Васильев Николай

ТРИ ЖИЗНИ ОДНОГО ИЗ НАС

Скучная жизнь

Глава первая

Досуг в чужом городе

Как-то ласковым майским днем 1984 года, когда разгулявшееся солнце еще и не думало покидать небосвод, но малая стрелка часов уже шагнула за цифру «6» и на улицах некоего уютного среднерусского областного центра стало почти многолюдно, трое молодцеватых командированных, только что заполучивших места в приличной гостинице, озаботились очередной, более душевной проблемой: чем заполнить вечерний досуг?

— Что тут долго думать? — нажимал Егор Петрович Бутусов, крепкий мужчина лет сорока пяти, густоволосый, бровастый и басовитый, очень похожий на молодого Брежнева. — Берем по бутылке водки, пива, разной закуси — и в номер, тем более что он трехместный. Тепло, светло и никаких приключений на задницу! К утру проспимся — и на объекты…

Однако это разумное предложение не вдохновило более молодых, под тридцать, коллег.

— Ну что ты, Палыч, — урезонил его Сергей Карцев, бывший среди них за главного, — этак гульнуть мы и в своей Тьмутаракани можем. А тут почти столица, иные возможности, которые грех не использовать.

— Вообще-то, жена советовала мне сходить в театр, — с ноткой неуверенности в целесообразности такой формы отдыха проговорил Александр Хмельницкий: высокий широкоплечий блондин с темными усами, почти воплощенная мечта женщин, если б не его совершенное простодушие, граничащее в глазах упомянутых бестий с преступлением.

— Что ж, вот под рукой сегодняшняя газета, глянем, что идет в театрах, — живо подхватился Карцев. — Та-ак, в Драматическом: «На всякого мудреца довольно простоты», пьеса незабвенного господина Островского. Поверил ли бы он провидцу, предсказавшему столь долгую жизнь его замоскворецким историям? Впрочем, эта пьеска живая, пикантная, но ведь ее недавно показывали по телевидению… С Васильевым в главной роли — ты, наверно, помнишь, смотрел? Где он дурит всех подряд — генерала, тетушку, барыню и ее дочку, — а попался на дневнике… Помнишь?

— М-м… Вроде видел, — протянул Александр.

— Что ж ее тогда по новой смотреть, да еще в здешнем варианте, только впечатление портить… Теперь в Музыкальной комедии: ага, «Веселая вдова»… Тоже сто лет в обед. Да и веселого в ней, честно тебе скажу, мало: я смотрел — конечно, по телику. Вот на «Сильву» можно было бы сходить: там и ухохочешься и музыкальные куски хорошие. Посмотрим завтра афишу на месяц — вдруг как раз угодим? Ну, а других театров тут вроде нет.

— Может, тогда в кино сходим? — предложил Хмельницкий и тут же заморгал, осознав убогость своей фантазии.

— Гениально! — язвительно откликнулся Карцев. — Еще съедим по мороженому, после фильма попьем морсу, затем на горшок и спать! Нет уж, Саша, кины дома смотреть будешь — по субботам, вместе с женушкой ненаглядной. А здесь ты на воле, со своими товарищами, и этой волей надо воспользоваться на все сто — чтоб потом не охать об упущенном времени.

— Ты на баб что ли, Андреич, намекаешь? — вклинился Бутусов. — Где ж их взять? Пойти по номерам или на Бродвей местный?

— Э-эх, темнота, а для чего же тогда существуют рестораны? В том числе и при нашей гостинице? Я, между прочим, в прошлую командировку в нем побывал: то, что надо! Уютно, вкусно, танцы до упада, публика разгульная, но приличная и полно свободных женщин. Да одни официанточки чего стоят: все молоденькие, стройненькие, сладкоголосые, считают тику в тику — так и хочется ей сверху накинуть! Это у них так стало после ремонта; раньше было помпезно и в то же время убого, в казарменно-вокзальном стиле…

— Да ведь там, наверно, дорого, нам никаких командировочных не хватит? — засомневались товарищи в один голос.

— Ерунда, по десять-пятнадцать рэ с носа обойдется, если не шиковать. Гарантирую, что будем и сыты и пьяны и в хороводе из женщин. Это одному там как-то не с руки, а в компании не заскучаем.

— Ну, разок сходить, пожалуй, можно, — дозрели провинциалы.

— Тогда поспешим, пока все столы не разобрали, после семи будет поздно. Хотя, вот что: вы идите переодеваться, а я пока займу места. А придете — я пойду прихорашиваться. Лады?

После семи в ресторане, действительно, не осталось свободных мест. Лишь стол на проходе, где сидели напряженные Бутусов и Хмельницкий, выглядел как-то неприкаянно. Впрочем, на нем уже стояли блюдо с рыбным ассорти, салатница с овощами под майонезом, а также кувшин с клюквенным морсом и графинчик водки, из которого незадачливые гуляки решились отпить по рюмке. Наконец, в дверях появился преображенный Карцев: в светло-серых, чуть расклешенных от бедра брюках и темно-синем зауженном однобортном пиджаке с бронзовыми пуговицами, ослепительно белой рубашке и узком синем с красной искрой галстуке, повязанном с искусной небрежностью. Его темно-русые волосы были, против обыкновения, расчесаны пробором посередине и симметрично обрамляли бледное лицо, отчего оно, от природы скорее круглое, казалось аристократически продолговатым. Да и вся его фигура будто вытянулась, хотя росту в Карцеве было лишь метр семьдесят два. Он не спеша обозрел собравшихся в зале из-под чуть прищуренных век, легкой, танцующей походкой подошел к своему столу и сел лицом к эстраде.

— Ну, Сергей, ты прямо красавцем выглядишь, сегодня все женщины твоими будут! — с обычной простотой восхитился Хмельницкий.

— Всех мне, сам понимаешь, не объять, — улыбнулся Карцев. — А вот закадрить одну хорошенькую курочку просто обязан — коли зазвал вас сюда. Кстати, вы уже приложились?

— Выпили по одной, — солидно пробасил Палыч. — А между первой и второй…

— …перерывчик небольшой! — дружно подхватили сотрапезники и наполнили рюмки.

Минут через пятнадцать они вполне оживились и освоились, приканчивая графинчик, закуски и болтая, о чем попало. Сергей Андреевич уже собирался дать знак официантке, чтобы она несла заказанные бифштексы и второй графин, как вдруг та сама подошла к ним с просьбой.

— У вас за столом есть свободное место: позвольте подсадить к вам двух женщин?

Ответили все разом:

— Хорошеньких? (Хмельницкий). Грех отвергать женщин (Карцев). Лучше бы трех (Бутусов).

Через минуту она подвела к ним припозднившихся дам лет тридцати-тридцати пяти. Одна из них — статная, полногрудая и крутобедрая, поощрительно улыбающаяся, с уверенной повадкой — явно была лидером; вторая, как водится, держалась в тени, хотя природа и ее плотью наделила щедро. Дам усадили на лучшие места, перетасовавшись и потеснившись, стали знакомиться, предлагать водочку и остатки закусок… Они, держа марку, отказывались, сделали свой заказ; впрочем, немного погодя, выпили по рюмке…

Тем временем официантка принесла мужичкам бифштексы, гарнир, еще графинчик, а следом оделила и женщин. Тут и вовсе за столом оживились и выпили вновь, крепя растущую приязнь. Больше, конечно, балагурили Карцев и раскованная Татьяна, между тем приглядываясь друг к другу. Однако результат их обоих, видимо, разочаровал: за радушием и улыбками новообретенной знакомой Карцев распознал изрядную расчетливость; вероятно, что-то неподходящее обнаружила в разговорчивом соседе и Татьяна, так как, продолжая с ним любезничать, она стала все чаще откликаться на неуклюжие комплименты Александра, вполне подпавшего во власть ее несколько циничного обаяния. Что касается Бутусова и застенчивой Валентины, то они предпочли в застольи роли слушателей и зрителей — не забывая, впрочем, прилежно кушать и выпивать.

Вдруг в зале раздались звуки настраиваемых инструментов, и все живо закрутили головами. Из группы музыкантов на эстраде выдвинулся патлатый и бородатый ритм-гитарист и заговорил в микрофон:

— Добрый вечер, уважаемые посетители! Сегодня для вас в этом зале выступит вокально-инструментальная группа «Дрозды»! Вы слыхали, как поют «Дрозды»? («Да!» «Нет!») Нет? Ну, так сегодня услышите! И вместе с нами услышите настоящую соловушку — несравненную Лялю Солнцеву! (Из-за ширмы выпорхнула миниатюрная, символически одетая девушка с гривой черных блестящих волос и мило поклонилась). Желающие могут заказывать нам популярные песни, за исключением блатных и иностранных. Мы споем их в лучшем виде! А пока — и он повернулся к музыкантам — неувядаемый шлягер последних десятилетий: песня о жемчужине у моря, то есть об Одессе!

