. — Я подлец, но здесь мне не хватает простора, задыхаюсь.

— Вот вернешься на паркеты петербургских гостиных и задышишь полной грудью, — засмеялся Митя.

— Именно так! — рассмеялся и граф. — Где в картишки перекинусь, где за фрейлиной приволокусь, на Сашкину физию посмотрю и отмякну сердцем…

Так вот и получилось, что 22 июля 1861 г. Дмитрий Лазарев помахал в след своему недолгому товарищу и вернулся вместе с Дженни к железнодорожной гостинице города Ричмонда. А когда купил в ее киоске газету «Ричмонд Сентинел», то увидел на первой странице крупные заголовки: «Разгром янки под Манассасом!», «Генералы Борегар и Джонсон рассеяли хваленого Мак-Дауэла» и «Генерал Джексон — Каменная Стена». «Н-да-а… — осознал он. — Надо вспоминать, что я знаю про ход этой войны».

Часа через три в результате сидения за столом в номере гостиницы в его руках оказался исписанный лист бумаги со следующими событиями:

1) Сражения в Западной Вирджинии, которые проводил знаменитый в будущем генерал южан Роберт Ли, но оказался бит — в начале осени 1861 г.

2) Сражение под Вашингтоном, где южане опять разгромили северян — в середине осени (а чего же не вошли в столицу?)

3) Сражения на границе Кентукки и Теннеси, где генерал Грант при помощи речной флотилии взял по очереди три опорных пункта южан и выгнал их из этого штата — зимой 1862 г.

4) Сражения в штате Теннеси, где тот же генерал в основном побеждал — в начале весны.

5) Успешный десант северян в Новом Орлеане от устья Миссисипи мимо двух фортов — в середине весны 1862 г. (южане лишились единственного монетного двора и стали печатать бумажные деньги во всех штатах — в результате получили дикую инфляцию).

6) Грант окончательно присоединил «шаткий» штат Миссури, а потом вошел на север штатов Миссисипи и Алабамы — в начале лета.

7) На востоке 1862 г. начался морским сражением броненосцев «Вирджиния» и «Монитор» — в начале весны (ничья). Но в мае северяне взяли Норфолк — центр судостроения, о чем южане горько плакали.

8) В Западной Вирджинии весной Джексон отбивался от северян в долине Шенандоа — ничья.

9) В Восточной Вирджинии северяне начали крупное наступление на Йорктаун (взяли) и Ричмонд (южане отбились под командованием Ли и погнали янки назад) — уже летом.

10) В конце лета 1862 г. состоялось второе сражение при Манассасе, где бился тот же Джексон-Каменная Стена и победил — но снова пойти на Вашингтон южанам не хватило сил.

11) В начале осени генерал Ли вторгся в штат Мэриленд. План с диспозицией его войск случайно оказался у противника и его стали бить по частям. Джексон пришел ему на помощь, они отбились в сражении при Энтитеме и ушли из Мэриленда.

12) Одновременно генерал Брэгг вторгся из восточной части Теннеси в Кентукки с целью освободить его от северян. Ему это удалось, только не получилось набрать добровольцев в этом штате и он ушел назад.

13) В конце 1862 года северяне предприняли третье наступление на Ричмонд, но Ли разгромил их при Фредериксберге.

14) Линкольн сделал ход конем и подписал в канун нового 1863 г. «Прокламацию об отмене рабства», после которой государства Европы отвернулись от южан.

Лазарев знал, что они воевали еще более двух лет и что перелом внес рейд генерала Шермана на Атланту в 1864 г. (развивая стратегию Гранта), причем этот рейд подсказывал следивший из Европы за ходом войны Энгельс — но вряд ли северяне об этой подсказке знали. А теперь перед ним встал вопрос: стоит ли ему вмешиваться в эти события и подсказывать ходы? Причем, если подсказывать, то кому: южанам или северянам? Иезуитская логика подсказывала метод: чем хуже, тем лучше (то есть подсказывать и помогать надо северянам). И все это для того, чтобы южане все-таки победили, только с помощью интервенции Англии, Франции и России. Сердце демократическое против этой гадости протестовало — значит, надо помогать южанам? А рабство все равно обречено, никуда не денутся плантаторы, отменят… Только когда это будет? Куда ни кинь, всюду клин…

От мыслей этих несусветных Митю отвлекла Дженни:

— Мэтью… Скоро вечер… Ты ведь обещал поговорить насчет меня с музыкантами из ресторана…

— Обещал, — обреченно кивнул головой Митя. — Раз обещал, значит, поговорю, май дарлинг. Прямо сейчас и пойдем. А что ты хочешь им показать?

— Мэтью! Ты мой наставник, ты и предложи!

— Да, да, естессно! Сама садик я садила, сама буду поливать…

— Что за галиматью ты опять несешь, Мэтью? После отъезда Алекса ты сам не свой. А знаешь, что твой друг пытался меня соблазнить?

— Деньгами?

— Н-нет, денег он не предлагал. Наверно, постеснялся…

— Что ж, Дженни, ничего удивительного, ты ведь очень соблазнительно выглядишь последнее время. Привыкай, что мужчины всегда будут к тебе приставать с такими предложениями…

— Ты так спокойно об этом говоришь… Мне обидно, Мэтью!

— Но если сегодня ты понравишься этим парням, и они возьмут тебя в свой круг, мне поневоле придется отойти в сторону. К тому же я буду вынужден часто уезжать из Ричмонда по делам и даже не знаю, на какой срок…

— Я всюду буду ездить с тобой!

— Ох, Дженни… Здесь дамам не принято сопровождать мужчин на поле боя или в другие опасные авантюры.

— Зачем тебе ездить на поле боя, Мэтью?! Ты очень мирный человек, я давно это поняла… Нос того типа в Лондоне не в счет. К тому же тебя могут там убить! Не хочу, не позволю!

— С этим ничего не поделаешь, Дженни. Мир мужских отношений — суровый мир. Женщинам в него хода нет. Ждать, радоваться при встречах или горевать при расставаниях — вот современный женский удел. Ну и, конечно, растить детей — подлинную радость женского сердца…

— Дети… Я о них как-то еще не думала…

— Это правильно, Дженни. Ты сама еще ребенок. Тебе же нет двадцати лет?

— Восемнадцать будет в августе…

Глава девятая, в которой Дженни берет публику на абордаж

Музыканты уперлись. Как ни убеждал их Дмитрий в большой выгодности совместных выступлений, как ни предлагал прослушать одну лишь песню в исполнении Дженни (которая переминалась в отдалении, но все же на виду местных лабухов) — ответом ему было категорическое «нет». Тогда он плюнул мысленно в сторону квази-негров и пошел убеждать хозяина ресторана, мистера Мюллера. Немец посмотрел на Дженни, буркнул что-то одобрительное, но уговаривать музыкантов не стал. И лишь когда Лазарев показал ему золотой пятирублевик («Не Вы нам, а мы Вам, герр Мюллер, денежку за выступление дадим! Но если посетителям оно понравится, то мы споем еще одну песню!»), он подозвал старшего музыканта и, видимо, перегнул его через колено: тот махнул рукой и пошел к фоно. Ну, а Лазарев и Дженни пошли переодеваться в маленький закуток при баре.

Наконец они вышли к эстраде (Митя в маске, с гитарой, Дженни в укороченном платьишке с нашитыми живописными лохмотьями и с вдохновенно взбитыми волосами) и, дождавшись конца очередного бурлеска, заскочили на нее. Митя заиграл без объявления номера, а дерзкая дебютантка, поставив ногу в туфельке на стул, сказала «Я — Дженни» и, медленно шаря глазами по рядам зрителей, запела заговорщицким тоном свои «Мани». Окончание номера ожидаемо отметили ревом, топаньем, свистом и криками «Дженни!». Митя мельком посмотрел на Мюллера и тот поднял кверху большой палец. Тогда Митя вышел к краю эстрады и сказал:

— Мы приветствуем славных жителей города Ричмонда, пришедших сегодня в этот ресторан. Вам повезло: именно сегодня здесь дебютирует будущая звезда кафе-шантанов Конфедерации южных штатов Америки Джейн Голдштайн! И сейчас она споет псалом из жизни несчастных вавилонских пленников, описанных в Библии. Итак, «На реках вавилонских»! И загремел гитарными аккордами, а Дженни запела знаменитый зонг группы «Бони М»:

— By the rivers of Babylon, where we sat down (Где реки Вавилона и стал наш дом)

There we were, when he remembered Zion. (Мы были там, вспоминая Сион)

— By the rivers of Babylon, where we sat down (Где реки Вавилона и стал наш дом)

And there he wept, when he remembered Zion. (Мы плачем там, вспоминая Сион)

THEN THE WICKED Carried us away captivity (ТОГДА НЕЧЕСТИВЫЕ угнали нас в плен)

required from us a song. (Требуя, чтоб мы пели)

Now how shall we sing (Но разве можно петь)

the Lord's song in a strange land? (Песнь Бога в чужой стране?)

— Let the words of our mouth (Пусть слова из наших уст)

and the meditation of our heart (И медитации из нашего сердца)

be acceptable in thy sight be tonight (Примут очи твои сегодня)

Let the words of our mouth, (Пусть слова из наших уст)

and the meditation of our heart, (И медитации из нашего сердца)

be acceptable in thy sight be tonight. (Примут очи твои сегодня)

By the rivers of Babylon, where he sat down (Где реки Вавилона и стал наш дом)

And there he wept, when he remembered Zion (Мы плачем там, вспоминая Сион)

By the rivers of Babylon, you take the Babylon (Где реки Вавилона, берешь Вавилон)

where he sat down (Там стал наш дом),

you hear the people sing a song (Вы слышите народ поет песню?)

And there he wept, sing a song with love (И плачет с любовью,)

when he remembered Zion. (Вспоминая Сион)

Iyeaheaheaheah! Иеахиеахиеах!

By the rivers of Babylon, you take the Babylon (Где реки Вавилона, берешь Вавилон)

where he sat down you hear the people cry (Там стал наш дом, слышите крик народа)

And there he wept, they need the power (Мы были там, им нужна власть)

when he remembered Zion ohh, got the power (Вспоминая Сион, оох, они взяли власть)

By the rivers of Babylon, oh yeaheah (Где реки Вавилона, ох иехиех)

where we sat down, yeaheah (Там стал наш дом, иехиех)

Yeaheah we wept… (Иехиех мы плакали…)

Последний повтор припева ресторанный народ пел уже вместе с Дженни и Митей.

Согласно договоренности Дмитрий хотел было увести Дженни с эстрады, но народ засвистел, затопал и стал требовать только ее песен. Ну, так их у нас заготовлено посреди Атлантического моря-окияна вполне достаточно…

Глава десятая, в которой герой и Джуда Бенджамин находят друг друга

На пятый вечер аншлаговых выступлений шоу «Мэтью энд Дженни» в зале ресторана появился губернатор Летчер в компании с явным евреем: лет 50, упитанным, с насмешливо оттопыренной нижней губой. Мюллер выкатился колбаской им навстречу, тотчас организовал столик и стулья, а подскочивший официант стал выгружать с подноса напитки и закуски. Вип-персоны приняли суету вокруг них как должное и стали потягивать коктейли, приглядываясь к музыкантам на эстраде. Через пару песен Митя объявил антракт, и випы ожидаемо подошли к нему:

— Хэлло, мистер Мэтью, — сказал, улыбаясь, Летчер. — Поздравляю Вас и мисс Дженни с успешным дебютом в моем городе. Я, если Вы не знаете, губернатор штата Вирджиния. Так вот мне показалось, что мы с Вами все же знакомы… Не покажете ли свое лицо? Ага, так это Вы, мистер Лазарев? Неожиданная метаморфоза: из заморского посланника в шоумены… Вероятно, у Вас кончились деньги? А где же ваш спутник, важный граф?

— Граф вернулся в Россию, а деньги обладают текучестью, поэтому я решил их поток закольцевать: днем я их в этом ресторане трачу, вечером здесь же зарабатываю… Что-то вроде перпетум мобиле. Похоже, мистер Бенджамин?

— Удачная схема, — кивнул, посмеиваясь, толстяк. — Как Вы меня узнали?

— О Вас упоминал мистер Летчер в разговоре с нами. Как о человеке, который способен обуздать инстинкты конфедератов и направить их на путь разума — и тогда мечта о Конфедерации может превратиться в реальность. При поддержке всех цивилизованных стран.

— Хо-хо! Речисты Вы, мистер Лазарев, впрочем, в спартанском стиле: коротко, емко, убедительно. К сожалению, доводы разума на моих оппонентов в правительстве, а особенно в Конгрессе, действуют как красная тряпка на быка — они очень раздражаются и только. Я, впрочем, не теряю надежды, реалии жизни заставят их думать — но после прохождения нашей страны через все большие и большие неприятности. То есть через один-два года…

— И все это время мне предстоит увеселять публику в Ричмонде и прочих городах Конфедерации?

— Ни в коем случае! Правительство крайне нуждается в по настоящему умных людях — а Вы, конечно, один из них. Я лично подберу Вам должность, причем где-то рядом с собой. В настоящее время я поставлен военным министром — но занимаюсь, в основном, вопросами комплектации армии людьми, вооружением, аммуницией и различными ресурсами. Дел много, выбирайте любое…

— Как у вас обстоит дело со свинцом для пуль?

— Очень плохо. Из-за «неприсоединения» штата Миссури, где находится единственное месторождение свинца, мы целиком зависим от внешних поставок. А Вы знаете, как эту проблему решить?

— Возможно. Где я могу Вас завтра найти?

— В Капитолии. До обеда я всегда работаю в своем кабинете. После, бывает, езжу по объектам или поставщикам…

— Значит, завтра встретимся. Ну, зрители уже свистят, пора их утихомиривать…

Вблизи здание Капитолия выглядело очень величественно: из белоснежного мрамора, в два высоченных этажа, с глубоким портиком в 12 колонн, двумя одноэтажными крыльями-флигелями, длинной лестницей, ведущей от подножья холма… Впрочем, внутрь центрального здания охранник Лазарева не пустил: узнав, что тот явился в военное министерство, по приглашению мистера Бенджамина, он направил посетителя в обход левого крыла, к служебному входу. «Точь в точь как у нас, — пробурчал Митя, войдя в этот вход. — И никакой тебе охраны…» В длинном коридоре, в который выходили двери многих кабинетов, он стал искать таблички, но их тоже не было. Вдруг дверь одного кабинета отворилась, выпустив чем-то недовольного коренастого мэна.

— Мистер Бенджамин… — начал свой вопрос Лазарев, но мэн тотчас махнул в сторону закрывшейся двери и резко пошел по коридору на выход. Митя пожал плечами, потянул на себя дверь, вошел в кабинет и увидел за столом наискось поднимающего голову яростного Бенджамина.

— Что еще Вам не… А, это Вы, мистер Лазарев… Милости прошу. Сядьте и расскажите мне, что за идея пришла Вам вчера в голову по поводу свинца.

— Дело в том, что я был вольным слушателем в Гарварде, на факультете инженерных наук, со специализацией «Минералогия», а позже имел возможность изучать геологическое строение Аляски…

— Ого! Вот тебе и российский посланник… Стоп! Так Вы были сотрудником Русско-Американской компании? Искали для нее минеральные ресурсы?

— Ну да. Кроме того, я много читал о полезных ископаемых различных районов мира и, в частности, о месторождении свинца и цинка в бассейне реки Миссисипи, близ городка Сент-Женевьев…

— Да, именно там и ведется более ста лет добыча свинца, но теперь под контролем янки…

— Геологи, изучавшие бассейн Миссисипи, уверяют, что признаки свинцово-цинковой минерализации развиты на очень большой площади — в том числе в штатах Кентукки и Теннеси…

— Кентукки находится в окружении янки и в любой момент может оказаться в их руках. Да и народ там настроен оппозиционно по отношению к нам. Зато Теннеси — надежный штат. И на его территории Вы можете найти месторождение свинца? Ведь Вы это хотели мне предложить?

— В общем да. По крайней мере, попытку сделать стоит. Один из районов этого штата с признаками полиметаллов я запомнил: это окрестности Гордонсвилла…

— Гордонсвилл? Не знаю… Я ведь жил всегда на побережье, в Теннеси был только проездом. Впрочем, у меня в министерстве есть теннесиец, позже Вы сможете с ним переговорить. А пока скажите, что Вам нужно для осуществления успешных поисков? И как долго может продлиться подготовка месторождения к эксплуатации?

— Это Вы далековато заглянули, мистер Бенджамин — хотя я Вас прекрасно понимаю. Все решится на месте. Но в принципе уже в процессе проходки штольни и квершлагов добыча руды пойдет — понемногу, но пойдет. Если только природа не подстроила нам пакость и не превратила промышленную сульфидную руду в обогащенную свинцом и цинком глину…

Глава одиннадцатая, в которой герой находит уже найденное после него

20 августа 1861 г., часа в три пополудни, поезд, следовавший из Ноксвилла в Нэшвилл (штат Теннеси), миновал очередной мостик через хилый ручеек и остановился на пару минут у невзрачного полустанка, в трехстах метрах от которого у подножья северного склона залесенного холма виднелись рассеянные коттеджи.

— Гордонсвилл! — объявил торжественно проводник, и группка из пяти по-походному одетых человек ссыпалась на деревянный перрончик, покидав на него предварительно какие-то кирки, лопаты и мешки. Паровоз резко свистнул и потянул за собой вагоны все быстрее и быстрее, и вот поезд, бывший пару дней домом для оставшихся пассажиров, скрылся за тем самым холмом.

— Что взгрустнули, джентльмены и отдельно взятая леди? — бодряческим тоном заговорил Дмитрий Лазарев. — Один дом от нас уехал, так мы другой живо найдем!

И повернувшись к стоящему у семафора бородатому железнодорожнику, поздоровался:

— Хэлло, мистер!

— Хэлло… — вяло ответил бородач.

— Скажите, нет ли в поселке пустующего дома, где мы могли бы временно поселиться?

— Нет, — был ответ.

— А если нам попробовать снять по комнате у разных людей? По доллару за сутки…

— Мы не сдаем чужакам комнат, — сказал с кривой улыбкой мужик.

Дмитрий развел чуть руками, повернулся к спутникам и сказал:

— Поживем на природе, сэры. Берите на плечи поклажу и следуйте за мной.

Сам Митя тоже взвалил увесистый тюк, проследил, чтобы Дженни не переусердствовала со своим грузом, и пошел по слабо приметной тропке вдоль левого берега ручейка, бегущего на север, не сомневаясь, что он приведет вскоре к более значимой речке (приметил ее на подъезде к Гордонсвиллу). Так и оказалось: через четверть часа отряд вышел к реке шириной метров в 50–80, берега которой заросли молодым дубняком высотой около 5 м, хотя кое-где встречались клены, орешник и другой подлесок. По команде предводителя все сложили груз наземь и уселись на него, а бывалый Митя прошел вдоль берега дальше, увидел подобие полянки, прикинул расположение двух палаток и кострища, сход к воде, одобрил мысленную картинку и зычно крикнул:

— Все сюда, с грузом!

И началась вполне обычная для Лазарева суета по обустройству полевого лагеря: заготовка из сухостоя и молодняка кольев и перекладин для палаток, сооружение по быстрому таганка для Дженни (которая уже стала чистить картошку), разворачивание палатки и ее обмер, а потом колотье, колотье кольев под широкие крепкие нары (спать-то на них вдвоем, да еще с неизбежными динамическими нагрузками!), под растяжки, под стол, под настил для вещей и помост вдоль нар… Но вот настали сумерки, а все в лагере уже сладилось: и пообедать успели и палатки в жилье превратить и кострище оборудовать более фундаментально и даже изготовить общий стол с лавками и брезентовым навесом над ним. Только дух перевели, как пошел дождь: теплый и обильный. А нам-то что теперь? Дождик лей, ветер дуй, нам в палатке хоть бы…

Наутро сладко спавших под одеялом Митю и Дженни разбудили звуки «гонга» (то бишь удары стальной ложки по чугунной сковородке) — то усердствовал проинструктированный Лазаревым повар-итальянец (занятый вчера на обустройстве лагеря, но с утра приступивший к непосредственным обязанностям):

— Брекфаст э пронта! Гэт ап!

Дженни приластилась было к обнаженному Мите, но он откинул полу одеяла и встал на помост: свои правила первым надо выполнять самому! Ну а Дженни пусть еще с полчаса понежится, мужики его поймут…

На улице над деревьями вставало ласковое солнце, и геолог Лазарев довольно сощурился: день будет ясный, маршрутный… Хотя кто ее знает, эту теннессийскую погоду, после обеда может снова облака с дождиком пригнать. Но такова уж доля геологическая: то потом обливаться, то дождем поливаться…

После завтрака Дмитрий повернулся к более презентабельному из своих молодых спутников (тому самому теннессийцу) и сказал:

— Мистер Трентон, Вам предстоит сегодня найти в поселке священника и мэра и поговорить с ними о нашей миссии — но именно в таком порядке: священник, потом мэр. Возьмите для солидности с собой и Гавлачека. Священнику намекните, что мы можем в случае удачи внести немалое пожертвование для нужд его прихода, а с мэром будьте осторожны и немногословны: в эти мэры иной раз таких типов выбирают… О кэй?

— Не беспокойтесь, мистер Лазарефф. Бумаги у нас от правительства солидные, не думаю, что местные жители посмеют что-то возразить…

— Ваши бы слова да богу в уши… Ладно, пойду собираться в маршрут. Дженни!

Удача пришла к нему под вечер, в конце маршрута. Весь день они с Дженни шли по правобережью реки Кейни Форк (так значилось на выданной Бенджамином топокарте): он постукивая периодически молотком по встречавшимся развалам камней (метаизвестняки да хлоритовые и углеродистые сланцы северо-восточного простирания — как и положено на плато Камберленд), она чирикая карандашом в пикетажке под диктовку своего «разумника» Мити. Лишь однажды Дмитрий нашел обломок известняка с редкими вкрапленниками сульфидов, правда рядом с пиритом он приметил и зерно цинкового минерала — сфалерита. Хоть кое-что! Но вот когда кольцо маршрута пошло на замыкание (они шли к своему лагерю, пересекая водораздел к северу от поселка Гордонсвилл), ему встретились разрозненные обломки лимонитов! Были тут и желтые и бурые и рыхлые и кварцитовидные — на все вкусы! Рядом с лимонитами встречались известняки, что свидетельствовало об образовании лимонитов и кварцитов по этим самым известнякам. Да наверняка не простым, а сульфидсодержащим! Вот и поры и каверны и щели в лимонитах есть — классическое апосульфидное выщелачивание! Когда же на сколе одного из кварцитовидных камней засверкала полоска свежего галенит-сфалеритового агрегата, Лазарев успокоился: искомое месторождение обнаружено. Теперь следует его оконтурить шурфами (это будет дело мистера Трентона и Гавлачека), определиться с мощностью и падением… Потом начать проходку штольни — но для этого понадобятся совсем другие силы. А перед этим потребуется данный участок купить у некоего пока неизвестного жителя Гордонсвилла…

Глава двенадцатая, в которой герой попадает в щекотливые ситуации

В лагере утомленных геологов поджидали «гости»: три спокойных как удавы горожанина (если можно так выразиться про явных селян) сидели за столом по обе его стороны («Ишь, хитрые, круговой обзор себе обеспечили»), а их кони, привязанные средней длины веревками к дубкам, щипали траву. Неестественно бледный повар стоял во главе стола и отвечал то одному, то другому визитеру. Лазарев заметил их метров с пятидесяти и сказал:

— Дженни! Не показывайся им пока на глаза. И возьми вот мой кольт!

Убедившись, что девушка затерялась среди подлеска, он продолжил путь и вскоре оказался перед живописной троицей:

— Добрый вечер, джентльмены. Надеюсь, наш повар угостил вас чаем? Вижу, что нет. Бартоломео, разожги костер и повесь ведро для чая. А кстати, ужин готов?

— Си, сеньор инженеро, си.

— Не мельтеши, кок, — с ленцой сказал наиболее мрачный из селян. — Чай мы дома попьем. А Вы, «сеньор инженеро», объясните-ка нам, по какому праву шастаете по нашим полям и лугам и поселились у нашей реки?

Вдруг все трое чуть насторожились и сместили правые руки ближе к кобурам револьверов, висевшим у них на поясах.

Дмитрий приоткрыл рот, чтобы ответить (хотя что?), и тут тоже увидел Трентона и Гавлачека, подходивших к лагерю по той самой тропинке.

— Ну что, нашли вы мэра? — спросил он звучно.

— Нет, мистер Мэтью. Нам сказали, что он куда-то уехал…

— Правильно сказали, — усмехнулся мрачный. — Уехал сюда, к вам, приблудным. Я и есть мэр Гордонсвилла.

— А что сказал священник? — поспешил спросить Митя.

— Благословил нас на богоугодное дело, — ответил понимающе Трентон.

— Что у вас за дело? Да еще богоугодное? От кого вы явились?

— Мы проводим изыскания по поручению президента Дэвиса, — пояснил Дмитрий, успокаиваясь.

— Так вы вирджинцы… А что же явились сюда без ниггеров? Вы ведь без них шагу ступить не можете…

— Ну что Вы, — замахал руками Митя. — Очень даже можем. Ложку ко рту они нам, бывает, подносят, а стакан с виски, наоборот, пытаются удержать, но не было еще случая, чтобы я тот стакан не выпил…

На лицах селян появились скупые улыбки.

— Но что все-таки за изыскания у нас под боком? — спросил мэр. — Были здесь изыскания, когда вели железную дорогу, но она уже проложена. Теперь будет трасса Север-Юг?

— Простите, эти сведения мы разглашать пока не можем. Дело касается обороны Конфедеративных штатов. Очень сожалеем, джентльмены. Но у меня есть один вопрос… Кто из ваших горожан владеет участками между Кейни Форк и Малеррин-Крик?

— Мы втроем как раз и владеем — иначе чего бы мы сюда приперлись? Есть, правда, еще надел у Харрисона, возле Маллерин-Крик, но там земля никудышная, много камней…

— Никудышная? Значит, дешевле чем у вас? Нам понадобится для строительства кусок земли, самой никудышной. Он ведь согласится от нее избавиться?

Пять дней спустя Дмитрий, Дженни и Трентон в кампании тщедушного, но хорохорящегося Харрисона приехали на поезде в Нэшвилл, гордую столицу штата Теннеси. Его Капитолий был еще более похож на афинский Парфенон, но по существу являлся простым прямоугольником о трех этажах, стоящим на высоком цоколе, причем колонны имелись на каждой его стороне, а по центру крыши торчала башенка. В этом здании их интересовал земельный отдел, где регистрировались факты купли-продажи той самой земли. Был он, естественно, на задах первого этажа, но основной народ толпился именно здесь.

Трентон в этом случае не подкачал: исчез на какое-то время в недрах здания, а через полчаса вынырнул, ведя за собой служивого человечка. Тот проскользнул в дверь земельного отдела и через пять минут позвал из нее гордонсвилльских соискателей.

— На кого будете оформлять участок? — спросил равнодушный пожилой чиновник.

— На меня, — выдвинулась вперед Дженни. — Я — Дженнифер Перкинс, вдова известного банкира из Ричмонда Томаса Гордона Перкинса. Он, к моему горю, недавно утонул на пути из Франции домой, а мне повезло уцелеть.

Вот те раз! — всплеснет руками читатель. — Откуда, куда, зачем?

А затем, что сидя как-то в баре с Бенджамином, Дмитрий посетовал, что нельзя оформить гражданство Дженни: по закону положено здесь прожить четырнадцать лет! И только тогда претендовать на…

— Ну, для хорошенькой и бойкой девушки (а Дженни прехорошенькая и уж точно пребойкая) проблем с гражданством я не вижу, — сказал Джуда. — Ее позовет замуж каждый второй неженатый гражданин КША.

— Она упирается всеми когтями! Да и мне отдавать ее в чужие руки вовсе не хочется…

— Хм… Тогда надо сделать ее вдовой. Например, выдать замуж за умирающего офицера КША…

— Как-то это хреновато… — замотал головой Митя.

— О! Придумал! Недавно у наших берегов утонул английский корабль, на котором в числе прочих плыл известный банкир из Ричмонда, Томас Перкинс. Был он вдовый. И большой любитель пикантных девушек. Мысль улавливаешь?

— Поженить его на Дженни задним числом? В Лондоне?

— В яблочко! Ты скажешь, а как оформить документы? Для меня очень просто. Работает на меня один гравер, причем давно. И специализируется как раз на подделке различных документов. Ты скажешь, это преступление? В частном порядке да, но я подделываю документы только в интересах государства. Так что считай, что твоя Дженни в скором времени будет миссис Перкинс, вдова банкира. А это совсем не то, что мисс Голдштайн, певичка из кабаре.

— Но у него, наверно, есть дети…

— Есть, вполне взрослые сын и дочь. Наследники его имущества в Ричмонде, по завещанию. Но жена может поиметь его активы в той же Англии…

— А где здесь, прости, запрятаны интересы государства?

— Ты всегда бьешь в глаз, Митья! Интерес моего государства кроется сейчас в тебе. А Дженни почти часть тебя. Дальше продолжать?

— Я тебе очень благодарен, Джо. И мне с тобой очень повезло. Просто жутко.

— Я всегда делаю добро людям с дальним прицелом, — качнул головой Бенджамин. — Такова суть нормального еврея. И я уверен: ты мне вернешь долг сторицей. И от души. Ну, где там наша Дженни? Почему сегодня ее голосок не слышен?

Глава тринадцатая, в которой подруга героя становится директором корпорации

Куй железо, пока горячо — безотбойное правило для деловых людей. Выйдя из земельного отдела, Дмитрий Николаевич направился в казначейство, к главе которого, Ричарду Льюису, у него было рекомендательное письмо от министра финансов КША Кристофера Меммингера (организованное, конечно, Джудой). У двери в казначейство очереди не было, а секретарь в приемной, завидев расфуфыренную Дженни, расстелился ковриком — так что вскоре сладкая парочка авантюристов стояла перед мистером Льюисом. То был крупный, громогласный, добродушный с виду мужчина с обычной для этих времен обильной растительностью по всей голове, вот только глазки его, прятавшиеся под бровями, как-то хитро поблескивали… Когда со взаимными представлениями было покончено, Лазарев протянул финансисту то самое письмо, которое было им быстро прочитано и отмечено хмыканьем.

— Так Вы горный инженер, мистер Лазарев… И что хотите от меня? На пару с миссис Перкинс?

— Мы хотим зарегистрировать в Теннеси корпорацию под названием «Перкинс энд компани», которая будет заниматься добычей и переработкой свинцово-цинковых руд возле городка Гордонсвилл. Это в Ваших силах?

— Заявление на регистрацию корпорации полагается подавать секретарю губернатора, а регистрировать ее будет налоговая служба штата. Но я могу, конечно, им вашу компанию рекомендовать. Вот только мне неизвестно месторождение свинца и цинка около Гордонсвилла…

— Я его только что обнаружил.

И Митя достал из саквояжа представительный образец густовкрапленной галенит-сфалеритовой руды, вскрытой (в делювии, конечно!) одним из последних шурфов удачливого Гавлачека. После ахов Льюиса он продолжил:

— По всем признакам месторождение будет крупным и еще содержать немалое количество серебра. Штольню к рудному телу я намереваюсь заложить уже в ближайшие дни — конечно, после регистрации корпорации. Для начала дела деньги у миссис Перкинс имеются, но в дальнейшем нам потребуются компаньоны. Мы могли бы обратиться к промышленникам и банкирам Вирджинии, но, может быть, правильнее разрабатывать недра Теннеси деловым людям штата Теннеси?

— Масштаб месторождения ожидается сопоставимым с месторождением близ Сент-Женевьев?

