Васильев Николай

ПОХОЖДЕНИЯ ПОРУЧИКА РЖЕВСКОГО

Глава первая

Бойся своих желаний, иногда они сбываются

Литератор-графоман, избравший себе «нэйм» Максим Городецкий, горестно застыл над клавиатурой ноутбука. Напряженное перебирание сюжетов в течение двух часов привело его к осознанию, что он «исписался». Все, буквально все, что приходило ему в голову, он уже использовал в своих предыдущих романах. Ему и так было тяжело выдумывать что-то новое в условиях тотального сочинительства в России 21 века (что творится в этом плане в мире, его не заботило), но он все же застолбил свою нишу: приключения современного российского полуинтеллектуала в Европе 17–19 веков. Но вот 10 романов позади, а сюжет одиннадцатого не вытанцовывается! Да что там: даже эпоху он выбрать в этот раз не может! Окунаться в грязное (по единодушному заверенью всех авторов) и чересчур сословное Средневековье ему претило, а век двадцатый просто отталкивал: чего он не видел в этом веке? Сам в нем пожил — увольте! Уняв раздражение, он снова поник головой. Так что, завязывать со своим сочинительством что ли? И чем ему тогда занять себя: пенсионера, лишенного работы? Чужие книжки читать? Большая их часть ему категорически не нравилась, а те, что увлекали, требовали обычно денежек для продолжения чтения. Смотреть российские сериалы тоже не «айс» (хоть и бывают единичные попадания в «десятку» или «девятку»), а от европейских и американских он просто шарахался, удивляясь: как они смогли так изгадить свое замечательное кино-производство? Вдруг его мысли вильнули в 19 век, и он слегка умилился: побыть бы сочинителем в том времени! Сюжетов неразработанных полно, авторы подлинные наперечет, а приключенческой литературы вообще почти нет!

Один Загоскин с «Юрием Милославским» и непопулярным «Рославлевым» да Алексей Толстой с «Князем Серебряным». Впрочем, был еще наш брат-графоман Фаддей Булгарин, который под 20 романов написал на все случаи жизни… Чуть хохотнув, «Максим» встал с кресла и прошел на кухню, где наскоро сварил себе пельмени, запил их чаем и прилег послеобеденным обыкновеньем на диван — соснуть полчасика. Проснувшись, он оторопел: вместо пластиковых штор-жалюзи на просторных окнах его глаза наткнулись на совсем иные шторы: глухие, из зеленого плюша. И все вокруг него было иное: крашеный деревянный пол вместо линолеумного, фанерный высокий шкаф грубой работы, круглый стол, застеленный скатертью, два «венских» стула… И никакого ноутбука поблизости, никаких розеток в стенах. Зато с потолка свисает абажур, а под ним — масляная лампа!

— Блядь! — вырвалось у подскочившего сочинителя. — Сучий потрох! Верни все обратно, гад! Но тут он увидел свои руки и замер: то были руки молодого человека!

— Погоди! — закричал он. После чего кинулся к шкафу, открыл его и уставился в ожидаемое зеркало, все более и более млея: из зеркала на него изумленно смотрел мужчина лет двадцати пяти!

— Да это же я, — заулыбался попаданец. — Собственной персоной! Вот только в похожей обстановке я жил в начале 60-х годов, но никак не в конце 70-х. И было мне тогда меньше 10 лет… Неожиданно в дверь комнаты постучали.

— Айн момент! — звучно сказал «Максим» и стремглав надел свой халат, оказавшийся в том же шкафу.

— Войдите, — позвал он. И в комнату заглянула круглолицая, средних лет женщина, одетая в глухое и длинное платье с белым фартуком поверху и таким же чепчиком на длинных волосах.

— Я шла по колидору мимо, — простовато заговорила она, — да услышала ваш крик и испугалась. Может вам что-то надо, сударь?

— Так-то ничего, — сказал попаданец. — Но у меня нет часов. Подскажите, сколько сейчас времени?

— Уж обед скоро. Вы со всеми пообедаете или вам в номер поднос принести? «Да я уже поел», — хотел сказать «Максим», но почувствовал изрядный аппетит.

— Можно и со всеми, — молвил он, тут же об этом пожалел, но переменить желание не решился.

— Тогда лучше пойти сей час. Пока обед подадут, вы успеете газету почитать.

— «Вот умница! — обрадовался попаданец. — Из газеты и узнаю: где я, когда я… Но в чем я пойду в столовую?»

Оказалось, что неведомый благодетель и об этом позаботился: в шкафу вместо его повседневного костюма висел длинный приталенный сюртук темно-синего цвета в комплекте с серыми брюками, а также голубоватый жилет и белая сорочка с голубым же шейным платком из атласа. Дополнялся комплект черными туфлями на низком каблуке (без всякой пряжки). Надев все это великолепие, попаданец ощутил, что во внутреннем кармане сюртука что-то лежит. Он сунул в карман пальцы и вытащил кипу ассигнаций, а также какие-то документы. Раскрыв их, он обнаружил: 1) Жалованную грамоту Екатерины 2-й на возведение в потомственное дворянство коллежского асессора Ивана Городецкого, жителя Городецкого уезда Нижегородской губернии (копию, видимо) 2) Копию метрики о рождении Максима Городецкого от родителей Федора Ивановича Городецкого, потомственного дворянина Городецкого уезда Нижегородской губернии и Ольги Николаевны Милютиной, мещанки Городецкого уезда 3) Проезжую грамоту от Нижнего Новгорода до Москвы и Санкт-Петербурга на имя Максима Городецкого, потомственного дворянина Городецкого уезда. 4) Свидетельство, выданное Максиму Городецкому об окончании Нижегородской гимназии в 1828 г. (с перечнем оценок). Скользнув взглядом по оценкам, попаданец приметил «удовлетворительно» в графе «французский язык» и подивился предусмотрительности своего благодетеля. «Надо будет срочно им заняться, а то погорю, — решил он. — Тем более что без знания французского в России сейчас дворянином быть не можно».

Выйдя за дверь, он обнаружил, что она действительно ведет теперь в типичный гостиничный коридор. Хмыкнув, он пошел на просвет и вскоре вышел к лестничному пролету, с которого осмотрел открывшуюся внизу большую комнату. На переднем плане была дверь, к которой спускалась лестница, несколько кресел и, разумеется, фикус — с вешалкой возле него. А в глубине комнаты стояли столы, обставленные стульями — по четыре возле каждого. Дверь в дальнем торце комнаты была открыта и через нее два половых (пареньки с фартуками) только что внесли большой фаянсовый горшок с едва заметным парком из-под крышки. «Суп или щи» — решил попаданец и начал спускаться к креслам, на одном из которых он приметил газету. В этот же момент входная дверь открылась и в нее вошел пестро одетый толстячок-бодрячок, который ловко взял газету и плюхнулся в кресло.

— Э… — только и успел сказать наш герой и отдернул протянутую было руку.

— Вы что, сударь, тоже хотели почитать перед обедом? — живо спросил абориген.

— Типа того, — брякнул попаданец.

— Ловко сказано! — заулыбался толстячок. — Типа того! Коротко и ясно. Если хотите, возьмите, я после обеда почитаю.

— В принципе и я после обеда могу, — промямлил «герой».

— Нет, нет, — запротестовал бодрячок. — По вам сразу видно, что вы не москвич, а просто проживаете в этой гостинице. Так что я обязан вам уступить по законам гостеприимства. Также я обязан представиться: Хохряков Илья Ефимович, замоскворецкий мещанин.

— Максим Городецкий, потомственный дворянин, — вяловато ответил попаданец.

— О-о! — воскликнул Хохряков. — Потомственный — это здорово! Это вам не личное дворянство! А в какой губернии сложилось ваше потомство?

— В Нижегородской.

— Знатная губерния! Это не Тамбовская или Саратовская, а огого!

Можно сказать, сердцевина Отчизны нашей!

— Сердцевина здесь, в Москве, — возразил сочинитель.

— Это само собой. Но на слиянии Волги и Оки тоже! Питер же явная окраина! Чухония! Тут попаданец притормозил знакомство и посмотрел на бодрячка с некоторой задумчивостью. Тот моментально сориентировался и вскричал:

— Но так было надо! Петр Великий знал, что делал! И вот теперь мы говорим с Европой на равных! Но я мешаю вам читать. Удаляюсь, удаляюсь! И бодро засеменил к одному из столов.

Глава вторая

Приятное знакомство

Газета называлась «Московские ведомости» и была издана 12 мая 1835 г. Спотыкаясь на ятях и ерах Городецкий (пора называть попаданца так) пробежал глазами первую страницу (одни официальные сообщения), вторую (пустоватые городские новости пополам с рекламой), третью (новости европейские и мировые и тоже что попало — например, что в Германии возле Нюрнберга строится первая железная дорога длиной в милю, а на Луне астрономами обнаружена растительность!), а на четвертой подзадержался: здесь традиционно для российских газет печатали самое интересное. В частности, он прочел толковую статью «Памяти Вильгельма Гумбольда», написанную И.И. Давыдовым, профессором МГУ, в которой он кратко разбирал его теорию «духовного индивидуализма» и проводил параллель с Кантом.

Начал было еще читать басню Крылова «Волки и Овцы», но тут прозвучал гонг, призывавший, видимо, к обеду и Городецкий отложил газету. Столовая была уже почти заполнена. Максим хотел было сесть за стол к Хохрякову, но тот уже вел оживленный разговор с соседом, одетым ему под стать, да и места за их столом свободного не было. К тому же попаданец заметил, что публика в столовой фактически разделена: в ближней и большей части разместились, вероятно, мещане, а дальняя отведена дворянам, одетым подобно ему. Он двинулся туда и половой с поклоном указал ему место напротив женской пары, только что севшей за стол. Максим посмотрел на них пристальней и решил, что это мать (лет 35-ти) и дочь (в дивной поре цветения, то есть 16–18 лет).

— Добрый день, мадам и мадмуазель! — сказал учтиво Городецкий. — Позвольте мне разделить с вами трапезу? В ответ дама заулыбалась и разразилась потоком французских слов, из которых невежда уловил только «сильвупле», то есть пожалуйста. С невозмутимым видом он сел напротив дамы и сказал:

— К сожалению, я не говорю по-французски и вряд ли смогу поддерживать с вами беседу.

— Как это может быть? — поразилась дама на чистом русском языке. — Вы не закончили гимназии? И не получили домашнего образования?

— Закончил и с хорошими отметками, — чуть улыбнулся Максим, — но по французскому мне поставили «удовлетворительно». Вот такой у меня лингвистический кретинизм. Дама что-то еще хотела сказать, но тут у стола возник половой и объявил:

— Сегодня у нас на первое стерляжья уха, но есть также консоме.

— Куриное или говяжье? — спросила девушка.

— Куриное, барышня.

— Не дури, Лиза, — ровным голосом сказала дама. — Чем тебе не угодна уха? Лиза начала отвечать по-французски и по тому, как она кинула косой взгляд на соседа и сдвинула бровки, Максим решил, что малокалорийному консоме в ее тарелке быть. Так оно и вышло: дама бросила несколько французских слов в ответ, но настаивать на своем не стала. Сам он, конечно же, заказал уху и стал ожидать ее и очередную атаку дамы. Которая не преминула:

— Могу я поинтересоваться вашим именем, сударь?

Городецкий тотчас представился, добавив, что только что вступил в права наследства по смерти отца и что имение у него небольшое.

— Но душ сто есть? — продолжила зондаж неназвавшаяся дама.

— Около того. Только большинство этих душ еще голышом по улицам бегает. Лет через 10 они подрастут и тогда я, вероятно, начну богатеть.

— Как образно вы выражаетесь, — удивилась дама. — Случайно, романы не пишете?

— Подумываю, — открыто улыбнулся Максим. — В качестве одного из дополнительных источников дохода.

— Так как свою семью кормить надо?

— В лице маменьки и сестры, — информировал Макс. Но тут появились половые с тем самым фаянсовым горшком и налили даме и Максу уху в тарелки. Лизанька уже пила свой консоме. Поглощая вкуснющую уху, Городецкий продолжил приглядываться к присланным случаем женщинам. Одеты они были с отменным чувством меры: в свежие платья светлых тонов (бледноголубое у дочери и лиловое у матери), но без лишних рюшек, лент и фестонов. Шляпки они сложили на пустующий стул, демонстрируя длинные шеи с высоко заколотыми на затылке темными волосами: нежную, изящную у Лизы и восхитительно полную у дамы. Писатель вспомнил метания Хлестакова от дочери к ее маменьке и ухмыльнулся: точно Гоголь сие явление подметил. Вдруг его мысли были перебиты той самой дамой:

— Вы надолго приехали в Москву, Максим Федорович?

— Как получится, сударыня. Если удастся найти место среди чиновников или журналистов, то да, а нет — вернусь в свою провинцию.

— И где это?

— В Городецкий уезд, на Волге.

— Городецкий из Городецкого уезда! Звучит по-княжески. А мы рязанские жительницы.

— В Рязани грибы с глазами, — не удержался от плагиата попаданец. — Их едят, они глядят.

— Как? Ха-ха-ха! Ты слышала, Лиза?

— Да. Смешно. — сказала совершенно без улыбки дева.

— «Решено, — возмутился Максим. — Буду ее игнорировать и превозносить мать». Тем временем на столе появились вторые блюда: гуляш по-венгерски у мужчины и жюльены из курицы у женщин.

— Позвольте еще вопрос, — прозвучал неугомонный голос. — Чем вы будете заняты после обеда?

— Пока ничем. Пойду прогуляюсь по Москве: я не был в ней очень давно.

— А что, если вы составите нам компанию? Мы возьмем извозчика и поедем на Пречистенку, к одному из моих родственников. Вы по дороге будете осматривать окрестности, а мы вам их пояснять. Заодно мы соблюдем приличия, передвигаясь в обществе мужчины.

— С которым вы практически незнакомы?

— Я привыкла доверять своему первому впечатлению о людях, и оно меня еще не подводило.

— Что ж, мне будет приятно кататься по столице в обществе прелестных женщин, — склонил голову Городецкий. — Но все же я должен знать, кому обязан такому счастью…

— Я — Елена Ивановна Иноземцева, урожденная княжна Мещерская, — с ноткой гордости сказала дама.

Глава третья

Поездка к князю Мещерскому

Погода на улице стояла чудесная (тепло и ясно при легком освежающем ветерке), что типично для Москвы в середине мая. Деревья по обочинам улиц светились свежей зеленью, а из садов поверх заборов высовывались яблоневые ветви с нежно пахнущими белыми или розоватыми лепестками. Попетляв по улицам Замоскворечья (их гостиница под названьем «Балчуг» располагалась, оказывается, в его глубине), коляска выехала наконец к Большому каменному мосту и направилась прямо к дому Пашкова.

— Кто живет в этом великолепном здании? — спросил Городецкий.

— Никто, — услышал он удивительный ответ от Елены Ивановны. — Его владелец, винный откупщик Пашков, умер бездетным, а наследовавший ему дядя построил себе после московского пожара другой дом, возле Манежа. Теперешние владельцы заломили за этот дом такую большую цену, что никто не пытается его купить.

Но вот коляска поднялась на косогор и свернула на Волхонку, раздвоившуюся вскоре на Пречистенку и Остоженку. На Пречистенке вместо домов и домишек с заборами стояли слева и справа особняки московской знати. У одного из таких особняков (не доезжая Смоленского бульвара) коляска остановилась.

— Максим Федорович, — взмолилась Иноземцева. — У вас такой представительный вид… Возглавьте наш отряд!

— Чей это особняк? — спросил Городецкий.

— Князя Алексея Павловича Мещерского, моего двоюродного брата. По достоверным сведениям, он пишет книгу о путешествии по Рейну. Вы тоже собираетесь писать, вам наверняка найдется что сказать друг другу… «Трах-тибидох-тибидох-тох-тох! — родилось в мозгу попаданца знаменитое заклинание Хоттабыча. — Чтоб тебя, предприимчивую такую, телегой сейчас переехало!» Но ничего такого не произошло, и он смиренно спросил:

— Вас одну могут в дом не пустить?

Елена промолчала, но молчание это было красноречивее слов. Лиза вскинула было голову, собираясь что-то сказать, но мать так пылко на нее посмотрела, что она стушевалась и вернула голову на место. Ее попытка окончательно сломила протест омоложенного пенсионера, и он решительно постучал молоточком в дверь особняка. Дамы моментально встали за угол. На пороге знамо появился привратник — только не ожидаемый мастодонт, а молодой парнишка, хотя и в ливрее.

— Доложите князю Алексею Павловичу, что к нему с визитом явился Максим Городецкий, писатель, — веско произнес попаданец. Привратник слегка поклонился, повернулся и исчез — чтобы появиться через несколько минут с более значимым поклоном.

— Со мной две дамы, вы не против? — сказал Городецкий и решительно прошел в вестибюль. Здесь вся делегация построилась и пошла за привратником вверх по мраморной полукруглой лестнице, в бельэтаж.

Мальчишка открыл им дверь в гостиную и отступил в сторону. Троица слаженно вошла внутрь, и рука шедшего навстречу худощавого мужчины в шлафроке растерянно опустилась, а изо рта вырвались слова:

— Елена! Это ты?

Дама тотчас разразилась потоком слов на французском:

— Tu ne t'attendais pas a me voir chez toi? Oui, c'est moi, cousin. (Не ожидал увидеть меня в своем доме? Да, это я, кузен!).

На это князь отвечал все еще растерянно, но с некоторым пылом:

— Mon Dieu, vingt ans ont passe, vingt ans! Mais tu es toujours irresistible. (Бог мой, двадцать лет прошло, двадцать лет! Но ты по-прежнему неотразима!).

После этих слов Елена потянулась к его уху и что-то шепнула.

— Мы оставим вас на некоторое время, мсье и мадмуазель, — извинительным тоном сказал Мещерский и ушел с кузиной во внутренние покои. «Неужто барыня еться позвала?» — подумал Городецкий через 15 минут ожидания и сказал Лизе:

— Видимо в детстве ваша мать и Алексей Павлович были очень дружны…

— Они там наверняка целуются, — сказала вдруг она.

— С чего вы так решили? — спросил на автомате Максим.

— Маман любит целоваться с чужими мужчинами, — отрезала доченька.

— Моего папу из-за этого убили на дуэли. А его отец буквально выгнал нас из своего дома…

— Выгнал свою внучку?

— Он вероятно решил, что и я — плод любви с одним из поклонников маман.

— Мда… — промычал многоопытный (на бумаге) попаданец. Но вот дверь, наконец, открылась и князь вошел в гостиную.

— Елизавета Петровна, пройдите к матушке, — сказал он. Лиза очень тихо фыркнула (для Максима) и покинула гостиную.

— Елена Ивановна сказала мне, что вы познакомились с ней сегодня? — обратился хозяин дома к пришельцу.

— Да, за обедом. При этом я проговорился, что пишу книги, и госпожа Иноземцева загорелась желанием познакомить меня с кандидатом в писатели.

— Это значит со мной? — сощурился князь. — Ну, можно и так сказать: я совершил недавно путешествие по Рейну и хочу описать свои впечатления. А вы о чем пишете?

— Об исторических приключениях в стиле Вальтера Скотта, но с элементами фантастики и авантюризма.

— Я читал пару его книг: «Айвенго» и «Квентин Дорвард» — оживился князь. — Они мне понравились. И вы ему подражаете? А действие ваших романов где происходит?

— И в России и в Европе.

— В чем же состоит фантастичность книг? И зачем это надо?

— Я помещаю в историческое прошлое современных людей. Они, естественно, много о нем знают и потому действуют более успешно, чем местные персонажи. Поверьте, и писать про это интересно, а читать так просто весело.

— Хм… Не уверен, что будет так уж весело. Хотя и мне, читая исторические романы, хочется иногда подсказать героям, как надо бы действовать.

— Вот видите!

— Скажите название и фабулу какой-нибудь своей книги.

— Пожалуйста: «Прогрессор галантного века». В этом романе студент исторического факультета МГУ падает с крыши, убивается, но волей всевышнего остается жив, только совершенно голым, посреди зимы и в эпоху Елизаветы Петровны, накануне Семилетней войны. Приключений, которые он пережил, не счесть (военных и любовных, конечно), причем в Москве, Петербурге, Риге, Ганновере, Дрездене, Вене, Париже, Турине и Праге, а в конце концов он пленяет хитростью Фридриха Великого, доставляет его к Марии-Терезии, и война на этом заканчивается.

По окончании этой тирады князь посмотрел на гостя совершенно ошарашенным взглядом и вдруг заулыбался:

— И кто-то эти приключения осмелился опубликовать?

— Нет, — честно сказал Городецкий.

— А нельзя ли мне сей роман почитать? Приватным образом?

— Возможно, но не сейчас. Роман, как вы поняли, большой, а рукопись его осталась в моем имении.

— Жаль. Я люблю читать, но наши писатели пишут либо мало, либо скучно. А стиль иной раз такой, что зубы сводит. Читали басни Дмитриева?

— Нет.

— И не читайте: никакого сравнения с Крыловым, а ведь и у того не все в порядке со стилем.

— Зато Пушкин хорош.

— Несомненно. Но он почти не пишет прозы, а жаль. Может, с возрастом распишется?

— Хорошо бы, — придержал себя попаданец. — Только он ведь лезет и лезет на пистолеты. Больше 20 вызовов на дуэль ему приписывают…

— Жена у него чересчур всем нравится, — скривился князь. — Со времени ее замужества — императору, а теперь возле нее стал крутиться какой-то французик…

Тут Городецкий решил сменить тему и сказал:

— Если я правильно понял, то Вы, Алексей Павлович, намерены оказать покровительство своей кузине?

— Совершенно верно.

— А ваша жена против не будет?

— Я овдовел год назад.

— Тогда разрешите мне откланяться.

— Подождите. Елена сказала мне, что вы ищете место в Москве? И не прочь стать журналистом?

— При условии оплаты труда. Только без рекомендаций ни в одну редакцию меня не возьмут.

— Это пожалуй. Но я знаком с некоторыми редакторами и могу замолвить за вас словечко.

— У меня сегодня день счастливых встреч, — расплылся в улыбке Городецкий. — Сначала Елена Ивановна меня подбодрила, а теперь вы идете навстречу…

— Как не порадеть симпатичному человеку? Который и сам готов помочь другим? Сейчас я черкну пару строк Надеждину, редактору «Телескопа» и «Молвы»: он мой автограф знает и, надеюсь, не пренебрежет.

Глава четвертая

Новые встречи

Выйдя на улицу, Городецкий решил, что откладывать новую судьбоносную встречу не стоит (день-то удачный!) и пошел бодрым шагом к Волхонке и далее на Моховую, где (со слов Мещерского) внутри комплекса университетских зданий стоял Ректорский дом, в котором была редакция журнала «Телескоп» и квартира ее издателя Николая Ивановича Надеждина. По дороге он удивлялся насколько мало изменились улицы центра Москвы за почти 2 сотни лет. Внутри университетской ограды пришлось поплутать в переулочках-закоулочках, приглядываясь к домам и читая немногочисленные вывески, но вот на торце одного двухэтажного дома, крашеного в белый и розовый цвета, Максим увидел искомый «баннер» и стал собираться с духом. Вдруг дверь подъезда открылась наружу и из нее быстро вышагнул…

Белинский! Он бросил мгновенный острый взгляд на чужака и пошел было стремительно прочь, но тут из горла попаданца вырвалось слово «Виссарион!» и Белинский резко повернулся.

— Я с вами незнаком, — сказал он с хрипотцой и кашлянул. — Откуда я известен Вам?

— Вы очень похожи на тот портрет, который мне описали, — нашелся Городецкий. — А шел я к Николаю Ивановичу Надеждину, редактору «Телескопа» и «Молвы». Вы ведь с ним сотрудничаете?

— Да, — кивнул Белинский и снова покашлял. — Николая Ивановича сейчас в редакции нет. Если вы принесли рукопись, то можете оставить ее у секретаря.

— Нет, я пришел по рекомендации, желая стать вашим сотрудником.

— Чья рекомендация? — резковато спросил критик, продолжая подкашливать.

— Вот, — сказал Городецкий и протянул записку Мещерского.

— О! Целый князь вас рекомендует, — насмешливо взглянул молодой человек (в 1835 г. Белинскому было 24 года) на явного денди. — А позвольте спросить, что вы можете нам предложить? Вы уже работали в каком-нибудь журнале или газете?

— Нет, — признался Максим. — Но я давно и регулярно читаю периодику и сформировал свое мнение о том, что в ней желательно изменить для повышения читательского интереса. Для начала я могу предложить в газету «Молва» новый раздел «Наше скорое будущее», в котором акцент будет сделан на ожидаемых новинках цивилизации: в мире, в России и непосредственно в Москве.

— Назовите какую-нибудь значимую новинку…

— Железные дороги. Их начали строить в Англии, Франции и Северо-Американских Штатах — как на конной тяге (конки в просторечье), так и паровой. Очень удобный транспорт, очень. И легкий для строительства. В Москве можно предложить несколько линий конки с небольшой ценой билета.

— Хм… Что-нибудь еще…

— Строительство речных пароходов с колесными или винтовыми движителями, устройство паромных переправ через Москву-реку, освещение домов и улиц на основе электрических батарей Вольта, производство самодвижущихся карет с двигателем на парах нефти, летательных крылатых аппаратов, подводных кораблей и еще многого другого…

— Это ваши фантазии?

— Ну что вы! Обо всем этом уже написано много книг, созданы проекты, модели, а в случае пароходов — действующие корабли. Я лишь собрал по крупицам сведения об этих изобретениях человеческого ума и теперь мне хочется довести их до любознательных московских жителей. В связи с этим можно основать в «Молве» еще один раздел под названием «Как стать полезным и заодно богатым», в котором я буду давать советы обеспеченным москвичам, куда им вложить свои капиталы…

— Признаться, мои интересы сосредоточены совсем в другой сфере, — сказал Белинский. — Но Николая Ивановича ваши предложения могут заинтересовать, так как он озабочен падением популярности наших изданий. Подойдите сюда в десять часов вечера, в квартиру номер 3 на втором этаже: профессор обычно к этому времени возвращается от своих многочисленных знакомцев, и мы с ним обсуждаем текущие дела по журналу и газете. Или, господин Городецкий, вы привыкли рано ложиться спать?

— Только не летом, — сказал попаданец. — Благодарю за приглашение, я приду.

Из университетского комплекса Городецкий выбрался на Тверскую и пошел неспешно вверх, оглядывая встречных жителей. День был будничный и праздных прохожих вроде него было мало. Слева и справа по ходу тянулись ряды дворянских особняков и первых доходных домов о двух этажах, а по довольно широкой улице ехали многочисленные телеги с какими-то грузами, которых обгоняли редкие лихачи. Прохожий люд преимущественно был мещанский, деловой. Женщины встречались, но держались они подвоепотрое. Миновав помпезное красное здание генерал-губернатора, Городецкий увидел вдруг на противоположной стороне улицы вывеску «Cafe» и тотчас ощутил желание выпить чашечку натурального кофе. «Отчего не выпить бедному эврею, если у эврея нету дел?» — вспомнил он популярную песенку своей молодости и решительно пересек проспект. И тут перед самым входом его тормознул девичий голос:

— Сударь! Он обернулся и увидел двух девушек приличной наружности (одна весьма миловидная, вторая была, что называется «при ней»), но вряд ли дворянок: вероятно, модисток, гувернанток или просто путан. Тут миловидная продолжила:

— Окажите милость, проведите нас в кофейню. И тогда первую вашу чашку кофе оплатим мы.

Максим вздернул на лоб брови, улыбнулся и сказал:

— С условием, что за ликер для всех троих заплачу я.

— Ликер? — засомневалась лидерша. — Мы хотели выпить кофе со сливками и круассанами…

— Вы откажетесь от шартреза? — «ужаснулся» благодетель. — Ингредиенты для которого кропотливо собирали французские монахи? А потом выдерживали в дубовых бочках для получения божественного вкуса? Это невозможно!

— Ну, может быть совсем немножко, — уступила девушка.

— С кофе его помногу и не пьют, — успокоил былой завсегдатай кафе.

— Тогда прошу идти за мной. Но предварительно скажите мне ваши имена: вдруг швейцар что-то заподозрит и их у меня спросит?

— Меня зовут Лиза, — сказала миловидная, — а мою подругу Катя. А как ваше имя? Вдруг его спросят у нас?

— Максим Городецкий, — сказал попаданец с поклоном. — Дворянин, но почти без крепостных.

Швейцар на входе тоже был человек бывалый и, хоть словесно не препятствовал входу троицы, но фактически дорогу перекрыл.

Городецкий сунул пальцы в жилетный карман, достал полтинник и сунул швейцару в тотчас раскрытый кулак. И на смену тому явился метрдотель. К его чести, он провел посетителей внутрь кафе без слов, усадил за треугольный столик, покрытый белой скатертью, и отдал в руки кельнера. Этот малый залопотал сначала по-французски, но после слов Городецкого «мы русские, милый» поправился и предложил посмотреть меню — на французском все-таки языке. Макс просмотрел его, слова «chartrez» не нашел, но обнаружил «Curacao» и заказал стоящему рядом кельнеру 100 грамм ликера плюс три чашки кофе, но без сливок.

— Мы хотим со сливками… — умоляюще попросила Лиза.

— Будут вам и сливки и круассаны, но вторым эшелоном, — поднял руки бывалец. — Одно с другим смешивать не можно. А пока мы ждем заказ я хочу вас переименовать, Лиза. Дело в том, что у меня есть знакомая девушка с таким именем. Но так ведь можно запутаться! Позвольте я буду звать вас для себя Элиз? На французский манер?

— А кто только что сказал, что мы — русские? — запротестовала Лиза, но все же с улыбкой.

— В пылу полемики чего только не скажешь, — еще шире улыбнулся Максим, — чтобы пригвоздить оппонента. А вот и он, шустрый наш…

Открыв графинчик с оранжевым ликером, он разлил его по рюмкам, попробовал из своей на вкус и сказал:

— Натуральный, апельсиновый…

Потом попробовал кофе и тоже удовлетворился:

— Горячий и крепкий, то, что надо…

После чего взял в одну руку рюмку, в другую чашку и стал учить девушек смаковать то и другое.

— Сначала нужно влить в рот немножко ликера и дать ему обволочь язык и небо, ощутить его вкус. Потом проглотить и сразу запить глоточком кофе. Ах, какой контраст вкуса! Непередаваемый! А после того, как этот вкус улетучится, повторить процедуру снова и снова. Неплохо бы при этом еще курить сигарету, но чего нет, того нет. Ну, начали…

Начались вообще-то девичьи пищания и причитания (Ох, у меня перехватило дыхание! А у меня онемел язык! У меня горло не глотает…), которые Городецкий сурово пресекал:

— Терпеть! Не хныкать! Сейчас глотки привыкнут и будет все хорошо…

С грехом пополам ликер и кофе были выпиты всеми. И тут девушек стало на глазах развозить:

— Ха-ха-ха! — колокольчиком заливалась Катя. — Я пьяная!

— Катерина, не смей! — пыталась держать марку «Элиз». — Я тебя на себе не понесу!

— А я никуда еще не собираюсь. Щасс мы будем пить кофе со сливками…

— И пирожными, — добавил Городецкий. — Кельнер!

— Я здесь.

— Доставь три чашки кофе со сливками и три «наполеона». Надеюсь, такие у вас есть в ассортименте?

— А как же-с. Сей момент!

— Дуй, — благодушно сказал Городецкий и добавил для девушек:

— Я заменил круассаны на пирожные. Вы это переживете?

— Это очень дорого, — сказала Элиз и легонько икнула. Тотчас она испугалась, покраснела и протрезвела. Катя же возразила:

— Максим заплатит. Я не против. А мы потом его отблагодарим. И не перечь мне Лиза…

Глава пятая

В Ректорском доме

Впрочем, дополнительные чашки кофе и калорийные пирожные прогнали прочь легкое опьянение и на выходе из кафе девушки о «благодарности» уже не заикались и засобирались в свое ателье. Они и правда были модистками, выкроив неурочный час на нелегальное посещение кофейни.

Почему нелегальное? А не пускали в те годы девушек одних в общественные заведения! Тем не менее троица единодушно решила, что столь замечательно прошедшее знакомство надо поддерживать и потому девушки показали Максу, где находится их ателье (с изнаночной стороны Тверской улицы, в 100 м от кофейни) и просили заходить в обед (с 1 до 2-х) или после работы (в 8 часов).

— Сегодня не смогу, — предупредил Макс. — У меня в десять вечера назначена деловая встреча. А завтра вполне может быть…

Оставшееся до ночи время (около 5 часов) Городецкий провел на Пресненских прудах, неспешно плавая в лодке по их лабиринту. Там же и поужинал, завидев на пригорке полуоткрытый павильон с жующими горожанами, затратив на это в 5 раз меньше денег, чем в приснопамятной кофейне. В 9 вечера он стартовал к Моховой и к 10 был у подъезда Ректорского дома. Над подъездом тускло горел масляный фонарь, делающий ночную тьму вокруг еще более густой. Его отсвет попадал через окошечко в подъезд, так что по лестнице Максим прошел без спотыканий. На стук дверь открыл все тот же Виссарион, коротко кивнул и показал рукой на сидящего за столом, возле лампады человека. На мгновенье Городецкому показалось, что перед ним сидит Грибоедов — так похож был профиль Надеждина и его очки на знаменитый портрет гения. Но вот он повернулся анфас и впечатление это ослабло.

— Так вы и есть тот самый фантазер, который желает сделать нашу «Молву» сверхпопулярной? — спросил хозяин квартиры, встал во весь немалый рост и пожал Максу руку.

— Я попробую, — заверил Городецкий. — Популярность газеты можно обеспечить несколькими способами. Я могу их перечислить?

— Прошу, сударь, — согласился Надеждин.

— Читающая публика любознательна, но разнородна. Одним интересны достижения технических наук, другим — новые социальные доктрины, третьим — географические открытия и описания экзотических земель, четвертым — политические комбинации современных государственных деятелей, пятым — аналогичные игры прошлого, шестым — фантастические картины будущего. В какой-то мере ваша газета освещает все эти рубрики, хотя зачастую хаотично. В то же время многим людям интересны они сами, их собственные возможности и пределы разума.

Для удовлетворения их потребностей желательно ввести новые рубрики: «Человеческие психотипы», «Вы и ваши гороскопы», «Оцени себя». И наконец третье: развлекательные рубрики. Здесь я в дополнение к имеющимся у вас «Анекдотам», «Басням» и «Занимательным случаям» предлагаю добавить «Крестословицы».

— Это что такое? — спросил редактор.

— Это разновидность головоломок на отгадывание слов, охарактеризованных довольно кратко, но записанных в вертикальных и горизонтальных пересекающихся рядах, иначе говоря в таблице. Таким образом, если вы угадали одно слово или два и вписали их в таблицу, то при разгадке слов, пересекающихся с угаданными, вы будете иметь пару букв-подсказок. При должном упорстве так будет разгадана вся таблица. Я и мои друзья эти крестословицы разгадывали и всегда с удовольствием. Уверяю, что некоторые читатели и даже немалые числом будут покупать газету именно из-за этих головоломок.

— Не многовато вы на себя возьмете? — усмехнулся редактор. — Ведь на вас будет рубрика «Фантастические картины будущего», «Психотипы», «Гороскопы» и эти «Крестословицы»…

— За последними я не гонюсь, — заверил Городецкий. — Я покажу как их составляют какому-нибудь педанту, и он на них сосредоточится. Еще выход: когда читатели втянутся в их разгадки, можно объявить конкурс среди них на составление лучшей крестословицы (с публикацией и выплатой умеренного гонорара) и у нас отбоя от желающих не будет.

— Кстати, а о чем вы намереваетесь писать в «Психотипах»?

— О, здесь простор для внимательного человека, знакомого с психотипами того же Гиппократа и морфотипами Джона Конан Дойля. Подбирая их, можно охарактеризовать возможности любого человека.

— Психотипы Гиппократа нам знакомы, — вмешался Белинский. — Холерик, сангвиник, флегматик и меланхолик. А что еще за морфотипы Конан Дойля?

— Этот английский исследователь проводил массовые замеры различных частей тела и установил, что всех людей можно поделить на три отличных типа: эктоморфов, эндоморфов и мезоморфов. К эктоморфам следует, мне кажется, отнести вас обоих, господа: вы имеете узкое цилиндрическое тело, узкие же плечи и лицо, относительно тонкие и длинные ноги. Соответственно, вам должны быть присущи развитый острый ум, активный бойцовский характер и пылкий любовный темперамент при большой скрытости эмоций. За пример эндоморфа можно взять меня: у меня все тело пошире, ноги, руки и даже шея короче, а с возрастом наверняка появится живот. При развитом уме я вовсе не боец, да и любовник так себе, зато очень контактен и доброжелателен, без общества я сникаю. Что касается мезоморфов, то это настоящие атлеты: высокие, крупные, мускулистые, с большими руками и ногами.

Зато большим умом не отличаются и оказываются часто мишенями для насмешек — но, конечно, за их спиной. Самым верным способом отличить один тип от другого — замерить угол срастания нижних ребер с грудиной: у эктоморфов он остроугольный, у эндоморфов — тупоугольный, а у мезоморфов — прямоугольный.

— А давайте проверим! — загорелся Надеждин. — Как это делать?

— Просто расстегните сюртук и жилет… А теперь втяните живот. Я прочерчу кончиками пальцев линии под ребрами, а вы, Виссарион, смотрите и оценивайте…

— Явный острый угол, — сказал Белинский.

— Становись теперь ты, — сказал ему довольный профессор.

Эксперимент повторили — с тем же результатом.

— Теперь встану я, — вызвался Городецкий, — а вы измеряйте.

— У вас и так видно, что угол тупой, — заявил Белинский.

— Что и требовалось доказать, — подытожил Городецкий.

— Удивительно! — восхитился Надеждин. — Я первый раз о такой классификации мужчин слышу, но готов в нее поверить. А что этот Дойл говорит по поводу женских форм?

— Они делятся на те же три типа и даже определяются по тому же углу срастания ребер. Но отличия их меж собой еще явственнее. Дамы-эктоморфы имеют миниатюрную грудь (хотя иногда очень пикантной формы) и луковицеобразный крутой зад при узком туловище и плечах и длинных ногах. Для эндоморфов напротив характерны великолепные объемные тити и широкие бедра, но, увы, им присущ плосковатый зад, часто в виде перевернутой трапеции. К тому же они легко толстеют и теряют женскую привлекательность. Мезоморфы — крупные высокие широкоплечие, титястые и узкобедрые. Может о любви с ними тоже кто-то мечтает…

— Но вы не сказали нам, какими чертами характера наделены эти типы женщин, — спохватился Надеждин.

— Толком это не изучено, так как женщины более скрытны, чем мужчины. Но надо думать, что все примерно так же: стройные себе на уме и более пылки, дебелые общительны и, вероятно, более легкомысленны, атлетичные же любят убираться в доме и работать в поле…

— Думаю, что эти данные и рассуждения лучше подавать в шуточном ключе, — засомневался Белинский. — Иначе в обществе могут разгореться нешуточные страсти.

Глава шестая

В виртхаусе

Утро следующего дня Максим встретил в гостиничной постели и сказал себе: «Сегодня, кровь из носа, надо приискать комнату в частном секторе. Хорош кормить отельерных кровососов!». Перед сном он разложил свои деньги и насчитал 943 рубля. Это вроде бы и немало (Надеждин пообещал ему платить для начала 50 рублей в месяц — с доплатами в случае увеличения тиража), но для поддержания даже внешности дворянина вряд ли надолго достаточно. Умываясь над раковиной, он посмотрел на себя в небольшое настенное зеркало и ужаснулся: щетина-то за ночь выросла! И что теперь с ней делать? Осмотрев ворот рубашки, еще более помрачнел: несвеж он, явно несвеж! То-то эти черти, джентльмены, имели по дюжине одинаковых рубашек! Шейный платок (то бишь галстух) ворот прикроет, но как показаться тому же парикмахеру? Не-ет, надо приобретать бритву, помазок и прочие прибамбасы! И надо купить все-таки часы: такой вроде бы барин, а время у кого попало спрашивает… Оставаясь в халате, Городецкий выглянул в коридор, никого не обнаружил, пошел искать какого-нибудь служащего и наткнулся на вчерашнюю бабу.

— Подскажите, ради бога, — взмолился он, — нет ли при гостинице парикмахера?

— Есть, как не быть, — обрадовала его баба. — Вам побриться надо? Щас я его пришлю…

Через час Макс Городецкий вышел из гостиницы в отличном настроении (со свежей физиономией, в начищенных туфлях и даже в новой рубашке, которую ему продал втихаря швейцар по наводке парикмахера) и направил стопы к Москворецкому мосту и далее в Гостиный двор Китай-города. Здесь нашлось все: и складная бритва Шеффилд, и помазок, душистое цветочное мыло, одеколон, а также часы-брегет (карманные, но плоские, с новомодной мельхиоровой цепочкой), лайковые перчатки светлые и темные, трость с бронзовым набалдашником и темный цилиндр-шапокляк (то есть складной).

Приобретя все это, Городецкий безвозвратно ощутил себя джентльменом и пошел вновь гулять по улицам и бульварам Москвы. Перчатки он, впрочем, надевать не стал, трость сунул подмышку, а сложенный шапокляк нес в руке. Вдруг брегет его зазвонил, оповещая о наступлении обеденного часа. В то время он как раз вышел по Тверскому бульвару к Страстному монастырю и вдруг вспомнил об «Элиз» и Кате. «Не позвать ли их на обед? — пришла мысль. — Девушки они непосредственные, надеюсь мне обрадуются, настроение поднимут…». И он решительно свернул на Тверскую, надев для пущей важности шапокляк. Они встретились на лестнице, ведущей в ателье: девушки как раз из него выпорхнули.

— Здравствуйте, сударь, — растерялась Лиза, встретясь взглядом с Городецким.

— Лиза! — воскликнула Катя. — Да ведь это наш Максим!

— Я самый, — подтвердил он, снимая шляпу. — Пришел узнать, не возьмете ли вы меня с собой обедать.

— Мы как раз собрались в немецкий виртхаус, — сообщила Катя. — Там кормят вкусно, а берут по-божески. Но публика все больше наша, мещанская.

— Ой боюсь, боюсь, — заулыбался Максим. — Там у вас наверняка есть обожатели, как бы они мне бока не намяли.

— Вообще-то на Лизу в обед постоянно один то ли купчик, то ли приказчик притязает, — сообщила чуть растерянно Катя.

— Вот еще! — вспыхнула Лиза. — Очень мне нужны его притязания!

— Ну и хорошо, — заключил Городецкий. — Втроем мы как-нибудь от купчика отмашемся.

Войдя в виртхаус, попаданец поразился: было полное ощущение, что он попал в Баварию. Высокий деревянный потолок столовой пересекали мощные балки, подпираемые узкими квадратными столбами с укосинами.

Под потолком висело стилизованное тележное колесо со свечами по кругу (днем, конечно, потушенными). В торце зала находился большой камин, сложенный из грубого камня, пред которым было смонтировано деревянное вытяжное устройство для дыма. Сбоку от камина находилась стойка хозяина, к которой с потолка свисало множество колбас и окороков. На краю стойки торчал кран, из которого хозяин (кряжистый краснолицый мужик лет пятидесяти) разливал в кружки пиво. Перед стойкой стояло несколько стульев — для любителей поболтать с хозяином. Столы для обедающих стояли в нишах между столбами и были обставлены с длинных сторон скамьями с высокими деревянными спинками. К ним то и дело сновали две подавальщицы в разлетающихся красных юбках, пестреньких коротких лифах и белейших сорочках, открывающих наполовину пышные груди молодух.

— Вот это сервис! — произнес Максим. — А ведь у вас, мои милые, тут должны быть постоянные места?

— Конечно, — ответила Катя. — Вон за тем столом, у окна.

— Для меня приставной стул найдется?

— Пока он не нужен, — сказала Лиза. — Места еще не вполне заняты. Но поспешим.

Но только они устроились на скамье (Макс рядом с Лизой), как к столу подошел довольно бравый молодец в приличном сюртуке, но с обычным для купцов волосьем (борода, усы, кудри по обе стороны намасленного пробора), и сказал вызывающе:

— Это мое место, сударь!

— В самом деле? — картинно удивился Городецкий. — Надо проверить. Как это будет по-немецки? Майне плац? Сейчас посмотрю.

Он живо повернулся к скамье за собой, сделал вид, что вглядывается, повернулся обратно и сказал:

— Вроде бы нашел. Мое место, так и написано. И я с полным правом его занял.

— Шутки шутите? Я тоже могу пошутить. Например, перевернуть этот стол на пол!

— Вот что, Аким Степанович, — резко вмешалась Лиза. — Отойдите от греха! Я долго вас терпела, но более не намерена!

— Вон как Вы заговорили, Лизавета Васильевна! Как подарочки от меня получать, ты лисонькой прикидывалась, а тут появился фон барон залетный, так сразу переметнулась?

Макс враз напружинился и уже хотел воткнуть трость в солнечное сплетение наглеца, но вдруг за спиной того возникла фигура хозяина виртхауса. Он взял плечи дебошира в свои мощные руки и поволок его к двери. Там что-то стал ему втолковывать, а потом открыл дверь и хлопнул по плечу — типа, лети голубь. Некоторое время возбужденные девушки перебирали при участии Макса и соседей (трех горожан среднего возраста) детали случившейся коллизии, но тут подавальщицы принесли на стол пиво. Максу досталась целая литровая кружка, а девушки взяли себе одну на двоих, жареные колбаски (братвурст) с красной квашеной капустой (блаукраут) и макароноподобными картофельными кнедликами (шнецле), а также сырную закуску к пиву под названьем обацда и всем стало не до обид — настало время жора! У Максима проснулся очень приличный аппетит, девушки от него не отставали. Пиво тоже было к месту, так что все остались довольны баварским обедом. Хоть девушки и противились, заплатил за них Городецкий, который еще поблагодарил хозяина за помощь в ссоре. Тот снисходительно осклабился и поднял руки: мол, все в порядке, сударь, я на страже… Шли назад, в ателье, нога за ногу. Максим посетовал на свою проблему с поисками жилья и девушки вновь возбудились:

— Мы можем вам помочь! — затараторила Катя. — У нас есть постоянная клиентка в годах, Олимпиада Модестовна, вдовая дворянка. И она нам пожаловалась, что от нее сбежал постоялец, офицер, не заплатив за квартиру! И теперь она боится ее снова сдавать: вдруг опять ее обманут.

— Но вы совсем другой человек, — перехватила нить разговора Лиза.

— С вами она будет жить покойно. Сходите к ней (это в Козицком переулке), посмотрите квартиру и соглашайтесь!

— А вы, Элиз, сможете со мной пойти? В качестве рекомендателя?

— Конечно. На полчаса меня мадам Бертье всяко отпустит…

— Тогда ноги в руки и вперед?

— Как вы смешно всегда выражаетесь, Максим! — завистливо сказала Катя.

Глава седьмая

Квартирное везение

Олимпиада Модестовна, слава аллаху, оказалась дома. Впрочем, жила она не одна, а с прислугой, старой девкой Маланьей лет пятидесяти.

Самой хозяйке (высокой, дородной и большеглазой) было под шестьдесят, но она еще молодилась, что выражалось в ее модничанье.

— Это ты, Лиза? — удивилась она, вызванная в прихожую прислугой. — Кто это с тобой?

— Молодой дворянин, который ищет комнату в приличном доме, — сказала деловито Лиза и тут же улыбнулась. — Я сразу о вас подумала, Олимпиада Модестовна! Представьтесь, Максим.

— Максим Городецкий, потомственный дворянин Нижегородской губернии, двадцати пяти лет, не женат. Намереваюсь стать московским журналистом и потому нуждаюсь в опеке со стороны достойной столичной жительницы.

— Хм, бойки вы на язык, сударь, ну да журналисты все таковы. Каков же ваш доход?

— Увы, пока невелик. Иначе я снял бы целую квартиру или дом. Но когда я с важными персонами Москвы перезнакомлюсь, то буду точно богатеть.

— Смешной какой! Где вы познакомились, Лиза?

— В кофейне на Тверской. Максим нас с Катей туда провел. И там упоил.

— Глупости, Элиз, через полчаса вы были как огурчики, — вмешался Городецкий. — Но я так и не понял: каковы мои перспективы у вас, Олимпиада Модестовна?

— Что ж, если вам моя комната понравится и вы будете готовы платить за нее 10 рублей серебром, то добро пожаловать, живите. Лизино мнение я привыкла ценить. К тому же мне по душе мужчины, склонные к шутке.

— Мне обещали платить 50 рублей ассигнациями, Олимпиада Модестовна…

— Немного. Но учтите, что в плату будут входить услуги Маланьи…

— ????

Тут Олимпиада Модестовна заулыбалась и пояснила:

— То есть питанье, стирка, уборка комнаты и всякая прочая мелочь.

Тут попаданец немного помолчал, соображая выгоды и невыгоды предложения ушлой тетки (35 рублей ассигнациями!), и потом сказал:

— Позвольте все же взглянуть на комнату…

— Же ву при де пассе, мсье, — сказала дама и Максу тотчас пришла на ум хитрая комбинация.

Осмотрев комнату (вполне нормальная, метров 20, с обычной кроватью, но и диваном, обтянутым вельветом, шкафом красного дерева, таким же столом, стулом, светлым окном и боком голландской печи), он повернулся к хозяйке и сказал:

— Для меня это, конечно, дорого. Но есть один дополнительный плюс…

— Слушаю вас, мон фил, — усмешливо сказала дама.

— Вы владеете французским языком, а я, к своему стыду, нет. Так сложились обстоятельства. Но если вы будете разговаривать со мной по-французски и время от времени пояснять свои слова на русском, то я соглашусь жить с вами бок о бок и платить за это серебром.

— Хитер бобер, — рассмеялась Олимпиада Модестовна. — За бесплатно решил найти себе учителя французского языка! Впрочем, я согласна, поболтать я люблю. Только деньги прошу заплатить за месяц вперед — меня так обманул симпатичный поручик Серж Шумилов…

— Извольте, — достал ассигнации Городецкий и отсчитал 35 рублей. — Так я сегодня перееду из гостиницы?

— Лучше бы завтра, — призналась дама. — Маланья должна привести вашу комнату в идеальный порядок.

На обратном пути Макс жарко поблагодарил Лизу за жилищный подарок.

— Да какой это подарок? — жалко залепетала девушка. — 35 рублей за месяц! При 50 рублях дохода! Она вас ограбила, а я помощницей стала!

— Деньги я сумею заработать дополнительные, — заверил Городецкий. — Например, даже в вашем ателье, подарив мадам Бертье новые фасоны американских модниц и некоторые их хитрушки.

— Фасоны американских модниц?? Разве в Америке есть свои моды? И откуда вам-то их знать?

— Я был знаком в Нижнем Новгороде со служащим Русско-американской компании, вышедшим на пенсию, он и рассказал. В Бостоне, Филадельфии и Вашингтоне еще какие модницы живут, почище парижских! И применяют свои новинки. Например, в Америке распространена охота на китов. В качестве отходов остается много упругого китового уса. Так кто-то догадался и стал из этого уса делать юбки, отчего платья, надетые на них, стали на зависть широкими и пышными, упруго колыхаясь при ходьбе и заставляя мужчин замирать в восхищении. Будут москвички приобретать такие платья?

— Еще как будут! — вдохновилась Лиза и спохватилась: — Но у нас китового уса нет…

— Та же компания и завезет — были бы заказы. Но ус этот, мне кажется, можно заменить каркасом из проволочных обручей, соединенных лентами.

— Вы такой умный, Максим, — сказала Лиза вдруг с унынием. — Возьмете у мадам Бертье деньги и уйдете восвояси…

— А на что мне сдалась эта мадам? — заухмылялся Макс. — Я ее и не знаю совсем. Зато знаком с двумя хорошенькими модистками, с которыми можно соорудить такие платья. Правда, понадобится сталистая проволока, которую можно найти в кузницах…

— Проволоку проще поискать в скобяном ряду в Китай-городе…

— Вот ты умница, — сказал Макс. — Если все сладится, вы будете ходить в умопомрачительных платьях по бульварам, поражать воображение мужчин и женщин и получать от них частные заказы — так, глядишь, и собственное ателье откроете. Угу?

Лиза ошарашенно посмотрела в лицо невозможного дворянина и неуверенно засмеялась. Вторую половину дня Городецкий провел за составлением кроссворда.

Вы когда-нибудь составляли кроссворд? Нет? И не беритесь: это страшно утомительное и нервное занятие! Начало-то идет более-менее (правда, много мороки с подбором кратких и емких определений к словам), но чем ближе к концу, тем меньше остается вариантов для заполнения таблицы и настает момент, когда разум отказывается заниматься этой галиматьей. Только страшным усилием воли и через подбор совсем несуразных слов (последним стал неизвестный еще «стриптиз» — или надо было перестраивать половину таблицы) крестословицу из всего-то двадцати четырех слов удалось закончить ко сну. Естественно, что в этом самом сне Макс продолжал перебирать слова и терзаться от лингвистического бессилия.

Глава восьмая

С Олимпиадой тэт-а-тэт

Следующий день Максим начал с того, что пошел в Гостиный двор и купил шесть белых рубашек тонкого льняного полотна, атласный жилет (серебристый) и два галстуха (темно-синий и черный), а также несколько носовых платков из батиста и лакированные черные туфли для выходов в театр или на бал. Еще приобрел фрачную однотонную пару безукоризненно черного цвета (с той же целью) и, оставив продавцу адрес Олимпиады Модестовны для пересылки покупок, отправился искать скобяной ряд. Здесь он вновь порадовался, найдя моток длинной сталистой тонкой проволоки, купил его и еще кусачки и тоже отправил на новую квартиру. После чего направился туда сам. Посыльные его, видимо, опередили, так как хозяйка встретила нового постояльца словами:

— Ай да бедный безденежный юноша! Аж двух молодчиков из Гостиного двора прислал! С первым понятно: дворянин обязан одеваться прилично своему званию. Но второй принес моток проволоки: это вам зачем?

— Сия стальная проволока должна оказаться дороже серебряной, а то и золотой, — пафосно произнес Макс. — Ей я намерен завязывать денежные петли вокруг талий московских дам и вокруг шей их мужей.

— Где же пояснение?

— Его пока не будет. По поговорке: лучше раз увидеть, чем десять раз услышать.

— Eh bien, et dezirata! (Ну и дьяволенок!) — засмеялась дама.

— Вы уже начали преподавать мне французский? — заулыбался и Макс.

— Quelque chose comme ca, — произнесла хозяйка и добавила: — Что-то вроде того.

— Вот что я забыл купить! — стукнул себя по лбу Городецкий. — Франкорусский словарь!

— Он где-то валяется у меня на антресолях, — махнула рукой Олимпиада Модестовна. — Если найду, то презентую. А теперь предлагаю составить мне кампанию у кофейника. Вы поди черный пьете, да еще с ликером?

— Что подадут, то и пью, — пожал плечом Макс. — Правда, зеленый чай не люблю.

— Разве есть зеленый чай? — удивилась хозяйка. — Он же черный, иногда красный…

— Чай изначально весь зеленый. Черным он становится после тепловой обработки почти в 100 градусов по Цельсию. Зеленый считается более полезным, и азиаты предпочитают его: татары, башкиры, калмыки… Ну и китайцы тоже. Черный зато более вкусный и бодрящий, потому что в нем есть кофеин — то же вещество, что и в кофе, хотя поменьше.

— Святая Богородица, я ничего об этом не знала! Где же вы пили зеленый чай?

— В Нижнем, у одного татарского мурзы. Я обучал его сына русской грамматике, правда, недолго…

— Почему недолго?

— Мурза выяснил, что я атеист и прогнал.

— Ты атеист? Энциклопедистов что ли начитался? Ты же по-французски не понимаешь?

— Полно уже русских переводов и Вольтера, и Руссо и Дидро… Мудрые, по-моему, были люди.

— Мудрые да дураки. Расшатали религиозные и королевские устои Франции и ввергли ее и всю Европу в 25-летнюю свару! Еле-еле усмирили этих горлопанов.

— Не вполне, — возразил Городецкий. — Пять лет назад французы снова свергли Бурбонов. А Луи Филипп Орлеанский объявил себя королем-гражданином.

— Ну и дождется, что его тоже свергнут. Народ в узде держать надо, в покорности. Для того попы и нужны, чтобы втолковывать ему: власть благородным людям дана от бога. Недаром наш Николай Павлович провозгласил девиз России: православие, самодержавие и народность. И его власть в Европе крепче всех.

— Так-то оно так, так-то оно конечно, — подпустил малость юродства Макс, — только отчего же оттуда к нам разнообразные промышленные товары везут, а мы им одно и то же: лес, лен, зерно и кожи? А дело, вероятно, в том, что тамошние горожане куда образованнее наших и потому многое придумать и произвести могут. Образованного же человека религией в подчинении удержать трудно: по себе, бесприютному горемыке, знаю…

— Вы меня в полное смущение ввергли, Максим, — нервически заговорила дама. — Я надеялась, что мы будем с вами жить в полном согласии, по законам людским и божьим, а вы, получается, либерал?

— Я пришел к выводу, Олимпиада Модестовна, — утрированно важно начал Макс, — что мою личность невозможно втиснуть в рамки одного понятия. По происхождению я дворянин и, уверяю вас, горжусь этим. По предприимчивости похож на купца: везде ищу выгоду и, представьте, нахожу — к вящей пользе моего окружения. Вы в этом еще убедитесь. По миросозерцанию я оптимист: считаю, что жизнь прекрасна и удивительна, а в ее несуразностях пусть копаются больные люди, то есть пессимисты. Лучшими созданиями на земле я считаю женщин, в них есть то, чего мне так не хватает: милота, доброта, красота, умение создать уют в самом крохотном гнездышке и еще многие, многие прелестные качества. А впрочем, на них я могу, если вы не против, сосредоточиться…

— Ну-ка, ну-ка, — с легким хохотком поощрила дама.

— Во-первых глаза. Разве у мужчин бывают такие большие глаза, как, например, у вас? Но они же не просто большие, а выразительные! Вот только что вы были готовы метать громы и молнии, сейчас уже смотрите с вниманием, а через минуту, возможно, одарите ласковостью?

Во-вторых, волосы. Это же чудо природы! Длинные, густые, шелковистые, манящие к себе мужские пальцы, чтобы погладить или напротив, зарыться в их густоту и потянуть на себя, оживляя инстинкт покорности, присущий женщине. Никогда, никогда я не видел ни одной лысой дамы, в то время как плешивых мужиков — пруд пруди! А губы?

— Хватит, Максим, — рассмеялась Олимпиада Модестовна. — То, что вы поклонник женщин, я поняла при первой встрече. И опыт мне говорит, что если вы либерал и даже атеист, то из неопасной категории. Резать аристократок в случае революции вы не будете и другим не дадите.

— Ни в коем случае! — истово подтвердил Макс.

— Тогда продолжим наше соседство и общение. Пора вам рассказать, в какой журнал или газету вы все-таки устроились?

К 10 вечера Городецкий вновь был в квартире Надеждина.

— Вот крестословица, — сказал он и выложил на стол свою таблицу (аккуратно перечерченную с утра).

— Хм, — буркнул Белинский. — Вот ради такой этажерки люди будут покупать газету?

— Не ворчи, Виса, — пожал ему плечо Николай Иванович. — Давай разгадывать слова.

— Ну, давай. Первое по горизонтали: «Парнокопытное животное». Их полно в мире, парнокопытных!

— Здесь всего 4 буквы…

— Значит, конь.

— Пальцем в небо! Конь — непарнокопытный!

— Хм… Ну, лось.

— Могло бы быть, только с четвертой буквы начинается слово по вертикали. Ты знаешь слова, начинающиеся с мягкого знака?

— А что это за слово? «Часть тела», из 5 букв. Бедро? Ребро?

— Палец?

— Позвольте дать вам подсказку, судари, — вмешался Макс. — Рациональнее всего начинать разгадывать слова, начиная с однозначного. Например, здесь есть столица Сардинии. И это…

— Милан? — предложил Надеждин.

— Турин, — буркнул Белинский. — Однозначно.

Макс покинул друзей через час, когда они одолели половину кроссворда — и то с его неназойливых подсказок.

Глава девятая

От кринолина к конке

Четвертое утро в николаевской Москве Городецкий провел сначала за столом у Олимпиады Модестовны (они завтракали и дружески пикировались — отчасти по-французски), а затем он приступил к разметке проволоки, опираясь на смутное впечатление от интернетовской картинки: то ли 10, то ли 20 обручей сделать? Или 12–15? Колебания его прекратились после измерения всей длины мотка: получилось 30 аршин, то есть около 20 м. При диаметре нижнего обруча 1,5 м длина его оказалась 4,7 м. Ну а выше 4,2 м, 3,7 м, 3,0 м, 2,4 м, то есть проволоки хватило на 6 обручей. Придется ее докупать. А может тогда сделать просто турнюр на попу и несколько обручей понизу? Ладно, буду пока рисовать эскизы и вымерять. Тем более, что спереди желательно сделать выемку без обручей — проще будет танцевать, да и ходить… Обедать он пошел в виртхаус, хоть гранддама его и улещивала.

— У меня будет не просто обед, а деловая встреча, — объяснил Макс. — Вы позволите потом заглянуть ко мне Лизе — на полчаса?

— Только без ваших мужских глупостей, — строго сказала Олимпиада, хотя в глазах ее Максу почудились бесенята.

— Мы намереваемся сшить платье нового фасона, — приглушенным голосом сказал Городецкий. — Первый удачный экземпляр презентуем вам, Олимпиада Модестовна.

— Это то, на чем вы будете зарабатывать деньги? — приглушенно спросила и она.

— Да, — шепнул Макс и вышел за дверь.

На обед была в этот раз свиная рулька, с которой он еле управился. Девушки предусмотрительно взяли одну на двоих и тихонько посмеивались, глядя как он отдувается. Хорошо, что он ограничился поллитром пива… Оглядывая зал, Макс вдруг наткнулся на ненавидящий взгляд позавчерашнего приказчика. «Лучшее — враг хорошего, дружок», — подумал он и спросил у Лизы:

— Паренек вас больше не беспокоит?

— Отвадил его герр Дитер, — улыбнулась она.

— А о каких подарочках шла речь?

— Пфф! — презрительно сморщилась Лиза. — Подсунул раз грошовый платок с распродажи, который пришлось взять во избежание ссоры…

В комнате у Макса Лиза с любопытством огляделась и заключила:

— Чистенько у вас, Максим. Диван удобный. И мебель из красного дерева… А это та самая проволока? И как я должна ее перевязывать?

— Вот мой эскиз. Он вам понятен?

— Мы должны сделать такую кольчатую клетку? Ходить в ней, наверно, можно, а как садиться?

— При усаживании кольца легко соберутся вместе и беспокойства не причинят.

— Что-то верится с трудом…

— Сделаем, накинем сверху платье, подвигаетесь в нем и поверите. Но пока надо вас обмерить.

— Это ни к чему: свои размеры я знаю досконально.

— Тогда говорите, а я их проставлю на эскизе… Хорошо. Теперь вот еще что: сооружать платье мы ведь будем здесь, больше негде? Значит, нам надо заинтересовать Олимпиаду Модестовну. Давайте пообещаем ей такое же платье?

— Это можно, — согласилась Лиза. — Но материя пусть будет ее.

— Тогда пойдемте говорить с ней, а потом вы снимете с нее размеры…

Итогом оживленных переговоров с хозяйкой стало ее согласие на воскресную деятельность Макса и Лизы в его комнате — под надзором Маланьи. После ухода Лизы Городецкий малость полежал на диване, все еще переваривая плотный обед, но вскоре встал и подсел к столу: пора было составлять первую статью о цивилизации будущего. «Начну с железных дорог и конки», — решил он и взял из пачки бумаги первый лист, а также карандаш «Кохинур» и ластик (все купил еще позавчера, когда принялся за кроссворд). Были у него и гусиные перья с чернилами, но писать ими чисто он при первой пробе не научился.

Общую часть о перспективах железнодорожных перевозок в мире и России Макс накатал за час. Но вот перешел на прокладку конок в Москве и призадумался: ее холмистый рельеф для них не очень-то подходит. Где же тогда их прокладывать? А, пожалуй, вдоль Москвы-реки получится, по бережку: ровненько и уклон совсем небольшой. Но там фактически нет оживленного движения… Хм, нет так будет: если проложить конку от устья Яузы по Москворецкой, Кремлевской и Пречистенской набережным. Там мигом и магазины возникнут и увеселительные заведения! А на краю пустующих Лужников можно многолюдную ярмарку устроить и уж тогда конка эта будет через каждые пять минут вагоны подвозить! Решено, так и опишу и красок не пожалею… Вечером он как штык был на традиционной «спевке» у Надеждина и получил неожиданный втык:

— Где вы прочли про этот «стриптиз»? — сверкнул глазами Белинский. — Ни в Лондоне, ни в Париже нет такого развратного публичного танца!

— Публичного нет, а нелегальный есть, — парировал Макс. — В борделях Парижа девицы его танцуют: под музыку и у шеста. Очень будоражит, знаете ли!

— Вы что же там бывали?

— Бывал, — бодро соврал Городецкий. — С одним татарским мурзой, из Нижнего Новгорода.

— Где же подобный бордель находится? — спросил Надеждин.

— Прямо в Пале-Рояле, при ресторане «Провансальские братья», — сказал попаданец, интересовавшийся проституцией Парижа в 19 веке, когда писал своего «Петербургского пленника».

— Все равно, придется этот вопрос из крестословицы убрать, — скривился Надеждин. — Ценсор может придраться.

— Мамма мия! — воскликнул Городецкий. — Это же мне полтаблицы переделывать!

— Мы пошли вам навстречу, — улыбнулся Надеждин. — У нас в штате нашелся тот самый педант, которому в сласть подобное занятие. Думаю, он справится. Вы же первое время будете ему помогать.

— Это ж другое дело! — расцвел Макс. — Я сосредоточусь на своих рассказах о будущих чудесах и возможных московских прожектах. Вот, кстати, принес первый рассказ, о железных дорогах.

— Дайте сюда, почитаем. А почему написано карандашом? К тому же безграмотно, без ятей и еров?

— Уверяю вас, в будущем от этих архаизмов люди откажутся. Вам же все понятно в моем тексте?

— Понятно, но непривычно. Так почему карандашом?

— Мой почерк гусиным пером ужаснее карандашного, — совсем повесил голову Городецкий. — Потому я и привык писать карандашом.

— Все у вас не слава богу, — пробурчал Белинский.