И пошло раскручиваться, набирать силу основное ресторанное действо предперестроечной России: музыкально-танцевальное. В сторону выпивку, закуски и разговоры, пора брать женщин на абордаж! К тому же под этот грохот и не поговоришь — «мы не в Чикаго (Париже, Лондоне…), моя дорогая», где рестораны и дансинги пространственно разведены… Ах, тогдашние хиты: «Миллион роз», «Лаванда», «Зеленый светофор» и, конечно, «Соловьи поют, заливаются»… Мертвого способны были расшевелить, а уж молодых подвыпивших мужчин и женщин просто бросало друг к другу под такую музыку…

Спустя полчаса Сергей окончательно махнул рукой на приличия и, предоставив Сашке с Татьяной упиваться друг другом от танца к танцу, а тихушницу Валентину сплавив на попечение усидчивого Бутусова, пустился в путешествие по залу (уже, конечно, без пиджака), перепархивая от одной прелестницы к другой, не стесняясь поднимать их и от столов. Танцевал он энергично, с выдумкой, обвивая гибкий стан очередной пассии то одной, то другой рукой, вращая ее и раскачивая, отстраняя и притягивая, проскальзывая и стискивая, заходя с томительной медлительностью со спины и двигаясь в полуприсяди: бедро к бедру, щека к щеке… Подолгу он ни с одной не задерживался, по опыту зная, что главное «засветиться», обратить на себя внимание многих — а там уж добыча на ловца сама выбежит.

По завершении одного из танцев он поймал на себе взгляд молоденькой девушки, сидевшей за одним из угловых столов, меж двух крупных теток — то ли день рождения там отмечали, то ли что-то еще… Девушка была прехорошенькая, стройненькая и явно скучала. Вновь заиграла музыка («Море, море…») и милашка опять посмотрела в сторону Сергея, притулившегося к колонне. Не отрывая от нее вгляда, он подошел и пригласил с полупоклоном. Тетки нахмурились, но опекаемая решительно встала из-за стола.

Они ввинтились в толпу танцующих, в самую ее середину, Сергей обнял тоненькую фигурку, слегка привлекая к своей груди, как вдруг эта ангелица обхватила его со спины за плечи и с силой прижалась далеко не символическими грудями. А также бедрами и животом… По жилам его будто пламя пробежало, кровь яростно запульсировала, а мужское «естество» повело себя самым естественным образом, — что маленькую фурию явно порадовало. В теснейшем сплетении они пробыли весь танец, лишь слегка раскачиваясь. Под конец он отстранил ее голову и беззастенчиво впился в свежие губы…

Когда последний аккорд истаял в воздухе, она уронила руки, окинула его косвенным взором, что-то прошептала («спасибо», что ли?) и пошла деревянным шагом под надзор встревоженных дуэний. Сергей же, слегка пригнувшись и засунув в карман брюк руку с целью посильной маскировки кое-чего, покултыхал в туалет, где стал приходить в себя.

— Вот чертовка, — с восхищением усмехался он, — ни грамма стеснения! Ее бы и закадрить — да куда, при таком оцеплении…

После этого абордажа наоборот Карцев решил немного передохнуть от танцев за своим столом. Подойдя к нему, он увидел Бутусова сидящим рядом с прилично поддатой Валентиной. Встряхивая цепкой дланью ее полную коленку и вперив горящий взор в очи, Егор Палыч говорил тихо и проникновенно:

— Весь мир — бардак, все люди — бляди!..

Та безмолствовала, но рук не отталкивала.

Сергей сел от них поодаль, чтобы не мешать проклевывающейся идиллии, но тут в танцах наметился большой перерыв и к столам потянулись все. Появились и Александр с Татьяной: сыто улыбающиеся, довольные друг другом. Застолье возобновилось, благо и водка и закусь еще наличествовали. Впрочем, пили и ели скорее по инерции, действительно заполняя вынужденный тайм-аут. Немного погодя дамы удалились «пудрить носы», а мужики оживились.

— Послушай, Серега, — доверительно склонился Хмельницкий, — у меня с Татьяной продолжение намечается. Но, во-первых, она живет где-то за городом, а еще я беспокоюсь, не подхвачу ли от нее какую-нибудь заразу? Да жене и привезу? Она ведь меня поедом есть будет… Может, ну его на фиг, приключение это? Хотя баба сдобная, да еще и словечки всякие знает, от которых у меня аж из брюк рвется…

В ответ на этот стон души Карцев, пошарив в кармане своего пиджака, достал упаковку из нескольких презервативов и передал ее Сашке со словами:

— Ты, идя сюда, вроде знал, как дело может обернуться, а все же не запасся самым необходимым. Хорошо, я у вас есть, не так ли?

— Сергей! Ты не только умный, но и самый… самый…

— Ладно, не напрягайся. К сожалению, от букарашек эта резина не защитит, тут остается надеяться на везение. Хотя, по-моему, она баба все же чистоплотная и с кем попало в койку не ложится. Твоя же порядочность у тебя на лице написана. Это она удачно к нам подсела и, уверяю тебя, использует такой шанс на сто, а то и сто двадцать процентов. То есть высосет тебя до донышка. Успокойся, я не деньги имею в виду, которых у тебя все равно нет, а твою мужскую силу.

— Ну вот, опять ты меня в сомнение вводишь…

— Уж чего-чего, а сила у тебя немереная и просто так не иссякнет, восстановится.

— А если жена догадается? Я ведь после командировок обычно так на нее набрасываюсь…

— О, господи! А в этот раз скажешь, что очень дорога была утомительная. Или что ты здесь малость приболел: простуда, или понос…

— Да? Ну, не знаю, может и сработает. А все же как-то мне не по себе…

Тут Карцев повернулся к Бутусову.

— А у тебя-то, Палыч, как дела сердечные обстоят? Поддается Валентина?

— Она, может, и не прочь, — уныло пробасил Бутусов, — только куда я ее поведу?

— Как куда — в наш номер! Ты же слышал, что Сашки в эту ночь здесь не будет, да и я рассчитываю проводить какую-нибудь туземку… Если и вернусь ночью, то ты, поди, уже управишься? Или сегодня ты обуян половым гигантизмом?

— Какой там гигантизм, мне ведь не тридцать лет. Палочку бы кинуть и то ладно.

— Может и кинешь, если не будешь сиднем… Ты вспомни молодость свою удалую, как ты девок и баб на вечорках крутил да тискал, а при случае и приходовал… Или все твои многочисленные нам россказни на деле сказками являются? В общем, как снова танцы начнутся, веди на круг Валентину и расшевели, разогрей ее как следует. А когда Сашка с Татьяной уходить засобираются, шепни своей пассии, что обязательно проводишь до дома, а пока хочешь угостить ее в гостинице такой настоечкой, какой она в жизни не пробовала.

— Да ведь у нас ничего спиртного в номере нет…

— Ну, беда! Главное, чтоб она пойти согласилась, а там свет выключишь и дожимай ее. Конечно, с болтологией. Что ты, в самом деле?! Грамотный ведь!

— Грамотный-то, грамотный, только отвык я от таких дел. С женой-то все попроще…

— Проще, это верно. Зато и удовольствие не то. Или уж, поди, и не удовольствие, а обязаловка? А, Палыч?

— Иди ты, Сергей Андреич, на фиг! — сдвинул брови Бутусов. — Давайте лучше выпьем, да по полной! А то вроде пьем — хлюп, хлюп, — а еще ни в одном глазу!

— В одном-то есть, Палыч, — примиряюще завершил разговор Карцев. — Ну, будем!

Дамы нарисовались к возобновлению танцев. Соответственно, сидеть они не захотели, и Хмельницкий вновь повлек к эстраде Татьяну, а Валентину повел (с тычком в бок от Карцева) Бутусов. Сергей же стал зорко оглядывать диспозицию: пора было и самому определиться. Но не определился: одни уже явно заняты, к другим не клонилась душа, третьи совсем были неказисты… Он подошел к танцующим, вклинился под разудалую музыку, но и танцевальный запал его исчез. Один танец сменялся другим, пляски на танго и обратно, но Карцеву становилось все скучнее. В качестве последней надежды он посмотрел в угол, где ранее томилась юная греховодница, но всей той компании след простыл. Глянул на часы: скоро одиннадцать. Он поплелся к своему столику и обнаружил там одинокого Егора Павловича.

— Что, они ушли? — спросил об очевидном.

— Да, и Сашка с ними.

— А что же Валентина?

— Да она тоже за городом живет, где и Татьяна.

— Так составил бы им компанию…

— А-а, — махнул рукой Бутусов. — Они меня и не звали…

Карцев помолчал, оглядел неряшливый стол, где остались объедки да морс на дне кувшина, и вновь поднял глаза на коллегу:

— Что, Палыч, будем рассчитываться?

— Да, чего-то тут не пьется. Говорил ведь тебе, давай в номере гульнем, так нет, вас на баб потянуло… А может, в гостиницу бутылку возьмем?

— За двойную цену? И так порядком израсходовались. Кстати, бабы-то расплатились?

— Все чин-чинарем. Даже на чай чего-то дали.

— Бедный Сашка. Ужо Татьяна на нем отквитается.

— Ну, совсем похоронил парня. Еще неизвестно, кто кого заездит. А ты, что же, так никого и не склеил?

— Клей, видать, взял не того типа: схватывает хорошо, но не держит.

Делать нечего: подозвали официантку и, в подтверждение репутации, та взяла с них по-божески. Расчувствовавшись, они щедро дали на чай и стали было подниматься из-за стола, как вдруг шедшая по проходу вполне миловидная женщина, притормозив, спросила:

— Такие интересные мужчины и уже уходят?