— Примерно такой же. Здесь будет больше цинка, но свинца в рудах вполне достаточно, чтобы обеспечить все потребности армии Конфедерации. То есть разработка этого месторождения будет в приоритете у правительства Дэвиса и скоро начнет осуществляться. Вам остается решить: с участием теннесийцев она будет или без вас.

— Сколько денег Вам понадобится до того момента, как из штольни будет поступать руда?

— Думаю, ста тысяч долларов будет достаточно. Но мало извлечь руду, ее надо обогатить путем дробления и отсева, а из концентратов галенита и сфалерита потом выплавить свинец, серебро и цинк. Чушки свинца можно транспортировать на заводы по изготовлению боеприпасов, серебра — на монетный двор в Луизиане, а вот цинк желательно использовать на месте…

— Цинк… Он входит в состав латуни?

— Пока только да. Но у этого металла есть замечательное качество: если опустить в его расплав какое-нибудь стальное изделие (например, лист кровельного железа или ведро, таз, корыто и так далее), то это изделие покроется тонкой пленкой серебристого цинка и очень долгое время не будет ржаветь. Выгоду от таких изделий представляете? Оцинковать крыши всех зданий и избавиться от почти ежегодной их покраски? А денежки от этой выгоды будут скапливаться у акционеров нашей компании. Которые все в скором времени будут миллионерами…

Без участия губернатора штата столь крупная сделка, конечно, обойтись не могла. Мистер Ишем Грин Харрис принял вирджинцев в тот же день — в присутствии Льюиса. Первым впечатлением Мити при взгляде на губернатора стало: унылый облезлый тип. Однако когда «тип» заговорил, это впечатление быстро рассеялось: умел говорить бывший адвокат и частый представитель в сенате штата и в Конгрессе США.

— Так Вас послал в Теннеси Джо Бенджамин? И Вы коротко с ним знакомы?

— Я сумел показаться ему убедительным. Как видите, не зря.

— Я пока еще ничего не вижу, мистер Лазарев. Только свидетельство на приобретение участка земли около Гордонсвилла да свидетельство о регистрации корпорации «Перкинс энд компани» в руках Вашей прелестной спутницы.

Тут на свет, конечно, явился тот самый рудный образец.

— М-да, впечатляет, — согласился губернатор. — Но почему Ваше участие в этих документах не зафиксировано…

— Потому что я не являюсь гражданином ни США, ни КША. Я всего лишь искренне сочувствующий вашей борьбе иностранец…

— Из России? Далеко вы забрались от дома… Притом, что в России почти не изучены минеральные ресурсы Сибири…

— Это у нас, видимо, национальная черта: вкладывать знания и деньги в освоение зарубежных земель, а свое же всегда успеется… Но скажите, вы одобряете создание Теннесийского консорциума по разработке данного месторождения?

— Я соглашусь с Вами в одном: нелепо отдавать разработки в Теннеси в руки бизнесменов из других штатов. Сам я участвовать в этом консорциуме не имею права, но мой брат Уильям, согласится, я думаю, вложить свои деньги. Особенно если предусмотреть в уставе корпорации кое-какие привилегии для первых вкладчиков при дележе дивидендов.

— Разумное требование. Первые вклады — самые необходимые. А пойдет дело — появятся новые вклады. С дивидендами пожиже… — согласился Митя.

— Вы деловой человек, мистер Лазарев. А Вы, мадам Перкинс?

— Я еще более деловая, — оскалилась в улыбке «мадам». — Без моего одобрения никто дивидендов не получит. А я буду зорко смотреть, насколько своевременно поступали вклады и в полном ли объеме. А также на то, на что они были потрачены, мистер Лазарев…

— Что ж, господа, об основном мы договорились, теперь обходите вкладчиков и переводите от них на счет корпорации деньги. С десяток их ведь уже есть, не так ли, мистер Льюис?

— С Вашим братом уже одиннадцать и сто тысяч на счету «Перкинс энд компани» будет с лихвой.

— Но понадобится еще подрядчик для ведения горных работ, — сказал Лазарев.

— Тут я могу рекомендовать коллектив шахтеров из Восточного Теннеси, — сказал веско губернатор. — Их там много задействовано на проходке каменноугольных шахт, но я лично знаю горного мастера Франклина Хаббарда из Фаррагута. Мой секретарь с ним свяжется и пришлет к Вам в Гордонсвилл.

— О кей, — сказал Митя. — Вопросов больше не имею. Но у меня есть для Вас, мистер Ишем, секретное послание от военного министра Бенджамина…

Глава четырнадцатая, в которой герой дает первую стратегическую консультацию губернатору Теннеси

— Час от часу не легче! — может сказать и так ошарашенный читатель. — То пел, заливался, дев тургеневских и викторианских в грех вводил, потом стал жутко деловым, а теперь уже в секретные сотрудники лезет? Типа агент 00007?

Не Митя такой, жизнь у него такая. Очень уж хочется ему вернуться в родные пенаты: в «дастер», мчащий по асфальтовому шоссе под звуки «Авторадио», в институтский холл, где стоя меж коллегами, поглядываешь на цокающих шпильками крутопопых сотрудниц, к ноутбуку, разворачивающему перед глазами панораму земного шара, к по-настоящему современным идеям и подлинным научным открытиям, к уюту домашнему, наконец, — с милой Пумой у ног и своенравной Мариной на кухне… И потому надо предлагать незримому «существу» некие кардинальные решения той самой гражданской войны.

Оставшись с губернатором наедине, Митя посуровел. И начал плести интригу:

— Вы, наверно, знаете, мистер Харрис, что, будучи назначен военным министром, мистер Бенджамин является лишь чем-то вроде квартирмейстера, так как все кадровые и стратегические военные решения сосредоточил в своих руках сам Джефферсон Дэвис?

— Мне это известно, — кивнул губернатор Теннеси.

— Но Джо Бенджамин всеми характеризуется как очень умный и даже дальновидный человек. Потому президент и ставит его на ключевые посты в правительстве…

— Это так, — опять кивнул Ишем.

— Поэтому не удивительно, что Джо исподволь пытается все-таки повлиять на принятие стратегических решений, особенно по тем военным вопросам, которые могут иметь важные политические последствия. Так вот, направляя меня сюда, он просил довести до Вас его мысль об отказе от введения войск Конфедерации в штат Кентукки…

— Почему? — нахмурился губернатор.

— В этом штате много сторонников и Конфедерации и Федерации. А еще больше людей колеблющихся, неопределившихся. Такие люди весьма чувствительны к попыткам внешнего на них давления, которое приводит, как правило, к результату прямо противоположному. И вот представьте, что из Теннеси в пограничную часть Кентукки входит бригада с двоякой целью: занять стратегически важную позицию и заодно подбодрить своих сторонников в штате. Каков будет результат?

— Даже не знаю…

— В Кентукки начнутся массовые демонстрации с требованием присоединиться к Федерации. И губернатор и сенат штата с народом согласятся. Из нейтрального штат станет враждебным, а многие люди вольются в армию янки, которая пойдет на Теннеси. Есть мудрое выражение: «лучшее — враг хорошего». Пусть ситуация на границе Кентукки и Теннеси остается просто хорошей, не надо ее «улучшать».

— Но не я командую войсками Конфедерации в Теннеси…

— А кто?

— Генерал Леонидас Полк. Бывший епископ в Луизиане и друг Дэвиса, учившийся с ним в Вест-Пойнте. Он как раз и настаивает на более активных действиях.

— Епископ-генерал? Вряд ли удачное сочетание. А что касается друзей на высоких должностях… У них есть одно несомненное достоинство: верность лидеру. Но считать их автоматически умными — явный самообман того же лидера. Или у Вас по поводу Леонидаса другое мнение?

— Он искренно верит в свою правоту, как и правоту президента. Но пока никаких военных достижений за ним не числится.

— Никогда не поверю, что у губернатора штата нет явных или скрытых рычагов давления даже на генералов и их подчиненных. В окружении Полка есть несогласные с ним офицеры?

— Несогласных много, но в армии все определяется субординацией.

— В смысле я — начальник, ты — дурак, ты — начальник, я — дурак?

— Смешное выражение, но, пожалуй, точное. Забыл сказать: к нам назначен главнокомандующим генерал Альберт Джонстон. Этот точно боец и добился на разных войнах многих побед. Но он застрял по семейным делам в Калифорнии…

— Что ж, когда примет командование, то наведет, надеюсь, порядок. В том числе выделит на защиту нашего предприятия мощное прикрытие — иначе свинца своего у Конфедерации так и не будет.

— Я обязательно поставлю его в известность об этом месторождении. И Вас буду держать в курсе важных изменений в политике и театре военных действий. Вы ведь ведете переписку с Бенджамином?

Глава пятнадцатая, в которой герой и его метресс-руж вновь поют

Спустя месяц пейзаж к северу от Гордонсвилла претерпел некоторые изменения: на склоне водораздела выросла гора (ну, насыпная продолговатая горка высотой метров в пять из обломков известняков и лимонитов), от которой вглубь холма вела нора, то бишь штольня, обсаженная снаружи да и внутри деревянной крепью, а по ее почти горизонтальному «полу» тянулся узкоколейный рельсовый путь, рядом с которым из штольни чуть струилась ржавая водица. По рельсам рабочие катили наружу вагонетки: раньше преимущественно с пустой породой, но в последние дни они были нагружены сверкающей (при выезде на свет божий) сульфидной рудой.

Сегодня (1 октября 1861 г) посмотреть на это чудо съехались с разных концов КША вип-персоны, в том числе из Ричмонда сам президент Джефферсон Дэвис в сопровождении Джо Бенджамина и Кристофера Меммингера, из Нэшвилла губернатор Харрис в сопровождении Льюиса и из Луизианы директор Монетного двора Поль Эбер с супругой (симпатичной креолкой лет за тридцать). Центральными фигурами праздника были Дмитрий Лазарев и обретшая абсолютную уверенность Дженнифер Перкинс. Именно она рассказывала сейчас историю открытия месторождения Гордонсвилл:

— … я иду, все больше сгибаясь под тяжестью рюкзака, а этот злодей опять бьет по камню и говорит мне елейным голосом: — «Душенька, этот камень мы непременно должны с собой взять…» И протягивает вот такой же сверкающий кусок руды!

— Вы тащили на себе мешок с камнями?! — ужасается, посмеиваясь, креолка.

— А кто же еще? Ведь злодей Мэтью отправил всех рабочих на поиски мэра и священника: чтобы первый нас не убил, а второй освятил наши находки…

Вечером та же кампания сидела в банкетном зале самого фешенебельного ресторана Нэшвилла, вкушая изысканный ужин, оплаченный губернатором. Все положенные речи были уже сказаны, потом сказаны и неформальные похвалы в адрес горного инженера из России и его прекрасной компаньонки. Разговоры стали распадаться на многие частные, кто с кем сидит. Вдруг слово снова взял Джо и, глядя невозмутимо и чуть насмешливо (то есть в своей обычной манере) на Митю, сказал:

— А знаете ли вы, джентльмены (о леди я умолчу), что мистер Лазарев имеет еще один талант, причем великолепный? Да, да, Мэтью, нехорошо и дальше держать нашего президента и его соратников в неведении и спеть нам вместе с Дженнифер Перкинс одну из ваших феерических песен, на выбор!

Все головы недоуменно, но и с новым интересом повернулись к виновникам торжества. Митя посмотрел в глаза Дженни (те уже загорелись в предвкушении), поднялся со стула и сказал:

— Каюсь, грешен, меа кульпа. Люблю сочинять песни, а потом их исполнять. Особенно в дуэте с хорошенькой и голосистой девушкой. Вот мадам Перкинс как раз была в недавнем прошлом такой. Тряхнем стариной, Дженни? Джо, тебе поручается найти мне гитару. Уж постарайся, не заставляй ждать столь высокое общество. А я пока поговорю с гостями…

Всем вам помнятся события недавней американо-мексиканской войны, в которой многие южане показали себя героями. Один из этих героев находится сегодня среди нас (с поклоном в сторону президента). Но немного раньше Мексика вела долгую войну с Испанией за свою независимость и вот о героях этой революционной войны Дженнифер и будет сейчас петь…

Джо не подвел и вскоре под сводами Нэшвилл-холла (Митя настоял перейти в большой зал, с лучшей акустикой) зазвучала очередная песня АББА:

Can you hear the drums Fernando? Чу, барабан, Фернандо?

I remember long ago another starry night Давно, я помню, тоже была в звездах

like this одна ночь

In the firelight, Fernando В игре костра, Фернандо

You were humming to yourself Ты напевал под нос

and softly strumming your guitar и мягко звуки неслись прочь

I could hear the distant drums Я слышать мог далекий барабан

And sounds of bugle calls were coming from afar А также звонкий горн из дальних стран

They were closer now, Fernando Все ближе к нам, Фернандо

Every hour every minute И каждый час и каждый миг

seemed to last eternally казалось, длятся вечно

I was so afraid, Fernando Боялась я, Фернандо

We were young and full of life Мы были молоды тогда

and none of us prepared to die Никто так не хотел умирать

And Im not ashamed to say И нам не стыдно сказать

The roar of guns and cannons almost Рев пушек почти заставил

made me cry нас плакать

There was something in the air that night Носилось что-то в сумраке той ночи

The stars were bright, Fernando А звезды были яркими, Фернандо

They were shining there for you and me Они сияли за тебя и за меня

For liberty, Fernando и за свободу, Фернандо

Though I never thought that we could lose Хоть я не знал, что нам придется пережить

Theres no regret Я не жалею

If I had to do the same again И если снова повторенье предложить

I would, my friend, Fernando Пошел бы, друг Фернандо

If I had to do the same again И если повторенье предложить

I would, my friend, Fernando… Пошел бы, друг Фернандо…

В большом зале было довольно много посетителей, которые и выразили горячее одобрение чудной песне. Но и в глазах вип-персон плескалась признательность. Что касается экспансивной креолки, то она почти кинулась на грудь «мсье Лазарев», что-то лепеча по-французски. Ну а мсье Эбер делал вид, что такие эмоции для его жены в порядке вещей.

Глава шестнадцатая, в которой герой исполняет формально свою «миссию»

Когда випы вернулись в банкетный зал, президент КША все-таки подошел к русскому уникуму для приватного разговора.

— Бенджамин мне сказал, что Вы появились у нас не как частное лицо, а в качестве неофициального посланца русского императора и уже более двух месяцев назад. Почему же Вы так и не записались ко мне на прием? Поверьте, для представителя царя Александра я нашел бы время…

— Я действительно не хотел отрывать Вас от очень горячих событий на фронтах. Ждал благоприятного момента. Но тут Бенджамин озадачил меня вашей проблемой с поставками свинца, и я решился помочь Конфедерации пока не словом, а делом. Теперь вроде бы ничто не мешает нам переговорить, но я вновь боюсь этого разговора.

— Да в чем дело? Что просил Вас передать мне император Александр?

— Он полностью одобряет вашу борьбу с малосимпатичными нам янки и готов помочь любыми способами: товарами, оружием, кораблями, даже войсками. Но у него, как и у других правителей стран Европы связаны руки.

— Знаю, знаю. Мне говорят об этом все посланцы из Европы: дайте свободу ниггерам и мы откроем вам свои объятья. Не жили они рядом с этими порождениями тьмы, не жили. Ну, и Бичер-Стоу своей книжкой нанесла нам удар в спину. Эта дама очень повинна в развязывании нашей войны.

— Негров можно формально освободить, но фактически закрепостить. В России крестьяне работали таким образом на помещиков несколько столетий. Ваши доходы при этой форме закабаления фактически не уменьшатся.

— Но теперь же вы отпускаете крестьян на волю?

— Время пришло. Ничто не вечно и формы принуждения человека к труду тоже.

— Дело не только в труде ниггеров на нас. Они начинают вожделеть наших жен и дочерей. Случаи насилия черных над белыми женщинами учащаются. Дашь им больше свободы, и эти случаи удесятерятся.

— Я заметил на улицах ваших городов мулатов и мулаток. Судя по их количеству разгул насилия уже весьма велик.

— Вы так шутите? Эти мулаты родились от связей белых мужчин с негритянками. Разве у русских помещиков нет приблудных детей от крестьянок?

— Есть, — чуть покаянно признался Митя. — Среди наших горожан даже появилась шутливая поговорка: «Эх-ма, была б денег тьма, купил бы деревеньку, тер бы баб поманеньку…»

— Смешно. А нам вот становится все грустнее.

— Еще я заметил, что мулаты, а особенно мулатки, значительно симпатичнее негров…

— Это естественно. Только в работники на полях они почти не годятся. Много о себе воображают. Приходится использовать их для домашних работ.

— Обучать их не пробовали?

— Рядом с нашими детьми? Упаси бог…

— А отдельно? В своих школах?

— С ними возится обычно пастор. Этого нам достаточно.

— Вы знаете, конечно, историю Римской империи?

— Учил когда-то, но уже подзабыл.

— Первые римляне были, вероятно, похожи на вас, южан: гордые, суровые, не склонные к шуткам и, преимущественно, белокурые. Они завоевали все Средиземноморье и владели миллионами рабов, многие из которых тоже были неграми. Современные итальянцы являются, конечно, потомками римлян, но выглядят совершенно по-другому: это преимущественно черноволосые и кареглазые красавцы, очень темпераментные и любящие веселье. Именно они создали в средние века европейскую культуру, их города, украшенные великолепными зданиями, скульптурами, живописными фресками, явились образцом для подражания во Франции, Германии, да и Англии. Но как сформировалась итальянская нация? Только в результате многократного смешивания крови разных наций, в том числе с этими самыми ниггерами. Таков естественный исторический процесс.

— Все мое существо восстает против такого смешивания! — скривился Дэвис. — Мы постараемся этой ошибки избежать.

— Но ведь ваши плантаторы будут продолжать втихаря покрывать негритянок? В итоге через сто лет ваши потомки окажутся живущими среди мулатов, квартеронов и прочих цветных, женщины которых будут настоящими красавицами. Как тут прикажешь душе не тянуться к ним?

— Я не считаю Ваши аргументы убедительными, — отрезал президент и направился к своим сопровождающим.

«Чего и следовало ожидать…» — с некоторым унынием заключил Дмитрий Николаевич, повернулся было, ища глазами Дженни, но вдруг к нему подошел губернатор Харрис, взял за локоток и повел в сторону от ненужных ушей.

— Я поражен Вашим прогнозом развития событий в Кентукки, — сказал он. — Все произошло именно так, как Вы предположили. Мы ввели войска в Колумбус по настоянию этого тупицы Полка, и через несколько дней сенат штата обратился к Линкольну с просьбой защитить его территорию. Тотчас волонтеры под командованием какого-то Гранта поднялись на пароходах по Теннеси к городку Падака, где было много наших сторонников, и оккупировали его. Сейчас там формируется целая армия для вторжения к нам, в Теннеси. Нашими силами теперь командует генерал Альберт Джонстон, но они немногочисленны и очень растянуты по границе с Кентукки. Грант, мне кажется, легко может прорвать наш фронт и что тогда делать?

— Прежде всего, не надо паниковать, — успокоительно сказал Лазарев. — Если Вы не против, я бы проанализировал ситуацию — на карте, с учетом всех ваших сил и предполагаемых сил противника — а потом мы вместе с Вами и с Вашими советниками можем обсудить те мысли, что придут мне в голову. Это возможно?

— Я хотел предложить Вам то же самое. Ведь Джо Бенджамин не имел отношения к прогнозу по Кентукки? И он родился целиком в Вашей голове?

— В общем да, но мы с Джо предварительно о Кентукки беседовали…

Глава семнадцатая, в которой герой все больше впрягается в решение проблем Конфедерации

Через два дня, дождавшись разъезда вип-персон по городам и весям (и «погудев» в последний вечер с Бенджамином в более уютном баре Нэшвилла) Лазарев явился в кабинет к Харрису, который предоставил ему карты, сведения о противостоящих сторонах, характеристики старших офицеров и небольшую комнату для уединенной работы. Под вечер Д. Н. прекратил делать многочисленные справки (для себя) и сформулировал несколько важных условий ведения войны. После чего попросил секретаря оповестить Харриса о своей готовности сделать сообщение — пока только для него.

— Плотно Вы поработали, — уважительно отметил губернатор при виде кипы исписанных бумаг в руках новоявленного консультанта. — Что же у Вас получилось?

— Вот здесь несколько требований, которые крайне желательно выполнить для получения заметного преимущества в этой войне и которые, как я понял, сейчас совершенно не используются вашими командирами. Сами прочтете или мне их озвучить с необходимыми комментариями?

— Лучше сами, а я буду внимательно вникать…

Первое требование: организация разведки. Если командование будет иметь достоверные данные о дислокации, численности, вооружении и планах противника, то воевать станет несравненно легче. В условиях гражданской войны сбор разведданных не должен представлять большой проблемы, так как отличить своих от чужих почти невозможно, а в тылах врага всегда найдутся люди нам сочувствующие. Но организовывать разведку должно специальное засекреченное подразделение, имеющее выход непосредственно на командующего вооруженными силами округа или штата. Вы согласны с этим тезисом?

— Вполне. Насколько я знаю, во время Мексиканской кампании разведочные команды были во многих частях нашей армии…

— Они занимались тактической разведкой, на уровне полка или бригады. Я же имею ввиду, в основном, стратегическую разведку, которая ведется в глубоком тылу и, в идеале, в базовых армейских лагерях и даже в штабе верховного командования. Впрочем, источники информации могут быть самыми неожиданными. Что Вы можете, например, сказать о стратегическом плане северян?

— Вы имеете в виду план «Анаконда» генерала Скотта?

— Да. Но Вы помните, что об этом плане рассказала на своих страницах газета из Чикаго? А что Вы скажете об истории с планом генерала Макленнана на битву при реке Булл-Ран, который опубликовала накануне сражения газета «Вашингтон пост»?

— Вы хотите сказать, что в целях сбора данных необходимо читать газеты северян?

— Совершенно верно. В них обязательно будут попадаться различные полусекретные, а то и секретные данные — но собирать надо все газеты, в том числе из маленьких городов.

— Большая работа…

— И очень кропотливая. Но она обязательно даст положительный разведочный эффект. Читать дальше?

— Конечно.

Второе требование связано с первым и оно гласит: засекречивание собственной информации в сочетании с дезинформацией. Здесь все то же самое, только наоборот. То есть жесткая цензура газет, но и «тонкая» публикация ложных сведений. Маскировка передвижений воинских частей и обманное маневрирование. И так далее. Принимаете?

— Несомненно.

Третье требование: организация контрразведки. То есть нужно будет выявлять на своей территории разведчиков северян. Для этого тоже понадобится специальное подразделение. Сейчас контрразведка, может быть, еще не актуальна, но при дальнейшем ужесточении войны она станет необходимой.

— Наверно, правильно.

— Четвертое: создание бронепоездов. В вашей стране создана хорошая сеть железных дорог. Их надо использовать наиболее эффективно. Такие поезда, неуязвимые для пуль и, отчасти, для ядер, с экипажем до роты и при этом вооруженные пушками будут мощной ударной силой. Но их тоже желательно маскировать под обычные поезда, чтобы противник не понял, что за чудо появилось перед ним, и не принял вовремя мер противодействия.

— Я не совсем представляю, о чем Вы говорите.

— Это что-то вроде тех броненосцев, в которые вы переоборудуете свои корабли — я видел такой на р. Джеймс в Вирджинии. И кстати: из просмотренных мной материалов следует, что речные броненосцы строят сейчас у вас под носом, в Сент-Луисе… А это значит что?

— Что они намереваются угрожать нашим городам на Миссисипи?

— Не только. Эти плоскодонные корабли способны проникнуть в реки Теннеси и даже Камберленд, низовья которых прикрыты вашими фортами Генри и Дональдсон. Вот только смогут ли пушки фортов пробить броненосную защиту? А если вместе с броненосцами придут пароходы с полками северян, то форты будут окружены и, скорее всего, сдадутся.

— В Дональдсоне сосредоточена крупная группировка, достаточная для защиты обоих близрасположенных фортов…

— Мое дело предупредить. Впрочем, я могу предложить вам и эффективное оружие против этих броненосцев. Это пороховые подводные мины, которые в недавней Крымской войне были применены под Петербургом русскими моряками.

— Я ничего об этом не слышал…

— Зато об этом знают английские адмиралы, которые так и не решились войти в Финский залив. Думаю, если представитель Конфедерации прибудет в Петербург и обратится негласно к императору (например, через моего товарища, графа Адлерберга), то ему продадут несколько десятков мин Якоби. Впрочем, конструкция этих мин проста, поэтому можете свести меня с толковым инженером, и по моим рисункам да с подсказками он изготовит рабочий прототип — а там уж клепайте их в нужных количествах…

Глава восемнадцатая, в которой герой спешит и попадает на бал

В один из напряженных декабрьских дней (а они у Дмитрия Николаевича теперь все были напряженными) в железнодорожные мастерские в Чаттануге для Лазарева пришло телеграфное сообщение: — «Двадцатого состоится мое новоселье в Нэшвилле. Уклонения не прощу. Дженнифер Перкинс».

— Ехать совершенно некогда, но надо, — усмехнулся Митя. — Впрочем, навещу заодно мистера Дембовски — минных дел мастера. Да и на копи в Гордонсвилле надо посмотреть. А мистера Брука, действительно, пора оставить с бронепоездом один на один…

Не успел он додумать эту мысль, как Брук появился возле него.

— Мистер Лазарефф, так что, будем делать перископ выдвижным или торчащим над крышей?

— Лучше бы выдвижным. Но Вы сможете обеспечить его свободный ход вверх-вниз? И в то же время надежное крепление?

— Пробовать надо…

— Все, все надо пробовать! Только времени у нас в обрез, командование уже требует отправить бронепоезд в Вирджинию. Что у нас с многослойным бронированием пехотных вагонов?

— Мы готовы к установке, но не все листы еще доставлены. Фанера есть, но пробки тоже недостаточно.

— Ладно. Теперь по главному калибру: поворотный механизм удалось отрегулировать?

— Вроде бы да…

— Это не ответ! Пошли смотреть. Кто у Вас на этой фиче задействован? Фишер?

— Нет, Розецкий.

— Лучше бы Фишер. Он чем сейчас занимается?

— Второй бронепоезд монтирует…

— Сними, пусть доведет первый до кондиции. Хотя бы поворотный механизм. Если он в бою заест, бронепоезд превратится в сарай на колесах…

— Но останется хвостовая пушка…

— Угу, с сектором обстрела 30 градусов. Причем по своим тылам.

— А зачем тогда ее вообще ставить?

— Ну, тыл у бронепоезда — понятие относительное. Попадет в окружение, даст задний ход, и хвостовая пушка окажется на острие атаки…

Как ни спешил Митя, но почти опоздал и заявился, что называется, «с корабля на бал». Так-то он, вроде, успевал, но в Гордонсвилле с утра пришлось спешно корректировать проходку горных выработок: штольня пересекла явный разлом и углубилась в пустые породы. Пока он разобрался с амплитудой этого разлома и направлением смещения по нему пород и руд, пока наметил новую трассу штольни и квершлагов из нее, провозился до обеда. Слава богу, маркшейдер попался ему толковый, все новации схватывал на лету…

Дом, который с месяц назад Дженни купила у разорившейся семьи плантаторов и все эти дни чистила, преобразовывала и «лакировала», выглядел как свадебный торт: белый, торжественный, увешанный цветными гирляндами и подсвеченный многочисленными газовыми фонарями. На подъездной аллее выстроилась кавалькада 2- и 3-конных колясок, то есть весь цвет Нэшвилла явился поздравить богатую, умопомрачительно молодую и вдовую миссис Перкинс. Митя, конечно, успел помыться и переодеться в своей Гордонсвильской конторе и выглядел приличным джентльменом, но при виде толпы расфранченных гостей, заполонивших бальную залу, и плавно приближающейся к нему с надменной улыбкой королевы праздника, как-то подувял.

— Благодарю, что ты вообще появился, — прошипела ему в лицо Дженнифер. — Но на нервах моих поиграл вволю…

— Я летел к тебе на крыльях, — покаянно залебезил Митя, — но то за куст зацеплюсь, то за горку… И все же прорвался и теперь вот виляю хвостиком…

— Врешь ты все, — сказала без улыбки Дженнифер. — Жалкий шут!

— У всякой уважающей себя королевы должен быть шут. А если он ловок, умен, хорош собой (вот как я), то он обязан быть ей еще советчиком, любовником и защитником. В эти мои качества ты веришь?

— Как можешь ты меня защитить, находясь то в пятидесяти милях от меня, то в ста пятидесяти? То же могу сказать и по поводу любовных отношений: их у нас с тобой практически нет!

— Сегодня обязательно будут, — шепнул ей Митя на ушко. — И ах! Какие это будут отношения!

— Умеешь меня обезоружить, подлец, — дрогнула губами и глазами Дженни. — Но имей в виду: вокруг меня вьется много шмелей. Жужжат и жужжат, сладкую жизнь обещают…

— Еще никто не смог обмануть Дженни Голдштайн, — торжественно сказал Митя. — Этим ты меня и подкупаешь…

Бал шел к завершению. Разгоряченная Дженни подлетела к Д. Н. и сказала:

— Натанцевалась до упада. А ты так и стоишь букой?

— На тебя, прекрасная госпожа, любуюсь и вспоминаю один бар в Лондоне, где ты пела «Как дура ржу, спеша на бал».

— Вот! Вот то, чего душа теперь просит: надо спеть. Что-нибудь такое, отчего эти самоуверенные господа будут ежиться. Тем более, что им пора расходиться, а нам пора бы друг другом насладиться!

— Дженни! — с укоризной в стиле Табакова возмутился Митя. — Слышали бы сейчас тебя твои шмели… Впрочем, отчего бы хозяйке дома себя не потешить? А споем мы с тобой ту песню в стиле «блюз»…

— «Билет в один конец»?

— Да, — ответил Митя и подумал: — Отчего наши ВИА переиначили ее в «Синий иней»?

Через десять минут они появились перед гостями в своих концертных фраках (она в белом, он в черном, с гитарой в руках), и Митя вышел вперед:

— Леди и джентльмены! Вероятно, многие знают, что леди Дженнифер любит и умеет петь. А я люблю сочинять песни. Недавно, будучи в Нью-Орлеане, я наслушался грустных песен, от которых на душе возникает унылое, блюзовое настроение, и мне захотелось сочинить песню в этом же стиле, но все-таки не такую грустную. Исполнять ее должен мужчина, но леди Дженнифер захотелось ее спеть — а разве можно отказать такой прекрасной женщине?

И заиграл заводное вступление шедеврального зонга группы «Ирапшен», а Дженни вовремя вступила:

One way ticket Без возврата

One way ticket Путь без возврата

One way ticket Без возврата

One way ticket Путь без возврата

One way ticket to the blues В конце же будет только блю-юз

Choo choo train Чу, чу едем

Tucking down the track По дорожке

Gotta travel on it Должен ехать

Never coming back Лишь по ней

Ooh оoh Оох, оох!

Got a one way ticket to the blues Есть одна дорога только к блю-юзу

Bye my love Прощай моя любовь

My lady is leaving me Ты бросила меня

Now lonely tear drops are Слезинки лишь одни

All that I can see Только вижу я

Ooh ooh Оох, оох

Got a one way ticket to the blues Есть одна дорога только к блюзу

Gonna take a trip to lonesome town В город одиноких еду нынче я

Gonna stay at heartbreak hotel Для сердец разбитых номер сниму я

A fool such as I Ах, дурак какой

A fool such as I Ах, дурак какой

There never was Я же ведь не плачу

I cry my tears away Слезы с глаз долой!