— На самом деле ничего ужасного, — сказал вдруг Надеждин. — Зато идеи ваши очень интересны. Надо же, создать связку «конка-ярмарка»! Одно будет тянуть за собой другое, а в итоге все будут в выигрыше: купцы, промышленники и обыватели. Хоть к генерал-губернатору с такой идеей идти!

— Вот и сходите, — сказал Макс. — Соберите группу профессоров МГУ соответствующих факультетов, изложите проект более основательно, с цифрами расходов и возможных доходов, и добейтесь личной встречи у Голицына.

— А что? — задумался Надеждин. — Дмитрий Владимирович основной целью жизни своей принял обустройство Москвы после пожара и сделал уже очень много. Данный прожект может принести в казну много денег, да и удобств у горожан прибавится. Тем более что конки можно проложить и по главным улицам, пристегивая, где надо дополнительных лошадей. Я завтра же поговорю с профессорами физико-математического факультета Перевощиковым, Ловецким и Павловым: они у нас известные универсалы и неоднократно консультировали чиновников генерал-губернатора по использованию земель столицы. Что-то они мне скажут?

— Только мое имя лучше не упоминать, — спохватился Макс. — Сошлитесь на опыт Англии.

Глава десятая

Первый блин: красивый, но несъедобный

К воскресенью Городецкий приготовился: купил в достатке проволоки, а также портновский женский торс из папье-маше. Олимпиада Модестовна как правоверная христианка и общительная женщина отправилась в это утро на обедню, а Маланью оставила на хозяйстве, да для пригляда за «голубями». Лиза большой религиозностью не отличалась и, заглянув все же в церковь для приличия, явилась к 8 утра с корзиной, в которой была ткань для платья, а также ленты, тесемочки, завязочки и принадлежности для шитья.

— Начнем день с кофе, — безапелляционно заявил Максим. — Ты не против, Маланья?

— Знамо с кофею, батюшка, — ухмыльнулась баба, с которой у Городецкого уже сложились свойские отношения. — Сам варить будешь-то?

— Сам, сам.

Он достал стеклянную банку со спиртом, поболтал ее, покрутил фитиль, поджег его огнивом, поставил на банку железную решеточку и сверху джезву из бронзы с водой. Тотчас бросил зерна кофе в ручную мельницу, смолол их и засыпал в готовую закипеть воду. Довел до кипения пару раз и вуаля — кофе (ароматнейший, с большой пенкой!) готов. Усадив Лизу в излюбленное кресло Олимпиады Модестовны, налил ей в чашечку тончайшего фарфора чудную жидкость и спросил:

— Ликер, ма шери?

— Нет, нет, — затрясла головой девушка. — Просто с сахаром.

— Я хотел вдогон сливки с круассаном предложить… — замурлыкал бес.

— Н-ну, тогда да, — зарумянилась Лиза.

Оказавшись в его комнате, она всплеснула руками:

— Вы манекен даже купили? Очень хорошо: с ним у нас дело живо пойдет!

И оно пошло: Макс выгибал заранее рассчитанные и нарезанные проволочные полуовалы, а Лиза вязала на них широкие ленты по эскизу.

И через час ажурный изящный кринолин уже висел на манекене, легко покачиваясь.

— Боже, какая красота! — восхитилась Лиза. — Как точно вы все вымеряли и сделали! Я уже вижу, как чудесно будет сидеть на нем платье! Вы кудесник, Максим!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — произнес Макс, вычурно «плюя» через левое плечо. — Вот когда я это платье на вас увижу, тогда и будем либо радоваться, либо плакать. Вы не забыли, что сначала на каркас надо смастерить нижнюю рубашку?

— Все я помню, не волнуйтесь. Сейчас буду его обшивать…

Часа через три в квартиру вошла довольно тяжеловесная хозяйка и сразу стукнула в дверь к постояльцу:

— Могу я к вам войти, Максим Федорович?

— Милости просим, Олимпиада Модестовна, — отозвался Городецкий.

— Здравствуй, Лиза. Ой! До чего же обширно это платье! — поразилась дама. — Но и красиво, что там говорить! Напоминает наряды времен Екатерины. Но почему оно совершенно бесцветное?

— Это нижняя рубашка, Олимпиада Модестовна, — опять зарумянилась Лиза. — Драпировать тканью я буду после.

— Ладно, я тогда пойду посмотрю, что там готовит Маланья нам на обед. А Максим Федорович тебе нужен?

— Я постоянно помогаю, — поспешил всунуться Макс. — Платье действительно обширное, а Елизавете Кузьминишне то булавка нужна, то ножницы. Она все колени наверно уже изодрала…

— Ну, помогай, помощник… И гранддама пошла на свою половину.

— Вы же просто глядите на меня, Максим, — с легкой укоризной сказала Лиза.

— Не только. Еще говорю ободряющие слова. А хотите, я буду рассказывать вам сказки или басни?

— И тем сбивать меня с мысли? Впрочем, расскажите сказку, только новую.

— Про конька-горбунка слышали?

— Нет. А кто автор?

— Ершов. В прошлом году напечатан, в «Библиотеке для чтения».

— Нет. Я только Пушкина читала. «Руслана и Людмилу». Очень красивая поэма…

— Тогда я вам почитаю (вчера купил на книжном развале), а вы продолжайте творить, слушая одним ухом. Тут Городецкий вспомнил аудиозапись сказки в исполнении Табакова и стал читать, подражая его интонациям:

— За горами, за лесами, за широкими морями

Не на небе, на земле жил старик в одном селе…

Когда Олимпиада Модестовна пришла звать работников на обед, она услышала под дверью финальную часть сказки:

— Царь царицу тут берет, в церковь божию ведет и с невестой молодою он обходит вкруг налою…

Тут она не выдержала, вошла в комнату и сказала:

— Так и знала, что вы, Максим Федорович, будете речами обольщать мою портниху! Сейчас идем все обедать, а потом извольте сидеть рядом со мной и спрягать французские глаголы!

Часам к шести Лиза наконец позвала Макса и барыню в комнату и продемонстрировала на себе произведение швейного искусства.

— Боженька ты мой, — говорила Олимпиада Модестовна в восхищении. — Оно же при каждом движении колышется и так завлекательно! Скажите Максим, вы же мужчина!

— Очень сексапильно, очень, — подтвердил Макс.

— Что, что? — встала в недоумении барыня. — Как вы сказали?

— Это американское слово, означающее, что такую девушку хочется сразу схватить в объятья и тащить на сеновал.

— Вы наглец и грубиян! Единственное, что вас извиняет — выражение неподдельного восхищения в глазах! Извинитесь перед Лизой немедленно!

— Виноват, — сказал Городецкий, вытянувшись и попытавшись щелкнуть пятками домашних туфель. — Буду исправляться, Елизавета Кузьминишна. Но теперь попытайтесь сесть… Лиза села на диван, но как-то боком и скукоженно.

— По-другому никак? — спросил Городецкий.

— Не получается, — кивнула портниха.

— Значит, надо вырезать снизу часть колец, — сказал задумчиво попаданец и добавил: — Как же они-то там управлялись?

— Кто и где? — резковато спросила дама.

— Женщины в Америке, — ответствовал он.

Глава одиннадцатая

Урок Маланьи

В середине июня Макс проснулся в своей уютной кровати, потянулся до хруста в суставах и решил полежать еще, перебирая в голове события прошедшего месяца. В целом он был ими доволен: по всем избранным направлениям достигнуты успехи и немалые. В «Молве» он стал фактически ведущим журналистом, обеспечивая ее растущий тираж.

Инициатива профессоров МГУ по перевозке горожан в вагонах по железным колеям на конной тяге получила полное одобрение генерал-губернатора. Новые платья произвели фурор на московских бульварах и улицах и заказы на них посыпались сотнями. Макс уговорил Олимпиаду Модестовну Гречанинову (такова была ее фамилия) создать свое ателье (дворяне имели право это сделать, не вступая в гильдию и не платя значительный налог), а также нашел пару жестянщиков для изготовления каркасов — основными же швеями и совладельцами стали Лиза и Катя. Он нашел через собратьев-журналистов толкового поверенного, который взялся оформить патент на новый фасон платья (теперь уже на имя Городецкого) и пообещал, что в течение года он будет получен. Пока же Макс имел по устному соглашению с женщинами 5 % дохода с каждого проданного платья — до 5 рублей ассигнациями. В конце месяца таких платьев оказалось 40, и он ощутил себя богачом. Тут он усмехнулся и поморщился. Большая часть успехов его была виртуальной. У прекраснодушного губернатора Голицына не оказалось в бюджете лишних денег (кто бы сомневался!) и потому прокладка конки повисла в воздухе. Отчисления за платья Макс тоже пока не получал: Олимпиада Модестовна уговорила его повременить, так как она понесла значительные расходы при организации ателье. Единственное дополнительное поступление денег произошло от Надеждина, который выплатил ему премию за увеличение тиража «Молвы» (в 2 раза!) в размере месячного оклада. И тут Городецкий совсем помрачнел. В жизни Николая Ивановича (единственного дружелюбно настроенного к нему мужчины) только что произошла катастрофа: он имел неосторожность влюбиться в дворянскую дочь, Елизавету Сухово-Кобылину, и попросить ее руки. Его (поповича по рождению) унизили со всей возможной спесью и отказали от дома.

Потеряв голову, он подговорил ее бежать с ним за границу. Лиза согласилась, но опоздала к намеченному сроку. Побег не удался, а о подготовке к нему узнали. Теперь Надеждин должен был срочно эмигрировать, иначе его могли закатать в тюрьму. Газета же и журнал оставались на Белинском, с которым Городецкий находился фактически в состоянии вооруженного нейтралитета… Встав, наконец, с постели, Макс провел гигиенические процедуры и, запахнувшись в халат, пошел на кухню, где орудовала Маланья.

— Что, Олимпия учесала в свое ателье? — спросил он об очевидном.

— Туда, болезная, — проворчала домработница, сверкнув глазами на квартиранта. — Черт тя к нам принес, окаянного! Жили мы, не тужили в тепле и сладости, а теперь што? Вертитца Липа подобно егозам своим, Лизке да Катьке! Денег лишних тщитца заработать! Тока вместо прибытков пока одни убытки!

— В этой фразе ключевое слово «пока», Маланьюшка, — сказал с назидательной ноткой Макс. — Поверь, через месяц ты по-другому заговоришь. Сама будешь ходить как барыня. Глядишь и замуж вдруг выскочишь!

— Што в том замужестве хорошево-та? Суета одна да криводушие. Уж я-то знаю, нагляделась на Липу с ее Лексеем Иванычем…

— Давай подробности, — хохотнул Макс, занимаясь приготовлением кофе.

— Подробности те? На милай, учись. Бывало, токо Лексей-то за порог ступит, а к Липке гоголь катит, усами шевелит. Ухватит ее за бока да в спаленку. То-то визгу оттуда, стонов да стуков! Потом на кухне сидят красные да кофием отпаиваютца…

— Н-да, бедный Алексей Иванович…

— Беднай? Хе, хе… Не знаю што на стороне, а дома стоит Липке уйти, как он мя за тити схватит да в ту жа спаленку тащит. Так накидывалса, будто век бабьих телес не мял да манды не имал…

— Кха, кха, — закашлял Городецкий, но добавил: — Сладок запретный плод, давно сказано…

— Пожалуй што так, — согласилась Маланья. — Слабоватый был мущщина Лексей Иваныч, не то, что дворник наш Федька, а мне нравилось все жа с ним барахтатца. Млела и все… А щас гляжу на тя с Лизкой и чаю: с какова теста ты сделан-то? Девка млет прямо, на все готова, а ты не мычишь, не телишса. Ты не думай, она уж откупорена, упиратца шибко не будет. При том чиста да ласкова, какова рожна те ищо нада?

Макс вскинул на нее ошалелые глаза и спросил первое, что пришло в голову:

— Тебя же барыня оставляла нас сторожить? Вот так сторож, елки зеленые!

— Коли б ты насильничать яе стал, я ба вмяшалась! А коль все ладком у девки с парнем идет, што путатца?

— Я не могу на ней жениться, — сказал Макс. — Мне тут еще жить и врастать корнями в общество, а при жене-мещанке со мной перестанут разговаривать. К тому же большой любви у меня к Лизе нет.

— Видать шиш тя не больно донимат, — усмехнулась Маланья. — Тогда ладно, живи поманеньку. С девкой тока этой не трись больши. Пущай себе жениха толковова ищет.

И вышла с кухни. Городецкий же стал было пить кофе, но тот показался ему таким невкусным, что он выплеснул его в помойное ведро.

Обедать он пошел в тот самый «Балчуг» — в надежде, что встретит там толстячка-боровичка по фамилии Хохряков. Интуиция подсказывала ему, что бодрячок этот не прост и весьма много знает о замоскворецких воротилах, а может он и вхож к некоторым. По дороге он стал невольно вспоминать разговор с Маланьей, крутя головой.

«Шиш» на самом деле его очень донимал, и он не раз едва удерживал себя от того, чтобы не прильнуть к кокетливой «Элиз». Останавливала его простая мысль: а что я буду делать с ней потом, после вакханалии? Она ведь не путана и к тому же моя деловая партнерша.

Психанет после моего охлаждения и бросит все к чертям! Я-то переживу и в другую авантюру пущусь, а ее благополучие накроется медным тазом. А девушка она замечательная, правильная… Деньги у нее появятся, круг знакомых расширится да станет покачественнее и тогда в поле зрения обязательно появится достойный ее любви мужчина. Будут, конечно, и обычные ловцы приданого, но она же не полная дура, сумеет поди отличить волка от агнца? С другой стороны, любовь слепа: сколько в истории и искусстве примеров безрассудной женской доверчивости… По крайней мере, я тут буду уже не причем.

Глава двенадцатая

И снова Хохряков

Хохрякова он увидел сразу, как вошел в ресторан «Балчуга». Верный своей привычке тот сидел в кресле и читал перед обедом «Московские ведомости». Макс подошел и скромно сел на соседнее кресло, дожидаясь конца этой читки, но периферийное зрение замоскворецкого жителя оказалось острым.

— Это опять вы, сударь! — воскликнул толстячок. — Извините, в этот раз я газету вам не уступлю, но только потому, что уже ее дочитываю.

— Я не ради газеты сюда пришел, — возразил Городецкий, — а желая увидеть вас и поговорить.

— Это чудо из чудес! — опять воскликнул бодрячок. — Высокообразованный дворянин ищет встречи с заурядным мещанином! Наверно, завтра пойдет ливень, и Москва-река выйдет из берегов.

— Ваша экспрессия — вот подлинное чудо, — улыбнулся Максим. — Ни один из моих новоявленных московских знакомых ей не обладает.

— Но зачем я вам понадобился? — удивился Хохряков.

— Вы живете в средоточии столичного богатства, — начал попаданец. — Причем не мертвого капитала, воплощенного в хоромы, драгоценности и предметы искусства, а живого, подвижного. А в силу своей исключительной живости вы наверняка знакомы со многими владельцами этого богатства, то есть с замоскворецкими купцами.

— Я знаю всех этих нуворишей, — с апломбом подтвердил Хохряков, — да вот беда: мало кто из них знает меня!

— Это не так важно, — заявил Городецкий. — Позвольте мне угостить вас обедом, за которым вы расскажете мне о тех персонах, про которых захотите рассказать.

— Витиевато вы подкатываете, — рассмеялся абориген, — но мне по нраву. Тем более что я люблю поговорить. Напомните мне ваше имя.

— Максим Городецкий. Пробую стать литератором.

Кое-кто может удивиться: почему было не назваться журналистом?

«Молву» достаточно широко стали читать в Москве, а журналист Городецкий стал же почти звездой! Но в тогдашних московских изданиях было не принято подписываться своей фамилией, все шифровались под псевдонимами. У Макса было аж три псевдонима: в разделе «Картины будущего» он подписывался как «Телегид», в «Психотипах» как «Психотерапевт», а в «Гороскопах» как «Прорицатель» — простенько и сердито.

— О-о! Это великолепно! — возрадовался мещанин. — Благодаря вам мои характеристики московских купцов наконец будут услышаны широкой публикой.

— Только прошу, не слишком одиозные. У литераторов есть ценсоры, которые могут навсегда отбить охоту к сочинительству.

— Одиозные — это плохие видимо? Но можно чутка фамилии ведь изменить: вместо Хлудова написать Блудов, а вместо Рахманина — Ахманов…

— Кстати о фамилиях: напомните мне ваше имя и отчество…

— Илья Ефимович.

— Я поступлю с фамилиями купцов по вашему способу, Илья Ефимович.

— Тогда пойдемте за стол, пока еще есть места. Обещаю трюфели не заказывать.

— Здесь разве есть трюфели?

— Шутка это, шутка. Здесь даже устриц не бывает. Но гурьевскую кашу варят, от которой я не откажусь.

— Тогда и я ее закажу: надо же наконец узнать, что это за каша…

— Ее варят из манки — это такая редкая тонкая крупа из особых сортов пшеницы, — пояснил Хохряков. — На молоке с пенками.

Макс едва удержался, чтобы не расхохотаться: вот тебе и гурьевская каша, любимая еда императоров! Потом спохватился: вдруг есть такой рецепт, при котором обычная манка становится деликатесом?

Наконец заказанную кашу принесли (украшенную ломтиками апельсинов, изюмом и грецкими орехами) и Хохряков, благоговея, поднес ко рту первую ложку. Макс тоже попробовал: одну, вторую, обжегся и стал мельчить порции. Внутри каши оказались вкуснющие пенки, которые и составляли ее секрет. Наконец каша закончилась, Макс мысленно пожал плечами, а ублаготворенный Илья Ефимович начал витийствовать…

Чего он только не порассказал о замоскворецких купцах! Максим, однако, слушал его избирательно: деловую информацию впитывал, а бытовую пропускал мимо ушей — набрался в свое время в пьесах Островского. Впрочем, одна история его покоробила: в ней речь шла о купце, жена которого нарожала за 20 лет 15 детей, а на шестнадцатых родах скончалась. Выжило 9 детей, в том числе пятеро сыновей, которые стали по очереди жениться. Купец больше в брак не вступал (дал зарок жене перед смертью), но после свадьбы старшего сына начал посылать его в длительные поездки. Сам же вызвал к себе его жену и склонил к прелюбодеянию. Об этом то ли никто не узнал, то ли сочли за благо промолчать, но все осталось шито-крыто. Невестка же как положено через год родила: то ли от мужа, то ли от свекра. Тут женился второй сын и история повторилась. То же было и с третьей невесткой и с четвертой. Но после пятой свадьбы купца нашли в петле, и домашние решили, что в нем проснулась совесть. Только лично Хохряков думает иначе…

На прямой вопрос, чье купеческое семейство в Москве является самым авторитетным, Илья Ефимович сказал:

— Куманины, конечно. У них и отец был городским головой и сын его, Константин Алексеич, а теперь на ту же должность прочат Валентина Алексеича. Есть еще Александр Алексеевич, служивший в Московском архиве МИДа, а теперь ведущий большую торговлю чаем. Все они и богаты и знатны уже (двое получили дворянство) и связи имеют преобширные как среди купечества, так и среди дворян.

— Кто из них более отзывчив к людям?

— Александр Алексеич, пожалуй. Он взял на кошт и воспитание своих племянников и племянниц после смерти свояка, Михаила Достоевского, бывшего врачом…

— А где его дом, не знаете?

— Был на Ордынке, но уже несколько лет он переехал с семейством на Маросейку, в Старосадский переулок…

— Что ж, было приятно с вами поговорить, Илья Ефимович. Надеюсь, мы еще встретимся, — учтиво сказал Городецкий и пошел восвояси.

Глава тринадцатая

Купец новой формации

Желая предстать богачу как минимум опрятным, Макс посидел у чистильщика обуви и махнул лихачу — черт с ними, с копейками, имидж дороже. Через полчаса лихач остановился перед обширным (14 окон по фасаду) трехэтажным домом где-то между Зарядьем и Чистыми прудами.

Городецкий сошел на опрятную булыжную мостовую (видать дворника здесь строго обязывают держать марку) и двинулся к подъезду, достав из жилетки новенькую визитку, где элегантным почерком было написано: Максим Федорович Городецкий, потомственный дворянин, журналист газеты «Молва». Не успел он подойти к двери, как она открылась и на крыльцо вышел вышколенный привратник: без ливреи, но безукоризненно одетый. Молча поклонившись, он взял визитку, мельком на нее глянул и открыл дверь пошире, пропуская посетителя в небольшой вестибюль.

— Присядьте, Максим Федорович, — сказал он неожиданно для Городецкого и пошел внутрь здания. Макс обернулся, увидел резное кресло и угнездился в нем, приготовившись к ожиданию. Неожиданно внутренняя дверь отворилась и в вестибюль вошел другой привратник, который сел молча в кресло по другую сторону двери, глянул в какое-то оптическое приспособление на улицу и замер. «Умно, — подумал Макс. — Первый расскажет хозяину как выглядит посетитель, а второй покараулит дверь». Привратник пришел за Максом минут через десять и повел его сначала по коридору вдоль окон, затем вверх по лестнице на второй этаж и вновь по коридору, но уже внутреннему. Дойдя до овальной ниши, он приостановился, открыл в ней высокую дверь, сказал внутрь «Максим Городецкий» и удалился. Войдя, Макс оказался в средних размеров гостиной, где в массивном кожаном кресле сидел мужчина лет сорока пяти в строгом темно-сером сюртуке. Был он худощав и лицо имел чуть изможденное, но полное спокойствия.

— Прошу садиться, Максим Федорович, — сказал он, указывая кистью руки на кресло, стоящее напротив себя. — Что привело ко мне журналиста популярной в Москве газеты?

— Александр Алексеевич, вы читали в «Молве» публикации, посвященные перспективам вагонного движения по железным колеям в Москве?

— Да, — сказал Куманин. — Идея здравая. И я слышал, что губернатор склонен ее поддержать и отдать в ведение городских властей, сделав важным источником поступлений денег в бюджет.

— В городском бюджете нет денег на ее строительство.

— Печально. Значит конку мы еще долго не получим.

— В Европе и Соединенных Американских Штатах прокладку железных дорог и их эксплуатацию берут на себя частные акционерные компании, которые обязуются отчислять в бюджет государства значительный налог с выручки за билеты. Это меньше, чем был бы доход от полной выручки при условии государственного владения дорогами, но компенсируется мгновенным привлечением больших частных капиталов и, соответственно, стремительным строительством дорог. Я уверен, что через 10 лет многие города Европы и Америки будут соединены такими дорогами, а через 20 — большинство. Купцы и банкиры, которые рискнут участвовать в железнодорожном деле, неимоверно обогатятся, а государство получит стабильный источник дохода и возможность быстро перебрасывать войска и грузы в любую область страны.

— Это конками что ли? — иронично спросил купец.

— Паровозами, конечно. Конки — это мелочь, внутригородской транспорт, но и они способны принести немалую прибыль и сделать жизнь горожан более комфортной. К тому же их прокладка даст необходимый опыт нашим инженерам.

— Вы говорите ясно и убедительно. Но не убедили генерал-губернатора?

— Меня на встречу с ним не взяли. Теперь на рандеву можете настоять вы и уговорить отдать конки Москвы в ведение акционерного общества. Которое тут же создадите из купцов, пользующихся вашим доверием.

— Я думаю, что для строительства первой линии конки больших капиталов не понадобится, — усмехнулся Куманин.

— И это верно, — подхватил Максим. — Для нее будет достаточно капитала семьи Куманиных. Или вы со своими братьями кооперации не создаете?

— Создаем, когда дело того требует, — качнул головой купец. — Теперь я спрошу: какой тут ваш интерес, Максим Федорович?

— Я надеюсь, что имею дело с честным человеком и патриотом своего города. Идею с конками в Москве и первый ее маршрут по берегу реки от Яузы до Лужников предложил я. Если вы сумеете создать в Лужниках новую ярмарочную площадку, то конка заработает на полную мощность, принося очень значимую прибыль. Мне от этой прибыли достаточно иметь 1 %.

— Тут дело пахнет сотнями тысяч или миллионами. Получать даже несколько тысяч в год за идею, которая уже прозвучала, наивно с вашей стороны. К тому же вдруг появится еще один претендент на первенство?

— У меня есть одна особенность, которой лишено большинство людей. Я генерирую новые идеи. Например, я знаю, как получить быструю прибыль на Москве-реке. Знаю, как резко улучшить освещение городских улиц, а также вашего, к примеру, дворца. Знаю новую конструкцию бритвы и много чего еще. Держитесь за меня и получайте новую и новую прибыль. А также качество жизни, что немаловажно.

— Так это вы тот самый «Телегид»?

— Он самый.

— Теперь я вам верю. Мы все в доме ждем нового номера «Молвы» в надежде, что прочтем очередную фантастическую идею. Неужели быстрые полеты по воздуху в нужном направлении будут возможны?

— Именно быстрые и в любом направлении. Сначала в небольших кабинах на 2–5 человек, а потом в вагонах по 30-100 человек. Из Москвы до Петербурга за 2 часа.

— Фантастика! Ладно, будет вам 1 % от прибыли. Но мы с братьями станем ждать новые предложения по обогащению.

— Тогда начнем со света? Темная осень явится вскоре, и вы можете встретить ее с ярко освещенными комнатами…

— Привлекательно. Что вам для этого понадобится?

— Привлечение к делу еще одного-двух человек из числа преподавателей университета и некоторая сумма на покупку ряда ингредиентов.

— Начинайте. Если я буду удовлетворен, то вознаграждение ваше будет достойным.

— Тогда пойду в университет.

— Никаких пойду. Вот вам 50 рублей на извозчиков. Дела любят быстроту.

— Благодарю, Александр Алексеевич. С вами эти дела вести приятно.

Быть может, кто-то из читателей спросит, в чем суть предложения по освещению? Она проста: изготовление свечи Яблочкова, представляющей собой два параллельных угольных электрода в гипсовой упаковке, накрытые стеклянным плафоном. Горит она 1,5 часа, потом к батарее Вольта надо подключать другую. На перспективу Макс держал в голове лампу Лодыгина с вольфрамовой нитью накаливания — но где еще взять тот вольфрам?

Глава четырнадцатая

Как один немец помог одному свиданью

В универе Максу несказанно повезло: декан физико-математического факультета Перевощиков в ответ на его просьбу рекомендовать толкового физика-препода сказал:

— У нас только что появился специалист в области электричества: Отто Вильгельмович Краузе, работавший в Петербурге вместе с Шиллингом. Он молод, но сноровист. Еще беден как церковная мышь, так что с удовольствием, думаю, возьмется за подработку. Но все материалы по опытам электрического освещения должны оказаться в ведении университета.

И вызвал к себе Краузе, оказавшимся юношей лет 19-ти, худым, но бодрым.

— С мощными батареями Вольта вы дело имели? — спросил Макс.

— Да. Я помогал Павлу Львовичу взрывать подводные мины в прошлом году на Обводном канале, а там понадобилось напряжение около 300 вольт при токе в 1 ампер.

— Об электрической дуге Петрова слышали?

— Нет…

— Ничего, вы сами ее будете создавать — если согласитесь помочь одному богачу осветить его дом. За немалые деньги, конечно.

— Это было бы очень кстати: наша семья недавно переехала в Москву и пока сильно нуждается в деньгах.

— Тогда давайте уединимся и я введу вас в курс дела детально…

Закончили они обсуждение этих дел к семи часам вечера и стали собираться по домам. Тут Макс, узнав, что Отто живет в Хамовниках, решил сделать ему приятное и предложил доехать на лихаче. Тот запротестовал («это так дорого!»), но был пресечен и кое-как смирился с выбросом чужих денег на ветер. Доставив его до скромного домишки, Городецкий обдумал путь домой и решил выбраться на Зубовскую улицу, далее по Пречистенке до Бульварного кольца, по бульварам к Страстному монастырю и вот он, его Козицкий переулок.

Оказавшись на Пречистенке, он машинально посмотрел на особняк князя Мещерского и на подоконнике открытого окна во втором этаже увидел сидящую девушку.

— Стой! — скомандовал он лихачу, повинуясь импульсу. Тот осадил бодрую лошадь и встал у обочины. Макс поднялся в рост в коляске, снял шапокляк, чуть поклонился и сказал:

— Добрый вечер, Елизавета Петровна.

— Здравствуйте, Максим Федорович. Куда вы пропали? Завезли нас сюда и носа не кажете!

— Мне казалось, что у вас все должно быть благополучно…

— Благополучно? Пожалуй, только я отчаянно скучаю! В Москве сейчас никого нет, все разъехались по дачам!

Городецкий чуть помедлил и сказал с намеренно мурлыкающими нотками:

— Сегодня прекрасная погода и оставшееся меньшинство москвичей наверняка прогуливается по бульварам. Не желаете ли присоединиться к ним под моей охраной?

— Желаю, только мне даже отпроситься не у кого: маман с Алексеем Павловичем отправились играть в карты к князю Арбенину.

— Так это то, что надо! — воскликнул бодро Макс. — Я напишу записку Елене Ивановне о том, что похитил вас и пусть только дворня князя Мещерского попробует вас не выпустить из дома. К ночи я вас верну. Даже не помятой.

— Ох, вы так шутите! Но погулять мне страсть как хочется — тем более без маман и ее аманта…

— Так одевайтесь, а я отпущу лихача и вас подожду. Или вы хотите гулять в коляске?

— Нет. Вы наверняка будете говорить мне непристойности, а я не желаю, чтобы их кто-нибудь еще услышал, даже извозчик.

И вот дверь особняка отворилась и на улицу выпорхнула прехорошенькая скупо улыбающаяся стройняшка в легком атласном наряде в розовых тонах. «Явный эктоморф, — одобрил Максим. — Страстная ведьма в глубоком омуте, но готовая к раскрутке. Просто подарок судьбы». Сам же заговорил патетически, обегая восхищенными глазами все девичьи прелести:

— Когда б я паспорт заграничный как люди умные имел

И мог скитаться по Европе в отдохновении от дел

Каноны строго соблюдая и проторенные пути

Я во Сикстинскую капеллу, вполне понятно, мог зайти

Лик и грудь мадонны созерцая, я в душе бы ухмыльнулся: шиш!

С Элизою Мещерской не сравнишь!

Девушка на мгновенье оторопела, заливаясь румянцем, но тотчас вздернула голову и отчеканила:

— Я вовсе не Мещерская, а Иноземцева!

— Зря вы это сейчас сказали, Елизавета Петровна, — увещевающим тоном попенял Макс. — Предки вашего папеньки наверняка жили не в России, а вот Мещерские тут устилали землю в продолжение многих поколений. Устилали не просто так, а в боях и по завершении трудов праведных. Ими вы можете гордиться, их кровь в вас жива. Как прекрасно, что вы из рода князей Мещерских!

— Я могла бы с вами еще поспорить, — сказала юная патрицианка, — но на самом деле мне хочется вас расспросить: как вы устроились в Москве и где берете деньги на такую роскошную жизнь!

— Это вы при виде лихача такое заключение сделали? — рассмеялся Городецкий.

— Не только. У вас изысканная одежда, уверенная стать и вы позволяете себе подтрунивать над княжной из древнего рода Мещерских… Все это не укладывается в моей голове: ведь при первом знакомстве вы явно робели, не знали куда девать свои руки-ноги…

— Ого! Пожалуй, за этот месяц и у вас, мадмуазель, хорошо подросли зубки. Подоконник грызли? Или входную дверь?

— Брр! Что за невоспитанный дворянин мне в попутчики достался? Вместо того, чтобы рассыпаться в комплиментах, он меня задорит? С какой целью?

— Что у спокойной девушки на уме, то у рассерженной на языке, — заулыбался Макс. — Мне хочется знать досконально с кем я пытаюсь сблизиться: с милой кошечкой или когтистой пантерой?

— Пфф! Как вы наивны, bonhomme (простачок): женщина всегда может перейти из одного состояния в другое! Лишь с джентльменом ей это сделать сложно: он может так посмотреть на пантеру, что ей становится стыдно за свою непристойную лохматость и ярость.

— Решено, буду следовать кодексу джентльмена, — чуть поклонился Макс. — Хотя бы его шутливой разновидности.

— Разве есть и такая? — подняла бровки новоявленная Мещерская. — Поделитесь хотя бы одним пунктом.

«Выручай, Мелихан», — взмолился Городецкий и стал припоминать перлы Кости:

— Пункт не первый, но очень важный: джентльмен должен знать, что нравится его даме, что-бы не оказаться там, где это можно купить.

— Не очень смешно, но жизненно, — сказала с улыбкой Лиза. — Впрочем, я дамой еще не стала. Зато отец покупал все, что мне нравилось. Еще пункты помните?

— Слово «благодарю» произносит джентльмен, а «очень благодарю» — бедный джентльмен.

— Очень точно! — улыбнулась девушка. — Хотя смешного и тут мало. Еще?

— Джентльмен пьет до тех пор, пока ему не станет хорошо, а глупый джентльмен — до тех пор, пока ему не станет плохо.

— Опять метко! Еще!

— Если джентльмен называет даму ласковыми словечками, то, скорей всего, он забыл, как даму зовут.

— Ха-ха-ха! Но это возможно только с кокотками! Вы к ним тоже ходили, Максим?

— Боже упаси! — затряс головой Городецкий. — У меня был знакомый, который летом на дачной террасе подолгу ел суп, так как отгонял от тарелки комаров. Когда мы спросили, что в них такого страшного, он ответил: а вдруг какой-то из этих комаров напился чужой крови, а я его съем? Аналогию улавливаете?

Тут Лиза изумленно вгляделась в лицо Макса, с некоторым облегчением улыбнулась и сказала:

— Это же просто человеконенавистничество! Бедные жрицы любви…

— Нам этот комароненавистник тоже не нравился, — подтвердил Максим.

Глава пятнадцатая

Внезапная страсть

Вскоре они достигли Пречистенского бульвара и неспешно вступили под сень его деревьев, двигаясь в сторону бульвара Никитского.

Попутчиков и встречных у них было достаточно — как из дворян, так и из мещан. Наши персонажи на них поглядывали, оценивая наряды, стати и лица, но более были заняты своей беседой. Вдруг Лиза встрепенулась, схватила Макса за рукав (они шли чинно: рядом, но не сплетая рук) и быстро сказала:

— Смотрите, какое чудное платье на этой девушке!

Макс поднял голову и увидел одно из произведений ателье г-жи Гречаниновой и Ко.

— Симпатичненькое, — мурлыкнул он.

— Я не пойму, за счет чего оно такое объемное? — озадачилась Мещерская.

— Я этот секрет знаю, — удивил ее Макс. — Платье держится на каркасе из стальных колец. Клетка в общем. Не дай бог загорится: из нее быстро не выпутаешься!

— Не надо меня запугивать. Вы говорили, что джентльмен обязан знать, чего хочет его дама. Я хочу такое платье. Однозначно!

— Что ж, заключить вас в объятья, Елизавета Петровна, мне уже с час как хочется, — признался Макс покаянно. — А тут такой подарок: вы в эти объятья просто прыгаете!

— Что?! — взъярилась Мещерская, но тотчас осеклась, поняв, видимо, свою оговорку. — Что же делать? — заволновалась она. — Надо ее догнать и спросить, где ей сшили это платье!

— Я знаю это ателье, — стал успокаивать ее Макс и взял за локоть, типа ненароком. Лиза сделала слабую попытку высвободиться, но он ее удержал, продолжая информировать: — Стоит такое платье рублей 400–800, в зависимости от ткани. Запись на пошив на полгода вперед. Но с владелицей я в хороших отношениях…

— Каким образом? Когда вы все успели? — воскликнула Лиза и вырвала локоть на свободу.

— Я журналист и потому мне многие двери открыты, — стал пояснять Городецкий. — Хотя крутиться часто приходится с раннего утра и до темной ночи.

— Какая насыщенная у вас жизнь! А у меня одна скука! Почему я не родилась мужчиной?!

— Вы хотели бы иметь ежеутренне щетину на щеках и под носом? Волосатые руки и ноги? Грубый голос, залысины на лбу или плешь на темени? Привычку волочиться за каждой хорошенькой женщиной, обусловленную избытком мужского полового гормона? Плеваться, сморкаться и писать где попало в отсутствии женщин? Умоляю, оставайтесь той же belle femme, какую я повстречал месяц назад и какой любуюсь сегодня.

— Мне мало, чтобы мной любовались! Я сама хочу любоваться, восхищаться, влюбляться и наслаждаться всей полнотой жизни! А к тому же еще что-то делать, быть полезной, востребованной уважаемыми мной людьми!

Городецкий по-новому всмотрелся во вдохновенное лицо Лизаньки и горестно вздохнул внутри: те же извечные женские вопросы, только в еще более жесткой социальной действительности. Не знал он их решения в 21 веке (карьеры что ли бабские, ниочемышные?), не знает тем более сейчас. Впрочем, начнет Лизанька рожать одного за другим детей числом 10–15 и другие ее проблемы отступят на второй план. С другой стороны, сейчас у аристократов не принято самим выхаживать и воспитывать детей — значит пустота существования останется, которую надо будет чем-то заполнять. Тут-то адюльтеры и подсунутся… Впрочем, вторая половина его вздоха имела другую причину, вполне эгоистическую: не получится, видимо, сделать из такой Лизы романтическую усладу для своей порочной души и настырного тела! Да здравствуют молодые вдовы! Или хотя бы неверные жены. А что касается Лизы, то зимой начнется бальный сезон и мать с князем выведут ее в свет в качестве невесты. Может и клюнет какой-нибудь князь (престарелый любитель молодой плоти), граф (охотник за приданым от Мещерского) иль барон и потомственный дворянин (ровня, так сказать). Я тоже, конечно, «потомственный», но жениться, не пожив еще здесь как следует, что-то не хочется… Тут впору опять вспомнить Мелихана: «Жениться следует лишь в том случае, если вам кажется, что это единственный способ овладеть понравившейся женщиной». Причем, там есть ведь слова «если вам кажется…»

— Максим Федорович! — услышал он Лизин голос. — Вы здесь или уже на Луне? Подскажите все же адрес этого ателье…

— Давайте сделаем так, Елизавета Петровна, — сказал вернувшийся с Луны попаданец. — Завтра я за вами заеду, и мы навестим госпожу Гречанинову. Это та самая владелица швейного салона. Там и обговорим условия обретения вами новомодного платья. Только я предвижу, что ваша маменька себе такое же захочет.

— Обязательно захочет, — опечалилась Лиза. — Бедный Алексей Павлович! Он и так тратит на нас большие суммы! Нет, я не буду ввергать его в этот кошмар. Обойдусь без платья.

— К бальному сезону его непременно надо будет сшить, — сказал Городецкий. — Иначе вы будете выглядеть не модно. Я уговорю Олимпиаду Модестовну сделать вам обеим половинную скидку. В итоге получится как бы одно платье.

— Вы явились ко мне как ангел-хранитель? — восхитилась Лиза. — Но ангелы не горят плотскими желаньями.

— А вы запомнили те мои шутливые слова про объятья?

— Я не слепая, сударь. Ваши взгляды и прикосновенья красноречивее ваших слов. И я, к вашему сведенью, не каменная. У меня даже был жених в Рязани, и мы с ним целовались…

— Ого! Я бы не решился на подобное признание…

— Я вижу вас насквозь. Вы счастливы, что я это сказала. Мой жених, как вы поняли, исчез вместе с нашей прежней жизнью…

— Ну и бог с ним, — решительно объявил Макс, в самом деле счастливо сверкая глазами. — Над этой скамьей с наступлением сумерек божественно запахла сирень. Посидим рядом?

— Посидим, — царственно кивнула Лиза и тотчас засмеялась. А на скамье их бедра и плечи прижались друг к другу, пальцы сплелись, а головы то и дело стали соприкасаться: висками, лбами, щеками…

Наконец состоялся один поцелуй, второй, третий, а далее их губы, ставшие средоточием умопомрачительной страсти, почти не разъединялись.

Глава шестнадцатая

Дамы и гусары

Наутро во время традиционного смакования кофе Олимпиада Модестовна удивленно спросила Макса:

— Где это вы шастали вчера сударь до полночи? И отчего губы ваши подраспухли? Неужто завели себе, наконец, девицу?

— Царь-девицу, сударыня, — кивнул Городецкий. — Но умоляю, Элиз об этом ни слова — иначе она откажется шить платье для моей сирены.

— Sirene? Вы заговорили по-французски? А знаете, что в переводе это русалка? К тому же определенный тип девушек: боятся одиночества, мечтают при луне, настроение их меняется вместе с погодой и они самые загадочные существа.

— Это про нее, — удовлетворенно сказал Макс.

— Она гризетка? Или вам удалось заарканить noble fille?

— Вполне благородная. Без имен, разумеется.

— Дай бог, как говорится, нашему теляти…

— Не такой, мне кажется, я и теленок!

— Пока именно такой. В обращении с девушками… В деловом смысле вы хваткий мужчина. Так значит, ей захотелось наше платьице? В обход очереди?

— Хуже, Олимпиада Модестовна. Ей нужно два (для маман еще) и за половинную цену. Но сроки терпят. К бальному сезону поспеете?

— Для тебя, благодетель, конечно, поспеем и скидку сделаем — как ни больно мне это говорить.

— Тогда я могу их сегодня привезти на примерку?

— Вези. Только их инкогнито тотчас рухнет.

— Лишь для вас, мадам. И вы обязуетесь быть «могилой».

— Ты не представляешь как это тяжело, Максим! Моя грудь будет постоянно болеть, сдерживая напор этой тайны!

— Ну хотя бы на полгода! А там что-то прояснится…

Второй атаке Макс подвергся в доме Мещерских.

— Вы что себе позволяете, сударь? — грозно заговорила Елена Ивановна, войдя в гостиную, где мялся Городецкий. — Сначала эта дурацкая записка о похищении, а потом моя доченька появляется к ночи с улыбкой до ушей!

— В записке я же поставил слово «похитил» в кавычки, мадам! — стал отбиваться Макс. — А потом Елизавета Петровна увидела эти новомодные платья и потеряла голову. А когда я имел глупость пообещать ей такое же платье добыть, бросилась мне на шею!

— Что-о? Мне она рассказывала совсем другое!

— Само собой! Кто же из девушек признается матери в своей легкомысленности? В любом случае важен результат: я сегодня добился от владелицы ателье согласия на пошив двух платьев в обход очереди и за половинную цену.

— Откуда у вас такой фавор? Все мои приятельницы вынуждены смиренно ждать приема у этой мадам Гречаниновой, а вы вот так по-молодецки ее обаяли?

— Ну, мне кажется, в возрасте 60 лет только императрица Екатерина была любвеобильна…

— Это вам кажется, молодой человек, — слегка улыбнулась метресса.

— В общем, сударыня, я приехал за вами с просьбой Олимпиады Модестовны пожаловать к ней на снятие ваших размеров. Желательно до обеда.

— Но до обеда осталось всего два часа!

— Я приехал на «голубчике», за полчаса он нас довезет.

— Это было ни к чему: Алексей Павлович недавно завел свой экипаж. Только вы не предусмотрели время на наше одевание! Ладно, как-нибудь управимся. Но учтите: разговор о ваших возмутительных отношениях с Лизой не закончен!

Отобедав в домашней обстановке и даже без Олимпиады Модестовны (эта резко активизировавшаяся барыня стала в последнее время ходить обедать в тот самый виртхаус, вместе с Лизой и Катей, и там даже завязала знакомство с герром Дитером, который взялся обслуживать их столик самолично!), Городецкий обозрел мысленно свои дела и счел, что они катятся по налаженным колеям и его непосредственного участия в данное время не требуют. Так может приступить к тому занятию, ради которого и закрутилась вся эта карусель: писанию приключенческих романов? Предвкушающе улыбаясь, он сел за стол, достал пачечку зеленоватых листов писчей бумаги низшего сорта (а какую еще использовать для черновиков?), макнул гусиное перо в чернильницу (научился все же им писать) и вывел рабочее заглавие «Похождения поручика Ржевского».

После чего засмеялся: кого бояться? Здесь про такого не слыхивали, а написать что-то задорное и на грани приличий хочется. В какой же полк его поместить: Мариупольский (мундир на Юрии Яковлеве в «Гусарской балладе» именно этого полка), Павлоградский (он же о нем поминает) или Лейб-гвардии гусарский? Ни фига, только в Ахтырский, где служил знаменитый Денис Давыдов! А с какого времени начать его похождения? Может с 1806 г, когда ахтырские гусары помогали пруссакам после разгрома под Йеной? Не потяну, пожалуй: данных о тех днях мало, а придумывать все подряд — моветон. Ладно, не буду выпендриваться и начну с нападения Наполеона на Россию. А вернее, за пару месяцев до него… «Эта история, любезный читатель, началась в том самом грозном 1812 году, в событиях которого, ты, быть может, принимал участие.

Если же ты молод, как я, то много слышал о них от своих старших родственников. Так вот в том самом году (а на деле еще и раньше, года с 1810) в высоких сферах государства Российского все чаще стали заговаривать о неотвратимости войны с новоявленным правителем Европы, Наполеоном Бонапартом. В разговоры эти важные сановники старались вовлечь и нашего императора, Александра Павловича. Он, не желая разрушать с таким трудом подписанный Тильзитский мир, долго им противостоял. Но как известно вода камень точит: дрогнул наш царь и повелел поставить на западной границе империи заслон из трех армий. Командующим северной (1-ой) армией численностью более 100 тысяч человек, прикрывающей направление на Санкт-Петербург, был поставлен очень разумный генерал Барклай де Толли. Смоленское направление должна была перекрыть 2-я армия под командованием прославленного генерала Багратиона — вот только ее численность была в 2 раза меньше. Путь на Киев блокировала армия генерала Тормасова, недавнего героя Кавказской войны — в ней тоже было чуть более 40 тысяч воинов.

И вот они расположились вдоль границы, базируясь возле тех или иных населенных пунктов (имея штабы в Вильно, Волковыске и Луцке соответственно) и стали ожидать нападения европейской волчьей стаи.

Ибо не осталось у нашего императора к этому времени реальных союзников (не считая тех что на бумаге — Британии да Швеции), а в противниках кроме Франции оказались и Пруссия, и Австрия (недавние союзнички) и сонм германских княжеств, а также обласканные Наполеоном поляки. Разведка наша в лице графа Чернышева донесла, что под ружьем у аспида собралось больше миллиона человек (!), в то время как в России едва набралось 300 тысяч, да и то около 100 из них располагались на Дунае да на Кавказе, где только что закончилась война с османами. Но и у аспида этого тоже нашлась другая головная боль: католическая Испания никак не хотела признавать республиканские порядки, распространяемые французами, и для держания ее партизан в узде пришлось Бонапарту оставить там 300-тысячную армию. Неман же перешло 450 тысяч иноземцев — прочие остались для охраны коммуникаций да в гарнизонах. Но вернемся на полмесяца назад от нашествия, в конец мая того же года, да посмотрим из нашей дали на будни одного гусарского полка 2-й армии, получившего задорное название О…ский. Командовал этим полком очень важный ныне сановник и новоявленный князь, имя которого нельзя употреблять всуе и потому я назову его…Новосельцев, Александр Васильевич. Полк этот был направлен в Гродно, возле которого были дислоцированы казачьи полки атамана Платова из состава 1-ой армии: предполагалось, что таким образом будет осуществлена связь Багратиона с Барклаем де Толли. То-то обрадовались гусары такой новости! До этого они стояли в Беловежской пуще, возле деревни в 50 домов, где молодух можно по пальцам пересчитать, а тут в их распоряжение попадет целый губернский город с 20 тысячами жителей!

Какие-то чумазые казаки им, конечно, не соперники, будет где разбежаться глазам, воспламениться сердцам и, быть может, порезвиться дланям. Так что полк мигом взлетел на конь и порысил через пущу к Неману, где при впадении речки Гожанки стоит древний то ли русский, то ли литовский, а ныне все-таки польский город…» На этой фразе Городецкий придержал свое перо, перестал улыбаться и взялся за толкование китайского гороскопа, давно им обещанного читателям «Молвы».

Глава семнадцатая

Ржевский появляется на сцене

Весь следующий день у Максима оказался фактически свободным, и он с удовольствием продолжил свой новый роман.

По случаю уже летней теплоты полк разбил палаточный лагерь на западной окраине Гродно, за речкой Гожанкой, на лужайках среди тенистых рощ. Впрочем, после визита полковника Новосельцева к губернатору Ланскому офицеров полка определили на постой в приличные дома Гродно. Собираясь на постой, молодые оберофицеры 1-го эскадрона 2-го батальона оживленно переговаривались. Вдруг два корнета спросили у ладного, с уверенной повадкой поручи-ка:

— Ржевский! Вам, разумеется, повезло больше всех? Небось, к самому губернатору попали, у которого две дочки невестятся?

— Это не везение, это мука, — сказал с улыбкой поручик. — Похоже на вазочку с вареньем, которая заперта в буфете, за стеклянной дверцей: очень захочется лизнуть да стекло не пустит.

— Не надо вешать нам лапшу на уши, — возмутился Алексей Бекетов. — Уж вы-то найдете способ как полакомиться, не разбив стекла! Примеры были!

— Все мы помним ту евреечку из Луцка, дочь раввина! — захихикал Сашка Арцимович. — Уж такая была недотрога сдобненькая, ни на кого глаз не поднимала, а на вас подняла! А потом подняла и окошечко в светлицу! Ночью, конечно!

— Я разве вам об этом говорил? — нахмурил брови Ржевский.

— Так мы проследили за вами, а потом подсмотрели…

— Ай молодцы! — с непонятной усмешкой сказал волокита. — Впрочем, может эта наука впрок вам пойдет…

— Но что вы ей такого сказали, что она поплыла в руки?

— Спросил, как ей удается так легко идти, что на снегу не остаются следы?

— А она?

— Она обернулась, потом посмотрела на меня и обвинила в обмане.

— А вы?

— А я сказал: зато я увидел наконец ваши бездонные синие глаза и очаровался на всю оставшуюся жизнь! А еще я увидел прядь волос, подобных благородному черному шелку, краешек бархатистой щеки, при сравнении с которой увянет самая прекрасная роза, а теперь еще вижу жемчужные зубы за упоительными губками, раздвигающимися в улыбке…

— И все?

— Нет, конечно. Но потом при встречах (а я подстерегал ее по дороге в различных укромных местах) она не спешила убежать, а напротив замедляла шаги, желая услышать все комплименты, которые я придумывал. А однажды остановилась, слушая… А в другой раз, в безлюдном переулке, мы стали целоваться…

— Да-а, — вздохнул Бекетов. — Таким даром слова никто из нас не обладает.

— Глупости, — не согласился поручик. — Я тоже пару лет назад был вам подобен: смущался при дамах, терял дар речи, трусил в общем. Но, понимая, что туплю, преодолел себя, стал придумывать заранее комплименты, говорить их в нужный момент и однажды девушка подставила мне губы для поцелуя. Теперь не придумываю ничего, все говорю экспромтом. Без слов же эти капризницы будут к вам слепы.

— Но вы так и не сказали нам, куда вас определили, — спросил Арцимович.

— К пожилому вдовцу по фамилии Грудзинский, выдавшему всех дочерей замуж, — заулыбался Ржевский. — Видимо, по личному распоряжению Александра Васильевича. Но я не в обиде: мне подсказали, что в его доме хорошая библиотека, а я все же читаю по-французски. К тому же нас вскорости ожидает бал, который обещал дать в честь прибытия полка губернатор — там-то мы и посмотрим на местных дам поближе…

Тут уместно будет дать портрет моего героя. Дмитрию Ржевскому должно было вскоре исполниться 23 года. Роста он был чуть выше среднего, два аршина и семь вершков (173 см), строен, в плечах не сказать чтоб широк, но при снятии рубашки обнаруживались хорошо развитые рельефы всех его «членов». Лицо его нельзя было отнести к античным, но все же нос лишь чуть курнос и лишен горбинки, глаза ясные, с затаенной насмешинкой, брови ровные прямые, уши не лопушились, щеки не лоснились, усы вились как должно у гусара, а подбородок он тщательно брил. Еще хороши были губы: не тонкие и не толстые, а соразмерные, склонные к легкой улыбке и поцелуям. Волосы Дмитрия были пока тоже на зависть многим: густые, волнистые, почти черные, но он стриг их коротко, на старопольский манер, на что ему пеняли иногда его временные пассии.

— Зато под кивером голове хорошо дышится, — отвечал он.

— Как было б хорошо, если б ты, мон шер, вообще не надевал этот кивер и не покидал меня никогда! — пылко заклинали его.

Еще пару слов надо сказать о его происхождении. Он был из старого дворянского рода, но плодовитого и оттого существенно обедневшего: только накопит иной Ржевский подобие богатства к концу жизни, ан его уже надо делить на 3–5 сыновей, да и доченек кровных снабдить приданым. В последнее же время пошла мода давать сыновьям (и дочерям!) достойное образование, без которого теперь никуда хода нет: ни в офицеры, ни в чиновники, ни замуж. Иван Афанасьевич, отец Дмитрия, во всем себя ограничивал, а все-таки дал ему (вместе с братьями и сестрами) домашнее образование, в основу которого было положено знание французского языка.

Дмитрий, впрочем, был у него в любимцах, так как и сам тянулся к учебе, да и от природы был разумен и ловок. Оттого он без проволочек был зачислен в Дворянский полк (в Петербурге), где производилось ускоренное обучение будущих офицеров. Он и в этом «полку» стремился быть лучшим, что и стало у него постепенно получаться. На выпускном экзамене он сумел получить «отлично» в ориентировании, фехтовании саблей, стрельбе из пистолета и штуцера, а также в джигитовке. Его ближайшие товарищи, впрочем, не удивились: он не раз восхищал их необычными приемами тренировок. В частности, для развития твердости рук Митя подолгу держал то в одной, то в другой вытянутой руке чугунный утюг; зато при стрельбе пистолет его был ровен. В фехтовальном зале он подвешивал войлочный мячик и пытался попасть в него рапирой. Еще подговаривал товарища и норовил проткнуть падающую перчатку. Еще рисовал саблей воображаемые буквы, перебирал клинок от конца к эфесу, развивая силу пальцев. А за пределами зала просто приседал (в том числе на одной ноге), поднимался с хитрушками по лестницам, развивая икры и ступни, а то бегал с ускорениями или качал кистью на колене гантель. В спарринге предпочитал иметь поляков или литвинов, которые обладали специфическими и эффективными приемами польской шляхты. Пробовал он махать и двумя саблями и постепенно с ними освоился. В джигитовке же с удовольствием спрыгивал с лошади на ходу и тотчас заапрыгивал обратно задом наперед, выхватывал пистолеты и, ловя момент, стрелял из них. Еще нашил каких-то лямочек на подпругу и умудрялся быстро свешиваться, полностью прячась за круп лошади, и даже выскакивать в седло с обратной стороны. Имея аттестат с отличными оценками, Ржевский мог выбрать любой гусарский полк (кроме лейб-гвардейского), но один из преподавателей, которого он особо уважал, посоветовал О…ский, которым уже командовал полковник Новосельцев. В нем Ржевский прослужил два года корнетом, а потом прошла ротация и его повысили до поручика и командира взвода. Вот только в «деле» ему еще бывать не приходилось…

Глава восемнадцатая

Звериная суть критиков

Поставив точку под первой главой романа, Городецкий с удовольствием потянулся и пошел на кухню к Маланье.

— Што? Заиграла кишка-та? — спросила, усмехаясь, кормилица. — Ну, садись, попробуй мово варева. С горохом седня суп-та.

— Совсем без мяса? — наигранно ужаснулся Макс.

— Как без мяса? Без няго, чай, не можно! Мужик должон мясо есть, а то отколь силушка будит? Хотя те куда силуто? Весь день ничо не делаш, токо пишаш. О чем хать?

— Роман про гусар: как они от войны к дамам мечутся и обратно.

— А-а… У военных всех так, не токо у гусар. Пьют, правда, ишшо да в карты шьютса.

— А ты с военными не шилась, Малаша?

Баба посмотрела на Макса с насмешинкой и сказала:

— Много будиш знать, скоро состаришса. — И продолжила: — Липа баяла, будто ты нашел каку-то барышню?

— Кто кого нашел еще вопрос, — усмехнулся Городецкий. — К тому же мать, как у барынь водится, может взбрыкнуть и деву эту увезти туда, не знаю куда.

— Все равно это лучша, чем сиднем сидеть. Кровь по жилушкам гонять нада!

— Да понял я, Малаша, понял. Пожалуй, ты меня и подтолкнула к этой авантюре. Ну, славно ты меня накормила, аж в сон потянуло.

— Была б женка под боком, щас ба и разговелса! — хохотнула баба. — А так што делать, иди спи.

Спать, правда, Макс не стал, а сел опять к столу, но не за роман, а за описание будущих подводных кораблей.

«Люди до сих пор полагают, что плавать по воде и в воде могут только деревянные корабли, плавучие, так сказать, изначально — потому что пористое дерево легче воды. Они при этом напрочь забывают о самом знаменитом законе Архимеда: „тело, погруженное в воду, выталкивается из нее с силой, равной весу вытесненной воды“. Если же этот закон учесть, то окажется, что тонкостенные корабли из железа будут отлично плавать по воде, а особенно внутри воды…»

Дописав статью к вечеру, он немного поколебался: не пойти ли все же к дому Мещерских, поговорить с Лизой через окно… А может она вообще исхитрится выйти на улицу и тогда мы с ней славно пообжимаемся и нацелуемся? Но тут перед ним всплыл грозный лик Елены Ивановны, и он сдулся. «Ладно, пойду в редакцию: статью отдам и о дальнейших публикациях покалякаем». В редакции был один Белинский. Он молча взял текст, протянутый Городецким, пробежал его глазами, кинул взгляд на автора, пожал плечом и сказал:

— Я начинаю уже привыкать к вашим фантазиям. Но все-таки передвижение в глубинах океана гигантских стальных бочек, нафаршированных торпедами, минами и ракетами, не говоря уже о пушках на их палубе вас самого-то не смущает?

— Это теоретически возможно, а значит практически осуществимо, — ответил Макс с упряминкой. — Кстати, электродвигатель уже изобретен немецко-русским ученым Якоби, который, по моим сведениям, строит его в Петербурге наяву.

— Откуда у вас такая осведомленность?

— У меня есть знакомцы в Петербургском университете, — соврал Макс. — Они и пишут о новинках по моей просьбе.

— Ну ладно. Читатели вам не очень-то верят, судя по письмам в редакцию, но газета все равно идет нарасхват. Придется опять вам премию выплатить.

— Я не против. Расходы мои увеличились.

— По вашим нарядам видно, — покосился Виссарион. — Явно не по средствам живете.

— А где Николай Иванович?

— Я проводил его сегодня в Баден. Он оставил меня за себя.

— Это понятно, больше некому.

— «Молву» он мог и на вас уже оставить…

— Упаси господи! К редакторской деятельности я совершенно не гожусь. Тем более, что начал вчера писать роман…

— О как! О чем же?

— О приключениях бравого гусара в войне с Наполеоном.

— Фантастических приключениях, надо полагать? В стиле барона Мюнхгаузена?

— Ну, не настолько завиральных. Чувство меры-то должно быть…

— У каждого это чувство свое. Ваше, например, куда объемнее моего. Вроде Булгаринского…

— А знаете, что я недавно узнал? — спросил Городецкий. — Что сочинитель этот вовсе не Фаддей, а Тадеуш и попал он в Россию вместе с армией Наполеона как враг, был взят в плен и тут прижился. А теперь он всем известный русский писатель, патриот русской старины.

— Да известно все это, — досадливо сказал Белинский. — Меня тоже многие считают поляком, только я натуральный русак, из-под Пензы и фамилия отца моего Белынский. Это в университете меня уже переиначили на польский лад, а мне надоело всех поправлять…

— Понятно, — сказал Макс. — Что нового выращено на ниве российской словесности?

— Ничего! — заявил Белинский. — Все заполонили сказки (опять Пушкин руку приложил), стихи бездарных поэтов вроде Ершова, да Загоскин опять разродился: на это раз заметками «Три жениха». Написал один совершенно неисторичный, но живой и увлекательный роман и стал производить ему подобные, только все хуже и хуже. Театры пьесами завалил, где один и тот же милый персонаж мечтает жениться на хорошей девушке, но ее тетушка этому препятствует, желая выдать за графа или князя. И только вмешательство брата или дяди разоблачают преступные намерения знатного жениха и тогда все соглашаются, что добрая девушка должна жить в счастии с добрым малым.

— А чем вам Ершов не угодил? Чудесный же «Конек-горбунок» у него получился!

— Сусальная история, вроде сказки о ленивом дурачке Емеле! Концовка же такова, что на месте императора я б том 3 «Библиотеки для чтения» изъял, автора же сослал назад в Тобольск…

«Вот тебе и гений нашей критики! — мелькнуло в голове у Городецкого. — Теперь я не удивляюсь, что он и о Шевченко отзывался пакостно и Гоголя затравил своей требовательностью. В общем, долой, долой этих критиканов, пусть лучше обычные читатели хвалу или хулу нам преподносят…»

Глава девятнадцатая

Бал в Гродно

Желая избавиться от неприятного осадка на душе, Городецкий сел по возвращении домой за стол и решил написать перед сном еще главку о хитроумном поручике.

Разместив в отведенной комнате свое малое имущество, Митя Ржевский пошел в библиотеку, показанную ему хозяином, и стал рыться в ее стеллажах. Книги были на трех языках: польском, латинском и французском (по нисходящей) и потому выбор оказался невелик, томов в 50. Откладывая в сторону Вольтера, Монтеня, Монтескье и эциклопедистов (их Дмитрий читал в библиотеке Эрмитажа, хоть и не полностью, конечно), он вдруг наткнулся на мемуары графа де Сегюра (1 и 2 тома) под названием «Notes sur le sejour en Russie sous le regne de Catherine 2» (Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II). Стал их пролистывать и всерьез увлекся: автор был послан ко двору императрицы в 1785 г. в качестве посланника Людовика 16-го, пробыл там до взятия Бастилии и приметил очень много особенностей русской жизни. Кроме того, он описал свои впечатления о Польше, на которых Ржевский и сосредоточился.

— Так вот вы где! — сказал хозяин по-французски, внезапно появившись перед ним. — Что изволите читать? Сегюра? Интересный выбор, необычный. Впрочем, чудо, что вы вообще читаете по-французски: наши мелкопоместные шляхтичи на нем читать, как правило, не умеют.

— Почему вы решили, что я мелкопоместный? — осклабился Ржевский.

— По всему, — просто ответил Грудзинский. — По малому имуществу, качеству мундира, а также по выражению лица: у знатных шляхтичей оно совсем другое.

— Мда, — усмехнулся поручик. — Как же я появлюсь на бал, где будут ваши знатные красавицы?

— Знатные почти все поуезжали в Варшаву или Вильно, — усмехнулся в ответ пан. — Оставшиеся просто на бал не явятся из-за гонора, так что не переживайте понапрасну.

— Они осмелятся вызвать неудовольствие губернатора?

— Василий Сергеевич — милейший человек. К тому же в Гродно много красавиц среднего разбора. С другой стороны, вы ведь не жену явились себе здесь приискивать? Знатную да богатую?

— Нет, нет, — засмеялся Ржевский. — Указом Павла Петровича офицерам запрещено до 30 лет жениться — чтобы не оставлять вдов без пенсиона.

— Ну и ладно. Лучше ответьте: вы полонез, мазурку и кадриль уверенно танцуете?

— Уже да, в том числе вальс.

— Тогда бояться нечего: наши дамы и паненки более всего ценят у кавалеров ловкость в танцах. Иначе зачем бы им было так любить балы?

— Но я для чего пришел? — продолжил хозяин. — В столовой прислуга уже накрыла стол. Приглашаю вас со мной отобедать.

— Тогда позвольте отдать вам деньги, выданные мне на кормление, — встрепенулся Дмитрий.

— Не позволю, пан, — с утрированной суровостью возразил Грудзинский. — То не позволяет наш кодекс чести!

— А мне честь не позволяет оказаться в долгу, — встречно возразил Ржевский.

— Судьба непременно сравняет наши долги, — слегка улыбнулся потертый жизнью мужчина. — Не в этом году, так через десять лет.

Бал был объявлен на третий день по прибытии полка. С утра все офицеры начистили до блеска парадные ботики (короткие сапожки), отпарили доломаны и чакчиры, начистили пуговицы и галуны (не сами конечно, а руками денщиков), одели свежие рубашки и преисполнились радужными надеждами, после чего чинно отправились в обширный дворец Радзивиллов, стоящий на центральной площади Старого города — одноэтажный, но высокий, с двумя подъездами в колоннах и протяженной мансардой. Внутри дворца, за входом, гостей встречали пан Радзивилл (склонный к полноте мужчина лет под сорок) и его жена (статная дама второй свежести, то есть за 30 лет), а также губернатор Ланской (еще статный, но седой человек лет 55) с супругой (лет 45), полковник Новосельцев (бравый, высокий, большеглазый и кудрявый несмотря на свои 35 лет) и атаман Платов (какой-то невзрачный, 60-летний, с жиденьким волосиками на почти плешивой голове). Когда Ржевский вошел во дворец, он был полон гостей, толпившихся (как это было видно из вестибюля) уже в бальной зале. Чеканя шаг, поручик подошел к чете Радзивиллов, представился и приложился к надушенной ручке дамы. Тотчас он полуобернулся к губернатору, отдал честь и поцеловал руку уже подусталой Варвары Матвеевны. Скосив глаз на полковника, получил от него яростный взгляд и даже краешек сжатого кулака из-за спины, после чего, оставив кивер на попечение ливрейного слуги, направился в зал. Там он мигом сориентировался и подошел к своей братии, прибывшей на бал в полном составе, то есть всемером.

— Где тебя носило, Ржевский? — спросил командир его эскадрона ротмистр Епанчин. — Мы тут уже полчаса толкаемся, а ты тянешься? Вот-вот начнут полонез играть…

— Так все ждали меня? — вполголоса, но форсированно спросил Ржевский и чуть еще прибавил звука: — Я пришел господа, можно начинать!

В ответ он услышал смешки из другой группы офицеров, а также из кучки русских, видимо, девушек. Ротмистр вновь открыл рот, чтобы обрушиться на авантюриста, но тут в зал вошли распорядители бала, образовали три пары (Новосельцев с Анной, старшей дочерью Ланского, а Платов, видать, танцором не был) и под торжественные звуки полонеза двинулись с легкой присядью вдоль длинного-длинного зала.