Всмотревшись пристальнее, Карцев узнал в ней одну из своих партнерш, с которой танцевал, будучи еще в ударе. Реакция его была почти мгновенной:

— Нет, мы передумали. Если, конечно, Вы поддержите в нас это решение и согласитесь потанцевать.

— Я согласна, — без ужимок ответила она, твердо глядя в глаза понравившемуся мужчине.

Спустя полчаса Карцев шел рука об руку с решительной Аллой в сторону ее дома, беспрестанно любезничал и думал про себя: «Неужели подарок судьбы?»

По ходу выяснилось, что в ресторане Алла оказалась почти случайно, в связи с днем рождения подруги. У подъезда дома («сталинской» постройки — одобрительно отметил Карцев) она нерешительно остановилась, но Сергей как бы галантно открыл дверь и, пропуская мимо себя прелестницу, вдруг перехватил ее рукой под грудь и припал губами к удивленно поднятому лицу, целуя без разбора щеки, нос, глаза и потом сочные, горячие, все более сладостные губы… Ощутив в ней подъем чувств (в нем самом их было уже предостаточно), он стремительно повлек ее по лестнице на второй этаж, к оконной нише (не раз в студенчестве ему доводилось соблазнять девочек в подобных нишах!), но возле нее Алла опамятовалась и отстранилась.

— Нет, нет, не здесь. Пойдем ко мне.

Они поднялись еще на этаж и, стараясь не шуметь («дочка может проснуться…»), вошли в темную прихожую. Взяв Карцева за руку, Алла провела его на кухню и попросила подождать — все так же, без света. Ждать пришлось, как показалось претенденту, долго. Наконец, кухня озарилась электричеством, дверь открылась и вошла хозяйка — уже в халатике, голоногая.

— Спит в своей комнате, — сказала она. — Может, выпьешь чаю?

Не вставая с табурета, Сергей скользнул ладонью по бархатистой коже под халатик и не обнаружил там трусиков.

— Какой чай, — шепнул он, тотчас поднявшись на ноги, — потом с чаем…

Сбрасывая по ходу пиджак, рубашку, туфли и подталкивая перед собой вожделенную женщину, он добрался к уже разобранной постели, откинул одеяло, прыгающими пальцами расстегнул тут же соскользнувший халатик и, легко подняв Аллу на руки, уложил на кровать. Справившись с остатками своих одежд и прямо-таки содрогаясь от страсти, нырнул в кольцо ее поднятых рук, напрочь забыв о необходимости предварительных ласк и презервативе…

Они лежали обездвиженные после страстной бури, как вдруг Алла повернулась к нему, забросив руку и ногу поверх только что бывшего могучим мужского тела, и, легонько целуя в висок, щеку и лоб, стала нашептывать о том, как ей было с ним хорошо, как давно она подобного не испытывала, каким сильным он оказался и как трудно ей было удержаться от криков — хотя раньше она умела себя контролировать… Какой мужчина сможет остаться спокоен, слыша подобные признания?

Одним движением Сергей перебросил прелестницу на себя и стал разнеживать теплыми ладонями и пальцами ее чуткую узкую спину, неожиданно объемные, гладкие, чуть прохладные ягодицы и бедра… Одновременно он говорил ей сладостные для женского уха слова: как хороши на вкус ее губы, прекрасны глаза, изумительно мягка кожа, обворожителен голос… «А запах! Тебе не нужны духи, ты сама могла бы продать свой запах за миллионы долларов госпоже Шанель и та на духах с этим запахом обогатилась бы еще больше… А какая ты умница: не дала мне уйти из ресторана! Лежал бы я сейчас в холодной гостиничной постели и мял подушку!».

Какая женщина, слыша столь желанные речи и нежась под ласковыми вездесущими руками, может долго оставаться без движения? Ее раковина тотчас нашла волшебную мужскую штуку, и вот они вновь стали раскачиваться на упругих волнах. Ствол ее гибкого тела вздымался все выше и выше и к Алле пришел оргазм, пережив который, она с приятным удивлением ощутила прежнюю незыблемость мужского аргумента. И с удовольствием продолжила прерванное занятие… Этой удивительной стойкости, впрочем, было простое объяснение: Сергей, будучи опытным женолюбом, наглухо пережал канал в основании «штуки», хотя испытывал немалые страдания… Наконец, он прекратил свои ухищрения и, перехватив инициативу, с силой оросил Аллино чрево.

— Слава богу, что у меня только месячные кончились, — вырвалось у нее, — а то наделал бы ты мне делов!

— Вообще-то у меня есть с собой презервативы, — запоздало признался Карцев, и они оба приглушенно расхохотались.

Глава вторая

Заманчивое предложение

И вновь солнце бодро катит по небосклону, но уже утром следующего дня и далеко не ранним. Но в чем первое преимущество командированного? В том, что ему нет нужды являться в пункт командировки к началу трудового дня. К тому же это дурной тон. А второе преимущество? Правильно: ему неприлично дожидаться и конца рабочего дня. Но до реализации второго преимущества уставшему на досуге командированному еще надо дожить…

Так или примерно так балаболил мысленно тем утром Карцев, вяло начищая зубы в гостиничном умывальнике, а потом соскребая ненавистную щетину. «Все же четырех часов для сна маловато, — резюмировал он. — А как же бедная Алла, ей ведь уже положено быть на работе?»

Впрочем, он был того мнения, что женщины гораздо выносливее мужчин — хотя бы в некоторых отношениях.

В номере бывалый Бутусов уже вспузырил бритвенным кипятильником воду в стаканах, заварил чай и соорудил по паре бутербродов с сыром и колбасой. Уплетая с неожиданным аппетитом этот нехитрый завтрак, вновь запереживали по поводу Сашки, не явившегося и поутру.

— Все же зря ты его втравил в это дело с бабами, Андреич, — пенял Карцеву Бутусов. — Где в случае чего его искать? И дело будет стоять…

— Чему нас партия учит, Палыч? — демагогически защищался Карцев. — Людям надо доверять! Тогда и они к тебе доверие проявят.

— Доверяй, да проверяй. А как ты их проверишь, адресок-то неизвестен! — гнул свое не раз битый Бутусов.

— Ладно, не кипишуй раньше времени. К вечеру точно объявится. А его сегодняшние объекты мы за неделю наверстаем. Ну что, по коням?

В десять ноль пять, следуя по улице Ленина, Карцев подошел к дверям старинного двухэтажного особняка под номером 17 и убедился, что в нем действительно размещается Энский государственный проектный институт водного хозяйства, то есть ГИПРОВОДХОЗ, где ему предстояло навести небольшой шмон. Он вошел в гулкий безлюдный вестибюль с квадратными колоннами и, сверившись с кабинетным указателем, вывешенным на одной из колонн, поднялся по широкой лестнице из тусклого выщербленного мрамора на второй этаж, где на одной из вычурных дверей обнаружил эмалевую табличку с надписью «Приемная».

За дверью его ноздри затрепетали от аромата свежесваренного кофе, а глаза чуть дрогнули, наткнувшись на вопрошающий взгляд эффектной стройной блондинки в деловом темно-синем костюме, смотревшемся на ней как изысканный вечерний туалет.

— Вы к директору? — с ноткой интимности в голосе спросила нимфа, она же секретарша. Эта нотка, уловленная чутким на такие вещи Карцевым, означала, что его манера одеваться и держаться, молодость и одновременно мужественность, мгновенно оценены и восприняты благосклонно.

— Может быть. Но сначала, несомненно, к Вам, — с похожей ноткой ответил неисправимый ловелас. И пояснил, подавая свое предписание: — Вряд ли ваш директор лично регистрирует командировки…

Предписание с улыбкой было принято, но по мере чтения лицо секретарши становилось все более озабоченным.

— Значит, Вы к нам с проверкой? — подытожила она.

— Увы, именно так.

— А ведь Анна Григорьевна о Вас недавно говорила…

— Что, директор — женщина?

— Ну да. Она мне жаловалась, что все последние проекты водозаборов блокирует какой-то Карцев. Это же Вы?

— Я, — со вздохом признался Сергей Андреевич.

Неожиданно из динамика на секретарском столе раздался чуть раздраженный женский голос:

— Леночка, что там сегодня с кофе?

— Несу, Анна Григорьевна, — нажала кнопку селектора секретарша. — А к нам здесь командированный прибыл, Карцев Сергей Андреевич.

— Карцев? Из гидрогеологической экспедиции?

— Да.

— Пожалуйста, пригласи его в мой кабинет.

— Может, еще чашку кофе прихватить? (Вы пьете кофе? — обратилась секретарша шепотом к Карцеву. Тот кивнул.).

— Да, конечно, Леночка.

Секретарша отключилась, сделала для Карцева круглые глаза и по-быстрому сервировала поднос.

— Откройте мне дверь, — по-свойски указала она, — и идите следом.

В светлом, просторном, на три окна, кабинете из-за длинного стола навстречу Карцеву энергично вышла аккуратная невысокая темноволосая женщина лет сорока пяти и, зорко вглядываясь в него, протянула по-мужски руку:

— Пашкевич Анна Григорьевна. А Вы, значит, и есть Карцев Сергей Андреевич?

— Просто Карцев. До Андреевича, мне кажется, не дорос.

— А, по-моему, вполне. Хватка у вас как у зрелого мужа. Да Вы присаживайтесь к столу, поближе, выпьем пока по чашке кофе. Леночка очень неплохо научилась его варить.