Дженни пела эту песню не в плясовом стиле «Ирапшен», а более сдержанно и плавно, но ритм в ней все же чувствовался, и архаичные слушатели 19 века невольно им заразились: стали приплясывать, притопывать и похлопывать в такт словам и музыке, а когда Дженни нарочно повторила концовку, да еще более напористо, они совсем разошлись-расплясались. «Знают ведь, рабовладельцы, что это африканский песенный стиль, но полностью заворожены вот и пляшут. Завтра, поди, стыдиться будут…» — подумал Митя довольно. А чего: достал плантаторов до печенок — что и хотел сотворить.

Глава девятнадцатая, в которой герой подтверждает свой статус «самого самого» в глазах подруги

Назавтра Дженни упросила Митю взять ее с собой в Нэшвиллский порт, где под руководством мастера Дембовски производилась сборка первой речной подводной мины.

— Я итак живу с тобой постоянно врозь, — говорила горячо она. — К тому же хочу опять убедиться в том, что ты очень умный мужчина. В том, что ты ловкий и в аморе умелый я вчера подтверждение получила, а сегодня хочу увидеть, как тебе в рот смотрят люди мастеровые…

— Сколько раз тебе повторять: я не умный, а памятливый. Мина эта не мной изобретена, я просто про нее читал и чертеж видел.

— Хе! Так я и поверила, что ты ничего в ее конструкцию не внес… Внес же, признавайся!

— Да самые пустяки… — отбивался Лазарев. — Только сделал пороховой заряд кумулятивным, да снабдил верхнюю часть мины заточенными шипами.

— Зачем?

— Когда мина всплывет под днищем корабля, то этими шипами в него воткнется и удержится на корпусе. Ну а действие заряда сама увидишь.

Дембовски они нашли у края речного причала, где он с рабочими вставлял в гнездо на длинной, уходящей в воду, цепи готовую 20-килограммовую деревянную мину, изготовленную в форме усеченного конуса, обращенного основанием кверху. Рядом на причале стояла лебедка, на которую и была намотана часть цепи, причем она была размечена через равные интервалы (пофутно?) масляной краской. Тут же была гальваническая батарея, от которой к мине тянулся кабель, похожий на веревку, а также тонкий тросик.

— Мое почтение, мэм, — осклабился приземистый ширококостный поляк. — Вы очень вовремя явились, мистер инженер. Мы с мэнеджером порта как раз собрались испытать Вашу адскую машинку.

Тут Лазарев увидел стоящего неподалеку директора порта, взгляд которого был обращен к мостику колесного парохода, стоящего посреди Камберленда и держащего на буксире деревянную баржу. Вдруг цепь на лебедке начала со скрипом разматываться, и мина поехала в воду вслед за ней: все, скрылась, только невзрачный поплавок двигался над ней поверху. Наконец, по сигналу с противоположного берега (где, видимо, стояла такая же лебедка) конец цепи был застопорен. Поплавок можно было разглядеть только очень присматриваясь или в подзорную трубу. Сейчас он тоже был на середине реки.

— Мы готовы, — громко сказал Дембовски. Начальник порта тотчас поднял ко рту рупор и зычно крикнул:

— Кэп, двигай помалу и маневрируй!

Пароход выпустил клуб дыма, и лопасти больших боковых колес лениво зашлепали по воде. Вслед за пароходом еще ленивее двинулась баржа. Но вот нос парохода повалился влево, от испытателей, потом вправо и пароход вновь пошел ровно вдоль реки. Вот он уже поравнялся с местом погружения цепи, разминувшись с поплавком метрах в 30 далее. Цепь на лебедке начала резво разматываться, и поплавок двинулся поперек реки, на перехват баржи. Она соответственно тоже уклонилась влево, но не успела еще выровняться, и ее наносило прямо на поплавок, который сразу замер. Вот баржа подмяла под себя поплавок, и тут Дембовски дернул тонкий тросик, который удерживал мину в гнезде цепи. Баржа прошла немного дальше, и Дембовски замкнул контакт на гальванической батарее. Раздался гулкий взрыв с выплеском воды из-под баржи и вдруг из ее середины вырвался ослепительный столб огня! Баржа нехотя разломилась на две горящие половины, которые течение стало разводить в стороны вместе с многочисленными деревянными обломками.

— Мощно сработало! — сказал довольно Дембовски. — На стенде не так лихо получалось.

— Да-а, — протянул директор порта. — Эти мины нам все корабли перетопят.

— Этот огненный столб ты же придумал устроить, Мэтью? — с обожанием спросила Дженни.

— Он, он, — подтвердил важно Дембовски. — Тут все мистер Лазарев придумал, мы только собрали эту мину. Ну, вот еще штук 10 соберем, и пусть янки попробуют сунуться в наши реки!

— Маловато будет десять, Станислав, — вздохнул Митя. — Рек у нас много, а кораблей у северян еще больше. К тому же еще одну мину придется впустую израсходовать — на демонстрацию высокой военной комиссии.

«Но тут уж я постараюсь круг этой комиссии очень ограничить, — подумал он. — Скажем, до двух человек: губернатора и генерала Джонстона. А директора порта придется, наверно, пока изолировать. Потом освободим, когда эти мины перестанут быть секретом. Дембовски же и его работяг перевести на военное положение. Потом им же и поручить рвать броненосные канонерки северян…»

— Едем домой, — безаппеляционно сказала Дженнифер. — И никого к себе до вечера не пустим. Ты вновь разжег во мне пламя чувств. Буду терзать тебя и нежить, снова терзать и снова нежить…

Под вечер, свернувшись клубком у него под мышкой, Дженни вдруг спросила:

— Тебе не кажется, что мы с тобой оказались не на той стороне? Эти плантаторы меня раздражают не меньше наших английских милордов…

— Ох, Дженнифер… — вздохнул Митя. — Есть у нас в России меткое выражение: «Горе от ума». Ты меня за умного считаешь, да и сам я иногда про себя так думаю, но на деле часто попадаю через это самомнение в дурацкие положения. Я тоже не в восторге от южан, а помогать им приехал из-за мудреного хитросплетения своих мыслей, которые сейчас даже не понимаю. Но в гражданской войне переходить на другую сторону очень, очень глупо. И опасно.

— Тогда, может быть, уедем отсюда вообще? В соседнюю страну?

— У соседей сейчас ситуация не лучше: в Мексике тоже постоянно идут внутренние и внешние войны (к тому же там чересчур жарко и грязно), а в Канаде правят так нелюбимые тобой английские милорды…

— Я готова уехать с тобой в Россию. Или на любой край света, который ты назовешь…

Глава двадцатая, в которой герой ведет в бой бронепоезд

В начале 1863 г. Конфедерация южных штатов Америки все еще держалась как нерушимая скала — вопреки прежнему (альтернативному) ходу войны. Луизиана вместе с Нью-Орлеаном не оказались в руках адмирала Фаррагаута и штат Теннеси тоже устоял под натиском генерала Гранта. Но силы северян все росли и росли, а технические новшества, внедренные Митей Лазаревым, были выведаны разведкой янки и вовсю уже использовались ими в военных действиях. Помощи же со стороны европейских стран так и не случилось — сильно боялись президент Дэвис и его окружение сексуальной гегемонии негров и предательства собственных дам.

Дмитрий Николаевич, будучи инициатором разведки и контрразведки в КША и доверенным лицом губернатора штата Теннеси, был в курсе ближайших планов янки — по крайней мере, в отношении «своего» штата. Потому он знал, что армии Гранта и Бьюэлла вот-вот обрушатся на позиции теннесийцев, нанося удары вдоль железных дорог от Кларксвилла и Боулинг-Грина с одновременным выходом к Нэшвиллу. Южане под руководством бывшего сапера генерала Борегара (Альберт Джонстон был все-таки убит, хоть и не в сражении при Шайло, которое не состоялось) хорошо подготовились к встрече врага, но внезапно Дэвис воспользовался незначительным поражением дивизии все того же Полка и отстранил Борегара от командования (под предлогом слабости его здоровья). Пост командующего Западной армией перешел к Джозефу Джонстону — а вот с ним отношения у Лазарева не сложились: с чего бы генералу прислушиваться к какому-то иностранному инженеришке? Не помог ему и губернатор Харрис, которого Джонстон считал (соответственно) жалким адвокатишкой.

Джонстон счел оборонительную тактику Борегара жалкой и предпринял ряд наступательных демонстраций в сторону северян. Но те уже наловчились воевать, обошли наступающие части и заняли их хорошо укрепленные ранее исходные позиции. В итоге южане частично рассеялись по лесам, частично сумели отступить, но многие попали в плен. Джонстона Дэвис срочно заменил на Худа, но и тот не смог вернуть удобные для обороны пункты. Сейчас спешно оборудовались новые, но Лазарев видел, что к началу наступления подготовиться должным образом они не успеют.

Спустя пять дней он сидел внутри своего бронепоезда под названием «Нэшвилл», в штабном вагоне, мотался по железной дороге восточнее Лебанона (Ливан по-русски) и пытался воспрепятствовать атакам войск генерала Бьюэлла. Дженни, конечно, была тут же, исполняла обязанности медсестры. Появление его бронепоезда всегда приводило к отступлению или поражению врага, но в районе того самого Гордонсвилля сопровождающий его конный эскадрон куда-то срочно перебросили, и бронепоезд тотчас оказался в окружении полка янки, которые мгновенно разрушили железнодорожный путь в пятистах метрах по обе стороны от него.

Лазарев имел, конечно, на железнодорожных платформах бронепоезда и шпалы и рельсы для ремонта пути, но в условиях отсутствия прикрытия выпустить ремонтную бригаду на путь не мог: перещелкают их с лесистого гордонсвилльского холма. В иное время он мог подавить пехотинцев своим ружейно-пушечным огнем, но случилась и другая беда: за три дня боев его запас боеприпасов истощился, а для пополнения его в арсенале Нэшвилла надо в этот Нэшвилл прорваться…

Сложилась патовая ситуация: полк не мог продолжать наступление, имея в тылу столь грозную боевую машину южан, а бронепоезд не мог вырваться из ловушки.

«Пассивно тоже ждать нельзя, — подумал Дмитрий Николаевич. — Вот-вот северяне подтянут пушки и станут расстреливать бронепоезд…»

Вдруг броневагон сотряс мощный удар, и с потолка на нескольких его обитателей посыпались частицы краски и какая-то пыль. Лазарев прильнул к окулярам поднятого перископа, повращал им и увидел в верхней части того самого холма облачко дыма, наверняка от выстрела пушки. Разрыв не замедлил произойти, но был он с небольшим недолетом.

— Берджес, — сказал он в переговорную трубу (устроил как на кораблях), — сместись на запад двести метров.

— Есть, капитан, — услышал в ответ и ощутил, что поезд медленно двинулся по рельсам.

— Томми, — сказал Митя в другую трубу после беглого взгляда на карту. — Батарея в квадрате 2/12. Долбани фугасным, а затем шрапнелью.

— Шрапнели больше нет, сэр. А батарею я сейчас приметил.

— Бей фугасом, я проконтролирую в перископ.

Бронепоезд остановился и через полминуты вздрогнул от выстрела собственной пушки. Митя сунулся к перископу и скривился: тоже недолет. Хотя забегали янки на батарее, забегали.

— Недолет метров двадцать, — сказал он в трубу.

— Сейчас поправим. Но снарядов осталось лишь восемь…

— Бей, — сказал Митя сокрушенно.

Поезд вновь вздрогнул. На этот раз выстрел получился удачным: две пушки были опрокинуты («никак не отучатся идиотики от привычки ставить пушки рядом и к тому же на открытой поляне!»), часть прислуги лежит на земле, прочие побежали в лес.

К вечеру наступил финиш: снаряды все вышли, патронов тоже по два-три на солдата — чем воевать-то? Колесами?

— Томми, — сказал в трубу Митя. — Подготовь пушку к взрыву.

— Пороховой заряд уже в ее дуле, сэр. Жду приказа.

— Хорошо, жди.

Вдруг в голову Мити пришло неожиданное решение.

— Берджес, давай помалу на запад и отправь помощника перевести стрелку на боковую ветку, к штольне…

Глава двадцать первая, в которой герой попадает в плен

Железнодорожную ветку километровой длины проложили по инициативе того же Лазарева еще полгода назад — для подвоза руды от устья штольни к металлургическому заводу. Ее янки не тронули, и бронепоезд беспрепятственно прошел до ее конца.

— Всем покинуть бронепоезд и войти в штольню! — скомандовал Лазарев. — Ответственные за уничтожение важных механизмов произвести их подрыв и тоже бегом в штольню!

Через пять минут взрывы прозвучали, а весь личный состав бронепоезда сосредоточился в подземном тоннеле. Лазарев знал, что добыча руды уже прекращена с началом наступления янки и что в горных выработках никого из рабочих быть не должно. Он раздал начальствующему составу стоявшие рядом со входом керосиновые лампы в горном исполнении, дождался когда их зажгут, потом подошел к механизму закрытия мощной металлической двери в штольню и велел солдатам привести его в действие, а потом застопорить ее открытие обратно. Дверь отсекла попадание солнечного света в штольню, и в ней стало совсем неуютно.

— Все идем за мной, — скомандовал Митя. — И не вразброд, а колонной по одному. Замыкающий саржент Доббс. Дженнифер идет за мной.

Какое-то время все шли тихо, чутко вслушиваясь в подземные звуки. Их, впрочем, почти не было, только вода чуть капала со свода штольни. Ну и был, конечно, шаркающий звук двух сотен ног.

— Мэтью, куда мы идем? — спросила тихонько Дженни.

— В один из самых длинных квершлагов, который пробит нами почти до берега Маллерин-Крик. Дождемся по часам ночи, немного продлим квешлаг (в его забое есть кайлы и лопаты) и выберемся наружу там, где нас никто не ожидает. Потом спустимся к реке, свяжем плоты и спустимся по ней до Камберленда. А там всякими правдами и неправдами будем пробираться к Нэшвиллу…

Первый этап Митиного плана осуществился без помех: беглецы дождались ночи, аккуратно дорылись (метров пять) до берегового обрывчика и стали выбираться наружу. Первым выпрыгнул с винтовкой капрал Уилкс и пропал без вести.

— Странно, — сказал Митя. — Он должен был нас позвать… Давай ты, Томми.

Томми вылез наружу и тоже исчез. Но вот раздался его приглушенный голос:

— Выходите…

Митя вышел третьим и тотчас попал в тиски из вражеских рук, которые зажали ему рот и полностью лишили возможности двигаться. Вскоре он был связан и снабжен кляпом. В слабом свете луны он мог только бессильно наблюдать, как его бойцов валят и вяжут проклятые янки… Вдруг его глаза, привыкшие к лунному освещению, выхватили знакомую личность: точно, неподалеку приплясывал от восхищения мистер Харрисон — тот самый фермер, у которого он купил участок месторождения. Он сразу вспомнил, что тот много канючил по поводу столь неудачной для него сделки, а потом напросился в проходчики. Не хотел ведь Митя его брать (и противный и слабак), да засовестился: пусть мужик немного подзаработает. А теперь этот Харрисон узнал каким-то образом, где они будут выходить из штольни…

«Впрочем, почему каким-то? Он же как раз и был в составе бригады, что рыла этот квершлаг. Мать-перемать! Знать бы, где поскользнусь, соломки бы подстелил!»

Через час захват в плен всего боевого экипажа бронепоезда «Нэшвилл» закончился. Их вновь построили, вынули не нужные больше кляпы и повели к Гордонсвиллу.

Утром Лазарева привели к дому мэра, где расположился штаб полка северян, и ввели внутрь. В самой большой комнате сидело несколько офицеров, в том числе (Митя уже научился понимать знаки различия у военнослужащих обеих армий) полковник (с орлом на погонах) и бригадный генерал (с одной звездой). Генерал, средних лет мужчина с благообразной внешностью («Кого он мне напоминает? — внутренне напрягся Митя. — Слегка бородатого Смоктуновского?!») встал со стула, одернул синий мундир и представился:

— Бригадный генерал Джон Турчин, дивизия Митчелла.

И вопросительно посмотрел на Митю.

— Капитан Мэтью Лазарефф, — сказал Дмитрий Николаевич, одетый в серую униформу войск КША.

— Вы русский? — воскликнул генерал по-русски.

— Да, родом из Аляски, — разом оживил свою легенду Митя на русском языке. — А Вы какими судьбами здесь?

— Долго рассказывать… Дмитрий?

— Дмитрий Михайлович Лазарев.

— А я Иван Васильевич Турчанинов, бывший полковник русской службы.

И генерал обратился к своим офицерам по-английски:

— Это мой соотечественник, джентльмены.

— Это мы поняли, сэр, — жестко сказал полковник. — Но из показаний пленных мы знаем, что именно он был командиром этого чортова бронепоезда. Сколько солдат и офицеров он нам перебил!

— На войне как на войне, — отрезал Турчанинов. — Он теперь военнопленный. Для него война уже кончилась.

Глава двадцать вторая, в которой герой так и не сумел покинуть Америку

— Боже мой, как приятно встретить на другом конце земли соотечественника, поговорить на родном языке, к тому же без скидки на разницу в культурных уровнях! — говорил через два часа Мите генерал Турчанинов, расплываясь в улыбке. — С Наденькой и с Алешей Смирновым я тоже, конечно, разговариваю по-русски, но с Вами, человеком хорошо образованным, я буквально отдыхаю душой.

В этот раз их беседа проходила в другом доме Гордонсвилла (к тому времени часть домов поселка опустела), который мэр предоставил для генерала и его жены, Надежды Дмитриевны. Надин (таковым стало ее американское имя), миловидная, с типично русской внешностью женщина лет под тридцать, сидела здесь же в кампании с Дженнифер и, тихонько переговариваясь с ней, прислушивалась к речам мужа и его гостя. Дмитрий Николаевич, глядя на чету Турчаниновых, начал ощущать, как жуткое чувство катастрофы потихоньку покидает его душу.

Меж тем Иван Васильевич вдался в подробности своей жизни (многие люди очень любят беседы о себе любимом!) и тут выяснилось, что он был знаком с Александром Адлербергом (!) и даже (шапочно) с императором (тогда еще наследником) Александром 2-ым.

— Я ведь полковником служил, в Польше, там мы с Наденькой первый год после свадьбы жили. А тут черт попутал, захотелось свободной жизни понюхать — и мы рванули в Америку, я даже со службы не стал увольняться. Но как сказал совершенно точно Грибоедов: «Где лучше? Где нас нет!». По приезде я купил ферму в Иллинойсе, почти все деньги в нее вложил. Тут, как на грех, случился неурожай, и я оказался в долгах. Пришлось ферму продать и поступить в инженерное училище. Слава богу, я занимался в Крыму топографической съемкой, кое-какие познания уже имел — потому сумел устроиться инженером-топографом на железную дорогу в Чикаго. Надя же закончила медицинское училище, и ее взяли медсестрой в госпиталь. Два года мы прожили безбедно и даже вошли в местное общество, а с адвокатом Линкольном я был в неплохих отношениях. Тут разразилась война, а я целый полковник… Пришлось вступить в армию, дали и здесь полк, потом до бригадного генерала дорос. Только под командованием Бьюэлла я долго не выдержу, сорвусь…

— Что так?

— Он натуральный рабовладелец, а командует нами, людьми демократических принципов. В итоге мы тянем в облака, а он, собака, в воду. Как бы мне от него к Гранту перейти…

В это время Дженни встала и по каким-то надобностям вышла из дома. Почти сразу на улице раздался выстрел и поднялись крики. Митя вскочил со стула, выбежал на крыльцо и увидел свою милую лежащей перед домом с прижатыми к животу пальцами, между которых сочилась кровь. Несколько солдат удерживали напротив Харрисона, который кричал:

— Эта сука меня разорила, я их поймал, а теперь они, как ни в чем не бывало, ходят свободно по поселку! Я и этого инженера убью рано или поздно!

Митя бросился к Дженни и увидел, что она уже потеряла сознание. Он отнял ее руку от живота, стал было разрывать платье, но тут его оттеснила прибежавшая следом Надин и принялась за осмотр раненой профессионально. Вскоре рана Дженнифер была забинтована, но по беглому взгляду Надин в сторону Мити стало ясно, что надежды на жизнь у нее нет.

Кровь бросилась Мите в голову, он вдруг упал на колени, обратил лицо к небу и взмолился:

— Господи! Умоляю тебя! Открой портал в любой цивилизованный город 21 века!

На него оторопело смотрели все присутствующие (солдаты, жители поселка, Турчаниновы и даже Харрисон), а он продолжал стоять на коленях, глядя в одну точку и по лицу его катились и катились слезы. Вдруг лицо обрадованно вздрогнуло, он вскочил с колен, проворно поднял Дженнифер на руки и сказал:

— Портал, развернись в рост человека!

И перед обалдевшими людьми века девятнадцатого появилось что-то вроде дверного проема, в который хлынул летний солнечный свет, и стала видна широкая гладкая дорога, по которой периодически проскакивали на большой скорости полностью закрытые низкие блестящие коляски. Лазарев же шагнул в этот проем со своей ношей, обернулся на мгновенье, кивнул Турчаниновым, и дверь эта за ним закрылась — как и не было.

На обочине автобана он простоял минуты две (мимо пролетел с десяток машин), успел, тоскливо озираясь, увидеть полустертую надпись на баннере «Гордонсвилл», но вот рядом с ним затормозила «Тойота» и сидящий за ее рулем афроамериканец спросил обеспокоенно:

— Что случилось?

— Мою жену ранили в живот пулей. Пожалуйста, отвезите нас в ближайший хороший госпиталь.

— Хороший есть в Камберленд-универе, Это недалеко. Садитесь на заднее сиденье.

Уже набрав скорость, негр кинул через зеркало на Лазарева сочувственно-недоуменно-презрительный взгляд и спросил:

— Вы что, реконструкторы? В войнушку играли?

— Да, — ответил Дмитрий Николаевич. — Уж наигрались вволю.

Часть третья

Глава первая, в которой несчастье все-таки состоялось

Изнывая от тревоги, Митя сидел в приемном покое университетского госпиталя и подрыгивал ногой. Время от времени он хватал рукой эту вышедшую из-под контроля конечность, утихомиривал ее, но стоило отпустить, как колено вновь начинало прыгать. По первости дежурная медсестра пыталась задавать ему вопросы (что-то о фамилии, медицинской страховке, удостоверении личности, месте жительства), он вроде бы что-то отвечал, но видимо такую несуразицу, что она прекратила вести запись в журнале и замолчала, недоуменно поджав губы. Потом она, вроде бы ушла, приходил кто-то еще, тоже пытался спрашивать, но Митя с таким страданием посмотрел на этого мужика, что тот тоже ушел.

Вдруг в приемную вошел еще один медик в ином, синем халате и шапочке на голове и, растирая левой кистью правую, подошел к Лазареву с вопросом:

— Это Вы привезли девушку с пулей в брюшной полости?

— Я-я, — нервно сказал Митя. — Вы ее спасли?

— После того как этот здоровенный свинцовый кругляш порвал ей весь кишечник, разворотил печень и застрял в позвоночнике? Мы не боги и не филлипинские хилеры, к сожалению. Она умерла еще до окончания операции…

Подбородок Митин задрожал, зубы застучали, а из глаз брызнули слезы. Врач постоял возле него, потом повернулся и пошел назад, сказав медсестре:

— Когда он придет в себя, добейтесь от него четких данных о его финансовой состоятельности и о страховке. Мы не можем терять деньги на том основании, что пациент скончался…

Смерть и Дженни настолько были далеко друг от друга в Митином сознании, что он продолжал не верить сообщению хирурга, хотя слова его стали крутиться на сетчатке его невидящих глаз в виде ленты: — Мы не боги… Она умерла… Но вот эта круговерть прекратилась, оставив лишь транспарант «Она умерла». Он выпрямился на диване, вытер рукавами глаза, повернулся к нудящей медсестре и сказал:

— Я понял. Она умерла. Я должен вам деньги?

— Вы же понимаете, что мы понесли большие траты на эту операцию…

— Да, я понял. Простите, где здесь туалет?

— Да, да, приведите себя в порядок. В коридоре, сразу за углом.

Лазарев встал, нашел туалет и огляделся внутри него. За кабинками виднелось высокое окно с рамой, открывающейся вовнутрь. Он легко вспрыгнул на подоконник, открыл эту раму, протиснулся в окно, спрыгнул на газон и быстрым шагом пошел к высокой изгороди, возле которой рос клен с пышной кроной. В два счета он залез на дерево, перебрался на изгородь с внешней стороны и спустился в окружающий госпиталь парк. Через десять минут он был уже далеко от этого проклятого госпиталя, который обрушил его надежды на счастливую жизнь.

В дальнем углу парка, на склоне, обращенном в сторону долины р. Камберленд, Дмитрий Николаевич просидел несколько часов: сначала бездумно, оживляя в памяти лишь те или иные эпизоды своей жизни с участием Дженни («Милая, как же так, что я теперь без тебя буду делать?»), потом стал вяло соображать, что, в самом деле, теперь ему делать? В пистоне на поясе он нашел пять монет: четыре серебряных номиналом в один доллар и одну золотую в десять. «Реализовать их надо у нумизмата, не в ломбард же нести…»

Потом он снял с себя серый китель с двумя рядами латунных пуговиц («одной нет, другая вот вот оторвется») и дурацкими желтыми галунами на рукавах, встряхнул его пару раз и побил рукой в попытке избавить от пыли и повесил на куст, на солнце — пусть прожарится. Снял порядком запылившиеся черные короткие сапожки из мягкой кожи (сшил на заказ) и носки, а потом голубоватые брюки (из хлопковой джинсы!) с не менее дурацкими желтыми лампасами, тоже побил их и повесил рядом с кителем. Снял и белую свободную рубашку, осмотрел ее критически и сморщился: воротник, конечно, далек от свежести. Ну а вместо уставных кальсон он носил свободные трусы из ситчика (в достатке сшила Дженни), в которых и стал расхаживать под лучами еще жаркого предвечернего солнца, поглядывая с неудовольствием на свое бледное тело и загорелые кисти рук и перебирая возможности легализации в современных Штатах.

— Эй, снежок! — раздался вдруг наглый голос за его спиной. Лазарев повернулся и увидел двух молодых афроамеров (мулатов, наверное…) — тощего и одутловатого — вышедших из кустов и покручивающих в руках ножи-бабочки. — Гони баксы, козел голый!

Митя почему-то совсем не дрогнул (а в России всегда подонков опасался), подошел к сапогам и вынул один носок, затем достал из брюк монеты, бросил их в носок и крутнул его в воздухе.

— Че ты там носком драным машешь? Нас пугать им вздумал?

Митя стремительно сблизился с грабителями (они резко раздвинулись в стороны), крутнулся на месте, намеренно подставив спину толстому и, завершая оборот, ударил сунувшегося к нему с ножом жирдяя монетами в лоб. Тот молча рухнул на землю, а Митя, продолжил движение, уходя с линии удара тощего ниггера, помог ему левой рукой проскочить мимо себя и ударил тем же кистенем в затылок. Этот улегся почти рядом с первым и тоже молча. Ну а Митя приступил к действию под названием «грабь награбленное»…

Через два часа он вышел из электропоезда в Нэшвилле, держа в руках упакованный в бумагу тюк, в котором была его конфедератская форма и кое-какие лишние шмотки с тел грабителей, оставленных в парке в одних трусах и связанными. Сдав тюк в автоматическую камеру хранения, Лазарев двинулся на поиски нумизмата, продолжая ощущать брезгливость от вынужденного ношения чужих брюк и ветровки. Под вечер народу на улицах этого города, расположенного в субтропическом поясе, было много: одни шли с работы, заходя по пути в магазины, другие только окунулись в праздную вечернюю жизнь. Перед глазами Мити мелькало великое антропологическое разнообразие, но он практически никого не замечал, разглядывая на своей сетчатке милую рожицу Дженни — почему-то именно ту, с которой она появилась перед ним в том лондонском баре…

Вдруг его будто толкнул кто изнутри: он очнулся от грез, повернул голову и увидел вывеску «Нумизмат». Повернул и, как манекен, вошел внутрь стеклянной лавки. Через пятнадцать минут он вышел из нее с двумя тысячами баксов в кармане, сознавая, что вислоносый еврей «обул» его не менее чем на тысячу. Но торговаться в этот раз не было никакой охоты.

Глава вторая, в которой герой находит в Нэшвилле оазис

На улице он впервые осмотрелся более внятно и увидел на нескольких баннерах над проезжей частью портреты Маккейна, а на фасаде небоскреба — портрет Обамы. «Это что же, я в 2008 год попал?» — предположил Лазарев и не ошибся: в газете «The Tennessean» он увидел дату выпуска — 2 июня 2008 г. «Значит, там, в Красноярске, мне всего 30 лет, я сейчас плыву по Енисею в пос. Бор, откуда нас вертолетом забросят в исток Кутукаса — и мы поплывем на резиновых лодках вниз, описывая обнажения обрывистых берегов. Веселое было время, беззаботное…» А здесь что будет?

В это время его желудок обиженно пробулькнул: мол, ты что, хренов хозяин тела, так и будешь над своими внутренностями издеваться? Корми давай, пои, а потом уж химерами своими можешь заняться… Что ж, деньги есть, можно и поесть. Но лучше не в центре, зачем вдвое переплачивать…

Он петлял по городу уже с полчаса и никак не мог сделать выбор пункта питания: итальянская пиццерия не привлекла, от японского суши-бара шарахнулся, «Макдональдс» — полное фуфло, какой-то КФЛ совсем не знаю… Вдруг рядом с придорожным мотелем он увидел странную вывеску «Borsch», пару секунд вникал в нее и, наконец, просиял: так это ж «Борщ»! Украинская кухня?

Так оно и оказалось. И владела этой забегаловкой именно украинская семья, правда, видимо неполная: мать в качестве повара и дочь лет двадцати — подавальщица. Обе статные, полногрудые, кареглазые и шустрые. Все это Дмитрий Николаевич сообразил сам, через наблюдение, но получил подтверждение и от некоего громоздкого словоохотливого посетителя харчевни, который всякий раз как девушка проносила мимо кушанья, говорил: — Галю, до чього ты хороша!

Борщ оказался тем самым, настоящим: густым, ароматным, щедро заправленным сметаной и паприкой. И порции были щедрыми и хлеба подали вволю да черного! Тут и второго блюда никакого уже не надо… Но при виде горки пельменей с той же сметаной аппетит нашел скрытые резервы и помог справиться и с ней. Натурально отдуваясь, Митя откинулся на спинку дивана и посмотрел одобрительно на проходящую мимо Галю.

— А Вы, дядьку, не из наших будете? — спросила его вдруг Галя по-русски.

— Да, Галенька, из наших, — сказал Митя тоже по-русски, вовсе не желавший до того себя раскрывать.

— У Вас в глазах такой огонек светился, когда наш борщ ели, — ответила Галя на его невысказанный вопрос. — Вы тут проездом или поживете?

— Я уже поселился в другой части города, — сказал Лазарев, не желая Гале и ее маме проблем. — Здесь оказался случайно, но теперь буду заходить иногда пообедать: очень уж вкусно вы готовите…

— Мама в Полтаве поваром была, в ресторане. Ей американца по переписке сосватали, она и приехала сюда, со мной вместе. Мне тогда десять лет было. А потом она от американца ушла, а дядька Твердохлеб, владелец мотеля, ей позволил рядом харчевню эту открыть. Вот здесь и кукуем.

— Я уже заметил, что Нэшвилл — это настоящий интернационал, — сказал вежливо Лазарев. — Ты же в него вписалась?

— Не очень-то. Они все меня пугают: и негры и мексиканцы, да и белые америкосы на наших ребят не похожи. Так что я мечтаю обратно в Украйну уехать…

— Ну, если родня там осталась, чего ж не поехать…

— В том и беда, что близких уже никого нет: кто умер, кто уехал тоже…

— Значит, дорогая панна, надо здесь вить свое гнездо. Ведь украинцев, да и русских в Америке сейчас много…

— К нам заходят иногда, но тут же уезжают. Вот как Вы: встанете сейчас, скажете до свиданья и исчезнете…

— Вот уж нет. Если я говорю до свиданья, значит, оно непременно состоится. И вовсе не из вежливости, а потому что здесь для меня теперь будут три магнита: ты, Галя, твоя мама и ваш волшебный борщ.