За ними тотчас стали выстраиваться все новые и новые пары, к которым смогли присоединиться и гусары 1 эскадрона, наскоро пригласив стоящих у стен польско-литовских паненок и дам. Был среди них и Ржевский. Танцевал он со своей дамой механически, скользя взглядом по другим парам и отмечая выдающихся красотой паненок, Таких было, разумеется, немного, но одна (статная, полногрудая, надменная blond лет около 18–19) ему очень приглянулась. «Ее и буду арканить», — сказал он себе и стал поджидать «цепочки» — прохода дам вдоль строя мужчин с обменом рукопожатиями (в перчатках, конечно). Вот вожделенная блондина приближается, вот касается его руки и…

— Мильпардон! — негромко воскликнул он и засеменил за паненкой, зацепившись рукавом доломана за ее рукав посредством незаметного крючка, им самим нашитого. — Мой доломан опять сошел с ума!

— Что? — также негромко воскликнула она по-французски, дернула рукой, но только еще крепче нанизалась на крючок. — При чем тут доломан? Отцепитесь от меня!

— Прошу, не подавайте виду, — шепнул негодник. — Для окружающих будем делать вид что ничего особенного не происходит. Я постараюсь нас расцепить, иначе сумасшествие моего доломана, влюбившегося в ваше платье, может перекинуться на нас. А нам нельзя влюбляться!

— Почему это? — машинально спросила блондина и тут вгляделась в статного гусара.

— Поздно, — трагическим тоном сказал Ржевский. — Ваш взгляд меня уже пронзил, сердце мое забилось лихорадочно, руки запылали, а дыханье перехватило. Можете потрогать меня в любом месте, и вы убедитесь, как сильно треплет меня страстное чувство к вам!

— Вы смеетесь надо мной, поручик! — воскликнула девушка.

— Я бы не осмелился, — со всей возможной серьезностью заверил Митя. — Обозревая этот зал, я неизбежно наткнулся взглядом на вас и в самом деле затрепетал. А тут случай свел нас вместе и мой трепет достиг апогея. Я, Дмитрий Ржевский, умоляю, ма шери, скажите мне свое имя, чтобы я отныне повторял его изо дня в день, из ночи в ночь!

— Что? Вы Ржевский?! — почти вскричала паненка и вдруг заулыбалась. — Значит, вы хотите знать мое имя? Я — Каролина Ржевуская! Быть может, ваша сестра в каком-нибудь колене!

Дмитрий ошалело на нее посмотрел и тоже заулыбался, все больше и больше. Расстались Ржевский и Ржевуская по-дружески, но без обещаний. В ходе последующих танцев (кадрили, вальса, мазурки и снова кадрили) Дмитрий танцевал с разнообразными женщинами и все с большим воодушевлением. Ибо следил за Каролиной и заметил, что она посматривает в его сторону. Но вот был объявлен последний танец перед ужином (вальс), и Ржевский стремительно оказался возле прекрасной полячки.

— Я могу пригласить вас на вальс? — спросил он с наигранным спокойствием.

Каролина смерила его тем самым надменным взглядом и вдруг сказала:

— Только в том случае, если от своего права на вальс откажется пан Михал. И обернувшись к уже подошедшему молодому польскому «шпаку», посмотрела ему выразительно в глаза.

— Ну, раз этот бал устроен для приветствия гусарского полка, — неохотно промямлил пан, — то мне придется так и поступить.

Каролина повернулась к поручику, победительно улыбнулась и протянула ему свои руки. Дмитрий ощутил такой подъем чувств, что понесся с желанной Кралей сквозь ряды танцующих с удвоенной быстротой, умудряясь искусно лавировать и властно вращать деву то влево, то вправо, то волчком, а также падать на колено и пускать ее вкруг себя, похлопывая в ладоши. Их танец так всех заворожил, что большинство пар остановилось для того, чтобы увидеть в деталях эту блестящую импровизацию. В его конце им захлопали как пан Радзивилл с женой, так и губернатор Ланской, (бывший уже без жены), а следом и прочие гости.

— A teraz prosze kavalerow i ich panie do mojego stolu — odgryzc, co Bog poslal — звучно произнес пан Разивилл, что было понято русскими без перевода.

За столом Каролина отбросила приличия и оказалась рядом со Ржевским. Кому-то из-за этого пришлось пересесть, но ее это ничуть не обеспокоило. Между ними завязался оживленный разговор: фактически ни о чем, но для них он был полон затаенного смысла. Она будто бы его спрашивала: — «Откуда ты свалился на мою голову?», а он ей отвечал: «Меня вела сюда путеводная звезда — та, что сияет сейчас в твоих глазах!». Она поднимала голову, окидывала его тем самым сияющим взглядом и спрашивала: «И что, коханый, мы теперь будем делать?». «То, чего захочешь ты, моя милая! Но поцеловаться нам нужно обязательно — иначе мое сердце лопнет!».

После ужина гостям настала пора расходиться и тут вдруг пошел дождь — летний, сильный! Ржевский, намеревавшийся напроситься на прогулку с Каролиной, в отчаяньи на нее посмотрел.

— У меня недалеко стоит карета, — шепнула она: — Бежим! Они выскочили под дождь и через минуту оказались внутри уютной, сухой и абсолютно темной клетушки.

— Поезжай! — крикнула паненка кучеру, после чего припала к груди своего избранника, предоставив его горячим губам и настойчивым рукам взращивать пыл ее стремящегося к наслаждению существа.

Глава двадцатая

Два успеха

Пришел новый день и новая пища для ума. От Краузе принесли записку: «Максим Федорович, мощную батарею Вольта я собрал и свечу в гипсовом держателе сделал. Горит свеча сильно, но не более часа. Подскажите, что можно еще сделать?»

Городецкий, севший было за свой роман, в два счета собрался и пошел в университет. В лаборатории Краузе он увидел стоящую на столе ярко светящуюся стеклянную колбу конусовидной формы и рядом плоский ящик, густо уставленный попарными дисками, от клемм которого к лампе шло два медный провода.

— Замечательно горит: ровно, сильно, без треска, — бодро сказал Макс. — А где отгоревший экземпляр?

— Я выбросил его в урну, — повинился Отто.

— Давайте на него посмотрим. Э, да тут половина одного угольного электрода еще целая, а второй практически сгорел. К какой клемме он был подключен?

— К аноду.

— Значит, нужно сделать что?

— Увеличить его сечение?

— Думаю, что да. Где у вас электроды?

— Они все единообразные…

— Но куски-то графита есть? Давайте сделаем пару новых, потолще.

— У меня есть уже помощник, из студентов…

— Ну, пусть он делает. А теперь скажите: в лаборатории есть установка Бойля-Гука для откачивания воздуха?

— Есть. С ее помощью показывают студентам знаменитый магдебургский опыт по разъединению ничем не скрепленных медных полушарий…

— Отлично. Мы соединим электроды свечи мизерной оловянной проволочкой (для расплава в момент подключения), вставим свечу в колбу, подведем к ней трубку насоса, герметизируем все соединения смолой и откачаем воздух. Потом подключим к батарее и посмотрим, сколь долго будет теперь свеча гореть…

Эффект оказался поразительным: лампа светила около 6 часов!

Напоследок полыхнула и погасла.

— Так это вполне приемлемо, — заулыбался Макс, успевший за время эксперимента и порисовать разные конструкции ламп и подумать над общественными местами их установки, а так-же пообедать и даже поспать после обеда по новообретенной привычке. — Ее хватит как раз на вечер. Причем для освещения всей гостиной достаточно будет одной свечи. Экономия налицо! И комфорт получится замечательный, особенно если колбу вставить в плафон побольше и окрашенный в любой цвет: желтый, зеленый, голубой, серо-буро-малиновый…

— Какой? — растерянно спросил Отто.

— Не заостряйся, я пошутил, — хохотнул Макс. — Теперь пора подумать над конструкцией кабеля для подводки к местам установки этих свеч: напряжение и ток в них будут о-е-ей!

— Шиллинг использовал толстые медные провода, обматывал их шелком и ватой, а потом запрессовывал в свинцовую оболочку от воды — мины ведь были подводные — доложил Краузе.

— Ну, в доме Куманиных мы проложим кабели в стальных трубах, а изоляцию самих проводов сделаем из асбестового «теста», оплетенного такой же пряжей — этого, полагаю, будет достаточно. Асбест в лаборатории минералогии должен ведь быть?

— Наверно, должен, — замялся юноша. — Только сколько его там?

— Проконтактируй с минералогами и, в случае чего, пусть они срочно закажут партию асбеста с Урала — Куманин все издержки оплатит. Ладно, мне пора ехать в другое место…

Под другим местом он разумел дом Мещерских: Лиза, наверняка, закипает, не наблюдая мил друга под окнами, да и самого туда уже потянуло. По дороге он сделал две остановки: в Торговых рядах, где купил складную металлическую лестницу, гитару и пончо, а также у модной парикмахерской. На Пречистенке, уже в густых сумерках, он надел лохматый парик и обширную бороду, напялил пончо, подошел к заветному окну с гитарой, заиграл на латиноамериканский манер и через некоторое время взвыл:

— Как прекрасны твои очи

Под собольими бровями

Под высокими бровями

Как прекрасны оба глаза!

Ты сюда же хочешь глянуть,

Только ты ведь своенравна

Только ты так своенравна

Что и виду не подашь?

И взвыл:

Малаге-е-е-нья капризуля!

Обожаю твои губы,

дай же мне свои ты губы

Маленькая капризуля!

И еще скажу тебе я

Все, что я сейчас имею

Даже что иметь я буду

Все у ног твоих забуду-у!

Только тут окно Лизы открылось нараспашку, и она высунулась наружу (в пеньюаре), восклицая:

— Так вот кто устроил этот балаган! Я не верю своим глазам, Максим! То опять пропал из виду, а тут нате вам, явился и еще в таком маскараде!

— Вам не понравилась эта мексиканская песня? — спросил Макс, снимая бороду. — Я столько сидел над ее переводом! А музыку с каким трудом осваивал — не передать!

— Песня, надо сказать, замечательная и вы исполнили ее с душой, — смягчилась Лиза. — Но при этом переполошили весь дом. Я слышу, что мать ко мне уже мчится. Надевайте бороду обратно!

Едва Макс успел выполнить ее приказание, как из окна выглянула Елена Ивановна, тоже в пеньюаре.

— Вы кто такой, сударь? — строго спросила она. — Чего ради вы воете под нашими окнами?

— П-простите, м-мадам, — изобразил Макс поддатого. — Душа поет! Как вы можете спать в такую ночь?

— Идите прочь, пьяница! Пойте где-нибудь в другом месте! Иначе попадете в околоток!

— С-слушаюсь и п-повинуюсь, сударыня, — поклонился Макс, повернулся, не забыв мотнуться в сторону, и пошел в сторону Хамовников, перебирая на гитаре и напевая «Во саду ли в огороде». Минут через десять он крадучись возвратился, посмотрел на уже темное окно Лизы, поднял лежавшую все это время вдоль дома лестницу, разложил до необходимой длины и, забросив гитару за спину, стал взбираться к окну. Побарабанив пальцами по стеклу, стал ждать, а увидев подошедшую девушку, помаячил «Открывай».

— Вы сошли с ума? — спросила Лиза, приоткрыв окно.

— Еще с прошлого нашего свиданья, — горячо заверил Макс. — Я не мог уйти, не поцеловав вас.

— Глупый! Как вы сюда забрались?

— Я стою на лестнице, которая очень ненадежна. Позвольте мне войти.

— А что потом?

— Потом будет видно. Ой, падаю!

Лиза тотчас вцепилась Максу в плечо и помогла перебраться через подоконник. Потом посмотрела вниз и сказала с удивлением:

— Она не упала!

— Слава богу, — сказал довольно Макс. — Как бы я тогда назад стал выбираться…

— Уходите, — слабым голосом промолвила Лиза.

— Обязательно, — шепнул пройдоха и обнял горячее тельце, полуприкрытое одной ночнушкой, сопровождая объятье градом поцелуев.

Глава двадцать первая

Первый бой Ржевского

Следующее утро он пропустил, проснувшись к обеду, что и понятно: нежились они с Лизой в ее постельке до рассвета. Идти до конца Городецкий в общем не планировал, но он не учел темперамент своей пассии: в какой-то особенно страстной фазе ласк Лиза решительно над ним взлетела и лишилась своей девственности. И в продолжение еще трех часов справляла по ней поминки. Спуск по лесенке ему тоже удался (любили поспать москвичи в этом конце города), а у Волхонки он поймал лихача.

— Ты барин грабил кого али к барыньке лазал? — хохотнул извозчик, кивая на лесенку.

— Хотел ограбить, да паненка больно файная попалась, — в ответ рассмеялся Макс.

Ну а после обеда он вернулся к своему поручику.

Недолгим оказалось счастье Каролины Ржевуской и поручика: 13 июня прискакал из Вильно гонец, который сообщил, что огромная армия Наполеона переходит через Неман у Ковно и наступает уже на Вильно.

Следует готовиться и Багратиону к нападению со стороны Белостока, куда, по сведеньям варшавских соглядатаев, нацелен корпус Жерома Бонапарта. Платов и Новосельцев направили 14 июня в поиск несколько отрядов самых удальцов, в том числе к городку Сокулка (находящемуся в 40 верстах от Гродно) помчал взвод поручика Ржевского, а до самого Белостока — сотня под командой подъесаула Чепраги. Перед вылазкой Ржевский тщательно проверил путем пристрелки огнестрельное оружие своих гусар (им выдали все 16 мушкетонов, полагающихся эскадрону, и по два пистолета в седельных кобурах), забраковал 5 пистолетов (стреляли исключительно вбок) и вытребовал 5 других. Мушкетоны оставил все, ибо рой дроби с близкого расстояния уж всяко попадет хоть в лошадь неприятеля. Себе добыл еще два пистолета (у своих друзей) и приторочил к седлу именной штуцер, выданный самим Новосельцевым за отличную стрельбу.

Карту-двадцативерстку бассейна среднего течения р. Неман (масштаба 1: 840 000) он успел изучить раньше. Но теперь тщательно наметил предполагаемый маршрут, отметил на нем характерные ориентиры, рассчитал примерное время их прохождения и все это записал карандашом на полях карты. Подозвал своего заместителя, корнета Арцимовича, рассказал ему об особенностях маршрута и лишь после этого скомандовал взводу:

— В походную колонну по два становись! Рысью марш!

И помчал впереди всех по хорошо известной дороге на Белосток, наблюдая на ней следы копыт казацкой сотни. Пропутешествовав таким образом половину дня, он выглядел недалеко уже от Сокулки укромное место на берегу речки, где взвод мог бы слегка отдохнуть и перекусить, не расседлывая лошадей, и все даже успели спешиться, как вдруг впереди на дороге послышался топот множества лошадей, крики и редкие выстрелы. Крикнув вполголоса всем «Залечь! Приготовить мушкетоны!», Ржевский, прихватив штуцер, в сопровождении двух самых сноровистых гусар (вахмистра Говорова и рядового Демидова) скрытно поднялся к бровке склона и увидел казаков, врассыпную удиравших от значительного количества польских улан, наставивших на них свои пики.

— Казаков всего полсотни будет, — шепнул ему Говоров. — Где же остальные?

— В засаде, наверно, — сказал сквозь зубы Ржевский. — Хоть мы ее и не заметили…

Тут вся эта толпа промчалась мимо них и стала удаляться в сторону Гродно. Неожиданно от того же берега речки на дорогу выскочили новые казаки и с гиканьем напали с тыла на поляков, коля их пиками и рубя саблями.

— Вот он, их любимый «вентерь», — сказал поручик. — Видать, они давно польский разъезд углядели и сюда его заманили… Стоит ли нам вмешиваться? И тут в стороне Сокулки послышался новый топот! Ржевский пригляделся и понял, что по дороге мчатся еще уланы., как бы не эскадрон!

— Стрелков сюда! — лихорадочно скомандовал он вахмистру. — Остальные «на конь» и ждать команды!

Сам же подсыпал на полку порох, закрыл ее и стал выглядывать командира. Тут слева и справа от него стали укладываться стрелки.

— Не дурить, целить по коням! Стрелять после моего выстрела! — скомандовал поручик.

А сам уже определился и стал выцеливать беломундирного ротмистра, державшегося в середине кавалькады. «Пора», — сказал он себе, когда первые преследователи уже пронеслись мимо и спустил курок. Жертва кулем свалилась под копыта коней, а цепь стрелков разразилась выстрелами. Кони под уланами массово заспотыкались и стали ронять их на дорогу.

— По коням! — закричал Ржевский. — Курс через дорогу на рощу! Применять только пистолеты, в схватки не вступать! Вперед!

Гусары ринулись в развернутом строю к дороге, стреляя во всех, кто пытался им противостоять и вскоре уже мчались к дубовой роще, расположенной в полуверсте. Ржевский, разрядивший два пистолета с уроном для поляков, доставший саблей еще двоих и потому скакавший в арьегарде, обернулся и удовлетворенно осклабился: его затея удалась, поляки забыли о казаках и неслись теперь за ними. Причем, нахлестывая лошадей, настигали, наставив грозные пики. Обнаружив ожидаемо по обе стороны от себя Говорова и Денисова, поручик крикнул:

— Возьмите в повод мою Машку! И заряжайте пистолеты, отдавая мне!

После чего спрыгнул, держась за луку седла, на землю и тотчас совершил «курбет», оказавшись в седле задом наперед. Тут он получил возможность рассмотреть в упор своих противников, а также их пики.

Выхватив третий пистолет из-за луки, Ржевский поднял его к на линию огня и стал ловить удобный момент для выстрела. Правый преследователь, защищаясь, вздыбил своего коня, а левый стремглав ткнул пикой. Митя выстрелил в грудь коню, тотчас нырнул своей Машке под брюхо и, вынырнув с другого ее бока, ссадил из четвертого пистолета стремглавца. И сразу крикнул:

— Пистолеты!

Демидов сунул ему пистолет, а Говоров замешкался. Меж тем из-за первых неудачников высунулся еще улан, тотчас ставший неудачником третьим. Был еще четвертый, потом пятый и шестой… Прочие уланы притормозили, а тут и роща подоспела. Влетев вслед за своим взводом в рощу, Ржевский скомандовал:

— Спешиться и бегом заряжать мушкетоны! Тем, у кого заряжены пистолеты, сгуппироваться возле меня! На опушку не соваться, встать под прикрытие дубов!

Сам он быстро выглядел удобный дуб с горизонтальной ветвью на уровне груди, встал за него и начал все с тем же успехом разряжать в подскакавших к роще поляков подсовываемые со всех сторон пистолеты. Поляки, разумеется, осознали, что с пиками в рощу соваться бесполезно, отбросили их и тоже достали пистолеты и карабины. Но одно дело палить в рощу по смутным целям и другое выступать в роли хорошо видимых мишеней у меткого скорострела. В отчаянии они выхватили сабли и гурьбой кинулись в рощу, но к этому моменту мушкетоны были перезаряжены и выстрелили в них дробью в упор.

Оставив на опушке рощи более двух десятков товарищей, уланы попрыгали в седла и помчались прочь от гусарского отряда, оказавшегося им не по зубам. К вечеру гусары Ржевского возвратились в расположение полка, а через полчаса весть об их победе пошла гулять по улицам Гродно. И когда Дмитрий явился под окно своей возлюбленной, Каролина была взвинчена до предела.

— Проклятый москаль! — возопила она. — Убийца, лайдак, вор! Ненавижу тебя!

— Что случилось, моя ласточка? — спросил ошарашенный Митя.

— Ты напал на польских воинов подло, из засады! Они шли сюда освободить нас, а ты их перебил!

— Они шли в авангарде огромной французской армии, решившей разгромить Российскую империю. А я — русский солдат, обязанный ее защищать. Это был мой долг!

— Если бы ты поступил честно, помчался на улан с развернутым прапором и бился с ними грудь в грудь, я бы тебе рукоплескала! Но вы ударили им в спину и тем запятнали свою честь! Поляк никогда бы так не поступил. Поди прочь от меня, жалкий человек!

Ржевский вскинул голову, хотел что-то сказать, но увидел, что его дева уподобилась кобыле, закусившей удила, и к любым доводам кроме кнута будет невосприимчива, покрутил сокрушенно головой, сказал «Эх, Каролина» и пошел действительно прочь.

Глава двадцать вторая

Московские страсти

Следующим днем Городецкий явился к Куманину (предварительно заглянув к Краузе) и пригласил его на демонстрацию электрической лампы. Александр Алексеевич как раз куда-то собирался ехать, но живо переменил свое намерение, послал к прежнему адресату своего человека и направил коляску в университет. Когда лампа вспыхнула белым светом и озарила специально зашторенную комнату, купец не удержался, захлопал от удовольствия в ладоши и радостно засмеялся.

— Погодите, — сказал, улыбаясь, Максим. — Вы должны сделать выбор, какого цвета должен быть свет в вашем доме.

И Краузе стал подключать к батарее другие лампы: желтого, зеленого, голубоватого и розоватого цветов. Куманин заулыбался вновь и сказал:

— Пожалуй, остановлюсь на желтом: он приятен глазу и не такой ослепительный. Но у себя в кабинете хотел бы иметь зеленую лампу, а в гостиной — розовую. Сколько же эта лампа будет гореть?

— Она рассчитана на вечер, 6 часов, — сказал Отто. — На следующий придется вставлять новую.

— Это чудо! — истово сказал Куманин. — Я готов вложить пятьсот тыщ в производство таких ламп под вашим руководством. И это для начала. Через год сей капитал к нам вернется, а дальше будет чистая прибыль!

— Не спешите, Александр Алексеевич, — осадил его Городецкий. — Нам еще предстоит создать надежный провод, к которому будут подключаться эти лампы и дело это будет непростым. Даже в вашем доме электрическое освещение вряд ли появится раньше, чем через месяц.

— Месяц? Это не так много. Денег я вам дам на материалы сколько понадобится и по первому требованию. Деньги — это навоз: сегодня нет, а завтра воз.

— Тогда мы уже сегодня начнем регистрацию своей компании по производству электрических ламп, а когда получим права юридического лица, то заключим с вами договор на получение первого займа — со всеми соответствующими обязательствами и гарантиями, — сказал Городецкий.

— Ого! — усмехнулся Куманин. — А ты, оказывается, не такой профан в финансовых делах, Максим Федорович. Но я хочу не займ вам дать, а получить долю в уставном капитале компании.

— И какую же?

— Думаю, баш на баш будет справедливо. Без денег ведь ничего вы сделать не сумеете.

— С ходу мы решать этот вопрос все-таки не будем, — возразил Городецкий. — Сначала регистрация, а потом составление договоров.

— Это, конечно, правильно, — усмехнулся Куманин. — Но учти, Максим Федорович: других инвесторов ты в Москве не найдешь. У нас тут свои правила, знаешь ли…

— Александр Алексеевич, — вкрадчиво сказал Макс. — По-моему, вы поняли, что имеете дело с гусем, несущим золотые яйца? Стоит ли нам друг друга за те самые яйца сжимать? Давайте жить дружно, по принципу: сам живи и давай вольготно жить другим. Тогда и новые совместные проекты появятся, ничуть не хуже, а то и пограндиознее этого…

— Все-все, — поднял руки до уровня груди Куманин. — Вы меня вполне убедили, Максим Федорович.

Оставшись с Отто Краузе наедине, Макс сказал:

— По неписанному дворянскому кодексу мне не пристало заниматься ремеслом, торговлей или финансовыми махинациями. Знать перестанет со мной общаться. Поэтому компанию вы оформите на свое имя. Тем не менее я хотел бы иметь от нее неофициальный доход, по слову чести. Десять процентов меня устроит. Вы не против?

— Максим Федорович! — бросился натурально в ноги юноша. — Какие десять процентов?! Я настаиваю на 60 на 40 в вашу пользу!

— Ерунда, — поднял его на ноги Городецкий. — Я ведь не шутил относительно новых проектов. Они будут в другой области и там я тоже надеюсь получить свои скромные проценты, но от иного инженера или ученого. Да и с вами мы еще сможем удивить мир новыми изделиями! А пока придется нам пойти на юридический факультет и приискать там толкового правоведа, который поможет составить устав компании «Электрические лампы Отто Краузе»…

Обедал Макс дома, причем в компании Олимпиады Модестовны.

— Были сегодня ваши барыньки у нас на первой примерке, — сказала она загадочно улыбаясь. — Старшая что-то куксилась, а младшая все улыбалась да вертелась, а в конце вдруг подошла ко мне и спросила:

— Это правда, что у вас на квартире живет некий дворянин Городецкий?

— «Вот-те раз», подумала я, но врать не стала и подтвердила: да, Максим Федорович — мой жилец. Очень хороший: платит за квартиру всегда в срок, девушек к себе не водит и в пьянстве не замечен.

— Откуда же она об этом узнала? — удивился Макс. — Я ей о своем месте жительства не говорил.

— Так ты от нее скрываешься, что ли? — спросила с прищуром Олимпиада Модестовна. — Хочешь с приличной девушкой шашни завести, а потом сбежать? В столицу, например?

— В столицу? — картинно задумался Макс. — Это мысль. Что я в самом деле здесь толкаюсь, в провинции вашей? Вот Петербург это да! Там кипит жизнь, швыряются деньгами настоящие аристократы, дерут взятки со всех знаменитые министры и их подручные, в карты проигрываются миллионные состояния! А я тут пытаюсь сколотить жалкие сотни рублей на шитье платьев и то мне их не платят до сих пор!

— Заплачу я, — с досадой сказала Олимпиада Модестовна. — Да так ли уж они вам нужны, эти рубли? Сдается мне, что в последнее время вы где-то еще денежки стали зарабатывать и немалые…

— Так я и там, в основном, живу обещаниями! — расхохотался Макс. — На извозчика мне деньги, правда, выдают, иногда обедом угостят с трюфелями, бокал шампанского поднесут — и только. Чую, что профукаю я родовой капитал и в деревеньку свою пешком пойду.

— Ловко вы мне голову задурили, но на мой вопрос так и не ответили: что с девушкой-то будете делать?

— Сам не знаю, — признался Городецкий. — Жениться мне пока не хочется, да и мать ее, как истая москвичка, прочит ей судьбу княжеской или генеральской жены. Может время все по местам расставит?

— Так вы ее в постель, похоже, уложили?

— Не в свою, боже упаси! Вы ведь тому свидетельница!

— Все, все мужчины блудни, — горько констатировала Олимпиада Модестовна. — Мне какое-то время казалось, что вы, Максим, не из таких…

— И надежда ваша имеет основания, — хохотнул Макс. — Ведь если я женюсь на Лизаньке, окажется, что блудил я со своей будущей женой! А это же совсем другое дело: это называется страстная любовь! Многократно воспетая самыми великими литераторами мира!

— Шутки у вас на уме, одни шутки! — воскликнула Олимпиада. — Умение пошутить теперь входит в правила хорошего тона. А в мое время от страстной любви девушки топились! А мужчины стрелялись!

— Каждому времени, видимо, свойственен свой стиль жизни, — тускло произнес квартирант.

Глава двадцать третья

Бои на неманских переправах

Наступил новый вечер и новый подход к столу с рукописью «Похождений…»

Пятнадцатого июня на левом берегу Немана, напротив городского моста, появились новые разъезды улан. По ним стали стрелять пушки, установленные казаками Платова на высоком правобережье, присоединились и штуцерники, в том числе от гусарских эскадронов.

Ржевский в этот раз стрелять не стал: не хотел сыпать дополнительную сольцу на раны Каролины Ржевуской. Гусары рвались в бой, но приказа все не было. А после обеда в административных зданиях губернаторства начались поспешные сборы, и вот уже обоз за обозом потянулись из города на восток, к Волковыску. Ночь прошла на нервах, но никто не решился на вылазки.

Шестнадцатого же на левобережье вышел еще пехотный польский полк, а также французская артиллерийская батарея, которая тотчас стала обстреливать казачьи пушки и весьма успешно. Гусары опять стали недоумевать: у Платова здесь 8 казачьих полков (более 4 тысяч бойцов) и у гусар почти 1,5 тысячи — неужто нам не смять этих зазнаек? Уж батарею-то можно захватить! Новосельцев в ответ на ропот своих удальцов, сказал сквозь зубы:

— У меня есть приказ обеспечить эвакуацию губернских чиновников, членов их семей, а также ценного российского имущества. При этом наступательные действия прямо запрещены, возможны только оборонительные! За гибель каждого гусара я буду отвечать лично…

В итоге в ночь на 17-ое июня мост через Неман был подожжен, а утром гусарский полк снялся с лагеря и порысил из уже враждебного города Гродно по правобережью Немана. Следом двинулись и казаки Платова. Первые дни отступление О…кого полка проходило бесконтактно.

Гусары подошли к сельцу Мосты на Немане, намереваясь идти к Волковыску, но тут их перехватил фельдегерь от Багратиона и велел продолжать движение по правобережью до Николаева, куда повернула уже вся 2-я армия — согласно приказа Александра с подачи стратега Фуля.

Но через два дня у села Гончары их опять повернули: оказывается, корпус Даву перерезал дорогу Багратиону и уже нацелился на Минск.

Так что следовало теперь переправиться и идти в Новогрудок на соединение с основными силами армии. Долго ли конному полку в 1500 чел. (с обозом) переправиться по мосту длиной 100 м? Не меньше 2 часов если мост узкий (в одну телегу) и старый да шаткий. А тут как на грех прискакал вестовой из арьегарда и сообщил о появлении разъездов противника — все тех же польских улан. Новосельцев тотчас вызвал ротмистров Епанчина и Корша и скомандовал:

— Обеспечить надежное прикрытие переправы! В бой желательно не вступать, но гнать улан от моста нещадно вы должны. В свою очередь Епанчин подозвал Ржевского и сказал:

— Раз уж вы сосредоточили у себя во взводе все трофейные карабины с прошлой стычки, то вам поляков прежде всего и отпугивать. Мы в случае чего налетим, но огонь вести вам.

— Тогда прошу передать нам и эскадронные мушкетоны, — заявил комвзвода. — Мои гусары к ним уже привычны.

— А рожа не треснет, поручик? — осклабился комэск. — Мушкетоны — оружие ближнего боя. Нам они тоже не помешают.

— Вы из них раз пальнете и за сабли схватитесь, а мы разобьемся на пары и будем пулять и перезаряжать…

— Вот карабины и перезаряжайте.

— У нас их всего десять…

— Зато они стреляют на 300 шагов. К тому же учтем ваш штуцер и бесчисленные пистолеты!

Взвод Ржевского расположился в версте от переправы, в деревеньке домов на двадцать. Грозно приказав жителям не высовываться из домов, поручик расположил гусар попарно за банями, а их приученных лошадей положил рядом. По договоренности с ротмистром три других гусарских взвода должны были кружить впереди, перед лесом, из которого вела дорога к мосту. Эскадрон Корша расположился левее, прикрывая прибрежную дорогу через Ганцевичи. Вскоре из леса выскочил арьегардный взвод и пошел наметом к передовым гусарам Епанчина. А следом стали выскакивать уланские полуэскадронные колонны: одна, вторая, третья… Гусары разлетелись перед ними, охватывая со всех сторон, но мало их было в сравнении с поляками, втрое меньше. Да еще эти пики, смертельно опасные в открытом столкновении… Тем временем уланы построились в фигуру вроде свиньи и помчались в сторону деревни и переправы. Гусары кинулись на фланги этой свиньи и, подскакав, выстрелили из немногочисленных мушкетонов и личных пистолетов, после чего ринулись в стороны, уворачиваясь от пик разъяренных поляков. Головная же часть свиньи (полуэскадрон) продолжила свое движение.

— Токарев, Демидов, — яростным шепотом приказал своим телохранителям Ржевский. — «Чеснок» на дорогу!

Гусары схватили по заготовленному мешку, выскочили к крайнему дому деревни и стали бросать из-за него на дорогу пригоршни железных пирамидок, стараясь не попадаться на глаза уланам. Прозвучал одинокий выстрел поручика, и командующий уланами беломундирник упал на гриву своего коня.

— По коням огонь! — прозвучала команда. Десять карабинов произвели залп, и передняя группа всадников полетела на дорогу.

— Пистолеты к бою и сюда! — закричал Ржевский, и безружейные гусары бросились из-за своих бань к крайнему дому деревни.

Уланы тем временем оправились от первого шока и хлынули на деревню, желая обнаружить и переколоть ее защитников. И тут их кони сходу нарвались на «чеснок», образовав в итоге грандиозную кучу малу. В эту кучу полетели пистолетные пули (теперь вовсе не по коням) и около тридцати горячих польских парней потеряли желание участвовать в этом бою. Задние же ужаснулись, резко развернулись и помчались к спасительному лесу.

Вечером в Новогрудках на разборе у командира полка ротмистр Епанчин и поручик Ржевский удостоились благодарности Новосельцева.

— Я решил представить вас к наградам, — объявил он. — Вас, ротмистр, к Анне 3 степени, а вас, поручик, к 4-ой: за бой у Сокулки и вот за этот, у Гончаров. Представьте мне также список особо отличившихся в этих боях унтер-офицеров и рядовых. Жаль, что мы не застали здесь штаб Багратиона: он бы уже утвердил эти представления. А так нам придется за ним гоняться… К

орнеты Бекетов и Арцимович, напросившиеся на одну квартиру со Ржевским, стали петь ему перед сном дифирамбы:

— Вы родились под счастливой звездой, Дмитрий, — заявил Арцимович.

— Все, буквально все у вас получается! Когда вам пришел в голову этот трюк с «чесноком»?

— И когда и где вы успели его наковать? — прибавил более приземленный Бекетов.

— Еще в Гродно я дал поручение своему вахмистру. Но «чеснок» — это то самое новое, которое относится к хорошо забытому старому. Наши предки его применяли в войнах с татарами, теми же поляками, а также в Полтавской битве…

— Это благодаря тому, что вы много книг читали, Дмитрий, — опять восхитился Арцимович. — А я, дурак, днями в полковой школе в карты учился играть.

— А выигрывать так и не научился, — засмеялся Бекетов.

— Мне кажется, — вскочил вдруг на постели Сашка, — что вам, Дмитрий, и в карты может повезти: так же как в любви и на войне!

— Слава богу, что во время военных действий игра в карты прекратилась, — сказал Ржевский. — Не до карт всем стало.

— И-и, поручик, — возразил Бекетов. — Пройдет месяц-другой и картежники вновь оживут, помяните мое слово. На трофеи играть начнут или на право пойти в дело, где эти трофеи можно будет раздобыть.

— Э-э, нет, свои французские карабины я проигрывать никому не дам: меня они сегодня тоже выручили. Жаль, что их у меня десять, а не тридцать.

— Так может вы, Ржевский, не в те войска попали? — сыронизировал Бекетов. — Не перейти ли вам в конноегеря?

— Нет, голубчик, — засмеялся Ржевский. — Таких щегольских мундиров егерям не выдают, а дамы ведь привечают нас по одежке!

Глава двадцать четвертая

Визиты

Серьезной проблемой для новорожденной компании «Электрические лампы» (ее только что зарегистрировали во 2 гильдии московского купечества) стал кадровый вопрос: кто, собственно, говоря может взяться за изготовление того же провода (кабеля) которого понадобятся вскоре многие километры? И тут Городецкий вспомнил историю знаменитого МВТУ им. Баумана: начиналось то оно с ремесленного училища! И действует оно довольно давно в стенах Воспитательного дома — единственного большого строения на востоке Москвы, уцелевшего от пожара и даже удостоившегося похвалы Наполеона, так как сотрудники этого Дома взяли на излечение 8 тысяч его раненых солдат.

Он тотчас подхватился и поехал вместе с Отто Краузе на Лефортовскую набережную. Там они сунулись было к подъезду основного здания, но их развернули к соседнему: поменьше, но зато новому. Еще сюрприз: директором училища оказался немец по фамилии Отт, а по имени Федор (Фридрих, видимо). Он Городецкому не приглянулся (лет сорока пяти, но уже грузный, с маленькими бегающими глазками, прячущими интеллект), но куда деваться: придется иметь дело с тем, кто есть. Впрочем, когда директор узнал, что училищу «светит» получение выгодного заказа на изготовление какой-то хреновины (непонятной, но компатриот Отто обещал все воспитанникам и их учителям разъяснить), то он приободрился и разразился пространной речью, из которой Макс понял два пункта: заказ будет принят и сделан; обойдется его выполнение в нескромную сумму, которую еще предстоит уточнить. После чего директор вызвал к себе мастера Филатова. Вот этот человек вызвал у Городецкого симпатию: скромный, но держащий себя с достоинством, с руками в заусеницах и въевшейся в пальцы металлической пылью, но ловкими, чуткими, «умными». Получив от директора распоряжение помочь «господам изобретателям», он посмотрел в глаза обоим по очереди и сказал:

— Пойдемте в цех, там поговорим.

Когда же он узнал, что его питомцам предстоит сделать и для чего, то необыкновенно ожил и сказал:

— Вот это дело! Ради такого дела я в лепешку расшибусь и ребят своих раззадорю. Они у меня толковые, да дела интересного у них никогда не было. Шьем вот штаны с рубахами да башмаки тачаем одни и те же… Вы только наладьте все, покажите, что да как, а мы расстараемся!

— Если вы сможете сделать нужный нам провод, — веско сказал Городецкий, — то мы возьмем вас в постоянные подрядчики. Причем будут и совершенно другие изделия: например, электрические свечи, стеклянные плафоны, электрические батареи. Вы сможете стать универсалами или специализируете одних ребят на том, а других на этом. Все будет в ваших руках, мы будем лишь показывать и доставлять оборудование и материалы. Работа эта денежная, смотрите только, чтобы директор ваши денежки не прикарманил. Если заметите такое, дайте нам знать, и мы примем надлежащие меры.

— Да уж, директор наш мимо кармана деньги не проносит, — угрюмовато признал мастер. — Да ведь они почти все таковы, одним «мирром» мазаны…

— Вы говорите, что заняты портновскими и башмачными работами, — не удержался Городецкий от вопроса, — а отчего ваши руки в металлической пыли?

— Я для всех инструменты делаю, — с усмешкой сказал мастер. — Голыми руками не наработаешься.

Оставив Отто разъяснять Филатову детали предстоящей работы, Макс поехал к Куманину для формализации отношений. Но тот махнул рукой (не до того, мол, сейчас!) и повез Городецкого на трассу конки, к ее началу возле устья Яузы.

— Вот посмотрите, Максим Федорович, — загорячился он. — Инженер, которого мы наняли в Англии, возился тут, возился, а рельсы-то расползаются по-моему! Городецкий пожал плечами (а из него какой специалист?), но стал приглядываться. Шпалы и рельсы возле конечной (начальной) платформы в самом деле как-то не «корреспондировались». Походив по глинистому грунту и даже попрыгав, Макс решился на резюме:

— Так не пойдет, грунт «не держит». Исправить ситуацию можно двумя способами: заменить эту глину на толстую щебнисто-галечную подушку, на которой «мертво» укрепить шпалы или просто перенести станцию на 200 метров дальше от устья Яузы.

— Каких таких метров?

— Я уже привык к французским мерам длины, Александр Алексеевич, — извинительным тоном сказал Макс. — На 100 саженей значит.

— Хм, пожалуй, проще станцию перенести. Вот как здраво рассудили, спасибо вам, Максим Федорович! Куй железо, пока горячо — этот принцип Городецкий усвоил с юности. Поэтому он резво взял купца под руку, повлек его вдоль пути и, доверительно к нему склонившись, стал уговаривать сейчас же подписать договор о крупном займе компании «Электрические лампы» из 10 % годовых.

— Сколько? — взвился Куманин. — Где вы видали такие проценты?

— Я и 5 % видывал, — твердо сказал Городецкий. — Правда, в Германии.

— Московские купцы меньше чем на 20 % не соглашаются никогда! — отчеканил Александр Алексеевич.

— А по дружбе? — ласково спросил Макс. — Нам ведь с вами еще дружить и дружить!

— Дружба дружбой, а табачок врозь, — возразил Куманин.

— Один толковый экономист сказал, — стал припоминать Городецкий. — Обеспечьте капиталисту 10 % прибыли и он согласится на сотрудничество, при 20 % оживится, при 50 % будет готов сломать себе шею, при 100 % начнет попирать человеческие законы, а при 300 % нет такого преступления, на которое он не пойдет. Давайте остановимся на пристойных 10 процентах…

— Ну хотя бы 15 % дайте, — взмолился Куманин.

— Только из дружеского расположения к вам, — согласился попаданец.

— И еще, — добавил купец. — Давайте поставим в документе 20 %, а разницу я вам сегодня же отдам акциями своего общества. Иначе если кто из московских купцов узнает, я сраму не оберусь…

Вернувшись домой часам к пяти, Макс сыто и чуть пьяненько потянулся (договор отметили, как водится меж купцами, обедом в ресторане) и прилег подремать часок, перед вечерним сочинительством. Однако часа еще не прошло, как в дверь позвонили.

Маланья открыла и сказала:

— Барин-то? Дома, где яму быть. Спит, поди, умаялса. Сичас передам… Вошла в комнату (иногда она себе это позволяла, ибо знала когда), удивилась только что умытому лику жильца и передала визитку со словами:

— Барышня молода с барином. Твоя штоль?

Макс бросил взгляд на визитку, увидел фамилию «Мещерский» и сказал:

— Проси. Вряд ли они уйдут несолоно… Мещерский, войдя в скромную комнату Городецкого, и ухом не повел, а Лиза посмотрела в глаза милдружка, покраснела и сказала:

— У вас тут уютно. Диван удобный… Можно на него сесть?

— Елизавета Петровна… — укоризненно покачал головой Макс. — Милости прошу, садитесь хоть на кровать. Александр Павлович, прошу в кресло.

— Благодарю, — церемонно сказал князь и уселся обстоятельно, с удобством. — Хорошо если бы и вы сели, Максим Федорович. Да, да, рядом с Лизой. Вы ведь знакомы достаточно коротко?

— Ну… да, — признал Макс.

— Вы не беспокойтесь, мы зашли к вам просто так. Лизе кто-то сказал, где вы живете, и она захотела посмотреть на ваше «окружение».

— Окружение, как видите, простое, — улыбнулся Городецкий. — Четыре почти голые стены, точно голый потолок, но на голом полу все-таки лежит ковер. Что еще? Стол, стул…

— Максим Федорович, — мягко перебил Мещерский. — Мы ведь не слепые и видим, что живете вы более чем скромно. Однако по Москве ходят слухи, что вы чуть ли не новый миллионщик.

— Лгут канальи, — не моргнув глазом сообщил Макс. — Разве имеет право дворянин, да еще потомственный, быть миллионером? Вы же вот не миллионер…

— Честно говоря, я не знаю размеров своего состояния, — улыбнулся князь. — Но, вероятно, скоро узнаю: Елена Ивановна его тщательно подсчитывает.

— Отчего же она ко мне не пришла? Может, мы бы договорились, и она взялась за подсчет моих миллионов…

— А вы злой, Максим Федорович, — укоризненно сказал Мещерский. — Злым быть не комильфо.

— Да я знаю, Александр Павлович, — устало сказал Городецкий. — С языка сорвалось. Простите, Елизавета Петровна.

— Я своей матери не судья, — отрезала Лиза. — Вот вас мне осудить хочется, Максим Федорович. Мы с вами крайне редко видимся.

— Через два дня на третий — это редко?

— Мне бы хотелось видеть вас каждый день.

— И мне, Лизавета Петровна. Но в таком случае миллионов у меня точно не будет.

— Приличная девушка сказала бы на это: не в деньгах счастье, — разразилась тирадой Лиза. — Но я вижу, что счастливые люди о деньгах не думают только потому, что они у них есть. У вас их совсем недавно не было, я знаю. Их незаметно и сейчас, но я почему-то уверена, что в скором времени денег у вас появится много и вы перестанете тратить время на их накопление.

— Вы очень проницательны, Елизавета Петровна, — склонил голову на грудь Городецкий.

— На этой оптимистичной ноте мы свой визит завершаем, — сказала Лиза и посмотрела на Мещерского.

— Пожалуй, Лизанька, — улыбнулся тот, встал с кресла и протянул на прощанье руку хозяину. А Городецкий, проводив гостей, сел, разумеется, ваять нетленку.

Глава двадцать шестая

Ужин в Несвиже

Двадцать шестого июня гусарский О…ский полк вошел в городок Несвиж вместе с ядром 2-ой армии. Багратион объявил трехдневный отдых — первый после выхода из Волковыска. Городок, надо сказать, располагал к отдыху: был он достаточно большим, очень благоустроенным и очень живописным, располагаясь на берегах системы прудов. Ну а Несвижский замок просто поражал своей красотой, подлинно европейской. Принадлежал он старшей ветви рода все тех же Радзивиллов, а в данное время Доминику Радзивиллу — молодому человеку лет 27, окруженному многочисленными родственниками и челядью. Багратион, естественно, в этом замке и остановился — впрочем, по приглашению Доминика. Вместе с ним там поселился его генералитет. Ну, а гусарам довелось стоять в замке и вокруг него в карауле. Впрочем, Ржевскому в караул идти не пришлось: желая немного развлечься, Багратион пригласил ряд полковников и этого уже очень известного во 2-ой армии поручика на ужин. Что ж, денщик вновь привел мундир и ботики барина в идеальный порядок, и Дмитрий пошел от своей городской квартиры к замку — благо, там было все рядом.

Оружия он, естественно, не взял. Во дворе замка его приветствовали караульные собраты и даже внутри на парадной лестнице стояли в карауле… Кто бы вы думали? Корнеты Бекетов и Арцимович! При виде Ржевского они сделали в шутку «на караул», что было замечено двумя девушками, поднимавшимися в обеденный зал сзади поручика. Они недоуменно пошушукались и вдруг одна из них тихонько воскликнула по-русски:

— Так это тот красавец-гусар Ржевский! Помнишь, Аня, его на балу в Гродно?

Сказано было тихо, но у поручика слух был профессионально обострен — в караулах. Вида он не подал, но задержался у огромного зеркала. К этому же зеркалу магнитом притянуло девушек и в итоге в нем возникло тройное отражение: поручик и две красавицы по обе его стороны, которых он сразу узнал — Анна и Софья Ланские.

— Матка Бозка Ченстоховска! — воскликнул он, поворачиваясь к ним. — Срочно на меня подуйте! Иначе вы можете поссориться между собой!

— Почему? — растерялись губернаторские дочки.

— Разве вы не знаете? Если две девушки смотрят на одного парубка в зеркало, они в него влюбляются. А значит ссора неизбежна. Но если дунуть вовремя — заклятье исчезнет: он найдет себе третью коханочку.

— Помним, помним вашу коханочку, — спохватилась младшая, Софи. — Только она в Гродно осталась да вас еще и прокляла!

— Удивительно! — заулыбался поручик. — Во время этого проклятья никого рядом не было, я уверен. Каким же образом разлетаются слухи?

— Бог все видит, — с нарочитой строгостью сказала Анна. — И он, теперь я уверена, не поощряет тягу русских молодцов к иностранкам. Где родился, там и пригодился, — думаю, что эту поговорку пустили в Россию его ангелы-архангелы.

— Как вы правы! — повесил голову на грудь Ржевский. — Действительно, где были мои глаза на том балу? Как мог я прельститься чарами иноземной колдуньи, когда рядом были чудесные русские русалки! Единственное что меня оправдывает: русалки были две, а колдунья одна. Я, видимо, побоялся головокруженья.

— Вообще-то у нас все танцы были уже расписаны, — нашлась Анна. — А той крале кавалеров, видимо, не хватило. Но что-то мы заболтались, как бы не опоздать к ужину. Вы ведь на ужин идете поручик? Или караулы проверяете?

— На ужин, — сказал Ржевский с тяжким вздохом, но вдруг отбросил фиглярство и спросил:

— Но почему вы все еще здесь, в Несвиже? Ваш обоз выехал из Гродно одним из первых…

— Наше семейство приветил Доминик Радзивилл, — пояснила Анна. — Мы к этому времени устали трястись в карете, а он сообщил, что армия Багратиона идет к Несвижу и нас потом с собой заберет. Мы тут уже три дня отдыхаем.

— А Доминик за Анечкой ухлестывает, — наябедничала 16-летняя Софья. — Хотя он женат и его жена находится в замке. Только мы ее почти не видим.

— Все ты у нас видишь, все то знаешь, — зловещим тоном процедила Анна.

— Вот! — торжествующе воскликнул Ржевский. — Что я говорил? Вы уже ссоритесь! Так шутливо переговариваясь, они достигли дверей обеденного зала и вошли по приглашению маршалка. Девушки улизнули на свой край стола, а Дмитрия маршалок усадил рядом с его полковником и совсем недалеко от Багратиона.

— Ну, можно начинать, — громогласно пошутил Петр Иванович. — Герой нашей армии явился к столу. Виват поручику Ржевскому!

И все офицеры, весело улыбаясь, воскликнули «Виват» и стукнулись бокалами с шампанским. Вслед за ними бокалы подняли и хозяева дома с домочадцами, а также прочие гости. После чего начался обычный жор, почти не перебиваемый разговорами. Впрочем, минут через десять-пятнадцать первый аппетит был утолен, и Багратион вновь обратился к Дмитрию.

— Так как вы, поручик, можете объяснить нам свою кровожадность?

Все мы чинно отступаем, вяло перестреливаемся, отмахиваемся от поляков наполеоновских сабельками, а вы вдруг взяли и уложили своим взводом за два присеста более эскадрона улан! Наполеон может сильно на нас обидеться и нашлет уже своих церберов: Даву или Мюрата… И что нам тогда делать, куда бечь? Отвечайте, поручик.

— Мне очень хочется поделиться с Вами, Ваше сиятельство, своей мудростью, — доверительно стал отвечать поручик, — но сегодня две девушки, здесь присутствующие, доказали мне, как быстро распространяются слухи в наше время. Поэтому я буду говорить иносказательно. Церберы — это же могучие собаки? Биться с ними грудь в грудь — самоубийственное занятие. Но собаки куда глупее человека, их можно обхитрить. Кидаете этому церберу кость влево, а сами бьете ему ногой по яйцам справа! Вот как-то так… Многочисленные смешки в кругу офицеров были Ржевскому наградой, а улыбающийся Багратион погрозил пальцем:

— Пору-учик! Среди нас ведь есть да-амы… Надо было выразиться еще иносказательнее.

— Виноват, медам э мадмуазелле! Лучше бить по тестикулам! — рявкнул Ржевский.

Тут уже дружно захохотал весь зал, в том числе и дамы с мамзелями… В конце обеда Багратион вновь обратился к Ржевскому:

— Поручик! Ваш полковник намекнул мне, что вы являетесь знатоком анекдотов. Не поделитесь с обществом избранными перлами?

— Только без пошлостей, Ржевский! — рыкнул Новосельцев.

— Как можно, Ваше высокоблагородие… Что же рассказать? А, вот… Вызывает командир полка к себе такого же поручика и кричит: Поручик! Вы вечно хвастаете, что на дуэлях стреляете только в воздух. А вчера всадили пулю капитану Щербатову в лоб! Как это понимать? — Промазал, ваше высокоблагородие…

Офицеры улыбнулись.

— Вот еще про дуэль, — сказал Ржевский. — Корнет наскакивает на того же поручика: Вы трус и подлец! Я вызываю вас на дуэль! — Я не приду, — говорит поручик. — Как? Почему? — Потому что я трус и подлец.

Багратион качнул головой:

— Не пройдет. Вылетит из офицеров. Есть что-то посмешней?

— Есть с перчинкой, — сказал Ржевский.

— Но не переборщи, — буркнул Новосельцев. Дмитрий ухмыльнулся и сказал:

— На балу некая дама спрашивает того же поручика: — Известно, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. А через что лежит путь мужчины к сердцу женщины?

— Хм, на этом пути желательно не лежать, а стоять!

— Грубо, но точно, — ухмыльнулся князь. — Давайте еще…

— Тогда все тот же бал и та же дама, которая любопытствует: — Поручик, у меня не слишком глубокое декольте? Тот смотрит в декольте сверху вниз и спрашивает: — На женской груди волосы растут? — Что вы?! Конечно, нет!

— Тогда глубокое, мадам.

В ответ раздалось, наконец, искреннее ржание. Но верхом популярности Ржевского стал прочтенный вполголоса стишок, от которого все мужчины схватились за животики:

— Если б я имел коня — это был бы номер. Если б конь имел меня — я б, наверно, помер!

Глава двадцать седьмая

Решительный дебют

После ужина дамы решительно потребовали танцев. Доминик Радзивилл (весьма изящный кудрявый шатен лет двадцати семи с истинно аристократическим узким лицом и обходительными манерами) спешно призвал в соседний зал домашний оркестр. Дам и мадмуазелей набралось под два десятка, причем на звуки музыки явилась и жена магната по имени Теофила (подвижная кареглазая красотка лет двадцати двух), сказавшаяся перед тем нездоровой. Полонез решили пропустить, начали с кадрили и первую составили Багратион, Радзивилл, Теофила и Анна Ланская. Ржевского резво ухватила Софи и пристроила к какой-то польской паре. И начала щебетать:

— Вы сегодня в ударе, поручик! Всю мужскую кампанию постоянно смешили! Я почти не услышала ничего, может перескажете какой анекдот?

— Это гусарские анекдоты, мадмуазель, — ухмыльнулся Ржевский. — С жеребячьим юмором. Боюсь, гражданским, а тем более девушкам их не понять. И перешел к польской даме.

— Это правда, что вы убили собственноручно два десятка улан? — спросила строго дама по-французски.

— На войне как на войне, пани: противники стремятся убить друг друга. На самом деле я не уверен, что убил кого-то: при стрельбе этого обычно не знаешь, а до сабли не доходило. Опять оказался рядом с Софи и сказал: — Вспомнил один дамский анекдот. Замужняя дама молится: Боже, дай мне мудрости, чтобы понять мужчину! Дай любви, чтобы прощать его! Дай терпения выдерживать его характер! Только сил не давай, а то убью его к черту!

— Ха-ха-ха! — рассмеялась Софи и спохватилась: — Неужели маме хотелось когда-нибудь прибить папу? В следующем схождении Софи шепнула: — Анна продолжает задорить жену Доминика. Мы все так ругали ее за это, а она опять за свое…

— Может, это Радзивилл задорит свою жену? — сказал Ржевский. — Очень уж она кокетлива. Даже мне пару взглядов бросила…

— Не вздумайте ее поощрять! — зашипела Софи. — У вас сегодня есть объект для флирта! Вальс вы танцуете со мной!

Вальс им удался: Ржевский, поощренный офицерским обществом и дамским вниманием, вдохновился и летал по паркету, а Софи полностью вверила себя сильным и ловким мужским рукам и погрузилась, вероятно, в грезы о скором уединении с поручиком под покровом ночи.

Во всяком случае сразу по окончании танца она шепнула:

— Идите сейчас же к боковому выходу в сад и ждите меня там!

— К левому выходу или правому? — хохотнул поручик, не подозревавший об их существовании.

— Он там один! — укорила его дева и отвернулась, чтобы не быть скомпрометированной. Ржевский, не торопясь, спустился по парадной лестнице и, поболтав дружески с караульными корнетами, выспросил у них дорогу.

— В сад, значит, направились, — сказал Арцимович. — Жаль, мы не можем отсюда отлучиться — а то проследили бы, кто нынче ваша дама сердца.

— Упаси вас бог, — заговорщицким голосом рек Дмитрий. — Эта дама из таких сфер — о-о!

И резво удалился.

— Из каких-таких сфер? — растерянно спросил Сашка у Бекетова. — Жена Радзивилла что ли?

— Да посмеялся он над нами, — мрачно сказал Алексей. — Ты что, Ржевского не знаешь?

В саду поручик прошел по дорожке туда-сюда и решил подождать дебютантку в тени (луна уже светила бодро), добавив волнения в ее тельце. Через пару минут Софья выскочила из дома и ожидаемо завертелась по сторонам.

— Дмитрий, вы где? — наконец, воскликнула она.

— А-а! — неожиданно раздался ломкий баритон и продолжил по-французски: — Вам нынче Дмитрий понадобился? Про Станислава забыли, мадмуазель? И на дорожке, залитой лунным светом, появился явный польский паненок лет шестнадцати.

— Что вы здесь делаете? — опять зашипела Софи. — Уходите!

— Никуда я не уйду, — решительно сказал млоди пан. — Я выпущу этому москалю кишки!

И вытащил засапожник. «Ну, пащенок! — воскликнул Митя беззвучно. — Видать, ухлестывал еще вчера за этой ветреницей. Придется применить кистень». И расстегнул свой «хитрый» пояс, в одно из отделений которого было насыпано грамм 200 песка.

— Стасик! — заюлила дева. — Умоляю! Ржевский вас убьет!

— Да? Чем, голой лапкой? Да и где он, что-то не вижу…

И упал на дорожку, получив сокрушающий удар по голове.

— Вы его, правда, убили?! — ужаснулась дева.

— Отлежится, — заверил поручик. — Ножик надо у него забрать, а то порежется. Вот я караульщикам этим преподам завтра кузькину мать.

— Ой, я так перепугалась! — сказала Софи шепотом и приникла к Дмитрию. — Сердце колотится как бешеное! Можно, я около вас вот так постою?

— Лучше я вас поношу, — шепнул Ржевский и в один миг вскинул добычу на руки. — Так вы куда быстрее успокоитесь…

— Вы такой сильный и смелый, — еще тише шепнула девушка. — А на руках ваших мне так уютно…

— Ваше тело теплеет и даже, пожалуй, разгорается, — подтвердил сердцеед. — Голос вот только пока дрожит. Это, наверно, из-за губ: они еще не согрелись. Погреем их, Софочка?

— Как скажете, Дмитрий…

Через четверть часа губы девы пылали так, что их, наверно, было видно в сгустившейся темноте. Но наблюдателей возле милующейся четы не было: Стасик, скорее всего, уполз в недра замка, а караульщики далеко от ярко освещенного дворца не отходили. После второй четверти Софи воскликнула:

— Что вы делаете, Дмитрий? Это запретное место!

— Вы еще очень неопытны, Софи, — рокотнул Ржевский. — Запомните: у любовников запретных мест не бывает!

А третья четверть часа завершилась полной капитуляцией девичьей добродетели перед настырным мужским естеством. Ночью вернувшиеся из караула корнеты застали Ржевского спящим.

— Вы спите поручик?! — воскликнул Арцимович. — Мы думали, что вы еще милуетесь со своей гранд-дамой. Или хотя бы переживаете это приключение подетально…

— Разбудили, черти! — взвыл Ржевский. — Я только-только во сне разложил Каролину…

— В замке же не было Каролины? — удивился Бекетов.

— Сновиденьям не прикажешь, — последовал ответ.

Глава двадцать восьмая

Два триумфа и удачное словотворчество

Спустя полмесяца, в середине июля, в Москве состоялись два ожидаемых события: открытие конной железной дороги по берегу Москва-реки от Яузы до устья Неглинки (пока) и электрическая иллюминация дома купца Куманина. В итоге днем толпы москвичей осаждали конку, желая на ней прокатиться или хотя бы поглазеть, а вечером стекались на Маросейку и далее, в Старосадский переулок, где словно бриллиант сверкал яркими огнями уникальный дом.

Александр Алексеевич каждый вечер принимал гостей и каких гостей!

Вся московская знать и все высшее чиновничество напрашивалось на его ужины, а московские красавицы восклицали:

— Шарман! Адмирабль! Жо ле вью!(Хочу такое же!) Губернатор же и его присные ходили по комнатам и лестницам, поражаясь и восхищаясь, и спрашивали:

— Кто сотворил вам, Александр Алексеевич, такое чудо?

И тот отвечал строго по уговору с Городецким:

— Компания «Электрические лампы» Отто Краузе. Очень толковый малый, рекомендую.

Так что очень вскоре Отто Краузе получил приглашение прибыть в резиденцию генерал-губернатора, князя Голицына. Вернулся он от него (к ожидавшему в лаборатории Городецкому воодушевленным и малость смущенным.

— Что не так, Отто Вильгельмович? — спросил Макс.

— Ну, Дмитрий Владимирович так меня хвалил, а мне все время хотелось крикнуть, что не я все это придумал, а другой человек, вы! И если бы не ваша угроза бросить меня, так бы и сделал…

— Молодец, что не сделал, — без улыбки сказал Городецкий. — У меня моментально оказались бы связаны руки. А так я еще поживу как вольный человек. Благодарю вас. Ну а что по делу?

— Его сиятельству сразу захотелось сделать освещение центральных улиц и Кремля. Но потом оказалось, что в бюджете города свободных денег очень мало, и мы сговорились осветить генерал-губернаторский дом. Зато он же предложил мне множество частных заказов, за которые можно получить немалые деньги и сразу.

— Дай-ка я посмотрю на эти заказы попристальнее и посоветуюсь еще с Куманиным — как бы не оказались среди заказчиков господа знатные, но неплатежоспособные…

— У нас сразу возникнут проблемы с изготовлением ламп и батарей, — насупился Отто. — Ремесленники их освоить пока не в состоянии, делают провода и то слава богу, а у меня и моего Гриши не десять рук.

— Он ведь из студентов? — усмехнулся Макс. — Кто мешает вам нанять и прочих студиозусов? За хорошие денежки на вас согласятся работать, думаю, многие — кроме совсем уж обеспеченных. К тому же эти труды им можно зачесть как разновидность лабораторных занятий.

— Точно! — обрадовался юноша. — При этом совесть моя будет чиста: ведь это самый настоящий практикум по электричеству!

— Но декана и даже ректора придется поставить в известность. А может и денежек отстегнуть из бюджета компании «на нужды университета».

— В первую очередь они обяжут меня сделать освещение внутри университетского здания, — пробурчал Отто, — причем за бесплатно!

— И это правильно, — потрепал его по плечу Макс. — Не переживай, аристократы и амбициозные купцы за все втрое нам заплатят…

После обеда Макс поймал лихача и уже традиционно поехал в Марьину рощу. Там он его отпустил и стал прогуливаться недалеко от входа в трактир с незамысловатым названьем «Под березами», поджидая наемную коляску с Лизой и ее двоюродной тетушкой (нашлась в Москве у Мещерских такая), ездившей с племянницей в качестве «пригляда». С теткой Городецкий давно переговорил, стал регулярно подкидывать энные суммы денег и смог свободно уединяться с Лизой, но в далеких от «цивилизации» местах, — вроде Марьиной рощи.

Но чем могут заниматься в уединении дева и молодец, полмесяца назад познавшие страстное удовольствие в объятьях друг друга? Конечно, у них начался «медовый месяц», обостренный тем обстоятельством, что встречи их были все-таки не ежедневными и длились не более трех часов. Но вот томительное ожидание закончилось: коляска появилась, остановилась и Макс мигом оказался возле нее, помогая спуститься тетушке («Здравствуйте, Лидия Алексеевна! Вы немного бледны: укачало в дороге? Вам просто необходимо выпить рюмку коньяка! А если не поможет, повторить. Я справлялся: у трактирщика есть курвуазье. И вот вам денежка на его приобретение»), а затем аманте («Я заждался тебя, любовь моя! Вы опоздали на полчаса! Но потом я вспомнил, как москвички трактуют правила хорошего тона и смирился: это ведь у вас в порядке вещей. Ну, накрывайся мантильей»). В трактире тетушка сразу направилась к своему излюбленному месту у окна, а Макс повел свою «инкогнито» по ступенькам в лучший номер.

— Люблю ебаться! — простодушно воскликнула Лиза после очередного страстного совокупления с Максом. — Хотя слово это у нас какое-то грубое… А как оно звучит по-французски? Я совершенно не знаю…

— Бэзе, — сообщил Городецкий. — Я как-то специально интересовался, в том числе вариантами на других языках. Тебе перечислить?

— Конечно! — загорелись любопытством глаза аманты.

— По-английски будет фак, по-немецки — фикен, по-испански — мьерде, на итальянском — каццо. В Китае говорят као, в Аравии лана, а в Индии — бар мен яо. Какой вариант тебе больше по душе?

— Лана! Отныне мы будем с тобой ланиться. Очень мило! А как звучат названья мужских «штук»?

— У французов бит или ког, у англов — дик, у немцев — шванц или фик, у испанцев — тот же мьерде и у итальянцев тот же каццо, по-китайски — юньинг, по-индийски — лингам, а по-арабски — кдиб.

— Пусть будет дик, — усмехнулась Лиза. — Осталось узнать, как они называют наши писи…

— Англы называют похоже: пусси. Французы — шат, немцы — фотцэ, испанцы — коньо, итальянцы — фига, китайцы — мяо, а индийцы — йони.

— Йони звучит приятно. А у арабов как же?

— Не нашел, моя вишенка. Ой, что-то я ластиться к тебе стал… К чему бы это?

— Начал ластиться, будем ланиться, — промурлыкала Лиза и лизнула кое-что, о чем предпочтительно умолчать.

Глава двадцать девятая

Бой у местечка Мир

Разумеется, за эти две недели Городецкий весьма продвинулся в своем сочинении про поручика Ржевского.

Что же успел натворить бравый гусар? 28 июня, на другой день после ужина в замке, 1-й батальон О…ского гусарского полка был выдвинут к северу, на дорогу между городками Несвиж и Мир для поддержки казачьего заслона Платова, который предыдущим днем отогнал авангард дивизии Рожнецкого.

Эскадрон ротмистра Епанчина был в составе этого батальона и взвод Ржевского, конечно, тоже. Выспаться поручику толком не удалось, так как выступили на рассвете, в 4 часа. Впрочем, за несколько лет службы он наловчился дремать в седле, да и преданные Токарев с Демидовым его страховали. Разместились их эскадроны слева от дороги, на лесистой возвышенности, неподалеку от замаскированной 12-пушечной батареи Платова. Дорогу же оседлал Киевский драгунский полк (спешенный естественно), справа от которого обосновался полк казаков под командой Иловайского. Основные силы Платова встали южнее деревни Симаково, занятой к тому времени дивизией Рожнецкого. Сначала все было тихо, и Ржевский улегся досыпать под дубом, наказав разбудить с началом дела. В двенадцатом часу он подскочил от прикосновения Токарева и взлетел на коня. Со стороны дороги раздавались залпы драгунских ружей. Гусары ждали команды выступать, но не дождались — поляки осадили назад. И все опять стихло — до 15 часов. В это время командир батальона созвал на совет командиров эскадронов и велел прибыть туда Ржевскому.

— Нам пришел приказ от Платова об атаке вдоль дороги во взаимодействии с полком Иловайского — сказал подполковник. — Какие будут соображения?

— Что донесла разведка? — спросил Епанчин. — Какие силы нам противостоят?

— Один уланский полк под командой какого-то Завадского. Это 600 пик и сабель. У нас с казаками вдвое больше будет.

Драгун решили не трогать — пусть так и будут в заслоне.

— Ладно, — сказал умиротворенно Епанчин. — Пики казаков пойдут на пики улан, свяжут их боем, а мы тут и подскочим. Порубим их и всех делов.