Секретарша, расставлявшая чашки, сахар, сливки и печенье, слегка покраснела от полученного в присутствии интересного мужчины комплимента и тихо ретировалась.

— Вы ведь недавно работаете в экспедиции? — неспешно смакуя кофе, начала разговор директор.

— Полтора года.

— А в должности куратора по охране подземных вод от истощения и загрязнения?

— Уже год.

— И как Вы себя чувствуете в этом качестве?

— Втягиваюсь понемногу. К сожалению, во многом приходится идти наощупь, так как это дело новое: не только для меня, но и для экспедиции в целом…

— Значит, понемногу? А нам здесь показалось, что Вы взялись за эту охрану весьма горячо и круто. Или это только наши проекты Вы режете на корню?

— Не только. Да и ваши я, в сущности, не режу, а всего лишь прошу рассчитать уровни будущих депрессионных воронок на проектируемых водозаборах. О них в ваших проектах ни слова, ни полслова. А что, если вы построите водозабор, а лет через двадцать водоносный горизонт в его районе будет истощен, и потребителю, заплатившему за него денежки, ничего не останется, как строить новый водозабор, где-нибудь в стороне? А все почему? Потому, что при проектировании не были сделаны расчеты максимально допустимой и оптимальной производительности водозабора. Потому что вы ведете проектирование по устаревшим руководствам, верным лишь для одиночных скважин и маломощных водозаборов.

— А что, вы новые руководства имеете?

— Конечно. Собственно, это не совсем руководства, а монографии и коллективные труды наших и зарубежных гидрогеологов, впрочем, одобренные Министерством геологии СССР и рекомендованные к практическому использованию в различных отраслях — там, где широко эксплуатируются подземные воды. В вашем случае очень хороша, по-моему, книга «Гидродинамические расчеты в районах подземных водозаборов», в которой разобраны практически все возможные гидрогеологические обстановки и сделаны типовые расчеты депрессионных воронок применительно к этим обстановкам. Я, кстати, специально привез ее с собой — для вас.

С этими словами Карцев открыл свой «дипломат» и подал Анне Григорьевне рекомендованную книгу. Та с интересом полистала ее и затем, щелкнув селектором, проговорила в микрофон:

— Вероника Матвеевна, зайдите ко мне!

Повернувшись к требовательному визитеру, она осведомила:

— Это наш главный специалист по проектированию скважин.

Через минуту в кабинет с озабоченным выражением лица вошла невыразительная, средних лет толстушка. Зацепив краем глаза посетителя, она с заметным подобострастием обратилась к директору:

— Вызывали, Анна Григорьевна? — Хотя вызов был, верно, слышан не только ей, но и всему ее отделу.

— Вот, Вероника Матвеевна, познакомьтесь: Карцев, Сергей Андреевич, из гидрогеологической экспедиции.

Та похлопала глазами и умильно заулыбалась в лицо заочно знакомому требовательному куратору.

— С проверкой к нам приехали Сергей… Андреевич?

— Скорее помочь вам, Вероника Матвеевна. Если вы эту помощь примете.

— Сергей Андреевич, — сочла нужным пояснить Анна Григорьевна, — привез нам руководство по расчетам водозаборов: тем самым, о необходимости которых он неоднократно писал на полях наших проектов. Подсаживайтесь к нам и давайте вместе поищем в этой книге подходящие нам варианты…

В тринадцать ноль-ноль дверь в директорский кабинет приотворилась и в щель заглянула пунктуальная Леночка.

— Анна Григорьевна, пора бы обедать…

— Что ж, мы практически обо всем договорились, — подытожила затянувшееся совещание директор. — Сегодня же, Вероника Матвеевна, и займитесь со своими работниками первыми расчетами, переписав необходимые формулы из этой книги.

— Ну, зачем переписывать, Анна Григорьевна, я вам привез ее насовсем. У нас остался еще экземпляр. Будем контролировать ваши расчеты по нему, — доброжелательно улыбаясь, стал подниматься Карцев.

— Очень благодарю Вас, Сергей Андреич, — приятственно улыбнулась начальственная дама. — Я надеюсь, Вы не откажетесь со мной пообедать? Напротив института есть уютное недорогое кафе, к которому многие из нас привыкли. Уверяю, что кормят там вкусно. Заодно еще немного с Вами поболтаем.

— Не в моих привычках отказывать женщине, — с показной галантностью откликнулся Карцев, — а уж отказывать начальству…

Тут он слегка развел руками и дурашливо покачал головой.

— Ну, ну, — усмехнулась Пашкевич, — я ведь не ваша начальница…

В просторном кафе, удачно разгороженном висячими растениями на уютные кабинетики, у директора ГИПРОВОДХОЗа было, оказывается, постоянное место, возле которого услужливая Леночка уже принимала от официантки дымящиеся тарелки. Завидев вместе с начальницей Карцева, она тут же сказала что-то официантке, и та, зыркнув в сторону неожиданного клиента, вновь пометелила к кухне и, пока они церемонно рассаживались, успела вернуться обратно с подносом, на котором исходили паром та же солянка и биточки с картошкой.

— Здесь разнообразие в меню обеспечивается не ежедневным набором разных блюд, а день ото дня в течение недели, — поянила Карцеву Анна Григорьевна. — Как дома, не так ли? Вот по вторникам у них солянка и биточки, вчера были щи и гуляш, а завтра ожидается куриная лапша и расстегаи с потрохами…

— Соответственно, в четверг будет рыбный день, — подхватил с лету Карцев, — а в пятницу, вероятно, молочно-разгрузочный?

— Нет, нет, — запротестовали, улыбаясь, гурманши, — разгрузочного дня мы не потерпели бы!

Когда первый голод был утолен, женщины между глотками стали неспешно удовлетворять свое любопытство по поводу семейного положения молодого куратора, квартиры, заработка и других жизненных обстоятельств. В основном, конечно, расспрашивала директрисса, но и шустрая секретарша успевала вставлять каверзные вопросики. Карцев отвечал благодушно, но без особых подробностей. Вдруг Анна Григорьевна встрепенулась, узнав, что по образованию он не гидрогеолог, а геолог, окончил престижный МГРИ и первые четыре года после института работал в геологоразведочной экспедиции на Урале.

— Так это то, что нужно! — почти вскричала она. И видя недоумение Карцева, стала чуть торопливо пояснять.

Оказалось, что ее муж является руководителем областного филиала Гостехнадзора: серьезной организации, жестко контролирующей ход многих производственных работ, в том числе горнодобывающих и геологоразведочных. («Так вот почему она назначена директором института, — невольно подумал Карцев»). Недавно правительством в структуре Гостехнадзора было решено усилить службу геологического контроля, для чего во всех филиалах ввели должность главного геолога, вольного набирать себе в помощь двух-трех рядовых геологов. И вот эта вакансия в Энском филиале пока не занята, так как, на взгляд ее мужа, не находится подходящего человека. Претендентов, впрочем, достаточно, ведь должность эта значительная и хлебная, но муж считает, что ее должен занимать человек, получивший действительно хорошее геологическое образование и при этом обладающий достаточно обширными знаниями в других науках и сферах производственной деятельности, успевший поработать на месторождениях, но еще не обросший мхом. То есть относительно молодой, обладающий ясным, критическим умом и умеющий быстро схватывать суть проблемы, энергичный, не обремененный кумовством и излишне дружескими связями в среде руководителей поднадзорных предприятий. Желательно также, чтобы это был человек воспитанный, уравновешенный, светский, проницательный, дипломатичный — и так далее. И уж, конечно, не имел прегрешений перед законом, антиобщественных поступков, дурных привычек…

Понятно, что по совокупности этих условий мало кто из соискателей показался годен. Точнее, пока никто.

— Но мне кажется, — заключила Анна Григорьевна, — что Вы, Сергей Андреевич, могли бы претендовать на эту должность.

Эти слова она подкрепила выразительным взглядом и даже легким стуком ладошки по столу.

— Анна Григорьевна! — попытался мягко урезонить ее Карцев, — мы ведь познакомились три часа назад…

— Ну и что? Вашу энергию, принципиальность, ответственность, разумность, образованность, воспитанность, наконец, я вполне оценила. Конечно, Вы молоды, но это как раз плюс. Все остальные обстоятельства — тоже.

— Однако Ваш муж может составить обо мне другое мнение.

— Ничего подобного. Я достаточно знаю своего мужа: его мнения о людях обычно близки моим.

Тем временем официантка, успевшая прибрать со стола, принесла свежезаваренный чай и вазу с маленькими сдобными булочками. Анна Григорьевна, попробовав на вкус булочку и пригубив чай, любезно поблагодарила ее и продолжила свою экспромт-атаку:

— О квартире в нашем городе можете не беспокоиться. На первые полгода-год Вам предоставят заежку или арендованную где-нибудь комнату. Затем Вы с женой получите нормальную квартиру из двух комнат в районах новостроек или даже в центре города — Гостехнадзор для этого достаточно влиятелен. И вообще на первых порах Вам будет предоставлен, что называется, режим наибольшего благоприятствования. Лишь бы Вы развернулись во всем диапазоне своих способностей, который у Вас, по-моему, достаточно широк.

Конечно, мою сегодняшнюю агитацию нельзя считать официальным приглашением на должность, — заключила она, — но Вы, поразмыслив, можете обратиться в Гостехнадзор в любой момент. Только не затягивайте с решением, потому что время не терпит.