Лазарев завершил этот панегирик легким поклоном, улыбнулся девушке и пошел на выход.

Спустя час он отыскал, наконец, в Нэшвилле «блошиный рынок» и когда его покинул, то был уже одет вполне прилично, а в кармане его лежал мобильник — и все удовольствие меньше чем за 100 долларов. Теперь следовало найти интернет-кафе и поискать «жучков», занимающихся изготовлением поддельных документов — в частности, автомобильных прав…

Поздним вечером такие права он получил в обмен на 800 баксов (на имя Дмитри Перкинса), забрал еще пакет из камеры хранения — и пошел с полным правом устраиваться на ночлег в заранее подобранный отель на северной окраине Нэшвилла, близ парка развлечений. К чести украинок съеденный им обед был настолько калориен, что никаких голодных сцен его желудок на ночь не устраивал. Митя же перед сном открыл большую цветную «Книгу любви» Роберта Ли Кемпа, купленную по дороге в книжном магазине, и стал внимательно ее штудировать, делая выписки в толстую тетрадь.

Глава третья, в которой герой готовится стать астрологом

— Что там за Роберт Ли Кемп? — спросит все же читатель, хоть и попривыкший к кренделям Мити Лазарева. — Неужели нарисовал американский вариант Камасутры?

Отнюдь, господа, отнюдь. Его книга представляет собой ультрагороскоп. Вы люди хоть и грамотные и наверняка знаете о зодиакальном и китайском гороскопах, а также о цифровом и по имени, но изобретение Ли Кемпа превосходит их в несколько десятков раз. Потому что в тех гороскопах речь идет о родстве людей по годам рождения (китайский) или по месяцам (зодиакальный), а в этом шедевре человеческого ума сходство людей уловлено по дням рождения. При этом каждому дню соответствует определенная карта в колоде из 53 карт; соответственно, есть разные дни с одинаковыми картами, но в пределах одного месяца повторения исключены. И если сочетать этот гороскоп с зодиакальным, получится идеальная матрица для всех дней рождения! Это ли не клад для мошенника, умеющего вешать лапшу на уши доверчивым людям (а таких на матушке Земле пока большинство), очень желающим узнать, кто все-таки они такие «объективно», а также кем являются их мужья, дети, друзья-приятели и врагини подколодные… Но это и кусок хлеба для приличного человека, попавшего в затруднительную экономическую ситуацию — вот как сейчас у Д. Н. Лазарева в этой проклятой Америке.

«Приличный человек никогда не пойдет на обман других приличных людей — это аксиома!» — воскликнет праведник. Можно было бы согласиться, если бы не повсеместный экономический обман, распространившийся во всех государствах, возглавляемых приличными внешне людьми. А в данном случае эта аксиома вряд ли применима: чем больше Митя вникал в трактовку характеров по той или иной карте, тем больше поражался явному их сходству! Будучи аналитиком, он понимал, что у Кемпа не было проведено достаточного количества психологических исследований групп людей по дням рождения, что Кемп чистый эмпирик и интуит, но на примере хорошо знакомых Мите людей он удивился: эта группировка работает!

Вот близкий друг А, король бубен по карте. Основные предсказанные черты: пуп земли, очаровашка, при этом финансово всегда в шоколаде — ну про него же! Или вот друг Б, шесть червей: учитель, причем сердечный — тоже про него, учит нас и учит по любому поводу, но сердечно, от души! Я сам, десятка червей: охранник особ «королевского» дома, предприимчивый, вдумчивый, в меру амбициозный, притом тоже сердечный… А Маринка, девятка крестовая? Сибаритка до мозга костей, поставившая личные удовольствия во главу угла, притом что сама пальчиком не пошевелит для того, чтобы эти удовольствия организовать… Что же Дженнифер, пиковая пятерка? Основная страсть — путешествия, стремление к неизведанным краям и людям. При этом интраверт, женщина-загадка. Эх, Дженни… Знала бы ты, как мне без тебя плохо жить на свете! И какой фигней сейчас я вынужден заниматься — просто для того, чтобы обрести финансовую возможность жить достойно в государстве неограниченных возможностей…

А что же он за песни не берется? — спросит дотошный читатель. — Так пел, заливался, авось и здесь себе аудиторию найдет…

Этот вариант Митя даже не рассматривал. Остыло его сердце к песням. Совсем.

Утром Лазарев продолжил свою энергичную деятельность: после завтрака (одно название: бутерброт с маслом и сыром и кружка кофе с молоком) опять занялся выписками из книги, потом стал было делать аккуратные карточки на картоне с характеристиками для каждого персонажа… Плюнул, сходил в ломбард и купил облупленный ноутбук (за 300 долларов), на котором набирал эти карточки до обеда. Прихватил и обеденное время, распечатывая их на принтере (в соседнем магазинчике канцелярских принадлежностей) в 10 экземплярах каждую. Отнес в двух тяжелых пакетах в отель и сказал вновь бурчащему желудку: все, все, едем к Гале…

Галя просто просияла, завидев вчерашнего русского. Вихрем слетала за первым блюдом и сказала чуть извиняясь:

— У нас с мамой недельное расписание: в среду вот капустняк со свиными ребрышками, а на второе галушки по-полтавски (с мясоовощной заправкой), ну а сало есть всегда любое — хоть белое, хоть с мясными прослойками, а хотите копченое принесу…

— Будя, Галенька, будя, оставь для других посетителей, а мне много нельзя, мне перед людьми сегодня выступать…

— Где выступать? Кем и перед кем?

— Маг я Галочка, — сказал Митя, делая нарочно паузу. Она удалась: Галя застыла не хуже актеров в концовке «Ревизора». — Не взаправдашний, конечно. Буду в парке развлечений девушкам и простодушным парням их будущее предсказывать. Если, правда, меня оттуда не погонят…

— Вот это да… — заулыбалась девушка и тут же проявила украинскую хватку. — А мне не погадаете?

— Обязательно. Впрочем, у меня с собой карточек нет, ты просто скажи день твоего рождения, и я тебе завтра принесу результат.

— Галя хороша! — взревел вчерашний мастодонт, появляясь со стороны туалета.

— Он что, от вас не уходит, что ли? — спросил Лазарев.

— Уходит, только сидит часа четыре. Но он безвредный и всегда на чай двойную норму оставляет.

— Ох, вот я дурень! Какая у вас норма чаевых?

— Для Вас никакая! Еще не хватало своих обирать…

— Галя, я ведь у него спросить могу, — показал на амера Митя.

— А я говорю, что обижусь смертельно, если Вы мне будете «на чай» давать!

— Понял, прости Галя, прости.

— Зато гороскоп от Вас я буду очень ждать… А у Вас мантия со звездами есть?

— Нет, Галя, — спохватился Лазарев: «А ведь вправду нет…»

— Я могу Вам ее дать! — обрадовалась Галя. — Я на выпускном бале изображала из себя астролога и ходила с час в такой мантии и в колпаке. Его я тоже принесу! И не думайте отказываться — если только она Вам не понравится…

Но и мантия и колпак были чудо как хороши и Дмитрию Николаевичу вполне оказались в масть.

Глава четвертая, в которой герой начинает карьеру астролога

Хоть Лазарев и приготовился к дурацкому представлению (даже палатку шатровую взял на прокат, использовав впервые водительские права — сошло), но всерьез не верил, что оно состоится: выявится неучтенный фактор и можно будет бросить это с чистой совестью. Фактор действительно нарисовался и был он существенным — директор парка, к которому он прорвался через преграды из охранника и секретарши, весьма удивился наивности «астролога»:

— А где Ваше свидетельство, мистер Перкинс, об окончании какой-нибудь астрологической школы?

— Разве такие школы есть? — растерянно спросил Лазарев, совсем выдавая свою некомпетентность.

— Представьте себе, — едко улыбнулся изрядно разъевшийся то ли араб, то ли индус.

Тут можно было повернуться и с этой самой чистой совестью уйти, но у Лазарева родилось внутри желание борьбы. Слава богу, что не агрессивной, а, скорее спортивной. Он дернул взглядом в сторону стоящей ближе к двери секретарши и замер в молчании.

— Ребекка, — сказал директор, — сходи к карусели и передай этому разгильдяю, что я наложу на него штрафы по каждой жалобе посетителей.

Когда дверь за Ребеккой закрылась, Митя сказал:

— Возьмите меня на испытательный срок в три дня. За это время станет ясно, будет ли мой аттракцион приносить прибыль. Доход поделим в пропорции 60 к 40.

— В пользу дирекции, — уточнил арабистый индус.

— Таких условий здесь нет ни у кого, — возразил Митя и добавил. — Фифти-фифти.

— Я сказал свое слово, — гнул свое директор.

— А если учесть возможные претензии к Вам со стороны профсоюза, прессы и полиции нравов? — спросил едко Митя.

— Причем здесь полиция нравов? — удивился директор.

— Кто знает, кто знает… Так пополам?

— Черт с тобой! Но через три дня ты отсюда уберешься…

Палатку он поставил сбоку одной из пешеходных дорожек, по которым шли от аттракциона к аттракциону жители и гости славного города Нэшвилл. Ее затенял большой платан и потому подсветка палатки от оригинального ночника (как будто змейка огненная поднимается со дна «аквариума» и опускается обратно) вызывала желание зайти внутрь. Над входом висела надпись серебристым галуном на синем фоне (вечером освещенная двумя фонариками): «Альгамбра». А под одним из фонариков висело разъяснение: «Здесь вы узнаете много нового о себе и своем окружении: муже (жене), детях, друзьях и врагинях. Маг и астролог Дмитри Перкинс. Вход по одному за 1 доллар».

Минут десять он сидел на табурете за низким столиком в полном одиночестве (напротив стояло пластиковое кресло, взятое на день у соседнего торговца), слушая неумолчный топот и цокот шагов по плитняку дорожки. Иногда рядом с палаткой кто-то останавливался (видимо, читал объявление), но потом шел дальше. «Н-да, — стал думать с досадой Митя, — подработал, называется…» Вот опять остановились и в этот раз послышались приглушенные голоса — вроде бы, девичьи. Полог палатки, наконец, откинулся, и внутрь юркнула кудрявая мулатка лет 18 в мини и топике.

— Хэлло, мистер маг, — сказала она тонким голоском и сделала некое подобие книксена.

— Поздравляю Вас, мисс, — поднялся в рост Лазарев, колыхая просторной мантией и упираясь колпаком в навершие палатки. — Вы у меня сегодня первый посетитель и мой прогноз будет для Вас бесплатным. Прошу садиться. Итак, в какой месяц и день Вы родились?

— Первого февраля…

«Мама родная! — подумал Митя. — Валет пик. Карта мошенника… И что мне говорить этой девочке? Но и врать откровенно тоже нельзя…»

— В основе моего прогноза лежат карты Таро, каждая из которых характеризует определенный тип человека. Первому февраля соответствует «валет пик». Вы мне, может быть, не поверите, но Вам должен быть присущ очень проницательный и изощренный ум. Вы явно умнее всех Ваших друзей и подруг и крутите ими, вероятно, как хотите. Все знания о мире и людях Вы осваиваете легко, в основном благодаря интуиции. Но это очень опасно для Вас, так как часто человек затягивается на путь искусных обманов, дающих ощущение власти над людьми и, конечно, легкие деньги. Хорошим выходом может стать профессия актера. Вальтом пик является, например, Мэл Гибсон. Можно также писать фантастические книги как Толкиен или Джордж Мартин…

— А любовь у этих вальтов пик бывает? — глухо спросила посетительница.

— Несомненно. Правда Вальтам присуща мечта об идеальном любовнике и в поисках такого они часто меняют своих возлюбленных. К Вам будут весьма неравнодушны мужчины червовой и трефовой масти, но когда Вам понадобится муж, то предпочтительнее тянуться к бубновым — как наиболее финансово состоятельным. И Вы этого вполне можете добиться, так как обладаете большой силой воли…

— Простите меня! — вдруг вырвалось у девушки. — Я Вас обманула! Этот валет — мой парень, про которого я хотела вызнать… И то, что Вы про него рассказали — истинная правда! Он вор и мошенник и девочек привык менять раз в неделю! Но мы с ним уже две недели, вот я и подумала… И еще: расскажите теперь про меня, но уже за деньги! Я даже два доллара могу заплатить, так как Вас обманула…

Глава пятая, в которой москаль обуздывает гордыню хохла, получает весомую прибыль и сексуальную рабыню

Новое утро Лазарев провел за принтером: следовало пополнить карточки, да с двойным запасом.

«Вчерашнее представление принесло за 4 часа 62 доллара, — подсчитал он. — Себе придется оставить 30. Негусто, надо повысить плату до 2 долларов. Очередь в конце была немалая, значит, спрос есть. Если же открыться сразу после обеда, можно проработать 8 часов и заиметь более 100 долларов. В месяц с выходными набежит 2500 — терпимо, но нужно срочно снимать жилье, отель дорог. А вообще-то все это похоже на работу наших врачей в поликлиниках: пять, максимум 10 минут на клиента и пожалуйте следующий. А где удовольствие от работы, где творчество?»

В харчевне Дмитрия Николаевича ждала не только Галя, но и здоровенный хохол (про таких говорят: поперек себя шире!) лет за пятьдесят. «Видимо, тот самый Твердохлеб» — решил Лазарев.

— Йиди-но сюди, чоловичок, — сказал властно хохол, стоя у стойки между Галей и Ганной, матерью Гали. Лазарев демонстративно поднял брови, но, памятуя, что от этого жлоба зависят судьбы симпатичных ему женщин, подошел к стойке.

— Скажи, що тоби треба вид моих дивчат? — спросил хохол, жестко улыбаясь, и сгреб женщин по-хозяйски под мышки, да так что правая длань его сжала грудь Ганны, а левая подсунулась вплотную под грудь Гали. Впрочем, Галя, перехватив Митин взгляд, мгновенно покраснела, плавно вывернулась из-под могучей руки и с возгласом «Ой, клиент зовет!» помчалась прочь.

«Вот значит как, — понял Митя. — Показываешь, что полностью владеешь матерью и не прочь завладеть и дочерью…» Вслух же сказал:

— Что мужчине нужно от женщин? Чтоб накормили да напоили и с лаской, конечно. Все это в харчевне под названием «Борщ» я нашел. А она, значит, Вам, господин Твердохлеб, принадлежит?

— Це означае, що я захищаю цих красунь вид ризних приблудних псив, — продолжил напирать хохол. — А особливо вид псив москальских…

— Actually, I came here not only for lunch (Вообще-то я шел сюда не только пообедать), — перешел Лазарев на английский язык и сразу облик его стал строже, — but to tell an important insider information… (но и сообщить важную инсайдерскую информацию…)

— What kind of information? Stock? (Что еще за информацию? Биржевую?) — переменил язык и тон Твердохлеб.

— Да, — ответил Д. Н. по-прежнему на языке америкосов. — У тебя и Ганны есть банковские вклады?

— Есть и весьма надежные, — сощурился Твердохлеб. И продолжил под немигающим взглядом «москаля»: — Преимущественно в «Леман Бразерс». Знаешь такую контору?

У Мити внутри появилось чувство удовлетворения: «Попал в точку». А вот снаружи он поглядел усмешливо в глаза «хохла», покачал головой и сказал: — Моя информация касается именно этого очень надежного банка, основанного 160 лет назад…

Директор парка встретил Лазарева с кривой улыбкой, в которой был все же оттенок признания, и грубо спросил: — Каков же вчерашний доход?

— Шестьдесят два доллара, — был честен Митя. — Вот Ваши 32 доллара.

— О! Даже два доллара набросил? А так ли уж нужны тебе деньги, чувачок?

Митя промолчал, и арабо-индус продолжил: — Видел я вчера к тебе очередь. Но доллар с носа — это мало. Вывеси «2 доллара».

— Я пришел к тому же выводу, — сказал Лазарев. — Но прошу Вас оформить меня к себе на работу. Иначе любой полисмен меня заметет.

— Погожу еще пару дней, посмотрю на прибыльность, — не согласился директор. — Но обещаю, что полисмены и налоговики к тебе в палатку не зайдут — разве что судьбу свою узнать захотят…

И расхохотался.

Вечером измученный Лазарев вышел в опустевший, наконец, парк, сделал несколько сгибов-разгибов и вращений туловищем и стал было снимать палатку.

— Подождите, — сказала вынырнувшая из темноты Ребекка. — Можете оставить палатку. Мы проследим за ее сохранностью. И надо будет дооборудовать место ожидания: поставить несколько скамей, а также киоск с напитками и мороженым, биотуалет. Но это уже наша забота. Внутрь мебель Вам нужна?

— Хорошо бы заменить стол и кресло для посетителей. Впрочем, и мне кресло не помешало бы…

— Все сделаем. Прибыль у Вас сегодня чуть ли не в пятьсот долларов?

— Еще не считал, но значительно больше вчерашней. Последний час я, в основном, раздавал карточки по дням рождения — иначе всех было не обслужить…

— Что они так к Вам лезут? Неужели Ваше гадание так похоже на правду? Или Вы действуете на них гипнозом?

— Гипноз? Возможно, не проверял. Позвольте я на Вас его проверю?

— Это как?

— Примерно так: Ребекка! Посмотри мне в глаза! Твой взгляд проникает в мои очи, мой взгляд достигает глубин твоего существа! Твои руки тяжелеют, ноги тяжелеют, веки опускаются на глаза, а губы раскрываются в ожидании поцелуя…

Тут Митя осознал, что вполне сексапильная блондинка, отдаленно похожая на Скарлетт Йохансон, в самом деле, стоит перед ним, закрыв глаза и чего-то ждет. Он пожал плечами, шагнул к ней и стал легонько целовать в губы…

Ночевал эту ночь он в квартирке Ребекки (ухоженной в меру, без фанатизма), причем соития их чередовались с ее приставаниями по поводу своей карты — тройки треф. Когда Лазарев назвал ее основные качества (мнительность и фобии по разнообразным поводам), Ребекка вытаращилась на него, а потом восхитилась: да, она всего, всего боится! Из-за этого не вышла замуж (вдруг муж ее будет ревновать и убьет?), разогнала подруг (известно ведь, что худшие враги — подруги!), сменила множество работ (они всегда начинали издеваться надо мной…) и квартир (с какого-то момента начинало казаться, что в спальне меня ожидает маньяк!) и т. д. Потом выяснилось, что все непосредственные начальники склоняли ее к сексу (я боялась, что иначе они меня выгонят), а теперешний Радж из них хуже всех:

— Представляешь, он помешан на этой Камасутре, каждый раз заставляет меня принять какую-нибудь замысловатую позу…

— Но я ведь тебе не начальник, — удивился вслух Лазарев. — Чего ради ты мне отдалась?

— Ты меня загипнотизировал, — убежденно сказала Ребекка. — Еще при первой встрече, когда убедил пропустить к директору…

Глава шестая, в которой герой укрощает титана, но сдает позиции сиренам

Твердохлеб сдался через неделю, когда сбылось предсказание «москаля» о том, что «Леман Бразерс» скоро объявит дополнительную эмиссию своих акций. Тотчас он позвонил своему брокеру в Нэшвилле и, хотя тот долго уговаривал его не глупить, заставил его продать все свои (и Ганны) акции в этом банке и купить на появившиеся деньги йены — как наиболее стабильную валюту мира (про золото геолог Лазарев помнил, что его цена в долларах почему-то упала в конце 2008 г).

— Но смотри, москаль! — поднес хохол пудовый кулак к носу Мити. — Не будет кризиса — я тебя этими руками всего изломаю…

Все это было говорено на русском, без любимых его хохляцких словечек.

— Будет, будет, — беспечно улыбнулся Митя. — Вот и пятна на Солнце исчезли, тоже верный признак кризиса…

— А Солнце-то тут причем? — возмутился Твердохлеб.

— Да видел я как-то выкладки одного немца из Цюриха, по которым получается, что мировые экономические кризисы, которые случаются через 5–6 лет, четко привязаны либо к максимумам солнечной активности (когда пятен на Солнце много), либо к минимумам (когда пятна почти исчезают) — в другие годы кризисов практически не бывает, идет рост экономик…

— Но причем тут Солнце?! — почти взревел хохол.

— А вот послушай. Жил был в России, еще до революции мальчик по фамилии Чижевский, которому папа подарил на день рождения небольшой телескоп…

Галя перехватила Митю на выходе из харчевни.

— Ой, Дмитрий, я все хотела Вам сказать, да Твердила этот к Вам никого не подпускал… В общем, в той карточке Вы написали про меня все, все верно! Была она редкой картой, тройкой червей, которые обладали многими достоинствами, но их преследовали два бича: страх нищеты и боязнь ошибиться с выбором — профессии, любимого и даже курорта для отдыха. И я поняла: мне нужен учитель, который мог бы помочь делать тот или иной выбор в моей жизни. Вот если бы Вы стали таким учителем… Только иногда, когда я буду затрудняться…

— Я думаю, таким учителем является твоя мама, — сказал мягко Лазарев.

— Ой, она со своими проблемами разобраться не может! Я говорю ей: отвадь ты этого Твердилу, у него ведь жена есть, а она в ответ: а как мы без его помощи жить будем?

— А правда, куда смотрит его жена? Недалеко от вас живет…

— Она хворая у него, что-то с придатками… Из дома редко выходит и то на машине.

— А дети?

— Сын в армии служит, лейтенантом, а дочь замужем, живет в Канаде…

— То есть теперь вы его семья: Ганна как бы жена, а ты как бы дочь…

— Вот еще, дочь! Он при каждом удобном случае ко мне руки тянет! Я уж говорила маме, а она: я ему скажу… Или: то он шуткует, дочка…

— Ладно, — сказал Лазарев, скрепя сердце. — Буду тебе в затруднительных случаях помогать…

— Ура! — вскрикнула Галя, бросилась ему на шею и влепила смачный поцелуй в губы.

— Галя, Галя, — забормотал Митя. — Учитель, учитель я…

— Простите, Дмитрий, не сдержалась, — сказала Галя, озаряя его сияющими глазами.

Другая тройка-трусиха, Ребекка, убеждала Лазарева почти каждый вечер проводить ее домой после закрытия парка: то будто она видела подозрительного типа, отирающегося у ее подъезда, то уже вторую ночь не спит, так как «по квартире кто-то ходит»… И ведь не пошлешь ее подальше с этими страхами, боится она искренне…

— А ты не боишься, что твой Радж нас увидит или через детектива выследит? — спросил как-то Лазарев.

— Черт с ним! — вдруг резко сказала Ребекка. — Осточертел хуже пальмового масла! Найду другую работу…

— А то, что ты мой бизнес этим развалишь — это ничего?

— Ой, я об этом не подумала…

— В общем, ходить вместе мы теперь не будем. Если страхи сильно тебя достанут, то позвони — я приеду.

— Хорошо, Митри. Сегодня приедешь?

— Тебе уже страшно?

— Хочу выспаться. С тобой это гарантировано. Да еще после секса…

— А кто прошлый раз мне всю ночь с этим сексом спать не давал?

— Тогда я была в очень приподнятом настроении, Митри…

Глава седьмая, в которой герой подвергается сексуальным атакам

Лето в Теннеси шикарное, длинное, с теплыми черными звездными ночами, которыми, впрочем, сполна можно насладиться только за городом, — в городе ведь все залито электрическими огнями. Но и оно подошло в 2008 г. к концу, а когда наступил еще по-летнему теплый сентябрь — кризис разразился. Акции Леман Бразерс резко пошли вниз и 16 сентября банк объявил себя банкротом. Его азиатские филиалы купил Накамура банк за символические 2 доллара!

Твердохлеб молча сгреб Лазарева при его появлении в «Борще», два раза встряхнул и расцеловал в обе щеки. После чего к нему подошла Ганна с блестящими от слез глазами и тоже обняла и поцеловала. Галя ограничилась на бегу взглядом, но истинно огненным и радостным.

— Что дать тебе от меня за эту услугу? — спросил Твердохлеб. — Хочешь, куплю тебе квартиру в хорошем районе? На большую не наскребу, но двушку осилю…

— Спасибо, пан хохол, я на днях уже купил себе однушку. Квадратов на пятьдесят. Ни о каких других подарках тоже не заикайся — я сделал это ради дружбы москалей с хохлами. Принимаешь такое объяснение, подходит оно тебе?

— Черт с тобой, будем просто дружить! Давай вечорку сегодня устроим здесь, поглядим, кто кого перепьет?

— А давай, всех денег не заработаешь. Только пить будем в пропорции к твоему и моему весу, то есть я рюмку, а ты чарку. А?

— Ишь ты какой. Хохла думаешь перехитрить? Або в тоби е домишка еврейськой крови?

— Ты сам себя не перехитри. Я, кстати, знаю анекдот вот о таком хохле. Рассказать?

— Ну, розкажи…

— Только отойдем в сторонку, при женщинах его рассказывать неудобно… Так вот, над Африкой потерпел крушенье самолет и в живых остались еврей, хохол и американец…

— А де ж москаль?

— Не было в этот раз. Набежали тут африканцы и притащили их к вождю, который сказал: — У вас есть три шанса уйти от нас: либо вы платите мне по тысяче долларов, либо развлекаете гомосексуально всех моих воинов, либо съедаете мешок соли. Каков ваш выбор?

— Американець, звичайно, заплатив?

— Точно. А еврей?

— Погодився на секс?

— Опять в точку. Хохол же стал есть соль. Плюется, плачет, но ест. Полмешка съел и говорит: не могу больше.

— Иди в компанию к еврею, только пройдешь через всех воинов, по справедливости.

Скрипит зубами хохол, лается матерно, терпит. Но увидев, что очередь к нему только ополовинилась, говорит:

— Погодите, дайте мои трусы.

Дали их ему и он достал из потайного карманчика свернутую в трубочку тысячу долларов… Мораль понятна?

— Зрозумил… Не виддавати ж видразу свои кровни…

Принеся Дмитрию Николаевичу все блюда сразу, Галя попросила:

— Можно я с Вами посижу. Клиентов мало, а я люблю смотреть, как Вы едите…

Молча она, однако, сидеть не умела и для начала сказала:

— Что это Вы Твердиле рассказали, что он ушел насупившись?

— Суть хохляцкую хитрованскую…

— Вы ж вечорку хотели устроить?

— К вечеру, думаю, он отмякнет и сам над этой шуткой посмеется…

Еще помолчав, Галя, внимательно рассматривавшая Митино лицо, сказала:

— Мне очень нравятся Ваши борода и усы…

— Вот как… А я все собираюсь их сбрить…

— Ни в коем случае! Хотя Вы, наверно, и без бороды симпатичным будете…

И вдруг спросила в лоб:

— Так Вы квартиру себе купили? А можно мне прийти посмотреть?

— Ох, Галю, Галю… Кто ж к одинокому мужику квартиру смотреть ходит? Там ведь и кровать уже стоит…

Щеки Гали моментально заалели, но она отважилась посмотреть в глаза насмешнику:

— Разве у Вас может проснуться ко мне интерес как к женщине?

— Он давно не спит. Ты что же не приметила, пробегая мимо?

— Ваш интерес я понимать не научилась. У всех вижу, а Вы, Дмитрий, как заледенелый все сидите. Вроде и улыбаетесь, и анекдоты рассказываете, только не весело Вам с нами. Или Вы везде такой?

— Везде и со всеми, Галя. Впрочем, именно на тебя мне смотреть радостно: и не надо бы, а я улыбаюсь…

— Почему это не надо? Улыбайтесь, смейтесь… А может Вам и в самом деле напиться? Вдруг душа взлетит, наконец?

— Попробую сегодня. Ты только за Твердилой посматривай: как бы он не задушил меня в своих объятьях…

Проснулся Митя, как и ожидал, в кровати с жаркой Галей. Выпито на вечорке было много, но не чрезмерно, голова же совсем не болела: «хороша горилка у Твердилы!». Впрочем, вчера он сымитировал сильное опьянение, и Галя готовно его подхватила и потащила к себе в комнату — под укоризненным взглядом матери и ревнивым — Твердохлеба. Для чего он это сделал? Чтобы не препятствовать замыслу, родившемуся в голове отчаянной девушки. Тем более чему быть, того не миновать.

В спальне он повалился на кровать и, кажется, улыбался, чувствуя, как Галя его ворочает, освобождая от одежд. Но потом все же забылся сном и очнулся, когда она скользнула к нему под одеяло обнаженная и стала пылко целовать, обнимать и шептать давно просившиеся наружу нежности. Вскоре он вполне ожил, но продолжил изображать бесчувственного, хотя местами бодрого мужчину. Естественно, что охваченная страстью девушка вознеслась над ним и отправилась в путь по упругим волнам Эроса. Он же вскоре опять уснул, потом был возрожден, победил и уснул вроде бы окончательно. Или еще победы были? Теперь предстоял разбор полетов…

Вновь Митя проснулся от того, что его потеребила ласковая рука:

— Дмитрий, милый, уже двенадцать часов…

— Но сегодня же у вас выходной? Хотя да, залежался я…

— Подожди… Иди освежись, выпей рассол на столе и снова сюда приходи. Только быстро…

— Слушаю и повинуюсь, госпожа. Но меня мучает вопрос: я что, затащил тебя сюда и снасильничал? Ничего толком не помню…

Сказал он это на тот случай, если у Гали вдруг сменилась оценка произошедшего и она готова пойти на попятный.

— Как не помнишь! — искренне возмутилась Галя. — Я всю ночь тебе в любви признавалась, всю себя отдала, а ты не помнишь?

— Ну, некоторые моменты припоминаются… Как мы с тобой боролись, и ты уложила меня на лопатки… Какие гладкие у тебя ноги и то, что выше ног…

— Я тебя убью, Митя! Получается, все было попусту?

— Не волнуйся так, Галочка. Мы ведь теперь можем все повторить?

— Правда? Но все равно жалко, что ты эту ночь не помнишь. Для меня она всегда будет неповторимой, самой-самой!

— Я тебе какие-то ласковые слова говорил?

— Говорил. Один раз сказал «Галенька», а потом еще «милая». Но мне и они были в радость.

— Ладно, теперь буду говорить и другие, более галантные.

— Но скажи мне, Дмитрий, кто тебе эти Дженни и Бекки?

«Ну, партизан! Тебе никаких пыток не надо, сам все выбалтываешь!» — озлился на себя Митя. А вслух сказал:

— Про них в двух словах не расскажешь. Давай после того, как я освежусь?

Глава восьмая, в которой герой делает отчаянный кувырок в прошлое

«Я как заезженная пластинка, — размышлял Митя, шагая на работу, на другой день после короткого уик-энда, проведенного целиком в постели неистощимой на чувства украинской девы. — В Петербурге завел себе пару наложниц и здесь съехал в ту же канавку. Впрочем, там у меня еще Дотти была… Только Галя вовсе не желает быть любовницей, она представляет себя моей женой. Может и правда ничего другого мне не остается, как осесть в этом Нэшвилле всерьез и завести опять семью? (Пытаться открыть портал в Красноярск при наличии в нем живого оригинала Митя не собирался). Тогда надо бы приискать себе другое занятие и более надежный источник доходов… Но как я с липовыми документами сунусь оформлять с Галей брак? Твердохлеб имеет, вероятно, связь с украинской мафией, которая может добыть натуральную грин-карту — но он-то как раз и есть мой соперник в отношении Гали! Опять я в капкане… Как хорошо было в Америке 19 века: приехал, зарегистрировался и живи, где хочешь!»