— Другие мнения есть? Поручик, может вы нам что-то скажете?

— А Иловайский согласен с этим планом?

— Он его и предложил.

— Тогда ладно. Лишь бы они опять вентерь не устроили: поскачут в ложное отступление и нас под уланские пики подставят.

— Сплюньте через левое плечо, Ржевский. Бог не выдаст, свинья не съест. Ну, по коням!

Взвод Ржевского стоял тихо у самой лесной опушки и ждал сигнала.

Казаки уже пошли вперед с гиканьем и свистом, уланы двумя шеренгами тронулись навстречу, набирая скорость. Дмитрий смотрел на эти две лавы и осознавал: хлипковат строй у казаков, не выдержат они слаженного удара регулярной кавалерии. Вот лавы столкнулись, пыль над ними взвилась тучей вверх и полностью закрыла видимость. Прошла минута, другая и тут раздалась команда:

— Гусары! Поэскадронно слева и справа вперед!

Резво летя впереди взвода по дуге (их фланг был левым), поручик пытался что-то разглядеть в туче пыли. «Мне кажется или эта туча к нам приближается? И довольно быстро!» И точно: из тучи вылетели навстречу гусарам казаки, улепетывающие от противника. «То ли вентерь их любимый затеяли, то ли просто бегут? Но нам-то теперь это все равно!» — осознал Ржевский и громко скомандовал:

— Карабины и пистолеты готовь! Стрелять, как всегда, по лошадям!

Вот казаки промчались мимо, а из тучи вынырнули уланы со смертоносными пиками и на мощных конях.

— Огонь! — прокричал поручик и разрядил свой штуцер в ближайшую лошадь, которая споткнулась и упала.

Мгновенно сунув ружье в заседельный чехол, он выхватил два пистолета, выстрелил одновременно в налетающую пару животных и тотчас нырнул за свою Машку, прячась от уланских пик. Вынырнув, схватил последние пистолеты и в этот раз выстрелил в упор одному и другому улану, поддевших на пики его товарищей. А затем взвизгнула его сабля, скользя по новым пикам и державшим их рукам… В себя он пришел, когда увидел, что уланы поворотили коней и мчатся прочь с поля битвы. Гусары и казаки поспешили за ними, норовя хлестануть саблями по спинам, но Ржевскому эта фаза боя претила, и он спрыгнул на землю.

— Вы ранены, Ржевский? — подскакал к нему Арцимович. — Ваш мундир залит кровью!

— Это, наверно, чужая кровь, — сказал Дмитрий. — Я не чувствую боли в членах своего тела.

— Вы всегда так чудно выражаетесь, — заулыбался корнет и добавил невпопад: — А я так никого и не задел. Зато один раз удачно от пики увернулся…

Гусар, потерявших в этой схватке до пятидесяти человек убитыми и ранеными, вывели из боя на исходную позицию и более они в сражении, известном как «битва у местечка Мир», не участвовали. Исход его решила казачья бригада Кутейникова, которую вызвал после утреннего боя Платов от села Свержень. Она подошла к 8 вечера и ударила неожиданно в левый фланг бригады Дзевановского. Схватка была настолько тесной, что ни пики, ни сабли просунуть было невозможно и многие дрались кулаками и даже кусались. В 10 вечера из этой толчеи вырвался один польский полк и помчал к Миру, за ним второй, а каждого улана третьего полка изранили или убили; в плен попало 130 бойцов, в том числе 9 офицеров.

— Вы, Ржевский, становитесь похожи на вещего ворона, — хмуро сказал ротмистр Епанчин на обратной дороге в Несвиж. — Каркнули сегодня на совете и нате вам: поляки опрокинули казаков и вздели на пики нас. Проклятье! Хоть каждого гусара теперь ружьями вооружай и к нему второго номера приставляй — эти ружья заряжать! Вы вот сегодня изловчились и свой взвод все-таки отстояли. А в других трех взводах по 6–8 человек выбыло!

— На кой черт Платову пушки, если он ими не пользуется? — зло ответил Ржевский. — Выставили бы их на дорогу и молотили этих кавалеристов с пиками за милую душу. А выпускать гусар грудью на улан — дурацкая затея!

— Тут казаки нам подгадили, ясное дело, — вяло сказал Епанчин. — Лучше бы с драгунами мы этих улан атаковали. И вы, кстати, правильно поступаете, когда бьете по лошадям. Вот и драгуны могли их на землю поронять, а пеший улан никакой не вояка. Так, мужик с палкой.

Глава тридцатая

Страсти любовные и военные

Еще один денек отдыха выдался у поручика Ржевского в Несвиже, и он провел его в дамском обществе. Софья и Анна решили посетить с ним самые живописные уголки этого воплощения рая на Земле. По пруду он катал их на лодке и согласился (после настойчивых просьб) показать, как умеет нырять и плавать: на спине, на боку и на скорость, саженками. Заодно они полюбовались его обнаженной плотью (в панталонах, конечно), и Анна завистливо на Софью посмотрела. В роще они играли в догоняшки, а когда он их хватал в объятья (то по очереди, то вместе) хохот и визг поднимались необычайные. При этом Анна изловчилась и подставила раз свою грудь в хищную ладонь.

Догоняшки превратились в покатушки, и тут уж поручик вволю потискал своих чиччероне. В завершении этого веселья он схватил сестер под ноги и взвил себе на плечи, после чего побежал, покружил и упал, уронив их на себя. Наконец Анна усовестилась и оставила Софью наедине с ее амантом.

Жаркие поцелуи естественным образом перешли в страстные объятья, а объятья привели к сладостным соитьям: то в одних ландшафтах, то в других. А уж какие способы при этом использовал бывалый кавалер с на все согласной дебютанткой — это, судари мои, заслуживает специального многостраничного описания, но в сей книге оно вряд ли уместно. Под вечер Анна нашла их в той же роще и накормила чрезвычайно вкусными лепешками с молоком. А потом вывела на опушку, где влюбленные были вынуждены расстаться: родители, по словам верной горничной, уже второй раз спрашивали, где носит этих коз недоенных.

Где все эти часы провела Анна, Дмитрий узнавать благоразумно не стал. В расположении эскадрона поручика тоже спрашивали. Епанчин интересовался, готов ли взвод к завтрашнему переходу, в чем вахмистр Токарев дважды заверил, что готов. Заходили корнеты Арцимович и Бекетов, спрашивали то об одном, то о другом, а когда застали пропажу, то накинулись с вопросами: где, когда и сколько. Вопроса «с кем» не было; впрочем, поручик и на прочие вопросы отвечал лишь ухмылками, да поднимал брови все выше и выше, выслушивая фантастические предположения приятелей. Потом наступило утро, и гусары привычно отправились в арьегард армии, а девушки погрузились с «папа и мама» в карету и поехали за авангардом, лишившись трогательного слезного расставания. Уже 1 июля в Слуцке Багратион призвал к себе Платова и Новосельцева и тяжко признал:

— Обозы чрезвычайно нас тормозят, но и бросить их нельзя. У Романово на речке Морочь есть удобная позиция возле моста: встаньте там с артиллерией и упритесь дня на два. На вашу хитрость уповаю, Матвей Иванович, и гусарскую удаль, Александр Васильевич.

— Обережем имущество, Ваше Сиятельство, — заверил атаман, а полковник просто козырнул и оба покинули расположение штаба. Разведчики-казаки доложили Платову, что поляки уже в Тимковичах и теперь это конно-егерский полк под командой Пржебендовского. Ну и битых улан один эскадрон наберется.

— Небитые егеря значит, — усмехнулся Платов. — Это хорошо: им наши хитрости на практике еще неизвестны.

И устроил засаду перед мостом в Романове. Гусар же отрядил во второй эшелон, за речкой, прикрывать свою артиллерийскую батарею. Ржевский позицией эскадрона нынче был доволен: речка хоть неширокая (50 метров), да глубокая, с ходу ее не форсируешь. В то же время пару бродов гусары разведали и сосредоточились как раз перед ними: и оборонить можно и в контратаку пойти. Ружьями теперь никто не пренебрегал, за них боролись и во взводе появилось еще 5 трофейных карабинов (после дела у Мира). Поручик сразу скомпоновал гусар по двое (стрелок и заряжающий) и заставил отрабатывать соответствующие навыки — пока делать на позиции было нечего. Но вот чу! На дороге показалось облако пыли: то мчались к мосту казаки заманной сотни. Второе пыльное облако было куда больше: за ними гнались сотни три егерей, которые на скаку решили не стрелять.

Вот егеря миновали кладбище (слева) и рощицу (справа) и завидели вожделенный мост.

— Ура! — закричали поляки (да, да, у этих пшеков оказался наш природный клич!) и выхватили из ножен сабли.

— А-а, вашу мать! — заорали казаки, выскакивая из рощи и от кладбища и врезаясь пиками в атакующую колонну. Вновь поднялась жуткая пыль и крики, крики, крики… К чести егерей, им удалось все-таки организоваться, развернуть коней и рвануть назад по дороге.

А казаки припустили вдогон, выхватывая себе одиночные жертвы. К обеду они прискакали обратно, перебрались все на эту сторону речки и подожгли единственный мост. А через час к переправе подошла вся масса польских войск (полторы тысячи примерно) и стала рассредотачиваться по тому берегу для атаки. С нашего берега по ним начали постреливать — больше для острастки. Значительная часть этой стрельбы пришлась на взвод Ржевского.

— Пуль и пороха у нас достаточно! — крикнул он своим гусарам. — Цельтесь точнее и стреляйте. Вахмистр! Вам вести наблюдение за результатами стрельбы. Лучшего стрелка я вечером награжу сам! Самого быстрого заряжающего тоже!

После чего улегся за дерево со своим штуцером, лишним карабином и заряжающим Демидовым и стал выцеливать офицеров. Наконец полякам надоело, что их бьют как куропаток и они ринулись все же через кое-как разведанные броды. И нарвались на огонь плотный, подкрепленный картечью из рассредоточенных пушек. Одна такая пушка стояла за взводом Ржевского, и он радовался ее удачному выстрелу и лаялся на неудачный. Впрочем, совместными усилиями взвод и пятеро пушкарей свой брод держали. Вдруг слева на нашем берегу раздались крики поляков.

— Переправились, сукины дети! — закричал Ржевский. — Заряжающие, на конь и за мной!

Скакать далеко не пришлось: рубка шла между взводом Сашки Арцимовича и взводом же конно-егерей — однако через брод прибывали новые пшеки. Мгновенно оценив ситуацию (Сашка в общем-то держался), Ржевский направил своих удальцов на переправу, где стал расстреливать из пистолетов панов и их хлопов в воде. Командующий пан тоже мгновенно смекнул, что тут их всех положат и погнал бойцов обратно. Дмитрий же развернулся и взял с тыла в сабли Сашкиных противников.

— Я думал, нам конец! — признался Сашка на плече у товарища. — Мы их рубим, а они не убывают, а прибывают!

— Собери их карабины и ложись с ними опять у брода, — строго посоветовал Ржевский. — Пуля лучше сабли, ей-ей! Но что-то пушка моя стрельнула: неужто опять полезли?

И поскакал на свою позицию.

Глава тридцать первая

Поспешный брак

Как ни следовала Лизанька советам тетушки, как ни берег ее милдружок, выдергивая в пожарном порядке сами знаете что из кой чего, ничто не помогло: признаки беременности у кандидатки в графини или в княгини обнаружились явные. Вряд ли стоит их перечислять: умные их знают, а наивные могут прочесть в сети. Для Городецкого было достаточно внезапно появившейся у Лизы тяги к соленым огурчикам.

— Ты, мать, пожалуй, того, — сказал он по-свойски. И пробудил бурный фонтан слез.

— Что я с-скажу м-матери?! — всхлипывала Лиза. — Она выгонит меня из дома!

— Глупости! — прикрикнул на нее Макс. — Алексей Павлович ни за что такого не допустит. Он на нашей стороне.

— Она вертит им как хочет! — не согласилась ветреница. — Ведь я разрушила все ее планы!

— Ей надо было строить планы по поводу себя, в свое время, а она вышла замуж за неровню!

— Не смейте так говорить о моем папе! — засверкала глазами Лиза. — Он был лучшим мужчиной на свете! Куда лучше вас!

— Вот как? Я лишен права на тыканье? Я для вас уже Вы?

— Вы дотыкались, сударь! — скаламбурила Лиза, но вряд ли это заметила. — Как я поддалась на добрачные отношения? Могла же ведь потерпеть как все девушки?

— Я мог уйти к другой, — неосторожно брякнул Макс.

— К какой-такой другой! — зарычала Лиза. — Все эти дни у тебя на примете была другая?

— Я выразился теоретически…

— Убила бы тебя за твои словечки! И за мысли о другой тоже!

— Ну, давай успокаивайся, — предложил Городецкий. — Ты ведь так и так собиралась за меня замуж. Или просто тешила со мной свою похоть?!

— Это ты похотливый и рано развращенный homme dore!

— Я еще не так хорошо знаю французский язык… Кем ты меня сейчас назвала?

— Позолоченный человек! Именно позолоченный, а не золотой!

— И что это значит?

— Ты не тот, кем кажешься! Я в тебе не уверена Максим.

— О-о, началось в деревне утро…

— Не прячься за свои прибаутки! Иногда мне кажется, что ты вовсе не собираешься на мне жениться! Тебе ведь и так хорошо! Я права?

— Так ведь и вы с Еленой Ивановной не планировали это?

— Это она не планировала! А я в душе хотела быть только с тобой!

— Я с тобой и был. Ладно, хватит лишних слов. Елизавета Петровна, я прошу вас выйти за меня замуж!

— Мою руку, вы, Максим Федорович, можете попросить только у моей матушки — вы же знаете!

Сначала будущие молодожены ввели в курс дела князя Мещерского.

Тот покосился на Макса, отечески взглянул на Лизу, вздохнул и сказал:

— А я рад. В затею Елены вновь войти в княжескую обойму я не верил. В серьезность намерений Максима Федоровича не верил тоже. Но вот же вы передо мной стоите, а ваш первенец уже зреет в вашем лоне, Лизанька — значит назад дороги не будет. Аминь. Я поговорю с вашей маменькой и буду в этот раз настойчив. Вам, Максим, лучше пока побыть дома. Я извещу вас, когда можно будет явиться с предложением.

Ураган «Елена», конечно, обрушился на Лизу и Макса, пообломал им немало перышек, но в итоге унялся — как и все ураганы. На смену гневу к Елене Ивановне вернулась практичность, она вызвала будущего зятя «на ковер» и стала методично его пытать: где он предполагает жить с ее дочерью, как и на что обустраивать жилище, чем вообще будет обеспечивать семью? Городецкий отвечал уклончиво, так как и сам не знал внятных ответов на эти вопросы, но все же смог убедить амбициозную даму в наличии у него обширных связей в средах московской аристократии, «интеллигенции» и купечества. Связи эти были, в основном, косвенные, через посредников, но Елена Ивановна добыла, видимо, информацию о Городецком по своим каналам, и она ее удовлетворила.

— Мы с Алексеем Павловичем решили, что вы можете этот год пожить с нами — места в особняке князя Мещерского достаточно. Но строить дом необходимо с первого дня после венчания. И я надеюсь, что он будет самым современным домом Москвы — ведь вы известны не только своими фантазиями, но и изобретениями?

И вот в начале сентября в церкви Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах состоялось венчание рабов божьих Максима Городецкого и Елизаветы Иноземцевой. Батюшка наказал им жить в любви до гроба и плодиться щедро, населяя землю Русскую богатырями и красавицами (так и сказал, оригинал этакий!). Посаженными отцами были: у невесты — князь Мещерский, а у жениха — декан физико-математического факультета Московского университета профессор Перевощиков.

Посаженные матери: соответственно сестра князя Мещерского (та самая тетушка) и Олимпиада Модестовна, помолодевшая от этой роли на 10 лет (а еще на 10 за счет шикарного платья с кринолином). 47-летний профессор даже спикировал на нее и оживленно беседовал на обратном пути к дому Мещерского. Впрочем, идти было недалеко. Поскольку особых друзей и подруг ни у невесты, ни у жениха в Москве не оказалось, свадебный обед не был предусмотрен: все гости, пришедшие с венчания, выпили по бокалу шампанского, потом сели пить чай с большущим тортом и на этом с молодыми распрощались. А Лиза с Максимом улеглись на брачное ложе.

— Меня эта обстановка просто сковывает, — вдруг призналась Лиза. — В Марьиной роще я резвилась беззаботно, а здесь все жду, что зайдет маман.

— Хе, хе! — заухмылялся Макс. — Я недавно узнал, что в средневековой Европе возле постели с новобрачными сидел соглядатай, который наутро должен был подтвердить родителям, что молодожены действительно совокупились. Видимо, в то время как раз появилась мода на фиктивные браки…

— Для чего люди идут на это? — нахмурилась, недоумевая, невеста.

— Причин много, — сказал, рисуясь всезнанием Макс. — Выравнивание социального статуса за деньги, освобождение девушки от опеки родителей, еще ради спасения осужденного на казнь… Список я продолжу завтра, а пока иди-ка все же под бочок: может, в мужских объятьях твоя застенчивость рассосется?

Глава тридцать вторая

Обживание в роли мужа

Дом Городецкий заложил в западном конце Остоженки, на пустыре, оставшемся от пожара 1812 года, с видом со склона на Москва-реку.

Эскиз трехэтажного дома рисовал сам, снабдил его пневматическим лифтом, ванными и туалетными комнатами, септиком, водозаборной скважиной, бойлером, водяными батареями отопления, электрическим освещением и т. д. Нижний этаж дома предназначил для хозяйственных нужд (кухня, бойлерная, мастерская, комнаты слуг и т. п. Второй этаж: большая гостиная, столовая, кабинет для себя, будуар для жены (малая гостиная). Третий этаж: спальни и детские комнаты (на вырост).

Архитектор (недавний студент), которого он пригласил для претворения эскиза в жизнь, очень удивлялся этим нововведениям, но в конце концов восхитился и проникся замыслом. В течение месяца проект дома и участка вокруг него (помните о скважине и септике?) был готов, Городецкий его тщательно проанализировал, внес несколько правок, но принял. Но тут начался ноябрь, на улице резко похолодало и строительство решили не начинать. Большой нужды в доме пока не было: пустых комнат в особняке Мещерского было достаточно, Лиза в нем давно обжилась, а Городецкий был по жизни нетребователен к квартирам. К тому же он быстро сдружился с Алексеем Павловичем и теперь они нередко вечеряли вместе то за разговорами на многообразные темы, то за бильярдом, до которого князь был большой охотник, а попаданец начал играть еще в 12 лет — в шашечный вариант, называвшийся почему-то китайским.

Пропускали, конечно, и по рюмочке, за что потом получали выволочку: один от «заиньки» (так любил называть Мещерский Елену Ивановну в минуты близости), а другой от «Багиры».

— Что еще за Багира? — злилась Лиза.

— Как-нибудь я тебе о ней расскажу, — обещал Макс, но не рассказывал.

На Рождество в Лужниках устроили, наконец, ярмарку, на которую собралась «вся Москва», а также жители соседних деревень, сел и городков. Конку, разумеется, успели до Лужников дотянуть, и она за неделю принесла такой доход, какого не было за предыдущие полгода.

Вагоны двигались с пяти- трехминутным интервалом — как в метро!

Помимо рядов со съестными припасами, кустарными поделками и промышленными товарами на ярмарке были устроены (с подачи Городецкого) увеселительные аттракционы: карусели, качели типа «бревно» и «лодочки», ледяные горки, крепость, зал с кривыми зеркалами, большой каток с оркестром (который сидел в теплом балагане), а также чайные и рюмочные…

Даже мороз, который стал крепчать к январю, не мог остудить падких на забавы москвичей, а уж тем более мальчишек. Даже девочки катались с горок и на каруселях, а каток кишел от желающих покататься под музыку. А уж когда вечером над катком зажглось несколько электрических ламп, лед под звуки напевной музыки заполонила весьма приличная публика, подковавшая обувь железом… Макс с Лизой тоже вышли на лед, причем оказалось, что бывшая барышня умеет ездить на коньках — правда, робко. Макс катался когда-то лихо (спиной вперед, с пируэтами и простенькими прыжками), стал вспоминать свои навыки, через полчаса освоился и взялся учить им жену — без прыжков, конечно. За несколько вечеров они вполне освоились и стали поражать прочих горожан слаженной ловкой ездой. В общем, каток стал вторым центром притяжения москвичей в Лужники и именно по вечерам. Более того, Городецкий посидел в балагане с музыкантами, научил их играть несколько новых вальсов, и очарование этого катка выросло до небес.

Ловкие купцы быстро выстроили вокруг музыкального катка несколько ресторанов (каждый для своей публики) и тогда Лужники окончательно превратились в зимний столичный центр развлечений. Впрочем, прежние центры московской публики тоже никуда не делись, и молодожены с удовольствием их посещали — прежде всего Театральную площадь с Большим и Малым театрами. До балетов и опер Городецкий был небольшой охотник, но ценил Большой театр за средоточие аристократии. Не будучи еще нигде представлен, он с интересом приглядывался к изысканной публике и не уставал расспрашивать Мещерского или Елену Ивановну об имяреке или вон той рабе божьей…

— Для чего тебе это, Максим? — по первоначалу спрашивала Лиза. — Вряд ли мы будем представлены князю Нарышкину или графине Воронцовой. Наш Алексей Павлович совершенно незаметный князь…

— Я могу в любой момент оказаться в числе приближенных к губернатору персон, — сказал Макс. — А значит стану интересен этим господам и дамам. Поэтому желательно знать заранее их лица, а также подноготную каждого.

— Даже подноготную? И как это сделать?

— Найму за деньги профессиональных наблюдателей, которые своими методами способны узнать все о частной жизни человека и составлю на каждого досье. Есть древняя истина: предупрежден — значит вооружен. Если им захочется меня использовать, мне придется их опередить.

— Как-то это все плохо пахнет, — сморщилась Лиза. — Я предпочла бы держаться от чересчур влиятельных господ подальше. А поскольку ты мне муж, будь добр ко мне прислушаться — я плохого тебе не посоветую.

— Это гусиная уловка, — заулыбался Макс. — Можешь к ней прибегнуть: сунешь голову в мою подмышку и переживешь опасность в неведении. Но кто-то нашу гусиную стайку должен сторожить. Алексей Павлович в сторожа не годится, значит им буду я.

— Как знаешь, — вздохнула Лиза. — Только не ходи на приемы к губернатору…

Предпочтительнее молодым людям был Малый театр, где на сцене вольготно лицедействовал Щепкин-старший, витийствовал Мочалов, фиглярничал Живокини, завлекала лицом и голосом Надежда Репина, покоряла страстной игрой Мария Львова-Синицына и даже актеры второго-третьего плана (Степанов, Никифоров…) доставляли удовольствие своими ужимками. Правда, водевили видавшего виды Городецкого разочаровали: слишком уж они были простоваты и просчитывались на раз-два, да и куплеты в них были как близнецы-братья. Зато от «Горя от ума» с Щепкиным-Фамусовым и Мочаловым-Чацким он умилился, «Гамлетом» с Репиной-Офелией, Львовой-Гертрудой и тем же Мочаловым восхитился, а Щепкин в «Ричарде Третьем» его ужаснул. В Большом же они оба впечатлились оперой Верстовского «Аскольдова могила», ну и бурно похлопали «Свадьбе Фигаро» и «Севильскому цирюльнику». По настоянию Елены Ивановны иногда они всей «стаей» выбирались на балы. И первым из них стал именно губернаторский, проведенный 1 января 1836 г. Дворян в здании генерал-губернатора собралось под тысячу и все они первым делом стали восхищаться его электрическим освещением. Потом начался полонез, который возглавила вполне еще бодрая княжеская пара: 63-летний Дмитрий Владимирович Голицын и 53-летняя Татьяна Васильевна. Вторую пару Макс, приглядевшись, узнал, но для верности спросил у Мещерского:

— Этот генерал ведь князь Петр Трубецкой? Со своей женой Эмилией Витгенштейн?

— Они самые, — кивнул Алексей Павлович. И добавил: — Быстро же вы запоминаете лица. А можете что-то сказать про их подноготную?

— Он в сродстве с вами, Алексей Павлович через свою мать, урожденную Мещерскую, — хохотнул Макс. — Еще скажу, что князь похож на подкаблучника, — но с такой величавой и строгой женой и я бы стал подкаблучником!

— Тогда я открою вам небольшую тайну, Максим Федорович, — шепнул Мещерский. — Именно через Петра Иваныча я и устроил вам приглашение на бал. Иначе было никак: знатных предков вы не имеете, чина тоже нет никакого…

— В профессора что ли податься? — тоскующим голосом произнес Макс и сменил его на деловой: — Какому классу профессор соответствует?

— Девятому, — улыбнулся князь. — То есть титулярному советнику.

— Он был титулярный советник, — завыл тихонько хулиган, — она ж генеральская дочь…

— Максим! — дернула его за обшлаг жена. — Пора в хвост танцующим пристраиваться!

Глава тридцать третья

Вступление в Смоленск

Во всей этой повседневной кутерьме улучить время для продолжения приключений поручика Ржевского было непросто, но Макс находил парутройку часов — после выланивания своей милушки. Она в итоге счастливо засыпала, а он шел в ванную, умывался до пояса для бодрости и садился возле зеленой лампы…

Битву при Салтановке 11 июля гусары О… кого полка пропустили да и слава богу: эту царскую инициативу (идти к Витебску через Могилев, опрокинув корпус Даву) Багратион от души обматерил, но не исполнить не посмел и направил туда корпус безотказного Раевского.

Тот бился весь день, потерял убитыми и раненными 2500 бойцов, ни на шаг не продвинулся и отступил к Дашковке, прикрывая переправу армии через Днепр у Быхова. Даву, к счастью, препятствовать им не стал, полагая свою задачу выполненной, и 2-я армия в полном составе пошла к Смоленску.

Ржевский во время дневного простоя подсуетился, объехал весь обоз, но кареты с губернаторской семьей не нашел. В ответ на расспросы один из каптенармусов ему сообщил, что несколько карет с наиболее важными беженцами отправились вперед вместе с авангардом, в который отряжены были егерский и драгунский полки. Гусар же опять отрядили к казакам в арьегард, но даже уланы их не беспокоили, сопровождая в отдалении. Так двигались они десять дней и вышлитаки к окрестностям Смоленска, где уже расположились части 1-ой Западной армии Барклая. Ржевский впервые видел Смоленск и его обширную крепость, прикрывающую переправу через Днепр, и она его вдохновила.

— Вот тут бы и дать бой всеми силами нашей объединенной армии, — сказал он своим закадычным приятелям, Бекетову и Арцимовичу. — Пусть погрызут французы эти мощные стены!

— Так стены-то частично разрушены, — посетовал Сашка.

— Наскоро возвести земляные бастионы в «дырах» и поставить на них пушечные батареи! — возразил Дмитрий. — Кавалерия уже не прорвется, а пехоту можно сдержать огнем и штыком!

— Это уж как наши большие головы решат, — заключили корнеты. — Наше дело маленькое: гонять вражеских гусар, конноегерей да улан…

Население Смоленска (15 тысяч) при входе армии Багратиона все высыпало на улицы и приветствовало походные колонны криками.

Особенно оживились молодые женщины, когда завидели гусар О…кого полка в их красных доломанах с желтыми блестящими галунами (ужо начистили их с вечера как денщики у офицеров, так и рядовые даже без приказа!), синих чакчирах и блестящих от ваксы ботиках. Ржевский тоже оживился и, хоть вида старался не подавать, косил взглядом то на одну хорошенькую горожанку, то на другую. Уже въехав через крепостные ворота в центральную часть города, он увидел возле одного из домов особенную красавицу, встретился с ней взглядом и не стерпел: покинул строй, остановил рядом с ней коня и перегнувшись с седла, сказал жарко:

— Как у меня внезапно в горле пересохло! Подай, милая барышня, мне кружку воды… Молодка посмотрела на него пристальнее, чуть усмехнулась и, повернувшись к дому, крикнула:

— Яська! Дай ковш воды! После чего оборотилась к гусару и сказала по-французски:

— Я — замужняя дама, поручик. Мой муж — майор и служит в Молдавской армии Чичагова. А теперь спрошу: у вас, быть может, пропала жажда?

— Только разгорелась, белла донна! — воскликнул Ржевский. — Могу я узнать ваше имя?

Красавица усмехнулась еще более, но сказала:

— Браво, гусар. Похоже, что вы не привыкли бегать с поля боя. Тогда скажу: меня зовут Людмила Баскакова, а улицу эту — Никольская.

Тут на крыльце появилась с ковшом девочка лет двенадцати в одной рубашонке — видимо, прислуга. Ржевский принял ковш из рук Людмилы, отпил пару глотков, отер усы, но, взглянув на молодку, признался:

— Я хотел просто поцеловать вас после угощенья водой и уехать. Но теперь прошу о свиданьи вечером — там, где вам будет угодно.

— Бравый гусар, бравый, — уже без улыбки сказала Людмила и вдруг продолжила: — Хорошо. Я дам вам шанс мне понравиться. В десять вечера здесь же. Оревуар, поручик.

Когда Ржевский догнал свой эскадрон, к нему тотчас пристроился Сашка Арцимович.

— Ты ее поцеловал?! — воскликнул он восторженно.

— Мог, — ответил поручик, — но отложил это приятное событие до вечера.

— Черт побери, Дмитрий! — почти до слез огорчился корнет. — Ведь мой взвод ехал впереди твоего! И я эту красотку видел! Ну почему сам к ней не подъехал?

— Она бы тебя отшила, — сообщил Ржевский. — Как и меня попервоначалу.

— Как же ты ее уговорил?

— Просто успел влюбиться и потому был настойчив.

— Как жестоки законы в нашей стране! — восклицала вечером после первых пылких объятий Людмила. — Мужчина в расцвете любовных сил лишен права жениться до 30 лет! Но ведь вас, Дмитрий, могут в любой день убить! Такого красавца, такого бонвивана! Нет, это просто наша обязанность — раскрывать вам свои объятья! Акт милосердия! Чтобы там не говорили попы в своих церквях, ничего в любви не понимающие! Идем же ляжем в постель и предадимся безоглядной страсти!

— Боже, какое счастье! — лепетала она спустя час. — Какое счастье, что я не оттолкнула тебя днем! Никогда я не испытывала таких чувств, никогда! Ты бог, ты дьявол, лукавый искуситель и мой полный повелитель! Скажи, что я должна сделать, чтобы ты тоже почувствовал себя на гребне эйфории?

— На ваших гребнях нам летать не дано, — признал Ржевский. — Но я сейчас тоже преисполнен довольства, услышав от тебя такие дифирамбы. Большего счастья для себя и не мыслю…

Три ночи провели вместе Людмила и Дмитрий, три волшебных ночи. А когда стала разгораться заря четвертого дня, Ржевский сказал:

— Сегодня мы идем в наступление. Так было решено на вчерашнем совещании генералитета. Теперь либо мы погоним французскую орду вспять, к Неману, либо вечный везунчик Наполеон перешагнет через наши трупы и пойдет на Москву. Но сначала явится сюда, в Смоленск. Солдаты его будут опьянены нашей кровью и захотят еще женской плоти. Умоляю, собери все, что тебе будет действительно необходимо и беги из города! У тебя ведь есть родственники в окрестностях?

— Есть сестра в Киеве…

— Тем лучше. Найми лодку и плыви по Днепру в Киев. Я отдам тебе свое жалованье.

— Не нужно, милый. У меня хватит денег на первое время. Детей бог мне еще не дал и заботиться придется только о себе да Яське. Но я молю, чтобы твое семя во мне ожило! И еще: я буду ждать вестей о тебе до последнего. Если вы победите, то я пошлю тебе вслед свое благословение. Если повернете вспять, ты придешь меня здесь защитить. В смерть твою я ни за что не поверю: Бог явно поцеловал тебя в темечко при рождении…

— Спасибо на добром слове, Мила! Но мне пора: полковник ждать одного не станет. Давай же поцелуемся…

Глава тридцать четвертая

Разведка Замощья

В расположении полка все было уже в движении. Ротмистр Епанчин сверкнул глазами на вечного гуляку, но Ржевский так вытянулся перед ним во фрунт, такую готовность к подвигу изобразил, что командир эскадрона засмеялся и сказал:

— Надеюсь, краля у тебя была стоящая… Смотри, если уснешь в седле да попадешь под копыта, — брошу отлеживаться в самой захудалой деревне!

— К нему и в этой деревне бабенки сбегутся, — заулыбались случившиеся поблизости офицеры. — Руки или ноги поломанные — ерунда, башку перевяжут, а бегунок его ловкий, при падении спрячется! Зато при виде бабенок развернется!

— Притомился он, — скорбным голосом сказал Ржевский. — Умаялся. По дороге сюда захотел пописать, так еле нашел…

— А-ха-ха-ха! — заржали офицеры, а Сашка сказал: — Будет врать-то! Чай, мы все видели его в бане — такой не спрячешь!

Ржевский хотел было еще что-то отмочить, но тут затрубили полковые горнисты, их подхватили эскадронные, гусары вскинулись в седла и повзводно потянулись к мосту через Днепр. Обе русские армии двинулись правым берегом Днепра на запад, к городку Рудня, где было известно подходящее для развертывания сил поле. По сведениям, полученным от местных жителей, выходило, что основные части французской армии вместе с Наполеоном находятся еще в Витебске, в двух переходах от Рудни. Шли по двум параллельным дорогам (Барклай с 70-тысячной армией по северной, через Приказ-Выдру, а Багратион с 49 тысячами, по южной, на Катынь.

Впереди, к Инкову, двигался казачий корпус Платова (7 полков, 3500 чел. и Донская батарея). О…ский полк шел в авангарде армии Багратиона — споро и без каких-либо стычек. Заночевали в роще впереди Катыни. Бекетов и Арцимович придвинулись к Ржевскому, надеясь вызнать подробности его амурных дел, но тот взмолился:

— Отстаньте, черти! Мне надо, наконец, выспаться! Сегодня и правда клевал с седла, хорошо, что Говоров и Демидов меня страховали…

— Но это же не по-товарищески…

— Вот дам вам сейчас щелбанов по-товарищески! После боя наговоримся обо всем!

— А вдруг нас поубивают?

— Мамочка родная, роди меня обратно! Идите прочь, детины и смотрите сны: в них чего только не бывает…

Однако ни ранним утром, ни поздним сигнала выступать не было.

Впрочем, часам к двенадцати два эскадрона отправилось на разведку в сторону Голынок (в одном переходе от Рудни): один через Карабаново, другой (Епанчина) через Замощье. Сначала проселочная дорога шла полями, потом вдоль лесных опушек, потом углубилась в дубраву с подлеском. Вдруг лес кончился и перед взорами передовых гусар открылось село — видимо, Замощье. На улицах села была какая-то суматоха.

— Что там творится? — спросил Епанчин, тщетно щурясь. В ответ Ржевский достал из седельной сумы короткую подзорную трубку и подал ротмистру.

— Да там гусары! — воскликнул Епанчин. — Но, судя по всему, не наши, а французы. Похоже, что мародерствуют. Их там не больше сотни, возьмем в клинки!

— Нас тоже лишь сотня, — возразил Ржевский. — К тому же это элитная гусарская рота. Видите, на них медвежьи шапки? Значит, это мастера клинка. Мы, может им и не уступим, но какой ценой?

— Так что, позволить им продолжать грабеж? Они ведь и девок снасильничают…

— Поступим хитрее, — предложил поручик. — Я со своим взводом поскачу к селу и обстреляю этих гусар. Убью с гарантией нескольких, постараюсь командиров. Они озвереют, кинутся на нас, а мы помчим сюда. Здесь вы их из леса обстреляете. А оставшихся можно и в сабли взять…

— Так, пожалуй, лучше, — хмыкнул ротмистр. — Ну, мы ляжем за деревья, а вам в путь-дорогу!

До окраины деревни было с полверсты. Вопреки своим словам Ржевский приказал гусарам спешиться, взять коней под уздцы, снять кивера и сапоги, накинуть на себя одеяла из приседельных скаток и идти к селу, пряча под одеялами заряженные карабины. Сам он шел впереди этой скорбной процессии. Сначала на них, видимо, никто не обращал внимания. Но у входа в село их все же встретил десяток гусар — с руками на саблях и пистолетах, но без ружей.

— Вы кто такие? — на ломаном русском языке спросил один из них — похоже, поляк.

— Русские, — воскликнул Ржевский и выстрелил в медвежешапошника из-под одеяла. Тотчас последовали другие выстрелы и весь десяток неосторожных французов упал к ногам своих коней. Наши гусары сноровисто взяли этих коней в повод и взялись перезаряжать карабины.

Из переулков на них стали выскакивать по одному и по двое новые французы и тоже падать у околицы под выстрелами. Уловив критический момент, Ржевский скомандовал «На конь!» и взлетел в седло. Его вахмистр возглавил отступление взвода, а поручик в своем стиле перевернулся в седле и начал прицельно разряжать свои четыре пистолета в набегавшую колонну. В него тоже стали стрелять и вдруг Машка его споткнулась и грянулась на дорогу. Ржевский успел сгруппироваться и в момент приземления сделал кувырок через голову, после которого вскочил и прыгнул к Машке. Она била задней ногой и пускала кровавые пузыри, но Мите нужно было от нее другое. На подпруге Машки он приторочил пятый пистолет, за который сейчас и схватился. В этот момент справа и слева от Машки на него наскочили два гусара с занесенными саблями. Поручик выстрелил в левого, тотчас прыгнул к его лошади и повис на стремени. Лошадь шарахнулась в сторону и тем самым увела его из-под удара второго гусара.

Ржевский пробежал два шага рядом, взлетел на круп лошади и выкинул из седла поникшее тело прежнего хозяина. А тут и лесная опушка подоспела, разразившаяся огнем. Потом была еще сабельная схватка, которую половинный состав французской роты не выдержал и ударился в стремительное бегство. Лошади под ними оказались отборными, и русские гусары вскоре отказались от преследования. Зато все награбленное имущество сельчан осталось при них, да и девичья честь пострадала лишь у некоторых неудачниц. Несколько спешенных французов попало в плен, в том числе ушибленный об землю су-лейтенант. Его тотчас подвергли допросу и он, желая прекратить муку, рассказал о расположении частей французской армии — тех, о которых знал. Выходило, что дальше Рудни французы не продвинулись и то ее занимает лишь дивизия Себастиани.

Удовлетворенный результатом разведки, Епанчин развернул свой эскадрон и пустился в обратный путь, ведя в поводу около четырех десятков отличных трофейных лошадей. Наши потери насчитали трех убитых и пятерых раненых. Предовольный Новосельцев пообещал обоим офицерам очередных Анн. В этот же день севернее казаки Платова и кавалеристы графа Палена имели бой (у Молева болота) с несколькими конными полками под командованием Себастиани. В итоге французы спешно отступили к Рудне, а Себастиани тоже упал с лошади и получил контузию. Казалось, ничто не мешает Барклаю продолжить наступление, но он вдруг получил сообщение от Винценгероде (императорского любимца), в котором говорилось о концентрации значительных сил противника в селе Поречье (откуда вели дороги на Витебск, Смоленск и Петербург).

Выходило, что если вывести всю армию к Рудне, удар французов из Поречья может перерезать дорогу Смоленск-Москва и тогда русская армия окажется в ловушке! И вот Барклай издал приказ: всей армии отступать к Смоленску, но туда не заходить, а двигаться к Соловьевской переправе через Днепр. В русской армии раздался скрип зубов и стон душевный: опять отступать! Сколько можно? Багратион разразился ругательствами, Ермолов (начальник штаба 1-ой армии) его поддержал, но Барклай был непреклонен: разгром армии Наполеоном весьма вероятен, и он этого не допустит. Шестерни истории повернулись, и огромная армия пошла вновь на восток.

Глава тридцать пятая

Спасательная экспедиция

Вдруг пришла очередная новость: Наполеон оказывается выступил в поход из Витебска, но пошел не к Рудне, а переправил свои 150 тысяч войск на левый берег Днепра и пошел к Смоленску с юго-запада, через городок Красный, где Барклай выставил небольшой заслон (7 тыс. человек) под командой Неверовского.

Впереди Великой армии двигался конный авангард в 15 тысяч сабель из корпуса Мюрата. Узнав об этом, Неверовский вышел 2 августа из городка, прикрылся речкой, поставил на левом фланге батарею, драгун и казаков, а сам с пехотой встал за мостом и приготовился стрелять. Мюрат обрушился именно на левый его фланг, опрокинул драгун, рассеял казаков и захватил орудия, которые артиллеристы все же успели заклепать. Тогда Неверовский приказал построиться в каре и повел дивизию по дороге на Смоленск, шедшей через лес. Французские кавалеристы пытались наскакивать на каре со всех сторон, но и деревья им мешали, и солдаты из каре дружно стреляли — в общем, дивизии удалось пройти 10 верст, теряя понемногу бойцов, но вдруг она оказалась перед чистым полем шириной в одну версту. На их счастье, впереди оказался заслон с двумя пушками (который предусмотрительный Неверовский выслал загодя вперед) и эти пушки стали бойко стрелять! Французы, видимо, решили, что это пришла на помощь свежая часть русских и повернули коней назад. Армия Багратиона отступала впереди всех. Узнав о бое Неверовского, Багратион спешно отправил вперед корпус Раевского с наказом занять оборонительные позиции в Смоленске и держать там Наполеона до подхода основных сил. Корпус Раевского (около 10 тыс. чел.) пришел в город к вечеру 2-го, объединился с остатками дивизии Неверовского (5 тыс. чел) и городским ополчением (6–8 тыс) и стал обустраивать позиции в южных предместьях и в крепости. Пушек у него было более 100 и это стало большим плюсом. 3-го к городу подошли корпуса Даву, Нея и Мюрата, а утром 4-го началась их атака на предместья. Защитники города держались стойко — впрочем, атаки французов пылом не отличались — вероятно, Наполеон надеялся заманить в город всю русскую армию и тут ее и прихлопнуть. В ночь на 5-е августа к городу подошел корпус Дохтурова из армии Барклая, который сменил уставших бойцов Раевского и Неверовского и встретил утром новые атаки французов. Наполеон к тому времени осознал, что пока он топчется у стен Смоленска, русская армия проходит мимо города к основной переправе через Днепр и может уйти из-под его удара. Поэтому французские атаки 5-го августа были очень яростными и сопровождались мощной артиллерийской поддержкой.

Город не выдержал бомбардировки и запылал. Зато выдержали его защитники, отбившие все атаки с двойным уроном для нападавших. Лишь ночью они переправились по мосту на северный берег Днепра и сожгли его за собой. Жители города ушли почти все вместе с армией (осталась тысяча). Гусары О…кого полка шли по традиции в арьегарде армии Багратиона и потому оказались возле Смоленска только 5-го августа, в разгар битвы. Ржевский прорвался к командиру полка Новосельцеву и вскричал:

— Ваше высокоблагородие! Вопрос жизни и смерти!

— А! Наш постоянный герой! Что Вы хотите от меня поручик?

— Позвольте отлучиться в Смоленск на два-три часа! Мне надо забрать оттуда двух человек — иначе они пропадут, погибнут!

— Что за люди? Впрочем, что я говорю: женщины, конечно. Но почему две? Ладно, скачите вместе со своим взводом: не хватало мне потерять лучшего бойца полка…

Перейти через мост оказалось не так просто: он был запружен беженцами. Но повинуясь крикам поручика «Дорогу, дорогу! Срочное донесение в штаб обороны города!» люди все-таки подались в сторону и пропустили взвод пропыленных гусар. Оказавшись в городе, где здания то тут, то там пылали, а с южной стороны летели эпизодически ядра, гусары стали ежиться и поглядывать на своего командира с опаской: мол, куда ты завел нас, сумасшедший человек? Ржевский привстал на стременах, прикинул условно оптимальный путь на улицу Никольскую и, крикнув «Не робей ребята! Двум смертям не бывать, а одной не миновать!», поскакал вперед. В итоге им повезло: никого по пути ни ядром, ни горящей доской не задело и через четверть часа они оказались на Никольской. Каменный дом Баскаковых на первый взгляд был цел и не затронут пожаром, хотя соседний дом горел. Однако оказавшись перед его фасадом, Дмитрий обнаружил, что одно из окон выбито внутрь — вероятно, ядром. Он спрыгнул с трофейного коня, бросил повод Демидову и вбежал в дом. Разрушений в нем было полно, а обитателей не было: ни живых, ни мертвых. «Слава богу! — подумал Ржевский. — Успели уйти загодя», но вдруг увидел брызги крови на разодранном диване! С екающим сердцем он еще раз осмотрел комнаты в обоих этажах, нашел два баула с носильными вещами и фунтиками с какой-то пищей («не уехали, значит!»), потом выскочил через заднюю дверь в садик и поймал краем глаза мелькнувшую над кучкой свежей земли лопату. Подбежал к этой кучке и увидел, наконец, свою возлюбленную (живую, но изможденную), которая рыла какой-то ровик.

— Мила! — вскричал Ржевский. — Ты жива! Молодая женщина резко выпрямилась, ошалело посмотрела на гусара и вдруг осела в ровик, горько заплакав. Оказалось, что проклятое ядро убило ее Ясечку. И теперь она взялась ее хоронить.

— Я рою, рою, а земля эта не поддается! За два часа и десяти вершков не выкопала! Как я буду теперь без Ясечки жить?! Ты поможешь мне ее похоронить?

— Здесь мы ее хоронить не будем, — твердо сказал Ржевский. — Я со взводом, мы приехали за тобой. Сейчас я обо всем распоряжусь. Вскоре гусары тронулись в обратный путь, на котором Бог оборонил их еще раз. Тельце Яси, завернутое в покрывало, вез пред собой Демидов, а начавшая оживать Людмила сидела на чепраке перед Дмитрием, меж его сильных рук.

— Я так надеялась, что ты за нами приедешь, — горько жаловалась она в пути. — А ты не ехал и не ехал. Собираться мы взялись сегодня с утра, когда французы стали вдруг стрелять из пушек по городу. По обычным горожанам, по женщинам с детьми! Было очень страшно, тем более что деревянные дома начали загораться. Мы уже взялись за баулы, а тут Яське захотелось забрать думку из гостиной. Вдруг раздался вой, грохот и в гостиной что-то рухнуло. Я кинулась туда, а Ясечка лежит на диване с пробитым виском и уже не дышит! Проклятый Наполеон! Изображает себя самым галантным и образованным императором, но сеет смерть недрогнувшей рукой! Вы должны его покарать!

— И покараем, будь уверена, мое сокровище! — искренне произнес Ржевский. — Но куда ты все-таки поедешь? Путь на Киев отсюда перекрыт французами.

— Я не знаю, — сказала Людмила. — У меня есть, конечно, хорошие знакомые среди смолян и если их разыскать в потоке беженцев, то они должны мне помочь…

— Если бы да кабы, — поморщился Дмитрий. — Так не пойдет. Давай сделаем так: я напишу письмо своей матери, которая живет в Тверской губернии, недалеко от Ржева и владеет сельцом Борки, и она приветит тебя как родную. Ну, а закончится война, ты будешь вправе поступать как знаешь: либо вернешься сюда, к своему мужу (дай бог ему здоровья), либо дождешься моего тридцатилетия в Борках и станешь моей женой. Хорошо бы, конечно, тебе перед этим родить мне дите…

— Может и рожу, — шепнула Мила. — Внизу у меня есть, вроде бы, какая-то перемена, а сегодня утром тошнило… А еще мне ужас как хочется тебе отдаться! Прямо сейчас!

— На коне и среди людей не получится! — хохотнул Ржевский. — Хотя я просто не пробовал. До вечера потерпишь?

Ответом ему стал разочарованный вздох милушки.

Глава тридцать шестая

Догадки

Вскоре Лизе стало не до балов: ребенок внутри уже подрос, живот очень увеличился, а самочувствие ухудшилось. Городецкий как мог ее тетешкал и вспоминал рекомендации врачей из своей современности. В итоге он настоял, чтобы Лиза не менее 3 раз в день стояла на коленях и локтях по 10–15 минут, а также гладил ее живот по часовой стрелке и уговаривал малыша не крутиться — вдруг пуповину себе на шею намотает? А еще он прекратил с женой «ланиться» (вдруг внесет внутрь какую-нибудь инфекцию?), чем она осталась недовольна:

— Меня это так бодрит, а ты трусишь! Приставай хотя бы два-три раза в неделю… К тому же я тебя знаю: ты вполне можешь себе на стороне «фигу» найти, для мужской разрядки…

— Все мои знакомые в Москве — это мужчины, — увещевал ее Максим. — Я с ними дела делаю, а жен их и дочерей обычно не вижу.

— А как же твои контакты с ателье Гречаниновой? Там полно швей молоденьких и все на тебя поглядывают, я помню!

— Фи, Елизавета Петровна! — сморщился Макс. — Чтобы потомственный дворянин опустился до связи с белошвейкой? Фи!

— Убила бы тебя за это «фи»! — рыкнула жена. — Графьям и князьям бывает незазорно, а безземельному дворянишке низшего титула зазорно!

— Земля у меня есть и деревня, — робко возразил муж.

— А где от них доходы? Что и когда шлет тебе управляющий? Да и есть ли он у тебя?

— Ну ты совсем уж меня с землей не ровняй, — состроил обиженное лицо попаданец. — Вот родишь мальчонку и года через два-три я повезу его на Волгу, наследный лен показывать…

— Мне кажется, что это девочка, — сказала другим тоном жена. — С такими пухленькими пальчиками, миленьким личиком и невинной писечкой.

— У мальчишек письки тоже невинные, — возразил Макс. — Правда, они уже в утробе ими играют.

— С чего ты взял? — оторопела Лиза. — Туда никому еще заглянуть не удавалось…

— Мне так подумалось, — заюлил проколовшийся попаданец.

— А мне кажется, что иногда ты сначала говоришь, а потом думаешь, что сказал. Даже удивительно, что в такую дурацкую голову приходят очень перспективные и денежные идеи…

Новая идея к Городецкому уже пришла: пора было изобрести и сделать электродвигатель. А также электрогенератор — эта батарея Вольта все же анахронизм. А что для этого надо? Постоянный магнит, вращающийся вокруг продольной оси на валу и статор с обмоткой из очень длинной медной проволоки, покрытой изолирующим лаком. Показать лабораторный экземпляр Отто и тот доведет конструкцию до промышленного образца. Раз так, пора за дело. И Макс засел в своем кабинете (князь выделил ему лишнюю комнату под кабинет), отлучаясь лишь за материалами: магнитом, проволокой, лаком, валом с шестернями и коленчатой рукояткой, жестью, амперметром и вольтметром… Через неделю электрогенератор был готов. Ток при ручном вращении вала он выдавал небольшенький и потому Макс решил добавить к нему в комплект угольную лампочку Ладыгина. На ее изготовление ушла еще неделя (почти все комплектующие взял от свечи Яблочкова), зато теперь демонстрация обещала быть успешной. Когда он в присутствии Перевощикова (был с оказией у Краузе) показал действие своей электропары, ажиотаж поднялся несусветный.

Отто бегал вокруг, крутил вал сам и восторгался:

— Идет ток, идет! И лампочка горит! Без мощной батареи Вольта!

— И Вы, Максим Федорович, уверяете, что нить не перегорит долго? — вклинился ректор. — Целый месяц?

— Это как повезет, — снисходительно отвечал Макс. — От качества нити зависит, полноты вакуума, сотрясений каких-нибудь…

— Но это изменит всю продукцию нашей фирмы «Электрические лампы», — заволновался Отто. — Надо будет перестраивать производство!

— Ничего перестраивать не надо, — возразил Городецкий. — Яркие свечи пойдут для своих нужд, а слабенькие лампочки — для повседневного освещения. Тем более, что для них еще придется прокладывать весьма протяженные электросети. Ибо вращателей и электрогенераторов в городе будет всего несколько, а потребителей — десятки тысяч.

— Вы полагаете приспособить для вращения водяные мельницы? — догадался Перевощиков.

— Прежде всего их, — подтвердил Городецкий. — И не мельницы, конечно, а просто водяные турбины на плотинах. Могут быть созданы электрические ветрогенераторы, а также парогенераторы. А от электросетей будут запитаны электродвигатели, являющиеся антиподами генераторов.

— Вы хотите сказать, что если к статору генератора подвести ток, то этот магнит на валу закрутится? — подскочил со стула Отто.

— Именно так, — кивнул Макс. — И тогда вместо конок мы запустим по рельсам вагоны на электродвигателях.

— Но откуда вы все это знаете? — спросил нервно Перевощиков.

— Мне показывали статью Фарадея, в которой он описал явление электромагнитной индукции, — нагло соврал Макс.

— Фарадей? Это английский или американский физик? Но я о таком ученом не слышал, — растерянно сказал профессор.

— Он долгое время был лаборантом у профессора Дэви в Лондоне, — вспоминал по ходу дискуссии Макс. — Статьи стал писать недавно.

— Разве вы знаете английский язык? — опять удивился Перевощиков.

— Йес, сэр. Морэ ор лесс. Более или менее.

— Я не перестаю удивляться масштабу вашей учености, Максим Федорович, — почтительно сказал ректор. — И это в двадцать пять лет!

— Вы правильно сослались на мой возраст, Дмитрий Матвеевич, — улыбнулся Макс. — В эти годы много знать нельзя. Я всего лишь перетасовываю в голове какие-то известные мне факты и вдруг генерирую догадки, которые иногда оказываются практически важными.

— Замечательное свойство, — криво улыбнулся Перевощиков. — Если не ошибаюсь, оно и свойственно гениям…

— Догадка — полдела, Дмитрий Матвеевич, или даже четверть дела, — возразил Городецкий. — Основная часть его ляжет на плечи практиков, которым у нас является Отто Вильгельмович. Если он не придумает массу технических деталей, полноценного генератора не получится. Так ведь, Отто?

— Ерунда! — заулыбался Краузе. — Когда идея понятна и есть работающий лабораторный образец, я сделаю остальное обязательно. Были бы деньги и материалы…

— С деньгами у нас же вроде порядок? — осторожно спросил Макс.

— Какое там! — воскликнул Отто. — Наш приход едва восполняет расход: производство же расширяется, количество работников увеличивается и все зарплату просят. А сейчас на производство генераторов и новых лампочек вообще уйма денег уйдет…

— А кому легко? — спросил, ухмыляясь Макс. После чего попрощался со своими подельниками и поехал с чистой совестью к себе — писать новые главы об удалом поручике.

Глава тридцать седьмая

Советы Ржевского

В Вязьме Ржевский простился с Милой: она совсем к нему приластилась и поехала в Борки без возражений, тем более что симптомы беременности были уже налицо. С ней уехало и все жалованье поручика, — то, которое успели ему выплатить. Так что далее он отступал совсем налегке.

— А если нам встретится где-нибудь ресторация приличная, а тебе ни выпить, ни закусить не на что будет? — шутя спрашивали его те же корнеты.

— Это в Можайске что ли? — засмеялся Ржевский. — Нет, браты, ресторации приличные только в Москве есть, а до нее мы, надеюсь, не отступим, схватимся с Наполеоном всерьез пораньше — как и обещал нам новый командующий.

— Этот старый одноглазый пень? — вскричали в один голос корнеты.

— А вы знаете, что у этого пня денщика молдаванка изображает? — ухмыльнулся любознательный поручик.

— Не может быть! Что ему с ней делать? Ему уже под семьдесят!

— Старый конь борозды не портит, хоть пашет, может, и мелко, — хохотнул Ржевский. — В любом случае ему с ней веселее, чем нам в одиночестве.

— Ты-то что к нам примазываешься? — бормотнул Сашка. — Токо-токо с лялькой расстался…

— Где же токо? Уж десять дней прошло, — вздохнул Дмитрий. — Я и запах Милы забывать стал…

— Ага. И теперь головой закрутил, на молдаванку Главнокомандующего нацелился? — едко спросил Бекетов.

— А что? — заблестели глаза у Сашки. — Спорим, что Ржевский наладит с ней шуры-муры?

— Ну ка цыц! — прикрикнул поручик. — На старшего по званию спорить затеяли?

— Вот так, Саша, — скорбно сказал Бекетов. — Представь теперь что будет, если Ржевского на эскадрон поставят, до ротмистра повысят?

— Не повысят! — уверенно ответил Арцимович. — Все повышения по армии подписывает главнокомандующий. Так вот: ты бы повысил того, кто на любовницу твою нацелился?

— Тьфу на вас, зубоскалы, — сказал Ржевский, повернулся набок, накрылся одеялом с головой и вскоре уснул.

А 20 августа эскадрон Епанчина как самый геройский в О…ком гусарском полку удостоился чести сопровождать Кутузова из Царева Займища к Колоцкому монастырю, где предполагалось дать генеральное сражение. Гусары надраили свою амуницию и выглядели очень браво.

Кутузов вышел к своей бричке, осмотрел с удовольствием строй эскадрона и спросил:

— Который тут поручик Ржевский?

— Я, ваше Сиятельство! — бросил кисть к киверу Дмитрий.

— А ведь видно, что ты самый бравый и хитроумный молодец во всем эскадроне, — засмеялся Кутузов. — Глаза тебя выдают. Держись рядом с бричкой, я дорогой тебя кое о чем поспрашиваю… И вот бричка покатила по дороге к видимой издалека колокольне, и главнокомандующий задал гарцующему впритык Ржевскому первый вопрос:

— Как ты оцениваешь, поручик, настроение рядовых офицеров и бойцов перед сражением?

— Все ему рады, ваше Сиятельство! От мала до велика. Отступать надоело, надо биться всерьез. Тем более, что арьергардные бои, которых я постоянный участник, показали: французы ничуть нас не лучше, мы их били большей частью, побьем и нынче!

— Гм… Большое сражение очень отличается от мелких стычек, поручик. В нем все решает обычно удачное маневрирование и создание перевеса на узком участке фронта. Наполеон в этом искусстве дока, а мы только учимся. Ладно, второй вопрос: мне доложили, что ваш эскадрон почти всегда выходил победителем в схватках с французами и при этом победы одержаны вами малой кровью. За счет чего?

— Мы старались в начальной фазе боя схитрить, ваше Сиятельство. Для этого атаковали из засад и много стреляли; при этом для верности били в крупную цель, то есть по лошадям. А всадник, ссаженный с коня, уже малоопасен. Еще мы применяли «чеснок», то есть сыпали под ноги коням преследователей четырехугольные железки: кони начинали спотыкаться, хромать и отставать, а иногда сбрасывать своих хозяев на землю. Проредив таким образом ряды противника (обычно наполовину), мы накидывались на него со всех сторон и брали в сабли, но и о пистолетах не забывали. У меня, например, вместо двух к седлу приторочено четыре пистолета, из которых в упор я всегда попадаю — потому до сих пор и жив.

— То есть у тебя пуля — вовсе не дура, — задумчиво сказал Кутузов. — Жаль, что на всех моих воинов пистолетов не хватает. А где же ты их взял?

— У французов, трофейные. Стреляют не хуже наших. Мы и карабинами у них разжились. И половина наших лошадей родом из Европы.

— Ой молодец! Устроил себе и эскадрону сверхштатное пополнение оружием и конями! Нет чтобы поделиться с полковым командиром.

— Тогда, ваше Сиятельство, вы сейчас разговаривали бы с кем-нибудь другим. А моя голова валялась бы в кустах еще на Немане.

— Ладно, воюй дальше поручик и с тем же успехом.

Вскоре бричка и кавалькада штабных офицеров остановились у стен Успенского женского монастыря в селе Колоцкое и спустя уже десять минут Кутузов и генералы полезли на колокольню. Гусары же рассредоточились вокруг этих стен, ведя наблюдение за местностью.

Епанчин подскакал к Ржевскому и спросил:

— О чем же вы говорили?

— Михаил Илларионович сильно переживал за судьбу сражения и спрашивал у меня совета: как победить супостата? Я, конечно, одним советом не ограничился и столько наговорил, что у него, наверно, в ушах до сих пор звенит.

— Ржевский! Никак по-человечески ответить не можешь, все с шуточками? Тьфу!

И отъехал в сторону. «Кабы ты был, Епанчин, не шаркун паркетный и подлиза, я б может и ответил иначе» — подумал Дмитрий и тоже сплюнул в сторону. Спустившись с колокольни, Кутузов вдруг вновь подозвал Ржевского и спросил:

— На каком ландшафте вам, кавалеристам, сподручнее сражаться: в чистом поле или с перелесками?

— Однозначно с перелесками, — мигом ответил поручик. — Есть возможность для скрытых маневров, в том числе ложных отступлений с выведением преследователей на засады — желательно конноартиллерийские.

— Почему не просто артиллерийские?

— Во избежание ответного артиллерийского налета. А тут расстрелял наступающего противника, переменил быстро позицию за перелеском и отдыхаешь себе, пока тяжелые батареи французов утюжат место недавней засады.

— Да-а, большой хитрец ты Ржевский. Жаль, что так молод. Не по чину тебе пока в штабные офицеры метить. Но я взял тебя на заметку и в другой раз опять не погнушаюсь совет спросить.

А через день Кутузов изменил свое намерение и выбрал позицию среди полей с перелесками, в треугольнике сел Бородино-Горки-Семеновское.

Глава тридцать восьмая

Хитрушки на войне и в мире

23-24 августа на подступах к Колоцкому монастырю состоялись арьегардные бои, в которых с нашей стороны участвовала сводная группа генерал-лейтенанта Коновницына, а также кавалерийский корпус Сиверса, куда входил и О…ский гусарский полк (всего около 30 тыс. чел). Первая позиция русского арьегарда была у дер. Твердики, которую защищали казаки под командованием генерал-майора Краснова (заменившего отставленного за пьянство Платова). Казаки некоторое время маневрировали по полю перед деревней, но подвергшись массированной атаке польских улан, французских конных пикинеров (шеволежеров), гусар и драгун из авангарда Мюрата, отступили наметом к опушке леса, расположенного между Твердиками и деревней Гриднево и протянувшегося с севера на юг верст на двадцать. Впрочем, обход леса с севера был возможен: в 7 верстах от Гриднево, через Мышкино на Ерохово и к Колоцкому монастырю.

Западную опушку Гридневского леса заняли к тому времени на протяжении нескольких верст егеря, которых было у Коновницына 9 полков (неполного уже состава, конечно). Мюрат выпустил вдоль дороги два гусарских полка. Гусары шли быстрым аллюром и перед опушкой рассыпались влево и вправо, желая высмотреть оборонительные позиции русских. Егеря не удержались от соблазна проредить число гусар и стали стрелять. С десяток гусар и столько же лошадей пало на поле, а прочие резво помчались назад. После этого в дело вступили французские драгуны, которые несколькими колоннами двинулись к лесу и дойдя рысью до рубежа эффективной стрельбы, быстро спешились и, улегшись цепью на землю, стали обстреливать позиции егерей, получая аналогичный ответ. Вскоре по опушке начали стрелять артиллеристы, концентрируясь на входе дороги в лес. Их батареи, устроившие позиции на восточной окраине Твердиков, были хорошо различимы и тотчас подверглись обстрелу тремя нашими батареями (в том числе двумя конными), рассредоточенными вдоль опушки и полуприкрытыми деревьями.

Однако артиллеристы Мюрата были поопытнее и, определив, откуда к ним летят ядра, накрыли по очереди наши батареи, заставив их углубиться под защиту леса (и соответственно, замолчать). После этого из Твердиков вдоль дороги на Гриднево двинулась пехотная дивизия прославленного генерала Компана. И тогда ей навстречу из леса вышли шеренги 3-й пехотной дивизии под командованием самого Коновницына… О…ский полк находился в засаде севернее той дороги, контролируя обходную дорогу на Мышкино, но поглядывая и на основную, где пехотинцы сошлись уже в штыки. Вдруг из Твердиков вылетела колонна кирасир, явно целя на правый фланг Коновницына, несколько оторвавшийся от опушки.

— Сомнут! — в ужасе произнес Сашка Арцимович.

— По-олк! — раздался громкий голос Новосельцева. — Слушай мою команду! На кирасир в атаку, по касательной марш!

Эскадрон Епанчина был ближе всех к дороге и потому оказался на острие атаки. На самое же острие выскочил взвод Ржевского.

Левофланговые кирасиры, завидев гусар, стали поворачивать в их сторону и образовали двухшереножную плотную цепь, а прочие продолжили атаку на пехоту.

— Делай как я! — закричал Ржевский, повернул коня налево и пустил в карьер с целью проскочить под носом у неторопливо рысящей цепи.

Это удалось всему взводу, который вскоре сблизился (по той самой касательной) с основной кирасирской колонной. К этому времени кирасиры уже вынули палаши из ножен и мчались в атаку, держа клинки в правых руках параллельно земле (их обычная манера, называемая «нанизывание жука на булавку»). То есть с левой стороны они были беспомощны перед нападением. Ржевский сблизился почти стремя в стремя с головным кирасиром, вложил пистолет в ухо лошади и выстрелил. Та рухнула наземь, а рядом грохнул кирасой ее надменный хозяин. Чуть позже попадало еще 30 кирасир и лошадей, образовав в итоге большую «кучу малу» перед флангом русских пехотинцев. Прочие кирасиры, получив дополнительно рой пуль от пехотинцев и гусар, сочли за благо поворотить коней направо и шагом пробираться через строй своих гренадеров. Лишь оказавшись в чистом поле они смогли вновь построиться, но тут пришла команда «отбой», и кирасиры бесславно воротились к разгневанному Мюрату.

— Ну, Дмитрий! — подскакал к Ржевскому на опушке того же леса Новосельцев. — Дай я тебя расцелую! До чего же вовремя ты провернул эту штуку! Бах, бах и весь кирасирский авангард уложил! А сам целехонек и взвод его целехонек! Ну ты и шельма! Люблю! Быть тебе со второй Анной!

— Вообще-то эта третьей будет, — заулыбался поручик. — Я считаю, ваше высокоблагородие!

День, однако, продолжался и атаки французов тоже. Не добившись победы в центре позиции, Мюрат послал сводный конный отряд (уланы, шеволежеры, драгуны, гусары и конноегеря) в обход, по той самой дороге на Мышкино. Здесь, комбинируя пиковые наскоки с сабельными под прикрытием стрелков, им удалось значительно продвинуться — как не пытались наши кавалеристы им противостоять. В результате под угрозой удара в тыл Коновницын принял решение отступить с первоначальной удачной позиции и уперся в следующий раз у села Гриднево, а также у Ерохова. Французы и тут сбили его части (уже артиллерией), и он отступил к вечеру в район монастыря. Неугомонные Сашка и Бекетов, намываясь вместе с Дмитрием у колодца во дворе монастыря, стали к нему приставать:

— Ржевский, а что это вы мудя свои не моете? — спросил глумливо Бекетов. — Чай там сопрело все после сегодняшней рубки? Надо, надо помыть, да не скромно скукожившись, а открыто, без стеснения — тем более что показать вам есть что! Авось монахиня какая и оживет, вспомнит, какой она бывает, любовь греховная…

— Я приметил тут одну, — заговорщицки зашептал Сашка. — Скрыта черной рясой с головы до пят, но глаза-то блестящие, молодые! Прямо жалко отпускать такую, не оскоромившись…

— Вот и трясите своими мудями, соблазняйте бывших барышень, — засмеялся Ржевский.