— Ох, Анна Григорьевна, Вы меня смутили! Я уже стал привыкать к своей скромной, но, вроде бы, необходимой должности и к рутинной жизни в тихом городке — и вдруг Вы предлагаете мне перебираться из грязи в князи, на значительно более масштабную и ответственную работу… Честно признаться, страшновато! Тем более что волей-неволей по роли придется прищемлять хвосты многим китам горнодобывающей промышленности, а какова участь китовых обидчиков — понятно каждому.

— Сережа, это Вы по молодости сгущаете краски. Мы ведь не на капиталистическом Западе живем. К тому же Гостехнадзор — не шарашкина контора, а весьма авторитетная организация и своих сотрудников в обиду не дает. Впрочем, я не случайно в числе необходимых для этой работы качеств упомянула дипломатию — ее необходимо будет освоить. Помните ее основные принципы?

— М-м… Разделяй и властвуй? Шаг вперед — два вбок? И еще, наверно, «Шерше ля фам»? — заулыбался Карцев.

— А что? — всерьез поддержала его шутливый тезис директрисса. — Именно через женщин дела, обычно, решаются наиболее эффективно!

— И Вы, Анна Григорьевна, тому яркий пример. Думаю, что если бы эту хлопотливую должность мне стал предлагать мужчина, я бы постарался открутиться под каким-нибудь благовидным предлогом — да и не очень бы в это предложение поверил, подозревая разные подводные камни и скрытые до поры интриги. Вам же я верю безоговорочно и почти готов согласиться. Но, конечно, должен обсудить все это с женой. Увы, она — та самая шея, что крутит моей головой. Например, с Урала, где я работал геологом в свое удовольствие, мы уехали по ее настоянию…

— Нисколько не возражаю и прошу об одном: в этом важном разговоре с ней будьте столь же убедительны, как были сегодня в моем кабинете.

Всю вторую половину дня Карцев находился под впечатлением этого неожиданного предложения. По долгу службы он посетил еще два подконтрольных, но вполне обыденных предприятия (шинный и ремонтный заводы), где ему никаких райских кущ не посулили, а только пытались пререкаться по поводу технического и санитарного состояния собственных скважинных водозаборов и увиливать от подписания соответствующих актов. При этом язык Карцева долдонил одно, а в голове во взлетно-посадочном режиме сновали летучие аргументы за и против химеры А. Г.Пашкевич. И одним из аргументов против было его избыточное любострастие.

«Видела бы меня любезная Анна Григорьевна вчера, в ресторане или (свят, свят!) в спальне у Аллы! — усмехнулся он. — Хотя… она, похоже, баба неглупая и верно знает, что в каждом из нас сидит бес, более или менее сильный. Одни люди пытаются этого беса обуздать, держать в глубоко запрятанной клетке, откуда он, тем не менее, временами вырывается — и тогда уж со страшной силой… Другие, вроде меня, стараются с ним ладить, сделать почти ручным, привычным… Да и жить с ним в ладу веселее, интереснее, заскучать надолго он не дает. Вот только постоянно приходится проказы своего беса скрывать от окружающих: ведь не поймут, с праведным гневом осудят. А скрывать очень хлопотно…»

Под обвал праведного гнева Карцев уже не раз в жизни попадал. Он приходил обычно со стороны долготерпеливой жены, реже — оскорбленных мужей или соперников и лишь в единичных случаях — от женщин, подвергшихся его домогательствам: вероятно, в связи с их несвоевременностью или его постыдной неумелостью. Общественность не гневалась еще ни разу, ограничиваясь снисходительным порицанием.

«Но все это сходит с рук, — подумал Карцев, — пока являешься человеком толпы, безвестным персонажем. Стоит только попасть в элиту общества — а по логике путь, на который меня подталкивает милейшая Анна Григорьевна, должен неизбежно привести в круг весьма известных в области людей — как милым моему сердцу страстишкам придется сказать „прощай“. Будучи на виду, проще простого „засветиться“. С моей карьерой враз будет покончено, если ушлый журналист накропает статью про аморальный облик одного из руководителей производства, пытающегося совратить каждую мало-мальски привлекательную женщину где бы то ни было: в гостях, по дороге в гости, в ресторане, в служебном кабинете, или в купе поезда. И приведет свидетельства совращенных, увидевших меня по телевизору…»

На этом свои мрачные фантазии Карцев прервал, ибо вошел в гостиничный вестибюль.

Глава третья

Второй досужий вечер

В номере Сергей Андреевич с облегчением узрел Сашку Хмельницкого, состроившего при входе начальника покаянную рожу, что ему не вполне удалось, так как за мгновение до того она явно была самодовольной. Тут же наличествовал и Егор Палыч, слегка поддатый и тоже самодовольный, что объяснялось просто: он, с единодушного благословения коллег, инспектировал сегодня водозаборы ликеро-водочного завода и мясокомбината (за что издавна брался с большим воодушевлением!) и в результате припер с одного полную сумку образцов алкогольной продукции, а с другого, соответственно, сумку разнообразных колбас. То есть явные взятки, которые и Хмельницкий и Карцев брать стеснялись. Пока?

— Ну что, господа инспектора, уже клюкаете? Без меня? — сымитировал праведный гнев начальник.

— Мы только продегустировали чуток, Андреич, — примирительно забасил Бутусов. — А ты что так задержался?

— Дела, конечно, задержали, Палыч. Но мне хотелось бы сейчас послушать, чем Вы, Александр Михайлович, объясните свой прогул? Или Вы что-то сегодня успели обследовать, и речь у нас пойдет не о прогуле, а всего лишь об опоздании на работу?

— Да нет, Сергей. Я только недавно от Татьяны вернулся…

— Это что ж, она и на работу не пошла?

— Нет…

Карцев вгляделся в лицо товарища и с благожелательной издевочкой заулыбался:

— Та-ак, с личика, вижу, Вы спали… Глазоньки ввалились, мешочки под ними голубенькие, носик заострился, на месте румянца — бледность аристократическая… Небось, и ножки подрагивают? Это сколько же ты к той курочке упитанной подходов сделал, чтобы так себя преобразить?

— Не помню, сбился… Может, пятнадцать…

— Угу. Чем же она тебя так воодушевила?

— О-о, Сергей, это такая женщина! Все при ней, ничего не стесняется и, говорю же, словечками своими мертвых может оживить…

— Ну, мертвых вряд ли, они же не слышат, — между прочим, заметил Карцев.

— И потом, — понизил голос почти до шепота Сашка, — она делала мне минет!

— Да ты что! — всплеснул руками Карцев. — Ай-яй-яй, до чего, наконец, русские бабенки дошли! Прямо как на диком Западе! Ну и, конечно, еще более диком Востоке!

— Тебе все смешки, Сергей. А мне как-то не по себе было…

— Что ж, картина ясна. В целом-то ты доволен?

— Не то слово. У меня такого секса еще не бывало. Даже с женой.

— Ох, Сашка, Сашка, ты неисправим, — рассмеялся Сергей. — И это хорошо. Вот давайте первый тост и поднимем за нашего почти Геракла. Только, Палыч, титруй дозы — завтра надо быть в хорошей форме…

Он выпил вместе со всеми и добавил:

— А мне, кстати, еще и сегодня, к ночи…

— Так ты снова к своей Алле пойдешь? — спросил бывший уже в курсе Хмельницкий.

— Не то, чтобы моей, но вчерашняя спевка ее, вроде, устроила и мне предложили еще порепетировать.

— И как она в постели? — с жадным интересом продолжил неугомонный Сашка. — Сколько ты подходов сделал?

— Мила. Даже очень. А что касается подходов, то я не их считаю, а женские оргазмы. Впрочем, и я в счете сбился…

— Ну, Сергей, ты даешь! Второй тост за тебя!

— Ладно, — пожал плечами Карцев, — хотя я хотел предложить за Палыча, который сегодняшний сабантуй организовал.

— А ты организовал вчерашний, — не сдавался Хмельницкий, — за который мы тебе благодарны! Правильно, Палыч?

— У вас неплохо получилось, — мрачновато признал Бутусов.

— У тебя тоже еще получится, — подбодрил Александр. — Какие твои годы?

В десять вечера все еще оживленное дружеское застолье было нарушено резким звоном дорожного будильника, который Карцев специально купил для командировок. Егор Павлович прервал очередную байку про себя и темпераментную комсомольскую инструкторшу, а Сашка встрепенулся как конь.

— Ну, Серега, пора тебе собираться, — чуть ли не хором сказали они.

Карцев с явным сожалением выбрался из уютного кресла, хрустнул, потянувшись, суставами и потряс отяжелевшей головой. Идти куда-то в ночь ему откровенно не хотелось, но… своим словом он еще дорожил.

— Чем бы запах алкогольный отбить? — спросил он в пространство.

— Чайными нифелями, — торопливо предложил Хмельницкий. — Или кофейными зернами.

— Чесноком… — хохотнул Бутусов, но тут же поправился: — Хорошо тыквенными семечками, да ведь их нет. Сойдут, наверно, и подсолнечные — у меня вот в кармане немного завалялось…

Карцев с отвращением пожевал нифеля и по настоянию Сашки еще и проглотил, затем пожевал семечки прямо с кожурой, но их выплюнул. В довершение, повинуясь собственной интуиции, съел пару лимонных долек и побрел в умывальник: чистить зубы, бриться и в целом освежиться. К половине одиннадцатого он выглядел вполне сносно и, напутствуемый фантастическими пожеланиями приятелей, шагнул за порог обжитого уютного номера.