Разблокировав мобильник, Лазарев увидел ряд звонков от Ребекки. Хорошо хоть смс не было: по какой-то причине она избегала ими пользоваться. Было еще два звонка от Гали и два смс: «Люблю тебя, мой тигр» и «Почему ты мне не отвечаешь, Митя?». Первой позвонил ей, выслушал упреки, угомонил, рассмешил и успокоил. Настала очередь и отодвинутой на задний план Ребекки:

— Бекки, прости, у меня телефон был заблокирован.

— Я не спрашиваю пока, почему. Но Дмитри, тебе грозит серьезная опасность. Радж осыпал меня вчера упреками, сказал, что знает о моих с тобой шашнях и добавил, что напустит на этого подлого Перкинса налоговую инспекцию…

«Трындец котенку, — успокоился вдруг Митя. — Попрыгал, порезвился, пожалуйте в тюрягу. Лет на пять — за подделку документов, неуплату налогов и предпринимательскую деятельность без разрешения властей». А в телефон сказал:

— Прощай, Бекки. Прости, что не смогу дальше тебя защищать…

— Ты пустишься в бега, Митри? — возопила Ребекка. — В Мексику?

— Еще не решил, куда. Если скроюсь где-нибудь, то дам тебе весточку. По чужому телефону…

— Как жаль, Митри… Ты единственный, кто мог меня успокоить… Но беги, конечно. Иначе эти псы тебя укатают… Люблю тебя!

— И я тебя, Бекки.

Чуть подумав, в парк он уже не пошел, а направился к себе домой, в новую, почти не обжитую квартиру.

— Почему это он шагает? — спросит внимательный читатель. — Денежка у попаданца появилась, права вроде есть, мог бы купить себе среднего класса машинку…

Но Лазарев не хотел рисковать, предъявляя липовые права, боялся: то ли они зафиксированы в электронной базе данных, а если нет?

Отключив вновь телефон, попил не спеша чаю, потом полежал на диване, перебирая фантастические варианты спасения и не заметил, как уснул. Проснулся уже под вечер и, ощутив просто-таки голод, сварил спагетти, засыпал их натертым твердым сыром, добавил майонеза и смолотил все содержимое кастрюльки. От нечего делать стал наводить порядок: сначала на кухне, потом в комнате и, открыв шкаф, увидел отстиранную и отглаженную (в прачечной постарались) форму капитана КША. Не отдавая себе отчета, зачем это делает, он надел стародавнюю белую рубашку, брюки с умилившими его теперь лампасами, начищенные сапоги и китель с красными капитанскими нашивками (означающими его принадлежность к артиллерийским частям), подпоясав его форменным красным ремнем. Встав перед зеркалом, Лазарев даже восхитился собой: «бравый капитан конфедератов во мне пропадает, жаль, что кепочку свою голубенькую я в это время не прихватил…»

— А не пойти ли мне прогуляться в этой форме по окрестностям, народ потешить? — спросил вслух Митя. — Глядишь, налоговые агенты меня в ней не признают…

Ошибся «капитан»: два налоговика, поджидавшие в машине входа преступника в дом или выхода из него, его сфоткали, сверили с имеющимися фотографиями и поехали следом, посмеиваясь: очень уж нелепой показалась им его личина. Улучив момент, они резко остановились, выскочили из «форда» и бросились к хитровану. Митя заметил их в последний момент, но все же успел ускориться и понесся по мало оживленному тротуару, крича во весь голос по-русски:

— Портал! Откройся в Америку 19 века, к конфедератам!

Почти сразу перед ним появился знакомый квадратик света, движущийся с той же скоростью, что и он.

— Превратись в окно! — крикнул Митя.

Портал послушался. Митя рыбкой в него прыгнул и сделал, сгруппировавшись, кувырок вперед по осенней листве, обильно покрывавшей склон залесенного холма.

— Портал, закройся, — крикнул Митя, но это было лишним: портал уже наловчился сразу закрываться за ним.

Глава девятая, в которой герой попадает в Гантерсвилл

Некоторое время Митя счастливо смеялся, чуть перекатываясь по мягкой листве — ненавистная Америка 21 века осталась позади! Потом встал, отряхнулся и попытался сообразить, где он может находиться… И пришел к выводу, что где-то в южных Аппалачах: вокруг росли платаны, буки, каштаны, причем кое-где с них свисали лианы! Дубы образовывали кое-где небольшие купы. Что ж, простирание аппалачских хребтов северо-восточное, солнце стоит в небе довольно высоко и верхняя часть склона находится уже справа от него — значит надо идти поперек склона вниз, на северо-запад, имея солнце у себя слева, постепенно забирая «на него», и выйдешь к какой-нибудь речке ЮЗ течения. Вдоль речек тут везде уже нахожены тропы или даже проложены дороги — пойду по ним и непременно выйду к поселку или городку. Только не нарваться бы на этих дорожках на отряд янки или обычных дезертиров…

Ночь наступила стремительно (как всегда в этих широтах), но Лазарев приготовил место ночлега еще за час до ее прихода. К тому времени он шел уже вдоль какого-то ручья по едва приметной тропке — похоже, звериной. Ночлег он обустроил в корнях платана, натаскав туда листвы, в том числе для того, чтобы укрыться ей сверху. Следовало, однако, поужинать, и он развел костерок (зажигалку сунул в карман кителя на всякий случай), в угли которого набросал собранные по дороге каштаны и орехи гикори. Орехи были закрыты плотно, но от жара створки их все-таки раскрылись; ну а каштаны достать было проще. В общем, голод был им утолен, он затоптал костер, зарылся в листву и проспал благополучно до утра.

Весь следующий день он все шел и шел по густому лесу, следуя ручейку, который вбирал в себя все новые притоки, но явно заворачивал на запад, а потом и северо-запад. Ночевка его была похожа на предыдущую с той разницей, что он ложился спать в раздражительном недоумении:

— «Где признаки цивилизации? От Чаттануги к Монтгомери и Атланте проложены железнодорожные пути, я надеялся к ним выйти, так где они? Но назад поворачивать мы ведь не приучены, пойду как шел».

Только в середине четвертого дня пути ручей привел страдальца к значительной реке (шириной метров триста) именно ЮЗ течения — Теннеси? Причем с высокого мыса, образованного устьем ручья и рекой, Лазарев смог увидеть какие-то строения на другом далеком мысе, значительно ниже по течению реки, но хотя бы на этой же стороне. «Ну и забрел… — тяжело вздохнул он. — Это, и правда, глухой угол, причем уже, видимо, в штате Алабама. Что ж, пойду к поселку…» Однако до ночи так к нему и не дошел.

Наутро приблизившись, наконец, к поселку, битый неоднократно Лазарев стал вглядываться в суету на его улицах и сумел понять, что здесь разместился постоем отряд конфедератов (уже хорошо!) при нескольких пушках, позиции которых оборудованы на мысе перед поселком. Местных жителей почти не видно: то ли по домам сидят, то ли из поселка уехали. На берегу же лежат несколько лодок, а середина поселка соединена мостом с правым берегом очередного левого притока Теннеси.

Он прошел вверх по берегу этого притока до пересечения с тележной дорогой, свернул на нее, пересекая широкую залесенную долину, миновал тот самый мост и вышел к окраине поселка. Ни на мосту, ни на окраине его никто почему-то не остановил (а должен был быть пикет!) и он проследовал по улице до переулка, в котором над одним из домов вяло шевелился флаг Конфедерации. Возле него на бревне сидело несколько безоружных солдат (в серой форме из мешковины, бурых шляпах и парусиновых башмаках с деревянными подошвами), млеющих на октябрьском солнце с полузакрытыми глазами.

— Джентльмены! — с командной ноткой подал голос неслышно подошедший Лазарев.

Пара солдат резко вскочила с бревна и замерла по стойке смирно, прочие лишь выпрямились в сидячем положении, но завидев перед собой капитана, тоже поднялись на ноги.

— Что за часть? — все в том же стиле спросил Митя.

— Артиллерийская рота 3-го Бирмингемского полка, — отрапортовал один с нашивками капрала.

— Ваш командир?

— Первый лейтенант Джон Митчелл!

— Rest (вольно) — скомандовал Митя и спросил: — Он сейчас здесь?

— Exactly (так точно).

Лазарев поднялся по ступеням крыльца, вошел в дом и увидел отпрянувших друг от друга офицера и молодую женщину в свободной кофточке и широкой клетчатой юбке до пола.

Сорри, — сказал Митя, но с места не сдвинулся.

Женщина бегло оправила юбку и скрылась в соседней комнате. Лейтенант (усатый блондин лет тридцати, ростом под стать Лазареву) молча смотрел на незнакомого офицера, играя желваками.

— Капитан Мэтью Лазарефф, — отрекомендовался Митя.

— First lieutenant (Первый лейтенант) Джон Митчелл, — процедил офицер. — Вы к нам с инспекцией?

— Нет, лейтенант. Я попал в плен к янки, но мне удалось сбежать. Несколько дней блуждал по лесам и выбрался вот к вам.

— Где Вы были в плену? — спросил лейтенант иным тоном.

— Где-то под Чаттанугой, точно не знаю. А служил на бронепоезде «Нэшвилл», его командиром.

— «Нэшвилл»? Был такой, его янки захватили полтора года назад… И Вы все это время провели в плену? Под Чаттанугой?

— Нет, сначала под Лебаном.

— Но форма у Вас в порядке, истощения особого нет…

— У меня были неплохие отношения с комендантом лагеря. Этим и воспользовался.

— Чем Вы питались, пока блуждали?

— Орехи и каштаны.

— Что ж, могу пока предложить хлеб и кружку кофе, а там Джоан нам и обед приготовит.

— А как называется этот поселок?

— Гантерсвилл.

Глава десятая, в которой герой пытается дать шанс батарее Митчелла

После обеда Митчелл повел новоявленного капитана артиллерии осматривать позиции. Рота имела половинный состав (около 60 бойцов) и 4 орудия, в том числе две 9-дюймовые гладкоствольные пушки Дальгрена с дальностью стрельбы до 1 мили (1,6 км) и два казнозарядных 12-фунтовых орудия Уитворта калибром 2,75 дюйма с шестигранным каналом ствола и прицельной дальностью до 1,6 миль.

— В районе Скотсборо разведка обнаружила пару канонерок и несколько барж, которые янки построили, вероятно, в захваченных мастерских Чаттануги. Нас прислали сюда чтобы воспрепятствовать им спуститься по Теннеси и зайти в тыл нашей армии в районе Хантсвилла.

— Постановку мин вы сделали?

— К сожалению, мин в нашей армии не хватает даже для прикрытия Миссисипи и низовий Теннеси…

— Плохо. На канонерках, вероятно, стоят 11-дюймовые пушки Дальгрена с весом бомб по 135 фунтов. Стоит одной из них попасть в район вашего орудия — не будет ни орудия, ни расчета. Их минус — это дальность менее мили. Но ваши снаряды хоть и будут лететь дальше, пробить их 6-дюймовую броню не смогут.

— Мы будем стрелять по крутой траектории, в этом случае есть шанс проломить палубу канонерки.

— По крутой — значит, дальность вашей стрельбы уменьшится и у канонерок тоже появится шанс дострелять до вас.

— Это война, — пожал плечами Митчелл. — Победить должен кто-то один…

— В корне неправильная установка, — усмехнулся Лазарев. — Надо поискать возможности для нашей победы.

В это время они дошли до северо-восточной окраины поселка, где были оборудованы позиции батареи.

— Возможность номер раз, — сказал Лазарев. — Все ваши орудия установлены в линию и вблизи друг от друга. Командовать огнем компактной батареи, конечно, удобно, но ее уязвимость от огня противника максимальная. Одно-два удачных попадания с канонерок и вашей батареи не станет. Согласны?

— Но так прописано в уставе…

— Речь идет о вашей жизни и о вашей победе. Если устав способствует вашей скорой гибели — долой такой устав. Теперь дальше…

— Что еще?

— Ваши брустверы я разглядел на подходе к поселку за две мили. Думаю, с канонерок их тоже приметят и быстро пристреляются. Но выход есть…

— Замаскировать их?

— Эти брустверы — нет. Пусть привлекают внимание. Но раз мы решили рассредоточить орудия…

— Я еще ничего не решил!

— Так решайте, лейтенант. Вдруг канонерки вот-вот появятся из-за поворота?

— Командование должно сообщить мне по телеграфной связи разведданные о выходе канонерок и десанта…

— Вы провели сюда телеграфную линию?

— А для Вас это удивительно? Впрочем, Вы же отстали от военных новаций на полтора года…

— Хорошо, вернемся к этим брустверам. За ними желательно оборудовать ложные позиции: макеты пушек, около которых надо будет периодически взрывать пороховые заряды, создавая клубы дыма. Пусть именно туда и летят бомбы с канонерок. Настоящие позиции предлагаю устроить за крайними домами поселка, с расстоянием между пушками не менее 100 ярдов. При этом чтобы высоких клубов дыма от выстрелов не было, надо перекрыть позиции маскировочными сетями на высоте в 2–3 ярда — дым все же будет, но противник может решить, что его создают горящие дома…

— Но дома тогда, и правда, подвергнутся обстрелу и сгорят…

— Мамма мия! На кону очередное военное поражение или все же победа, а лейтенант Митчелл беспокоится о сохранности деревянного поселка! Который жители моментально отстроят, если целыми после этого боя останутся… Но у меня есть еще одно предложение, которое может сыграть решающую роль в перестрелке с канонерками. Позвольте мне переделать один из снарядов от пушки Уитворта…

Весь день два солдата, приданные в помощь капитану Мэтью Лазарефф, потрошили и переделывали конический боеприпас от знаменитой снайперской пушки (в то время как прочие растаскивали пушки на новые позиции). Первым делом они вынули из гильзы стальной шестигранный снаряд со спиралевидными канавками и стали вытачивать из мореной дубовой чурки его подобие. Затем высверлили в коническом окончании снаряда продольное отверстие длиной в две трети «снаряда» и диаметром, соответствующим винтовочному стволу, и вставили обратно в гильзу. После чего надпилили по кругу посередине ствол у выданной Митчеллом для эксперимента винтовки Энфилда и, опустив ее в реку по метке, произвели выстрел — ствол оказался «обрезан» по задумке. Повернув обрезок ствола вниз суженным дулом, бросили в него круглую свинцовую пулю большего диаметра и стали ее «утрамбовывать» шомполом с применением молотка — вплоть до получения глухого свинцового донца. Поставили узкий конец ствола в банку с медным купоросом на несколько часов. Порезали ручку медной кружки на три одинаковые полоски и слегка согнули их концы. После омеднения ствола припаяли к нему снаружи эти полоски, призванные стать стабилизатором. Заполнили две трети ствола порохом и вставили в него капсюль. Затем из той же медной кружки вырезали лист, свернули его в узкую воронку и вставили в ствол с расчетом зависания вершины воронки над капсюлем при небольшом ее высовывании из ствола. В завершение операции аккуратно вставили ствол в дубовый муляж «стабилизатором» вниз (часть ствола осталась торчать из муляжа) — и подкалиберный снаряд с отделяющимся поддоном и кумулятивным зарядом готов к использованию. К сожалению, испытание его провести было невозможно в связи с отсутствием в распоряжении батареи броневых плит. Ну а неугомонный капитан Лазарефф начал изготовление кумулятивного заряда для пушки Дальгрена…

Вечером лейтенант Митчелл пригласил капитана Лазарефф распить бутылку муншайна — самогона на основе кукурузы.

— Бурбон, к сожалению, сейчас практически не делают, — извинительным тоном сказал Митчелл, — всех изготовителей виски призвали в армию. Зато муншайн можно раздобыть в любом поселке…

— Мне доводилось пить эту самоделку. Личико от нее перекашивает, но полезное действие несомненно. Если у Вас в запасе нет второй бутылки…

— Есть, но ее мы выпьем после боя. Если выживем.

— Если бой состоится, — добавил Дмитрий Николаевич. — Вдруг положение на фронте изменится в нашу пользу?

— Сейчас янки теснят нас на всех фронтах. Но разговор об этом продолжим потом, а пока «Чиэз!» — поднял стакан Митчелл.

— To your health! (за Ваше здоровье) — поднял свой Лазарев. — Так принято говорить у нас, русских.

— Вот о Вас мы, прежде всего, и поговорим…

Глава одиннадцатая, в которой герой готовит батарею к бою и участвует в нем

В течение следующего дня солдаты батареи были заняты на производстве «подкалиберных» снарядов к нарезным пушкам Уитворта и кумулятивных к гладкоствольным орудиям Дальгрена — так впечатлился лейтенант застольным рассказом капитана о кумулятивных минах. Впрочем, сборку боеприпасов из «запчастей» Лазарев проводил всякий раз сам — нечего плодить всезнаек. Между делом под его руководством к одному из орудий Уитворта приделали оптический прицел Дэвидсона (трубка длиной 35 см), снятый с единственной снайперской винтовки того же Уитворта, бывшей во владении лейтенантского вестового. Этот самый вестовой и прибежал в конце дня к батарее с телеграфной лентой в руках. Митчелл выхватил ее из рук встревоженного солдата, прочел и сказал бывшему рядом Лазареву:

— Десант двинулся от Скотсборо в нашу сторону. От Хантсвилла к нам выйдут пароходы с двумя ротами пехоты, для прикрытия, но только утром.

— Получается, янки могут пройти мимо нас ночью?

— Вряд ли. Теннеси изобилует здесь мелями, которые год от года меняют свое положение. Без прямой видимости и промеров дна плыть по реке вряд ли кто решится…

— А с промерами и малой скоростью?

— Могут, — пришлось признать лейтенанту. — И мы не сможем их увидеть, если только услышать…

— А вот тут я, наверно, вновь могу удивить: как вас, так и их… У Джоан есть в доме настенное зеркало?

— У нее нет, но в доме мэра я такое зеркало видел.

— Придется его реквизировать на нужды армии. Еще понадобится стеклорез и человек, умеющий с ним управляться. А также много старых газет, крахмал и овальный горшок: будем изготавливать папье-маше и лепить из него на горшке параболоид, внутрь которого вставим много-много зеркальц — и получится у нас прожектор…

— Что получится?

— Прожектор — это устройство для создания направленного пучка света. Русский ученый-самоучка Кулибин сделал похожий почти сто лет назад и освещал им противоположную сторону реки Невы, а ведь свет исходил от простой свечки…

Ночь артиллеристы коротали на позициях: солдаты дремали возле пушек, накрывшись шинелями, а офицеры в одном из домов, за которыми были оборудованы позиции. Караульные время от времени открывали шторку установленного на поворотный круг «прожектора» и обегали вполне дальним лучом света (метров до 500) речную гладь — вполне себе пустынную. Наконец небосвод на востоке стал светлеть, а через полчаса посветлела и вся местность. Повара начали приготовление завтрака, караульные погасили свечку в прожекторе за ненадобностью. Еще через час в просвете долины правого притока Теннеси появилось солнце и стремительно стало подниматься над горами. День обещался быть ясным и довольно жарким.

Солдаты еще доскребали ложками в оловянных мисках неизменную кукурузную кашу с жареным луком и шкварками, как вдруг дозорный, обозревавший верхнее течение реки в подзорную трубу, обернулся к офицерам и громко крикнул:

— Лейтенант Митчелл! Канонерки появились из-за Бак-Айленда! С баржами на буксирах.

— Рота! — скомандовал Митчелл. — Всем на позиции. Сержанты, внимательно отслеживайте знаки флажками и рупорные команды. Правофланговое орудие Уитворта переходит в командование капитана Лазарефф. Бегом!

Прибежав на свою позицию, Митя дождался, пока сержант Донован наведет орудие на переднюю канонерку, и в свою очередь прильнул к оптическому прицелу. Канонерка выглядела как натуральный чугунный утюг, который каким-то чудом плыл по реке. В ее скошенном (градусов до 60) бронированном баке было открыто два порта, из которых торчали хоботы орудий Дальгрена, порты видимого левого борта пока были закрыты. Над плоской палубой возвышались две длинные трубы, из которых неспешно извергался черный дым, за трубами виднелась какая-то надстройка.

«Где же у тебя уязвимое место, утюжок? — задумался Митя, продолжая разглядывать канонерку. — Напрашиваются трубы, да и надстройка вряд ли серьезно бронирована. Впрочем, порты над пушками довольно высокие, могут и снаряд внутрь пропустить. Правда, в них надо еще попасть…»

— Сарж, — сказал он. — Головная хорошо идет, прямо на нас. Дай один пристрелочный по баку и целься в порт, вдруг попадешь?

— Йес, сэр.

Донован чуть поворочал стволом пушки, отошел от нее чуть в сторону и дернул запальный шнур. Пушка громыхнула и подпрыгнула, не сумев податься назад, а снаряд ушел к канонерке с жутким воем и через несколько секунд (Митя наблюдал канонерку уже в подзорную трубу) отрикошетил от скошенной брони бака впритык с портом.

— Хорошо, — сказал он. — Давай теперь подкалиберным туда же.

Винтовой затвор орудия с большим усилием открыли, дымящую гильзу выколотили, с большими предосторожностями вставили «снаряд Лазарефф» и закрыли замок. Донован скорректировал положение пушки и дернул шнур. Пушка выстрелила, и в этот раз ее снаряд издал пронзительный свист и ударил в броню через две секунды (Митя заметил в трубу вспышку на броне). Через полминуты из труб канонерки повалили частые клубы дыма, и она резко прибавила в скорости, явно отцепив тяжелую баржу.

— Давай снова подкалиберным, — велел Лазарев. — Он им сильно чем-то не понравился.

Еще дважды Донован попадал стреловидными снарядами в переднюю часть броненосца, и вдруг Митя увидел удар в один из «хоботов» — то было удачное попадание левофлангового орудия Уитворта! Почти сразу передние орудия канонерки исчезли из поля зрения и оба баковых порта закрылись. Канонерка же еще прибавила ходу и вскоре поравнялась с серединой острова Бак-Айленд, оказавшись в миле от мыса Гантерсвилл, то есть в пределах досягаемости 9-дюймовых орудий Дальгрена. Тотчас обе эти пушки лейтенанта Митчелла рявкнули, но их точность была значительно меньше, чем у пушек Уитворта, и оба ядра взметнули только эффектные столбы воды рядом с передней канонеркой. Донован же продолжил долбить подкалиберными снарядами ее баковую часть, и вдруг эта канонерка стала разворачиваться поперек течения.

— Стрелять они, что ли, собрались? — произнес с сомнением Донован, продолжая операции перезарядки пушки. — Но до нас их пушкам еще далеко, да и порты они пока не открывают…

— Видимо, баковую броню мы им существенно повредили, — предположил Лазарев. — Теперь они подставляют броню боковую, а течение, тем временем, их к нам подгонит. К тому же пропускают вперед вторую канонерку, еще не покоцаную…

Действительно, набравшая скорость вторая канонерка (копия первой) уже мчалась к поселку, не обращая внимания на угрожающие фонтаны воды вокруг нее и рикошетирующие снаряды левофланговой пушки Уитфорта.

— Что ж, переносим огонь на этого новичка, — приказал Лазарев. — По той же баковой броне теми же кумулятивно-подкалиберными…

Спустя полчаса перестрелка батареи с канонерками достигла кульминации. Оба броненосца находились уже метрах в пятистах от мыса и изрыгали 50-килограммовые бомбы. К счастью, уловка с ложными брустверами и взрывпакетами сработала, и бомбы эти пахали и перепахивали мыс в 200 метрах перед истинными позициями южан. Огонь второй канонерки (бывшей первой) тоже велся не так часто — скорее всего, на ней не хватало пушечной прислуги. К этому времени наводчики 9-дюймовых орудий Дальгрена сумели пристреляться к первой канонерке, и ее снаряды, посланные по крутой траектории, все чаще падали на бронированную палубу. Вдруг при очередном попадании из этой палубы выплеснул столб огня, затем повалил густой дым, а броненосец стал понемногу заваливаться на один борт.

Rebell yell! — вырвался из глоток всех южан клич конфедератов. Из пушечных портов, а затем с палубы стали бросаться в воду люди, а корабль грузно осел на дно реки, оставив над водой трубы и надстройки. Вторая канонерка резво задымила во все трубы и стала уходить вверх по течению, прочь из боя. Ей вслед выстрелили по разу из каждой батарейной пушки и прекратили стрельбу.

Глава двенадцатая, в которой герой способствует отражению пехотной атаки на Гантерсвилл

— Эту победу обеспечили нам Вы, сэр, — торжественно сказал лейтенант Митчелл капитану Лазарефф в кругу командиров орудий. — Я поразил канонерку первым же выпущенным кумулятивным снарядом. А Вы, судя по всему, существенно уменьшили боеспособность другой. К тому же противник не попал по нам ни одной бомбой, бросив все их на ложные позиции!

— Подобные уловки описаны еще историками древности, — улыбнулся Дмитрий Николаевич. — Но не рано ли мы празднуем? Десант северян, вроде бы, высадился с барж и движется по берегу сюда. Через час его авангард может оказаться у восточной окраины поселка, а через два на нас навалится целый полк…

— Вы правы, — сдвинул брови лейтенант. — В нашем распоряжении есть еще две 3-дюймовые полевые пушки. Сарж Паркер, поставьте их напротив моста через Биг-Спринг-крик и запаситесь картечью. Мы поддержим вас шрапнелью по мере необходимости. Но без подкреплений из Хантсвилла долго не продержаться…

— Пароходы на Теннеси! — раздался крик сигнальщика. — Подходят снизу!

— Glory to god! (Слава богу) — заулыбался Митчелл.

Рано командир батареи радовался. Уже через час рассредоточенные по лесу янки начали винтовочный обстрел поселка, причем среди них были, видимо, снайперы, так как и у батарейцев, а особенно среди присланных пехотинцев появились десятки убитых и раненных. Свободное перемещение по позициям и поселку стало невозможным. Лес на той стороне ручья подвергся обстрелу шрапнельными снарядами, но его эффективность была, вероятно, небольшой — стрельба в сторону поселка продолжалась. Притом атакующих действий северяне не предпринимали. Батарейцы укрыли орудия за домами и обложили их дополнительно мешками с песком, пехотинцы поступили также, после чего офицеры собрались на совет. Первым взял слово майор Брук, командир двух пехотных рот.

— Я думаю, они тянут время до ночи. А потом навалятся скопом, в штыки. В последнее время это их излюбленный метод. При этом приговаривают «янки» или «Огайо», чтобы своих не переколоть. Мы их по этому паролю и валим. Но они часто так побеждают. Если б можно было их в начале атаки подловить и ударить картечью…

— А ведь, пожалуй, можно, — оживленно сказал Митчелл. — Если применить Ваш прожектор, капитан Лазарефф?

— Одного маловато будет, — сказал Митя. — Надо изготовить их несколько и высвечивать неожиданно, с разных точек, всю долину ручья.

— Что еще за прожектор? — удивился Брук.

После наступления ночи северяне долго тянуть с атакой не стали. Их пехотинцы стали разрозненно выходить из леса и пересекать ручей вброд и по мосту — с тем, чтобы сосредоточиться на левом берегу перед броском в штыки. Вдруг ручей на всем протяжении осветился несколькими продольными лучами света! Замершие на миг люди бросились прочь от этих лучей, но тут прогремели пушки, и завизжала картечь, выхлестывая как бегущих, так и залегших уже на левом берегу солдат. Некоторое время лежащие вжимались в землю, но слепящие лучи их находили, а картечь все хлестала — в итоге уцелевшие бросились опрометью обратно, через ручей. Через какое-то время с правой стороны ручья началась интенсивная ружейная стрельба, но пушки ударили по лесу шрапнелью раз, другой — и выстрелы прекратились. Далее в течение ночи лучи прожекторов не раз еще включались, но никого в русле ручья и на его правом берегу не обнаруживали. Высланная утром разведка противника также не обнаружила.

Вечером в доме мэра состоялась пирушка офицеров в связи с одержанной победой. Пили все тот же муншайн. Закуску обеспечивали Джоан и похожая на нее подружка. Основные здравицы сыпались в сторону изобретательного капитана Лазарефф.

— Я помню ваш бронепоезд, капитан, — восторженно говорил майор Брук. — Вы здорово тогда помогали нам под Нэшвиллом. А теперь такая феерическая победа здесь! Как метались под лучами ваших прожекторов янки!

— Он и снаряды придумал такие, что любую броню прошибают… — добавил ворчливо лейтенант Митчелл. — Если бы еще подсказал, как ими в цель каждый раз попадать…

— Это от пушки зависит, — ответил, тоже улыбаясь, Лазарев. — Из Уитворта снаряды летят очень точно. Особенно после установки на него оптического прицела.

— Да, да, — подтвердил Митчелл. — Он забрал у моего вестового прицел с винтовки, переставил на пушку, и та тоже стала снайперской. А что еще Вы нам посоветуете, разумный-преразумный капитан?

— Посоветую перегородить реку минами с кумулятивным зарядом. Тогда и перестреливаться с канонерками не придется, на подходе их перетопим. Но мне понадобится ряд специфических материалов и устройств…

— Все добудем, — решительно кивнул Брук. — Лишь бы обезопасить фронт с этого фланга. Скофилд навалился на нас очень настырно, не считаясь ни с какими потерями — в стиле генерала Гранта. Мы укладываем его солдат перед своими позициями штабелями, а он гонит их и гонит! У нас, в конце концов, иссякают боеприпасы или орудия от перегрева стрелять перестают — тогда-то он и дорывается до штыковой! В его частях солдат заведомо больше чем в наших, потому результат таких схваток всегда один: победа янки…

— Но здесь вы янки не пропустите? — встрял с вопросом мэр, мужик лет пятидесяти с простовато-хитроватым лицом.

— Только если сюда явится сам Грант со всей армией, — заявил Брук. — Но как он сюда доберется, если капитан Лазарефф перекроет минами фарватер?

Проводить поддатого Митю до выделенной ему комнаты (в соседнем пустующем доме) пошла для чего-то подруга Джоан, имя которой вылетело из его памяти. Она усадила его на стул и стала при свете керосиновой лампы взбивать и перестилать постель. После чего сноровисто сняла с него китель, сапоги и брюки (Митя тотчас вспомнил Галю), вздернула на ноги и ловко свалила на кровать. Затем задула лампу и стала шуршать своими юбками. Через пару минут она оказалась рядом с ним, под одним одеялом.

— Почему? — глупо спросил Митя.

— Моего мужа убили янки. Ты сегодня за него отомстил. Я решила тебя отблагодарить…

Глава тринадцатая, в которой любимая песенка конфедератов ввергает героя в пучину альковных страстей

Спустя месяц капитан Лазарев проснулся в отеле на берегу совсем другой американской реки, «матери вод», «Миссис Сиппи», которую здесь, в Нью-Орлеане, зовут «мадди уотерс», что означает просто «грязная вода». Его сюда командировали с целью полного блокирования попыток адмирала Фаррагаута прорваться в Миссисипи с моря — по данным разведки его флотилия сконцентрировалась возле дельты главной реки Америки, а что может это означать, если не повторение позапрошлогодней попытки?

Ноябрь — чудесное время года на широте Нью-Орлеана. Средняя температура воздуха 18 градусов (ночью 16, днем 20–21), солнечных дней половина, дождливых всего два…

«Правда, один выпал как раз на сегодня, — отметил по пробуждении Митя. — Причем, боженька поливает город от души, словно желая очистить его улицы от мусора и сделать „мадди уотерс“ еще грязнее… Значит, службу можно отставить до завтра и подремать всласть еще часика три. Потом выпить кофе (его варят во Французском квартале Нью-Орлеана как в Париже: с пеночкой, ароматный, бодрящий…), дождаться обеда (и пищу здесь готовят по-французски, изобретательно, хоть и без излишеств, вроде лягушачьих лап), а после сиесты можно отправиться в гости к мадам Эбер. Вообще-то к Полю Эбер, но что мне перед собой лукавить: поеду я к нему ради общества его жены, Жюли Эбер, урожденной Дюмонтье…»

Митя вспомнил, как подлетела к нему мадам Эбер в доме губернатора Луизианы, куда он был приглашен почти сразу по приезде в Нью-Орлеан. «Как же, рекомендация Джо Бенджамина много стоит… Вот тоже человек, который искренне обрадовался воскрешению Мэтью Лазарева из небытия… А Жюли буквально кинулась на шею и зацеловала лицо без разбора! А потом говорила, говорила, окидывая его всего восхищенными взглядами…»

— Мы ведь оплакали Вас, Мэтью, — радовалась она, — а Вы, оказывается, живы и здоровы! Как хорошо! Ваш союз с Дженни так нам нравился! А как Вы пели… Я никогда не слышала подобных песен… А что, Дженни, ей удалось выздороветь? Нет? Жаль. Но Бог наверняка взял ее в рай — иначе кого же туда брать?