— Куда нам! — махнул рукой Сашка. — А вот перед твоим красавцем она призадумается: стоит ли в постриг идти…

— Так она еще послушница?

— Я уверен! — затряс головой Сашка. — Монахини с живостью на мужчин не смотрят. Можешь сам убедиться… Да вот она во двор вывернулась! Иди!

Дмитрий поднял голову, посмотрел на семенящую походку послушницы и вдруг в несколько стремительных шагов оказался рядом.

— У меня есть для вас послание от княгини, — наугад произнес он. И поразился результату: монахиня остановилась как вкопанная и вперилась взглядом (молодым, ярким, надеющимся) в его очи.

— Вас послала моя мать? — спросила она.

— Нам не надо разговаривать на виду, — ответил Ржевский. — Подскажите укромное место.

— В саду за ризницей, — сказала тихо девушка. — После заката.

— Неужели договорился? — вытаращили глаза корнеты, когда поручик к ним вернулся.

— Так-то да, — чуть улыбнулся Ржевский и чуть нахмурился: — Она княжна, но я не знаю ее фамилии. Если вы узнаете, то я ставлю при случае выпивку.

— Землю рыть будем, но узнаем! — с жаром заверил Сашка.

— Мне скоро надо, до заката.

— Сейчас же пустимся в опросы. Так, Алексей?

— Будем стараться, — кивнул Бекетов. — Ради исторического соблазнения…

И узнали ведь, шустряки.

— Звать ее Мария Шеховская, лет двадцать, отец Владимир Иванович, мать Екатерина Павловна. Здесь три месяца. Причина попадания в монастырь неизвестна. Рапорт закончил, — отчеканил, встав во фрунт, Арцимович.

— Хвалю за службу, — откозырял поручик. — Обязуюсь представить подробный рассказ по возвращении из вылазки. А пока я пошел…

Глава тридцать девятая

Совращение монашки

Томиться за ризницей ему пришлось с полчаса, так что сумерки уже хорошо сгустились и на небе высветились яркие августовские звезды.

Впрочем, тут была скамейка, на которой подуставший за день поручик даже задремал.

— Вы спите? — раздался рядом удивленный нежный голосок.

— Простите, ваше сиятельство, — вскочил на ноги Ржевский. — Здесь такая удобная скамья, а я устал сегодня махать саблей.

— Это вы меня простите, — защебетала девушка. — Но меня задержала сестра — келарь. Так вы отбивали атаки французов? Во главе эскадрона?

— Я — поручик и эскадроном командовать не вправе. Но мне обещали дать ротмистра — после того, как на моем счету будет сто выведенных из строя мусью. Пока я насчитал сорок пять.

— У вас сорок пять побед в боях? Невероятно! Вы подшучиваете надо мной, поручик!

— Шутить над прекрасной девой? Это не в моих правилах! Да я и над обычными девушками не шучу, а тут вы!

— С чего вы взяли, что я прекрасна? Под этой рясой красота скрывается напрочь!

— Но остается завораживающий голос и проникающие в душу глаза — этого достаточно, что-бы сказать: вы прекрасны Мария!

— Вы знаете мое имя? Впрочем, у вас же послание моей матушки. Дайте же его сюда.

— Послание это устное. Я видел вашу матушку десять минут, на дороге, под рукой ни у Екатерины Павловны, ни у меня не было пера, чернил и бумаги, поэтому она просто сказала мне: «Вы, Дмитрий, будете ехать мимо Успенского монастыря? Найдите там мою дочь и скажите ей: вернись домой, милая, твой грех надо забыть, а любовь к родным оставить. Умоляю тебя!».

— Моя матушка так сказала? — недоверчиво спросила послушница. — После того как прокляла меня?

«Опа! — спохватился Ржевский. — Как бы впросак не попасть!». А в ответ сказал:

— Сгоряча люди многое способны наговорить. Но через два-три месяца их мнение часто меняется на противоположное.

— Матушка может меня и простила, но я сама себе простить не могу! — нервно воскликнула Мария.

— Значит, вам нужно побольше времени для трезвой оценки произошедшего: с полгода или год, — тихо и ласково сказал Митя. — Только не после безвозвратного поступления в монахини.

— Что вы можете знать о моем грехе?! — вскричала послушница. — Явились тут и ведете утешительную беседу!

— Можно я выскажу предположения? Вы молоды, прекрасны, а это значит, что грех ваш любовный. Так? Молчание — знак согласия. Дальше: раз и матушка ваша и вы решили, что грех тяжкий, то вы, быть может, избавились от последствия вашего греха, то есть от ребенка…

— Нет! — воскликнула Маша. — Не было никакого ребенка!

— Ладно, не было. Тогда остается одно: ваш избранник является вашим родственником: кузеном, сводным братом или даже родным…

— Никаким не родным!! — почти заорала княжна и сразу сбавила тон: — Это мой брат по предыдущему браку матери…

— Всего-то? — заулыбался Ржевский. — История знает множество случаев, когда такие родственники вступали в брак и жили вполне счастливо.

— Не можем мы жить счастливо, — глухо сказала Маша. — Он женат.

— И живет рядом с вами?

— Нет, только приезжает погостить…

— Думаю, что теперь мать сама будет его навещать, а его ноги в вашем доме больше не будет.

— А если я постоянно хочу его видеть?! Он даже во снах ко мне регулярно является!

— Тоже обычное явление при сильной любви. Но от любви есть только одно средство, Мария Владимировна…

— Какое же?

— Другая любовь. Причем не платоническая, бестелесная, а полная страсти, всеобъемлющего трепета — до самозабвения. Она может быть короткой, но яркой, бурной, пронизывающей все ваше существо от волос на голове до кончиков пальцев на ногах…

— Разве такая любовь бывает? — изумилась княжна.

— Только такой она и должна быть, — убежденно сказал Ржевский. — Я узнал это не из книжек маркиза де Сада, а на собственном опыте. И я трепетал, и мои чудесные подруги трепетали, а иногда, по их внезапному признанию, летали в небесах…

— Это удивительно, — тихо и потрясенно молвила послушница, готовая превратиться в ослушницу.

— Машенька, — так же тихо сказал Дмитрий. — Когда я узнал, что в этих стенах вот-вот будет навсегда заточена прекрасная княжна, мое сердце заныло в груди и я себе сказал: «Митя, ты не должен этого допустить!». А когда ваши печальные очи посмотрели на меня, я уже затрепетал и трепещу сейчас снова. Умоляю, доверьтесь мне, полюбите меня хоть на одну эту ночь и наутро мы оба предстанем солнцу обновленными существами!

— Я почему-то верю вам, Митя, — сказала княжна. — Можете меня поцеловать…

Когда утром Ржевский явился на гусарский бивак, корнеты уже не спали.

— Да ты просто изможден до полной бледноты! — воскликнул Сашка. — Она тебя заездила! Вот тебе и монашка!

— Уже не монашка, — улыбнулся поручик. — Сегодня Маша уйдет из монастыря.

— Отговорил? Молодца! — сказал Алексей. — Ну, давай подробности свидания…

— Ее отец — князь, — веско сказал Ржевский. — Если он узнает, что я рассказал двум обормотам, как огуливал его доченьку, он и меня в порошок сотрет и до вас доберется. И потому что?

— Что?

— И потому я буду сейчас досыпать пару часов, а вы всяческими средствами меня перед Епанчиным выгораживать.

— Почему это?

— Потому что эту кашу именно вы заварили. А я был просто исполнителем ваших причуд.

Глава сороковая

Ржевский на Курганной батарее

Когда Городецкий подошел в своем повествовании к знаменитой Бородинской битве, то стал все более и более удивляться. Он купил, конечно, в книжном магазине ее большую схему, а также несколько мемуаров очевидцев (много слов без ясной картины происходящего) и пожалел, что подробная «История Отечественной войны 1812 г» Михайловским-Данилевским еще не написана.

Из схемы с тремя положениями войск: на 23 августа (когда строились редуты и флеши), на утро 26 августа (в день сражения) и на вечер стало ясно, что русская армия укрылась за речкой Колоча и под очень острым углом перегородила Московскую дорогу, по которой двигались войска Наполеона. При этом центр нашей позиции был напротив моста через речку, у села Бородино. Этот центр прикрывал корпус Дохтурова (12,5 тыс. штыков и 72 пушки), а на восточном фланге стояли корпуса Остермана и Багговута (совместно 23,5 тыс. штыков и 130 пушек) — все в составе 1-й армии под командованием Барклая. Здесь же были 3 кавалерийских корпуса (Палена, Корфа и Уварова — 17 тыс. сабель и 72 пушки) и казаки Платова (5 тыс. пик и сабель, 12 пушек). В тылу этой армии стоял еще гвардейский корпус Лаврова (16 тыс. и 66 пушек) и артиллерийский резерв (200 пушек). И вся эта сила (74 тыс. чел. и 540 пушек) в первой половине битвы почти не участвовала! Почему же так? — задался вопросом Городецкий. — Кто повинен в том, что вся французская армада накинулась на два пехотных корпуса Багратиона (Раевского и Бороздина: совместно 30 тыс. штыков и 94 пушки)? Впрочем, вскоре им на помощь подошла дивизия Коновницына из малочисленного корпуса Тучкова (10,5 тыс. штыков и тех половину пришлось оставить для обороны Утицкого кургана от пехоты Понятовского). И лишь когда корпус Бороздина отступил в Семеновское (потеряв три четверти состава и Багратиона впридачу), ему на помощь прислали, наконец, корпус Дохтурова, а Тучкову к Утице — часть корпуса Багговута. Правда, у Курганной батареи корпусу Остермана, переброшенного в 2 часа дня с правого фланга под убийственным артиллерийским огнем, досталось по самое не хочу. Здесь же в итоге сражались элитные полки империи: Семеновский и Преображенский, а также кавалергарды и лейб-гусары. Но под прикрытием огня 150 пушек (против 18 тяжелых на кургане и 60 полевых пушечек вокруг него) на курган ринулись 34 кавалерийских полка Мюрата, которые опрокинули (с большими для себя потерями) русских защитников и открыли путь к штабу Кутузова в Горках. Его срочно перебазировали ближе к Москве, в село Татариново, а Горки (западная часть села) были заняты французами. К этому времени пошел дождь, осложнивший ведение боевых действий, и Наполеон решил отложить завершение битвы на следующий день. Его резервы (Старая и Молодая гвардия, резервная кавалерия и артиллерия — 110 пушек) так и не были задействованы. У нас не стреляло 200 пушек, стоявших возле Татариново. Проанализировав ситуацию, Городецкий пришел к двум выводам: 1) русская разведка в этот раз была никакой: против правого фланга армии не было ни одной части противника, а казаки и гусары, предназначенные для разведки, в нее в эти дни вообще не ходили 2) Наполеон в ходе рекогносцировки сумел увидеть слабость левого фланга и обрушился именно на него — в своей излюбленной манере.

Кутузов же опасался его нового курбета (с левого фланга на правый) вместо того, чтобы наблюдать и знать каждое движение французских войск. Тяжело вздохнув (обрушился с детства известный авторитет), Максим взялся за перо и продолжил сочинять похождения полюбившегося ему самому героя.

В день генерального сражения О…ский полк расположился с утра в тылу корпуса Раевского, восточнее Курганной батареи. Сражение с 6 утра набиралось мощи и грохота, но сюда ни ядра, ни тем более пули не долетали: нападений на эту батарею не было и пехотные части, ее прикрывавшие, стали по одной переправлять к югу, на защиту флешей.

Но в 9 утра состоялась первая атака войск корпуса Богарнэ на батарею, которую отразили плотным артиллерийским огнем, а затем началась вторая, более масштабная. Пушки стреляли и в этот раз плотно, но один полк под командованием генерала Бонами сумел добежать до батареи, ворвался на ее позиции и переколол артиллеристов. В это время случился поблизости начальник штаба Барклая генерал Ермолов, который возглавил спешащий в сторону флешей пехотный полк и перенаправил его в атаку на Курганную высоту. А также послал адъютанта к Сиверсу за кавалерийской подмогой. Так гусары О…кого полка вступили в бой. Обогнув с юга исток руч. Огник, гусарские эскадроны стали подниматься наискось на Курганную высоту. Эскадрон Епанчина был уже традиционно впереди всех, а во главе его взвод Ржевского. Вот впереди показался редут и обширная кутерьма возле него: то солдаты Уфимского полка бились с французскими фузилерами. Дмитрий пригляделся и выругался: уфимцы лезли снизу вверх, а французы атаковали их сверху и явно побеждали.

— Рассекай их строй! — заорал Ржевский и помчал в галоп во фланг французским шеренгам. Гусарам повезло: фузилеры только что выпалили по уфимцам и остались с одними штыками. Развернуть строй навстречу кавалерии они никак не успевали, и гусары колонной по два влетели между шеренгами, рубя саблями направо и налево. Ржевский не забывал еще из пистолетов палить, а его страховщики (Говоров и Демидов) активно ему помогали и потому пробивная сила взвода оказалась неотразимой. Пролетев таким образом вдоль всей линии французской обороны и оказавшись в северной части высоты, Ржевский скомандовал «Поворот влево!», но притормозил движение: гусарские колонны, повторившие его маневр, полностью сокрушили оборону фузилеров и теперь вместе с пехотинцами их добивали, не утруждая себя пленением. Митя посмотрел на это безобразие, отвернулся и стал сплевывать горькую слюну. После этой атаки гусарский полк вернули на исходную позицию и до 3-х часов не тревожили. И тут в атаку на Курганную высоту пошли кавалеристы Мюрата, в том числе кирасиры. Их стали интенсивно убивать пулями, ядрами и картечью, но лава казалась бесконечной.

Тогда ей навстречу бросили корпуса Сиверса и Корфа, а также кавалергардов и лейб-гусар (более 13 тыс. сабель). В этот раз впереди у нас тоже были кирасиры, прикрываемые с флангов уланами и драгунами. Легковооруженные гусары шли в тылу и первое столкновение конных армад пережили без потерь. Но, продолжая движение, они оказались вскоре в жуткой толчее из разнородных частей (наших и противника), когда самым действенным оружием стали пистолеты. А еще чуть позже их сдавило так, что и руку с саблей было не поднять или не опустить. Обернувшись, Ржевский увидел все же гусар своего взвода поблизости и прокричал:

— Заряжайте пистолеты, кто может, и передавайте передним! Передние, делай как я!

После чего применил тот самый прием, под Гридневым, против кирасир: стал вкладывать пистолеты в уши лошадям противника и стрелять. Те рушились вниз, освобождая на несколько мгновений пространство перед взводом и гусары продвигались немного вперед.

Новые выстрелы и новое продвижение. При этом поручик зорко смотрел на противников и при их попытке скопировать его прием, стрелял уже во всадника. Пистолеты к нему поступали исправно и вскоре его подопечные вырвались на простор. И тут он увидел, что пока кавалеристы бились друг с другом, французские пехотинцы подобрались к редуту с фланга, фактически его уже захватили и теперь добивают пятящихся защитников.

— За мной! — прокричал поручик и помчался с подъятой саблей на выручку.

Он рубил налево и направо, его гусары делали то же самое, но много ли может один кавалерийский взвод? Все же часть русских пехотинцев (с роту) сумела прийти в себя, сгруппировалась и, отбиваясь редкими залпами, а больше штыками, стала отходить вниз по склону организованно, имея поддержку гусар, выскакивающих из тыла роты то слева, то справа. Наконец отступающий отряд пересек долину ручья Огник, где попал в порядки резервной дивизии Остермана. И тут с небес посыпался дождь.

Глава сорок первая

Визит к губернатору

В один из мартовских веселых солнечных дней 1836 года Городецкий получил вдруг приглашение к генерал-губернатору. «Кончилось мое уютное инкогнито! — вздохнул он. — Кто-то из моих знакомцев обо мне проболтался». Он «причепурился» и зашел к Лизаньке.

— Ты на свадьбу к кому-то собрался? — удивилась жена, поглаживая объемный живот.

— На смотрины, — усмехнулся Макс. — Князь Голицын хочет решить, как меня лучше использовать во благо Московской губернии.

— Это хорошо, — заулыбалась и Лиза. — Мы, наконец, можем попасть в круг светских людей.

— Где тебе и Елене Ивановне будут перемывать косточки, а меня соблазнять скучающие дамы.

— Как у тебя поворачивается язык говорить такие гадости? — поморщилась Лиза. — А еще мнишь себя литератором!

— Для литераторов как раз типично заводить шашни с замужними дамами, — хохотнул Макс. — Например, всем известный Пушкин осчастливил более ста дам…

— Откуда тебе это известно? — удивилась жена.

— Земля слухами полнится, — отшутился Городецкий. — Ладно, не буду я клевать их обманное зерно. Тем более что вдруг муж чей-нибудь приревнует, вызовет меня на дуэль и застрелит.

— Разве ты стрелять не умеешь? — еще более удивилась Лиза.

— Плохо, — признался Макс. — Как и шпагой фехтовать. И верхом ездить.

— Это никуда не годится! — рассердилась будущая светская дама. — Изволь научиться! Как любой порядочный дворянин.

— Будет исполнено! — щелкнул каблуками Макс. — Еще пожелания будут?

— Ты давно не посещал мой будуар, — сказала жена и залилась краской до шеи.

— Трах-тибидох! — вырвалось у Городецкого. — Вот бы тебя кто сейчас услышал, милая!

Придя к назначенному часу, Городецкий приготовился ждать в приемной (народ в ней присутствовал), но был приятно удивлен, когда секретарь сразу доложил о его приходе губернатору и пригласил в кабинет вне очереди.

— Максим Федорович! — встал из-за стола с приязненной улыбкой князь Голицын. — Давно хотел с вами увидеться! Присаживайтесь напротив и поговорим. Для начала: какого Вы роду-племени?

Узнав, что перед ним дворянин Городецкий из Городца, он воспламенился:

— Уж не потомок ли вы Андрея Городецкого, сына Александра Невского?

— Отец мой рылся в архивах по этому поводу, но никаких признаков родства не нашел.

— Это ничего еще не значит. С 13 века больше 500 лет прошло, а документы имеют свойство сгорать или теряться. Карамзин, когда писал свою «Историю государства Российского», много утерянных документов нашел и некоторые наследственные связи восстановил…

— Благодарю за добрые слова, но давайте оставим все как есть: потомственное дворянство нашему роду подарила Екатерина Великая за некоторые услуги моего деда, о которых мне ничего неизвестно.

— Ну ладно. Но все-таки прошу отныне не гнушаться нашим московским обществом и принимать участие во всех его сборищах и развлечениях.

— Еще раз благодарю, ваше Сиятельство.

— Теперь расскажите мне о ваших изобретениях: они все из слабо изученной науки об электричестве?

— Вас неверно информировали, ваше Сиятельство, — с улыбкой начал Макс свою фальсификацию. — Я всего лишь журналист, избравший темой новейшие достижения человечества. Вы о них, вероятно, читали в «Молве».

— О да, читал: оказывается, нас ждет в скором будущем невероятный технический прогресс! И даже летательные аппараты тяжелее воздуха? Летающие вагоны? Ну, это в будущем более отдаленном. А вот железные дороги, пароходы, самобеглые кареты — в самом ближайшем. — Я, признаться, читая, скептически улыбался. И вдруг вы создали эти ослепительные электрические лампы! Нигде в мире их еще нет (я интересовался), а в России, в Москве есть!

— Лампы создает Отто Краузе и его компания, ваше Сиятельство. Моей была лишь идея, а вся техническая начинка его!

— Не очень верю, но ладно. А электрогенератор и новый тип ламп? Перевощиков рассказал мне, как вы демонстрировали ему и этому Краузе действующий образец, хоть и лабораторный!

— Вот здесь я опирался на исследования Фарадея. Это английский физик, которого недавно наградили за открытие явления электромагнитной индукции. Я намереваюсь написать статью, посвященную этому открытию, и опубликовать ее в «Молве».

— Ни в коем случае! Лучше создайте вместе с Краузе промышленные образцы и разверните их производство. Пусть высокомерные бритты едут к нам и покупают наши генераторы и электродвигатели!

— Напоминаю: дворянину невместно заниматься ремеслом, ваше Сиятельство. Наукой можно, а производством нет.

— Так-то оно так… — закрутил головой князь. — Но очень уж хочется утереть нос этим «джонам булям»!

— В общем-то я не отказываюсь, но афишировать свое участие в компании Краузе не хочу.

— Тут я вас поддержу, — энергично сказал Голицын. — Своим людям накажу не трепать ваше благородное имя и прочим хвост прижму. Только работайте на благо России, хоть и в тени, и сделайте нашу цивилизацию образцом для подражания.

— Буду стараться, ваше Сиятельство.

— Ну и отлично. Так я напоминаю: мы всегда будем рады видеть вас с Елизаветой Петровной на светских раутах.

— Елизавете Петровне сделать это будет трудновато: она на сносях, на восьмом месяце.

— Значит, через два месяца она будет уже подвижной и веселой. Это весьма скоро, как мне кажется. И вы за эти два месяца в своих изобретениях продвинетесь. Кстати, благодарю еще за московскую конку. Очень полезный транспорт, очень. Почему кроме вас никому не пришло в голову ее устроить?

— Сам теряюсь в догадках, ваше Сиятельство, — рассмеялся Городецкий.

Глава сорок вторая

Дело у деревни Чириково

Работа над электрогенератором у Отто вполне подвигалась и потому Макс, одобрив партнера, вернулся домой, к своему излюбленному занятию: жизнеописанию сильно живого поручика.

Из битвы под Бородино Ржевский вышел уже командиром эскадрона, так как Епанчин получил тяжелую рану на Курганной батарее.

Командовать своим бывшим взводом поручик поставил вахмистра Говорова — впрочем, и сам продолжал воевать с ним, только подтянул к себе горниста и вестового, через которых управлял всеми взводами эскадрона. А воевать приходилось каждый день на пути к Москве, так как французы наседали плотно. Все ждали новой битвы и место для нее было уже подобрано Бенигсеном, начальником штаба Кутузова (на Воробьевых горах), но потом состоялся знаменитый совет в Филях, где после ожесточенных споров Кутузов заявил, что разумнее сдать Москву без боя, зато сохранить армию для блокирования в древней столице Наполеона.

2 сентября армия шла через Москву без каких-либо остановок и, миновав Таганскую заставу, двинулась по дороге на Рязань. В этот день Милорадович вступил в переговоры с Мюратом и выторговал у него один день перемирия. Русская армия отдыхала 3-его в Панках, а кавалерия Мюрата — в московских особняках. А ночью армия Кутузова стала переправляться через Москву-реку и вскоре свернула на широтную дорогу к Подольску вдоль р. Пахры — казаки же, шедшие в арьегарде, замаскировали этот поворот и продолжили движение на юго-восток. У Бронниц они вдруг рассредоточились и ушли в лес с тем, чтобы выйти на Тульскую дорогу.

Шедшая в авангарде Мюрата дивизия Себастиани, потеряв в Бронницах арьегард русских (10 сентября), стала рыскать, нашла след казаков и ринулась за ними по тульской дороге, где снова их потеряла. И лишь 13 сентября французские аванпосты вошли кое-где в соприкосновение с постами кадровой русской армии, стоявшей лагерем у с. Красная Пахра. О…ский гусарский полк был в это время прикомандирован к корпусу Раевского и выполнял свои обычные обязанности: разведочные рейды перед фронтом армии и разгон неприятельских разведгрупп. Вторую задачу полковник Новосельцев поручал обычно эскадрону Ржевского, разжившегося большим числом французских карабинов и пистолетов и ставшего, по существу, то ли конно-егерским, то ли драгунским — но сохранившим гусарскую резвость передвижений. Тактика Ржевского была в таких случаях однотипной: один из взводов выскакивал на конный эскадрон французов, обстреливал его и удирал в картинном беспорядке, выводя на стрелковую засаду: следовал залп с близкой дистанции, тотчас другой, третий (благо карабинов было много) и от эскадрона обычно оставалась половина. Если оставшемуся офицеру (двоих-троих обычно выбивал Ржевский) хватало благоразумия и он командовал «Фуйонс!» (Бежим!), то французов гнали минут пять, выбивая недостаточно прытких и прекращали преследование. Если же полуэскадрон принимался отбиваться, то его связывали сабельной схваткой на минуту, а потом русский полуэскадрон рассыпался, и стрелковая группа вновь расстреливала французов из перезаряженных карабинов. Серьезный бой случился 17 сентября у дер. Чириково. День был пасмурный, но дождя с утра не было. В русском арьегарде правым флангом командовал генерал Сиверс (страшно нелюбимый полковником Новосельцевым), который почему-то очень растерялся при утреннем нападении пехотного корпуса Понятовского и большой массы кавалерии.

Слава богу, командиры подчиненных ему частей проявили инициативу и стали дружно отбиваться каждый на своем участке. Тем не менее под давлением неприятеля они стали отходить к селу, а в середине дня и за село, на опушку леса. С опушки их тоже отогнали (вглубь леса) значительным ружейным и артиллерийским огнем. Милорадович, командовавший арьегардом, направил на помощь Сиверсу знаменитую дивизию Неверовского (отличившуюся под Смоленском и при Бородино), но после марша через лес, уже под дождем, ее передняя колонна потеряла ориентировку, вышла прямо на батареи Понятовского, поставленные на южной окраине деревни, и была расстреляна картечью. В момент торжества польских артиллеристов с восточного края леса, по заросшей высоким кустарником долине речки Мочи в деревню ворвался эскадрон Ржевского. Мигом гусары оказались в тылу артиллерийских батарей и частью порубили, частью разогнали пушкарей, а орудия их сноровисто заклепали. После чего вскинулись в седла и умчались той же дорогой в спасительный лес, сопровождаемые роем пуль опомнившегося пехотного прикрытия. Тогда с фронта к деревне вновь кинулись неверовцы и кавалеристы и после короткого боя вытеснили части Понятовского из Чирикова. Утром, пользуясь передышкой в баталиях, полковника Новосельцева и поручика Ржевского вызвали в расположение штаба Милорадовича в дер. Вороново.

— Благодарю, Александр Васильевич! — торжественно сказал генерал.

— Если бы не ваше хладнокровие, этот Сиверс загубил бы нам все дело. Я попрошу главнокомандующего, чтобы он убрал его куда-нибудь подальше!

— Я буду вам взаимно благодарен, — сказал Новосельцев.

— А это, значит, ваш самый удалой гусар? — обратил Милорадович взор на Ржевского. — Расскажите, поручик, как вам удалось незаметно подобраться к позициям Понятовского?

— Мы обмотали копыта лошадей тряпками, а их самих вели в поводу и накрыли веревочными попонами, в которые воткнули ветки, — пояснил Дмитрий. — Сами тоже накрылись одеялами, чтобы не «светить» доломанами и киверами. Шли поймой речки Мочи, под прикрытием кустарников — так и добрались до самой деревни. Правда, вперед я послал несколько удальцов, которые «сняли» пару польских постов.

— А ведь другой командир погнал бы эскадрон вскачь на деревню и положил половину своих людей, — поморщился генерал и снова просиял: — Благодарю, поручик, за службу! Я обязательно представлю вас к Анне!

— У него уже представления на полный набор Анн, — доложил с улыбкой полковник. — Теперь Владимир положен. А еще хорошо бы вне очереди штаб-ротмистра присвоить — эскадрон Ржевского лучший в моем полку.

— Дадим и Владимира и новое звание, — пообещал генерал. — Для хорошего воина наград не жалко!

В эскадроне к Ржевскому приластились Бекетов и Арцимович.

— Ваше благородие! Не желаете ли откушать отбивную из польской лошадки? Самый филей! Под рейнское светлое!

— Где это вы смогли разжиться рейнским?

— В доме у местного попа, — пояснил Арцимович. — Его облюбовал для постоя польский полковник, но комфортом насладиться не успел — остался без головы. Но что рейнское, он наверняка на поповну зарился: вот уж краля так краля! Твои полячки и смолянки от зависти бы позеленели, увидев этакую красаву! Дебела, румяна, глазаста, величава — и все это в осьмнадцать лет!

— Для чего ты мне ее расписываешь?

— Как для чего? Ты ведь уж месяц скоромишься после монахини! Ужель не тянет плоть молодецкую потешить?

— Тянет, — неожиданно для себя признался поручик. — А уж после отбивной да под рейнское — потянет вдвойне. Так что не буду я есть вашу конину.

— Голодным пойдешь поповну умасливать? — едко усмехнулся Бекетов.

— Ну не зна-аю… Впрочем, ты мэтр, тебе виднее.

— Где попово подворье? — спросил Ржевский и подтянул к себе сапог.

Глава сорок третья

Обольщение поповны

Дом служителя культа сразу выделялся на фоне серых крестьянских изб: новый, высокий и осанистый. Стоял он на краю деревни и был полуокружен яблоневым садом, в котором преобладала антоновка.

Ржевский энергично поднялся на крыльцо, вошел в сени и наткнулся на солдата.

— Майор Голутвин здесь? — спросил он.

— Да, ваше благородие, — изобразил полуфрунт денщик.

— Хорошо, — кивнул поручик и вошел в избу.

В ней только-только сели вечерять. На столе стояло изобильное угощение и пара бутылок вина, а за столом сидели поп (определил по окладистой бороде), попадья (румяная и дородная тетка), поповна (ох, глазаста, свежа и титяста!) и приснопамятный майор (здоровенный артиллерист, судя по кантам).

— Майор Голутвин? — спросил Ржевский строго.

— Ну, я.

— Вам надлежит срочно прибыть к генералу Милорадовичу, — козырнул поручик и протянул майору бумажный треугольничек. Тот взял его с недоуменным выражением лица, развернул, прочел галиматью, сочиненную поручиком, вздохнул, развел руками перед поповым семейством и стал собираться в дорогу. Поручик же сел в сторонке на табурет и сказал:

— Посижу немного в тепле. Путь был неблизким.

Через пять минут майор вышел наружу, а поп поглядел на гусара и сказал:

— Не откажи, воин, моему гостеприимству. Садись к столу: чай, ужинать тебе не пришлось?

— И обедать тоже, — признался поручик, причем ни грамма не соврал. За ужином естественно завязалась беседа, градус оживления которой был поднят градусами вина из одной бутылки, выставленной майором.

Вторую оставили на его возвращение (после кружочка в 20 верст).

Беседу вел, естественно, батюшка, попадья вставляла вопросы типа «сколько же лет вам, Дмитрий?» и «давно ли служите при генерале?».

Поручик же излагал гостеприимным хозяевам свою байку: служит адъютантом у генерала Милорадовича, часто разъезжает с поручениями вроде этого, поместье у него небольшое, жениться ему до 30 лет не полагается, с девушками целоваться можно, но не всерьез…

— А я видела вас вчера в окошко! — вдруг сказала поповна. — Вы скакали впереди всех с саблей в руке и на какой-то странной лошади, увитой ветками. А потом проскакали обратно за околицу, к лесу. После этого пушки перестали стрелять, а вскоре в деревню вбежала толпа наших пехотинцев и выгнала всех поляков. Вы этих артиллеристов поубивали?

— Просто разогнали, барышня. Вот пушки им заклепали гвоздями, чтобы их грохот перестал беспокоить деревенских девушек.

— Но почему во главе гусар оказался адъютант Милорадовича? — спросил поп.

— Я был здесь его наблюдателем и мне стало досадно, что эта батарея не дает нашим войскам высунуться из леса. Вот и придумал эту маскировку, посредством которой эскадрону гусар удалось незаметно подобраться к околице. А потом был лихой наскок на батарею и бегство к лесу. Милорадовичу моя затея понравилась, и он пообещал повесить мне на шею крестик. Наконец беседа подошла к концу и встал вопрос, куда уложить спать неожиданного гостя.

— Только на сеновал, — со смехом сказал поручик. — Люблю запах сена. Я не курю, так что пожара вам не устрою. А утром встану спозаранку, оседлаю свою Машку и назад в Вороново.

— Тогда вот вам одеяло и подушка, — раздобрилась попадья. — Иначе весь исколетесь.

— Спасибо хозяюшка, дай бог вам здоровья. А вам, барышня, приятных сновидений.

С этими словами Ржевский повернулся к поповне спиной, протянул назад безошибочно руку и сунул в ее пальцы заранее приготовленную записку с двумя словами «Буду ждать». После чего пошел на сеновал. Устроивши себе и возможной гостье уютное гнездышко, Дмитрий оставил свечу в подвешенном к крыше фонаре гореть и стал ждать, перебирая впечатления подмосковного отступления и поглядывая на карманные часы. Спустя час голова девушки появилась над лазом, глаза встретились с глазами, а губы ее выговорили ненужные слова:

— Вы не спите?

— Как могу я спать, позвав вас сюда, милая Наташа? Перед взором моим плавал ваш восхитительный образ, и я рассматривал каждую его деталь: самые голубые на свете глаза, трогательные бровки над ними, белейший лоб, водопады золотистых локонов по обе его стороны, румяные щечки, задорный носик, жемчужные зубки, сияющие перламутром… А вот губы мне уже воссоздать не удалось, и я над ними мучился, когда вы появились передо мной воочию и засияли в свете свечи во всей красоте!

— И что вы скажете сейчас про мои губы? — заулыбалась девушка.

— О, это самая притягательная часть вашего лица! Теперь я отчетливо вижу, что они ярко алого цвета, восхитительно очерчены и очень выразительны. Нижняя губка полнее верхней и к ней хочется прильнуть. А верхняя капризна, своенравна и ее хочется отодвинуть от нижней, сказав: погоди, милая, не препятствуй нежностям. Твое время придет, и ты наговоришь много дерзостей этому поручику, но потом, потом. А пока уступи, смирись, побудь паинькой…

— Чем же вы собрались раздвигать мои губы?

— Губами своими. Вы ведь помните, что нам позволяется пускать их в ход против девушек, но не переходить рамок благопристойности.

— Каковы же эти рамки?

— Я, честно сказать, не знаю. Видимо, их надо определять путем эксперимента. Ведь каждая девушка имеет свой характер и темперамент: одной достаточно поцелуев в щечку, другой — в губки, но без их раздвигания, а третьей мало поцелуев, и она позволяет себя потискивать в интимных местах…

— Вы много девушек целовали и тискали, Дмитрий?

— Я боюсь отвечать на такой вопрос, Наташенька: вы ведь можете разочароваться во мне, и я даже не узнаю, от чего. Скажу, что немного и вы подумаете: какой рохля-гусар мне достался! При большом числе можете решить, что я бегаю за каждой юбкой, но это не так: меня восхищают только подлинные красавицы. И вы, Натали, красавица редкая! Лицо ваше я уже изучил и описал, но какова ваша стать! Высокая полная шея достойна изваяния в мраморе, гладкие плечи и руки явились будто с картин Рубенса, а груди? Венеру Милосскую при виде одной вашей груди перекосило бы от зависти, а завидев обе, ей захотелось бы вцепиться в них от злости руками — вот только рук у нее, как известно, нет.

— Как можете вы говорить о том, чего не видели? — возразила Наташа, алея до той самой шеи.

— Я воссоздал ваши стати воображением по тем признакам, что спрятать у вас никак не получилось. И потом я льщу себя надеждой, что сегодня вы мне их покажете…

— Ни за что! — воскликнула поповна.

— Тогда пойдем по цепи благопристойности с начала, — сказал Ржевский. — Прилягте рядом и я стану вас целовать, но щечку все же пропущу…

Вернувшись под утро в расположение эскадрона, он увидел сидящих возле костерка с чашками кофе в руках (разжились зернами у плененных поляков) Арцимовича и Бекетова.

— Сегодня вы от нас не отвертитесь, командир, — угрюмо сказал Бекетов. — У поповны отца в князьях нет.

— Мог бы отвертеться и с легкостью, — хохотнул Ржевский, — но очень уж кофе захотелось выпить. Вы мне его заварите?

— Заварим в обмен на рассказ, — живо подхватился Арцимович и начал манипуляции с зернами.

— Вам приходилось когда-нибудь спать на перине? — спросил Дмитрий.

— Нет, — мотнули головами корнеты.

— А мне приходилось, в доме у Каролины. Так вот удовольствие от той перины — бледная тень по сравнению с «периной» во плоти. Ах, как она подо мной колыхалась, пружинила, ходила ходуном, трепетала, елозила и под конец сотрясалась! У меня, признаться, раньше не было любови с полной женщиной. А это же сплошной восторг, улет, предел желаний!

— Да-а… — мечтательно провыли корнеты, а въедливый Бекетов спросил:

— Но как вы к ней подобрались? Там же отец с матерью рядом…

— Ну, слушайте. Как вы знаете, туда уже ввинтился на постой здоровенный артиллерист, который явно зарился на поповну…

Глава сорок четвертая

Переезд в Петербург

В начале мая Лиза разрешилась от бремени. Все прошло благополучно, мальчишка при рождении орал басовито, что по единодушному мнению повитух свидетельствовало о его отличном здоровье. Лиза потеряла с поллитра крови, но восстановилась быстро и через две недели легла с Максом в одну кровать. Их восторги длились почти до утра, а проснулись они в тесном сплетении друг с другом. Но Бог, как известно, не Яшка… Через месяц после рождения у мальчика начался почти непрерывный понос, а спустя пять дней он умер. Лиза почти обезумела от горя, а Городецкий стал очень мрачен, говоря себе: «Вот тебе и эффект бабочки… Не получится у тебя тут, наглый попаданец, плодиться и размножаться!». Когда Лиза пришла в себя, то очень переменилась: вспомнила о Боге, стала часто ходить в церковь, а с мужем в постель больше не ложилась. Более того, сказала ему как-то, поджав губы:

— Заведи себе, Максим Федорович, содержанку. Денег на квартиру для нее у тебя хватит, да и на все ее прихоти тоже. А меня прошу не тревожить. Может я когда-нибудь и оживу, но уже вряд ли в паре с тобой…

Потолкавшись по Москве еще с месяц, Городецкий решил, что ему необходимо сменить обстановку и, уладив все денежные дела и продав участок с начатым домом, уехал в Петербург. Там он пожил с неделю в гостинице, а потом снял две комнаты в четырехкомнатной квартире у вдовы майора, погибшего в Польше при подавлении восстания. Квартира была на Слоновой улице (южная часть Суворовского проспекта), относившейся в 1836 г. к городской окраине новой застройки. Вдову звали Екатериной Васильевной Герцингер, но она предпочитала называться девичьей фамилией Милованова, а лет ей было тридцать три.

С ней жила дочь 15 лет от роду (угрюмоватая, высокая, тощая белобрысая девочка-девушка со взглядом исподлобья — видимо, вся в отца, балтийского немца), была, конечно, и прислуга — широкоплечая финка лет двадцати пяти. Позже Городецкий спохватился: на черта он влез в этот бабий коллектив, но первое время ему было плевать на весь мир, а потом стало совестно их бросать. Екатерина Васильевна свою фамилию оправдывала, то есть была в самом деле мила — и внешностью и характером. Почему при такой привлекательности она не вышла повторно замуж Городецкому было сначала непонятно. И лишь потом ему открылась еще одна черта характера квартирохозяйки: она была очень мнительна.

— Все мои жильцы хотели меня изнасиловать, — жаловалась Милованова, лежа в объятьях Максима спустя пару недель после вселения. — Не скрою, я потом им уступала, но один все же взял меня силой, в первый же вечер. Я так плакала! Обидно чувствовать себя игрушкой в руках самца, к которому даже не успела привыкнуть!

— А женщины квартир не ищут? — спросил Городецкий.

— Значительно реже. Да и потом с этими фуриями я не уживусь ни за что! Мужчина, когда он приручен, бывает даже мил, но представить милую ко мне женщину — по-настоящему милую, без притворства, — я не могу.

— Так выйдите, наконец, замуж за особенно приятного мужчину и дело с концом!

— Я боюсь, что он меня бросит! Мужчины такие изменщики… Мой муж был изменщик, все квартиранты рано или поздно изменяли и съезжали, изменишь и ты, милый Максим! Тем более что ты женат, и жена рано или поздно об этом вспомнит…

— Да, бедная Лиза… Как она там поживает, чему радуется?

— Не терзайте себе сердце, голубчик! Вы сейчас здесь и ничем помочь ей не сможете — кроме денег, конечно. Но ведь они у нее есть? Ну и ладно. Поцелуйте меня еще раз и постарайтесь уснуть. Ой, я просила только поцеловать, а вы что же?

— Вы же знаете, Екатерина Васильевна, чем кончаются наши поцелуи. Да и уснуть после «этого» мне бывает значительно проще…

Сначала Городецкий слонялся по Петебрургу без цели, привыкая к его улицам: вроде бы тем же, что были в его будущем, но все же другим. Невский был средоточием жизни, но людно было и на поперечных улицах: Мойке, Сенной (Садовой), Фонтанке, Литейном проспекте… На Васильевском острове оживленно было возле университета (роились студенты) и на Среднем проспекте. Тут он с приятным удивлением увидел, что вдоль проспекта тянут линию конки. Еще одна, уже действующая, была проложена от Марсова поля через Дворцовую и Сенатскую площади по Конногвардейскому бульвару до Крюкова канала, откуда было рукой подать до Театральной площади. Вот в театр он и вошел как-то вечером — будучи при полном параде, естественно.

Прошелся по просторному фойе, разглядывая публику (иногда в лорнет) и пришел к выводу, что московская знать не чета здешней: никаких вольностей, смешения стилей здесь не допускалось, все выглядели идеально, элегантно, комильфо. Вдруг из группы гуляющих аристократов выдвинулась чета средних лет и комплекции и направилась с легкой улыбкой к Городецкому. В следующий момент он их узнал: то были его мимолетные московские знакомые — князь Трубецкой Петр Иванович и его жена Эмилия Виттгенштейн.

— Здравствуйте, Максим Федорович, — поприветствовал его князь, чуть склонив голову. — Какими судьбами в нашей столице? Неужели с новыми миллионными прожектами?

— Добрый вечер, ваши Сиятельства, — склонился в поклоне Макс. — Признаться, не думал еще о проектах в Петербурге, но если вы составите мне протекцию, почему бы и нет? Разумеется, моя благодарность вам будет не безгранична, но весома.

— Непременно составим, господин Городецкий. Слухи о ваших преобразованиях в Москве дошли даже до императора, и он выразил недоумение, почему в его дворце нет электрического освещения, а у губернатора Голицына есть. Вы где остановились в Петербурге?

— На съемной квартире, недалеко от казарм кавалергардов.

— Дайте мне точный адрес и в ближайшее время ждите вызов в Зимний дворец.

— Прямо к императору? — растерялся Макс.

— Почему же нет? Его величество любит говорить с умными и полезными людьми, а вы зарекомендовали себя именно таким. Не правда ли, мое солнышко?

— Не знаю как императору, а императрице Максим Федорович может понравиться: он молод и хорош собой, а также умен — в противовес ее кавалергардам, которые умеют только ржать как кони и умиляться стройности ее стана и ножек…

— Не забывай, что один из этих кавалергардов — мой троюродный племянник, Александр Трубецкой, — проворчал Петр Иванович, но более не сказал ничего. В итоге Трубецкие и Городецкий раскланялись и расстались — однако многие любопытные глаза из театральной тусовки стали после этой встречи поглядывать на молодого незнакомца.

Глава сорок пятая

Встречи в Зимнем дворце

Вызов во дворец не заставил себя ждать, чему Городецкий несказанно удивился. Впрочем, подумав и посчитав, он удивился еще раз: Петербург-то город маленький! Население его сейчас вряд ли достигает 500 тысяч человек. Из них 95 % мещане, купцы и поденщики и лишь 5 % дворян, то есть не более 25 тысяч. Аристократы составляют примерно десятую из них часть, 2,5–3 тысячи. И если один из этой кучки, обступившей трон, рекомендует императору снизойти к возможной дойной корове, то он это сделает: из желания извлечь пользу без вложения денег или просто желая развлечь себя. Амен. И вот Макс вступил на парадную лестницу Зимнего дворца и пошел за камердинером через анфилады комнат и переходов, пока не оказался в высокой комнате с обоями лилового цвета при прочих обычных атрибутах: камине, паре диванов, четырех зеркалах и одном шахматном столике. Присев на один из диванов, попаданец приготовился ждать, но Николай Павлович, видимо, ценил чужое время и вошел в комнату (вместе с секретарем) через минуту.

— Ваше Императорское Величество! — воскликнул, вскочивши, Макс, лучезарно улыбнулся и со всей почтительностью поклонился.

— Максим Городецкий? — полуутвердительно спросил высоченный (под 190 см) лысый блондин с голубовато-водянистыми глазами в зеленом мундире Измайловского полка. — Служили?

— Не пришлось, Ваще Величество. Я один сын у своих родителей и потому от воинской службы был отставлен.

— Могли послужить в гражданских учреждениях, — предположил царь.

— Предпочел быть просто помещиком, Ваше Величество. Правда, деревня, кормящая мое семейство, пришла в разорение и мне пришлось стать московским журналистом.

— Журналист? — поднял брови император. — А мне сказали, что вы — изобретатель электрических ламп и многого другого…

— Важное преимущество журналиста — читать много газет и журналов со всего света. В них сейчас печатается уйма полезных сведений, в том числе научного характера. Я наловчился эти сведения систематизировать и анализировать. Из анализа в моем мозгу стали возникать новые комбинации и конструкции. Так и появилась электрическая свеча, которая освещает сейчас многие дома московских богачей, а также резиденцию генерал-губернатора. Впрочем, изготавливает эти свечи компания «Электрические лампы» под прекрасным руководством молодого физика Отто Краузе.

— То есть заказ на освещение вот этого моего дворца мне надо предложить герру Краузе?

— Именно так, Ваше Величество. Впрочем, Отто так загружен в Москве, что может не потянуть исполнение вашего заказа. Выход простой: нужно подобную компанию организовать в столице и в этом я могу поспособствовать. То есть найти толкового физика, подыскать рабочий коллектив, сделать модель свечи и научить всех их азам электротехники. Надеюсь, к рождеству ваш дворец будет освещен не хуже голицынского в Москве.

— Будьте добры, господин Городецкий, сделать все это, а с оплатой я не поскуплюсь.

— По выходе из дворца я сразу пойду в университет, встречусь с ректором и выпрошу у него кандидатуру молодого дарования. Но желательно было бы иметь Ваш автограф, Ваше Величество.

— Извольте, — улыбнулся император и написал на листе бумаге, подсунутой секретарем: «Подателю сего прошу в его просьбах не отказывать». И последовала характерная роспись, заверенная императорской печатью.

— Но не торопитесь уходить, — сказал Николай. — Мне, а также моей женке будет интересно послушать о новых достижениях человеческого разума, которые ожидают нас в скором будущем. Говорят, что вы являетесь основным экспертом в этих новациях. Поэтому прошу пройти со мной в будуар императрицы, где кроме нее будет еще несколько фрейлин, жадных до новостей и новых людей. Они у нас, кстати, на выданье, поэтому говорите с пылом и оглядите каждую: вдруг возникнет с кем что-то вроде электрической вспышки — как между вашими электродами?

— Я женат, Ваше Величество.

— Я в курсе ваших семейных дел, господин Городецкий. Дочь княжны Мещерской не прочь освободить вас от брачных уз.

В новой комнате, оформленной в кремовых тонах и снабженной кроватью под атласным балдахином, сидела вокруг стола группка молодых женщин и играла в лото. При виде императора все кроме одной встали и сделали книксен, а оставшаяся сидеть императрица сказала по-французски:

— Быстро вы управились, Николя. Так у нас будет ослепительное освещение, молодой человек?

— Будет на любой вкус, Ваше Императорское Величество, — ответил по-французски же Макс.

— Хи-хи! — засмеялась Александра Федоровна и добавила по-русски: — Вы так смешно коверкаете французские слова!

— В провинции, Ваше Величество, дворяне говорят, в основном, по-русски, а я как раз оттуда родом, — ответил Городецкий по-русски.

— Тогда я дозволяю вам говорить здесь на родном языке. Но нам сказали, что вы большой знаток технического прогресса. Что за чудеса ожидают нас в ближайшем будущем? Только не стойте как на экзамене — присаживайтесь, прошу вас. И вы, мой муж, тоже.

Все расселись вокруг того же стола и Макс стал разворачивать пред дамами картины будущего, оглядывая втихаря шесть присутствующих фрейлин. Вдруг дверь в будуар открылась и вошла еще одна девушка: невысокого роста, но с характерным «николаевским» профилем и его же голубыми глазами.

— Ма мэр! — воскликнула она и перешла на русский. — Я тоже хочу послушать о чудесах будущей цивилизации!

— Хорошо, Мэри, присаживайся к нам, только Максима Федоровича прошу не перебивать…

Цесаревна сидела смирно минут пять, но все же перебила Макса вопросом:

— Как может один фонарь осветить ночную улицу на 100 саженей?

— А я видела это собственными глазами, — неожиданно сказала самая молодая (лет 17-ти) фрейлина. — Когда гостила в Москве у своего дяди…

— Вы, Трубецкая, всегда голос подадите, — фыркнула Мария Николаевна. — Как будто кроме вас здесь никого нет!

— Мэри! — прозвучал властно голос Александры Федоровны. — Я велю вам сейчас нас покинуть!

— Мильпардон, маман! — пискнула принцесса и добавила нормальным голосом: — Прошу вас, Максим Федорович, продолжайте. В общем-то о технических новинках.

Макс решил много не говорить, а то еще делать все их заставят. И потому плавненько перешел на моды будущего и попросил карандаши и бумагу. Глаза у дам совсем разгорелись, и они придвинулись к нему почти вплотную. А Макс витийствовал… кринолин обязательно уступит место турнюрам. Это небольшой фрагмент от кринолина, прилаженный непосредственно… как бы это сказать? В общем, к попетте дамы. Вот я рисую… Получается пикантно и не так громоздко.

— Мы должны это получить в ближайшем будущем! — категорически сказала императрица. — Вы поможете нашим портным, Максим?

— Назвался груздем, полезай в кузов, — со вздохом и паникой во взоре сказал Городецкий, чем вызвал дружный смех дам.

Глава сорок шестая

Развлечения Макса с фрейлинами

После этого визита жизнь Городецкого вновь взвихрилась и уплотнилась донельзя. С утра он дискутировал с академиком Ленцем (именно он был деканом физического факультета университета и к тому же занимался электромагнетизмом) и при его содействии отдавал указания по изготовлению лампы молодому Петрушевскому, потом спешил в Горный институт, где ему готовили асбестовую изоляцию для проводов, после обеда наведывался в придворное ателье, где шло изготовление турнюрных каркасов, а вечером (если не было балов) появлялся в кругу императорских дщерей и фрейлин и поднимал им настроение. Как спросите вы? Сначала рассказывал недосказанное о будущей цивилизации, потом вспомянутые накануне приличные анекдоты: из жизни зверей, властителей прошлого, а также джентльменов… Например, девушкам понравилась история про Наполеона, когда он бежал в 1815 г. с острова Эльба и высадился в Антибе с отрядом в 1000 человек. Король Людовик 18-й стал высылать навстречу ему войска для сражения, но те всякий раз в полном составе переходили на его сторону. В конце концов, Наполеон послал королю записку: «Мой венценосный брат! Прекратите слать мне войска, их у меня уже достаточно». А парижские газеты описывали этот поход изо дня в день так: «Корсиканский монстр высадился возле Антиба». «Людоед захватил Экс де Прованс». «Узурпатор вторгся в Гренобль». «Бонапарт вошел в Лион». «Наполеон приближается к Фонтенбло» и последнее: «Его императорское величество ожидается сегодня ликующим народом Парижа».

В дополнение к рассказам Макс стал показывать девушкам новые подвижные игры: броски мяча в кольцо (для чего сделал квадратный щит и железное кольцо к нему с сеткой, прикрепив это сооружение к стене одного из пустующих залов дворца), игру в волан через сетку, а потом и теннис (пришлось опять все делать самому, в том числе и волосяной мячик в войлочной обертке) — все в том же зале. Девушки живо втянулись в эти игры, причем естественным образом разделились на «баскетболисток» (так он их упорно называл), «бадмингтонисток» и «теннисисток». Поскольку фрейлин во дворце было несколько десятков (у каждой цесаревны были свои фрейлины), то на каждый вид игр 5–7 желающих всегда набиралось. А еще он углядел на Неве, рядом с Летним садом, занятия плаваньем под руководством некоего Паули и привел уже во всем ему послушных девушек туда. Разделся Макс до плавок (сказав непререкаемым тоном «Так надо!») и показал класс — как девушкам, так и самозванному мастеру Паули. То есть плавал кролем, брассом, баттерфляем, на боку, на спине и под водой, а, кроме того, прыгал в воду ласточкой и даже с простенькими кувырками вперед или назад. После чего стал уговаривать девушек учиться плавать. Вызвались по-первости лишь три отважные дивы: та самая Мария Трубецкая, еще Анна Бенкендорф и принцесса Мэри! Естественно, им надо было сначала пошить плавательные костюмы (с непременным закрытием ног!), а Макс подстраховался и сшил им парусиновые пояса на талию, которые надувал собственными легкими. И начались визги, вопли, смех и различные подергиванья. Пояса вдруг эффективно помогли, и названные девы стали отважно пересекать водную гладь в контуре 5х10 м, ограниченном веревками!

Время от времени Макс снимал с них пояса (по очереди), и они резво бросались ему на шею, забыв про освоенные навыки. Тогда он стал плавать рядом (на спине), поддерживая их ладонью под живот. И вдруг дерзкая Трубецкая передвинула эту ладонь себе на грудь! И тут же приглушенно, но горячо заговорила:

— Мне так удобнее! Силы сразу откуда-то появились!

Она и правда поплыла значительно увереннее, и Макс сдался: оставил ладонь на небольшой, но весьма трепетной груди прелестницы. Тем же вечером Трубецкая ему отдалась, заманив запиской в небольшую комнатку вроде кладовки.

— Мне этого захотелось сразу, как только я увидела Вас в этих «плавках»! — шептала она, тесно подавая и подавая ему навстречу свое сокровище. — Боже! Как это, оказывается, сладостно, как страстно! Вы мой бог, мой ангел! А-а-а!

Дома Городецкий стал рыться в своей голове, пытаясь вспомнить, что он знает о дворцовых интригах и скандалах тех лет и, правда, вспомнил: именно Мария Трубецкая, фрейлина императрицы, стала первой любовницей цесаревича Александра Николаевича, будущего царя-освободителя! Ему сейчас 18 лет, а ей 17, и она только что отдала Городецкому свою девственность. Так может, и не случится этой постыдной для нее связи, а еще и параллельной с ближайшим другом царского сына, Александром Барятинским? Или бес в нее уже вселился, и судьба написана в горних высях?

— Максим Федорович! — раздался голос Миловановой. — Вы что же, ужинать не будете?

Макс хотел отказаться и вдруг ощутил зверский аппетит: еще бы — с полудня не употребил ни крошки, а энергии на реке и потом с фрейлиной до черта потратил!

— Обязательно буду, Екатерина Васильевна. В царском дворце пропустить обед очень легко.

Уплетая за обе щеки лангет с жареной картошкой и соусом «оливье», он вдруг разговорился и признался в своем грехопадении.

— Не переживайте, Максим, — погладила его по плечу бывалая вдова. — Молодые девушки такие фантазерки. Сегодня она решает, что вот он ее суженый, а завтра видит перед собой другого (того же цесаревича) и падает на его руки без чувств. А тот и рад, что ему без всяких уговоров попала в руки безотказная фрейлина. Дворец он такой: полон приключений, тайн и скандалов…

А перед уходом Макса на свою половину спросила:

— Вы сможете сегодня уснуть самостоятельно? Полагаю, что нет, мысли не дадут…

— С вами в объятьях было бы, конечно, предпочтительнее…

— Вот и хорошо. Мне сегодня тоже как-то не по себе, захотелось аморе…

Наутро Городецкий вдруг решил, что во дворец сегодня не пойдет: он в конце концов там не на службе, а просто помогает из добрых побуждений. А посему он потянулся к давно отставленному сочинению про удалого гусара прекрасного, героического времени и начал новую главу.

Глава сорок седьмая

Путь к Варшаве

Всем нам памятно отступление наполеоновских войск из России: их шествие по Смоленской дороге почти без боев, внезапные холода, погнавшие полураздетых французов почище плетки, перехват их русскими войсками на переправе через Березину и жуткая гибель обширного обоза с ранеными солдатами и гражданскими беженцами, расстрелянными пушками перед сожженным по приказу Наполеона мостом. К счастью для поручика Ржевского (чин штаб-ротмистра он так и не получил), отличавшегося, как мои читатели успели убедиться, сострадательностью, его полк в этом избиении не участвовал — как и вся армия Кутузова, отставшая от Наполеона на 110 верст.

Перехватчиками же его стали армии Чичагова и Витгенштейна (совместно 50 тыс. чел.), призванные императором взять Бонапарта в плен, но в этом не преуспевшие. В декабре 1812 года О…ский гусарский полк действовал на левом фланге наступающей русской армии в составе авангарда Милорадовича.

Этому авангарду противостоял австрийский корпус генерала Шварценберга, к которому присоединился французский корпус Ренье и остатки корпуса Понятовского. Активных действий неприятель не вел, отступая вглубь Литвы, а потом перешел Неман и встал на западной границе России. Переходить границу без приказа императора не могли и русские воины и потому они до конца года устроились на зимних квартирах в нетронутых войной городах. Милорадовичу достался городок Белосток. В Белостоке Ржевского настигли, наконец, награды: все три Анны и еще Владимир с мечами, хотя звание почему-то заканцелярили.

Поскольку награжденных в полку было много, офицеры устроили грандиозную пирушку (благо у французов было отбито множество бутылок различного вина), на которой особо чествовали Ржевского как кавалера 4 орденов. Много было рассказов о том, кто и как добыл свои награды, и тут Арцимович улучил момент и вскричал:

— Пусть Ржевский расскажет самый каверзный случай, который с ним приключился! Ей богу, господа, с вами такого не случалось!

— Просим, просим поручик!

— Дело было в дозоре, господа, в середине октября. Забрались мы со взводом далеко в расположение неприятеля и скачем по лесу вдоль опушки. Вдруг видим — навстречу тоже гусары скачут, только числом поболе, с эскадрон, и к тому же не наши это ребята, а французские. Еще отличие: в середине кавалькады едет щегольская карета — видимо, гусары сопровождают важного чина. Ну, не в наших правилах бегать от неприятеля совсем без стычек: я сразу ссадил десяток стрелков и сам залег со штуцером. Отстрелялись мы по авангарду удачно, а я пульнул в ту самую карету и попал вроде в кучера. После чего мы взлетаем «на конь» и мчимся прочь, преследуемые разъяренными французами, я же замыкаю арьегард, постреливая из пистолетов. Дорога, надо сказать, изобиловала поворотами. И вот за очередным поворотом я бьюсь головой о ветку дуба и лечу с коня наземь. Голова гудит, но сознание при мне, зато конь умчал вперед. Тут я понимаю, что через несколько мгновений из-за поворота вылетят на меня враги и тут же схватят. Я проявляю беличью прыть, взлетаю по веткам дуба вверх на сажень и тотчас прячусь за стволом. Гусарская лавина мчит подо мной со всех лошадиных ног, и тут я вижу ту самую карету, которая уже замыкает кавалькаду, даже приотстав от нее. Что за шило ткнуло мне в задницу — не знаю, только я взял и прыгнул на карету и тотчас вонзил в ее крышу саблю почти по эфес — с целью удержаться на мотающейся туда-сюда плоскости. В ответ из кареты раздался явно женский визг, услышать который, кроме меня, не довелось никому: гусары ушли за очередной поворот, а кучер вдруг упал ничком меж постромками. Я, вы знаете, ловко научился пируэтничать на лошадях — вот и здесь метнулся на круп одной, спрыгнул на землю, пробежал рядом и, схватив ее под уздцы, остановил бег кареты. После чего подошел к дверце, резко ее дернул и отпрыгнул в сторону.

— Aidez-moi, pour l'amor de Dieu! (Помогите, ради бога!) — послышался перепуганный женский голос.

— Un moment, Madame, — ответил я, заглянул в карету и остолбенел: в ней сидела хорошо знакомая мне Каролина Ржевуская, а меж ее грудями торчала моя сабля! Присмотревшись, я отмер: сабля разрезала пальто, но не воткнулась в плоть, а только приперла девицу к сиденью, не давая ей пошевелиться. В момент я оказался на крыше, выдернул из нее саблю и спрыгнул обратно.

— Это ты? — пришла в разум полячка. — Клятый москаль! Я молча отодрал шлейф с подола платья, дал увесистую пощечину деве, отчего она оторопела и замолкла, сноровисто связал ей руки и засунул в рот кляп из остатков шлейфа. После чего быстро вынес ее из кареты и оттащил в кусты — спеленав заодно ноги своим поясом. Еще быстрее развернул лошадей, сунул коренной под хвост тряпку с порохом и поджег. Лошадь рванула, таща за собой вторую и карета понеслась в обратном направлении. Я едва успел вернуться к Каролине, как на дороге показались французские гусары и помчались догонять свою пропажу. За мной же вскоре явились мои гусары, — в чем я совершенно не сомневался.

— А что же ты потом, негодник, сделал с этой Каролиной? — раздались смеющиеся голоса. — Вы ведь, помнится, были с ней в Гродно любовниками?

— Я впервые испробовал рецепт маркиза де Сада: отхлестал ее шелковой плеткой и ввел в подобие экстаза, после чего взял обычным образом, но с необычным результатом — она буквально выла подо мной и умоляла: еще, еще!

— А что было потом?

— Потом я ушел в поиск, а когда вернулся, Каролины в нашем расположении уже не было. Мне сказали, что ее увидел какой-то проезжий генерал и взял к себе в карету.

Первого января 1813 года русская армия под командованием Кутузова и в присутствии государя-императора перешла границу России с Варшавским герцогством и двинулась (при вполне комфортной погоде в несколько градусов мороза) по нескольким направлениям. Основным была, естественно, Варшава, обороняемая австрийским корпусом Шварценберга, французским Ренье и польским (остатками его) Понятовского — туда шел Милорадович. Армия Чичагова шла севернее, на крепость Торн, а Витгенштейн пошел на Кенигсберг. Неприятели пятились перед русскими, ограничиваясь незначительными стычками, и допятились до Вислы. 19 января генерал Шварценберг, несмотря на уговоры Понятовского, покинул Варшаву, а утром 20-го из нее ушли и польские легионеры и французские фузилеры, причем Понятовский пошел к Ченстоховскому монастырю, неоднократно выдерживавшему вражескую осаду (с помощью чудотворной иконы божьем матери), а Ренье пошел в Познань — место рандеву французских отрядов по распоряжению Мюрата.

К Милорадовичу же из Варшавы вышла делегация сановных горожан с символическими ключами от города на подушке. Сначала по распоряжению Кутузова русские части в город не пошли (во избежание мародерства, видимо), а разбили биваки в Виллануве — юго-восточном предместье Варшавы. Гусары О…ского полка приютились в Вилланувском дворце — в качестве охраны штаба Милорадовича, разместившегося тут же. Этот дворец выстроил знаменитый гетман Ян Собеский (победитель турок под Хотином и выборный король Речи Посполитой), но никого из знатных Собеских в нем не осталось — только семейка бедных их родственников, призванная во дворец для пригляда. Ее глава, Казимеж Собеский, 50 лет, исполнял роль мажордома, жена была на все руки от скуки (в основном кухарила), а старшая дочь двадцати пяти лет по имени Бася водилась с малыми сестрами и братишками. Два сына пана Казимежа служили уланами у Понятовского и ушли с ним. Это был, конечно, секрет, который ушлый Арцимович узнал за бутылку водки у конюха — единственного слуги всего семейства. Был и второй секрет: самый малый пацаненок был вовсе не братиком панне Басе, а ее сыночком. Выболтал этот секрет конюх задаром, просто по пьянке.

— Вот вам, Ржевский, очередная добыча, к тому же легкая, — захихикал Сашка. — Барышня откупорена, готова к употреблению.

— Вы, Александр, слышали об истории Юдифи и Олоферна? — спросил Дмитрий с легкой улыбкой.

— Имена слышал, а суть истории позабыл, — признался корнет.

— Я напомню: Олоферн был предводителем ассирийского войска, осадившего еврейский город. Дело шло к его сдаче и пленении иудеев.

Но прелестная собой вдова по имени Юдифь пошла в лагерь ассирийцев и предложила себя Олоферну. А когда тот натешился с ней и уснул, отрубила ему голову, завернула в плащ и унесла в город. Евреи вывесили голову на городскую стену, ассирийцы пришли в ужас и бежали в свои пределы. К чему я рассказал вам эту ветхозаветную байку? — думаете вы… К тому, корнет, что мы находимся во вражеской стране и многие полячки не прочь побыть в роли той Юдифи. Поэтому мое вам задание: заглянуть в глаза Басе и спросить себя: способна она уконтрапупить простого русского офицера или ей подавай только генерала?

Вскоре в Варшаве начали распространяться слухи о слабости русского авангарда, а вслед за ними явились призывы взяться горожанам за оружие и уничтожить московских слабаков. Поэтому Милорадович принял решение о проведении показательных учений на плацу возле своей резиденции и пригласил варшавян на них посмотреть.

Гусарам было доверено начинать это представление, а также возглавить заключительное парадное шествие войск. Понятно, что самым первым на плацу, окруженным внушительным кольцом горожан и горожанок, появился эскадрон Ржевского. Гусары явили себя во всем блеске, продемонстрировав сначала ряд хитроумных перестроений (из колонны в несколько колонн, в несколько шеренг, в каре и в кольцо), затем скачку разными аллюрами (вплоть до карьера), рубку лозы, встречный бой, а в конце — погоню за своим командиром, который явил чудеса джигитовки и стрельбы из седла задом наперед. При этом остальные эскадроны полка стояли ровными шпалерами перед дворцом.