Умиротворенный ласковым майским вечером, с проветрившейся головой, входил Карцев во двор знакомого дома на Красноармейской улице. Повторяя про себя наказ вчерашней полюбовницы (…если свет будет в одном окне, на кухне, то дочь уже уснула…), он взглянул на окна третьего этажа и чертыхнулся: все светились электричеством. Оглядевшись, он выбрал на пустынной детской площадке качели, расположенные как раз против наблюдаемых окон, и стал меланхолически покачиваться. Ожидание — весьма обычное занятие любовников. Он-то еще разместился с комфортом, а вот бедный Казанова (вспомнил легендарную биографию Карцев) как-то всю ночь мерз взаперти на темной лестнице, чтобы утром на ней же в спешке ублаготворить жену ревнивого бюргера…

Между тем свет горел и горел.

— В случае чего подожду до двенадцати, — с затаенной надеждой стал рассчитывать Карцев, — а там с полным правом могу уйти…

Однако возможность отхода была тотчас пресечена погасанием света в одном из трех заветных окон.

— Видимо, дочь спать легла, — с неудовольствием констатировал горе-любовник. — Когда-то уснет? Через десять, двадцать, тридцать минут?

Верным ответом оказалось: пятнадцать.

Окончательно растоптав мысли о дезертирстве, Карцев встал с качелей и через минуту легонько пробарабанил пальцами по нужной двери. Тем не менее, он был услышан, в прихожей раздались легкие шаги, и в распахнутой двери обрисовалась фигурка Аллы все в том же халатике на голое тело. Войдя и не отрывая от полузнакомой женщины взгляда, Сергей приметил, как покорно опущены ее руки, как беззащитны тонкие ключицы в вырезе халатика и каким боязливым ожиданием наполнены ее глаза… Неподдельное нежное чувство затеплилось в его только что готовившейся к отступничеству душе. Неожиданно для самого себя он слегка присел, обхватил Аллу предплечьями под ягодицы, прижал, выпрямившись, теплое лоно к своей груди и понес драгоценную добычу к обжитой вчера кровати…

Спустя час раскинувшаяся на подушках напрочь изнеженная женщина попыталась что-то сказать, но осевший голос ей отказал. Лишь погодя она все-таки спросила:

— Где ты всему этому научился?

— Книжки читаю, — проронил Карцев. И добавил зачем-то: — Мы с женой все это перепробовали.

— У тебя, наверное, много любовниц? — несколько повернула тему Алла.

— После женитьбы практически не было.

— Что значит «практически»?

— Ну, зажимал по углам то одну, то другую, да по-скорому пару раз перепихнулся…

— Как некрасиво вы, мужчины, иногда говорите: перепихнулся! А ведь те женщины, которые это тебе позволили, возможно, желали и испытывали счастье?

— Возможно, — закруглил тему Карцев.

— Значит, со мной у тебя по-особенному, почти как с женой? — не отступалась совратительница.

— С женой у меня почти никак, — опять ненужно соткровенничал прелюбодей.

— Она тебя разлюбила? — с благоговейным ужасом спросила Алла.

Тут Карцев на мгновение задумался: действительно, любит ли еще его Марина? Потом ответил:

— Вероятно, нелюбовь наша сейчас обоюдна.

— Так значит, никто тебя теперь не любит? — с нежным участием спросила Алла. — Кроме меня?

Не дождавшись ответа, она сползла с подушек в сторону Сергея и, приникнув к нему, стала мягко целовать его кожу на шее, плечах и груди, тихо приговаривая:

— Ах, ты мой бедненький, несчастненький, славненький! Все-то ты умеешь, а любовь потерял. Ничего, миленький, пока ты здесь, я буду тебя любить, буду холить и нежить, во всем слушаться, все тебе позволять… Что бы ты ни придумал, я всему буду рада! И я буду что-нибудь придумывать, чтобы угодить тебе. Буду тебя везде целовать, везде обглаживать…

«Эти поцелуи мне, что слону дробина», — с легкой усмешкой подумал Карцев. Однако его «молодец» так почему-то не посчитал и стал явственно крепнуть, а затем и рваться из рук неопытной искусительницы.

— А ты была замужем? — с усилием дыша, спросил Сергей, отнимая свое у Аллы.

— Нет, — сразу ответила она. — Моя Женечка, как говорится, плод любви. Очень короткой.

«Так я и понял», — подумал Карцев и сочувственно скривился. А вслух сказал:

— Может, оно и к лучшему, браки, как видишь, редко удаются…

После чего приступил к заключительной фазе амурных удовольствий…

Уже на улице он с горчинкой улыбнулся, предвидя будущие хлопоты с прирученной Аллой. Все-таки, он привык считать себя человеком ответственным.

Глава четвертая

Доля примацкая

Вечером пятницы той же недели знакомая троица, оживленно переговариваясь и улыбаясь, выгрузилась с полными сумками из рейсового автобуса на вокзале своего городка. Еще днем они рыскали по магазинам областного центра в поисках дефицитных продтоваров, а также игрушек для своих отпрысков и сувениров для жен, и вот, после четырех часов маеты в переполненном по случаю конца недели автобусе, прибыли домой.

— А как постранствуешь, воротишься домой — дым отечества нам сладок и приятен! — совершенно неожиданно для товарищей пробасил Егор Павлович. Карцев с Хмельницким обалдело переглянулись и согласно рассмеялись.

— Ну что, всем ведь в разные концы, — поставил точку в совместном путешествии Карцев. — Давайте, ребята, до понедельника!

К дому Сергей подходил с некоторым волнением: как-то встретит его жена? Теща и сынишка ясно как, а вот Марина…

Отпирая дверь, он услышал звонкий Вовкин голос (- Папка приехал!!), затем его шлепающий бег и прямо на пороге подхватил на руки счастливого русоголового сорванца, внимая, как колотится сердце в его худеньком тельце, и ощутив, как в ответ ворохнулось свое. Внезапные слезы явились в глазах Карцева, он стал поспешно схлопывать их ресницами и, прижав теснее сынишку к груди, бодрым голосом спросил:

— Ну что, Вовка — божья коровка, уцелел без меня?

— Уцеле-ел! — басовито подтвердил сын. — Только я не божья коровка, а морковка…

— Не-ет, ты сегодня божья коровка, потому что сейчас полетишь на небко, — важно заверил его отец и стал подбрасывать хохочущего сынишку к потолку высокой сталинской квартиры.

В разгар веселья Карцев услышал тяжелые, неспешные шаги тещи и с сыном на руках обернулся ей навстречу.

— Как доехал, Сережа? — участливо спросила она, глядя холодноватыми, испытующими карими очами.

— Нормально, Маргарита Львовна, только тесно было, душно и дорога ужасно длинная, — дурашливо доложил зять. Теща невольно улыбнулась и, оттаивая, продолжила:

— Ты, наверно, проголодался, пойдем на кухню, я курицу потушила, как ты любишь, и еще сырники в сметане.

— Непременно. Только чтоб аппетит стал совсем зверским, постою немного под душем…

— Ох, дура я старая, конечно, с дороги-то…

— Папа, а можно мне с тобой под душ? — горячо вмешался Вовка.

— Что ты, — замахала руками теща, — ты и так лишнего пересидел, отца дожидаясь!

Тут дверь из большой комнаты открылась и на пороге показалась Марина — яркая, но уже грузноватая темная блондинка с энергичным, властным лицом. Мельком глянув на мужа и коротко ему кивнув, она сосредоточилась на сыне и сказала со всей строгостью:

— Довольно на сегодня капризов. Пора спать.

— Мама! А как же… Ведь я еще не видел, что папа мне привез!

— Завтра посмотришь. А то тебя с новыми игрушками до утра спать не уложишь!

— Вовчик, — как можно мягче подключился отец, — я действительно привез кое-что и оно будет твоим, но при одном условии…

— Каком?

— Если ты, проснувшись завтра, сумеешь его найти. А спрятать его я постараюсь хорошо. Только для этого мне нужно некоторое время. А также, конечно, чтобы ты уже спал и не подглядывал.

— Да-а, а вдруг я его не найду?

— Но ведь завтра суббота, в садик идти не надо. Так что времени для поисков у тебя будет предостаточно. В крайнем случае, мы сыграем с тобой в «горячо» и «холодно».

— А ты никуда не уйдешь?

— Что ты, я же только приехал!

О сделанном ему заманчивом предложении Карцев собирался рассказать жене и теще за ужином, однако Марина в кухне так и не появилась, заявив, что хочет досмотреть «Соломенную шляпку» — между прочим, двухсерийную и ранее ею виденную. Муж снес уже не первое косвенное оскорбление стоически, но соответствующая зарубка в его душе углубилась. Привычно лицемеря, он с юмором пересказывал Маргарите Львовне некоторые сценки из минувшей командировки и, не кривя душой, хвалил ее стряпню. А затем слушал отчет словоохотливой тещи, тоже склонной к юмору, о здешних событиях недели — в основном, конечно, связанных с Вовкой. Под конец своей продолжительной беседы они развеселились вовсю и расстались довольными друг другом — и теще пора была спать.