При расставании Жюли взяла с мсье Лазарев обещание приезжать в ее дом всякий раз, как удастся отлучиться со службы, и пару раз Митя заезжал к Эберам. Поль всегда был с ним радушен и считал своим долгом занять беседой минут на двадцать, после чего говорил что-то вроде:

— Мой лимит времени исчерпан. Еще минута и Жюли не пустит меня сегодня к себе в спальню — так она жаждет общения с Вами. Я ревную, если Вас это интересует. Но если вызову на дуэль и убью, то придется тут же стреляться самому, иначе меня убьет Жюли. Надеюсь, Вы не воспользуетесь ее к Вам слабостью?

На что Лазарев отвечал пожатием плеч, как бы говоря: «Если вашей экспансивной жене взбредет подобное в голову, разве сумею я ей воспрепятствовать?»

С Жюли он все же держался ровно и на ее многочисленные фривольности реагировал или снисходительной улыбкой или двумя-тремя беспечными фразами: мол, Вам хочется шутить со мной, так шутите, сколько хотите… Хоть иной раз на ее сексапильную настойчивость ему очень хотелось ответить своей…

Сегодня от подобного испытания он оказался избавлен. Слуга сказал, что мсье и мадам уехали в театр и передали для мсье Лазарев записку. Он взял ее и прочел: «Мэтью, если Вы у нас появились, обязательно приезжайте в театр. Там состоится выступление тенора из „Пари опера“ и мы взяли билет в ложу для Вас. Ваша в душе Жюли». Митя поколебался (ехать не хотелось), но все же не решился обидеть милую женщину.

К началу представления он опоздал. Билетер был, однако, предупрежден мадам Эбер насчет мсье Лазарев и подвел его к нужной ложе. Когда трели тенора в зале сменились аплодисментами, Митя вошел в ложу, где тотчас был схвачен за руку неистовой Жюли и посажен рядом (Митя едва успел кивнуть Полю и получил ответный кивок):

— Я не предупредила Вас, но этот гастролер пожелал устроить певческое соревнование с любым желающим из зала. Один уже вызвался, сейчас будет выступать…

— Не хотите ли Вы сказать, что задумали вытолкать на сцену и меня?

— Но Мэтью! Кто если не Вы уймете гонор этого француза? Я безоговорочно верю в Ваш талант…

— Мой Бог… Вы прекрасны, Жюли, но Ваша красота меркнет на фоне Вашего самомнения…

— А Вы чересчур робки, капитан. Как Вам удается побеждать в боях? Но тихо, он начинает…

Вышедший на сцену молодой красивый креол в приличном костюме оказался обладателем красивого же насыщенного тенора, которым вполне профессионально исполнил (в сопровождении оркестра) арию Альмавивы из «Севильского цирюльника». Ему жарко аплодировали. Впрочем, Жюли все же просветила Митю, что этот креол является штатным тенором местного театра.

Завязалась дуэль: заезжий ответил арией трубадура из одноименной оперы Верди, а местный — арией герцога из «Риголетто» того же автора, затем последовали две арии Альфреда из «Травиаты» (первую спел парижанин, вторую орлеанец), потом была исполнена ария Папагено из «Волшебной флейты» Моцарта, а местный взял и отчебучил арию Керубино из «Свадьбы Фигаро»! (Для несведущих в оперном искусстве: эта ария написана для сопрано, ее исполняют либо мальчики, либо девицы, переодетые «под мальчика»). Креол, конечно, арию «загрубил», но все равно получилось здорово, зал взорвался аплодисментами.

Парижанин вдруг потребовал изменить условия турнира и исполнять впредь только народные песни или непрофессиональных авторов. И спел для начала «Марсельезу», да так зажигательно, что зал встал с кресел и стал ему подпевать. В ответ креол попросил из оркестра банджо и стал на нем наигрывать, а потом запел простенькую, но чрезвычайно популярную у конфедератов песню «О, Сюзанна»:

I come from Alabama wid

A banjo on my knee

I'm going to Lousiana

My true love for to see…

И зал тотчас стал ее подпевать и притоптывать в такт, входя во все больший энтузиазм. А когда выпевали горестный конец, у многих на глазах блестели слезы:

And if I do not find her

Dis darkie'll sur'ly die

And when I'm dead and buried

Susanna, don't you cry.

Тогда заезжий певец вдруг вышел вперед, поклонился своему сопернику, потом всему залу во все стороны и в завершении сказал:

— Я восхищен вашей упорной борьбой с агрессивными янки. Надеюсь, что наш император все-таки решится и окажет вам помощь, которую вы заслужили. И я признаю, что мой сегодняшний соперник по вокалу меня перепел!

Все зааплодировали, а Митя повернулся к Жюли и сказал:

— Не судьба Вам меня сегодня послушать, мадам…

— Ночи нынче длинные, — непонятно ответила Жюли и улыбнулась.

Военная жизнь приучила Лазарева спать чутко; оттого он враз проснулся, заслышав какой-то шорох у полуоткрытой балконной двери, тотчас перекатился на другой край кровати и сполз с него на пол, прихватив кольт из-под подушки. Легкие шаги прозвучали до кровати, чьи-то руки откинули одеяло, после чего послышался недоуменный голос Жюли:

— Мэтью, где Вы?

— Я на полу, целюсь в Вас из револьвера. Впрочем, уже не целюсь…

Митя в одно движение встал на ноги, а после второго оказался возле искательницы приключений, скользнул ладонями ей под локти и сжал нежные титечки. Она тотчас полуобернулась и подставила ему свои губы. В полной темноте и немоте последовал еще ряд согласованных движений пары, после чего они оказались в постели полностью обнаженными и предались любовному неистовству. Наконец они откинулись на подушки в изнеможении и Жюли сказала:

— Как хорошо я придумала! Представь: я спустилась из своей спальни по веревочной лестнице, поймала фиакр, на котором добралась до твоего отеля, и взобралась на второй этаж по балконному столбу!

— Ты самая фантастичная женщина на свете! Дон Жуан в юбке! Я восхищен, покорен и удовлетворен! Впрочем, удовлетворять теперь буду я тебя. Сколько часов в нашем распоряжении?

— Мне надо вернуться до зари и все по той же лестнице…

— Тогда идите ко мне на грудь, милая леди, я открою Вам некоторые секреты изощренного мужского ума…

Ближе к утру совершенно разомлевшая от ласк Жюли призналась Мите:

— Я пришла к тебе под влиянием той песни, о Сюзанне. Я осознала, что ты в любой момент можешь погибнуть на этой жестокой войне… И тогда я подумала: пусть в момент смерти он вспомнит о любви со мной и хоть на миг улыбнется…

Глава четырнадцатая, в которой героя награждает президент, а он поет в ответ песнь «Отпусти народ из рабства»

Разведка США все-таки была уже действенной и донесла до адмирала Фаррагаута сведения о создании подвижной системы мощных мин в низовьях Миссисипи, а также об оснащении артиллерии фортов новыми снарядами, убийственными для броненосцев — и этот плюющий на мины флотоводец (известный изречением: «К черту мины! Полный вперед!») не решился в этот раз вести свои корабли на мины и форты. В связи с выполнением поставленной задачи капитану Лазарефф поступил приказ прибыть в распоряжение Главнокомандующего армией Конфедерации Дэвиса. «Что ж, прощай Нью-Орлеан, веселый даже в эти трудные времена, — произнес Митя мысленно сентиментальный панегирик. — Прощай и ты, пылкая и душевная Жюли! Наше единственное свиданье я теперь, волей-неволей, вспомню на смертном одре — после прощанья с моей Дженни…»

Ричмонд по контрасту встретил его нудным мелким дождем. На его мощеные металлургическим шлаком или кирпичом дороги многочисленные колонны солдат и колеса повозок нанесли много пыли, которая теперь превратилась в слякоть. Настроение у Мити стало минорным, и физиономия в тон ему скукожилась. С ней он вошел в Капитолий и, соответственно, в кабинет мистера Бенджамина.

— Шалом алейхем, мистер Бенджамин, — сказал Митя.

— Алейхем шалом, Мэтью, — ответил удивленно Джуда. — Откуда у тебя на лице эта мировая скорбь? Неужели Нью-Орлеан все-таки пал?

— Слава Яхве, он стоит как столпы Баальбека. Но так ли незыблем город Ричмонд, наша столица, в которую мне пришлось ехать кружным путем?

— Враг дважды шатал его устои и сейчас стоит на подступах к южной окраине, около Питерсберга. Но наш славный Роберт Ли уперся вроде бы крепко и не уступает генералу Гранту ни пяди земли…

— Питерсберг находится ведь совсем рядом…

— В 22 милях…

— Джо, Вам не кажется, что критический момент в истории Конфедерации уже наступил? И что самое время вновь навалиться на Дэвиса с предложением об условном освобождении рабов?

— Я не решаюсь с ним об этом говорить, хотя мою позицию он давно знает. Но вот Вы, один из героев нашей войны, пожалуй, можете вновь озвучить предложение русского царя…

— Мне велено явиться в его распоряжение. Это значит, я должен обратиться именно к нему?

— Нет, всеми новыми назначениями занимается его секретарь по военным делам Джеймс Седдон. Впрочем, я знаю, что за подвиги большой группе офицеров президентом лично будут вручены награды, а также присвоены внеочередные звания, в том числе и Вам, капитан Лазарефф. После чего состоятся концерт и бал. Вот там я подведу Вас к президентской чете, а дальше используйте свою былую ловкость…

— Именно что былую, Джо… Мой энтузиазм, увы, притух, а он-то как раз являлся основой той самой ловкости.

— В корне неверная установка, как Вы когда-то говорили, Мэтью… Встрепенитесь, Вам чуть больше сорока лет!

И награждение и последующие празднования были организованы в центральном, зале Капитолия — весьма просторном, с каменным полированным полом. Вдоль стен зала расположилась элитная публика с изобилием дам, а несколько десятков награждаемых офицеров (в их числе были и генералы, среди которых выделялся гордым профилем и благородной осанкой седовласый, но энергичный Роберт Ли) выстроились в колонну по центру зала во главе именно с Ли. Ему Джефферсон Дэвис жал руку с особым пристрастием, а в награду генерал получил «Южный крест чести» (The southern cross of honor). Капитан Лазарефф (в новопошитой версии капитанского мундира) подошел к президенту одним из последних, но Дэвис тотчас его узнал, заулыбался и тоже долго тряс руку, а в награду дал медаль «Национальной обороны» (National defense) и погоны майора с одной звездочкой.

Через небольшую паузу в зал внесли уже заставленные угощеньями столы, а также стулья, на которых расположились в первую очередь дамы, затем награжденные офицеры, потом члены правительства и Конгресса — ну а прочие устраивались, кто как смог. К угощенью принесли и спиртное: шампанское для дам и бурбон для мужчин. После непродолжительного застолья в центр зала вышел распорядитель и объявил о начале концерта. Тотчас в зале появились музыканты со струнными и духовыми инструментами, прикатили и рояль. Дирижер оркестра поднял руки, и объем зала наполнился бодрящими звуками знаменитой увертюры Россини к опере «Сорока-воровка». Тот, кто хоть однажды слышал эту увертюру, знает, в какой резонанс входит человеческий организм в ее бравурном финале. Но вот громы музыки обрушились и затихли, сменившись рьяными аплодисментами. А к дирижеру уже приближался оперный тенор, в котором Дмитрий вдруг узнал того самого француза, что гастролировал недавно в Нью-Орлеане…

Сюрпризом для публики стало включение в программу нескольких номеров в исполнении непрофессиональных исполнителей: хора учеников воскресной школы, проникновенно исполнивших «Аве, Мария» Шуберта, двух певцов в стиле кантри, подыгравших себе на гитаре и банджо, а также Мэтью Лазарева и Джо Бенджамина с зонгом Луи Армстронга о Моисее. Джо, оказывается, весьма неплохо играл на фортепьяно и Митя в два часа научил его знаменитой композиции. И вот Лазарев с подвешенной на ленте гитарой вышел вперед и спросил в зал:

— Все вы помните библейскую историю выхода еврейского народа из рабства египетского под руководством Моисея? О том, как все начиналось и будет наша песня…

Он кивнул Бенджамину, тот начал проигрыш и Митя затянул обращение бога:

Go down, Moses Иди, Мосей

Wa-аy down in Egypt land Путь твой в Египтленд

Tell old Pharaoh to Фараону накажи

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет!

Далее он начал саму историю, отбивая ритм на гитаре на фоне фортепьянной музыки, и после каждой фразы Джо басовито повторял «Лет май пипл го!»

When Israel was in Egypt land Были юден в Египтленд

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет!

Oppressed so hard they could not stand Угнетали сильно их

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет!

So the God said: Go down, Moses Бог сказал: иди, Мосей

Wa-ay down in Egypt land Путь твой в Египтленд

Tell old Pharaoh to Фараону накажи

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет!

So Moses went to Egypt land Мосей прибыл в Египтленд

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет!

He made old Pharaoh understand Фараону толковал

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет

Yes The Lord said: Go down, Moses Мол, Бог сказал: иди, Мосей

Wa-ay down in Egypt land Путь твой в Египтленд

Tell old Pha-araoh to Фараону накажи

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет

Thus spoke the Lord, bold Moses said: Рек так Бог, Мосей сказал

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет

If not I'll smite, your firstborn,s dead Поразит он первенца

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет

God-The Lord said: Go down, Moses Господь Бог сказал: Мосей

Wa-ay down in Egypt land Путь твой в Египтленд

Tell old Pharaoh to Фараону накажи

Let My People Go! Пусть мой народ уйдет!

Глава пятнадцатая, в которой герой поражает воображение жены президента Дэвиса

После концерта явились служители и унесли столы и стулья из зала, готовя его к балу. Дмитрий Николаевич стал оглядывать присутствующих, особенно кучкующихся вблизи президента. Ему сразу бросилась в глаза статная дама лет под сорок в пышном белом платье, смугловатое лицо которой обрамляли черные гладкие волосы, разделенные симметричным пробором и собранные в пучок на затылке. За ее руки цеплялось трое ребятишек: девочка лет девяти, мальчик лет семи и мулатик лет пяти. В это время к ней подошла скромнее одетая молодая женщина (гувернантка?) и увела детей с собой. Тогда смуглая леди подошла к Дэвису и, взяв его за рукав, что-то сказала.

Джо, — обратился Митя к Бенджамину. — Это ведь жена президента? Напомни мне ее имя…

— Варина Энн Бэнкс Хауэлл, ныне Дэвис. Заядлая северянка, но на виду этого не показывает. Хочешь «подъехать» к президенту через нее? Зря, она никому еще протекцию не составила: избегает, да и Джефферсон ее к политике не допускает.

— И тем не менее «ночная кукушка» всех перекукует. Хочу пригласить ее на вальс. Это возможно?

— Тогда подойди сейчас, перед началом танцев: она запишет тебя в карне, если там еще есть место…

Лазарев тотчас подошел к супруге президента и, улучив момент, сказал:

— Я прошу у Вас великой милости: станцевать один вальс со свежеиспеченным майором, то есть со мной. Мое имя — Мэтью Лазарефф.

— Я Вас уже хорошо запомнила, майор Лазарефф. Ваш зонг совместно с Джо Бенджамином поразил меня. И я согласна станцевать с Вами, но когда дам попросят приглашать кавалеров. Поэтому прошу Вас другим претенденткам отказывать…

— Я буду стоять у той колонны.

— Почему же стоять? Приглашайте пока других дам…

— Увы, ни кадрили, ни мазурки я танцевать не умею, освоил только вальс. Но его танцую с упоением.

— Вы меня заинтриговали. Теперь я буду ждать с нетерпением сигнала о приглашении кавалеров…

Бал начался традиционно, с полонеза, под музыку Шопена. В первой паре шли президент и его супруга, чуть покачиваясь из стороны в сторону и улыбаясь, за ними прочие пары. После ряда перестроений и обменов партнерами президент вновь обрел свою жену и вывел к началу начал. Затем состоялась кадриль с еще более прихотливыми обменами и фигурами. Президентская пара в ней тоже танцевала, причем наблюдательный Митя уловил, что Джефферсон слишком умильно улыбается своей контрвизави, а Варина исподтишка сверлит эффектную соперницу глазами. На смену кадрили пришел галоп (пары помчались по-кавалерийски одна за другой, огибая зал по периметру), в котором ВИП-персоны уже не участвовали. Далее явился вальс, но его Варина пошла танцевать с Робертом Ли.

Наконец распорядитель призвал дам сделать свой выбор для нового вальса. Как ни смешно, к Лазареву тотчас подошла одна из близстоящих дам и изобразила, улыбаясь, реверанс.

— Мадам, — стремительно краснея, сказал Дмитрий Николаевич, — я обещал этот танец жене президента. Простите меня, если сможете…

Дама покраснела не менее стремительно, резко повернулась и отошла к своей подруге. К Мите же приблизилась неспешно Варина и, благосклонно улыбаясь, спросила:

— Вы сумели продержаться до моего прихода? Тогда прошу принять мое приглашение на вальс.

Митя дернул книзу головой, щелкнул каблуками, взял руки Варины (упакованные в перчатки, конечно) в свои (без перчаток, как диктовали демократические американские правила) и сделал первый широкий вальсовый пируэт. Потом второй, третий — все убыстряя и убыстряя темп. Вскоре он плотно завладел ее талией, заставляя женщину ложиться на его руку во избежание аута из стремительного, но такого упоительного полета по известному лишь этому мужчине треку. Они даже не заметили, что музыканты отыграли вальс и лишь по тому, что вдруг остались одни на танцполе, осознали — полету конец. Митя поклонился даме и сказал с сожалением:

— А я ведь собирался с Вами во время этого танца переговорить…

— Проводите меня в буфет и дайте содовой, — сказала Варина. — После такого вальса мне очень захотелось пить. Хотя удовольствие я получила необыкновенное… Я буду пить, а Вы говорить. Кстати о чем?

— Ваш муж, вероятно, не говорил Вам, что меня прислал в Ричмонд русский император — для того, чтобы уговорить конфедератов дать неграм свободу…

— Так Вы посол? Не ожидала такого поворота нашего знакомства.

— Я тайный посол, без верительных грамот. К тому же не добившийся успеха — Ваш муж очень настроен против негров…

— И Вы решили спеть ему замечательную песню «Лет май пипл го»… Кто ее автор? Вы?

— Нет. Один достойный негр, мечтающий о свободе. Но я скажу еще о другом: одно время мне приходилось составлять гороскопы (на основе карт Таро и по зодиакальным созвездиям) и вдруг я обрел способность предвидеть судьбу некоторых людей, для которых составлял гороскоп. Причем сейчас я уже заранее знаю, чью судьбу сумею предсказать, а чью нет. Так вот, Варина, Вы входите в число этих людей…

— Как это может быть? — растерянно спросила ВИП-дама.

— Я не знаю. Но вот смотрю Вам в глаза и понимаю, что многие детали Вашей судьбы узнать смогу. Стоит Вам лишь заказать мне гороскоп…

— За деньги? — спросила Варина и тотчас спохватилась: — Вот я глупая, на это никаких денег не жалко!

— Никаких денег! — отрезал Митя. — Я майор армии Конфедерации и буду рад услужить прекрасной жене моего президента. Скажите только день Вашего рождения…

Глава шестнадцатая, в которой герой предстает перед супругой президента натуральным магом

— Вот рояль, так рояль! — всторжествует записной критик писателей Самиздата и будет неправ. В бытность свою в США 2008 года Лазарев нередко заныривал в Интернет и интересовался в деталях историей американской гражданской войны. В том числе биографией Джефферсона Дэвиса и его жены, а также многих других персонажей 60-х годов 19 века. Что-то уже забыл, но многое запомнил. Так что предсказать судьбу Варины, ее детей и зашоренного мужа мог вполне.

Куй железо пока горячо — этого правила Лазарев придерживался давно. В итоге на другой день после обеда одетый в элегантный штатский костюм он появился в холле президентского дома с готовым гороскопом и основными предсказаниями. Дворецкий-негр проводил его в малую гостиную, где устраивала приемы жена президента. Варина поднялась с кресла при появлении загадочного русского и приветствовала его с некоторой робостью:

— Гуд дэй, мистер Лазарефф.

— Здравствуйте, миссис Дэвис, — сказал по-русски Митя и продолжил по-английски: — Ваш гороскоп готов. Основные предсказания судьбы я сообщу Вам устно. При этом имейте в виду, что теперь эти пророчества потеряют статус неизбежности, Вы вполне можете их предотвратить.

— Что, они так нехороши? — натужно улыбнулась дама.

— Далеко не все, — ободряюще улыбнулся «маг». — Например, жизнь Ваша будет долгой — как и жизнь Вашего мужа, хотя умрет он, конечно, раньше.

— Долгая, это сколько, по-Вашему?

— За 80 лет, точнее не знаю.

— А мои дети? Они долго проживут?

— Опасность грозит Джефферсону. В возрасте около 20 лет он будет жить в вашем миссисипском поместье и там может заразиться лихорадкой. До смерти. Так что лучше бы ему туда не ездить.

— Боже мой! Все мои мальчики! Я так несчастна!

— Ваши дочери проживут достаточно долго, точно не скажу. Старшая будет замужем, а младшей Вы запретите выйти за любимого человека и она останется старой девой. Правда, окажется известной писательницей. Впрочем, и Вы напишите книгу — мемуары вот об этом времени, которые станут очень популярны.

— А что будет с Джимом, моим приемным сыном?

— Его у Вас отберут янки, когда поймают всю семью вместе с президентом где-то в лесах Джорджии. Решат, что он ваш раб.

— Когда это произойдет?

— Меньше чем через год. Если не принять кардинальных мер…

— Каких?

— Объявить негров свободными гражданами — что уже собирается сделать Линкольн. Когда это произойдет, очень многие из ваших темнокожих солдат перейдут на сторону янки, что сделает поражение Конфедерации неизбежным.

— Да провались эта Конфедерация в тартарары! Мы так хорошо жили до ее независимости…

— Северные штаты быстро меняются, миссис Дэвис. За счет прибытия многочисленных малограмотных имммигрантов — из Ирландии, Германии, Италии. Южные штаты могут стать островком прежней Америки: богатой, радушной, патриархальной. Негры хоть и станут формально свободны, но будут по-прежнему работать на хлопковых плантациях, только за небольшие деньги. Поэтому очень желательно сохранить независимость Конфедерации — в противовес промышленному Северу, который превратит Юг в жалкий сельскохозяйственный придаток.

— Значит, мой муж попадет в плен? А где будет генерал Ли со своей армией?

— Тоже сдастся, генералу Гранту. Впрочем, я собираюсь этому помешать…

— Вы? Каким образом?

— У нас, русских недавно появилась поговорка: — Нет человека, нет и связанной с ним проблемы. Грант сильно мешает Конфедерации, больше чем другие генералы северян — значит, надо его устранить. Например, взять в плен…

— И Вы способны это сделать?

— Думаю, что да. Ваш муж мог убедиться в том, что я свои обещания всегда исполняю…

— Вы жуткий человек, мистер Лазарефф! Такого страха на меня нагнали! — нервически заключила Варина и вдруг быстро спросила: — А соперницы у меня есть? Муж будет мне изменять?

— Есть одна дама, к которой Ваш муж неравнодушен. Но ничего непоправимого не произойдет, — строго сказал Митя.

— Кто она?

— Я думаю, Вы догадываетесь…

— Нет, назовите имя. Иначе я решу, что все эти Ваши россказни — обман!

— Вирджиния Клей, — бесстрастно сказал Митя.

Варина сникла, постояла молча, а потом сказала:

— Я очень Вам благодарна. Вы сделали невозможное возможным. Постараюсь теперь и я. Хоть не в моих правилах вмешиваться в политику, но тут идет речь о нашем будущем. Надо, в самом деле, его предотвратить…

Глава семнадцатая, в которой герой создает спецгруппу «Альфа»

Утром следующего ноябрьского дня майор Мэтью Лазарефф явился в канцелярию к Джеймсу Седдону, за новым назначением.

— Рад видеть Вас лично, майор Лазарефф, — сказал плотный энергичный блондинистый англосакс, поднимаясь из своего кресла. — Ваши успехи в Нью-Орлеане оказались поразительны. Теперь настала очередь Питерсберга. Что Вы нам можете предложить по его защите?

— У Вас есть под рукой группа ловких индейцев из этих мест? Хорошо умеющих стрелять из луков и винтовок? — ответил вопросом на вопрос Митя.

— Найдем, — уверенно заявил Седдон. — А для чего они Вам?

— Хотите увидеть перед собой генерала Гранта? Живого, но связанного? С этими ребятами я его доставлю. Хотя проще его втихаря застрелить…

— Вокруг него всегда прорва народа, вы к нему не подберетесь…

— Тогда точно застрелим. Вы не против?

— Вас схватят и расстреляют!

— Пусть это Вас не беспокоит. Просто санкционируйте мне его отстрел.

— Не могу. Это против законов войны.

— Я обставлю дело так, будто он застрелен его же солдатами, которых он много раз слал на убой.

— Ну, не знаю. Это не по-джентльменски.

— Насколько я знаю, в генерала Ли стрелял снайпер? И пуля пролетела рядом с виском…

— Да. Но это было во время боя…

— Хорошо. Гранту стрельнут в спину во время боя.

— Не желаю ничего об этом слышать…

— Но спецгруппу мне позволите создать?

— Обратитесь к полковнику Стрейджу. В его части, предназначенной для охраны Ричмонда, есть индейцы-крики…

И вот Митя, после ряда мытарств, добрался до восточной окраины города, где располагался лагерь второй пехотной роты «Ричмондских стрелков». Командир роты, узнав, что ему нужны индейцы из племени криков, нахмурился:

— Они и мне нужны. Лучшие бойцы в роте: все умеют, ничего не боятся и охранение роты на маршах обеспечивают…

— Сколько их у Вас, капитан?

— Два отделения.

— Мне достаточно будет пятерых. Но отобрать их я должен сам.

Через пять минут около двух десятков индейцев в конфедератской серой форме выстроилось на плацу с винтовками на плече. «Ребята на вид что надо… — отметил Лазарев. — Но посмотрю на них после тестирования». Пока же он сделал шаг к строю и веско сказал:

— Я майор Лазарефф, командир единственной в нашей армии группы «Альфа», предназначенной для выполнения особо важных заданий правительства. Все бойцы группы умелы, незаметны, быстры и непобедимы. Кто-то из вас встанет сегодня в наши ряды, но кто это будет, покажет испытание. Бойцы, оружие на зем-лю! Вокруг полигона бегом… марш! У последнего шансы стремятся к нулю! — крикнул он вдогон уже побежавшим праням. И достал из кармана блокнот с карандашом, куда стал вписывать имена бойцов с подачи того самого капитана.

Потом он провел с ними стрельбы по мишеням из винтовки и привезенного с собой лука, метание гранат, затем устроил парную борьбу, ползание по земле, лазание по деревьям и даже плавание в холодной реке… И ставил, ставил крыжики против имен. В итоге в группе оказались пара статных индейцев и пара щуплых, а также самый взрослый мужичок по имени Томас (в возрасте за 30), который все умел делать средне, но именно все, а к тому же понравился Мите смышленой физиономией. Когда все прочие бойцы разошлись в несколько увядшем настроении, Митя обратился к оставшимся:

— Поздравляю с зачислением в «Альфу». Но теперь вы будете упражняться вдвое-втрое больше и освоите такие приемы, которые не умеет делать никто. Например, знаете, что это такое?

И он достал из принесенной с собой сумки связку сыромятных ремней со свинцовыми шариками на концах. В ответ на недоуменные взгляды и возгласы сказал:

— Это боло. Человеку, умеющему с ним управляться, не страшен самый грозный враг и даже всадник. Вот ты, Стивен. Возьми винтовку, отойди на двадцать метров и беги на меня с целью заколоть штыком.

Самый здоровенный индеец поднял свою винтовку, отошел и побежал назад, сделав страшную рожу. Митя успел к тому времени раскрутить над головой шарики и бросил боло навстречу атакующему. Тот попытался увернуться, но ремни все же закрутились вокруг его туловища, и он, хоть не упал, но подбежал связанным под дружный хохот товарищей. Митя тоже улыбнулся, размотал ремни и подал боло Стивену со словами:

— Ты понял, как я это сделал? На, покрути его над головой, а потом потренируйся на самом смешливом из своих друзей. Ну а далее пробуйте по очереди все. Через час, другой боло вы освоите, и тогда капитан выпустит на вас всадника…

В последующие дня Митя переодел элитную пятерку (и себя, конечно) в пятнистый камуфляж под цвет упавшей листвы, травы и земли (его сшили по меркам и окрасили в луковой шелухе и какой-то зелени дамы из окружения Варины), изготовил из рыболовных сетей маскировочные накидки и стал учить бойцов «растворяться» на местности, подкрадываться к учебной траншее и брать «языка» — радуясь, что выбрал в спецназ именно индейцев, и так уже многое умеющих. Много времени они проводили и на стрельбище, где Митя добивался от них именно снайперской стрельбы — благо, что достал через Седдона пять винтовок Уитворта и оптические прицелы Дэвидсона к ним. Тренировались также стрелять из лука — в итоге классным лучником стал Томас, стабильно поражавшим центр мишени даже при вечернем освещении. Еще учились метать специально изготовленные по заказу ножи (без деревянных накладок на ручки) и освоили это искусство довольно быстро.

Лазарев вновь порылся в своих интернетовских исканиях и решил попробовать изготовить глушители к винтовкам и своему револьверу, а также бездымный порох. В итоге глушители ему изготовили по чертежам в слесарной мастерской (полая длинная толстая трубка с более тонкой перфорированной трубкой внутри, в которую вмонтированы три конусовидных расширителя газов), а резьбу на стволы винтовок накрутили лерками сами бойцы. Звонкий винтовочный выстрел превратился в хлопок, а револьверный вообще в обычный «чпок».

В химической лаборатории Ричмондского универа удалось изготовить и небольшое количество нитроцеллюлозного пороха: вату опустил в смесь из концентрированных азотной и серной кислоты (в пропорции 1:2), затем подогрел смесь на водяной бане до 70 градусов, вынул вату и тщательно промыл ее спиртом. Высушил, измельчил и вставил в патрон вместо пороха. Стрельнул из винтовки мощнее обычного и совершенно без дыма! После чего потратил день и изготовил этого пороха на 300 патронов: по 50 к винтовкам и 50 для револьвера. Никому этого пороха не показывал и о нем не рассказывал.

Глава восемнадцатая, в которой герой держит палец на курке, но не жмет его

Через две недели, в начале декабря, Лазарев решил выйти с группой в поиск в направлении городка Сити Пойнт, в котором, судя по североамериканской прессе, располагалась ставка генерала Гранта. Нашим читателям стоит рассказать, что декабрь в Вирджинии в окрестностях Ричмонда хоть и является «холодным» месяцем, но его среднесуточная температура колеблется около 5 градусов с плюсом по шкале Цельсия, а ночная — около нуля. Так что группа «Альфа» выпросила у Седдона пароходик и пустилась вниз по реке Джеймс. Шибко далеко они не уплыли (километров 20 с учетом петель реки), так как у поселка Бермуда Хандред (чуть выше устья р. Аппоматокс, на правом берегу которого разместился Сити Пойнт) реку Джеймс перегородили войска генерала Батлера. Ну да ладно: пароходик поставили на прикол в устье небольшого притока, а сами пошли с винтовками и рюкзаками за спиной к линии соприкосновения войск — по частично залесенному левобережью, но срезая петли реки.