Потом выучку показывал эскадрон драгун (с настоящей и эффективной стрельбой по мишеням), их сменил эскадрон конноегерей, прогремел копытами и кирасами (палашами по железу) эскадрон кавалергардов, а их сменила сотня донских казаков, нанизывавших пиками шапки с кольев над головами товарищей и даже ловивших ими подброшенные кольца. Когда началось парадное шествие, возглавленное Милорадовичем и штаб-офицерами (колонны всадников шли по периметру плаца, совсем рядом со зрителями), Ржевский, подбоченившись, картинно крутил свой ус и привычно оглядывал вереницу лиц, выискивая женские. Вдруг он наткнулся на страстный и яростный девичий взгляд и тотчас узнал его обладательницу: то была Бася! «Ну точно, натуральная Юдифь!» — ухмыльнулся Ржевский и, повернувшись в седле, долго еще смотрел в эти яростные глаза, устремленные только на него.

Глава сорок восьмая

Неудачный приступ

После обеда спевшаяся троица офицеров (Ржевский, Бекетов и Арцимович) выпросила в штабе разрешение на посещение Варшавы (ввел Милорадович такой порядок) и отправилась гулеванить по ее центральным улицам. От заставы до центра было неблизко, и друзья наняли извозчика. При себе они имели сабли и еще по пистолету в укромных местах (Дмитрий предпочел в кобуре под ментиком, только на спине, повыше ягодиц. Выхват был мгновенный, проверял).

Это была первая столица зарубежного государства, которую они посетили, и она поразила их своим европейским видом. Большинство зданий в Старом городе было построено в стилях барокко и рококо и насчитывали обычно 3 этажа. Встречалось много дворцов знаменитых семейств (Конецпольских, Любомирских, Тарновских, Потоцких, Браницких, Замойских…), а также Саксонский, Брюля, Понятовского и внушительный Королевский замок (пятиугольный, краснокирпичный, трехэтажный, с башенками и часовой башней над входом), нависший над Замковым садом, разбитым на склоне к Висле. Побывали они на стандартной Рыночной площади с ратушей, посмотрели издали на многочисленные костелы, а потом вышли на Королевский тракт, ведший к южному предместью и изобилующий многообразными магазинами, кафетериями и ресторанами и здесь «зависли»: посидели в ресторане, поели и выпили, но вскоре публика им не понравилась (много панов и все втихомолку на них ярились) и они переместились в кафетерий, где стали «приходить в себя» и поглядывать на пани и панночек (основных посетителей заведения). Все женщины смотрели только на них (с неопределенными выражениями на лицах), но Ржевский почему-то активности не проявил, а корнеты так уже привыкли быть в тени своего лидера, что не решились завязывать знакомства. Но вот поручик встал со стула и сказал:

— Надо купить детям нашего мажордома каких-нибудь сластей. Идем по магазинам.

В итоге были куплены набор засахаренных фруктов, коробка с пирожными и сливочный слоеный торт, а также ножичек с разнообразными лезвиями и шильцами, две куколки в нарядных платьицах и шелковый женский платок (инициатива Арцимовича).

— Платок, я полагаю, куплен для Баси? — едко спросил Ржевский. — Вот ты и пойдешь к ней со всеми дарами. Впрочем, вдруг она все это примет? А потом тебя и приголубит? Кто разберет мотивы этих женщин…

Увы, Арцимович был Басей решительно развернут, причем со всеми дарами.

— Дался тебе этот платок! — укорил его лидер. — Дай мне сласти, сам отнесу.

К Басе и ее воспитанникам Ржевский подошел с неожиданной стороны, держа руку с пирамидой подарков за спиной, и сказал выученные по-польски слова:

— Пани и панове! Кто угадает, что я держу в руке: торт, пирожные или фрукты в сахаре?

— Торт! — закричала бойкая девочка.

— Пирожные! — возразила ее подружка-соперница. А мальчик трех лет ничего не сказал, только ухватился за подол Баси, глядя на красивого и страшного усатого дядю.

— Угадали, паненки! — возвестил гусар. — И торт и пирожные! А за правильно отгаданные ответы я вручу вам еще приз: фрукты в сахаре на любой вкус! И выставил на край скамеечки свою пирамиду. Малышня, взглянув на строгую воспитательницу, подбежали к сластям и стали их сортировать на скамейке, Бася же сказала по-французски:

— Вы ужасно говорите по-польски, поручик. Может и по-французски тоже?

— En francais aussi (по-французски тоже), — ответил Дмитрий.

— А куда вы девали платок? Прикарманили?

— Вы очень прозорливы, мадмуазель Собеская, — ухмыльнулся Ржевский, вытянул платок из кармана и ловким взмахом накинул его на шею панны. Бася стянула платок, небрежно бросила его на скамью и сказала с акцентом, но по-русски:

— Яркий пример русской галантности: принес вкусняшки детям, тряпицу бабе и ждет, что баба сейчас задерет подол — на, родимай, заслужил!

— Да-а, — сказал Дмитрий. — И нет!

После чего помахал витиевато рукой в поклоне, шаркнул ногой, выпрямился, повернулся и пошел прочь, запев песню «Во саду ли, в огороде девушки гуляли, все хорошие, да только не по Сеньке шапка!». Оказавшись в кругу приятелей, Ржевский сказал:

— Саша, придется тебе еще раз сходить к этой змее — вроде как ты извиняться пришел. После чего говори о чем угодно, но добейся, чтобы она заговорила. А заговорив, раздосадованная женщина обязательно выскажет все, что у нее на душе. Сможешь после этого приластиться к ней — одобрю без упрека. А пошлет вдаль — иди ко мне на доклад.

Сашка отсутствовал с час, но вернулся с кривоватой улыбкой и стал докладывать:

— Она точно на тебя запала: полчаса рассказывала мне какой ты грубый, наглый и тупой солдафон. Еще интересовалась, сколько польских офицеров ты убил, узнавал ли их фамилии и не было ли среди них Собеских и Потоцких.

— Надеюсь, ты перечислил ей с десяток магнатов? Без Собеских и Потоцких, разумеется…

— Я и не знаю никого из польских магнатов — кроме Радзивиллов. К тому же разве мы спрашиваем поверженного противника: скажи свое имя?

— Я буду теперь спрашивать, — хохотнул Ржевский. — Под угрозой окончательного убиения. Это оказывается ценная информация, раз лакомые пани ей интересуются. Ну да ладно: то, что я хотел узнать, ты рассказал. Ластиться пробовал?

— Пробовал, но она так надменно на меня посмотрела…

На другой день эскадрон Ржевского был послан на поиски польской партизанской группы, посмевшей напасть и вырезать один из дозоров Милорадовича. Дмитрий доехал до места вчерашнего нападения, осмотрел вместе с бывальцами следы лошадиных копыт на земле (в конце февраля снег совсем сошел, и земля стала оттаивать) и нашел характерный отпечаток подковы. После чего разослал 4 своих взвода веером по проселкам, а сам с десятком гусар остался на месте. Тут на них и выскочил тот самый отряд (сабель тридцать), бывший в засаде. Гусары по команде тотчас пошли колонной в бега (описывая большой круг), поляки ринулись стаей за ними, а Ржевский в соседстве с Демидовым и Говоровым стал их расстреливать в своем фирменном стиле. Потеряв пятерых товарищей, поляки потеряли и интерес к зубастым гусарам и отвернули в сторону. Но на выстрелы среагировал один из взводов, оказавшийся поблизости, и перехватил партизан, связав их сабельным боем. С тыла налетел десяток Ржевского, и тут поляки кинулись уже врассыпную. Многих удалось догнать, причем троих пленить, прочие скрылись. Поручик допросил каждого по отдельности и, выдавая им незначительные персональные сведения, сумел убедить, что два других во всем сознались; тогда кололся и третий. Выяснилось, что это инициативный дозор Понятовского, а командовал им поручик Твардовский, павший сегодня от пули первым. В расположение полка Ржевский вернулся перед закатом и пошел на доклад к Новосельцеву. В окно он увидел Басю, загоняющую свою паству домой, и, ловко сманеврировав, оказался у ней на пути в одном из коридоров — при этом встретил спиной, изобразив задумчивость перед окном. Она могла пройти мимо (очень уж он задумался), но женская природа победила, и Ржевский услышал голос-колокольчик:

— Вы уже вернулись, поручик?

— А? Да-да, вернулся, панна Барбара.

— От вас пахнет порохом, — поморщилась девушка. — Много поляков сегодня убили?

— Пан Михал Твардовский вам знаком?

— Н-нет, вроде бы…

— Он вырезал вчера наш дозор к западу от форштадта Воля. Мы их нашли и покарали — не всех, правда. Сам Твардовский очень хотел меня зарубить, но пуля все же быстрее сабли.

— Жаль, что ему не удалось это сделать. Вы ведь дьявольски ловки и многих наших защитников можете еще убить…

— Самсон тоже был ловок и силен, но его угораздило влюбиться. В пылу страсти он выдал прельстительнице секрет своей силы — и погиб.

— К чему это сравнение? Разве вы в кого-то здесь влюблены?

— Слово «любовь» меня пугает, но сила страсти мне знакома. Я встретил случайно ваш яростный взгляд в мою сторону и теперь еженощно борюсь со своей пробудившейся страстью. Совершенно не высыпаюсь, просто беда.

— Надо же какой эффект возымел тот случайный взгляд! Самсон Ржевский вот-вот погибнет от недосыпания! К сожалению, мне надо идти кормить перед сном моих деточек, и я вынуждена прервать ваши излияния. До новых встреч, Самсон! Берегите свои волосы…

— Разве вы ложитесь вместе с детьми? До полуночи еще достаточно времени…

— Достаточно для чего?

— Для беседы тет-а-тет, которая обещает стать занимательной. Обещаю за время перерыва на ужин смыть с себя пыль и запах пороха.

— О, да вы будто не на беседу, а на свидание собираетесь…

— Не будем играть словами. Беседа, перешедшая в свидание, — такое случалось с мужчинами и женщинами множество раз. Почему мы должны быть исключением?

— Потому что мы враги! Ваши соотечественники бьются с моими, а вы пытаетесь заигрывать с девушкой из вражеского стана!

— Этот аспект мы непременно затронем в будущей беседе, которую я предлагаю провести в садовом павильоне. В нем, я заметил, есть печка. Я ее протоплю к вашему приходу.

— Я туда не приду!

— Ну, затхлый павильон, действительно, не самое удобное место для свиданья. Но я еще плохо ориентриуюсь в дворцовых помещениях, а вы наверняка хорошо. Умоляю, выберите место встречи сами! Слова переполняют мне голову, она от них вот-вот лопнет!

— И прекрасно!

— То же самое с чувствами, которые кипят в моей груди: ими непременно надо поделиться, для меня одного их слишком много.

— Вы сейчас похожи на носорога, офицер: такой же настырный и тупой. Повторяю по-французски: Je ne veux pas tomber dans vos bras! (Я не желаю попасть к вам в объятья!)

— Вы правы, Барбара. Мой разум меня покинул. А я им так гордился… Пойду. Спокойной ночи.

Глава сорок девятая

Страстная Бася

Вечером третьего дня Ржевский вновь послал к Басе Арцимовича — с очередной байкой. Будто бы они были сегодня в Варшаве (они и правда были, но в карауле возле Королевского дворца, запертого и опломбированного во избежанье сами знаете чего) и Ржевский сумел познакомиться с элегантной аристократкой, которая оказалась вдовой.

Их беседа длилась около часа и закончилась приглашением посетить дом этой дамы — в любое удобное для пана Ржевского время. Теперь поручик ходит в задумчивости, теребит усы и сосет пустую трубку, что у него означает крайнюю степень растерянности.

— Как звать эту аристократку? — нервно спросила Бася.

— Эвелина Чаплинская, — сказал Сашка согласованное имя, вызнанное у того же конюха.

— Известная стерва, — зло скривила рот Бася. — Ей все равно, что француз, что русский… А что же господин Ржевский так растерялся?

В самый раз поделиться с дамой чувствами…

— У него, кажется, есть уже зазноба…

— Кто же это?

— Он нам не говорит.

После чего Сашка стал изливаться в своих чувствах к Басе, упирая на то, что его и три посторонние Эвелины не смогли бы отвратить от нее.

— Глупости это, корнет, — прервала его Собеская и провела нежно ладошкой по щеке. — Ваша дама ждет вас на жизненном пути впереди. Нужно только остаться в живых на этой войне, которая кажется бесконечной.

Спустя час к Ржевскому подбежал гайдучонок (бывший у Собеских в холопах) и передал записку, в которой были слова:

— Je vous attends pour une cоnversation (жду вас на беседу).

— Вот то-то, — удовлетворенно хмыкнул поручик и стал готовить себя к свиданию. Когда он подошел коридором к входу в аппартаменты Собеских, Бася мерила его шагами.

— Да вы копуша, Ржевский! — воскликнула она приглушенно. — Я уже пять минут здесь хожу!

— Меа кульпа! — ударил поручик себя в грудь кулаком. — Мне нет прощения!

— Не паясничайте, вам не идет, — поморщилась панна. — Следуйте за мной. И пошла: сначала по коридору, затем в малоприметную боковую дверцу, выведшую на лестницу, ведущую в темный подвальный этаж. На стене она нащупала фонарь, зажгла свечу и стала смело спускаться.

«Эге, Митя, — встрепенулся Ржевский, — держи уши топориком!». В подземелье тоже оказался коридор, из которого влево и вправо вели какие-то ходы и двери. Одну из дверей Бася открыла ключом, они вошли и оказались в комнате с камином (от которого шло приятное тепло), столом и двумя креслами, а также альковом, завешенным тюлевой занавеской, за которой смутно виднелась обширная кровать с постелью.

Бася повесила фонарь у входа и зажгла канделябр, стоявший возле стола. Потом достала из-под стола корзину и стала выгружать из нее содержимое: полголовки сыра, кольцо колбасы, хлеб, яблоки и бутылку вина, а также нож, вилки и два бокала.

— Ваша подготовка к беседе мне нравится, — хохотнул поручик.

— Не стойте столбом, откройте бутылку. Это бургундское, которое привезли с собой французы.

— Они вас часто, видимо, навещали?

— Толкались вокруг, — ответила Бася, глядя прямо в глаза Ржевскому. — Точь-в-точь как вы. Но в этой комнате ни один не был.

— Похоже на комнату для тайных свиданий, — сказал так же прямо поручик.

— И это так. Здесь я встречалась со своим любовником, от которого родила Збышека.

— Это вроде бы тайна, которую вы до сих пор скрывали?

— Секрет Пульчинеллы, — усмехнулась Бася. — Только от посторонних. Но даже вы смогли его узнать. Кстати, от кого?

— Спросите у Саши. Он дока по части распознавания секретов.

— Он сказал мне, что вы увлеклись Эвелиной Чаплинской. Это так?

— Я с ней познакомился всего лишь.

— Но она пригласила вас в гости?

— Да. В итоге я впервые обнаружил, что одержим бесом…

— Матка бозка! В чем это проявилось?

— В раздвоении чувств: сердце призывало меня сюда, к вашим ногам, а бес стал манить к этой даме. Но слава богу, это в прошлом. Войдя сюда, я придушил этого беса!

— Жаль. Мне нравится наблюдать бесенят в глазах мужчин. Они так вас подстегивают…

— Ну, может не придушил, а приручил. Да, точно: этот бес смотрит сейчас на вас и подзуживает меня на рискованные выходки…

— Например? Впрочем, я совсем вас заболтала, а вина так и не предложила. Налейте бокалы, поручик!

И первой отпила из своего, глядя с легкой издевкой на замешкавшегося Митю. Вино пробудило у молодых людей аппетит, и они споро умяли полкольца колбасы и несколько ломтей сыра и хлеба — под пару новых бокалов бургундского. Впрочем, Ржевский в ходе трапезы принялся окидывать взглядами стены и потолок бывшего узилища (ничем другим эта комната не могла быть в его представлении) и действительно, обнаружил плохо замазанные следы от колец, некогда вмурованных в стену у алькова, а вход в альков почему-то представился ему перегороженным решеткой. Однако много рассмотреть со своего места он не мог, было необходимо детальное обследование. И он решился на очередное представление: вдруг закашлял, захрипел, схватился за глотку и просипел «Воды!». Бася стремительно вскочила, подбежала к нему, стала стучать по спине, но Ржевский мотал головой из стороны в сторону и упорно просил воды. Панночка взглянула на него с ненавистью и выбежала из комнаты. Он тотчас бросил кривляться и подбежал первым делом ко входу — но осмотр оклада показал, что здесь сюрпризов нет. Тогда поручик ринулся к алькову, осмотрел его проем и обрадовался: была здесь решетка, была! Вот в лежне выемка, куда она падала, а в верхняке — другая выемка, закрытая сейчас дощечкой. И дощечка эта чуть оттопыривается. Митя поддел ее столовым ножом, и она упала к его ногам, обнажив в выемке металлические зубы. «Так эта западня готова захлопнуться! — чуть не взвыл поручик. — Как же ее обезопасить? А если забить в лежень эту самую дощечку? Решетка в пазы не войдет и ее можно будет поднять!». Митя быстро осуществил свою идею, колотя рукояткой прихваченного пистолета, кинулся было к стене алькова (поискать механизм опускания решетки), но ничего сразу не нашел и занял, подчиняясь инстинкту, свой стул. В этот же момент дверь открылась и в комнату вбежала Бася с ковшом воды. Ржевский страдальчески на нее посмотрел, схватил поданный ковш, сделал один глоток, другой, все тотчас выхлестнул наружу, задышал свободнее и наконец заговорил:

— Ты спасла меня от нелепой смерти, Басенька! Век буду за тебя богу молиться! Надо же: много раз мог погибнуть от сабли, штыка, пули или ядра, а тут чуть не поперхнулся куском хлеба!

— Я жутко испугалась, — кривя губы, сказала Бася. — Думала, прибегу, а ты уже задохнулся! Но Бог опять был на твоей стороне, поручик Ржевский. Видно, тебе уготована совсем другая смерть…

— Согласен даже на удушье, но в твоих объятьях, бесподобная панна! Еще могу утонуть на дне твоих очей, ослепнуть при виде твоих сокровенных прелестей, испить яду из алых губ и даже раствориться внутри твоей благословенной утробы…

— Слава богу, ожил! — засмеялась Бася. — Затоковал, захлопал крылышками. Я очень рада этой перемене. Тогда выпьем еще по бокалу вина и будем думать, что делать дальше… Думать поручику не пришлось. После бокала вина Бася потянулась в кресле и сказала: — Я совсем опьянела и захотела спать. Вы отнесете меня в кровать, Дмитрий? Ржевский сгреб добычу в охапку, пронес в альков, но укладывать в платье не стал, а поставил на ноги и страстно впился в подставленные губы. После чего сноровисто расшнуровал красотку, лишил ее одежд, сунул под одеяло и еще быстрее разоблачился сам. А потом началось то, ради чего они здесь и собрались: обоюдное эротическое удовольствие. Ласкались в постели они так долго, что свечи в канделябрах (рассчитанные на 5 часов) потухли.

— Надо зажечь хотя бы одну свечу, — сказала Бася.

— Для чего? — шепнул Ржевский. — Я уже прекрасно ориентируюсь, где у тебя шейка, где губки, нежные титечки, трепетные подмышечки эт сетера, эт сетера…

— Я хочу видеть твое лицо. Иначе мерещится, что я отдаюсь совсем другому мужчине. А ты заслуживаешь, чтобы я нежничала именно с тобой — ибо сумел одарить меня блаженством…

— Давай я сам ее зажгу.

— Нет. Мне надо сделать еще одно дело, которое ты без меня никак не сделаешь.

— Мне тотчас захотелось сделать такое же, — хохотнул поручик.

— Тогда иди вперед, за дверью найдешь ведро. Митя так и поступил (запалив по дороге свечу), потом подумал, не стоит ли убежать голышом от плена, но приструнил себя и вернулся.

Бася была уже на ногах и в платье, пошла его путем, вернулась и нажала секретный рычаг, бывший где-то у камина. Решетка лязгнула и отрезала Ржевского от комнаты.

— Что это значит? — спросил он.

— Это значит, — звенящим голосом произнесла Собеская, — что я обрекаю тебя, враг Польши, на смерть от голода. Больше ты не убьешь ни одного поляка, Ржевский! После чего повернулась и выбежала из комнаты, не забыв запереть дверь. После ее ретирады Дмитрий подошел к решетке и попробовал ее приподнять. Решетка пошевелилась и медленно, на большом усилии поползла вверх. «Ладно, — сказал сам себе Митя. — Задача решаема».

Он не спеша оделся и оборотился к деревянной кровати с целью ее разборки на элементы конструкции… Вскоре у него в руках оказалось несколько досок, брусков и чурбачков — то, что ему и требовалось. Он сложил их рядом с решеткой и стал вновь ее поднимать — одновременно подсовывая ногой доску. Затея удалась, отпущенная решетка стала опираться на нее. Поручик повторил усилие и подсунул на первую доску вторую. В третий раз был задействован толстый брусок. Наконец удалось подсунуть чурбак — и выползти под решеткой наружу! В основной комнате поручик посмотрел на часы и осознал, что через полчаса горнисты сыграют «подъем». А ему еще с дверным замком потребуется бороться… Он подошел к двери, осмотрел замок и улыбнулся: был он новомодной английской системы и вставлялся в полотно двери. Достаточно было разрушить чем-то место крепления и замок можно было выбить тем же бруском. «Ну, а разрушитель у нас, слава богу, под рукой и пуль с порохом в пороховнице достаточно» — мысленно порадовался Дмитрий. После чего вынул из-под ментика пистолет и выстрелил сбоку от замка.

— Сейчас! — послышался женский вскрик. — Я уже иду! Почти сразу раздался характерный звук вставления в замок ключа, дверь открылась и в комнату влетела Бася.

— Я шла тебя освободить! — воскликнула она, кинулась на грудь Ржевского и заплакала.

Глава пятидесятая

Недолгая служба под командой Давыдова

3 февраля главная армия двинулась из Плоцка на запад, но добралась всего лишь до Калиша — центра Великой Польши: Кутузов осознал, что ее солдаты и офицеры нуждаются в переобмундировании и доукомплектации. К тому же надо было прояснить вопрос с союзниками: Пруссией, Англией, Швецией и, возможно, Австрией. Этим занялся император Александр, который проследовал дальше, в Бреслау, где 14 февраля встретился с королем Пруссии и заключил с ним долгожданный союз. Охрану императора обеспечивал авангард Милорадовича, в который продолжил входить О…ский гусарский полк. Далее Бреслау авангард не пошел, активничать же против французов было поручено армии Витгенштейна на севере. В это же время Кутузов, пользуясь отсутствием кавалерии у противника (все кони пали или были съедены в России), санкционировал создание «летучих» отрядов, которые были призваны действовать впереди авангардов, глубоко проникая на территорию подконтрольных Наполеону германских государств: Саксонии, Силезии, Брауншвейга, Ганновера и прочих. У Витгенштейна образовалось три таких отряда, переправившихся через Одер и активно действовавших на территории Северной Германии. В частности, 20 февраля летучий отряд Чернышева вынудил Ожеро покинуть Берлин и сам в него вошел. А 6 марта в Гамбург вошел такой же отряд Тетенборна. В полосе главной армии летучие отряды действовали в составе корпуса Винценгероде, который был придан для усиления прусской армии генерала Блюхера. Один из таких отрядов, состоявший из нескольких эскадронов О…ского полка и двух казачьих полков (около 1500 чел.) возглавил известный гусар подполковник Давыдов. Надо ли говорить, что эскадрон Ржевского вошел в этот летучий отряд? К этому времени Дмитрий носил уже гордое звание ротмистра. Как это получилось? В результате все той же канцелярской неразберихи: к рапорту Новосельцева о присвоении поручику Ржевскому очередного звания добавился аналогичный рапорт Милорадовича — и вот народился новый ротмистр, встречайте! Были на нем и все 4 ордена — согласно приказу главнокомандующего, желавшего показать европейцам своих офицеров во всей красе. Давыдов исповедовал индивидуальный подход в работе с личным составом и потому говорил первый раз с Ржевским тет-а-тет в расположении его эскадрона.

— О вас, ротмистр, в армии ходят слухи как о лучшем рукопашном бойце. А как вы себя оцениваете?

— Я не поклонник сабельного боя, господин подполковник и, наверно, вообще не гусар, — огорошил его Ржевский. — Меня и мой эскадрон лучше считать конными егерями, так как наше излюбленное оружие — штуцера, мушкетоны и пистолеты. Машем и саблями, конечно, так как заряды в ружьях быстро кончаются. Эх, были бы в них каморы по пятьдесять патронов, как было б замечательно!

— Такое оружие скорее у противника появится, — едко заметил Давыдов. — То-то всем нам замечательно станет! Потом снова пристал: — Так как же вы машете саблей, ротмистр? Может, проведем учебный бой?

— Вам не понравится, Денис Васильевич. Я предпочитаю фехтовать сразу двумя саблями, но при этом левой владею не совсем ловко, могу задеть руку или шею — а вам это надо?

— О как! Все же я хочу посмотреть!

— Тогда именно посмотреть, ваше высокоблагородие. Я проведу показательный бой с моим вахмистром и затупленными саблями. Токарев! Бери учебные сабли и дуй ко мне на экзекуцию!

Бой, впрочем, продолжался недолго: вахмистр достаточно ловко сражался против одной сабли, но стоило Ржевскому подключить другую, как был поражен сразу в нескольких местах — и слева и справа.

— Благодарю вас, Дмитрий Иванович, — сказал впечатленный Давыдов. — Против одной вашей руки я бы поспорил, но со второй сладить невозможно. Вы и в бою так действуете?

— Иногда приходится. Но повторяю: я любитель стрельбы. Вы видели когда-нибудь стрельбу со скачущего коня задом наперед?

— Видел, — сказал с приязненной усмешкой командир. — На параде в Виллануве в вашем исполнении.

И вот в 20-х числах февраля летучий отряд Давыдова помчался впереди всех через Силезию и Саксонию в направлении на Дрезден — придерживаясь стародавнего тракта Бреслау-Легниц-Герлиц-Баутцен-Дрезден, но легко с него сворачивая, если разведка доносила, что населенный пункт впереди сильно укреплен и обороняется 2–3 тысячами лягушатников или саксонцев (в Герлице и Баутцене такие и были). Их Давыдов оставлял на закуску основным силам корпуса, исправно донося все сведения генералу Винценгероде. Погода стояла вполне весенняя, а с началом марта просто прекрасная, неприятель же практически не беспокоил и потому на вечерних биваках командир собирал в своей палатке офицеров (свободных от дежурства) и распивал с ними чашу пунша под гитарные переборы и песни в его же исполнении: то общеизвестные войсковые (марши «Преображенского полка», «Гренадер», казачьи и т. д.), а то свои собственные:

В дымном поле, на биваке

У пылающих огней,

В благодетельном араке

Зрю спасителя людей.

Собирайся вкруговую,

Православный весь причет!

Подавай лохань златую,

Где веселие живет!

Наливай обширны чаши

В шуме радостных речей,

Как пивали предки наши

Среди копий и мечей.

Бурцов, ты — гусар гусаров!

Ты на ухарском коне

Жесточайший из угаров

И наездник на войне!

Стукнем чашу с чашей дружно!

Нынче пить еще досужно;

Завтра трубы затрубят,

Завтра громы загремят.

Выпьем же и поклянемся,

Что проклятью предаемся,

Если мы когда-нибудь

Шаг уступим, побледнеем,

Пожалеем нашу грудь

И в несчастьи оробеем;

Если мы когда дадим

Левый бок на фланкировке,

Или лошадь осадим,

Или миленькой плутовке

Даром сердце подарим!

Пусть не сабельным ударом

Пресечется жизнь моя!

Пусть я буду генералом,

Каких много видел я!

Пусть среди кровавых боев

Буду бледен, боязлив,

А в собрании героев

Остр, отважен, говорлив!

Пусть мой ус, краса природы,

Черно-бурый, в завитках,

Иссечется в юны годы

И исчезнет, яко прах!

Пусть фортуна для досады,

К умножению всех бед,

Даст мне чин за вахтпарады

И георгья за совет!

Пусть… Но чу! гулять не время!

К коням, брат, и ногу в стремя,

Саблю вон — и в сечу! Вот

Пир иной нам бог дает,

Пир задорней, удалее,

И шумней, и веселее…

Ну-тка, кивер набекрень,

И — ура! Счастливый день!

Гусары, знавшие уже многие песни Давыдова, ему подпевали, Ржевский же только подвывал — и слов не знал, и слухом музыкальным его бог не наградил. При таком благоприятном стечении обстоятельств уже вечером 10-го марта летучий отряд вышел к Нойштадту — правобережному пригороду Дрездена. Вот здесь пришлось остановиться, так как местные жители (основные информаторы Давыдова) сообщили, что этот форштадт обороняет 5-титысячный отряд под командованием французского генерала Дюрота.

Ум у Давыдова был хитрущий: он приказал казакам развести многочисленные костры вокруг города и тем самым ввел генерала в заблуждение о численности своего отряда. А утром послал парламентера с предложением о переговорах. В парламентеры вызвался Ржевский. Взяв с собой верных Токарева и Демидова и оборонившись белым флагом, он поскакал к воротам городской стены и достиг их без приключений. Заметив в надвратной башне офицера, крикнул по-французски:

— Мсье офицер, я — парламентер!

— Это понятно, — крикнул в ответ француз. — С кем вы желаете переговорить?

— С генералом Дюротом.

— У нас нет такого генерала.

— Не говорите глупостей. Наши разведчики хорошо информированы. Например, мы знаем, что вас здесь около 5 тысяч. Нас же гораздо больше, и мы шутить не намерены. В вашей обороне полно прорех и мы все их используем. Не говоря уже об артиллерии. Так что будьте благоразумны, позовите генерала.

— Но он сейчас отдыхает…

— Мы можем его легко разбудить. В каком доме находится его резиденция? Мне стоит поднять руку, и артиллеристы начнут свою пристрелку.

— Пушки есть и у нас, к тому же за стенами…

— Зато у вас нет казаков, которые не только пиками славно владеют, но обожают воевать по ночам. Пластуны, слышали про таких?

— Что за твари?

— Их в ночи не видно и не слышно, но утром ваши артиллеристы окажутся мертвы, а генерал Дюрот будет находиться в нашем плену. Вы тоже можете составить ему компанию. Как ваше имя и звание?

— Вы наглец, гусар. Кстати, вы-то не назвались!

— Извольте: ротмистр Ржевский, кавалер четырех орденов. Обожаю стрелять в цель и рубиться на саблях. Не желаете сойтись в поединке? У меня на счету не хватает одного офицера…

— На каком счету?

— На личном. Девятнадцать уже есть, а двадцатого никак судьба не подбросит.

— Вы пустозвон и бахвал, ротмистр!

— А вот это уже оскорбление, и я с полным правом вызываю вас на дуэль.

— Дуэли во время войны? Что за чушь!

— Чушь не чушь, а при завтрашнем штурме я буду вас целенаправленно искать. Ибо успел запомнить в лицо. Впрочем, штурма может и не быть: наш командир почему-то не любит проливать кровь, даже чужую. Итак, я жду генерала.

— Можете ехать обратно: генерал не будет разговаривать с ротмистром.

— Наш генерал Винценгероде из немцев, а они не любят подставляться под пули. Полковник Давыдов Дюрота устроит?

— Возможно, — дрогнул, наконец, офицер.

— Через полчаса он прибудет на переговоры. Надеюсь, вы обеспечите ему более радушный прием и полную конфиденциальность?

— Возможно.

— Ну, до завтра, в случае чего.

Вернувшись в свое расположение, Ржевский сказал, ухмыляясь, Давыдову:

— Берите их тепленькими. Я их запугал.

И стал подробно рассказывать о своих хитрушках.

Глава пятьдесят первая

Встреча с Пушкиным

Как известно, девушки, вкусившие восторги секса, стремятся к самому частому их повторению. Маша Трубецкая в этом стремлении пыталась опередить всех известных Городецкому дамочек. Она отыскивала его в разных уголках Зимнего дворца, где он с рабочими монтировал электрические сети, и увлекала то за портьеру, то за гигантскую вазу, то за пальму и отдавалась с прямо-таки детской непосредственностью. Потом она обустроила постель в пустующей чердачной комнате и там уже оттягивалась по полной, то есть часа по два, со стонами, криками и восторженными признаниями. Туда Макс ходил строго после окончания своих работ, то есть часов в пять пополудни. Обедать ему, конечно, не приходилось и потому ужинал он за двоих. Елена Васильевна чуть над ним посмеивалась, говоря:

— А ведь вы, Максим, живете в воплощении мужской мечты: вас обожает знатная и юная красавица, исполняет любые эротические фантазии, слушает, затаив дыхание и даже замуж не просится — ибо ее за вас, простого дворянина, никто не отдаст. Впрочем, вы, похоже богаты и богатство ваше растет, а это в наши времена уже многое значит. Император вполне может возвести вас в графское достоинство в благодарность за важную государственную услугу — освещение его дворца. Вот тогда вы сможете претендовать на любую фрейлину, даже княжеского рода…

— Позвольте вам возразить, милая Елена, — говорил благодушно замаскированный пенсионер. — Самым приятным временем суток у меня являются вечера, проводимые в вашем обществе. Только с вами я могу полностью расслабиться и быть самим собой. Любые ваши слова действуют как бальзам на мою душу. И я вам признаюсь: мою мужскую силу Трубецкая выкачала вроде бы досуха. Но сейчас я сижу рядом с вами, радуюсь вам и чувствую, как сила эта оживает. Вы не откажете мне в капельке своей ласки? В ответ Милованова заливалась совершенно молодым, девичьим смехом и пересаживалась на колени к Городецкому. В один из сентябрьских дней Максим также присматривал за монтажом стальных труб для проводов, как вдруг проходивший мимо невысокий черноволосый господин лет сорока (с обширными бакенбардами и вислым носом) остановился, посмотрел в его сторону и спросил:

— Вы — Городецкий?

«Е-мое, это же Пушкин!» — осознал Макс, меж тем как голос его сказал:

— Да.

— Мне про вас написал Белинский. В странном таком стиле: рекомендовал как успешного журналиста и изобретателя, но при этом вяло. С ним это бывает, когда он человеку завидует. Вдруг вы появляетесь здесь и все уже о вас говорят. Так вот вы какой… Похожи и на изобретателя, и на светского человека, причем совсем молоды. Впрочем, я не представился: Пушкин, Александр Сергеевич, камер-юнкер.

— Вы самый знаменитый поэт России, — по-прежнему тихо возразил Городецкий.

— Так уж и самый, — усмехнулся Пушкин. — Жуковский куда маститей меня будет. И Грибоедов с Державиным.

— Их с трудом будут вспоминать, а вас будет знать каждый русский человек.

— Вы что, мой совершенно свежий «Памятник» где-то прочли? Не принимайте всерьез, я написал его в шутку.

— Все точно вы написали. Будут помнить и славяне, и финн, и тунгус, и калмык.

— У вас кроме дара изобретательства есть еще дар пророка? — иронически спросил «наше все».

— Вполне может быть, — серьезно ответил Городецкий. — Во всяком случае ваши многочисленные вызовы на дуэли желательно прекратить. В них ведь не все стреляют в воздух, могут попасть в живот. А это при современном уровне медицины рана смертельная.

— Труса никогда не праздновал и не буду, — упрямо сказал Пушкин. — Потерять честь — что может быть хуже в нашем мире?

— Вы читали Шопенгауэра? — спросил Городецкий.

— Не приводилось, — признал Пушкин. — Я лишь слышал о странностях этого немецкого философа: будто он боится бриться и потому прижигает бороду; еще о том, что, не будучи женат, превозносит многоженство. А почему вы о нем спросили?

— Он резко критикует дуэли; в которых гибнет цвет нации. Взамен призывает учиться английскому боксу и решать вопросы чести на ринге. Все останутся живы и честь не пострадает.

— Увы, — развел руками поэт, — все определяется сложившимся укладом и отчасти переменчивой модой, от которой зависит одно: умереть вам от рапиры, шпаги, сабли или современного пистолета. К тому же драться мне против такого как вы было бы бессмысленно.

— В Англии лорды иногда выставляют за себя профессиональных бойцов.

— А это вообще карикатура на отстаивание чести. Бедная Англия… Но у меня есть к вам практическое предложение: мы иногда собираемся с друзьями за чашей пунша и беседуем на самые разные темы. И мне кажется, что ваши рассказы о будущей цивилизации будут нам очень интересны. Придете?

— Куда и когда?

— В дом номер 20 на Фонтанке, 3 этаж. Там находится квартира Тургенева, моего давнего старшего друга. Но будут, вероятно, Вяземский, Жуковский, Одоевский, Плетнев, еще кто-нибудь…

— А когда?

— Завтра вас устроит? Часов в 7 вечера?

— Я приду.

В назначенный час Городецкий вошел в тот самый дом близ устья Фонтанки, напротив все еще пустующего Михайловского замка (в котором был убит несчастный император Павел, если кто не знает), и стал с трепетным сердцем подниматься по лестнице. Стоило ему постучать в квартиру, как ее открыл молчаливый вышколенный слуга и, услышав слова «Я — Городецкий», показал рукой на дверь гостиной. Войдя, Максим увидел трех господ средних лет, в том числе Пушкина. Пока он силился опознать двух других (один-то точно хозяин дома, возможно, дальний родственник неизвестного еще классика Тургенева), Пушкин громко произнес:

— А вот и господин Городецкий, Максим Федорович, большой изобретатель и фантазер. Любить его пока не за что, но жаловать надо непременно.

— Вы не обижайтесь на Сашу, Максим Федорович, — сказал с улыбкой большой полноватый господин лет пятидесяти, вероятно, Тургенев. — Он в последнее время полон язвительности, хоть сам не замечает этого.

— На детей и гениев обижаться нельзя, — сказал с улыбкой Макс. — Бестолку.

— Замечательно сказано, — заулыбался третий господин, светлый редковолосый шатен лет под сорок, в очках, которого Макс уже идентифицировал как Вяземского.

Тут завязался необязательный разговор, постоянно прерываемый приходом новых завсегдатаев: Одоевского (узколицего, длинноносого), Жуковского (45 лет, круглолицего, курносого, редковолосого, с большими ушами — признак добродушия), Плетнева (тоже под 45, густобрового, с проницательным взглядом, но, как вскоре оказалось, мягкого и услужливого преподавателя словесности в университете), а также Соллогуба (23 лет, круглолицего брюнета, аккуратного, свежего). Наконец все расселись по креслам, слуга внес большую чашу с парящим пуншем, из которой хозяин самолично стал разливать его по кружкам, после чего кружки разобрали, пригубили и Александр Сергеевич сказал:

— Я на правах открытия нового российского самородка позволю себе афишировать Максима Федоровича Городецкого, уроженца Нижегородской губернии, закончившего не более чем гимназию, но каким-то необыкновенным чудом ставшим единственным подлинным знатоком электричества в России. Благодаря ему сейчас полным ходом идет внедрение ослепительных электрических ламп в Москве (мне об этом написал Нащокин), а теперь в Зимнем дворце (чему я сам свидетель).

Кроме того, будучи некоторое время журналистом в московской «Молве» под руководством Белинского, он разразился серией статей, посвященных последним новинкам мировой науки и техники, и тем самым поразил московских обывателей до крайности. В итоге я зазвал его сюда в надежде, что эти новинки он нам персонально расскажет и объяснит. В возникшей тишине Макс сделал паузу и заговорил:

— Общим местом является мнение, что современная цивилизация развивается по двум путям: культурному, включающему все искусства, в том числе излюбленную вами литературу, и научно-техническому. Я страстный ваш поклонник и читатель, но ум свой оттачиваю все же в сфере науки. При этом стараюсь немедленно претворять научные достижения в технические устройства, которые призваны расширить возможности как человечества, так и отдельного человека. И вот сейчас я расскажу вам о новых горизонтах науки и техники…

По ходу рассказа он был многократно прерываем вопросами от каждого собеседника, но всегда находил удачный ответ. В конце вечера Соллогуб в него просто влюбился, Плетнев ему изумился, Жуковский в улыбке расплылся, Вяземский поощрял, Тургенев покровительствовал, а Пушкин ходил гоголем. Лишь Одоевский щурился и недоверчиво качал головой. Вышли гости от Тургенева всей толпой, но Пушкин Городецкого притормозил и сказал проникновенно:

— Вы вселили в меня сегодня необыкновенный оптимизм. Тот самый, какой был присущ мне в детстве и юности. Теперь я знаю: как бы тягостно не развивались отношения в нашем петербургском обществе, здоровые силы непременно победят косность и бесправие, и новые поколения будут взирать на нас с сочувствием и отстраненностью.

Глава пятьдесят вторая

Женщины Дрездена

Возвратясь домой, Городецкий ринулся вдруг за стол и открыл заветную тетрадь с жизнеописанием поколения 1812-13 годов.

Инициатива Давыдова, в результате которой французский отряд ушел из Нойштадта в Альтштадт, имела для него роковые последствия: тот самый Винценгероде прискакал к Дрездену и обрушился на своего подчиненного с обвинениями в нарушении приказа о недопущении каких-либо мирных контактов с представителями противника. В результате он увез Давыдова в Калиш на суд императора, а его отряд оставил на своего приближенного (тоже немца). 15 марта к Дрездену подошли подразделения Блюхера и заняли его полностью — на горе саксонцам, которые пруссаков ненавидели всей душой. И не без основания: Блюхер издал ряд приказов, регламентирующих существование жизнелюбивых саксонцев на выхолощенный прусский лад, после чего они поняли, что такое счастье — только что утраченное… Ржевский и его друзья провели в Дрездене 20 пустых дней: новый командир их не гонял даже в дозоры. Что же делать гусарам в условиях полного безделья? Видимо, пьянствовать и волочиться за женщинами…

Балов ни Блюхер, ни саксонцы в Дрездене не устраивали, но по улицам дамы ходили и, кстати, на картинно одетых русских гусар посматривали (прусские гусары предпочитали черную униформу, что их совершенно не красило). Вот только как пристать к женщине на улице? Ржевский и здесь придумал метод — правда с дамами благородного сословия он не годился, но разве женскими прелестями обладают только благородные?

Многие мещанки ничуть не хуже… Он пристраивался на улице за приглянувшейся милашкой и через некоторое время (убедившись, что она его заметила) кидал через нее золотую монету. Та падала перед женщиной, и она на мгновенье замирала в растерянности: поднять монету или пройти мимо?

Оглянувшись, она видела красавца гусара, понимала, что эта монета от него и растерянность ее усиливалась. К чести дрезденок многие шли все-таки мимо. Ржевский спокойно поднимал монету и через минуту кидал ее перед строптивицей вновь. Иногда она преодолевала соблазн, но иногда нет. Тогда ротмистр походил к ней, ласково заговаривал и сразу или вечером взимал долг. За десять дней ему отдалось по этой схеме девять молодых женщин: одной помешал некстати появившийся муж.

По этой методе, наконец, разговелись и его друзья-корнеты (с результатом 50х50), что их всякий раз необыкновенно радовало и они тащили Ржевского в виртхаус: отмечать очередную победу над женской плотью. А вот на одиннадцатый день Дмитрию в сети попалась золотая рыбка… Он шел по площади в сторону оперного театра, радуясь солнечному дню и оглядывая попутных и встречных молодых женщин. Одна из встречных взвинтила его тонус: высокая, статная, знающая себе цену.

При этом с роскошной плотью странно контрастировало красивое, но безжизненное лицо. Ржевский тотчас развернулся и пошел за богиней, любуясь покачиванием ее бедер и терзаясь сомнениями: кинуть монету? Не кидать? Ведь это явно не мещанка, а, пожалуй, знатная особа или дама, вращающаяся в аристократическом кругу… Все же монета взвилась в воздух и упала под ноги красавицы.

Она тотчас повернулась к гусару и резко спросила по-французски:

— Что это значит?

— По-моему, это частичка золотомонетного дождя, который прошел, в основном, стороной, — любезно пояснил Ржевский, задорно улыбаясь. И добавил: — Надеюсь, вы верите в такого рода погодные явления?

— Нет, — отрезала дама и пошла дальше. Ржевский подобрал монетку, забежал за даму, развернулся и быстро пошел вперед спиной, глядя ей в лицо и говоря:

— Правильно делаете, белла донна. Просто я увидел мрак на вашем лице, ужаснулся и решил вас отвлечь и, может быть, развеселить.

— Вот этим бегом задом наперед вы думаете меня развеселить?

— Если вы позволите мне идти с вами рядом, как полагается кавалеру, то я буду веселить вас в ином ключе.

— Даю минуту. Если я улыбнусь, дам еще пять минут.

— За минуту вы у меня расхохочетесь, но только с помощью щекотки. Приступаю?

— Ну уж нет, — сказала дама и улыбнулась.

— Отлично, пять минут мои. Вы слышали, что в Англии водятся странные мужчины, называющие себя джентльменами?

— Что-то такое слышала, — ответила дама, невольно улыбаясь.

— Так вот, эти господа выработали определенный кодекс поведения, выдержки из которого я вам сейчас процитирую: Джентльмены не говорят о деньгах, они их имеют. У них принято отвечать добром на добро — поэтому они долго ждут, кто начнет первым. Джентльмен всегда преувеличенно восхищается красотой своей дамы — чтобы она не требовала денег на украшения. Чтобы понравиться джентльмену, женщина разукрашивает себя, а он разукрашивает другого джентльмена. Если джентльмен дарит жене цветы, значит его любовница не пришла на свидание. Если он называет вас зайкой, птичкой или рыбкой, значит забыл, как вас зовут. И в завершение я расскажу небольшую сценку с джентльменом — вы не против?

— Рассказывайте.

— Надеюсь, вам приходилось путешествовать и останавливаться в гостиницах? В некоторых из них экономят на услугах и оборудуют одну ванную комнату на два смежных номера. Представьте, что вы лежите в ванной и вдруг из соседнего номера. Через случайно незапертую дверь входит мужчина. Что он может сделать? Пробормотать извинения и уйти, не так ли? Но если этот мужчина джентльмен, он сузит подслеповато глаза и скажет: — Простите, сэр, я, кажется, забыл здесь свои очки. Вы не поможете мне их найти? И вот вы, чертыхаясь про себя, ищете эти его дурацкие очки, в то время как он втихомолку любуется вашими прелестями.

— Наглецы эти ваши джентльмены, — сказала дама, но глаза ее все же потеплели.

— Я льщу себя надеждой, что отношусь к другой категории мужчин, которых с легкой руки Мольера и Моцарта называют донжуанами. Хотите услышать различия тех и этих?

— Пять минут заканчиваются, но вы интересно говорите, продолжайте.

— Так вот: джентльмены бреются утром, а донжуаны вечером. Первые — люди слова, а вторые — дела. Джентльмены привлекают дам своими достоинствами, а донжуаны — пороками. Первые любят так, будто не умрут никогда, а донжуаны так, будто умрут завтра. Поэтому да здравствуют донжуаны!

— Это все, конечно, замечательно, но я уже пришла, — сказала дама, показав на магазин одежды.

— Ну, главную свою задачу я выполнил, — сказал, улыбаясь, Ржевский. — На вашем лице заиграла улыбка и оно необыкновенно похорошело. Только и у меня есть беда: военных действий пока не предвидится, и я совершенно не знаю, чем себя занять. Может быть, вы накупите в этом магазине ворох одежд, и я перетащу их в ваш театр?

— Почему вы решили, что я имею отношение к театру?

— Вы слишком хороши для обычной знатной дамы, — сказал Дмитрий. — Рискуя прослыть оригиналом, я ставлю артисток выше всех прочих женщин.

— Ну и ну! — заблистала очами дама. — И к какой же разновидности артисток вы меня причислили?

— Думаю, что вы балерина. Вас выдает упругая походка и ни с кем несравнимая стать.

— Вы подошли на площади не случайно! — нахмурила брови дама. — Вероятно, услышали от кого-то про меня, подкараулили сегодня и пытаетесь увеличить список своих донжуанских побед!

— Это не так, — замотал головой Ржевский и вдруг воскликнул: — Вот чего мне не хватало! Точно, пойду сегодня в театр! Ведь его слава гремит на всю Европу, а мы, гусаришки, так в него и не зашли. Но балетное представление сегодня есть? Или будет только опера?

— В связи с отъездом короля в Торгау все представления отменены, а Блюхера оперное и балетное искусство, кажется, не интересуют. Так что у нас тоже вынужденный отпуск.

— Предлагаю провести ваш и мой отпуска вместе, — предложил Дмитрий. — Вы покажете мне свои любимые места в городе, а я буду ими восторгаться и продолжать подпитывать вас своим оптимизмом. Уверяю, что со мной мрачного выражения на вашем лице не будет.

— Вы ничего не знаете обо мне, офицер, — сожалеючи сказала дама.

— Я могу предположить, гнедиге фреляйн. В обычае наших императоров и великих князей увлекать балерин, осмелившихся показывать публике обнаженные ноги, на свое ложе. Думаю, что король Саксонии и его родственники или министры тоже не остались равнодушными к вашей красоте. Отказать вы им не могли, но душа ваша стала вянуть в обществе похотливых стариков. Так отриньте их хотя бы на время отпуска и вернитесь к сверстникам, молодым людям! Очистите свой сознание, душу, а заодно и тело! Такой сверстник перед вами: доверьтесь мне, и вы об этом не пожалеете!

— Вы посланы мне дьяволом, — ужаснулась дама. — Или все-таки богом? Почти все, что вы сейчас сказали — правда!

— Пора мне представиться: ротмистр О…ского гусарского полка русской армии Дмитрий Ржевский! Вы, если боитесь, можете назваться мне псевдонимом.

— У меня много сценических образов, один из любимых — Коломбина. И я в самом деле боюсь огласки.

— Я могу вас похитить, прямо сейчас, при свидетелях! Вы сможете рассказывать своему благодетелю, каким я был ужасным зверем и как вы меня опоили и таким образом вырвались на свободу.

— Какой вы решительный и находчивый гусар! Мне очень захотелось сойтись с вами поближе! И похищение действительно меня обелит, но его надо тщательно подготовить. Это я возьму на себя — вам останется только явиться на выбранное мной место и вскинуть меня на могучее плечо или круп своего коня.

— Согласен. Вы чудо-женщина, у меня подобной вам никогда не было!

— Теперь будет, мсье дон Жуан. Где стоит ваш полк?

— В Нойштадте, за разрушенным мостом. Его восстанавливают, но я сюда переплыл на лодке.

— Тогда лодку и изберем для похищения. Будьте завтра часов в восемь утра у Театрального причала: свидетели на площади уже будут, но не в таком количестве, чтобы нам помешать. А теперь надо расстаться, иначе на нас обратят внимание.

— Хочется все же получить задаток, Коломбина…

— Какой задаток?

— Ваш поцелуй. В этом спуске в полуподвал он может состояться. Умоляю!

— Вы пылки как юноша. Но я и сама не прочь прильнуть к вашим губам…

И уже сходящие с ума влюбленные страстно обнялись и поцеловались на ступенях лестницы.

— Все, все, сумасшедший! — зашептала дама. — Мы страшно рискуем! Но боже, как забилось мое сердце, какие токи ты во мне пробудил!

— И я всю ночь буду помнить наш поцелуй и гнать стрелки часов на восход! — заверил Митя.

Глава пятьдесят третья

Поражения при Лютцене и Баутцене

1 апреля 1813 года О… ский полк в составе авангарда под командой Милорадовича был выдвинут из Дрездена на Хемниц для поиска противника и в течение полумесяца эскадрон Ржевского рыскал по предгорьям Рудных гор: обычно впустую, но иногда натыкаясь на единичные разъезды французов. Их численность не превышала полуэскадрона и потому они сразу стремились уклониться от боя.

Ротмистр их упорно преследовал, шел сам со взводом на перерез (рискуя, конечно), но в итоге захватывал пленных. И эти пленные показали, что от Эрфурта к Лейпцигу идет большая армия (более 200 тысяч) под предводительством Наполеона и его прославленных маршалов: Нея, Мармона, Макдональда, Удино, Сульта и других. 16 апреля пришла другая весть: умер Кутузов! Он по дороге простудился, отпустил вперед императора и вдруг его жизнь пришла к финалу на 68 году. Что же теперь с нами будет? — таким вопросом задавались не только офицеры, но и солдаты русской армии. Лишь ловцы званий и чинов, окружившие императора, втихомолку обрадовались: вот он, благоприятный случай для обновления штабов во всех частях армии!

И это обновление началось мгновенно: главнокомандующим был назначен Витгенштейн, а его штаб наводнили новые лица, в том числе генерал-майор Дибич (силезец на русской службе) в должности квартирмейстера. Именно он разработал хитроумный план флангового нападения на французскую армию на марше, для чего в Лейпциге была оставлена дивизия прусского генерала Клейста (6 тыс. штыков), а 73 тыс. чел. при 400 орудиях переправлены ночью через речку Эльстер у местечка Пегау и направлены к городку Лютцен, в которой находился на данный момент штаб Наполеона. Нападение планировалось на 6 часов утра, но, как часто уже случалось, произошел ряд досадных ошибок, и Блюхер, шедший в центре союзной армии, смог начать атаку только к полудню. Впрочем, это оказалось на руку союзникам: утром дивизия Лористона подошла с другого направления к окраине Лейпцига и ввязалась в громкую перестрелку с Клейстом. Наполеон, услыщав ее, послал на подмогу корпус Макдональда, а через некоторое время выступил сам со своей гвардией. Подступы к Лютцену остался прикрывать корпус Нея (35 тыс. необстрелянных новобранцев), на который и напали вдвое большие силы. Однако новобранцы не сплоховали, сражались очень упорно и отступали грамотно, сдав все же 3 деревни за 3 часа. Но тут в Лютцен вернулся Наполеон с гвардией, пошел назад Макдональд и ускорился корпус Мармона, шедший от Эрфурта к Лютцену. За несколько часов силы французов на поле сражения увеличились втрое, и Витгенштейн запаниковал: 70 тыс. против 110 тысяч, караул! Александру тоже стало нехорошо (как при Аустерлице), и он согласился на отход армии к Дрездену. К чести русских войск, уход с поля сражения был совершен без паники, грамотно. Потери по разным оценкам оказались близкими: то ли по 10 тысяч, то ли по 20. Больше всего легло пруссаков и французских новобранцев. Отряд Милорадовича (12 тыс. чел, в основном кавалерия и, само собой, О…ские гусары) весь этот день просидел в местечке Цейсе, в 15 км южнее Пегау, так как по замыслу Дибича был призван перехватить разбитых французов на тракте, громить, пленять и гнать. На самом же деле ему пришлось срочно догонять армию и образовать ее арьегард — на который стали налетать авангардные кавалеристы Наполеона: то гусары, то шеволежеры, то драгуны, то конноегеря. В этих стычках как нельзя лучше проявили себя «гусарские конноегеря» Ржевского, девизом которых было: противника уполовинивать, своих не терять. По итогам этих арьегардных боев император произвел Милорадовича в графы Российской империи. Ржевскому генерал торжественно обещал Георгия 4 степени.

Оказавшись в Дрездене, Дмитрий очень хотел повидать Коломбину (с которой провел незабвенно счастливую декаду), но вспомнил, как они разыгрывали с ней комедию похищения и не стал рисковать репутацией прекрасной и несчастной женщины — любовницы короля. Однако когда гусарская колонна проезжала по восстановленному мосту короля Августа Сильного, от его перил к стремени коня Ржевского бросилась женщина, укутанная в черное покрывало.

— Митья! — воскликнула она и Ржевский узнал свою возлюбленную.

Тотчас он подхватил ее к себе в седло и стал целовать милое лицо, враз залившееся слезами. Два часа дал Новосельцев ротмистру на амуры с его балериной (от гусаров занятие своей милой Дмитрий не скрывал) и эти часы влюбленные провели в отеле. Король, оказывается, еще не приехал, но к прибытию Наполеона обещал вернуться и вновь стать его союзником.

— Брось ты его, душа моя, — возмутился Митя в перерыве между очередными любовными приступами.

— У него находится мой 3-хгодовалый сын, — призналась прима. — Мне жаль его терять. И тебя тоже очень жаль. Пообещай, что когда наступит мир, ты будешь приезжать ежегодно в Саксонию на месяц и проводить его со мной — в провинции, конечно.

— У гусар на войне очень высокая смертность, — сказал Ржевский.

— Но ты имеешь лишь незначительные шрамы, — возразила наблюдательная дама.

— Значит, мне оторвет ядром голову, — невесело хохотнул амант. — Но когда мы будем возвращаться из Парижа победителями, я к тебе непременно зайду.

— Я всегда буду тебя ждать, — горячо заверила «Коломбина». — И еще: мое имя Амалия фон Визен цу Платтен, Род наш древний, но совершенно обедневший.

Следующая остановка прусско-русской армии произошла у городка Баутцен, расположенного на правом обрывистом берегу речки Шпрее. В городке имелась крепость, за стенами которой можно было некоторое время обороняться, к северу простирались болота, к югу дыбились отроги Судет — замечательная позиция для отпора Наполеону. Тем более, что к основной армии присоединился корпус Барклая де Толли (24 тыс. чел.), недавно овладевший крепостью Торн на Висле. На подходе к Баутцену (с севера) Барклай потрепал дивизию Лористона, взяв только в плен около 1800 чел., и Витгенштейн с удовольствием поставил его на крайний правый фланг. В центре стоял корпус Милорадовича (12 тыс. в крепости и около нее) и чуть правее — корпус Евгения Вюртембергского (20 тыс), а слева — корпус Горчакова (30 тыс.). В резерве в центре стояли корпуса пруссаков под командой Йорка и Блюхера (28 тыс.) 8 мая Наполеон послал вперед пять корпусов (80 тыс.): Удино (20 тыс.) против Горчакова, Макдональда, Мармона и Бертрана — на город, а Сульт (13 тыс.) пытался охватить правый фланг русских. Мощный корпус Нея (45 тыс.) двигался с севера к позиции Барклая, но подоспел только к вечеру.

Слабым звеном в обороне русских оказался корпус принца, чья артиллерия еще в начале дня оказалась под угрозой и ее вывезли от греха подальше в тыл. Наполеон, будучи изначально артиллерийским офицером, это быстро понял и поставил против принца батарею из 40 мощных орудий, под давлением которых его корпус был вынужден уйти с позиций вслед за своими пушками. Под угрозой полного окружения и лютой бомбардировки крепость тоже пришлось сдать — на чем и закончился бой 8 мая. Ночью Витгенштейн перетасовал свои силы и командование, поставив руководить левым флангом Милорадовича. На него в 5 утра 9 мая и напали Удино и Макдональд, да так настырно, что Милорадович запросил к 10 часам подмогу. Витгенштейн был уверен, что эта атака является вспомогательной, но император Алексанлр сжалился и послал сербу две дивизии из стоявшего без дела корпуса Барклая — так что к 2 часам дня Милорадович вернул себе начальную позицию. Тогда-то на Барклая (у которого осталось 12 тыс. и мощная артиллерия) обрушился Ней (ранее себя не проявлявший) и заставил пятиться к речке Лебау.

Пруссаки, теснимые в центре Мармоном и Бертраном, послали все же Барклаю дивизию, и он сумел укрепиться в местечке Прейтиц. Но тут Наполеон ввел в бой против пруссаков гвардию, и тогда те запросили резервную гвардию у Александра. Чашу весов склонил на сторону французов тот самый Лористон, который вышел в тыл Барклаю. В 4 часа дня Витгенштейн с подачи Александра дал приказ на отступление. При этом основная армия пошла на Бреслау, а корпус Милорадовича был отжат на дорогу к городку Лебау. Французы, потерявшие в сражении до 20 тыс. чел (убитыми и раненными) сильно не активничали. Наши потери оценены историками в 12 тысяч. О…ский гусарский полк был задействован оба дня на левом фланге, прячась в складках местности и за перелесками. Он вылетал внезапно в момент наивысшего противостояния и бил французской пехоте во фланг, а иногда в тыл. У Наполеона кавалеристов было в 2 раза меньше (12 тыс. против 24 у союзников) и потому большей частью эти атаки приходилось отражать самим пехотинцам, заворачивая шеренги. Тогда внимательный Наполеон направил к Удино свой элитный гусарский полк, с которым раз за разом и схватывались русские гусары. Ржевский ужасно злился на эти схватки, потому что в каждой гибли или получали ранения его люди. Сам он все еще выходил целым из этих каруселей, удивляясь своей живучести. Впрочем, когда дело доходило до рубки, он вцеплялся в повод зубами, выхватывал вторую саблю и превращался в жуткую машину убийства, сражая каждого противника, а то и двух. Но чаще уповал на пистолеты, которые ему перезаряжали и подсовывали верные Демидов и Токарев. В свою очередь он их оберегал, зорко следя за нападениями вражеских гусар. В Лебау, проведя смотр эскадрону, ротмистр помрачнел: в нем остался половинный состав по сравнению с выходом из Дрездена на Лейпциг. Правда, сабельные раны в большинстве случаев не так страшны и обязательно зарубцуются. Но были и отсеченные пальцы, кисти рук и тяжелые колотые раны — а это уже не бойцы.

Глава пятьдесят пятая

Как предотвращаются дуэли

К рождеству Зимний дворец вдруг ярко засветился, причем не только в бальных или жилых комнатах, а практически целиком: во всех этажах и окнах. Осветилась и огромная Дворцовая площадь, по которой было расставлено два десятка электрических фонарей. Петербургские жители со всех сторон хлынули на площадь и ходили по ней, теснясь, но целиком очарованные. Внезапно оркестр, спрятанный в большой палатке под стенами дворца (и отопляемой железной печкой), заиграл прекрасные мелодии Моцарта, Гайдна, Баха, Бетховена и каких-то иных композиторов, добавив очарования в прекрасный вечер. В определенный момент городовые прекратили доступ к площади, ставя железные рогатки и похохатывая:

— Раньше надо были прийти, господа хорошие! Кто не успел, тот опоздал. Ничего, завтра здесь опять будет гулянье, вот тогда и приходите. А сейчас мы не позволим давку устраивать! Городецкий смотрел на дело своих рук из дворцового окна и тоже радовался: пустячок вроде, а приятно. Затею с оркестром тоже он подсказал. «Надо будет еще каток на части площади устроить, — подумал он. — Чего месту и музыке зря пропадать?».

— Мечтаете, сударь? — раздался вдруг рядом знакомый голос, и он быстро на него повернулся и низко поклонился перед цесаревной Марией Николаевной. — А знаете ли вы, что ваша метресса уже не ваша? Что молчите?

— Я внимательно вас слушаю, ваше императорское высочество.

— Хм. Вы знакомы с Александром Барятинским?

— Не имел повода и опасаюсь знакомиться с приятелем наследника престола, вашего брата.

— Так вот знайте: Мими Трубецкая сейчас полностью во власти этого сердцееда.

— Думаю, это в природе красивых и знатных девушек. В возрасте от 15 до 25 лет они подобны бабочкам, перелетающим с цветка на цветок. Позже бабочки закукливаются, а потом превращаются в малосимпатичных гусениц, но пока надо брать от жизни все…

— Что-то вы напутали с этими бабочками и гусеницами, — сказала, смеясь, цесаревна, — но я обязательно передам Трубецкой ваше предсказание ее судьбы.

— Как вам будет угодно, ваше высочество, — еще раз поклонился Макс и не разгибался, пока Мария Николаевна, фыркнув, не пошла прочь. В сущности, Макс был доволен таким поворотом в ситуации с Трубецкой. Он уже не обманывался в истинной природе ее чувств: ебаться захотелось маненькой макаке. Достаточно было ему отсутствовать в Питере пару недель (ездил в Москву к Отто за кой-какими материалами), как мадмуазель склонила голову на эполет корнета.

Пусть себе тешится… Макса же сейчас донимал другой вопрос: надо ли ему грохнуть Дантеса? Или на место этого соблазнителя явится другой, и Наталья Николаевна в апогее своей великосветской славы обязательно сойдется с ним? То есть ревность будет постоянно поедать внутренности Пушкина, и он превратится в желчного маленького несчастного уродца, неспособного к позитивному творчеству? Будет ли такой писатель любезен народу? Он еще немного подумал и укорил себя: так сразу и убить! Других методов нет что ли? Проще запугать, но правильнее подкупить этого уроженца Эльзаса. Интересно, сколько ему надо для счастья? И найдется ли у меня столько? Впрочем, Куманин даст сколько попрошу.

Знает, что получит потом с моей помощью в три раза больше…

Решено: приложу усилия для выезда прощелыги во Францию. Тем более что после дуэли он так и так туда уедет. Теперь надо сочинить тактичную записку. Что бы написать? Ну, к примеру, следующий текст:

«Прошу прийти ко мне завтра в рабочий кабинет к 17 часам пополудни с целью важного для нас обоих разговора. Инженер Городецкий».

А для убедительности приложить к ней… допустим, сто рублей! Да, в Зимнем дворце у Городецкого появилась такой кабинет — работы по электрофикации и прочим проектам, курируемых самим императором, ведь продолжались. И вот к назначенному часу (с опозданием на 15 минут) в этот кабинет явился тот самый Жорж Геккерн (в недавнем прошлом Дантес) — Вы — Городецкий? — спросил кавалергард с порога. — Что значит эта записка и эта ассигнация, сударь?

— Мне нужно с вами поговорить. А купюру эту можно расценивать как задаток. Если мы с вами придем к соглашению, то вы получите от меня во много-много раз больше.

— У меня ничего нет, мсье, кроме чести. Значит именно ее вы и хотите купить. Но честь дворянина не продается!

— Ничего подобного. Я услышал, что вы недавно женились, но приданого за женой не получили. Такая женитьба делает честь вашим чувствам, но не облегчает вашу жизнь. Я как человек небедный могу снабдить вас значительной суммой. Как вы считаете, 100 тысяч рублей вам хватит для достойной жизни на родине?

— А-а, вот в чем дело! Вы хотите изгнать меня из России! Кто вас нанял? Пушкин? Но у него нет таких денег…

— У него нет, а у меня есть. Не на руках, конечно, но в Дворянском банке у меня открыт кредит.

— Все же кто вы такой, сударь? Я знаю, что вы инженер-электротехник, который устроил всю эту иллюминацию во дворце, но чем вы сейчас руководствуетесь по отношению ко мне?

— Я — член Общества любителей русской словесности, — веско сказал Городецкий. — Словесность в России только-только развивается в отличие от Франции или Англии. Но в ней появились свои кумиры и самый яркий из них — Александр Пушкин. Я хочу оградить его от неприятностей, хочу читать все новые и новые шедевры, им сочиненные. А вы в последнее время очень осложняете его жизнь.

— Он сам себе ее осложняет: шлет и шлет мне вызовы на дуэль! Первый раз я отказался, второй раз в угоду ему женился, но этот шпак все не унимается.