Из кухни Сергей прошел было в большую комнату, где обитали он, жена и сынишка, попытался, исправно сидя возле молчаливой жены, заинтересоваться происходящим на экране, но вскоре со вздохом встал (мысленно произнеся «Сколько можно смотреть этот раздутый пустяковый анекдот!») и, взяв с полки случайную книгу, вернулся на кухню. Раскрывши ее (оказалось: «Избранное» Паустовского), хотел читать, но не смог: в голове, как черви, копошились невысказанные и недодуманные мысли…

Он начал с главного: целесообразности его перехода в Гостехнадзор. Плюсы были понятны и их было много. Минусы? Опять случайное жилье, неуют, — но временно же? Проблемы с вживанием в специфический коллектив, — но мне позволят, кажется, набрать свой штат? Незнакомые дотоле функции — так ли, ведь ты и сейчас контролем занимаешься? Да и в гидрогеолога из геолога ты быстро превратился… Большая ответственность — пора привыкать, вырос ты из мальчикового возраста. Наконец, новоявленные проблемы с Аллой? Но при твоей похотливости любовница рано или поздно и здесь образовалась бы…

Нет, есть что-то еще в его явном нежелании втягиваться в столь серьезную, судьбоносную деятельность. Он чувствовал, что для его индивидуальности это станет большой ошибкой. Как стало ошибкой поступление на работу в эту долбаную гидрогеологическую богадельню. И то, что он вообще приехал сюда, бросив живую геологическую работу на Урале. А за кем? За Мариной, которая теперь нос от него воротит… Впрочем, еще и за сыном, Вовкой-морковкой…

Карцев окончательно пригорюнился. Сколько раз уже он собирался все бросить — и куцее свое чиновничество, и обуревшую в родных стенах Марину, и эти перенаселенные плодородные равнины — да и вернуться в клан геологов, на пустынные горные или степные ландшафты, но Вовка… Каково ему будет без меня? А как я буду жить без него? Нет, нет выхода.

Он прекратил бесполезное упорядочивание мыслей и, выключив свет, стал тупо вслушиваться в вечерние звуки: редеющее гудение авто, возгласы проходящих под окном компаний, далекий гул рудовозного состава, шлепки капель в кухонную раковину, периодическое взревывание старенького холодильника, бессвязное лопотание телевизора в дальней комнате, на котором и сосредоточился, ожидая возможности отправиться в постель.

Наконец звук телевизора прервался, и в коридоре послышались шаги жены.

«На водные процедуры» — определил Карцев, но свет в кухне вдруг включился, дверь открылась и в проеме возникла Марина.

— Я сегодня нездорова и спать с тобой мне будет жарко. Поэтому ложись на раскладушку, — безаппеляционно заявила она, смерив его вызывающе-отталкивающим взглядом. И двинулась в ванную. Вот так.

Шевельнув желваками скул, Карцев в некотором недоумении («она ясновидящая, что ли?», — имея ввиду свои «столичные» похождения) побрел в спальню и стал раздраженно устанавливать редко использовавшуюся раскладушку. Не то, чтобы ему хотелось спать рядом с Мариной (и совершить неизбежный акт любви), но здесь налицо было пренебрежение супружескими канонами.

— А Сашка сейчас, наверняка, кроет свою супругу в хвост и в гриву, — вспомнил он недавнее признание Хмельницкого. Эта сцена вдруг ожила в его воображении, и он так явственно представил хорошо знакомое лицо Сашкиной жены, искаженное мукой сладострастия, что заскрипел пружинами, ворочаясь с боку на бок и пытаясь унять некстати вэбодрившееся «естество».

Глава пятая

В «богадельне»

В понедельник, около 8 утра Карцев, войдя на экспедиционный двор, невольно приостановился, встреченный густым запахом и розовато-белопенным облаком расцветших в его отсутствие яблонь и вишен, росших по всему периметру длинного одноэтажного здания, где и размещалась Энская гидрогеологическая экспедиция. Еще во дворе были гараж на несколько автомашин, ремонтная мастерская и полупустые склады. Центральная, задействованная часть двора была утрамбована колесами и ногами, но вся периферия усеяна железным ломом и различным хламом и густо заросла сорной травой. Раз в году, в Ленинский субботник, коллектив экспедиции пытался привести территорию двора в божеский вид, но дня на все не хватало, да и в течение года хлам продолжал накапливаться, так что мусорно-проволочно-сорняковый ландшафт двора почти не видоизменялся. Зато яблони и вишни поддерживались комендантом в образцовом состоянии и исправно, из года в год, плодоносили. Пользовались плодами все, кому не лень было их собирать. Густые кроны, конечно, сильно затеняли окна, но сотрудники, большую часть которых составляли женщины в годах, готовы были и днем работать при электричестве, лишь бы не трогать эту красоту.

— Что это ты столбом встал, Серега? — фамильярно охлопал его по плечам Павел Бродский, начальник режимной партии. — Давно шараги нашей не видел?

— Да вот запах меня остановил… Когда уезжал, они еще не расцвели, — нехотя пояснил Карцев, испытывавший инстинктивную неприязнь к этому неказистому человеку с бочонковидным телом, короткой шеей, круглыми глазами, жидкими прядями волос и откуда-то бравшимся большим самомнением.

— Красиво, что и говорить. Но сегодня нам будет не до красоты: начальство с профкомом квартиры станут делить. Ты ведь тоже претендуешь?

— Стою в очереди, но, понятно, не первым.

— Это неважно. На то и собираются, чтобы очередь перешерстить. Важно, что ты сейчас у начальства в фаворе.

— В каком-таком фаворе? Нашему отделу еще и двух лет нет, он и по штату и по ассигнованиям самый хилый в экспедиции…

— Все это так, но есть один нюансик: если все прочие подразделения деньги только тратят, то вы их уже добываете. И во все большем масштабе. Впрочем, что я тебе толкую — ты же сам эту прибыль и сорганизовал.

— Ну, тут все по закону: раз мы консультируем заказчиков и подрядчиков, то можем брать за это деньги. Кстати, весьма скромные.

— Однако что-то раньше они к нам косяком не шли — как теперь!

— Не шли, потому что не знали о нашем существовании. Пока мне не пришло в голову рассылать по всем мыслимым и немыслимым адресам письма.

— Вот и я об этом. Ну, бывай, встретимся за теннисом!

В комнате, где размещался отдел по контролю за истощением и загрязнением подземных вод, он застал кроме Хмельницкого и Бутусова еще и Лисину: полноватую женщину неопределенного возраста, недавно приписанную к их отделу в связи с частыми совместными командировками основных функционеров. Правда, ее рабочее место осталось, к всеобщему удовлетворению, в камеральной партии, среди женщин. Сюда же она перемещалась лишь на время отсутствия Карцева, убедившегося, что ей можно доверить работу с посетителями. Сейчас она собирала с его стола и ближайших окрестностей свои хохоряшки.

— Вы кстати здесь, Екатерина Дмитриевна, — обратился к ней Карцев после общих приветствий. — Расскажите мне, кто у нас за неделю побывал и что Вы с ними решили…

И они с головой углубились в ворох бумаг, карточек и официальных писем. Большей частью Карцев кивал с одобрительной миной, иногда морщился и крутил головой, а по одному делу явно остался недоволен.

— Этому бедняге Вы напрасно отказали. Он бог знает как добирался из своего глухого угла, собрав все мыслимые согласования, а Вы офутболили его легким движением ноги. Знаю, знаю, что у них старые, негодные скважины не затампонированы, но где они теперь, эти скважины? Правильно: под дамбой их нового пруда. Конечно, это явное нарушение, но о скважинах, пробуренных в 50-ых годах и вышедших из строя в 60-ых, они просто забыли. А теперь скажите: смогут ли они выполнить Ваше распоряжение о тампонаже этих скважин, прежде чем получить разрешение на бурение новых? Что, им для этого дамбу расковыривать? Да если на то пошло, их дамба прикрыла эти старые дырки, а с ними и столь ревностно охраняемый нами подземный водоносный горизонт, надежнее любого тампонажа. К тому же, зачастую, липового.

Хотите, я расскажу Вам, как дальше будет развиваться это дело? Поскольку они действительно остро нуждаются в создании подземного водозабора на летнем выгоне, то пробурят новые скважины без предварительного согласования с нами, — если уже не пробурили. Затем у того же бурмастера возьмут справку о тампонировании старых скважин и привезут ее сюда, пред наши светлы буркалы. Проверить подлинность справки мы, конечно, не сможем (смочь то можно, только каких это потребует затрат времени, сил и денег?) и будем вынуждены дать им искомое разрешение — знаючи, что дамбу они не трогали и ни черта не тампонировали! Так стоило ли гонять этого ходока туда-сюда?

— Вы что хотите говорите, Сергей Андреевич, — поджав губы, молвила Лисина, — но я не могла по-другому поступить. Притом выполняла Ваше же предписание.

— Э-эх! — махнул рукой Карцев. — Ладно, отдыхайте, Екатерина Дмитриевна…

Когда дверь за малосимпатичной сотрудницей закрылась, Карцев повернулся к коллегам и, преображаясь, с подъемом спросил:

— Ну что, господа-товарищи, отмякли в домашней обстановке?!

— Вполне, Андреич, — с готовностью прогудел Егор Павлович. — Добрался-таки я до жинки, на блядях раззадорившись!