Линию южан они опознали по дымкам костров (плюс 10 все же не плюс 20, грелись солдатики) и, внимательно осмотревшись, нашли в ней «дыры», в одну из которых и стали просачиваться: сначала перебежками, а потом ползком, накрывшись маскировочными сетями. В 500 м далее были аванпосты северян, но тоже «островного» типа — проползли и сквозь них. Далее местность оказалась существенно лесистой: по ней камуфляжники скользили от дерева к дереву, придерживаясь направления (по карте и компасу) на остров Эппес, отшнурованный узким ручьем от залиманенной реки Джеймс. Впереди двигался ушлый Томас, а Лазарев за ним, корректируя ему общее направление. Им практически никто не встречался — лишь однажды при пересечении тележной дороги они увидели далеко в ее просвете удаляющуюся повозку.

Перебраться через упомянутый ручей шириной метров в пять помогло то же боло: к его центру привязали веревку и, раскрутив шары, пустили к стволу оголенного дуба, выше одной из веток — в итоге, укрепив второй конец веревки на дубе же, но с этой стороны ручья, все достаточно ловко перебрались на тот берег: ноги вперехлест на веревке, сам висишь спиной вниз, а руками тянешь себя вперед. Веревку сняли (сдернули, так как вязали хитрым бантиком) — вдруг ее патруль какой увидит?

Незадолго до вечера вышли к широкой глади реки Джеймс (разумеется, не высовываясь из леса) и увидели широкое же устье р. Аппоматокс и левее — небольшой одноэтажный таун на ее правом мысу, в километре от их позиции. Через оптические прицелы было видно, что большая часть домов занята военными — как солдатами, так и офицерами. У одного из обычных домиков движение было оживленнее: в него то входили, то выходили офицеры. «Это и есть домик генерала Гранта?» — подумал Митя, но четкого ответа не получил: сам генерал, которого он помнил по Интернету в лицо, из дома не выходил.

— Надо устраиваться на ночлег, — приказал он вскоре. — Но подальше от берега, в лесу и в низинке. Ветерок дует от поселка, так что можно развести костер, по вашему способу. Томас, займись. Все прочие устраиваем постель из листьев и накрываем ее брезентом, что тащил Стивен.

Вскоре Томас вырыл в суглинистой земле две ямки глубиной в один фут (под костер конусовидную с расширением книзу, а сбоку наклонную с выходом под землей в первую — поддувало), заготовил палочек из засохших веток и развел почти бездымный костер, на котором стал разогревать сковороду с бобами и тушенкой. Юркий Джон принес чайник воды из бегущего по овражку ручейка и вскоре ужин с кружкой чая был у каждого. Митя назначил часовых (каждому по два часа и себе под утро), и в полной темноте бойцы улеглись спать, накрывшись шинелями и прижавшись плотно друг к другу.

Заря чуть брезжила, когда его осторожно разбудил очередной часовой («Не вздумайте меня жалеть!» — приказал он с вечера). Митя встал и тотчас надел еще теплую шинель — под утро случился заморозок. Он отошел от места ночлега, отдал дань природе и стал заготовлять сухие веточки для утреннего костра. Потом определил направление ветерка и подосадовал: ветер сменился на противоположный, придется с чаем погодить. Ну, а чтобы не замерзнуть, стал «бороться» с молодым дубком, поглядывая все же по сторонам. Но до общего подъема их никто не потревожил.

С появлением солнца Митя поднял всех бойцов и заставил бороться друг с другом. Когда они вполне пришли в норму, Томас выдал всем холодных бобов, что не повлияло на аппетит молодых людей. Ну, а потом майор Лазарефф повел своих людей на береговую позицию — ожидать появления генерала.

Печи в домах поселка уже вовсю дымили, вскоре и солдаты показались на улицах, но к заветному домику никто не подходил и из него тоже жилец не шел. Вдруг дверь домика открылась, из нее выскочил мальчик лет двенадцати и побежал куда-то за дом (в туалет?). Обратно он тоже бежал, но медленнее.

«Сын, что ли Гранта? Или тут живет кто-то другой?», — озадачился Митя, ощущая, как в нем растет какое-то неприятное чувство.

Через полчаса дверь вновь открылась и выпустила женщину лет сорока с пустой корзинкой в руках. Она пошла по улице вглубь поселка и исчезла. Неприятное чувство в груди Мити усилилось, и он понял, наконец, его природу: ему не хотелось убивать Гранта в присутствии семьи. В это время дверь открылась в третий раз, и из дома вышел невысокий мужчина в форменных брюках и сапогах, но без кителя («Грант, натурально он!») и, поеживаясь, тоже быстро проследовал за дом. Митя посмотрел налево, вдоль позиции: все бойцы смотрели на него. Он выдвинул в сторону бойцов руку с открытой ладонью, обозначая команду «Стоп». Грант вышел из-за дома и пошел прямо на них: один выстрел и нет проблемы. Но сигнал «Стоп» Митя не убрал, пока мишень не вошла в дом. Через полчаса они ликвидировали следы своего пребывания на острове и пустились в обратный путь.

Однако на подходе к расположению Батлера Митя скомандовал:

— Внимание! Проводим разведку позиций противника. Томас и Джон, вы двигаетесь в сторону левого фланга на четверть мили, Стивен и Френк, на вас правый фланг, а я с Чарли обследую центр. Все зарисовать и посчитать. Тщательно маскироваться, страховать друг друга, в контакт с противником не вступать. Даже если он будет на вас писать! Вперед.

— А если они будут нас убивать? — спросил тщедушный Френк.

— Тогда убейте их, только без звука и всех. И сразу назад.

Убивать, слава богу, никого не пришлось и проход через двойные позиции провели умело. Но за позициями южан Лазарев приказал остановиться и привести к нему какого-нибудь солдатика. Через пять минут Стивен и Френк притащили упакованного солдата с кляпом во рту.

— Мы — разведочная группа из Ричмонда, — пояснил солдату Митя. — Развяжите его. А теперь скажи, командир вашей роты здесь, на позиции?

— Да, — хрипловато сказал солдат.

— Отведи меня к нему. Томас, Стивен, Френк, остаетесь здесь и наблюдаете.

Через десять минут Митя и Чарли беседовали со вторым лейтенантом, который в итоге сопроводил их к командиру полка «Виргинские ястребы».

— Майор Лазарефф, — бросил руку к виску Митя. — Командир отряда специального назначения.

— Полковник Ричардсон, — откозырял усатый и бородатый крепышок. — Что это у вас за форма? И что за такой-сякой отряд?

— Форма самая практичная для разведки в здешних лесах. Мы только что прошлись по тылам Батлера, вернее, того полка, что стоит перед вами, и срисовали его позиции. Предлагаю на них совместно напасть под вечер. Гарантирую, что их артиллерию мой отряд захватит и даже ударит из орудий по траншеям пехоты. Вам нужно будет только атаковать по нашему сигналу.

— Так-то заманчиво… А сколько бойцов в вашем отряде?

— Это секретная информация. Но мы вас не подведем. В любом случае без сигнала не атакуйте.

Глава девятнадцатая, в которой герой способствует победе при Бермуда Хандред и, как оказалось, не только этому

Вскоре бойцы группы стронулись с места, вышли по карте к ручью и занялись странным делом: вынув из рюкзаков по носку, стали заполнять их песком из косы, намытой ручьем. Завязав горло носков, они сунули их во внутренние карманы комбинезонов и отправились к линии фронта, по проторенному пути. «Своих» они в этот раз не сторожились, и южане с большим недоумением наблюдали за продвижением маленькой группы пятнистых солдат к позициям северян. Впрочем, вскоре они их из виду потеряли.

В тылу артиллерийской батареи из шести орудий (рассредоточенных метров через пятьдесят по фронту и обвалованных брустверами с трех сторон) Лазарев дал вводную:

— Расчеты каждого орудия атакуем по очереди — благо, что они отгородились от соседей брустверами. Используем песочные кистени, пережим сонных артерий, ножи и винты в крайнем случае. Поясняю: эти спецы нашей малочисленной армии еще пригодятся, рассуют их по батареям и будут воевать за нас как миленькие. Пройдем всю батарею, дадим сигнал к атаке, и можно будет еще выстрелить разок вдоль траншеи из флангового орудия. После этого наше дело сторона, пусть пехота воюет. Все ясно? Тогда к первой цели марш! Я, как всегда, вас страхую…

Возле правофлангового орудия сидели четыре артиллериста и резались в карты. Их нейтрализация была детской задачей. Прочие (еще четверо?) находились, вероятно, в блиндаже, вырытом в 10 метрах сзади и в стороне от линии огня. А может быть, они пошли в гости к соседям, откуда доносились звуки губной гармоники? Четыре тени скользнули по очереди в блиндаж и вскоре вернулись, показав командиру два пальца. Потом связали картежников и засунули им в рот кляпы. После чего двинулись к расчету второго орудия и Митя за ними.

В полукапонире второго орудия скопилось больше десятка артиллеристов, слушая бесплатный концерт. Митя тихо гукнул, его ползущие бойцы обернулись. Лазарев махнул в сторону третьего орудия, и бойцы послушно двинулись к нему. Так они обездвижили расчеты еще четырех орудий, вернулись снова ко второму и посмотрели в сторону командира. Митя, внутренне сожалея, показал пальцами «стрелять», и бойцы достали со спин винтовки. Прозвучали пять хлопков и пятеро стоявших в круге свалились под ноги музыканту, заливая кровью землю. Тотчас с земли к оставшимся рванулось пять фигур, взметнулись кистени и еще пятеро упали на первых несчастных.

— А-а! — закричал музыкант и бросился бежать вдоль батареи. Его тотчас догнали и свалили тем же кистенем — как и последнего артиллериста, молчаливого.

— Что там у вас происходит? — вышел рядом с Митей из подземного замаскированного блиндажа артиллерийский капитан. Лазарев метнулся к нему, ударил по голове своим кистенем и подхватил падающее тело.

Через час страшно довольный полковник Ричардсон говорил Лазареву:

— Мы опрокинули и рассеяли весь Дейтонский полк! Теперь левобережье реки Джеймс напротив Аппоматокса наше! Мы даже сможем обстреливать Сити Пойнт, ставку Гранта!

— Сильно не обольщайтесь, — охладил его восторги Лазарев. — Грант бросит сюда все свободные силы, чтобы восстановить статус-кво. Он ведь снабжает свою армию через тот наплавной мост, по которому перебрался к Питерсбергу. Радуйтесь еще, что через него не могут перелететь канонерки. А впрочем, разведет три-четыре понтона, пропустит броненосцы и снова понтоны сведет…

— Эх, Вы мне сразу всю радость омрачили. Против канонерок мы долго не выстоим…

— Не бойтесь. Я умею пускать эти консервные банки на дно и ваших бойцов научу. Верите?

— Вам верю. Вы вшестером захватили батарею, во что я совершенно не верил. А теперь если Вы скажете, что умеете летать, я и то поверю.

— Это, кстати, не сложно, — сказал, ухмыляясь, Митя. — Берете парашют, цепляете его к корме парохода…

Когда пароходик причалил к пристани Ричмонда, и группа «Альфа» сошла на берег, Лазарев обратил внимание, что горожане как-то более обычного возбуждены.

«Это что, они так на нашу небольшую победу отреагировали?» — озадачился он. Но тут ему на глаза попался мальчишка-газетчик, который кричал на бегу «Лонг лейв, президент Ли!».

— Стой! — крикнул ему Митя. — Дай газету.

На первой странице «Ричмонд Сентинел» жирными крупными буквами было напечатано: Роберт Ли — наш президент! И помельче: Пока врио. Тут же была фотография генерала Ли, на которой он выглядел уверенным в себе и мудрым. На развороте газеты Дмитрий Николаевич увидел статью «Почему ушел Джефферсон Дэвис?», из которой он узнал, что прежний президент еще позавчера объявил о своей отставке, а на вопрос, вынесенный в заголовок статьи, ответил «По личным обстоятельствам». Тогда же он рекомендовал на свой пост генерала Ли, хотя по конституции исполнять обязанности президента должен был вице-президент Александр Стивенс.

«Уж не Варина ли настояла на отставке мужа с поста президента? — пришло вдруг в голову Лазареву. — Она ведь мне что-то такое обещала… Поеду к Джуде, он мне все разъяснит».

Бенджамин, к облегчению Мити, был в своем кабинете.

— Вообще-то меня ждут на заседании совета министров, — заявил он. — Но тебе пять-десять минут уделю. Тем более, что к этой смене ты наверняка руку приложил. А может и не только руку? А, блудодей?

— Джо… — укоризненно произнес Митя. — Варина — образец целомудренной женщины.

— Видел я, как эта целомудренная женщина у тебя на руках висла во время вальса. Еще один такой танец и ты мог унести ее куда угодно…

— Мог, — неожиданно согласился Лазарев. — В тот час в ней играло оскорбленное самолюбие: муж на ее глазах заигрывал с другой. Вероятно, потом она его на этом и прищучила. Или нет? Ты-то многое должен знать о причинах отставки…

— Как ни странно, не знаю ничего. Твоя версия, пожалуй, самая правдоподобная. Но она его, вероятно, обвинила еще в неспособности управлять государством. А также настояла на отмене рабства: поэтому он отринул кандидатуру Стивенса, ярого апологета рабства и предложил Ли, который освободил своих рабов. Ну, побегу, а ты ни на какие военные действия не отвлекайся, побудь пока в городе — можешь мне понадобиться.

Глава двадцатая, в которой друзья встречаются вновь

Двадцать пятого декабря 1864 года, в рождество Христа, Сенат Конфедеративных штатов Америки объявил об освобождении рабов на своей территории. Эту новость напечатали газеты всего мира, и отклики на нее не умолкали всю неделю. Почти сразу Англия и Франция объявили о признании КША суверенным государством и направили в Ричмонд полномочных послов, а вслед за послами — по мощной эскадре военных кораблей. США заявили резкий протест, хотели было отозвать своих послов из указанных держав, но передумали. Прибывшие корабли стали барражировать около основных портов КША (Уилмингтона, Чарлстона, Саванны, Джексонвилла, Мобила, Нью-Орлеана) и деблокировали их сообщение с портами Европы, из которых сразу вышли транспорты с оружием, продовольствием, обувью, одеждой и тканями — в расчете заполнить их на обратном плече залежавшимся на складах КША хлопком. Россия, как водится, слегка запоздала с признанием КША, но в ее транспортах, следующих за военной эскадрой, плыли в Америку не только товары (пшеничка, сало, солонина), но и солдатики, весьма немалые числом.

В начале февраля 1865 г Лазарев вернулся в Ричмонд из очередной командировки: вел с «Альфой» рельсовую войну на дороге Ричмонд-Норфолк и на месяц блокировал подвоз по ней боеприпасов и живой силы к армии Гранта. Сойдя со своей дрезины близ желдорвокзала, где шла выгрузка из вагонов какой-то пехотной части в чем-то знакомых серых шинелях и кепи, он вдруг услышал русскую речь!

— Робяты, куды четверта рота подалася, кто знат?

— О, тюха-матюха! А где ты шлялся-то? Твоя четверта уж за вокзал ушла…

«Прибыли, значит! — разлилось по груди теплое чувство. — Ну, повоюем, ребятушки!»

— О, глянь, каки чудны солдаты в пятнистой форме! А личности у их, страх берет…

— Отставить разговорчики! Р-рота! Шаго-ом… марш!

И рота русских солдат, посверкивая трехгранными штыками, забухала сапогами по каменным плитам привокзальной площади, уходя через мост на южную окраину города. Лазарев же скомандовал Томасу вести группу в расположение «Ричмондских стрелков», а сам направился по неизменному адресу — в кабинет Бенджамина.

— Всякий раз я зарекаюсь тебя отпускать в эти рейды, — ворчливо сказал Джо, обнимая Митю, — но ты умудряешься меня уговорить. Не докладывай, результаты этого я уже знаю: Седдон очень тебя хвалил и даже президент сказал пару одобрительных фраз про «рельсовую» войну. Кстати, ты видел на вокзале выгрузку русских войск?

— Видел. Сколько их прибыло?

— Целая дивизия при 50 полевых пушках. Командир генерал Ганецки. Знаешь такого?

— Нет. А графа Адлерберга при нем нет?

— Есть такой! Я с ним уже познакомился, очень колоритный человек. Это ведь тот, с которым ты к нам заявился в 1861 г.?

— Да. А где он остановился, ты знаешь?

— Рядом, в железнодорожной гостинице, где и ты соизволишь номер держать.

— Тогда я побегу?

— Беги, беги. Только в лоск не напивайся, тебя завтра может президент захотеть увидеть…

Дмитрий Николаевич все же зашел сначала в свой номер («Дорого его содержать, но как удобно!»), принял душ, взъерошил критически волосы и вызвал колокольцем сначала дежурного по этажу, а через него парикмахера. Спустя полчаса, одев мундир, он выглядел почти как свитский офицер («Только аксельбантов не хватает! Ну, и бакенбардов, конечно»). После чего прошел на другой этаж, к номеру Адлерберга и постучал.

— Русского офицера нет, — выглянула из номера горничная. — Он сказал мне, что пойдет в ресторан.

— Кто бы сомневался… — буркнул Митя и сказал: — Если мы с ним разминемся, то скажете, что к нему заходил майор Лазарефф.

Однако не разминулись. Поднявшись на второй этаж все того же ресторана, Лазарев сразу увидел графа, сидящего вполоборота к нему, за отдельным столиком, плотно уставленном кушаньями и напитками. Темно-синий мундир с золочеными эполетами к нему очень шел, баки, усы и черноволосая шевелюра были на месте, но, подойдя ближе, Митя заметил седые волосы в бороде и морщинки на прежде ясном лбу. В это время граф обратил, наконец, внимание на шедшего к нему офицера, на мгновенье вздернул в недоуменье брови, вдруг просиял, вскочил со стула и раскрыл объятья:

— Митя! Ты жив! Как я рад!

Лазарев с ходу его обнял, похлопал по спине, отодвинулся и сказал:

— Спасибо, что сам приехал. Я помню твое отношение к Америке. И кем же ты являешься при Ганецком?

Адлерберг пожал плечами, все еще улыбаясь:

— Оком государевым, конечно. Но ты что, пошел служить в армию к конфедератам? Дослужился до одной звезды на погонах… Это у вас тоже означает майора?

— Да уж не генерал-майора, как у тебя…

— Какой из меня генерал… Саша дал мне звание для авторитета, сам понимаешь. Ну что ты стоишь, садись! Хотя нет… Мэтр!

И сказал подошедшему быстро метрдотелю:

— Пересадите нас за другой стол, побольше. И несите моему другу все то, что я заказал: я его вкусы знаю…

И начался у них обильный словами и улыбками разговор, который не могли унять многочисленные рюмки с бурбоном («Какая дрянь редкостная, этот бурбон!» — кривился граф, но пил) и бокалы с шампанским («Черта мы их мешаем!» — кривился уже Митя, но пил)…

Глава двадцать первая, в которой на стороне солдат Ганецкого воюют бронепоезд и посланец Смерти

На другой день Роберт Ли устроил совещание командиров частей Восточного фронта с участием генерала Ганецкого, а также Джуды Бенджамина, который прихватил с собой Лазарева. Ли возражать не стал, уже зная, как щедр на выдумки этот русский майор. (Что касается Адлерберга, то он, страдая похмельем, от совещания предпочел уклониться). В итоге в кабинете военного министра (все того же Седдона) собралось двенадцать спецов, в том числе пехотные генералы Гордон, Эвелл, Андерсон, Хилл и кавалерийские Хэмптон и Фитцхью Ли (племянник президента), а также интендант Горгас. Ли попросил обрисовать сложившуюся обстановку Седдона, который констатировал, что ситуация сложилась патовая: Грант обложил с востока Питерсберг, но сил взять город штурмом у него не хватает, зато он сковал около этого города почти все наличные силы Восточного фронта Конфедерации. А Шерман на Западном фронте уже взял Атланту и идет к Саванне…

— Не так уж все драматично на Западном фронте, джентльмены, — подал реплику Роберт Ли. — Генерал Борегар доложил мне, что его части значительно пополнились за счет негритянских добровольцев, а пушки, винтовки и боеприпасы поступают к нему постоянно из той же Саванны, а также Мобила и Чарлстона — прямо с британских и французских транспортов. Так что 60-тысячную армию Шермана поджидает на пути к Саванне почти 100-тысячная армия Борегара. А теперь и к нам прибыло пополнение в виде 15-тысячной дивизии генерала Ганецки. Вот и подумаем, как нам использовать ее наиболее эффективно…

— Хотелось бы услышать о том, каков военный опыт имеют генерал Ганецки и его дивизия, — сказал Гордон.

— Я служу в армии более 35 лет, всегда в пехоте, — начал свою речь на английском языке (хоть с запинками) Ганецкий (лет пятидесяти пяти, высокий, худощавый, седоватый, с пышными усами и залысенным лбом). — Воевал несколько лет на Кавказе против горцев и около года в Виленском крае против восставших поляков. Командовал как раз вот этой дивизией, которой удалось полностью подавить сопротивление шляхты. В крупномасштабных сражениях участвовать не приходилось, хотя в войсковых учениях моя дивизия всегда была в числе лучших.

— Значит, надо попробовать вас в каком-нибудь локальном сражении, прежде чем выпускать на генерала Гранта, — резюмировал тот же Гордон.

— Я не против, — согласился Ганецкий. — Театр военных действий и противник для меня новые, надо притереться.

— Так, может, бросим его на генерала Батлера? — предложил Седдон. — Давно он нам глаза мозолит у Бермуда Хандред…

— А чтобы действия новичков были эффективнее, предлагаю придать им на время этой операции группу «Альфа» майора Лазарева, — добавил Бенджамин.

— Согласен, — сказал Седдон. — Прошлый раз они сильно Ричардсону против Батлера помогли…

— Мы в тылах Батлера много полазали и выяснили, что окопался он крепко, — делился час спустя с Ганецким Лазарев. — Но у его позиции есть, на мой взгляд, два уязвимых места: это ее тылы, выходящие к сильно петляющей реке Джеймс (а ее левый берег мы отвоевали) и отвилок железной дороги, рассекающий эту позицию надвое и подходящий к тем самым тылам. При этом на отрезке, где река является узкой, оборона берега весьма плотная и эшелонированная, а вот со стороны широкого, залиманенного участка они противника практически не ждут. Если удастся доставить туда плавсредства, то можно будет переправиться в одну из ближайших ночей, которые будут, скорее всего, дождливыми при сильно убывающей луне, а значит очень темными. Но с фронта понадобится операция отвлечения и я ее в общих чертах придумал…

Было около двух часов ночи, когда к основной линии траншей Батлера на западной окраине поселка Бермуда Хандред по сохранившемуся участку железнодорожного пути тихо стал подходить бронепоезд «Ричмонд», отчасти переоборудованный Лазаревым. Основным новоделом стали две бронестенки длиной в железнодорожный рельс, подвешенные на рельсах же, глухо закрепленных с одного конца на крыше головного броневагона — для прикрытия рабочих, монтирующих разрушенный путь перед поездом. На этом же головном вагоне были установлены два прожектора (которые пока не были зажжены), а на передних концах рельсов подвешена высокая рамка (до 5 м), затянутая белым полотном, в ночной темноте невидимым. Этот экран вдруг осветился изнутри (посредством диапроектора), и немногочисленная охрана траншеи увидела перед собой грандиозный черный скелет с косой в руках, который заговорил низким зловещим голосом (через рупор, конечно):

— Вот где вы спрятались, нечестивцы! Напрасно, пришел ваш смертный час. Каждый, кого я увижу, будет сражен моей косой…

И скелет начал поворачиваться влево и вправо. Вдруг его глаза будто вспыхнули (то зажглись прожекторы, лучи которых осветитель направил именно через «глаза», прорезанные в полотне), потом скелет присел, вглядываясь из-под руки, и повел своей косой. Лучи успели тоже снизиться (к двум другим отверстиям) и выхватили две фигурки постовых, которые тотчас упали на бруствер траншеи (сраженные пулями снайперов из бронепоезда, применивших глушители).

— Почин сделан! — сообщил скелет выскакивающим из блиндажей полусонным солдатам. — Сейчас пришла ваша очередь…

И снова повел косой вслед за лучами прожектора. Упало еще несколько человек. В ответ раздалось несколько винтовочных выстрелов, но само собой безрезультатных (полотно, впрочем, было пробито, но видно этого не было).

— Ха-ха-ха! — загремел голос посланца Смерти. — Вы думаете поразить меня своими пукалками? Бегите, пока можете! Кого-то я заберу в царство мертвых, но кто-то продлит еще на день-два свою преступную жизнь…

И вновь зашарили прожектора по траншее, выхватывая фигурки, уже, в основном, бегущие. Те же, кто оставался на месте, падали, сраженные беззвучными выстрелами.

— Орудия, огонь! — раздался панический возглас офицера, но орудия, установленные напротив железнодорожного пути, молчали: возле них еще в начале ночи побывала группа «Альфа» и стрелять стало некому.

Бегство из траншеи стало повальным. Лучи гнали солдат вглубь укрепрайона и гнали, но снайперы уже не стреляли: зачем? А из бронепоезда вышла ремонтная бригада с рельсами и шпалами и стала налаживать железнодорожное полотно, пересеченное траншеей.

Тем временем 1-й стрелковый полк из дивизии Ганецкого, вышедший к вечеру с легкими пирогами к лиману р. Джеймс напротив Сити Пойнт, ждал условленного сигнала от побережья Бермуда Хандред. Сначала они услышали беспорядочную винтовочную стрельбу в той стороне, а затем мигнул несколько раз ратьер. Полковник приказал ответить своим ратьером (удивляясь, какая это удобная штука для скрытых сигналов), получил подтверждение, что его увидели, и велел отправляться первой роте на тот берег. К утру весь полк развернулся на восточной окраине поселка, зная, что на западной и северной окраинах к атаке приготовились еще два полка. Едва небосвод на востоке посветлел, командир 1-го полка увидел невдалеке громоздкие вагоны, ощетинившиеся пушками, и довольно улыбнулся: все идет по плану майора Лазарева.

И вот на западе вспыхнула плотная ружейная и пулеметная (?) стрельба, потом загрохотали пушки и вдруг заговорили орудия бронепоезда. Его наводчик знал позиции вражеской артиллерии достаточно хорошо и накрывал их одну за другой, к тому же с незащищенного тыла. Но вот из его трубы вырвалось два коротких рева, означавшие: пора в атаку 1-му полку. Роты поднялись с земли и побежали молчком (как было условлено) и лишь за десяток-другой метров до окопов янки закричали привычное «Ура-а!», выстрелили по разу и ударили в штыки. Америкосы умирать не согласились и, моментально обернувшись, бросились со штыками навстречу. Но вскоре на их позиции набежал с фронта 2-й полк и глупые янки стали быстро умирать, а умные бросили винтовки на землю. Предоставив специальной команде заниматься пленными, солдаты обоих полков побежали на северную окраину, где бронепоезд успел значительно ослабить огневую мощь береговой обороны Батлера, а с северного берега ее продолжали рыхлить тридцать русских трехдюймовок. 3-му полку был дан сигнал о прекращении артиллерийской стрельбы, после чего солдаты 1-го и 2-го полков ворвались на береговые позиции и заставили их деморализованных защитников тоже сдаться.

Глава двадцать вторая, в которой герой продолжает удивлять русского генерала и беречь его людей

— Сколько Вы потеряли людей? — недоверчиво переспросил Седдон Ганецкого вечером того же дня.

— Тридцать два убитых и восемьдесят семь раненых, — сам удивляясь своим словам, повторил русский генерал. — Соотношение к потерям противника 1:8, не считая больше 4 тысяч, взятых в плен. Взяты и богатые трофеи, в том числе 42 орудия различных калибров и 12 пулеметов Гатлинга.

— Пулеметы системы Гатлинга? Может быть, Аджера?

— Нет, майор Лазарев утверждает, что именно Гатлинга. И очень радуется появлению пулеметов в моей части. Сказал, что поставит их на брички и будет у меня пулеметный эскадрон для стремительных ударов в тыл противнику.

— Разве Лазарев числится уже в вашей дивизии?

— Я очень хотел бы иметь его у себя. Ведь это он организовал мне такую быструю и почти бескровную победу.

— Это исключено. Он выполняет специальные задания правительства и подчиняется непосредственно военному министерству. То есть мне.

— Но если мою дивизию бросят теперь на направление главного удара, пусть следующим заданием этого майора будет опекунство надо мной. На первых порах.

— Вы настолько в себе не уверены?

— Я понял, что в здешней войне хитрость предпочтительнее храбрости. И мне вспомнился пример из истории древнего мира. Полководец Пирр всегда побеждал своих противников, но терял при этом так много своих воинов, что остался практически без них и был вынужден бросить все свои завоевания. Нас в России научили воевать храбро, но мы редко воюем умело. Наш Кутузов мог, а его за это все осуждали.

— Мы вернемся к этому разговору, когда задача вашей дивизии будет конкретизирована…

В это же время Лазарев и Адлерберг отмечали победу в излюбленном ресторане.

— Спасибо, Митя, что доверил мне озвучить скелет, — бархатисто рокотал Александр Владимирович. — Вот уж посмеялся я над этими легковерными американцами…

— Тебя бы в эту траншею, чтоб увидел спросонок тот скелет, — возразил Дмитрий Николаевич. — И чтоб слева и справа товарищи ни с того, ни с сего попадали мертвыми. Глядишь, волосы на голове приобрели бы серебристый оттенок. Или клочок седины на затылке появился…

— Ладно, признаю, что твоя затея удалась: бронепоезд без препятствий проехал в тылы и там затихарился. Иван же Степанович тебя сильно зауважал и хочет к себе в дивизию заполучить.

— Да я не против. За одно удовольствие говорить на русском языке и пребывать в русской ментальности…

— Ты иногда употребляешь такие слова, о которых я понятия не имею, — признался граф.

— Ну, в своем кругу, неужели не понятно?

— Так и говори. А то развел неметчину в стиле Канта…

— Ты прав Саша. Но говорить простым языком о сложном умеют немногие люди. Я вот пока не умею.

— Какие твои годы! — засмеялся Адлерберг. — Твое излюбленное выражение, узнаешь?

— Уел. Так выпьем за наше будущее: чтоб оно было и длилось долго. И, чур, без меня не умирать…

— Заметано…

Наутро военный триумвират в лице Роберта Ли, Седдона и Бенджамина принял решение бросить дивизию Ганецкого, подкрепленную бронепоездом «Ричмонд», на Провиденс Фордж — станцию на железной дороге Ричмонд-Ньюпорт, от которой на юг, к переправе через реку Джеймс, шли все поставки армии Гранта. Сама переправа была мощно защищена канонерками и пехотным корпусом генерала Бэнкса, но Провиденс прикрывали только три рассредоточенные по его периметру бригады и несколько батарей полевых орудий (не более 10 тысяч бойцов). В окрестностях городка рыскал еще туда-сюда кавалерийский полк. Задача Ганецкого выглядела, таким образом, вполне посильной, тем более что все разведданные по дислокации обороняющихся майор Лазарев (который именно в этом районе вел «рельсовую войну») ему предоставил, да и его группе «Альфа» позволили поучаствовать в этой операции.