— Хотите я предскажу дальнейший ход событий? — спросил Макс. — Вам придет новый вызов и дуэль все же состоится. На ней либо он убьет вас или ранит, либо вы его. Во втором случае на вас ополчится общественность, а также император и вам придется все равно уехать — только без денег. Я же предлагаю уехать сейчас и с очень немалой суммой. Не торопитесь мне отвечать, обдумайте мое предложение. Только помните: оно вовсе не шуточное. Как только надумаете, мы вместе пойдем в банк, и я выпишу вексель на ваше имя, а также вручу сразу наличными 10 тысяч рублей. А пока до свиданья.

— Это черт знает что такое! — воскликнул кавалергард и выскочил в коридор.

«Придет или упрется? — задумался Макс. — Если будет думать в одиночестве, то придет. Но если поделится своими проблемами с товарищами (тем же Барятинским), то проблемы могут возникнуть у меня. Как же подстраховаться? А что если привлечь императора? Тот однажды отсылал Барятинского на Кавказ из-за слишком нежных чувств, возникших у его дочурки Марии, и снова может отослать. Но в кавалергардском полку у Дантеса друзей полно, сыщутся другие заступники. А если привлечь на свою сторону его новоявленную женушку, Екатерину Николаевну, в девичестве Гончарову? Она-то прямо заинтересована, чтобы уехать от своей сестрицы-соперницы. Точно, теперь немедля напишу записку к ней и отправлю нарочным, используя автограф Николая».

Через час госпожа Геккерен вошла в его кабинет.

— Я очень благодарен вам за столь быстрый отклик, Екатерина Николаевна! — воскликнул Макс. — Присаживайтесь вот в это кресло и спрашивайте.

— Я с вами совершенно незнакома, господин Городецкий, хотя и наслышана, конечно. И пришла только потому, что в записке значится «для беседы исключительной важности для моего семейства». А еще потому, что записку доставил личный посыльный императора. Итак, что вас так взволновало в моем семействе?

— Конфликт вашего мужа с Александром Сергеевичем. Дело стремительно катится к дуэли, которую я могу предотвратить, причем на очень выгодных условиях для вашего мужа и вас, Екатерина Николаевна.

— Как вы ее предотвратите?

— Переместив вашего мужа за пределы досягаемости для Пушкина. Час назад я предложил ему 100 тысяч рублей для безбедной жизни в своем отечестве, то есть во Франции — вместе с вами, конечно. Он обещал обдумать мое предложение, но боюсь, что он обдумывает его в обществе своих друзей, которые чужое счастье ни во что не ценят, а высшим приоритетом считают соблюдение дворянской чести. Вразумите мужа пожалуйста, склоните к отъезду с моим векселем.

— Но вам с какой стати вмешиваться в наши дела? — возмутилась Геккерн-Гончарова. — И тратить такие огромные деньги?

— Так получилось, что большие деньги я научился с легкостью зарабатывать и потому ценю их лишь в том случае, когда они помогают приличным людям. Дантеса многие осуждают, но я верю, что он честный человек. Сюда он приехал, как многие иностранцы, на ловлю счастья и чинов. Счастье в вашем лице, белла донна, он уже нашел, а вместо чинов можно, мне кажется, удовлетвориться вот такой суммой денег. С ними во Франции ему явятся и чины, и положение в обществе…

В таком ключе беседа с Екатериной Гончаровой длилась еще минут десять, и в результате молодая женщина стала убежденной сторонницей скорейшего отъезда Дантеса во Францию. При прощании она разразилась каскадом благодарностей в адрес Максима Федоровича и уверила, что во Франции в доме Геккеренов его будут ждать как самого благословенного гостя. Через неделю чета Геккерн выехала из Петербурга в дорожной карете, держа курс на Варшаву.

Глава пятьдесят шестая

Дама из Олау

А что же поделывал в конце мая 1813 года ротмистр Ржевский? Он вместе со всеми офицерами союзной армии радовался неожиданной глупости великого Наполеона, который вместо того, чтобы отчленить пруссаков и блокировать их до времени в своем Берлине, а русских гнать и гнать на восток до Гродно и Вильно, согласился вдруг на перемирие. Понятно его желание еще увеличить свою армию, которая в двух сражениях потеряла 30 тыс. бойцов из 200 тысяч и могла уменьшиться как минимум на столько же. Но разве он не понимал, что пополнение русских будет вдвое больше, да и пруссаки расстараются? А еще эти хитрозадые австрийцы: на фоне непрерывных французских побед они не рискнули бы выйти из лагеря его сторонников. А теперь судьба войны или мира должна была решиться на конгрессе в Праге, который запланировали на конец июня — но император Франц уже начал переговоры с Александром и Вильгельмом через своих дипломатов.

Ставка Александра была теперь в Райхенбахе — силезском городке, расположенном южнее Бреслау. Он знаменит тем, что в его ратуше в 1790 г. было подписано соглашение между Россией, Польшей, Пруссией и Австрией по поводу сохранения Турции как государства. И вот теперь здесь же готовилось соглашение между Россией, Пруссией, Австрией и Швецией по поводу борьбы с Наполеоном. И 13 июня такое соглашение втайне было подписано — не дожидаясь итогов Пражского конгресса. В результате стали формироваться три новые армии: Северная (базировалась в Берлине, 115 тыс.) под командованием знаменитого маршала Бернадотта (ныне кронпринца Швеции Карла Юхана), Силезская (с базой в окрестностях Лигница, 95 тыс) под командой Блюхера и самая большая Богемская (с базой в чешском Будине, 240 тыс) под командой Шварценберга — всего 450 тыс. чел. О… ский полк вошел в гусарскую дивизию под командованием генерала Васильчикова в составе Силезской армии. Поскольку было лето, полк расположился в палатках на южной окраине городка Олау, восточнее расположения французского корпуса под командованием Нея…

Сначала у командира эскадрона было достаточно дел с комплектацией, обмундированием и обучением прибывшего пополнения. В эскадроне (как знает уже читатель) сложились свои приемы боя и вот их новички отрабатывали до автоматизма. Ржевский показывал все приемы лично, его командиры взводов со старослужащими их повторяли, а далее все вместе добивались от новых офицеров и нижних чинов тщательного их усвоения. Через полмесяца Ржевский удовлетворенно кивнул, глядя на полевые занятия под руководством Арцимовича и Бекетова, и стал проводить на них значительно меньше времени. Ибо в Олау у него нашлось другое занятие…

В одно из редких посещений города он остановился возле странного пятиэтажного дома на одной из улиц, ведшей к Ратушной площади. В угол дома был вписан полукруглый двухэтажный эркер; при этом одна стена этого дома была сверху донизу расписана какими-то мифологическими сценками. Пока он разглядывал этот странный дом, штора во втором этаже эркера раздвинулась, створки окна распахнулись и взору бравого гусара явилась статная красавица в домашнем шлафроке. Какое-то мгновенье она смотрела ему в лицо (весьма строгим взглядом), потом повернулась и удалилась в глубину квартиры — но ее изображение впечаталось внутрь глаз Ржевского и долго еще не желало таять. Он покрутил головой, увидел пожилого немца, сидящего на скамеечке неподалеку и отправился его пытать. Это была действительно пытка, так как немецкий язык Митя знал плохо (хотя вот уж как три месяца стал изучать его по словарю и разговорно), а старичок плоховато слышал. Тем не менее результата Ржевский добился, узнав, что в квартире с эркером живет прокурор города герр Герман фон Риттих со своей третьей женой (две умерли при родах), которая, похоже, от природы бесплодна — хоть и молится об этом в соборе каждый день.

Потом старичок сообщил возраст прокурора, и Митя втихомолку посмеялся: в 65 лет не всякий муж способен стать отцом — будь ты хоть трижды херром. С ходу он попытался узнать имя и происхождение прокурорской жены, но старичок вдруг сделался подозрительным и разговор резко прекратил. Не беда: Ржевский нашел вскоре словоохотливую бабушку, которая наслала анафемы на прокурора, уморившего таких чудесных женщин: фрау Катерину и фрау Софию, а теперь истязающего Марту Рашке, дочь магистратского канцеляриста, возмечтавшего о должности секретаря через посредство своего влиятельного зятя. Тем временем местные жители стали массово выходить из домов и двигаться к церкви Петра и Павла, расположенной в торце площади — видимо, на обедню. Ржевский вернулся под эркер и тотчас вновь увидел свою уже возлелеянную пассию, которая вошла в эркер закрыть створки окон. Она была одета к походу в церковь, то есть в строгое платье без каких-либо излишеств (но все же шелковое) и также строго бросила взгляд в сторону назойливого гусара, который вдруг ей поклонился. В ее лице не дрогнула ни одна черточка, но створки она закрывала раза в два дольше, чем открывала и при этом так вздымала руки, что ее груди под платьем отчетливо обрисовались. «Не так уж вы и неприступны, госпожа фон Риттих, — ухмыльнулся в душе ротмистр. — Начнем к осаду». Дождавшись выхода дамы из подъезда многоквартирного дома (и заметив ее косой взгляд через плечо на него), Ржевский пошел за ней, но в отдалении — ни к чему компрометировать замужнюю даму. Даже на большом расстоянии стати Марты были хороши. «И этой паве приписали неспособность к деторождению? — возмутился он. — Ну, погодите обыватели! Доберусь я до нее, и мы совместно осчастливим господина прокурора!». Таким порядком Марта и Дмитрий дошли до кирхи, но ротмистр в нее не вошел: очень надо слушать завывания клерикалов!

Вместо этого он навестил уже известный ему виртхаус на Ратушной (Рыночной) площади и просидел там два часа с пользой для своего желудка. Минут за десять до окончания церковной службы (подсказал хозяин виртхауса) ротмистр подошел к церкви и встал в сторонке в позе мечтательного раздолбая. Вот высокие тяжелые двери открылись, и просветленные «овцы» потянулись от пастырей. Вышла, наконец, и фрау фон Риттих, но что за притча? В обществе штатского молодца! Он что-то ей почтительно втолковывал, а дама чуть на него косила.

Ржевский пригляделся к нему и слегка подувял: молодец хоть куда — высокий, стройный и даже красивый на силезский лад. Впрочем, он так и не добился от дамы слов и, поклонившись, отвалил в сторону.

«Теперь мой выход!» — подстегнул себя Дмитрий и постарался попасть в поле зрения Марты. Однако тут к даме подъехала карета, из которой выглянул грузный штатский старик лет под 70, подал фрау руку, втянул ее внутрь, и карета поехала к дому с эркером.

Вернувшись в расположение полка, Ржевский подозвал к себе Сашку Арцимовича и спросил:

— Ты в последнее время бубнишь себе под нос какую-то немецкую маршевую песню, которую подхватил, наверно, у прусских гусар. Нука напой ее мне, причем под гитару!

— Чего не сделаешь для старого товарища, — хохотнул Сашка, взял гитару, настроился и запел по-немецки:

— Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren (Когда солдаты по городу шагают)

Offen die Madchen die Fenster und die Turen (Девушки окна и двери открывают)

Ei warum? Ei darum! Ei warum? Ei darum! (А почему? А потому! А почему? А потому!)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schingderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schinderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Zweifarben Tucher, Schnauzbart und Sterne (Двух цветов платки и усы и звезды)

Herzen und kussen die Madchen so gerne (Девушки целуют очень уж охотно)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schingderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schinderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Eine Flasche Rotwein und ein Stuckchen Braten (Бутылку ротвейн и кусок жаркого)

Schenken die Madchen um ihre Soldaten (Девушки дарят своему солдату)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schingderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schinderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Wenn im Felde blitzen Bomben und Granaten (Когда в поле рвутся бомбы и гранаты)

Weinen die Madchen um ihre Soldaten (Девы умоляют о своих солдатах)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schingderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schinderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Kommen die Soldaten wieder in die Heimat (На родину вернутся снова те солдаты)

Sind ihre Madchen alle schon verheirat (Девушки их будут жарко обнимати)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schingderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

Ei blo? Wegen dem (Все из-за)

Schinderassa, Bumderassa! (Шиндерасса, бумдерасса!)

По завершении песни Ржевский заулыбался:

— То, что нужно для слуха одной дамы. Только замени-ка слова во втором куплете: вместо их платков вставим наши доломаны. Примерно так: Unsern Dolomanen, Schnauzbart und Lippen herzen und kussen die Madchen so lieber (Наши доломаны, усики и губы девушкам целующимся любы, любы, любы). А теперь собирайся, корнет, и едем к ночи в город. Там под одним окном ты споешь эту песнь — потому что я, сам знаешь, дружил в детстве с медведем и он, негодяй, наступил мне на ухо.

— Я один раз туда поеду или ты меня наймешь на месяц? — спросил с ехидцей Сашка.

— Где ты видел, чтобы я месяц какой-нибудь дамы добивался? — удивился ротмистр. — Но раза два-три может и съездишь. За мной, естественно, будет должок, который по окончании осады я верну тебе в виртхаусе. Или здесь попойку устроим…

Глава пятьдесят седьмая

Соблазнение Марты

К дому с «перепелиным гнездом» (так оказывается, звали его окрестные жители) два гусара прибыли вовремя: квартира прокурора темнела окнами на обоих этажах, кроме окна эркера на втором.

Ржевский достал бинокль, навел резкость и сквозь тюлевую штору увидел смутные очертания большой кровати в глубине комнаты и даже редкие плавные перемещения белой фигуры — вероятно, Марты в ночной рубашке. Но вот свет погас и в этом окне. Спустя пять минут ротмистр зажег свечу в ратьере и поднял его, развернув вдоль домов. Сашка откликнулся бряцаньем гитарных струн и запел, маршируя по середине улицы. По мере приближения к эркеру, он чуть усилил голос, точно попав на второй куплет. Дмитрий, тщательно вглядывавшийся в заветное окно в бинокль, заметил выход в темный эркер призрачной фигуры. И тогда он появился из-за угла противоположного здания, осветив ратьером себя — на полминуты. Выключив фонарь и проморгавшись, он поднял бинокль и увидел лицо женщины в проеме между шторами. Сашка тем временем удалился на 50 метров, развернулся и вновь пошел на эркер. Дама тоже продолжала стоять. Ржевский хотел было уже вновь осветить себя, как вдруг из дальнего окна квартиры раздался гневный мужской крик:

— Как вы смеете будить людей посреди ночи, солдафоны? Какого ты полка, мерзавец? Черных гусар, кажется? Завтра же я пожалуюсь твоему полковнику, и он пустит тебя под шпицрутены!

Надо ли говорить, что Сашка быстро-быстро ретировался в дальний конец улицы, где его денщик держал под уздцами лошадей. Вскоре к ним присоединился и ротмистр, и они поскакали знакомой дорогой в свой лагерь.

Наутро Ржевский вновь был возле «гнезда перепелки» и стал прогуливаться по Рыночной площади, все время держа в поле зрения эркер и подъезд. Вот из этого подъезда вышел вчерашний старик и довольно молодцевато пошел к ратуше. «Теперь можно подойти поближе к эркеру» — решил Дмитрий. Только он встал на прежнее место, как в эркер вошла дама (в изящном белоснежном пеньюаре), открыла створки и спросила гусара в лоб:

— Что за концерт вы вчера здесь устроили? Для кого?

— Для вас, прекраснейшая из женщин, — сказал с поклоном Ржевский. — Вам не понравилось?

— Не понравилось моему мужу, как вы помните. Он очень злопамятен и уже успел с утра мне наобещать, что подаст жалобу Блюхеру.

— На черных гусар? Ради бога. Мы, как видите, гусары красные, русские.

— То-то вы так ломано изъясняетесь на хохдойч.

— Главное, чтобы вы, вундершен фрау, меня понимали, остальное неважно.

— Чего тут понимать? Вы явный ловелас и желаете заманить меня в свои сети. Но почему меня? В Олау полно других женщин, к тому же свободных: вдов и девушек.

— Говорят, что о вкусах не спорят: одним мужчинам нравятся женщины, похожие на уточек, другим подавай гусынь, третьи гоняются за индейками, но я обожаю только лебедушек. Вы, гнедиге пани, именно из породы лебедей.

— Вы отъявленный льстец! И я больше не могу вас слушать, потому что слуги мужа доносят о каждом мужчине, с которым я разговариваю.

— Еще два слова: у вас есть в городе женщина, у которой вы бываете в гостях или по делу и без соглядатаев?

— Разве только портниха…

— Портниха подойдет. Сегодня вы сможете к ней пойти?

— Я не собиралась…

— Надо обязательно пойти! Это в ваших интересах! Я буду вас там ожидать. Во сколько часов?

— Ну, после обедни…

— Адрес?

— Замковая, 12.

— Благодарю вас, белая лебедь. Ауфвидерзеен.

С портнихой Ржевский тоже не разводил турусы на колесах.

— К вам сегодня придет Марта фон Риттих, по моей просьбе.

— Вы русский гусар? Сумели ее улестить?

— Да. Но я хочу дать ей не только удовольствие, но и оплодотворить ее. Ведь она молит деву Марию именно об этом?

— Да-а… Вот это гусары в русской армии! Наши попользовались девушкой и бежать, а вы вот как! Я вашу связь благословлю и сейчас же предоставлю комнату для свиданья.

— Очень вам благодарен, фрау Розенбаум. Пусть ваша жизнь будет долгой и счастливой.

Через полчаса в комнату, где маялся Ржевский, вошла вожделенная дама.

— Как вы посмели склонить Амалию к сводничеству? Она буквально умолила меня вас выслушать!

— Мое имя Дмитрий Ржевский и я никогда не делаю неприятности женщинам. В вас я влюбился с первого взгляда, а когда узнал от соседей про ваше бесплодие, то возмутился. «Разве может такая цветущая женщина быть бесплодной? — сказал я себе. — Дело вовсе не в ней, а в этом отжившем сухом стручке! Да, у него были дети от двух предыдущих жен, но теперь он безнадежно стар и его мужское семя стало пустым!» Я знаю, что вы молите деву Марию помочь понести дитя.

Считайте, что она услышала вашу молитву и послала вам встречу со мной, 24-летним молодым человеком, признающим на свете только два удовольствия: схватку с умелыми врагами на поле боя и плотскую любовь с прекрасными дамами. Я падаю сейчас перед вами на колени и заклинаю: не отвергайте подарок судьбы!

Митя, и правда, упал на колени и обхватил страстными руками полные бедра Марты Рашке. Она попыталась вырваться из этих рук, но он только перехватился повыше, поднялся с колен и впился в ее свежий рот. Она упорно вырывалась и вырывалась, но без криков, только со стонами и вдруг обмякла и закрыла глаза. Ротмистр яростно ворвался внутрь и вскоре, совершенно не сдерживаясь, оросил ее лоно. Лишь после этого он посмотрел на женщину и увидел, что по ее щекам текут слезы.

— Боже мой! — сказал он. — Я вас изнасиловал? Вы совсем не испытали страстного удовольствия?

— Нет, — сказала дама. — Дайте мне одеться.

— Ни за что! — замотал головой растерянный любовник. — Я прошу вас, побудьте здесь и дайте мне еще один шанс. Я буду с вами совсем другим: нежным, разнообразным в ласках и послушным. Вы сами определите тот момент, когда нам можно будет стать единым целым. И тогда ваш давно запуганный организм, наконец, отзовется на зов природы. Позвольте мне пока целовать ваши руки, лицо и шею и говорить все ласковые слова, придуманные за тысячи лет…

— Вы знаете так много ласковых слов? — против воли удивилась дама.

— Начинайте…

— Я начну с восхищения вашими руками, — пообещал Ржевский и придвинулся поближе к полуобнаженной женской плоти.

Второй приступ оказался удачнее: дама, которую ловелас заговорил, а также изнежил своими поцелуями, поглаживаниями и потискиваниями, приняла его в себя с заметным удовольствием, и он добился от нее чего-то похожего на оргазм. Он и тут ее не отпустил (благо, что Амалия их не торопила) и в третьей схватке забросил даму на себя, предоставив полную инициативу. И угадал: теперь она его терзала и это вызвало у нее взрыв энтузиазма. Она подлетала и подлетала к потолку, сверкая глазами и восклицая: вот так, вот так! И забилась в конце в сладких судорогах уже без всяких дураков.

Глава пятьдесят восьмая

Военные проекты попаданца

В начале апреля 1837 года Отто прислал Городецкому две технические новинки: электрогенератор (в комплекте с угольными лампочками) и электродвигатель. Мощность их была, конечно, невелика, но это дело поправимое: в электротехнической лаборатории университета можно сделать, вероятно, любые образцы, под конкретные задачи. Например, для освещения больших зданий типа Зимнего дворца, для передвижения «конок» и, само собой, двигатели для промышленных станков: токарных, сверлильных и прочих. Погрузив двигатели в извозчичью карету, Макс поехал в университет для показа Ленцу и компании. Внеся их в лабораторию с помощью извозчика, он увидел, что Ленц разговаривает с незнакомым ему господином лет 35 от роду, в чертах лица которого улавливались семитские корешки.

— Что за новые сюрпризы вы нам привезли, Максим Федорович? — бодро спросил Ленц.

— Вот это — электрогенератор, а это — электродвигатель. Их создал в Московском университете Отто Краузе. Можете разобрать их на составляющие, а взамен создать подобия, только помощнее раз в десять.

— Электродвигатель? — встрепенулся незнакомец. — Я тоже сейчас завершаю работу над электродвигателем.

— Вы — Якоби! — тотчас пришло на ум начитанному Городецкому.

— Это так, — чуть растерянно признал знаменитый физик.

— И вы будете здесь работать и преподавать?

— И это так, — вмешался Эмиль Христианович с приятной улыбкой. — Мы только что вытащили Морица из нашего глухого угла — Дерптского университета.

— Тогда я спокоен: совместно вы создадите промышленные образцы двигателей для разнообразных нужд промышленности и транспорта. А также электрогенераторы для запитки током электрических сетей нашей столицы.

— Нет, нет, — поспешил возразить Ленц. — Делать все это мы будем втроем, ибо без ваших идей, Максим Федорович, дело может заглохнуть.

— Ну, я ведь не отказываюсь, — заулыбался Макс. — К тому же и капиталы купеческие под эти дела привлекать кому-то надо…

Из университета он поехал на Охтинскую судоверфь, на прием к ее управляющему Амосову Ивану Афанасьевичу, с которым предварительно списался. Поскольку час приема ему был назначен, то проволочек с ним не произошло, и Городецкий предстал перед молодым еще человеком (под 40 лет) с простоватым, но строгим лицом потомственного помора. Иван Амосов при виде его тоже удивился:

— Вы тот самый Максим Городецкий, который осветил Зимний дворец? Я думал, что вам значительно больше лет…

— И я боялся увидеть на вашем месте закоснелого старца, — засмеялся Макс. — А теперь думаю, что два молодых человека с прогрессивными идеями вполне найдут общий язык. Я наслышан, что вы строите на своей верфи пароходы, в том числе военные?

— Сейчас мы готовим сход со стапелей парохода «Скорый», который предназначен для доставки сообщений между кораблями Балтийского флота, — подтвердил Амосов.

— Какой мощности на нем установлена паровая машина?

— 32 лошадиные силы, — чуть потупился кораблестроитель.

— И движитель у «Скорого», конечно, колесный?

— А вы знаете другой?

— Знаю. В Англии уже разрабатываются пароходы с гребным винтом наподобие архимедова, который расположен под кормой корабля. Паровая машина просто крутит гребной вал, а винт толкает назад воду и гонит корабль вперед — и никаких тебе громоздких колес.

— Какая скорость при этом достигается?

— Разная. Это зависит от скорости вращения вала, а также размера и количества лопастей винта. А если валов будет два или три и винта два-три, то даже у линейных кораблей вполне достижима скорость 20 узлов и более. И такому кораблю совершенно не понадобятся громоздкие мачты с парусами и огромное число матросов.

— Фантастика! — воскликнул Амосов и поправился: — Я это не к тому сказал, что сие невозможно, а восхитился простотой этой конструкции.

— Теперь дальше, — сказал деловито Макс. — Корпуса пароходов лучше делать железными — из склепанных листов. Ум человеческий с трудом принимает мысль, что это возможно, но вы — судостроитель и знаете основной закон Архимеда…

— Сила, с которой вода выталкивает погруженный в нее корпус корабля, равна весу воды, вытесненной этим корпусом, — прилежно завершил Амосов. — Когда я был в 1830 г. в САСШ, то нагляделся там на железно-деревянные корабельные гибриды.

— А теперь там на очереди — полностью железные корабли, — вклинился Макс. — Военные они будут еще и бронировать до ватерлинии и справиться с ними будет очень сложно.

— В это трудно поверить, но я вам верю, — сказал потрясенно Иван Афанасьевич.

— Еще одно, — продвигал свои новшества Городецкий. — На пароходах котлы топят сейчас либо дровами, либо каменным углем. Но есть значительно более удобное и выгодное природное топливо — это нефть. Сейчас в районе Бакинской крепости она добывается из колодцев и используется с разными целями, в том числе для освещения и отопления жилищ. Если подавать ее в топки паровых котлов через форсунки (то есть распылять), она отлично будет сгорать, почти не давая дыма. Поэтому очень прошу: дайте заявку на поставки вам нефти, мотивируя это нуждами пароходостроения. А подстроить котлы под нефтяное топливо я вам помогу.

— Это я могу сделать, — сказал управляющий. — Но как мне убедить Адмиралтейство во всех других новшествах?

— Высшие инстанции я возьму на себя, — пообещал Макс. — Причем начну с императора, к которому меня велено пускать при появлении новых, прорывных идей. Флот он, вроде бы, холит и лелеет — так почему не сделать его самым передовым в мире?

— Красоту они сильно любят, знатные люди, — вздохнул Амосов. — Пароходы в этом аспекте с парусными красавцами спорить не смогут.

— Это они огромные шестипалубные океанские лайнеры не видели: с бассейнами купальными, дамами полуобнаженными на палубах, концертными и театральными залами и почти без никакой качки, — с усмешкой сказал Городецкий, но взглянув на оторопевшего помора, поправился: — Мечтаю я так о будущем мореплавании и верю, что такое настанет.

Разговор с императором (на следующий день) прошел у Макса не так гладко, но все же его энтузиазм оказался заразительным. А улестил он Николая чертежами еще одной новинки: дальнобойной и исключительно прицельной пушки, могущей быть уподобленной штуцеру. (Пушку эту изобретет Уитворт лет через 15: она заряжалась с казенной части, имела шестигранное сечение ствола, плавно выворачивающееся от казенника к дулу, продолговатый снаряд шестигранного же сечения — либо стальную болванку, либо гранату со взрывателем на удар и фугасной или шрапнельной начинкой. Стреляла она до 10 км и была вдвое легче пушек сходного калибра. Ее с большим успехом использовали конфедераты во время гражданской войны с янки, подавляя раз за разом батареи противника с недосягаемой для них дистанции). В итоге император вызвал к себе нарочным Эйлера, директора Артиллерийского департамента, и продолжил беседу с Городецким по поводу его морских, артиллерийских, а еще и ружейных преобразований. Эйлер прибыл через час: худощавый генерал, седой (64 года), но подтянутый и даже бравый, но через это бравирование пробивалась встревоженность.

— Здравствуйте, Александр Христофорович, — радушно встретил его император. — Я, конечно, оторвал Вас от дел, но для дела. Вот этот молодой, но очень продуктивно мыслящий человек, Городецкий Максим Федорович, принес нам новую модель пушки и утверждает, что эта пушка будет стрелять на 5 или даже больше верст с точностью штуцера. Пригодилась бы она вам в сражениях с тем же Наполеоном?

— Такая пушка в любых будущих сражениях будет бесценна, — осторожно вымолвил артиллерист и попросил: — Можно мне посмотреть эти чертежи?

— Посмотрите обязательно, — заулыбался Николай. — Что-то вы нам скажете…

Генерал посмотрел с минуту, хотел было что-то сказать, потом посмотрел еще и стал читать поясняющий текст. После чего посмотрел на Макса с удивленно-почтительным выражением лица и спросил:

— Это ваша разработка, Максим Федорович?

— Нет-нет, — замотал головой попаданец. — Придумал один англичанини по имени, кажется, Ворт, но его обсмеяли и погнали взашей — а он от огорчения взял да помер. Чертежи его затерялись, но что начертано однажды на бумаге не так просто уничтожить: один из клерков, присуствовавших на том заседании, все хорошо запомнил и перерисовал. Потом пытался продать идею заинтересованным лицам, таковых по причине малых своих связей не нашел и продал за небольшие, вероятно, деньги нашему дипломату в Лондоне. Этот дипломат переслал чертежи почтой в свое ведомство, где они опять затерялись и попали каким-то образом в Публичную библиотеку. А там их отыскал я, сделал свой вариант чертежей, который и лежит перед вами.

— История малоправдоподобная, — сказал веско император, — но, как показывает жизнь, такие истории все же случаются. Так каким будет ваш вердикт, господин директор?

— Конструкция преоригинальнейшая, но теоретически возможная. Тут важно еще, что орудие будет заряжаться с казны — чего тоже почти никто сейчас не делает. Ответ же даст модель, которую можно будет изготовить достаточно быстро. Вы не против, Максим Федорович, если она будет из меди?

— Никаких возражений. Из нее же можно будет изготовить и саму пушку, но срок ее службы будет в разы меньше, чем у стальной.

— А чугун тут не подойдет? — спросил император.

— О чугуне для литья пушек давно пора забыть, — отрезал Городецкий. — В нем часто бывают раковины, от которых пушки периодически разрываются и калечат орудийную прислугу!

Глава пятьдесят девятая

Бои после перемирия

Вновь оказавшись за письменным столом, Городецкий достал материалы по Пражскому конгрессу, недавно скопированные в Публичной библиотеке. Ага, проходил он с 30 июня по 27 июля и велся исключительно дипломатами: с французской стороны был опытный лис Нарбонн, с русской — барон Анстедт, с прусской — барон Гумбольдт и с австрийской — знаменитый (в будущем) князь Меттерних.

Союзники сразу стали наседать с претензиями: сдайте Испанию, Нидерланды, Польшу, уйдите из германских государств и т. п. Нарбонн лавировал; впрочем, на независимость ужасно противной (партизанами) Испании согласился и сильно далекой Польши тоже. В сущности же все тянули время, во время которого шло наращивание сил. 27 июля конгресс был объявлен безрезультатным и закрылся. Вновь началась война.

6 августа гусарская дивизия Васильчикова в составе корпуса Остен-Сакена была брошена в сторону города Лигниц, который стали покидать части Нея, шедшие на запад, к Бунцлау. О…ский полк был во главе атаки с эскадроном Ржевского впереди. Французские гренадеры, шедшие по дороге, завидев мчащуюся на них россыпным строем кавалерию, привычно образовали две шеренги и стали ждать момент для залпа. Но выстрелы последовали со стороны гусар, причем из штуцеров, метров с 300, после чего негодяи стали разъезжать на этой безопасной дистанции, останавливаться, целиться и выбивать по два-четыре солдата из шеренг. Раз выбили, два выбили, три…

Солдаты зароптали, а офицеры закричали:

— Где наша кавалерия? Дайте же им по зубам! Наконец из тыла примчал драгунский полубатальон и ринулся на гусар. Те тотчас развернулись и поскакали назад, к тому перелеску, из-за которого вывернулись. У перелеска драгунские кони стали вдруг спотыкаться и выкидывать из седел всадников (сработал «чеснок», только что подброшенный убегающими гусарами). И тут вдобавок грянули выстрелы из перелеска. Свалка из коней и людей резко увеличилась, а на оставшихся в седлах драгун накинулись те самые гусары и стали полосовать их клинками и разить из мушкетонов и пистолетов. Майор, командовавший полубатальоном, успел дать команду на отход и тут был сдернут с седла обвившей его плетью — то расстарался сам ротмистр.

Предоставив окончательное пленение майора Демидову, Ржевский посмотрел на французскую колонну и увидел, что она отбивается от других гусарских эскадронов…

7 августа гусары были в Гайнау, 8-го — в Крейбау, а 9-го собирались войти в Бунцлау, как тут пришло известие, что сам Наполеон с главной армией уже находится в Герлице и тоже выступает на Бунцлау. Пришлось срочно улепетывать уже корпусу Остен-Сакена — на юго-восток, в сторону Меденсдорфа и далее к Явору. Это наступление французов, несомненно, стало бы победоносным, но тут Наполеону пришло донесение, что Богемская армия перешла границу с Саксонией и движется к Дрездену — основной базе наполеоновских войск. И он с ядром своей армии срочно пошел назад, предоставив биться в Силезии Эльбской армии под командованием Макдональда (80 тыс. чел). 14 августа, очень дождливым днем, части Макдональда перешли реку Кацбах и стали сближаться с армией Блюхера, которая расположилась на берегах притока Кацбаха — речки Нейсе. На левобережье у союзников стоял корпус Ланжерона (более 40 тыс), на который напал корпус Лористона. На правом берегу Нейсе (весьма крутом, переходящем в горное плато Яуэр) расположились корпус Йорка (38 тыс.), а на его правом фланге — корпус Остен-Сакена (18 тыс., в том числе кавалерия Васильчикова). Нападение начал Лористон, который вскоре стал теснить русские войска Ланжерона. Блюхер направил ему на помощь прусскую бригаду и выправил положение. На плато Яуэр первыми поднялись кавалеристы Себастиани, а за ними пехотинцы из корпуса Жерара. С ними завязали бой гренадеры Йорка и приданная им кавалерия.

Литовскому драгунскому полку удалось прорваться в тыл французов и порубить артиллерийскую прислугу. Но это был временный успех, после которого пруссакам стало очень худо. Важная деталь: в дождь порох у солдат отсырел, ружья перестали стрелять и пришлось биться только штыками и саблями. Орудия все же стреляли, но у французов вязли на подъеме зарядные ящики и часто пушкам нечем было пулять свои смертоносные ядра. Корпус Остен-Сакена долгое время стоял без дела. По данным разведки против него должен был действовать корпус генерала Сугама — но позже оказалось, что он просто напросто не сумел форсировать Нейсе, вздувшуюся от 3-дневных дождей. В этой ситуации Блюхер отдал приказ Остен-Сакену оставить на правом фланге одну дивизию и помочь Йорку. Первыми ударили гусары, за ними подоспела дивизия Неверовского и французы корпуса Жерара вынуждены были отступать.

Злополучный Сугам сумел все же переправится поздно вечером и нанес удар двумя дивизиями, но перелома в сражении не достиг и ретировался. Правый же фланг армии Макдональда ударился в бега — бросая пушки, имущество и сдаваясь массово в плен. Потери французов составили 12 тыс. убитыми, утонувшими и раненными и еще 18 тыс. пленных. Только корпус Сугама сумел отступить в полном порядке и прикрыть бегство других частей. Ржевский почти весь день злился: все части Силезской армии дерутся и, видимо, тяжело, а тут стой и жди у моря погоды. Поэтому, когда пришел приказ идти на юг, он встрепенулся, оглядел придирчиво свое воинство и спросил:

— Ну, сукины дети, вы сумели сохранить порох сухим в своих пистолетах и мушкетонах? А ну покажь — под плащом, конечно.

И для пробы выстрелил из одного подозрительного пистолета. Выстрел состоялся, ротмистр засмеялся. Через полчаса бодрой рыси показалось поле боя, где уже трудно было отличить французов от союзников: все бойцы были в жидкой грязи и мало кто говорил по-русски.

— Заходим с тыла, с запада! — приказал Ржевский, опять оказавшийся в голове гусарской колонны. — Там точно должны быть одни французы!

За проливным дождем и в горячке боя сражающиеся не заметили вовремя кавалеристов и потому стали ложиться под их сабли как жнивье под серпы. Опасаясь завязнуть в этой толпе, ротмистр все время командовал гусарам «разворот» и «отскок» и лишь после этого новую атаку. Поражаемые штыками пруссаков и саблями русских французы не выдержали и побежали к краю плато, на запад. Были они такими отчаявшимися и жалкими, что ротмистр скомандовал «В плети их!» и первым стал хлестать по мокрым спинам. Добежав до обрыва и увидев внизу вздувшуюся бешеную реку, многие французы падали на колени и просили пощады, но неразумные прыгали вниз. Их трупы долго еще находили в Кацбахе и даже в Одере, куда впадает Кацбах.

Последующие два дня гусары были в авангарде армии Блюхера, следуя по пятам за французами и кусая за эти пятки. В частности, 16 августа при переправе через реку Бобер дивизия Пюто была отрезана от главных сил и в половинном составе попала в плен (более 3 тыс. вместе со своим генералом). Макдональд отступил к Бунцлау. Блюхер собрался его атаковать, но тут пришло известие, что Наполеон одержал очередную крупную победу: под Дрезденом, над Богемской армией. И ставший уже великим (во мнении немцев) полководец Блюхер отвел свои войска на разумное расстояние от французов. Примерно в эти же дни (11 августа) Северная армия сумела отразить движение корпуса Удино на Берлин, а генерал фон Бюлов в сражении при Гроссберене тоже стал знаменитым (как же, около 4 тыс. изъял из армии Наполеона, в том числе 1800 пленных). И в эти же дни (13–14 августа по старому стилю) состоялось крупное сражение под Дрезденом, к которому вышла в ходе своего наступления с юго-востока (по долине Эльбы) Богемская армия. Уходя к Бунцлау Наполеон оставил в Дрездене корпус Сен-Сира (30 тыс. при 70 орудиях) — притом, что здесь было сосредоточено множество боеприпасов, продовольствия и обмундирования для французской армии.

О том что в Богемской армии собралось более 230 тыс. солдат, Наполеон и не подозревал, считая основной Силезскую армию. И вот эта огромная толпа вооруженных людей подступила 12 августа к стенам Дрездена (впрочем, некоторые историки насчитывают в действующей части армии лишь 170 тыс. чел). Генерал Моро (бывший герой Франции, которого Александр вызвал к себе в советчики из Канады) очень рекомендовал начать приступ немедленно. Но оказалось, что у стен пока собралось лишь 87 тыс., а этого, по мнению командующего Шварценберга, было маловато для безусловной победы. А 13 числа в Дрезден вошел Наполеон со своей Старой гвардией (две дивизии гренадеров, около 10 тыс. чел). К этому времени штурм уже начался, но в нем сначала участвовали только австрийцы. Не имея фашин и штурмовых лестниц, они топтались под стенами крепости почти без продвижения вперед. Когда же Шварценберг узнал о прибытии гвардии Наполеона, он остановил наступление. Александр его поддержал, приказ был отдан, но вовремя в части не доставлен и в 4 часа вечера продолжал действовать другой приказ: на всеобщий штурм. К 5 часам австрийцы захватили два редута, а пруссаки — Большой сад. Русские части под командованием Винценгероде атаковали вдоль Эльбы и неожиданно попали под перекрестный артиллерийский обстрел со стороны редутов и с другой стороны реки, куда уже выходила Молодая гвардия Наполеона. В 6 часов вечера французы вышли из города и вынудили осаждающих отойти на высоты, окружающие Дрезден. За ночь к Наполеону подошли еще два корпуса под командованием маршалов Виктора и Мармона (53 тыс), что существенно уравняло шансы сторон. И он начал решительное наступление (по шахматному принципу: белые начинают и выигрывают). В центре у союзников были сосредоточены значительные войска, и Наполеон их толком не тревожил, направив свои удары на фланги. В итоге левый фланг австрийских частей (корпус венгерского генерала Дьюлаи) был обойден кавалерией под командованием самого Мюрата и принужден частично к сдаче. Шел опять-таки проливной дождь и Мюрат крикнул командиру австрийской дивизии Мецко:

— Сдавайтесь! Ведь ружья у вас не стреляют.

— Мы будем отбиваться штыками.

— Мы расстреляем вас из орудий.

— Нет у вас никаких орудий.

Мюрат тотчас велел расступиться своим кавалеристам и Мецко увидел 6 пушек, направленных в их сторону и канониров с тлеющими фитилями.

Тогда он вынул шпагу из ножен и бросил ее к ногам победителя. Мюрат же послал горделивое донесение Наполеону: «Ваша кавалерия захватила 15 тыс. пленных, 12 орудий, 12 знамен и 3 генералов, не считая множества офицеров. Вив ла Франс!». На правом фланге русские части держались стойко, но к вечеру пришло сообщение, что в тылы Богемской армии вышел большой корпус Вандамма, который может перерезать пути к отступлению. И монархи вновь решили отступать при двукратном преимуществе. Впрочем, тот самый Вандамм сделал им подарок: он неосмотрительно загнал свой корпус (32 тыс) в ущелье для подавления сопротивления отряда Остерман-Толстого, защищающего подход к Ауссигу на Эльбе (10 тыс. чел, все гвардейцы: преображенцы, семеновцы, измайловцы, лейб-уланы и лейб-драгуны), но гвардия, потеряв половину состава, продержалась день, а на следующий подошли отступающие части русской армии и разгромили французский корпус у деревни Кульм, взяв в плен 12 тыс. с Вандаммом впридачу; прочие вояки рассеялись в горах и лесах. Наполеон очень переживал такую большую потерю своих войск, да еще самого боевого генерала (про которого говорил ранее: «Если бы я потерял Вандамма, то многое за него бы отдал. Но если б я имел двоих Вандаммов, то приказал бы одного расстрелять» — намекая на то, что войска под его командой были склонны к насилиям над женщинами и грабежам). А тут к нему еще пришли известия о разгроме корпуса Макдональда при Кацбахе и отступлении Удино от Берлина. В гневе он заменил Удино на Нея с приказом немедленно взять Берлин, а сам после 20 августа вновь двинулся на Блюхера. Блюхер стал резво отступать и, перейдя Нейсу, вышел из Саксонии в Силезию. Но Шварценберг провел из Богемии демонстрацию в сторону Дрездена (заняв близлежащую Пирну) и Наполеон был вынужден спешить назад и до 5 сентября угрожал наступлением на Теплиц в Богемии (где была штаб-квартира Александра), а потом опять пошел на помощь Макдональду против Блюхера и оттеснил его к Баутцену. В этих маршах вперед-назад французская армия потеряла много солдат (больными и дезертирами), и Наполеон был вынужден сесть в оборону в Дрездене. Ней Берлин так и не взял и тоже вел себя пассивно.

Глава шестидесятая

Энгельхен из Бауцена

В середине сентября в Саксонии установилась хорошая солнечная погода — в противовес дождливым дням августа и начала сентября.

Всякая тварь божия устремилась погреться на солнце, в том числе и человеки. Тем более, что военные столкновения практически прекратились: союзники ждали подхода армии Беннигсена из Польши (63 тыс. чел), а Наполеон дал отдых своим измученным войскам. Ржевский нашел после обеда уютное местечко под крепостной стеной Бауцена (с южной стороны), на склоне к реке Шпрее, заросшим травой и кустарниками, и там прилег. Солнышко пригревало ласково, и Дмитрий даже уснул. Впрочем, некая часть его сознания за время войны привыкла быть на страже и чутко сортировала внешние звуки, деля их на опасные или пустопорожние. Вдруг Ржевского будто кто толкнул: он враз приподнял от голову от ментика, положенного на траву, и стал прислушиваться к возне в кустах, происходящей где-то ниже по склону. Спустя пять секунд он стал быстро и ловко обувать сапоги, продолжая слушать подозрительные звуки. Вот помимо возни явно послышался женский вскрик (тотчас приглушенный) и гусар вскочил на ноги, привычно пристегивая саблю и накидывая через плечо ментик. После чего твердым и быстрым шагом направился в сторону предполагаемого безобразия.

Через минуту он был уже в эпицентре событий, которые, действительно, были попыткой изнасилования горожанки двумя казаками.

— Отставить! — резко скомандовал ротмистр, и чубатые бородачи отпрянули от наполовину растелешенной молодой женщины. — Кто такие? Какого полка?

Казаки моментом переглянулись, тоже враз вскочили на ноги, выхватили из ножен сабли и, не говоря худого слова, одновременно напали на гусара слева и справа. Дмитрий резко отпрыгнул назад, обнажая саблю, перебросил ее в левую руку и отразил опасный удар левого соперника. А в правого разрядил свой пистолет, выхваченный из поясной кобуры, спрятанной под ментиком. Стрелял он, впрочем, целенаправленно, в бедро — только чтобы вывести правого казака из боя. После чего выронил пистолет и провел стремительную атаку против левого соперника, приведшую к закрутке сабли ворога и удару тыльной частью правой ладони ему в переносицу. Глаза у казака закатились, и он упал на колени, а затем плюхнулся в реку. Там, впрочем, пришел в себя и резво поскакал вниз по течению, стараясь уйти от опознания и возмездия. Оставшийся казак смотрел на Ржевского зверем и глухо стонал, зажимая рану ладонью, из-под которой толчками пробивалась кровь. В правой руке его по-прежнему была сабля.

— Саблю отбрось, — сказал Дмитрий спокойным голосом. — Я наложу тебе на ногу жгут и сделаю перевязку. Или кость сломана?

— Вроде нет, — пробурчал казак, бросил саблю на траву и лег на землю. Ржевский нарезал лент из казацких штанов, скрутил жгут и перетянул ногу как положено. Однако для перевязки раны чистой ткани не оказалось. Только сейчас Дмитрий посмотрел в сторону потерпевшей, которая пыталась восстановить свою одежду — но она была так разорвана, что ей можно было только кое-как укрыться.

— Уважаемая фрау, — сказал он по-немецки. — Проявите милосердие, оторвите подол своего платья и дайте мне для перевязки раненого.

— Он чуть не убил вас, а вы с ним еще возитесь? — негодующе воскликнула горожанка.

— Что делать, — со вздохом произнес ротмистр. — Офицеры ответственны за поступки своих подчиненных.

— Он казак, а вы гусар! Он не может быть у вас в подчинении!

— С одной стороны — да, но с другой он еще дитя природы, а мы с вами люди цивилизованные. И потому как бы ответственны за людей недостаточно развитых.

— Значит, после того как они бы меня изнасиловали, мне следовало их пожалеть и пожурить? — гневно спросила женщина.

«А молодка-то очень мила, — вдруг осознал заядлый ловелас. — Это знакомство желательно продолжить!».

Вслух же сказал:

— Нет, нет, что вы! Мы их, конечно, накажем: и этого, и того. Но этого сначала надо перевязать — иначе он истечет кровью. Вы ведь примерная христианка?

— Я лютеранка, а это натуральный варвар!

— И все же я прошу вас пожертвовать мне ваш подол.

— Нате, рвите, — раздраженно воскликнула немка. — Это платье все равно безнадежно испорчено!

Перевязав угрюмо молчащего казака, Ржевский сказал ему вполголоса:

— Мы сейчас уйдем, ковыляй отсюда и ты. Я никому жаловаться не буду. Но ваше нападение на меня запомню и, если вы снова мне попадетесь на дороге, уже не пощажу.

Казак ничего ему не ответил, только зыркнул глазами, а ротмистр обратился к горожанке по-немецки, намеренно искажая слова:

— Мадам, позвольте я «вы провожайт» во избежание «новый дорога неприятности».

— Как смешно вы говорите, — засмеялась молодка. — Но проводить разрешаю: новые неприятности мне не нужны.

— Боюсь только, что ваш муж «быть очень недовольство», — продолжил Ржевский.

— Моего мужа убили год назад в России ваши солдаты, — резковато сказала дама. — Поэтому я вынуждена ходить по делам везде сама и вот нарвалась в переулке на ваших же казаков!

— Я глубоко вам сочувствую, гнедиге фрау. На войне рано или поздно большинство воинов подворачиваются под удар. Мне пока везет, но основные битвы с Наполеоном еще впереди. Кстати, позвольте представиться: ротмистр О…ского гусарского полка Дмитрий Ржевский. Не женат и потому мечтаю о любви с прекрасной женщиной — пусть даже и лютеранского вероисповедования.

— Это вы на меня намекаете? — искренне удивилась горожанка. — Меня только что валяли по земле два негодяя, мое платье разорвано, прическа взлохмачена, все лицо в грязных разводах слез — и я кажусь вам прекрасной?

— Гм… — изобразил сомнение ловелас. — Может я и вправду ошибаюсь? А давайте проверим: дома вы приведете себя в порядок, переоденетесь в другое платье и предстанете передо мной снова. И если я по-прежнему выражу вам свое восхищение, то вы согласитесь сходить со мной в лучший ресторан Бауцена и там поужинать и потанцевать. Я заходил вчера в него: музыка мне понравилась, вот только дамы со мной не было, а отбивать ее у товарища, согласитесь, неблагородно.

— Ну… — замялась фрау, покраснела и призналась: — Я боюсь пересудов соседей и родственников мужа.

— В таком случае вам до старости придется сидеть дома и бояться. А жизнь, я подозреваю, дается богом один раз и каждым ее днем лучше наслаждаться — особенно в молодости. Вы ведь любите танцевать?

— Любила…

— И я люблю, но только с азартной к танцам женщиной. В том ресторане оркестр исполняет огневые народные танцы: польки, вальсы и даже чардаш. Мои ноги сами норовили пуститься в пляс, но я стоял у стены или сидел на стуле. А сегодня господь бог послал мне случай отличиться и заодно познакомиться с красавицей, любящей танцы…

— Хорошо, — сказала молодка. — Я пойду в этот ресторан и буду там веселиться напропалую — раз моему спасителю так угодно. А о завтрашнем дне думать не буду…

— А звать меня вы можете… — завуалированно подсказал Ржевский.

— …Ангелиной, — завершила его фразу вдова.

— Может лучше Энгельхен? — снова подсказал ловелас.

— Можно и Энгельхен, — заулыбалась уже молодка.

Натанцевались и наплясались Дмитрий и Энгельхен вволю — под взорами очень многих поощрительных, а иногда завистливых лиц. По выходе из ресторана в черную сентябрьскую ночь пара почти наткнулась на коляску с фонарем и поднятым кожаным верхом, на козлах которой сидел гусар: то расстарался Сашка Арцимович, которому Ржевский рассказал о намечающемся приключении (коляску же эскадрон добыл в одном из боев). Оказавшись на мягком сиденье под навесом, ограждающем от нескромных глаз, молодые люди тотчас обнялись и стали исступленно целоваться. Кучер же (денщик Ржевского) молча улыбался в усы — пока командир к нему не подсел и стал показывать дорогу к дому своей новой подруги.

Глава шестьдесят первая

Авантюра в Вартбурге

Через неделю Силезская армия покинула окрестности Бауцена и отправилась на северо-запад с намерением перейти Эльбу севернее крепости Торгау. Гусарская дивизия под командованием генерал-лейтенанта Васильчикова (и О…ский полк) шла в авангарде.

Ржевскому страсть как неохота было покидать уютную постель Энгельхен (она не отпускала его ни на одну ночь в расположение полка), но… труба зовет! После обмена пылкими заверениями в любви ротмистр взлетел в седло, отдал честь щедрой женщине и поскакал навстречу новым приключениям. Прибыв скрытно 20 сентября к городку Эльстер, гусары стали наблюдать за противоположным, левым берегом: там в 3 верстах от реки, на высоком берегу находился городок Вартенбург, где по показаниям местных жителей расположилась какая-то часть корпуса Бертрана — то ли батальон, то ли полк… Это следовало уточнить и в любом случае блокировать передвижения этой части, так как именно здесь Блюхер захотел построить два понтонных моста для перехода армии. А это значит, что гусарам и их лошадям придется лезть в холодную сентябрьскую воду. И первым в ночную разведку был отправлен эскадрон Ржевского. В одежде в воду ротмистр лезть не собирался и потому приказал всем раздеться догола, привязать оружие к седлам, одежду и пороховницы на голову лошадям, взять их в повод и плыть рядом.

Впрочем, ширина реки была около 200 м при плавном течении, и все гусары (которых Ржевский постоянно вынуждал учиться плавать) доплыли до берега, а лошади тем более. Ружья, пистолеты и сабли, конечно, намокли, но порох остался сухим, а это главное. Одевшись, гусары расседлали лошадей, обтерли их сухими попонами и заседлали вновь.

Гусары одного взвода обмотали копыта коней тряпками, сели в седла и почти беззвучно потрусили в сторону Вартенбурга. Прочие устроили в подножьи невысокой речной террасы (скрывающей их от взоров с более высокого берега) казачьи подземные костерки (с поддувалом и отверстием для дыма) и стали кипятить в котелках воду и заваривать чаем, попивая его затем с сахаром — отогреваясь таким образом от вынужденного купания. Часа через два взвод возвратился, везя на запасных конях двух пленных французов: рядового и унтера. Ротмистр допрашивал их по отдельности и первым — рядового. Тот не запирался и рассказал, что служит в егерском полку, входящем в состав корпуса под командой генерала Бертрана. Впрочем, в Вартенбурге расположился всего батальон этого полка — прочие части квартируют в соседних городках и деревнях вдоль Эльбы. А больше солдат Мульен ничего не знал. Унтер поначалу хитрил-мудрил, но Ржевский резко его предупредил, что основные сведения он уже получил от Мульена, а унтер может попасть под расстрел, если будет продолжать врать. После этого Роже Шарден стал отзывчивее и уважительнее и дал более подробные показания, в целом совпавшие с показаниями Мульена. Оказалось, что в корпусе Бертрана осталось не более 15 тыс чел., что он сильно рассредоточен вдоль Эльбы (верст на 30) и ведет, в сущности, наблюдение. Однако между частями корпуса существует примитивная, но круглосуточная оптическая связь, с помощью которой можно передавать сообщения о десантировании союзников на левобережье Эльбы.

Благодаря этому части корпуса можно быстро собрать в одном месте. На вопрос, где находится пункт связи в Вартенбурге, унтер опять заюлил, но ротмистр предупредил, что они поедут туда вместе с ним и тогда Роже указал местоположение точно: колокольня церкви. У Ржевского тотчас родился план по дезинформации французских частей — но сначала надо было отправить донесение Васильчикову. На правый берег был отправлен самый хороший пловец (без оружия и лошади, но с рапортом), а ротмистр стал подбирать кандидатуры для вылазки в городок и продумывать ее детали. Наконец он решил, что поскачет туда сам со своим самым проверенным отделением (и неизменными Говоровым и Демидовым), штуцерами, запасом пороха и пуль и несколькими десятками ручных гранат. С эскадроном же останется до утра его заместитель, поручик Корф. Ночь была темная, но иногда из-за облаков выглядывала луна.

Колокольня в такие моменты была видна хорошо и отряд оказался возле нее быстро. Дозор на окраине городка был перебит в предыдущей вылазке (унтер Шарден как раз им командовал), так что гусарам никто не препятствовал. Роже постучал в дверь колокольни и на вопрос охранника сказал условленное:

— Донесение для генерала Бертрана.

В двери открылось оконце, в котором показалась физиономия носатого солдата. Ржевский мигом оттер плечом унтера и всунул указательный и средний пальцы в ноздри солдата, тот-час задрав нос к небу. Солдатик встал, вероятно, на цыпочки, а ротмистр скомандовал по-французски:

— Открой дверь! Иначе я оторву тебе нос от лица!

Внизу звякнула щеколда и дверь открылась. Четверо гусар отделения шустро просунулись внутрь, а оставшиеся стали вводить внутрь нижнего этажа восьмерку лошадей. Когда Ржевский закончил вязать охранника, ему сверху крикнули:

— Все в порядке. Можете подниматься, ваше благородие.

Подталкивая связанного Роже, Дмитрий поднялся по винтовой лестнице колокольни до ее верхней площадки, где находилось трое телеграфистов, уже повязанных.

— Кто командир? — спросил ротмистр.

— Я, — неохотно признался еще один унтер.

— Начинай объяснять правила телеграфирования.

— Это воинский секрет, — твердо сказал унтер.

В ответ Ржевский достал засапожный нож и точно рассчитанным движением воткнул его скользом в бок унтеру. Тот вскрикнул и упал на пол без сознания. «Смотри слабенький какой, словно девушка! — удивился Дмитрий. — Но это очень хорошо».

— Кто первым возьмется объяснять правила, останется жив, — сказал он двум другим специалистам.

— Я объясню, — тотчас сказал рядовой субтильного телосложения.

— Начинай, — кивнул ротмистр. И добавил своим по-русски: — Перевяжите унтера, а то еще кровью изойдет.

Через полчаса он вник в устройство аппарата и в перевод его сигналов на французский язык и обратно. И очень вовремя: аппарат вдруг ожил, принимая вспышки с южного направления, где находился штаб корпуса. «Доложите обстановку», — было в сообщении. Ржевский взялся за створки оптической системы и отсемафорил: «У нас все спокойно». «Конец связи» — отсемафорили ему. После этого телеграфистов свели вниз и привязали поодиночке меж лошадей к балкам. Сами же, набравшись терпения, стали ждать рассвета. Однако часов в пять в дверь колокольни застучали. Ротмистр спустился по лестнице вниз и грубовато спросил:

— Что надо?

— Срочное сообщение в штаб корпуса! — сказали ему. — Через Эльбу наводится переправа! Но кто со мной говорит?

— Унтер-офицер Роже Шарден! — отрапортовал Ржевский.

— Какой-такой Шарден? Где унтер-офицер Вуазен?

— Он ранен.

— Что значит ранен? Открой немедленно!

— Не положено.

— Открывай негодяй!

— А я говорю, что не открою!

— Постой! Шарден? Тот самый, чей дозор найден перебитым?

— Дошло наконец. Да, это сделал я. И телеграфистов ваших здесь перебил.

— Мердэ, мердэ, мердэ! Солдаты! Стреляйте в дверь!

— Вряд ли поможет, — саркастически сказал ротмистр. — Она толстая и дубовая. В ответ прозвучали три выстрела из мушкетов, не приведшие к образованию дыр в двери.

— Граната! — крикнул ротмистр и через несколько секунд за дверью грохнул взрыв, а за ним — крики французов и стоны.

— Ну и ладушки, — вполголоса сказал Ржевский и полез обратно на верхнюю площадку, послав вниз Демидова. С вершины колокольни уже было заметно осветление восточной части неба, но внизу все еще царила темнота. На этот счет у гусар была еще одна домашняя заготовка: смоляной факел. Его привязали к длинной веревке, зажгли и бросили вниз: не долетев до земли метра три, этот светоч неплохо озарил местность в полусфере радиусом два десятка метров. Солдаты, обступившие колокольню, поспешили выйти из этой полусферы, но двух недостаточно резвых гусары успели подстрелить. В ответ раздались многочисленные выстрелы снизу — так что пули засвистали вокруг, зацвиркали по каменным выступам и вдруг попали колокол, который отозвался гулким звоном. Вскоре на пол площадки посыпались стекла: это очередной залп задел оптический семафор.

— Надо подкинуть им гранат, — сказал Ржевский, и через минуту железные мячики полетели за пределы освещенной полусферы.

Последовали взрывы, а за ними новые крики, стоны и залпы.

— Пушку сюда! — раздалась внизу команда на французском языке.

— Пушку, пушку, — оживились солдаты и на какое-то время прекратили свою бесполезную пальбу. Меж тем утренние сумерки добрались и до левобережья Эльбы, и гусарам стало видно конную упряжку с пушкой, которая довольно быстро приближалась по улице Вартенбурга к колокольне. Ржевский взял штуцер, приложился к нему, поймал в прицел правого коренника и выстрелил. Но сумерки сыграли роль помехи, и упряжка продолжила свой путь.

— Сосредоточенный огонь по упряжке, — распорядился ротмистр.

Штуцеры захлопали и лошади рухнули все-таки на дорогу. Артиллеристы попрыгали с зарядных ящиков и стали разворачивать пушку стволом к колокольне, но последовали новые выстрелы, и пушкари сочли за благо броситься под защиту домов. Тогда к пушке побежали пехотинцы, с нетерпением ее ожидавшие, облепили со всех сторон (несмотря на выстрелы с колокольни) и выставили как надо. На колокольню же вновь посыпались пули, заставившие гусар прятаться за ее стены. Последовал первый выстрел из пушки, потрясший колокольню, ибо ядро попало в ее стену. Ржевский зарычал от злости и своего бессилия и вдруг внизу раздалось раскатистое «ур-ра-а!»: то к окраине городка выскочил наконец его эскадрон! Под натиском гусар пехотинцы побежали кто куда, забыв о колокольне и о пушке. А верхолазы стали спускаться по лестнице, радостно гогоча.

Глава шестьдесят вторая

Семейство Эйлер

С мая Макс стал вхож в дом директора Артиллерийского департамента Эйлера. Генерал (оказавшийся внуком знаменитого математика Эйлера, поселившегося в России по приглашению Екатерины и ставшего президентом ее Академии наук) проявил чрезвычайную расторопность, изготовив на Сестрорецком заводе модель пушки Уитворта в 1:5 натуральной величины. Тотчас он отстрелял ее на артиллерийском полигоне и был поражен точностью прогноза Городецкого: 50-сантиметровая пушчонка выстреливала цилиндрический кривограненый снаряд на 1 версту, неизменно попадая в центр мишени 2х2 м! Директор воспламенился и заказал отливку ствола в натуральную величину. А еще пригласил Городецкого к себе в гости, желая быть поближе к уникальному кладезю знаний.

В первое посещение Эйлеров Городецкий почувствовал себя мотыльком, которого накрыли сачком, насадили на иголку и прилежно изучают. Он внутренне возмутился, потом списал все на германский характер (мать семейства хоть и звалась Елизаветой Николаевной, но в девицах носила фамилию Гебенер) и решил их взбудоражить — для чего завел во время десерта (а его пригласили на семейный обед) речь о будущих благах цивилизации. Вскоре за столом говорил один он, а молодежь (Александр 18 лет и Елизавета 17-ти) ему завороженно внимала. Вторая пара молодых людей, постарше (Нина 29 лет и Николай 26-ти), сначала смотрела со скепсисом, но уверенные ответы гостя на вопросы юнцов его поколебали, а когда они узнали (отец подсказал), что именно Городецкий является создателем чудесной иллюминации Зимнего дворца, то скепсис их испарился и они тоже с жаром стали задавать свои вопросы. Наконец Макс поднял руки и сказал:

— Все, язык мой стал заплетаться. О других чудесах будущего поговорим в следующий раз. Если нам доведется еще встретиться.

— Это будет зависеть только от вас, Максим Федорович, — торжественно заверил генерал. — Двери нашего дома будут для вас всегда открыты. А чтобы привлечь вас сюда не только вкусным обедом, мои дети сейчас представят культурную программу семейства Эйлеров. Ну ка детки, расстарайтесь! Жаль, конечно, что здесь нет моей старшей дочери, Александры, но вы справитесь и без нее.

Молодые люди собрались в кружок, о чем-то пошептались, пришли к единому мнению и пригласили перейти в гостиную. Там Нина подсела к фортепьяно, в руках Елизаветы оказалась скрипка, у Александра — флейта, а Николай встал у пианино, прокашлялся, приосанился, дождался слаженного начала музыки и запел на русском языке арию Фигаро из оперы «Свадьба Фигаро». Да так бойко и уверенно, что Макс буквально вытаращил глаза. Поэтому он не жалел рук для аплодисментов по завершении знаменитой арии. Потом клавиши стала нажимать Елизавета, а Нина изогнула стан и спела арию графини из той же оперы — таким томным и жалостливым голосом, что Макс ей от души посочувствовал. А Лиза отлучилась на пару минут в другую комнату, вернулась в костюме хорошенького мальчишки и сходу запела дискантом арию Керубино. «Ну прямо-таки наш Витас!» — умилился Макс и захлопал на пределе сил. Завершил же концерт вновь Николай, спевший напутствие для Керубино («Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…»).

— Мне тоже захотелось спеть, — сказал вдруг гость. — Это возможно?

— Просим, просим, — дружно закричали Александр и Елизавета.

— Только мне будет нужен аккомпанемент. Нина Александровна, вы мне подыграете?

— Если у вас в кармане есть ноты, — улыбнулась зрелая красавица.

— Нот у меня нет, но мелодия простая — попробуем ее разучить с голоса?

— Попробуем, — пожала плечиком Нина и села за пианино. Минут через пять она уже бойко бренчала «Прекрасную маркизу» и тогда Макс тоже приосанился и сказал:

— Эта песенка написана про то самое будущее, когда в быт людей будут внедрены телефоны — я про них вам рассказывал. Представьте, что некая маркиза, отдыхая на Лазурном берегу Средиземного моря, решила узнать по телефону, все ли в порядке в ее поместье, находящемся, скажем, в Нормандии. И вот она снимает телефонную трубку и небрежно вопрошает… Тут Макс кивнул Нине, дождался ее проигрыша и залопотал, подделываясь под женский голос:

— Але, Жермен, какие вести, давно я дома не была

Пятнадцать дней как я в отъезде: ну как идут у нас дела?

И тотчас перешел на картавый баритон:

— Все хорошо, прекрасная маркиза, дела идут и жизнь легка

Ни одного печального сюрприза за исключеньем пустяка…

По мере обострения сюжета лица всех членов семьи Эйлеров понемногу расплывались в улыбках, а последний речитатив Макса они сопровождали едва сдерживаемым хохотом и наградили его в финале дружными аплодисментами. С тех пор он стал бывать у Эйлеров регулярно: сначала раз в неделю (обычно по средам), потом два раза, а еще пристроился к театралам (Нина, ее мать и Елизавета) и снял для них ложу в Александринском театре. Против ложи Эйлеры дружно возражали, но Макс сразил их доводом:

— А если мне деньги девать некуда? Уже карманов не хватает, а они все поступают и поступают…

Сказал и ни капли не слукавил: петербургские богачи наперебой стремились завести у себя электрическое освещение и на затраты не скупились — поэтому компания «Петербургские электросети» процветала.

— А еще, — продолжил Макс, — мне необходимо окунуться в мир оперы и балета. В моем нижегородском захолустье я был этого лишен, а вы убедительно показали мне, что это искусство не такое уж элитарное. Буду наверстывать, но в вашей симпатичной компании. Если вы, конечно, не против…

Дамы горячо его заверили, что будут счастливы оказать услугу такому необычному человеку и потому вполне уютно обосновались в постоянной ложе. Некоторое время на них были устремлены многие лорнеты, но все проходит — прошел и всплеск внимания великосветской публики к достаточно посредственному семейству. На Городецкого, впрочем, посматривали и через два месяца, его к посредственным мужчинам никак нельзя было отнести: хоть незнатен, но богач наипервейший и в постоянном фаворе у императора. Тем более что пошли упорные слухи о скором присвоении ему графского достоинства… В такой обстановке вполне естественно было проникнуться более горячими чувствами к этому молодому человеку, что вскоре и произошло со всеми дамами Эйлер. Елизавета Николаевна ограничилась все же матримониальными чувствами, Елизавета Александровна — романтической влюбленностью (обреченной на скорый конец), а вот Нина Александровна возмечтала не только о любви, но и о браке… Городецкий все их чувства прекрасно понял и призадумался: может и правда пойти у них на поводу? Это не светские вертихвостки, с ними скандалы исключены.

Останется опасность вновь лишиться ребенка — но вдруг то была просто случайность? Неужто ему всю оставшуюся здесь жизнь бегать от приличных женщин? А вдруг ему суждено умереть именно в этом времени, на 90-ом году? И жить в одиночестве, без уюта в участливых женских объятьях? Так ничего и не придумав, он стал жить изо дня в день бездумно, отдавшись потоку времени и чужой инициативе. Она воспоследовала: однажды в театр явилась только Нина Александровна. В ложе их разговоры были нейтральными, хотя время от времени она кидала на Макса взоры, похожие на укоры. Оказавшись же в темноте наемной кареты, дева сказала:

— Сегодня вы бросали на меня пылкие взоры, от которых я до сих пор дрожу. Вы лишены женской любви и страстно ее желаете?

В первый момент Городецкий растерялся («это он бросал взоры, да еще пылкие?»), но его наследник Макс тотчас среагировал: резво пересел на сиденье к деве, схватил ее руки (которые затрепетали!), перехватился за плечи и стал осыпать поцелуями ее лицо, приговаривая:

— Как вовремя вы это сказали! Да, я страстно вас желаю, милая Нинель, просто умираю от желания! Вы способны мне отдаться прямо сейчас?

Дева что-то жалко залепетала, пыталась его оттолкнуть, перехватывала настырные, лезущие под платье руки, но Макс чувствовал: так и надо, он действует по единственно верному сценарию. «Это я у своего героя что ли научился, у поручика Ржевского?» — мелькнула мысль, но тотчас исчезла, ибо его руки добрались, наконец, до горячих сдобных бедер генеральской дочери и следовало сноровисто задействовать основной мужской аргумент.

Глава шестьдесят третья

Битва народов под Лейпцигом

3 октября Силезская армия выступила из Галле на юго-восток, в направлении Лейпцига, где была сосредоточена армия Наполеона. Однако слово «сосредоточение» к его армии не вполне подходило: она была разобщена на ряд корпусов, действовавших полусамостоятельно.

Русские гусары дивизии Васильчикова шли, как всегда, в авангарде, широко охватывая щупальцами эскадронов все проселочные дороги, не забывая и о главной, через Шкойдиц. Перехват отдельных вражеских патрулей показал, что дорога Галле-Лейпциг прикрыта корпусом Мармона, а восточнее, в Дюбене, стоит корпус Нея в ожидании Северной армии под командованием шведского кронпринца. Во время ночевки в Шкойдице Блюхер получил приказ монархов начать согласованное наступление на Лейпциг 4 октября в 8 утра. С утра части Блюхера двинулись на город: слева на позиции французов у Радефельда и Брайтенфельда наступал русский корпус под командованием Ланжерона, а справа — прусский корпус генерала Йорка.

Каково же было удивление союзников, когда на заранее разведанных, хорошо укрепленных позициях их никто не атаковал? Как потом оказалось, Мармон узнал, что против него и Нея движутся две армии, более 100 тыс. чел. и, естественно, запаниковал. Однако его донесению Наполеон категорически не поверил и даже приказал уйти через город в тыл основной армии. Получив приказ, Мармон бесился минут пять, но возразить не посмел и отдал приказ покинуть обжитые позиции. Отступление его проходило под непрерывными атаками кавалерийского авангарда союзников. Нескольких кавалеристов французам удалось захватить в плен, и они подтвердили, что Мармона теснит вся армия Блюхера. Тогда он плюнул на приказ императора, написал ему новое донесение и велел закрепиться на запасной позиции: между селениями Меккерн (у реки Заале, на левом фланге корпуса) и Эйтерич (на восточном фланге). Тут в первом часу дня и начался основной бой Блюхера и Мармона. Кавалерийская дивизия Васильчикова действовала в составе того же корпуса Остен-Сакена, которому Блюхер приказал занять пространство между прусским корпусом Йорка, наступавшего на Меккерн, и русским корпусом Ланжерона, шедшего на Эйтерич. На этом пространстве было много лесов и перелесков, в которых засели отдельные егерские подразделения французов — их-то и стали вылавливать гусары Васильчикова.

В какой-то момент О…ский полк оказался вблизи очень громкого сражения. Полковник Новосельцев велел позвать к нему Ржевского и поставил ему задачу: провести эскадронную разведку поля боя и мигом доложить ему результаты. Ротмистр помчался на звуки ружейной и орудийной пальбы, выбрался на опушку и увидел, как из селения выбегают пехотинцы (с полк), норовя зайти в тыл наступающим русским гренадерам. Взгляд в трофейную подзорную трубу опознал поляков.

— Ждать меня здесь! — приказал ротмистр. — Приготовить штуцеры и гранаты на веревках! Я мигом!

Через четверть часа весь полк высыпал на опушку и помчал во фланг польским легионерам. Те вовремя услышали конский топот, развернули шеренги навстречу и припали к ружьям.

— Стой! — скомандовал Ржевский своим гусарам, мчавшимся впереди. — Залп по шеренге!

Гусары соседних эскадронов вырвались вперед, но не совались на линию огня эскадрона Ржевского, зная его манеру атаковать. Залп вырвал из шеренги десятка три солдат и внес некоторую сумятицу в их умы. А Ржевский дал новую команду:

— Марш вперед! На пятидесяти саженях жжем запалы, крутим гранаты и шлем богу новую порцию польских душ!

Более ста взрывов на позиции польского воинства окончательно лишили его способности к сопротивлению, и гусары влегкую набрали толпу пленных — более 500 чел., а также 7 орудий.

После боя Новосельцев выстроил полк на опушке, вызвал из строя Ржевского и скомандовал:

— Равнение на ротмистра Ржевского! Благодаря его умелым действиям мы разгромили сегодня полк легионеров Домбровского и практически не понесли потерь. Ура, гусары!

— Ур-ра, ура, ура! — трижды позвучал русский воинский клич.

Вечером бои в северных окрестностях Лейпцига закончились: Мармон потерял 8000 чел. (в том числе 2000 пленными) и 53 пушки, а Блюхер — 7000 тысяч убитыми и раненными. Основные потери понесли пруссаки, упорно пытавшиеся взять в лоб Меккерн. Французы в итоге его отстояли, но вскоре сдали, так как Блюхер наконец догадался обойти селение с фланга. В этот же день шло более масштабное сражение в южных окрестностях Лейпцига, где огромная Богемская армия пыталась разгромить основную часть французской армии под командованием Наполеона, но безрезультатно (если не считать результатами 25 тыс. убитыми и ранеными у союзников и 15 тыс. у французов). 5-го октября армии зализывали раны (хотя Блюхер пытался развить наступление, не зная до середины дня, что атакует в одиночестве) и Наполеон даже предложил монархам России, Австрии и Пруссии (они все были здесь, в наличии) очередное перемирие (отказываясь от многих своих завоеваний), но ответа не получил. А 6-го бои на подступах к Лейпцигу возобновились, причем перевес союзников удвоился, так как с востока подошла наконец армия Беннигсена (54 тыс. чел.), а с севера — Северная армия (85 тыс.).

Надо сказать, что бывший наполеоновский маршал Бернадотт (ставший внезапно кронпринцем Швеции Юханом) демонстрировал явное нежелание воевать против своего недавнего командира и согласился принять участие в битве 6-го числа только после присоединения к нему русского корпуса Ланжерона (20 тыс. чел) из состава Силезской армии. Он уложил 4000 тыс. солдат и взял городок Шенвальд на восточной окраине Лейпцига. Блюхер же остался с корпусами Йорка и Остен-Сакена (суммарно 25 тыс.) и практически бездействовал. Основная же битва вновь была на юго-восточных подступах к Лейпцигу, где французы не отступили до позднего вечера, перемалывая войска Барклая (всего в битве за Лейпциг погибло 23 тыс. русских воинов и более 20 тыс. в составе Богемской армии). В ночь на 7 октября Наполеону доложили, что за 5 дней боев израсходовано 220 тыс. ядер, осталось же только 16 тыс. Он сделал единственно верный вывод: приказал отступать из Лейпцига во Францию.

Прикрывать отступление остались 20 тыс. бойцов из корпусов Макдональда и Нея, а также легионеры Понятовского. Вывод войск проходил сначала в полном порядке, через единственный мост над полноводной рекой Эльстер, причем под мостом стояла лодка с тремя бочонками пороха. Команду на взрыв моста должен был дать инженер-майор, но ему срочно понадобилось отлучиться: может быть, пошел собирать к бегству свою любовницу? В лодке остался унтер, которому майор наказал взорвать мост, если к нему подойдут враги.

Враги вскоре вблизи появились (единичные стрелки из русских егерей), и унтер решил не рисковать. Мост взлетел на воздух, отрезав арьегард почти в полном составе. Многие воины ринулись к остаткам моста, но выход был один — бросаться в воду. И они бросались и многие так утопли, в том числе новоиспеченный (от 2-го октября) маршал Французской Империи Понятовский. Ней и Макдональд сумели выбраться на ту сторону, а дивизионный генерал Лористон и ряд бригадных генералов попали в плен вместе с еще 15 тысячами солдат и офицеров. Еще 15 тысяч были обнаружены союзниками в госпиталях Лейпцига и тоже в итоге интернированы. Уполовиненная армия Наполеона стала резво отступать по Эрфуртской дороге и первой ее стала преследовать Силезская армия. 8 октября гусары Остен-Сакена (читай Васильчикова) ворвались в злополучный Лютцен и, окружив его, взяли в плен более 2 тыс. французов. 9-го отличились пехотинцы Йорка, которые взломали оборону французского арьегарда близ Фрайбурга и тоже взяли 1000 пленных и еще 18 орудий.

11-го под удар корпуса Витгенштейна возле Эрфурта попала Молодая гвардия Наполеона и тоже отдала в плен 300 чел. А 12 октября от Наполеона ушел неаполитанский кавалерийский полк во главе со своим королем Мюратом. Впрочем, Наполеон продолжал движение к Франкфурту на Майне и по дороге разметал 18 октября у городка Ханау австрийско-баварский корпус (35 тыс. чел) под командованием генерала Вреде, который пытался его пленить. А 23-го переправил свои войска на левый берег Рейна и встал лагерем у мощной крепости Майнц, оставив предварительно в крепостях правого берега (Кастель, Монтебелло и Хохгейм) боевые гарнизоны. Раздав своим оставшимся маршалам (Мармону, Виктору, Макдональду и др.) инструкции по обороне левого берега Рейна, император Франции умчался 26 октября в Париж — собирать новое войско.

Глава шестьдесят четвертая

Приключение в Висбадене

В конце октября начале ноября 1813 г. ротмистр Ржевский испытывал невероятную скуку: где-то кто-то гонял в это время французов, а их заслуженному О…скому полку служака и тупица Блюхер поручил осуществлять блокаду крепости Кастель — предмостного укрепления напротив города и крепости Майнц. В Кастеле этом засело тысячи три французов, которых почему-то должны были стеречь гусары! «Добро бы эти французы норовили сбежать из крепости — мы бы их ловили, — раздраженно рассуждал Дмитрий. — Но лягушатники сидят в крепости, пьют бургундское и шампанское и над нами посмеиваются! А тут ни одного виртхауса на всю округу!». Впрочем, в нескольких милях к северу от Кастеля находился городок Висбаден, про который в армии говорили много лестного: в нем будто на каждом шагу бьют из-под земли горячие и холодные минеральные источники и их часть выведена в обширное здание курзала, где эту воду можно пить или в ней купаться, причем голышом и совместно с женщинами. А еще в этом курзале есть казино, где позволяется играть на деньги в карты, а также на игровом колесе под названием «рулетка».

Может ли гусар, услышав такое, не побывать в гнезде разврата? И вот в начале ноября тройка приятелей (Ржевский, Арцимович и Бекетов) перетасовала график выходов в дозор вокруг Кастеля и, оказавшись свободной, помчала рысью в Висбаден (прихватив с собой одного денщика). Презрев обзор прочих достопримечательностей (ратуша, церковь, остатки городской стены) они направились непосредственно в курзал и, войдя в него (денщик остался сторожить лошадей) завертели головами в некоторой растерянности: то ли пойти сразу в казино, то ли сначала в баню, к голым мужикам и женщинам?

— Отставить сомнения! — скомандовал ротмистр. — Идем в казино. В бане окунемся на выходе — если получится.

И вот он, зал современного вертепа. Довольно большой, высокий, в два этажа, нижний из которых отдан игрокам (налево — столы немногочисленных картежников, направо — два блестящих «колеса» большого диаметра, размещенных горизонтально, и примыкающие к ним разлинованные и пронумерованные столы, вокруг которых толпилось до пятидесяти человек — в большинстве офицеры прусской и русской армий; впрочем, были и штатские, в том числе несколько модно одетых женщин.

Подойдя поближе к одной из рулеток, гусары протиснулись вперед и увидели прыгающий костяной шарик, который вдруг вильнул в чашечку на колесе и в ней упокоился. Тотчас из толпы раздались два ликующих возгласа, а молодой человек во фрачной паре с длинной лопаточкой притормозил колесо и объявил:

— Тридцать два красное! После чего подвинул лопаточкой фишки в сторону выигравшего номера, а также в сторону красного сектора на внешней стороне стола и сгреб со стола остальные. Выждав, когда волнение от предыдущего розыгрыша улеглось, крупье вновь толкнул колесо, запустил в него шарик и предложил:

— Делайте ваши ставки, господа.

Игроки сноровисто стали размещать по полю свои фишки, а один дождался момента, когда крупье приготовился сказать «Ставок больше нет», и заказал «Чет», поставив фишку на внешнее поле. И оказалось, что он выиграл — наряду с игроком, угадавшим номер. Постояв возле рулетки минут двадцать, гусары опять разделились во мнениях: корнеты решили, что выиграть в нее шансов очень мало и потянули ротмистра к картежникам. Но Ржевского рулетка заворожила, и он упорно не хотел от нее уходить, говоря:

— Что я карт не видел, что ли? А это колесо вижу впервые, и оно меня гипнотизирует…

— Ну, стой, жди у моря погоды! — хохотнули корнеты и пошли налево.

Стоял Митя все же не просто так, а примечал, какие номера оказываются выигрышными и через сколько бросков. Вот второй раз выпало «12», а еще «36» и он заколебался: может поставить на одно из них? Во всяком случае он купил несколько фишек на 10 франков (здесь они были в ходу) и стал машинально их подкидывать.

— Новичок? — раздался рядом журчащий женский голос. Ржевский покосился в его сторону и встрепенулся: дама была очень даже хороша, хоть и не первой молодости, лет под тридцать.

— Хочешь, гусар, подскажу тебе верную ставку? А потом еще? — вкрадчиво спросила она по-французски.

— Очень хочу, — мгновенно ответил ловелас.

— Но выигрыши будем делить пополам, — капризно предупредила дама.

— Разумеется, мадмуазель.

Дама бросила на ротмистра мгновенный взгляд, улыбнулась и возразила:

— Увы, моя юность позади. Я давно замужняя дама.

— Разве ваш муж жив? — рискнул спросить Ржевский. — Я спросил потому, что на месте мужа не стал бы отпускать столь прелестную жену в общество мужчин.

— Эти мужчины сплошь сумасшедшие, — хохотнула дама. — Рулетка им застит взоры, нас, женщин, они воспринимают исключительно как соперниц по игре. Вы, ротмистр, приятное исключение. Но мы отвлеклись: сейчас объявят ставки, и я прошу вас поставить на уже приглянувшийся вам номер, но на красном поле.

Колесо закрутилось, шарик полетел и Ржевский, пожав плечом, поставил на «12». Каково же было его удивление, когда этот номер выиграл! Дама рядом взвизгнула, подпрыгнула и, вцепившись в рукав гусара, горячо зашептала:

— Я знала, знала! Новички всегда выигрывают! А такой как ты обязан выиграть еще раз! Ставь весь выигрыш на новое полюбившееся число! Ставь, ставь!

Ржевский вновь пожал плечами, поставил на «36» и… проиграл.

— Это невозможно! — взъярилась дама. — Здесь какая-то ошибка! Вы поставили не на загаданное число!

— Увы, на то самое, заветное, — не согласился Дмитрий. — Это сколько мы с вами проиграли?

— Семьдесят франков! — плачущим голосом сказала дама. — А могли выиграть почти пятьсот!

— Деньги, говорят, не пахнут, — рассудительным голосом изрек ротмистр. — И я думаю вам будет все равно, за счет чего они попали к вам в карман: с выигрыша или с барского плеча?

— С какого-такого плеча? Вы что ли мне дадите двести пятьдесят франков?

— Именно так, мадам. Я недавно пленил богатенького француза, у которого в карманах нашлось как раз пятьсот франков. А у воинов всех стран есть закон: что с бою взято, то свято. Деньги эти теперь мои, а половина может быть вашей при одном условии: мы проведем этот вечер вместе в ресторане. В Висбадене есть ресторан с оркестром?

— Есть прямо в этом курзале, — вяловато сообщила дама и добавила:

— Но мужу мои танцы с вами не понравятся.

— А мы ему не скажем, — уперся Ржевский. — Или он сейчас за нами наблюдает?

— Его здесь нет, — мотнула головой дама. — Но соглядатаев полно, и он у них узнает.

— Ваш муж, на мой взгляд, заслуживает наказания: за преступное невнимание к своей жене. Впрочем, неволить я вас не буду. Предложение мое вы слышали, а как поступить, решайте сами.

Дама подняла лицо, вперилась в дерзкие глаза русского гусара и стала покрываться румянцем.

— Хорошо, — сказала она. — Я пойду с вами в ресторан, но только в отдельный кабинет. Там даже можно танцевать при желании.

Вечер в кабинете удался. Ржевский после шампанского воодушевился и стал адресовать Франсуазе (так она назвалась) комплимент за комплиментом, ее тоже отпустил некий ступор, и она с удовольствием ступила на тропу пикантного сближения. Музыка из общего зала в кабинет доносилась приглушенной, но это как раз устроило мужчину и женщину, и они охотно стали танцевать, позволяя себе все большие и большие вольности в объятьях и пожатьях, распаляясь все больше и больше. Наступила минута, когда состоялся первый поцелуй, потом каскад поцелуев и нескончаемое страстное лобзанье, перешедшее в тесное сочленение тел и душ… Вслед за эросом на Дмитрия напал зверский аппетит, и он принялся за обильные кушанья, до того остававшиеся почти нетронутыми.

Франсуаза ужинала аккуратно, но тоже с явным удовольствием. Вдруг в дверь кабинета кто-то вставил ключ, она распахнулась, и на пороге возник высокий худощавый господин лет сорока: при усах и бородке «а ла Ришелье», в черном бархатном камзоле и старомодных чулках, поигрывающий длинной шпагой, висящей на поясе камзола.

— Я вижу, вы меня не ждали, — сказал он по-французски с усмешкой. — Так, Франсуаза?

— Я ждала, — сказала дама с трепетом.

— Надеюсь, ты успела обчистить карманы этого бравого гусара?

— Нет, — был ответ.

— А что же ты успела? Отдаться ему?

— Вот что, фанфарон, — встал из-за стола Ржевский. — Я вижу, ты хочешь оставить здесь свои уши, а также длинный нос, который суешь без разбора туда, куда не следует.

В ответ вероятный муж Франсуазы выхватил из ножен свою шпагу, направил ее в сторону ротмистра (далеко не простирая) и что-то нажал на эфесе. Ржевский интуитивно качнул шандал о трех свечах, отразив тем самым пущенный пружиной клинок из конца хитрой шпаги.

— Ах ты гнида! — воскликнул он по-русски, схватил стоящую рядом с диваном саблю, сбросил отработанным движеньем ножны и провел свою коронную атаку с окончанием в груди противника — что получилось и в этот раз. Враг содрогнулся на сабле раз, другой и упал на пол.

Франсуаза с ужасом на него смотрела, но даже не подошла.

— Кельнер! — крикнул Дмитрий по-немецки. — Зайдите сюда. И когда ресторанный служитель появился в дверях кабинета, Ржевский официальным голосом заявил:

— На меня, ротмистра русского гусарского полка, сейчас совершено покушение. При его отражении покушавшийся был убит. Примите меры к опознанию преступника и все, что еще в таких случаях полагается.

Глава шестьдесят пятая

Взятие Парижа

19 ноября 1813 года монархи России, Пруссии и Австрии объявили, что их страны воюют не против Франции, а против ее императора, который преследует свои корыстные интересы. В ответ Наполеон прислал им послание с согласием на мирные переговоры при условии сохранения Франции в ее естественных границах (на чем месяц назад государи и настаивали) — но ответа он не дождался. В этот же день русских гусар сменил у Кастеля пехотный корпус князя Щербатова, а О… ский полк был включен в сводный летучий отряд под командованием Сергея Николаевича Ланского, генерал-лейтенанта (к семье Василия Ланского, губернатора Гродно, отношения не имел).

20 декабря войска союзников стали массово переправляться на левобережье Рейна и вступать в боевые столкновения с подразделениями французской армии. В частности, отряд Ланского перешел Рейн у Мангейма и направился к Дюркхайму, возле которого имел бой с частями из корпуса Мармона и вынудил их отходить в лесистые горы Эльзаса. Далее темп наступления на запад (через Лотарингию) был энергичным и 15 января отряд Ланского, шедший в авангарде Богемской армии, был уже в городке Сен-Дизье, что находится в 200 км от Парижа. Но именно в этот день к Сен-Дизье подошел авангард обновленной армии Наполеона под его непосредственным командованием. Гусары, конечно, храбрились, но приказ на отступление восприняли с облегчением. Впрочем, отступать они стали не на восток, а на юг, к Жуанвилю и потом Шомону (на 60 км за два дня), где находилась штаб-квартира императора Александра.

В последующие два месяца на пространстве 150х200 км к востоку от Парижа шли почти ежедневные бои различных корпусов французской армии с русскими, прусскими и австрийскими корпусами. Численность союзников была вдвое больше, чем французов (200 тысяч против 100 примерно) и в армии Наполеона было очень много новобранцев — поэтому во многих частных боях французы погибали и отступали. Но стоило появиться среди них Наполеону с его Старой гвардией (7 тысяч), как ситуация менялась: разгром союзников шел один за другим и главная их квартира допятилась до Шомона. Более того, монархи послали Наполеону 11 февраля предложение о мирных переговорах, соглашаясь оставить его у руля Франции. Бонапарт на переговоры согласился (в Лазиньи), но военные передвижения не прекратил.

Поставив корпус Нея в заслон против Богемской армии, он пошел вдруг на север, в сторону Голландии, где в крепостях было блокировано до 50 тыс. французов. Если б их удалось присоединить к основной армии, сила Наполеона увеличилась бы существенно. Но на пути у Суассона (где был каменный мост через значительную реку Эн) стояла Силезская армия Блюхера, к которой присоединились русский корпус Винценгероде и прусский фон Бюлова из Северной армии Бернадотта, увеличив его армию до 105 тыс. чел. Наполеон, имея под рукой 30 тыс. (еще 20 топталось под стенами Суассона), сумел 23 февраля перейти реку по хлипкому мосту выше по течению и пошел к первому воинскому препятствию — двум гвардейским русским дивизиям (Строганова и Воронцова, 16 тысяч пехоты при 96 орудиях и 2 тыс. кавалерии), стоявшим на гористом плато у городка Краон. В резерве они имели кавалерийскую группу из корпуса Остен-Сакена (3 тыс., в том числе гусары Ланского и драгуны Ушакова). Наполеон, первым понявший, что «артиллерия — бог войны», сосредоточил против плато батарею из 100 орудий и обрушил на гвардию (стоявшую в шеренгах) тучу ядер. Наша артиллерия тоже отвечала, подбив ряд орудий у французов. Наконец император решил, что пришла пора контактного боя, и двинул корпуса Нея и Виктора против левого фланга русских. Ней добился некоторого успеха, захватив конную батарею, но в корпусе Виктора было так много новобранцев, что маршал сам повел их в атаку и получил тяжелое ранение в ногу. В итоге от его корпуса в конце сражения уцелела половина бойцов. В 2 часа дня от Блюхера пришел приказ к отступлению. Дело в том, что он задумал хитрый ход: послал основную часть корпуса Винценгероде в обход Наполеона, но… «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить»: корпус этот безнадежно отстал и к середине дня был очень далек от Краона. Затея не удалась и бой у Краона (в качестве мышеловки) потерял смысл. К этому времени у Строганова погиб сын (ядром ему оторвало голову) и деморализованный генерал занялся одним: выносом его тела с поля боя. Все командование перешло к молодому генералу Воронцову (тому самому, который «полумилорд — полукупец» по определению Пушкина). А как выйти из сражения, если на тебя прут шеренги гренадеров? Выручай артиллерия и кавалерия! Сзади отступающих шеренг были поставлены пушки с картечью, а во фланги наступающим пущены гусары и драгуны… Ржевский все начало сражения злился: там люди погибают тысячами, а мы сидим в резерве за 3 версты? Неужели фланговые удары кавалерии будут там лишними? Но с советами к начальству не совался: знал, что бесполезно и для психического здоровья опасно. Но вот солнце явно стало клониться от зенита и пришел долгожданный приказ: идти на прикрытие отхода пехоты. Вся необходимая снаряга в эскадроне была готова, и ротмистр подъехал к командиру батальона майору Палену:

— Фридрих Генрихович, на два слова.

— Внимательно вас слушаю, Дмитрий Иванович.

— Если понадобится пробиваться через фронт противника, то я приготовил гранаты. Проход будет обеспечен, держитесь только за нами.

— Так и сделаем, — улыбнулся майор. — Ваши уловки всегда хорошо срабатывают. Во всех остальных случаях будьте добры исполнять мои команды.

— Так точно, господин майор.

Вскоре О…ский полк в полном составе вышел к левому флангу корпуса Воронцова и увидел, что его обходят французские гусары и пикинеры и уже рубят и колют отдельных пехотинцев.

— Нансути, сука! — взъярился Ржевский и пустил Машку в карьер — вместе со всеми своими гусарами.

Машинально отработав саблей и пистолетами, он наконец вырвался на простор, огляделся и зло ухмыльнулся: французы рассыпались кто куда, но многие остались лежать на каменистом грунте. Впереди же на бугре появились плотные строенные шеренги французских гренадер. Прозвучали горны, и гусары стали дружно собираться в кучу и перестраиваться для новой атаки.

— Фридрих! — крикнул Ржевский и, увидев поднятую голову майора, поднял руку. Тот согласно кивнул и тогда ротмистр крикнул:

— Эскадрон! Гранаты готовь! Вперед! И погнал эскадрон счетверенной колонной на французские шеренги. Те засуетились и стали срочно укреплять тылы в направлении предполагаемого прорыва.

— Дымные гранаты вперед! — скомандовал Дмитрий и перед шеренгами стали разрываться гранаты, из которых повалил густой черный дым (за счет горения тряпок, пропитанных лампадным маслом). Из-за этой дымной завесы раздалось несколько разрозненных выстрелов — в молоко.

— Боевые гранаты вперед! — прозвучала новая команда за пятьдесят стандартных саженей. И когда они разорвались, впереди раздался дружный вой, ругань и стоны, а гусары, промчав через дымную завесу, ворвались в охваченную паникой толпу солдат и, рубя направо и налево, выскочили в тыл вражеской шеренге.

— Направо вдоль тыла и руби! — скомандовал ротмистр, оглянулся назад и удовлетворенно ухмыльнулся: в прорыв вылетали и прочие гусарские эскадроны.

За этой атакой были еще новые и новые, в результате которых отступление гвардии удалось сделать упорядоченным. Более того, и орудия с позиций все вывезли и артиллеристов сохранили. Правда, кавалеристов при этом погибло довольно много, в том числе генералы Ланской и Ушаков. Потери для локального боя были все же большими: около 5 тысяч убитыми и раненными. О потерях французов сведения противоречивы. Их историки написали, что «русская гвардия уцелела благодаря искусным атакам русской кавалерии». 25 февраля Наполеон провел наступление на позиции Блюхера у города Лаона (32 тысячи французов против 105 тысяч союзников) и к вечеру захватил его предместье, но поражение потерпел отдельно действовавший корпус Мармона (12 тысяч), который пруссаки стали преследовать — и тогда Наполеон оставил свою затею насчет Голландии. 1 марта он пошел на юго-восток, к Реймсу, куда по данным разведки от Рейна шел свежий русский корпус под командованием французского эмигранта графа Сен-При (около 14 тыс. чел) и полностью его разгромил. Граф в сражении погиб. Вдохновленные этой случайной удачей, войска Наполеона пошли на сближение с авангардом Богемской армии (40 тыс) у города Арси на Сене, но потерпели 8–9 марта поражение. После этого Наполеон решил напасть на коммуникации союзников и увести таким образом Богемскую армию в сторону от Парижа. Шварценберг был склонен его преследовать, но Александр настоял на военном совете, где большинство решило вести армию на Париж, защищенный очень слабо (23 тыс. у маршалов Мортье и Мармона).

Для введения в заблуждения Наполеона ему вдогонку послали корпус Винценгероде (10 тыс.), а 170 тыс (Богемская и примкнувшая к ней Силезская армии) пошли за запад, к Парижу. 13 марта возле городка Фер-Шампунуаз состоялся встречный бой русской кавалерии (12 тыс) с французским заслоном и шедшими к нему на помощь двум дивизиями из Парижа (совместно 23 тыс), в результате которого кавалерия одержала полную победу. Императору Александру пришлось лично прекратить избиение французов и брать их в плен. А 19 марта состоялось последнее сражение в предместье Парижа, Монмартре (100 тысяч союзников, в основном русские части, против 40 тысяч защитников) и было оно весьма кровопролитным: наши потеряли 8400 чел., а французы — 4000, не считая пленных.

Глава шестьдесят шестая

Новая свадьба

«Жизнь полна парадоксов, — уныло думал Макс спустя неделю после памятной атаки в экипаже. — Я дерзко овладел женщиной, а оказывается, что это она овладела мной. О времена, о нравы! В мое время, в 70-х годах 20 века, я тоже мог попасть в итоге под каблук, но мог и проигнорировать наивную дурочку. А сейчас ни-ни! Подставляй шею под брачное ярмо, иначе звания порядочного человека лишишься враз. Конечно, и сейчас можно атаковать девиц без последствий, но только мещанок. И это второй парадокс 19 века: свободными здесь могут быть только люди из холопского состояния ушедшие, а в слои имущих не попавшие».

Впрочем, уныние его было поверхностным, напускным: из всех прочих вариантов Нина Эйлер устраивала его наиболее. Романтичность в ней еще тлела и с помощью Макса она прямо-таки разгорелась и потому ему раз за разом удавалось склонять ее к сексу и даже в неожиданных местах. Но повторные атаки в тот же день она пресекала, говоря: «Вы хотите обесценить то, что сегодня произошло между нами?». В семье же своей она вовсе не скрывала своей симпатии и часто говорила: «Мы с Максом то…» или «Мы с Максом это». Мать ее в ответ приязненно улыбалась обоим, а отец стал пожимать руку Городецкому как-то по-особому: тепло что ли? Елизавета некоторое время дулась на Макса, но вскоре переменилась и вновь стала с ним мила, естественна и даже фамильярно-покровительственна. Эта покровительственность дошла до того, что однажды она отозвала Макса в сторонку и зашептала:

— Я знаю, что вы с Нино украдкой целуетесь, а делать вам это негде. Так вот: я позволяю вам целоваться у меня в комнате. Разумеется, когда меня в ней нет.

— А если во время поцелуев мы упадем на кровать и помнем ее? — спросил с глуповатым видом Макс.

— Подумаешь! Поправите потом и дело с концом, — беспечно рассмеялась Лиза. Однако Нина пришла в ужас от перспективы любовных игр на сестриной постели.

— Это черт знает что! — почти выругалась она. — Вот тебе и девочка-одуванчик! Она ведь прекрасно понимала, чем мы будем там заниматься!

— По-моему, не понимала, — возразил Макс.

— Много ли вы, мужчины, знаете о девушках? — презрительно сказала амантка. — Да мы раньше вас, подростков, узнаем откуда дети берутся и как их заделывают.

— А о том, как это приятно, тоже заранее знали?

— Нет, вот это нет, — призналась дева. — Это ты мне, мой милый, глаза открыл.

— Как же так? — удивился Макс. — Ведь я взял тебя не девушкой.

— Взял меня другой: очень давно, единожды и не вызвав ни капли восторга. С тех пор я глупой и жила — до твоих рук и губ, дорогой.

От милой женщины Екатерины Васильевны Городецкому пришлось съехать. Нине как-то раз пришло в голову посмотреть на его квартиру и может даже с некоторыми дальнейшими целями. Он тотчас сказал ей, что будет вскоре переезжать: хозяйка ждет сына и просит его съехать.

Екатерина Васильевна, не скрываясь, заплакала, но потом сказала:

— Я знала, что мое счастье с вами, Максим Федорович, не будет продолжаться вечно. Такова судьба квартирной хозяйки. Вы, видимо, скоро женитесь?

— Я бы и так пожил и даже на два дома, — признался Макс, — но не получится. Не поминайте лихом, Екатерина Васильевна.

Тут они обнялись, поцеловались, вдруг побежали в его комнату и бурно предались «блуду», после чего простились окончательно. При этом Городецкий не знал даже, где будет ночевать. По здравом размышлении он велел извозчику ехать в гостиницу, прожил там с неделю и снял отдельный домик на Каменном острове с парой слуг: мажордомом (он же конюх) и кухаркой (прачкой). Нина вскоре в нем побывала, особо оценила спальню, потом кухню и прочие помещения, поговорила со слугами и сказала:

— Теперь вы вполне можете жениться, Максим. У вас есть на примете невеста?

— Есть одна с массой недостатков и одним достоинством… — стал подсмеиваться Городецкий.

— Предлагаю взять себе другую, — парировала мадмуазель Эйлер. — С массой достоинств и одним недостатком…

— Каким же это? — поднял брови Макс.

— Глупостью. Эта глупышка вообразила, что ее можно полюбить и влюбилась сама.

— Этот недостаток я переживу, — заверил Макс и, подняв деву на руки, спросил:

— Нина Александровна, вы согласны выйти за меня замуж?

— Если я скажу нет, вы уроните меня на пол?

— Нет, отнесу в спальню и с досады изнасилую.

— А если я соглашусь?

— Тогда отнесу в спальню и возьму вас с любовью.

— Хм… Тут призадумаешься. Насилия я еще не испытывала… Не люблю выбирать: вы несете меня в спальню и применяете все известные вам способы любви!

— Предупреждаю: мы не выйдем оттуда с неделю!

— А и ладно. Слуги у вас хорошие: и накормят нас и напоят…

Никаких излишеств в этот день, конечно, не последовало, а было официальное предложение руки и сердца. Эйлеры согласились и прослезились. Свадьба была скромной, но все положенные процедуры были соблюдены. А молодая чета вместо вселения в домик на Каменном острове отправилась в плавание до Британских островов с остановками в Ревеле, Риге, Данциге, Копенгагене и Амстердаме. Иной скажет: дудки! В те времена разрешения на выезд за границу оформлялись по полгода и то не без мзды. У этих господ не было, видимо, среди близких знакомых российского императора, а у Макса был. В свою прошлую жизнь Городецкий мало ездил по стране, а за границей и вовсе не был. С другой стороны, в Интернете он насмотрелся заграничной жизни и мог теперь сравнивать. Что сказать?

Его поразила компактность европейской жизни: все города были невелики (кроме Лондона) и не кишели людьми, а уж бездельников среди них вовсе не было. Все поражало своей целенаправленностью, необходимостью. Единственными фланирующими существами были, пожалуй, военные, получившие увольнительную в город. Нина оказалась бесценным спутником в европейском путешествии, так как разговаривала на трех основных языках: немецком, французском и английском. Макс ежедневно учил слова из словарей и пытался услышать на улицах что-то связное.

В Данциге его ухо вдруг адаптировалось к немецкому и он, правда, стал кое-что улавливать и понимать. В итоге в Копенгагене и Амстердаме его стали принимать за тугоухого немца, в Англии же вновь пришлось переучиваться. В Лондоне пара посетила посольство России, где ее принял советник посла (послом был 72-летний корсиканец Поццо ди Боргиа, дальний родственник и враг Наполеона) Николай Дмитриевич Киселев, к которому у Городецкого было рекомендательное письмо. Они мило поговорили, и 35-летний Николай Дмитриевич пригласил пару к себе на раут, «где будут все наши, посольские, и кое-кто из симпатичных англичан». В итоге Макс и Нина перезнакомились с русским обществом в Лондоне и провели две недели, перепархивая из гостей в гости. Макс и здесь дал волю своим фантазиям, а также рассказывал массу смешных анекдотов, отчего стал личностью очень популярной. При прощании Киселев дал ему рекомендательное письмо в наше посольство в Париже (где он несколько лет успел проработать), и тогда пара решила заехать в культурную столицу мира (хотя успела подустать от странствий). Первые несколько дней путешественники просто гуляли по Парижу, рассматривая его архитектуру, заходя в кафе или рестораны, а вечером посещая театры (билеты брали привычно, через перекупщиков).

Потом зашли все же в посольство и были обласканы 60-летним послом Паленом (героем войны с Наполеоном), который очень жаловал Киселева и прочил его себе на замену. Состоялись новые знакомства с сотрудниками посольства и новая популярность фантаста Макса.

Впрочем, здесь он показал себя и в новом качестве: как исполнитель романсов на двух языках. На одном из раутов он попросил гитару, настроил ее и спел по-французски знаменитый шлягер Джо Дассена «Если б не было тебя» (вспоминал, записывал и заучивал предыдущим вечером). Причем адресовался к своей жене. Ему восторженно поаплодировали и тогда он спел по-русски песню Окуджавы «Давайте восклицать, друг другом восхищаться», чем совсем завоевал аудиторию.

Пришлось еще спеть «Падает снег» Адамо и в конце «Черный ворон».

Вечером жена к нему прильнула и сказала на ушко:

— Ты лучший мужчина на свете. Я невероятно с тобой счастлива…

Глава шестьдесят седьмая

Шаг из Пале Рояль в Тюильри

Наконец чемоданы с нарядами и подарками были уложены и пристегнуты к крыше просторной подрессоренной кареты (богач Городецкий купил такую для комфортного путешествия) и Париж вскоре остался позади. Жена посидела некоторое время у окна, озирая пейзажи Франции, но часа через два переоделась в шлафрок и улеглась в постель, устроенную за сиденьями, поперек кареты. Городецкий же достал заветную тетрадь, чернильницу-непроливайку и приступил к писанию заключительных глав о бойком гусаре…

19 марта союзные войска вступили в Париж. Русскую колонну возглавлял император Александр. Войска шли по пустым улицам в полном безмолвии — лишь окна то закрывались, то открывались. Впрочем, вечером народ вышел на улицы, причем было много принаряженных женщин. А в последующие дни жизнь столицы и вовсе оживилась, так как никаких бесчинств со стороны победителей практически не было: монархи решили взять сердца парижан лаской. Весьма оживились блудницы Парижа: вдруг появилось столько похотливых мужчин и к тому же платежеспособных. Сначала Александр распорядился выдать всем русским воинам годовое жалованье, его примеру последовали и Вильгельм с Францем. А во дворце Пале-Рояль рткрылись игорные заведения и рестораны, там же в изобилии появилось много красивых дам: блудниц, но высокого разряда. О…ский гусарский полк встал на постой в предместье Сен-Жермен.

Полковник Новосельцев строго предупредил гусар: «к бабам низшего разряда лучше не ходить, риск подхватить сифилис или гонорею очень велик. Заводите интрижки с обычными девушками, здоровее будете».

Ржевский этим не ограничился, а сводил своих офицеров и унтеров в специальную венерологическую больницу, где доктора показали им, как выглядят сифилитики.

— Е-мое! — воскликнул Арцимович по выходе из клиники. — Как это я уберегся от такой заразы? Ведь гонялся в последнее время за каждой французской юбкой!

— Это было в провинции, — успокоил его Ржевский. — Там пока кроме вошек ничего на девках не бывает.

— Вши?! — вновь возбудился Сашка. — У меня в этом месте уже чешется…

— Мнительность свою почеши, — посоветовал ротмистр. — Ну, и сходи в баню.

В Пале-Рояль они все-таки зашли и опять втроем.

— Ты, Дмитрий, снова к своей рулетке прилипнешь? — спросил Арцимович.

— Ни в карты, ни в рулетку я играть не буду, — мотнул головой Ржевский, — а на дам, пожалуй, посмотрю — вдруг какая-нибудь падет мне на грудь не за деньги, а по большой любви?

— Ха-ха-ха! — заржали поручики (недавно они это звание получили).

— Ты, конечно, знатный ходок по дамам, но поиметь в распутном Париже любовь — верх наивности! Ну, гуляй, а мы опять пойдем к картежникам… Дмитрий же пошел в ресторан, заказал бутылку бордо и тушеное мясо в каком-то немыслимом соусе и стал не спеша наслаждаться изысками французской кухни, не забывая оглядывать присутствующих дам. Все они были, конечно, при кавалерах и хоть бросали скользящие взгляды на интересного собой гусара, но на грудь к нему кидаться явно не собирались. И вдруг его шею обвила нежная дамская ручка, следом за ней вторая, а в ухо проник журчащий голос:

— Как я рада видеть вас здесь, Митри, к тому же совершенно не покалеченным!

— Франсуаз! — воскликнул он и ловким движеньем усадил даму к себе на колени.

— Да, это я, — сказала, улыбаясь в 32 зуба, недавняя висбаденская плутовка и с удовольствием поцеловала ротмистра в губы.

— Какими судьбами вы попали в Париж?

— Глупый! Я здесь родилась! С Генрихом я объездила пол-Европы, но ты пресек его плутни, и я решила вернуться под родной кров. А сейчас пришла сюда, в Пале-Рояль, ибо куда же еще податься скучающей женщине в поисках эффектных мужчин?

— Предупреждаю, что в данный момент у меня нет больших капиталов, — сказал Ржевский.

— Плевать! Твой главный капитал — обаяние и мужественность! Тот вечер в Висбадене стал для меня знаменателен и вовсе не потому, что тогда был убит мой муж. Он шел к своему концу целенаправленно. Но то, как ты меня тогда соблазнял, я никогда не забуду!

— Тогда я весь к вашим услугам, милая мошенница…

— Прошу, не называй меня так: я начала новую, праведную жизнь!

— И для начала пришла в этот вертеп?

— Ну, пуся, умоляю: роль моралиста тебе не идет!

— Хорошо, хорошо. Скажи, здесь есть где-то зал для танцев?

— А ты разве не слышишь звуки музыки, идущие с верхнего этажа?

— Рано ты меня похвалила со здоровьем: я оказывается за эти два месяца сражений оглох.

— Хорошо, что не ослеп и сохранил все конечности. Или не все? — вдруг лукаво засмеялась Франсуаза.

— А ведь я это еще не проверял, — картинно запаниковал гусар и добавил: — Не с кем было.

— Ни с кем, ни с кем? — подняла до упора брови француженка. — Тогда я буду сегодня самая счастливая парижанка! Но сначала мы с тобой вволю натанцуемся…

Полностью довольные вечером в Пале-Рояле и собой Дмитрий и Франсуаза вышли из дворца и пошли по саду Тюильри, в котором уже расцвели вишни и их запах дополнительно вдохновил влюбленных. Они ускорили шаг, чтобы оказаться на улице, где можно было поймать фиакр, но вдруг Ржевского остановил явный звон сабель, доносившийся из боковой аллеи, и глухие вскрики.

— Я должен посмотреть, в чем там дело, — сказал он даме непререкаемым тоном.

— Мон Дью, зачем? — простонала обреченно Франсуаза.

— Встаньте в тени деревьев и ждите меня, — бросил ротмистр на ходу, проверил свой пистолет и поспешил к кругу света под фонарем, где ожесточенно сражались два офицера, а вокруг расположились еще несколько неясных фигур. Одним из офицеров был наш поручик в форме Полтавского драгунского полка, а вторым — французский гусар.

Ржевский за эти дни не раз поражался беспечности союзной администрации, допускавшей на улицы Парижа бывших офицеров Наполеона и к тому же с личным оружием. И он слышал о нескольких дуэлях, произошедших с этими битыми на поле боя забияками. В этой дуэли его насторожили два обстоятельства: рядом с драгуном не было никого из наших; силы дуэлянтов были явно неравны. Драгун (молодой человек лет 22) уже получил несколько касательных ранений в руки и ноги, но еще отбивался, француз же над ним просто издевался, говоря своим друзьям, куда нанесет следующий удар.

— Стоп! — сказал Ржевский по-французски. — Дуэль окончена. Предлагаю вам разойтись.

— Нет не окончена! — яростно вскричал гусар. — Этот фигляр должен полностью заплатить за неуважение к нашему императору!

— Император Наполеон низложен, — объявил ротмистр всем известную весть. — Подумайте лучше о том, как вы будете присягать своему королю.

— Что? Присягать этому ничтожеству? Марионетке в руках вашего царя? Никогда этого не будет!

— Что ты разговариваешь с этим новым фигляром, Огюстен? — спросил зловеще один из круга. — Проучи теперь его!

— Сначала я прикончу первого, — возразил дуэлянт и сделал стремительный выпад в грудь драгуна. Но Ржевский успел его опередить и отбил удар своей саблей. Француз тотчас кинулся на него, искусно вращая клинком. Ротмистр в несколько касательных движений остановил его атаку и контратаковал. Гусар стал отступать, парируя его выпады и контратаковал в свою очередь. Драгун, отошедший за спину ротмистра, вдруг охнул и упал на землю. Ржевский мгновенно оглянулся и увидел, что тот самый подстрекатель прячет в ножны свою саблю.

— Ах ты пес! — взревел Ржевский, отскочил от настырного дуэлянта, выхватил из-под ментика пистолет и выстрелил в подлеца. Тот тоже повалился, а двое оставшихся зрителей обнажили сабли и двинулись на русского гусара. Дмитрий стремительно нагнулся, схватил саблю незадачливого драгуна и взвихрил вокруг себя сверкающий стальной эллипс. Через несколько секунд оба подстрекателя повалились рядом с первым, а дуэлянт сказал примирительно:

— Все, все, инцидент улажен. Я вкладываю саблю в ножны.

— Ну уж нет, — прохрипел голос с земли, вслед за которым прогремел выстрел. Митю пронзила будто раскаленная стрела и он упал на драгуна.

— А-а! — раздался пронзительный голос Франсуазы. — Помогите! Здесь убивают русских офицеров!

Глава шестьдесят восьмая

Неожиданные встречи

Рождество 1837 года выдалось в Петербурге тихим и ласковым. Мороз в двадцать градусов при полном безветрии казался благом небесным.

Все обеспеченные петербуржцы высыпали на Невский проспект, Дворцовую и Сенатскую площади, катаясь на санях, коньках или конке, но больше, конечно, прогуливаясь пешком. Улицы и площади были ярко освещены электрическим светом и то здесь, то там играли оркестры.

Поехали кататься в санках и Нина с Максимом по дороге из дома Эйлеров, где они были в гостях. На Сенатской площади Городецкого вдруг окликнули из таких же санок:

— Максим Федорович! С рождеством вас и вашу даму!

— Александр Сергеевич! — узнал Макс. — Поздравляю в ответ. А также вас, Наталья Николаевна. Желаю счастья всей вашей дружной семье. А моя дама является моей женой. Нина Александровна Эйлер — прошу любить и жаловать.

— Я знаю вашу сестру, Александру Зубову, — сказала дружественно жена Пушкина. — У нее прекрасное контральто.

— Это вы моего мужа не слышали, — сказала Нина Александровна. — У него обычный баритон, но он поет душой и такие чудесные неведомые песни, после которых хочется переродиться.

— Так приходите к нам в гости и спойте их, Максим Федорович, — сказал радушно Пушкин. — Я обожаю народные песни. Вы ведь их поете?

— Я всякие пою, Александр Сергеич, — лишь бы они на душу ложились.

— Тогда я, с позволения Наташи, позову еще своих друзей, которых вы, впрочем, знаете. Многим из них неплохо бы обновиться душой.

— Договорились, Александр Сергеевич. Там я вас и спрошу, что вы теперь пишете.

— В этом нет секрета: я начал писать роман под названьем «Петр Первый».

— Ого! — воскликнул Городецкий. — Прекрасная затея! О нашем царе-преобразователе никто пока ничего толком не писал.

— Затея трудная, — возразил Пушкин. — Ведь я до сих пор прозу почти не сочинял, только стишки, поэмы и несколько коротких повестей. К тому же придется перерыть огромную кучу архивных материалов. Но писать о Петре очень хочется, так что потерплю.

— В добрый час, Александр Сергеевич. Мы будем очень ждать этого романа.

Вернувшись домой, Максим обсудил с женой встречу с четой Пушкиных, и она согласилась пойти с ним на званую вечеринку — хотя некоторые нотки в тоне знаменитой светской красавицы ей не понравились. После ужина Нина села раскладывать пасьянс, а Городецкий угнездился за столом. Ему предстояла самая ответственная работа — сочинение финала романа, важность которого давно сформулировал Шекспир: «Конец — делу венец». Поиграв в течение получаса несколькими вариантами финала, он вдруг схватил перо и стал быстро записывать внезапно родившийся экспромт.

Спустя год в конце марта 1815 г. Наполеон овладел без единого выстрела Францией и вошел в Париж под ликующие крики и аплодисменты горожан. Одним из немногих жителей столицы, которые встретили экс-императора без восторга, был Дмитрий Ржевский. Да, он остался жив после того огнестрельного ранения, но восстанавливался от раны около полугода. Выходила его милая Франсуаза, которая настояла, чтобы полумертвого русского гусара отвезли к ней домой. Пока он был в лежачем положении (3 месяца), русские войска были эвакуированы из Франции кораблями Балтийского флота. Франсуаза не сообщила в О…ский полк о том, что призрела ротмистра Ржевского, а в полку его поискали по всем госпиталям и моргам, погоревали и убыли на родину, вычеркнув из списков. В июле, встав на ноги, ротмистр собирался обратиться в посольство России, однако ноги эти держали его плохо, и Дмитрий подумал: «Разве нужен будет в России кому-то инвалид? Только матери, которая поди из сил выбивается, пытаясь содержать малое дите и невенчанную жену пропавшего сына. Здесь же я нужен Франсуазе, которая действительно переменилась и все дни посвящает только моему выздоровлению». В начале зимы силы вдруг вернулись к Ржевскому и более него ликовала по этому поводу Франсуаза. «Я знала, что ты снова станешь прежним, Митри! Я молилась об этом ежедневно перед ликом девы Марии и она смилостивилась ко мне. Какая удача, какое безумное счастье! Но погоди: зачем ты подхватил меня на руки? Тебе нельзя еще напрягаться! Тем более нельзя ложиться в кровать со мной!! Ты погубишь себя, милый! Я ни за что тебе не дамся… Ах, мой дорогой, мой любимый, мой единственный!». Зимой остро встал вопрос с финансированием их стихийной семейной ячейки (сбережения Франсуазы как раз закончились), и Дмитрий по наитию зашел в цирк. Директор посмотрел на ловкость его обращения с оружием и лошадьми и принял в труппу. Зрителей в цирке явно прибавилось, потому что парижанам хотелось посмотреть на последнего оставшегося во Франции «казака», которого стал изображать Ржевский.

В посольство он все-таки зашел, его истории там подивились и послали уведомление в Россию, причем по трем адресам: в МИД, в Военное министерство и Тверскому губернатору, в чьем ведении находился Ржевский уезд и сельцо Борки. Однако ответа бывший ротмистр не дождался: на юге Франции как раз высадился Наполеон с сотней своих приверженцев и началась кутерьма, переросшая в панику. В конце же марта посольство России утратило свои полномочия и было в полном составе отозвано — ибо Александр не захотел признавать легитимной власть Бонапарта. Ржевский временно смирился со своей участью и продолжил выступать в цирке. Однако у Франсуазы оказались в соседях ура-патриоты, донесшие в имперскую службу безопасности о возмутительном сожительстве француженки с русским офицером. Когда Дмитрий возвращался под вечер с циркового представления, его арестовали у самого дома и повели, связав руки, в управление той самой безопасности, располагавшееся в боковой части дворца Тюильри. Его вели через внутреннюю площадь дворца, как вдруг из кареты, въехавшую на эту площадь, раздался громкий женский возглас:

— Митья! Вслед за этим дверца кареты, уже тормозящей, распахнулась и на площадь выпрыгнула шикарно одетая дама, которая тотчас подбежала к арестанту и бросилась ему на шею!

— Амалия? — удивился Ржевский. — Как вы здесь оказались? Тут ведший его унтер вздумал показать власть и грозно заговорил:

— Мадам! С арестованным нельзя разговаривать и тем более обниматься!

— Молчать! — раздался голос от кареты, принадлежащий генерал-адъютанту (если Дмитрий правильно распознал его звание).

Этот чин подошел к спорящим и спросил у Амалии:

— Кем вам приходится этот человек?

— Это мой большой друг, которому я очень многим обязана, — твердо сказала бывшая саксонская прима.

— За что вы его арестовали? — спросил генерал у служаки.

— По доносу, из которого следует, что он — русский агент, выдающий себя за бывшего офицера.

— Придется ему, видимо, посидеть под стражей до выяснения всех обстоятельств, — сообщил чин даме.

— Ни за что! Я требую, чтобы с его делом познакомился сам император! Требую! Вы понимаете, что это для вас может значить?

— Хорошо. Проводите арестованного к приемной Его императорского величества, я доложу о нем секретарю.

— Я пойду с вами, — непреклонно сказала Амалия.

— Как вам будет угодно, мадам.

Глава шестьдесят девятая

Прием у Наполеона

Оказалось, что император находится в большой гостиной и проводит прием своей знати и дам. Собственно, в эту компанию ехала и Амалия, когда встретила давнего аманта. Это ее ничуть не смутило, в итоге Ржевский оказался торжественном зале и сразу попался на глаза Наполеону.

— Кого это вы ко мне привели, Амали? — спросил он с притворной строгостью.

— Незаслуженно арестованного гусара, моего хорошего знакомого, — был ее ответ.

— Гусар? Какого полка?

— О… ского гусарского полка ротмистр Ржевский, — отрапортовал Дмитрий.

— Так ты русский гусар? Ха-ха! И что же русский гусар делает в моей империи?

— Я был тяжело ранен и не успел эвакуироваться с русскими войсками. Живу из милости у доброй парижанки.

— Это мне понятно. Сейчас многие француженки остались без мужей и потому рады пригреть даже иностранца. Не стыдно жить на чужом иждивении?

— Я выступаю в цирке, показываю публике фехтование саблями и акробатику на лошадях.

— Я не ослышался: ты владеешь двумя саблями?

— Да.

— Можешь нам показать свое умение?

— Фехтовать связанным я не умею.

— Развяжите ротмистра и дайте ему две сабли.

— Ваше императорское величество, — вмешался унтер. — Этот человек подозревается в шпионаже на Россию.

— Вот как? — улыбнулся Бонапарт. — Что же секретного можно узнать, работая в цирке и живя на окраине Парижа? Или вокруг ротмистра вьются подозрительные личности?

— К нам пришел донос от жительницы того же дома, в котором живет этот русский. Она написала, что он, видимо, остался в Париже, чтобы шпионить. Больше ничего в доносе не было.

— Типичный оговор, — засмеялся император. — Возможно из зависти. Можете быть свободным, унтер-офицер, вы нам больше не понадобитесь. А вы, ротмистр, пока разминайте кисти. Кстати, может кто из присутствующих здесь моих офицеров тоже владеет двумя саблями? Огюстен, ты ведь у нас лучший фехтовальщик среди гусар…

— Нет, моя левая рука не так ловка, как правая, — мрачновато сказал гусар в голубом доломане. — А с этим ротмистром я дуэлировал год назад и подтверждаю: двумя саблями он владеет безупречно.

— Ранил меня из пистолета один из приятелей этого гусара, — внезапно вмешался Ржевский. — Как раз в тот момент, когда мы вложили сабли в ножны.

— Подлый выстрел? — возмутился Наполеон. — Кто этот человек без чести и совести, Огюстен?

— Он умер почти сразу, так как был перед тем сражен саблями русского.

— С мертвого спроса нет, — заключил император и спросил Дмитрия: — Что же мне с вами делать? А вот что: я предлагаю вам, ротмистр Ржевский, поступить ко мне на службу — тоже в гусарский полк и тоже командиром эскадрона. Причем полк этот входит в состав моей Молодой гвардии. Или вы претендуете на Старую?

— Благодарю за предложение, Ваше величество, — сказал Дмитрий с легким поклоном. — Сражаться под командованием самого одаренного полководца современности — великая честь. Но я давал присягу служить России и предать своего императора не могу.

— Жаль! — с сердцем сказал Бонапарт. — Придется снова решать вашу судьбу. Как мне поступить, дамы и господа? Ты, Амалия, молчи.

— Отпустите его! — сказал еще один знакомый Дмитрию женский голос. — Я его ненавидела три года назад как захватчика моей Польши, но он из тех редких мужчин, кто умеет понять, чего хочет женщина. Нельзя повергать в прах таких умельцев. Они расцвечивают нашу жизнь красками, поднимают нас над землей, вселяют веру в наше совершенство!

— Да, да, да! — воскликнула Амалия. — У меня нет причин любить Каролину, но сейчас я с ней целиком согласна! Пощадите Митью, мой император, отпустите его в свое отечество!

— Другими словами, я должен унять свою ревность и отпустить того, кто побывал в ваших объятьях до меня? А возможно будет и после?

— Не будьте ребенком, Ваше величество, — мягко сказала Амалия. — Мы верим в вашу исключительную справедливость и честь, иначе нас здесь с вами бы не было. Вы олицетворение рыцарственности: так покажите нам еще один ее пример.

— Я ведь велел вам молчать, Амалия, — напомнил упрямо император.

— Пусть едет к себе в Татарию, — вдруг сказал Огюстен. — Мы поступили с ним год назад не по-рыцарски. Вы можете компенсировать наш проступок. А мы потом заслужим ваше прощение, мой император.

— Других мнений нет? — спросил Наполеон. — Вижу, что нет. Так и быть: я даю вам, ротмистр, 24 часа на выезд из Парижа и еще неделю на выезд за пределы Франции. Проездные документы и деньги на дорожные расходы будут вам выданы. Засим я с вами прощаюсь. Не возвращайтесь во Францию.

— Мои слова, сказанные вам два года назад, в силе, Митья, — шепнула скороговоркой Амалия и неискренне заулыбалась властителю Франции и многих-многих женщин Европы.

А в коридоре его догнала Каролина и спросила, улыбаясь:

— Я сегодня себя реабилитировала в твоих глазах, Дмитрий?

— Я поражен Каролина: и встречей нашей и вашей речью. Благодарю за все.

— Ты сможешь уделить мне сегодня пару часов?

— Нет, милая пани. Но если вы окажетесь, наконец, в Гродно, а лучше в Москве и пришлете мне весточку — я прилечу и постараюсь вдохновить вас не раз и не два…

— Очень, очень жаль. Но спасибо судьбе и за эту встречу. Я обязательно напишу вам, Дмитрий. Но куда?

— На Московский почтамт до востребования. Ибо в других адресах письмо может попасть не в те руки.

— Давай же все-таки поцелуемся!

— Вон за той портьерой?

— Да, да! И не спеши отрывать от меня своих губ и рук…

— А если…

— Обязательно, Митя!

Франсуаза обрушилась на Ржевского с гневными обвинениями (как же, три часа где-то шлялся!), но услышав о высылке мужчины, которого привыкла считать своим, завыла в голос. Понадобилось все искусство хитроумного гусара, чтобы снизить накал ее страстей. Под утро она все же уснула и дала поспать Дмитрию, но долго лежать было нельзя: предстояло идти обратно в Тюильри, выбивать из имперских служак подорожную и подъемные. Потом опять были объятья с Франсуазой: сначала любовные, а потом прощальные. Наконец, дилижанс на Страсбург заскрипел и двинулся в путь, оставляя за оконцем безутешную добрую парижанку.

Эпилог

Семейная жизнь Городецкого привела к закономерному событию: беременности его второй супруги. А он втихаря надеялся, что в этот раз ему повезло встретить бесплодную женщину. По мере роста живота у Нины росло и отчаяние попаданца: неужели опять им придется пережить смерть ребенка? В итоге он стал совсем плохо спать и даже плохо есть и значительно отощал. В то же время у него появилась привычка дремать в середине дня — как когда-то в 21 веке. Он пытался с этой сонливостью бороться, умывался холодной водой, шел гулять, но стоило ему зазеваться в своем кабинете, как он падал на кушетку. Вот и сегодня после написания заключительной главы «Похождений поручика Ржевского» (остался эпилог) он впал в эту досадную летаргию…

Проснувшись, он недоуменно поморгал глазами и горько-горько застонал: все, кончилось его попаданство! Он опять находится в унылом 21 веке, к тому же в своем обветшалом теле! Походив бесцельно по квартире (почему-то совсем не пыльной), он сунулся наконец в ноутбук и увидел на экране число: 21 марта 2021 года. То есть в его действительности не прошло еще и дня, как он вернулся? Так может это был всего лишь сон? На три полноценных года, проведенных в 19 веке?

А где же рукопись «Похождений»? Нет ее, нет! Такой огромный и принесший удовольствие труд стал эфемерным? Нет, нет, нет, я так не согласен! Что же делать? Городецкий порылся в своей памяти и стал вспоминать то один эпизод книги, то другой, а вот и третий! Делать нечего: придется все вспоминать и по новой записывать. Одна радость: не в старинной тетради и ручкой с чернилами, а в ноутбуке! Ну, поручик, придется тебе вновь саблей помахать и с девами словесной эквилибристикой позаниматься — прежде чем приступать к эквилибристике постельной! Но сначала напишука я все-таки эпилог…

После Смоленска Дмитрий Ржевский стал потихоньку волноваться: как-то примут его матушка и полузабытая Людмила — жена неведомого Баскакова. Наконец он достиг Ржева, покинул дорожную карету и пересел на телегу к мужику, жившему недалеко от Борок. Последние две версты отставной гусар (был он все же в своем красном доломане и синих штанах) прошел пешком — и вот она, подъездная дорога к его усадьбе. На крыльце он увидел двух женщин в капотах и шустрого карапуза, который все норовил убежать от нянек, а они его ловили.

Вдруг одна из них (постарше) выпрямилась, взглянула из-под руки на приближающегося незваного гостя и поспешила навстречу, путаясь в подоле платья.

— Митенька! — воскликнула она слабым голосом, и Дмитрий подхватил к себе на грудь постаревшую матушку (а ведь ей и 50 лет нет!) и стал целовать увядшие щеки, говоря: — Маменька, маменька! Я вернулся! После первых объятий и восклицаний, Дмитрий спросил:

— Там не Людмила хороводится?

— Нет, Митенька, — суховато сказала матушка. — Ее нет с нами уж с полгода. Как пришло известие о том, что ты пропал без вести во Франции, она сильно стала задумываться и однажды пропала из дому. Перед этим заезжал к нам один пригожий офицер, так я думаю, что она с ним сговорилась. И про сына своего забыла…

— Вот как, — сказал чуть растерянно Митя, но вернул себя в чувство и спросил: — Значит, это Ванюшка там по крыльцу бегает? После чего пошел быстрым шагом к дому знакомиться со своим сыном.

27 февраля 2021 года. г. Красноярск.

Content

Васильев Николай
ПОХОЖДЕНИЯ ПОРУЧИКА РЖЕВСКОГО

Глава первая Бойся своих желаний, иногда они сбываются

Глава вторая Приятное знакомство

Глава третья Поездка к князю Мещерскому

Глава четвертая Новые встречи

Глава пятая В Ректорском доме

Глава шестая В виртхаусе

Глава седьмая Квартирное везение

Глава восьмая С Олимпиадой тэт-а-тэт

Глава девятая От кринолина к конке

Глава десятая Первый блин: красивый, но несъедобный

Глава одиннадцатая Урок Маланьи

Глава двенадцатая И снова Хохряков

Глава тринадцатая Купец новой формации

Глава четырнадцатая Как один немец помог одному свиданью

Глава пятнадцатая Внезапная страсть

Глава шестнадцатая Дамы и гусары

Глава семнадцатая Ржевский появляется на сцене

Глава восемнадцатая Звериная суть критиков

Глава девятнадцатая Бал в Гродно

Глава двадцатая Два успеха

Глава двадцать первая Первый бой Ржевского

Глава двадцать вторая Московские страсти

Глава двадцать третья Бои на неманских переправах

Глава двадцать четвертая Визиты

Глава двадцать шестая Ужин в Несвиже

Глава двадцать седьмая Решительный дебют

Глава двадцать восьмая Два триумфа и удачное словотворчество

Глава двадцать девятая Бой у местечка Мир

Глава тридцатая Страсти любовные и военные

Глава тридцать первая Поспешный брак

Глава тридцать вторая Обживание в роли мужа

Глава тридцать третья Вступление в Смоленск

Глава тридцать четвертая Разведка Замощья

Глава тридцать пятая Спасательная экспедиция

Глава тридцать шестая Догадки

Глава тридцать седьмая Советы Ржевского

Глава тридцать восьмая Хитрушки на войне и в мире

Глава тридцать девятая Совращение монашки

Глава сороковая Ржевский на Курганной батарее

Глава сорок первая Визит к губернатору

Глава сорок вторая Дело у деревни Чириково

Глава сорок третья Обольщение поповны

Глава сорок четвертая Переезд в Петербург

Глава сорок пятая Встречи в Зимнем дворце

Глава сорок шестая Развлечения Макса с фрейлинами

Глава сорок седьмая Путь к Варшаве

Глава сорок восьмая Неудачный приступ

Глава сорок девятая Страстная Бася

Глава пятидесятая Недолгая служба под командой Давыдова

Глава пятьдесят первая Встреча с Пушкиным

Глава пятьдесят вторая Женщины Дрездена

Глава пятьдесят третья Поражения при Лютцене и Баутцене

Глава пятьдесят пятая Как предотвращаются дуэли

Глава пятьдесят шестая Дама из Олау

Глава пятьдесят седьмая Соблазнение Марты

Глава пятьдесят восьмая Военные проекты попаданца

Глава пятьдесят девятая Бои после перемирия

Глава шестидесятая Энгельхен из Бауцена

Глава шестьдесят первая Авантюра в Вартбурге

Глава шестьдесят вторая Семейство Эйлер

Глава шестьдесят третья Битва народов под Лейпцигом

Глава шестьдесят четвертая Приключение в Висбадене

Глава шестьдесят пятая Взятие Парижа

Глава шестьдесят шестая Новая свадьба

Глава шестьдесят седьмая Шаг из Пале Рояль в Тюильри

Глава шестьдесят восьмая Неожиданные встречи

Глава шестьдесят девятая Прием у Наполеона

Эпилог