Малый триумвират (в лице Ганецкого, его начштаба Шпенглера и Лазарева), рассмотрев особенности местности в районе Провиденса и позиций северян, призадумался: с запада городок прикрывала цепь озер шириной от 100 до 1000 м, протянувшаяся на 5–6 км, с юга — широкая и весьма топкая долина р. Чикахомини, и лишь на севере простирался большой лесной массив, выходящий к железной дороге сразу за городком. В сторону Ричмонда железная дорога проходила по дефиле между озерами шириной около 500 метров и именно его занимала бригада, засевшая в системе траншей с вписанными в них орудийными бастионами и с ходами сообщения между ними. Вторая бригада прикрывала город и железную дорогу с севера, расположившись вдоль ручьев Минитри Бранч и Биг Суомп (сходящихся вершинами) на протяжении 6 км. Третья же располагалась южнее р. Чикахомини, обороняя дорогу на Чарлз Сити (к переправе).

— Лучшее — враг хорошего, — сказал Ганецкий. — Что хорошо удалось с Бермуда Хандред, может удаться и с Провиденс…

— Здесь новости разносятся весьма быстро, — возразил Лазарев. — За два дня защитники Провиденса многое будут знать про ту атаку. А предупрежден — значит вооружен. К тому же моим индейцам в этих кишащих солдатами траншеях проблематично снять без шума батарейцев. Но артиллеристам можно перекрыть обзор дымовыми снарядами, и я знаю, вроде бы, чем их зарядить. Вещество для дыма должно найтись на Ричмондской спичечной фабрике…

К ночи необходимые приготовления к бою были сделаны, а в середине ее основные части дивизии Ганецкого погрузились при свете прожекторов в десяток железнодорожных составов и малой скоростью отправились вслед за бронепоездом в сторону Провиденса. В миле от тауна они остановились и стали ждать начала рассвета.

Первыми вступили в дело две пушки Уитворта, установленные на бронепоезде. Их снаряды, посланные по когда-то разведанным «Альфой» ориентирам и после корректировки посредством перископного наблюдения, легли как всегда со снайперской точностью — перед брустверами двух орудий передовой траншеи. Разрывы привели к образованию больших клубов желтого дыма, который не желал рассеиваться как обычно, а висел перед и над брустверами. Пушки же Уитворта продолжали быстро стрелять и обволокли дымом все остальные орудия северян, которые так и не успели выстрелить в ответ. Тогда бронепоезд перенес обстрел на вторую траншею, расположенную в 200 метрах от первой и добился (в перископ было видно) похожего результата. Оттуда была пара ответных выстрелов, но снаряды миновали бронепоезд.

— Двигай помалу, — отдал Лазарев приказ машинисту. Бронепоезд пошел в одиночку к первой траншее и встал над ней (янки даже не стали разрушать полотно в надежде скоро двинуться на Ричмонд), несмотря на ожесточенный обстрел из винтовок. После чего стал стрелять в обе стороны прямолинейной траншеи из бортовых пушек картечью и шрапнелью. Солдаты кинулись в ходы сообщения со второй траншеей и вскоре в первой их не осталось. Митя дал сигнал, и первый железнодорожный состав быстро преодолел милю. Из него резво посыпались русские пехотинцы и стали занимать покинутую траншею. А бронепоезд двинулся к траншее второй…

Через несколько дней Грант стал отводить свои бригады и дивизии от Питерсберга, грузить их на подошедшие под охраной канонерок пароходы и баржи и сплавлять к Норфолку и Ньюпорту, куда по железной дороге неотвратимо приближалась не знающая поражений русская дивизия Ганецкого.

Глава двадцать третья, в которой герой получает высшую награду Конфедерации и вострит лыжи на родину

В апреле Линкольн, Роберт Ли и сопровождающие их лица встретились на британском линкоре «Ланкашир» возле Уилмингтона и к концу дня договорились по всем пунктам долгожданного перемирия. Впрочем, повсеместное прекращение боевых действий было названо перемирием лишь по протоколу: всем было ясно, что теперь между северянами и южанами установится мир, и он будет означать сосуществование бок о бок двух суверенных государств — США и КША.

— А ведь добился ты своего, Дмитрий Николаевич, — хохотнул удивленно граф Адлерберг, узнав о встрече двух президентов из газет. — Я, признаться, в твои бредни не верил. Думал стандартно: что пироги должен печь пирожник, а сапоги тачать сапожник. То есть если ты артист, то пой и пляши, а о политике пусть думают император и его министры. Но ты взял и всех нас на горох поставил…

— Я случайно стал артистом, Саша, — вяло урезонил друга Митя. — До того я был геологом. А это люди, которым присущ научный склад ума. А также упорство в достижении цели. Как бы там ни было, но твоя извечная мечта — свалить отсюда поскорее — вот-вот осуществится…

— Ты так говоришь, будто не собираешься ехать в Россию…

— А знаешь, и правда, сомневаюсь. Здесь я признанный герой, лично известен президенту и его присным, мне они все пути откроют: хочешь, занимайся любимой геологией, а хочешь, становись главой корпорации «Перкинс энд компани» взамен погибшей леди Перкинс. Можно и просто балду пинать, проживая дивиденды от доходов этой компании…

— Но ты и в Петербурге личность весьма известная, в том числе императору и уже его присным. Не выдумывай Митя, поедем со мной! Не ты ли говорил мне недавно об удовольствии пребывания в русской ментальности…

— Говорить-то говорил, но здешние перспективы не чета российским. Дворянином мне не стать, в геологи наши буквоеды меня не возьмут из-за отсутствия диплома, останется опять одна эстрада…

— Кто сказал, что тебе заказан путь в дворяне? Да за то, что ты сотворил и приподнял тем самым статус Российской империи, я гарантирую, что император пожалует тебя дворянством и не личным, а потомственным — через орден Владимира или специальным указом. Не забудет и деньгами наградить, да щедро, о чем уже я позабочусь…

— Благодарю, друг, за доброе слово. Но от слова до дела дистанция в России бывает велика. Я, впрочем, не шибко за дворянством гонюсь, — лишь потому, что без него вход в некоторые дома заказан, а также путь к сердцам и ручкам благородных дам…

— О дамах, наконец, заговорил… А то я стал думать, что ты в скопцы себя готовишь. Может, снимем сегодня в ресторане пару милашек? Я знаком с некоторыми…

— Извини, Саша. Все путаны напоминают мне о Дженни, погибшей вместо меня. С дамами приличными я еще могу флиртовать, но этих несчастных предпочитаю избегать.

— Тем более надо ехать в Россию. Здесь никогда нельзя быть уверенным, с кем имеешь дело: с дамой приличной или бывшей путаной. У нас же, слава богу, все дворяне в родословные книги вписаны, а большинство проституток имеет желтый билет.

— Разночинки только картину малость портят, угу? То в путаны их тянет, то в дворянки… Ладно, уговорил, поеду в нашу сказочную страну, только давай через Средиземноморье? Не был я еще ни в Испании, ни в Провансе, ни в Италии, ни в Элладе…

— Хм… Я тоже не был и ничуть об этом не жалею. Впрочем, времени у нас полно, пойду навстречу, потешу твои очи видами на мраморных мужиков и бабенок, да картинами мучений разнообразных святых…

Джуда Бенджамин долго смотрел на Лазарева, пришедшего к нему с прощальным визитом, и потом сказал сожаленно:

— Я очень к Вам привык, Мэтью и теперь недоумеваю, почему Вы должны от нас уезжать. Вы отдаете себе отчет в том, что здесь Вы свободный человек среди свободных людей, а там будете всего лишь одним из слуг царя?

— Там моя отчизна, Джо и мой народ, которому я, мне кажется, могу принести какую-то пользу. А что до царей, то они ведь тоже вынуждены служить — своей стране и своему народу. Иному и хочется пожить в свое удовольствие, ан нет, приближенные ему указывают: Вы не вправе государь. Да, балерина Имярек хороша до исступления ума, но Вам нужно выбрать жену из этих вот трех европейских принцесс, подходящих Вам по возрасту. Вам хочется совершить кругосветное путешествие и насладиться всеми красотами мира? Не получится, интересы Родины требуют Вашего присутствия большую часть года в столице. И так далее…

— Что ж, был рад с Вами сотрудничать. И помните: если Вам будет в России плохо, возвращайтесь по возможности в нашу Конфедерацию, где у Вас осталось много друзей. Да, и зайдите попрощаться к президенту, я организую Вам прием на завтра.

Роберт Ли вышел из-за стола навстречу Лазареву и крепко пожал ему руку со словами:

— Благодарю Вас, сэр, за ту огромную помощь, что Вы оказали нашей борьбе за свободу. Ваши военные изобретения и хитрости стали решающими в некоторых сражениях, а сегодня я узнал от Бенджамина, что и уход Дэвиса со своего поста был срежиссирован Вами? Именно для этой цели русский император прислал Вас в Ричмонд?

— Он просто высказал при мне сожаление, что не может помочь симпатичным людям в южных штатах Америки, пока они не ликвидируют институт рабства. А когда я сказал, что хочу помочь с решением этой проблемы, он послал меня сюда, доверив поиск решения самому.

— И Вы по рецепту Александра Дюма стали искать в союзники женщину? И обратились к Варине?

— Я просто подсказал ей, что в качестве жены президента она будет несчастлива, а в статусе обычной дамы вновь приручит мужа и сбережет детей.

— Метод иезуитский, но сработал надежно. И слава богу: с этими упрямцами, Джефферсоном и Стивенсом, мы не получили бы настоящей помощи от Европы. А теперь можем вздохнуть свободно и строить новое американское государство, основанное на прежних ценностях: благополучие, достоинство и великодушие. При этом зачехлять винтовки мы погодим: на западе Америки станут возникать новые штаты и нам не все равно, к кому они будут присоединяться: к конфедератам или безбожным янки. В этой перспективе нам очень интересны Ваши изобретения новых типов снарядов и мин…

— Я поделился с вами этими секретами в условиях очень тяжелого военного положения Конфедерации. Но теперь увезу их обратно в Россию. Впрочем, те умельцы, что помогали мне их изготовить, несомненно, их переизобретут.

— Будем надеяться. Я задержу Вас еще ненадолго для проведения одной церемонии…

После чего президент открыл дверь в соседний зал и пригласил Митю следовать за ним. В зале находилось несколько сенаторов, пара министров (в том числе Бенджамин), а также журналист и фотокорреспондент из «Ричмонд Сентинел». В сторонке стояли Ганецкий и Адлерберг.

— Джентльмены, — провозгласил президент. — Сегодня решением нашего сената по моему представлению мы проводим награждение наших друзей из далекой России, которые пришли к нам на помощь, и она оказалась очень весомой. Первым награждается майор армии Конфедерации Дмитри Лазарефф.

И Роберт Ли выразительно посмотрел в Митину сторону. Тот сделал несколько шагов в церемониальном стиле и предстал перед президентом.

— За совокупность подвигов в течение всей войны Дмитри Лазарефф награждается высшей воинской наградой, Южным крестом чести, — торжественно произнес президент и приколол крест к серому мундиру, надетому Митей по настоянию Бенджамина. Митя отсалютовал и отошел к землякам. Вторым наградили генерала и тоже крестом, а графу досталась медаль «Национальной обороны». После чего все трое покинули своды Капитолия.

Глава двадцать четвертая, в которой герой машет рукой на 21 век и делает предложение деве 19 века

В начале мая 1865 г. Дмитрий Николаевич и Александр Владимирович прибыли на дилижансе во Флоренцию, попав на перевале по дороге из Болоньи в сильный ливень — но крыша не подвела, оставив путешественников сухими. Зато влага проникла в их чемоданы, бывшие закрепленными снаружи, и потому после вселения в совершенно новую гостиницу Резиденция д, Эпока (в центре города, рядом с дворцом Строцци и мостом Понта Веккио) пришлось озадачить горничных просушкой одежд. Вечер русские «бояре» провели в ресторане, откуда граф ушел с «дамой полусвета», а наш герой — с легкой изжогой от неумеренной дегустации разных итальянских вин.

Впрочем, утром воспоминание об изжоге уже выветрилось и после душа и чашки кофе со сливками и круассанами настроение Лазарева стало боевое: его ждала галерея Уффици со знаменитыми полотнами Тициана и Ботичелли (не считая многих прочих художников, а также скульпторов). Граф, как и ожидалось, был все еще в компании дамы и потому послал его zum Teufel и Митя пошел к галерее. Тем, кто не был во Флоренции, стоит сообщить, что эта 2-этажная галерея выходит П-образным фасадом к реке Арно и тянется поперек долины на 300 м, до площади Синьоры. «Как так? — спросит дотошный читатель. — На фото видно, что у галереи есть третий этаж!». Верно, есть, только он не имеет к музею отношения и представляет собой часть длинного (более 1 км) «коридора Вазари», проложенного по крышам между палаццо Питти и Веккио (находящимися по разные стороны реки) для того, чтобы герцоги Флоренции могли без проблем переходить между этими дворцами.

После вчерашнего дождя душа радовалась яркому майскому солнцу, голубому небу, теплу и многочисленным растениям, свесившим благоухающие цветами ветки по стенам каждого домика и дворика. Особенно много было роз, встречались ирисы, а также крупные белые цветы лимона. Недаром город так и называется — Цветущий! Митя вспомнил свои предыдущие впечатления: Севилья встретила его цветением фиалковых деревьев (жакаранда на местном наречии), пробравшихся и в испано-арабский дворец Алькасар, Мадрид — медовым ароматом деревьев земляничных, окруживших двухэтажный музей Прадо и даже суровый комплекс королевского дворца Эскориал, Марсель — лиловыми глициниями и алыми маками, а также смешанными запахами кофе, перца и табака, доносящимися из района порта, Милан — зеленым плющом, увившим стены очень многих домов, но пощадившим шедевральный готический собор…

И вот теперь он вступил внутрь галереи Уффици, похожей на улицу, в стены которой врезаны многочисленные входы. Что ж, войдем, пожалуй… Пройдя целиком первый этаж первой «стены», Митя осознал, что он уставлен лишь копиями древнеримских скульптур, в простенках между которыми висят обычные портреты неизвестных ему властителей Флоренции. Тогда он поднялся по парадной лестнице на этаж второй, который был отдан во власть художникам. Огромные полотна с мифологическими и христианскими сюжетами он проглядывал бегло, поскольку они навевали на него (еще со времен осмотра Эрмитажа) только скуку. Более интересны были портреты, а также пейзажи и жанровые сценки. Ну и, конечно, он ожидал, что вскоре наткнется на Венер Ботичелли и Тициана…

Посетителей в галерее было немного. Перед некоторыми картинами сидели с мольбертами художники и старательно их копировали. Вдали, напротив одной картины было даже два копииста, причем одним была молодая дама. Подойдя ближе, Дмитрий Николаевич опознал «Рождение Венеры» Ботичелли, а, бросив взгляд на даму, ощутил толчок крови в сердце и дрожь в пальцах и губах: «Саша? Не может быть!». Но тут дама повернула к нему голову, вскочила на ноги с палитрой в руках и тихонько вскрикнула:

— Дмитрий Николаевич! Это Вы?

Лицо ее при этом озарилось неподдельной радостью пополам с изумлением, она вглядывалась в его лицо и все шире, шире улыбалась.

— Я, Сашенька, я, — забормотал Митя. — Какое счастье видеть Вас снова…

Спустя полчаса они сидели в небольшой траттории и быстро-быстро говорили, как будто у них очень немного времени, чтобы все сказать друг другу. Оказалось, что Александра Павловна с детства неплохо рисовала и когда по воле отца была вынуждена жить безвыездно в Москве, то отринула попытки ее сосватать и стала посещать рисовальную школу для приходящих, открытую при Московском училище живописи и ваяния. И вот учителя обнаружили в ней существенный талант: очень точно копировать чужие картины. И она стала изредка выполнять копии по просьбам этих учителей, в числе которых был, между прочим, Саврасов. Год назад в семье Тучковых случилось несчастье: умер Павел Алексеевич. Одним из следствий его смерти стало практическое прекращение финансирования семьи за счет государства — пенсия по смерти губернатора оказалась невелика. Тут уже сама Александра стала просить учителей об организации ей выгодных заказов. Так вот и случилось, что ее командировали сюда для копирования «Венеры» Ботичелли…

Митя пытался рассказать о своей американской Одиссее коротко, но Саша жарко запротестовала: ее интересовали все, все подробности его жизни. Он, конечно, ловчил и недоговаривал, но все же рассказал значительно больше того, чем намеревался.

— Как жаль, что меня рядом с Вами там не было! — заключила рдеющая румянцем Саша. — Какая жизнь, какие события! А в Москве за это время только прошла студенческая демонстрация, ввели суды присяжных, открыли женскую гимназию и Зоологический сад. Но скажите, разве Вам не хотелось остаться в Америке? Там ведь люди живут значительно свободнее?

— Там преобладают англо-саксы, славян совсем мало. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Да и повидать в России кое-кого хотелось…

— Своих артистов? Или госпожу Панаеву?

— Вас, Александра Павловна, вас… Это я отчетливо понял, когда сегодня Вас встретил. Вы верите в судьбу?

— Не знаю…

— А я верю. Такие встречи случайно не происходят. Математически выражаясь, их вероятность в многомиллионном мире близка к нулю. Но я сижу сейчас напротив Вас и постараюсь больше не упускать из виду. Пусть мы не станем мужем и женой, как мне бы хотелось, но не видеть Вас хоть раз в неделю отныне для меня немыслимо.

— Вы хотели бы, чтобы я вышла за Вас замуж? — спросила совсем пунцовая Тучкова. И произнесла: — Я согласна. Вы можете меня поцеловать…

Глава двадцать пятая, в которой

Когда влюбленные, нацеловавшись в Митином номере вволю, зашли в гостиничный ресторан на обед, то встретили там, естественно, Адлерберга, про существование которого совсем забыли.

— Что за явление девы Марии народу? — вытаращил глаза граф. — Александра Павловна собственной персоной… Вы упали в Митины руки из облаков?

— Это он появился возле меня как Христос в пустыне, — улыбнулась Саша.

— Я встретил свою Венеру в галерее, возле Венеры Ботичелли, которую она прилежно рисовала, — с нежностью сказал Лазарев.

— Уже и свою? Это из-за нее ты отвергал по пути в Россию всех прелестных незнакомок?

— Да и еще раз да, — торжественно произнес Митя. И добавил: — Дашь ты нам, наконец, поесть?

Ну, а в процессе обеда путешественники решили Средиземноморский вояж завершить и двигаться дилижансами через Больцано в Иннсбрук, а далее по железным дорогам в Вену, Варшаву и Петербург. Александру Павловну уговорили исполнение заказа бросить и ехать вместе с ними — гарантируя, что теперь в ее жизни все будет хорошо. Или замечательно.

В Петербурге, куда все прибыли во второй половине мая, Адлерберг уговорил Лазарева пожить пока у него, ну а Саша вновь оказалась под кровом «той самой» Тучковой. Граф полетел во дворец на встречу с наипервейшим другом, Александром Романовым, а Дмитрий Николаевич решил проведать редакцию «Современника». Постояв как встарь перед ее дверью и уняв-таки волнение, он вошел, поднялся по ничуть не изменившейся лестнице, застланной ковром, и позвонил. Ему открыла незнакомая прислуга и на вопрос, здесь ли Некрасов и Панаева, ответила утвердительно, но добавила:

— Только Авдотье Яковлевне уже не Панаева, а Головачева фамилия…

— И Головачев этот дома?

— Нет, Аполлон Федорович у себя в типографии, наверно…

— Тогда скажите Авдотье Яковлевне, что ее ожидает в гостиной Дмитрий Лазарев.

Панаева влетела в гостиную как на крыльях и тотчас всплеснула руками:

— Боже мой, Дмитрий Николаевич, как Вы изменились! Был такой милый молодой человек, а ныне передо мной зрелый муж! Где Вас носило столько лет?

— Я был в Америке, Дотти. Вы позволите мне так Вас называть? Ибо Вы внешне ничуть не изменились…

Митя лукавил, конечно; Панаева тоже изменилась, но перемена, в целом, была ей на пользу: из ее взгляда исчезло некое ищущее выражение.

— Конечно, Митенька. Какие могут быть условности между старыми друзьями… Да, я замужем, но мой муж придерживается самых передовых взглядов на женский вопрос. А вот про Америку Вы должны нам с Николаем Алексеичем все подробно рассказать…

— Что ты так раскричалась, Авдотья? — вошел в гостиную Некрасов, как ни странно, бодрый, энергичный и уж точно мало изменившийся, и, завидев гостя, улыбнулся:

— А, так это Вы, господин Лазарев к нам решили, наконец, заявиться? Почему носа не казали?

— Он в Америке был, Николай, — пояснила Авдотья Яковлевна. — Пойдемте в редакцию, думаю, что послушать рассказы Дмитрия Николаевича всем будет интересно.

В редакционной комнате сидели четыре незнакомых Мите господина (все с бородками, лет тридцати-сорока), фамилии которых тоже не вызвали у него никаких воспоминаний.

— Где же Николай Гаврилович? — спросил он.

— Увы, император выслал его на место рождения, в Саратов, После 2-х месячной отсидки в Петропавловской крепости, — сказал Некрасов. — Теперь сообщаемся с ним только письменно.

— А какова причина ссылки?

— Ему приписали организацию кружка польских революционеров у себя на квартире. Там, правда, бывали Сераковский и братья Серно-Соловьевичи, которые потом активно участвовали в польском восстании. Бывал и Савицкий, хоть по другому поводу, но и его приписали до кучи. Доказать следствию ничего не удалось, но у нас ведь как заведено? Дыма без огня, мол, не бывает — и вот явилась ссылка, от греха подальше.

— Жаль. Я очень любил разговаривать с Николаем Гавриловичем. Да и с Николаем Александровичем, так рано погибшим.

— Чахотка не разбирает, кто стар, кто мал. Ну, а Чернышевкий и там не унывает, без дела не сидит. Он стал теперь ярым проповедником коммунистических идей и ведет активную переписку с Энгельсом и Марксом, а также пишет роман, где речь идет вроде бы о женском вопросе. Ну, напишет, мы его с удовольствием издадим — если цензура не вмешается. Но хватит вести речь о наших делах, поговорим о Ваших, Дмитрий Николаевич. Что Вы там поделывали? Неужели участвовали в гражданской войне?

На следующий день Адлерберг организовал другу Мите аудиенцию у императора. Сам, впрочем, тоже на ней присутствовал.

— Рад видеть Вас живым и здоровым, Дмитрий Николаевич, — приветствовал его Александр. — И от души поздравляю с удачным выполнением возложенной на Вас миссии. При этом я в большом недоумении, как Вам это удалось. Очень прошу, поделитесь подробностями…

По ходу рассказа император все более и более улыбался, а эпизод со скелетом вызвал у него взрыв смеха. Эпизод же с супругой Джефферсона породил язвительную улыбку и фразу:

— Пожалуй, и мне надо своей Марии Александровны, урожденной Максимилианы опасаться…

«Еще бы, — подумал Митя. — Ведь ты уже к Кате Долгоруковой клеишься. И если императрица об этом узнает…»

По завершении рассказа Александр сказал, милостиво улыбаясь:

— Я очень доволен Вами, господин Лазарев. В ближайшие дни последует указ о награждении Вас орденом Владимира 4-ой степени с мечами, после чего Вы можете начать процедуру возведения себя в потомственное дворянство. После чего я разрешу вам жениться на дочери моего верного Тучкова. Ведь Вы этого хотите?

— Всем сердцем, Ваше величество.

— Что ж, Ваши сердечные устремления будут, таким образом, улажены. На очереди источник доходов… Или Вы планируете возобновить концертную деятельность?

— Не хотелось бы, Ваше величество.

— Тогда у меня есть к Вам интересное предложение. С новым государством под названием Конфедерация Штатов Америки Россия намерена установить отношения на уровне послов. И я подумал, что раз Вы уже хорошо знакомы и с этой страной и с ее политиками, а с моей стороны пользуетесь доверием, то лучшей кандидатуры для посла Российской империи в КША не сыскать. Подходит Вам такой вариант?

— Вариант замечательный, Ваше величество. Но мне кажется, что я могу послужить Вам с большей пользой здесь, в России. Помните о моей геологической деятельности на Аляске, в Британской Колумбии и в штате Теннеси? Так вот у меня появилось убеждение, что я владею даром к обнаружению месторождений полезных ископаемых, причем самых разных. Для этого мне нужно лишь провести анализ имеющихся геологических сведений по той или иной территории, потом совершить экспедицию в выбранный район и по ряду признаков, зачастую мало кому понятных, месторождение будет обнаружено. Причем даже тех минералов, которые в России пока неизвестны.

— Каких, например?

— Например, алмазов…

— Алмазов? И где же это?

— Точно я еще не знаю, нужно провести сбор информации. Но есть подозрение на Архангельскую губернию, которая по геологическому строению, как ни странно, имеет сходство с Индией, алмазами богатой…

— Удивительно! Вы открылись мне совершенно с другой стороны. Что ж, попробую Вам еще раз поверить. Но ведь потребуются помощники?

— Я предпочел бы набрать их сам из числа выпускников Института горных инженеров. Трех будет достаточно на первое время.

— Решено. Можете начать свою деятельность уже этим летом. Зимой ведь алмазы искать затруднительно?

— Искать да, разведывать нет. Добывать же можно будет круглый год.

— Тогда я даю Вам карт-бланш на проведение этих работ. Адлерберг поможет оформить предписание, с которым Вы сможете набирать людей и закупать необходимое оборудование. Жду Вас осенью обратно с хорошими известиями. Или рано?

— Я тоже на это очень надеюсь.

— Что касается вашего дворянства, то Саша и здесь Вам, надеюсь, поможет и все оформит сам в кратчайший срок. До отъезда Вы и жениться успеете…

Дмитрий Николаевич вышел от императора, слегка себя матеря:

«Черта мне вздумалось его алмазами поманить? Вполне и новых золотых месторождений хватило бы, на хорошо известном мне Енисейском кряже. А теперь прись в это Двинско-Мезенское междуречье и ищи там помора, который знает как попасть с побережья Белого моря на озеро Золотицкое и одноименную речку… А впрочем, новые места, новые знания — что может быть желаннее для нормального геолога?»

В середине июня 1865 г. геологическая экспедиция Лазарева в составе 10 человек (помимо самого в ней были три коллектора из начинающих геологов, четыре рабочих, повар, а также рисовальщик-фотограф в лице Александры Тучковой, законной жены) двинулась на почтовых по Архангельскому тракту. Удалось ли им найти алмазное месторождение имени Ломоносова или случился конфуз — об этом моя история умалчивает.

18 февраля 2018 г. Красноярск

Content

Васильев Николай
ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПЛЕННИК

Часть первая

Глава первая, в которой герой повествования обнаруживает портал

Глава вторая, в которой хронопутешественник бодро топчет булыжники старого Питера

Глава третья, в которой герой потерянно хлопает глазами

Глава четвертая, в которой приходится обживаться там, где не собирался

Глава пятая, в которой владетельная дама впадает в экстаз, а князь Вачнадзе — в ярость

Глава шестая, в которой герой срывает первые аплодисменты

Глава седьмая, в которой герой попадает из библиотеки на гусарский пир

Глава восьмая, в которой утро героя оказывается похмельным

Глава девятая, в которой герой знакомится с женой одного издателя и любовницей другого

Глава десятая, в которой герой попадает в сердцевину «Современника»

Глава одиннадцатая, в которой герой проявляет себя в Английском клубе

Глава двенадцатая, в которой свершается грехопадение героя

Глава тринадцатая, в которой одной певицей у мсье «Персонна» становится больше

Глава четырнадцатая, в которой герой обретает кучу любовниц

Глава пятнадцатая, в которой гастроли почти прошли

Глава шестнадцатая, в которой концерт в Большом театре набирает градус

Глава семнадцатая, которая начинается в антракте концерта, а завершается в его конце

Глава восемнадцатая, в которой говорится о недосказанном

Глава девятнадцатая, в которой герой увидел, что зародил сомнения в предтечах «Земли и воли»

Глава двадцатая, в которой в героя влюбляется дворянка

Глава двадцать первая, в которой в варьете дебютировала губернаторская дочь

Глава двадцать вторая, в которой герой вводит Сашу в общество людей «будущего»

Глава двадцать третья, в которой герой поет для императора

Глава двадцать четвертая, в которой герой нагло подает советы императору

Часть вторая

Глава первая, которая начинается альковными свиданьями, а заканчивается графом Адлербергом

Глава вторая, в которой герой ведет курс «молодого бойца»

Глава третья, в которой герой производит впечатление на Пальмерстона и на мойщицу посуды

Глава четвертая, в которой герой поет, воюет и флиртует

Глава пятая, в которой герой пересекает океан

Глава шестая, в которой герой достигает Ричмонда и предается любви

Глава седьмая, в которой губернатор Летчер вразумляет наивных «миссионеров»

Глава восьмая, в которой граф Адлерберг покидает героя, которого начинают терзать сомненья

Глава девятая, в которой Дженни берет публику на абордаж

Глава десятая, в которой герой и Джуда Бенджамин находят друг друга

Глава одиннадцатая, в которой герой находит уже найденное после него

Глава двенадцатая, в которой герой попадает в щекотливые ситуации

Глава тринадцатая, в которой подруга героя становится директором корпорации

Глава четырнадцатая, в которой герой дает первую стратегическую консультацию губернатору Теннеси

Глава пятнадцатая, в которой герой и его метресс-руж вновь поют

Глава шестнадцатая, в которой герой исполняет формально свою «миссию»

Глава семнадцатая, в которой герой все больше впрягается в решение проблем Конфедерации

Глава восемнадцатая, в которой герой спешит и попадает на бал

Глава девятнадцатая, в которой герой подтверждает свой статус «самого самого» в глазах подруги

Глава двадцатая, в которой герой ведет в бой бронепоезд

Глава двадцать первая, в которой герой попадает в плен

Глава двадцать вторая, в которой герой так и не сумел покинуть Америку

Часть третья

Глава первая, в которой несчастье все-таки состоялось

Глава вторая, в которой герой находит в Нэшвилле оазис

Глава третья, в которой герой готовится стать астрологом

Глава четвертая, в которой герой начинает карьеру астролога

Глава пятая, в которой москаль обуздывает гордыню хохла, получает весомую прибыль и сексуальную рабыню

Глава шестая, в которой герой укрощает титана, но сдает позиции сиренам

Глава седьмая, в которой герой подвергается сексуальным атакам

Глава восьмая, в которой герой делает отчаянный кувырок в прошлое

Глава девятая, в которой герой попадает в Гантерсвилл

Глава десятая, в которой герой пытается дать шанс батарее Митчелла

Глава одиннадцатая, в которой герой готовит батарею к бою и участвует в нем

Глава двенадцатая, в которой герой способствует отражению пехотной атаки на Гантерсвилл

Глава тринадцатая, в которой любимая песенка конфедератов ввергает героя в пучину альковных страстей

Глава четырнадцатая, в которой героя награждает президент, а он поет в ответ песнь «Отпусти народ из рабства»

Глава пятнадцатая, в которой герой поражает воображение жены президента Дэвиса

Глава шестнадцатая, в которой герой предстает перед супругой президента натуральным магом

Глава семнадцатая, в которой герой создает спецгруппу «Альфа»

Глава восемнадцатая, в которой герой держит палец на курке, но не жмет его

Глава девятнадцатая, в которой герой способствует победе при Бермуда Хандред и, как оказалось, не только этому

Глава двадцатая, в которой друзья встречаются вновь

Глава двадцать первая, в которой на стороне солдат Ганецкого воюют бронепоезд и посланец Смерти

Глава двадцать вторая, в которой герой продолжает удивлять русского генерала и беречь его людей

Глава двадцать третья, в которой герой получает высшую награду Конфедерации и вострит лыжи на родину

Глава двадцать четвертая, в которой герой машет рукой на 21 век и делает предложение деве 19 века

Глава двадцать пятая, в которой