— Да ну! — поощрительно удивился Карцев. — А она что?

— Поудивлялась, побрыкалась даже, но я ведь настырный — победил! Так она все выходные вокруг увивалась: то картошечкой жареной с грибочками солеными под водочку угощает, то по магазинам тащит за обновками для меня. Вот, видите, сорочка новая?

Сергей и Александр оглядели рубашку Бутусова, одобрили, а затем неугомонный Карцев обратился уже к Хмельницкому:

— А ты, Сашок, что молчишь? На тебе обновок вроде нет. Неужто жена тебя по приезде в контрольный таз посадила, а яйца-то и всплыли?

— Обижаешь, Сергей, — улыбнулся в усы Хмельницкий. — Встретила как всегда. Полная страсти. В результате я из дома почти не выходил. Только с сынишкой в парке погулял немного.

— Вот черти счастливые, — в порыве откровения подосадовал Карцев. — А моя ни с того, ни с сего больную стала изображать… Которую ни в коем случае нельзя трогать. Оно, может, и к лучшему — я с Алкой досыта на той неделе накувыркался — но все же обидно. И непонятно.

Тут они стали было обсуждать странное поведение карцевской жены, но дверь открылась и в комнату вошла секретарша начальника, Татьяна Петровна: статная, смуглая сорокалетняя женщина в густом ореоле черных волос, с черными же глазами и яркими, фигурно очерченными некрашенными губами. Она не спеша оглядела мужчин и, остановившись на Карцеве, с улыбкой пригласила пройти в кабинет главного гидрогеолога. От улыбки ее лицо буквально озарилось, так как за полными губами скрывались белейшие, на зависть ядреные зубы. «Признак великолепного здоровья, — машинально подумал Карцев. — Жаль, что она так редко улыбается, даже странно…».

Уже в коридоре, следуя за секретаршей, он в который раз отметил величавость ее походки, легкое, явно непредумышленное покачивание бедер, от которого у многих мужчин экспедиции начиналось шевеление в паху. Она всегда смотрела немного исподлобья, была молчалива и совершенно лишена кокетства, — но непроизвольно притягивала мужские взоры. Под прошлый Новый год, когда все немного сбрендили в ожидании любимого праздника, мужчины экспедиции (конечно, с подачи женщин) решили выявить «миссис Экспедицию», и многие женщины, не без некоторых оснований уже смаковавшие применительно к себе желанный титул, были уязвлены выбором этих дураков, отдавших предпочтение безъязыкой и безыскусной Татьяне Петровне. Карцев помнил, как в момент оглашения результатов голосования (при всеобщем застолье в актовом зале) Татьяна Петровна на миг преобразилась: высветилась ее бесподобная улыбка, зарделись щеки, просияли глубокие глаза и голова чуть горделиво откинулась назад…

— Прямо Тэсс из рода д'Эбервиллей, — пришло тогда на ум начитанному Карцеву. — Ох и глубок же омут у души этой женщины! Флирт с ней совершенно невозможен, — понял он. — Только искреннее, сильное чувство способно ее затронуть и всколыхнуть. Тогда и она может ответно потянуться, разгореться и вспыхнуть! Так что и сгоришь, пожалуй — вместе с ней…

Впрочем, такая опасность Карцеву не грозила: Татьяна Петровна, в дополнение своих необычных качеств, явно обладала прекрасной интуицией и к женолюбивому Сергею Андреевичу относилась не более чем снисходительно.

В кабинете главного гидрогеолога, Ивана Соломоновича Шумяцкого, присутствовал (совершенно неожиданно для Карцева) и начальник экспедиции, товарищ Потапов: грузный, старый, но еще очень крепкий. Его имя и отчество Карцев до сих пор знал нетвердо, так как по работе с ним почти не сталкивался, а окружающие обычно называли его либо «хозяин», либо «начальник», либо «Потапов».

Весь его облик казался Карцеву сплошным анахронизмом: стриженая ежиком седая, без проплешин, голова, маленькие проницательные глазки на мясистом красном лице, толстая багровая шея, длинные мощные волосатые короткопалые руки, грубый, прямо-таки громыхающий голос… В общем, глыба, «матерый человечище». По словам Бутусова, проработавшего у Потапова около двадцати лет, был он в свое время жутким бабником.

— Я думаю, он всех наших баб, которым сейчас за сорок, перепробовал, — делился с молодыми коллегами Егор Палыч. — Вызывал их к себе в кабинет вроде как по работе и раскладывал прямо на столе. Массой задавливал. И что характерно: все они предпочитали помалкивать. Я об этих делах по косвенным данным разузнал. Ну, были у него, конечно, и постоянные любовницы, то есть частые посетительницы его кабинета… Впрочем, из них сейчас работает, пожалуй, только Лидия Игнатьевна…

При этих словах Карцев недоверчиво воззрился на Палыча: Лидия Игнатьевна была самой милой, тишайшей, интеллигентной пожилой работницей в камеральной партии.

— Да, да, Сереженька, не лупай глазками. Была! — играл бровями Бутусов. — Ты тут без году неделя и ни черта еще не понял. Тут, брат, такие страсти кипели… И сейчас иногда пробулькивают, хотя у большинства годы уже не те. Теперь вы вот на сцену выходите, вам и карты в руки…

— Ну, а Татьяну Петровну он пробовал забороть? — задал сокровенный вопрос Карцев. — Она ведь у вас лет десять работает?

— Вот здесь никто толком ничего не знает, хотя слухи разные ходят. Например, что пробовал, но она его поборола — то ли силой, то ли словом, то ли взглядом… А еще: что она его заворожила, подчинила своей воле… Ведь раньше секретарши у него не задерживались: или сами уходили, или он их увольнял, к чему-то придравшись.

Все эти россказни на мгновенье ожили в мозгу Карцева и тут же исчезли. Надо было собраться, стать хладнокровным, рассудительным.

— Ну, Сергей Андреич, как съездил в наш центрик, поделись успехами, — бодряческим тоном предложил обычно суховато деловой Шумяцкий. Карцев на секунду вгляделся в его бледное щекастое грушевидное лицо («Как у Филипа Нуарэ», — давно определил он) и, задавив ненужную иронию, начал свой в меру пространный отчет. Шумяцкий по ходу задавал вопросы, что-то требовал уточнить, Потапов же сидел молча, неподвижно, но его тяжеловесное внимание ощущалось Карцевым почти физически.

Наконец доклад был окончен. О предложении Анны Григорьевны Карцев, естественно, не обмолвился, но в продолжение всего разговора опасался, что именно оно стало причиной повышенного внимания к нему начальства, что они каким-то образом о нем узнали.

— Что ж, Сергей Андреич, — неожиданно пророкотал со своего кресла «хозяин», — ты со своей работой неплохо справляешься. И язык у тебя подвешен и грамотешка чувствуется. Надеюсь, в будущем ты и с другой работой справишься, поответственнее. Иди пока, продолжай работать.

— Что, черт подери, он имел в виду? — яростно вопрошал себя Карцев, устремляясь по длинному коридору. — Какую-такую ответственную работу? И где? Все же разнюхал? И как мне теперь поступить?

Минуя свой отдел, он вышел во двор и уселся на давно облюбованный чурбак, под цветущую вишню. Густой аромат обволок его и стал мягко убаюкивать. Незаметно все беспокойство в нем улеглось, наступила ясность, осознание необходимости «держать паузу». А запах все лился и лился в его жадные ноздри, кружил голову…

«Будет ласковый дождь, — зазвучал в нем пафос Бредбери, — будет запах земли, щебет юрких стрижей от зари до зари, и ночные рулады лягушек в прудах, и цветение слив в белопенных садах…»

Блаженно улыбаясь, он вышел из-под чудесной кроны и двинулся исполнять свой долг.

К обеденному перерыву все работники отдела контроля были в запарке. Такого нашествия «ходоков» к ним еще не было. Они сидели у каждого стола и у порога, ожидая своей очереди, а в двери просовывали головы все новые люди с искательным выражением лица.

«Ох, тяжелый день, понедельник!» — читалось в глазах и хозяев и посетителей.

«Черт бы подрал твою инициативность, Серега!» — читалось через время дополнительно на лицах Бутусова и Хмельницкого.

«А премии вы, ребята, уже полюбили получать?» — хотелось ответить на их немые проклятья Карцеву, но, конечно, было не до того: на место одного благодарного (или огорошенного) посетителя уже мостился другой. Все они приходили с объемистыми портфелями, в которых недвусмысленно позвякивало и побулькивало, а при доставании бумаг и проглядывало, но в этом отношении Карцев оставался тверд:

— Если мы, в самом деле, хотим изменить отношение людей к земле, на которой они живут, и к воде, которой пока бездумно пользуются, — как-то сказал он своим помощникам, — то не должны позволить себя скомпрометировать. Тем более на своей территории, в экспедиции. Поэтому никаких взяток: ни в денежной, ни в натуральной, то бишь алкогольной форме!

Впрочем, как мы знаем, на выездах жесткость этого правила несколько смягчалась. Тонкость тут была в том, что роли при этом как бы менялись: они, конечно, были инспекторами, но все же почти в гостях у проверяемых и потому своим отказом рисковали оскорбить исконное русское хлебосольство…

Итак, они были по уши в работе, когда в дверь заглянул зычноголосый Бродский:

— Все, все, товарищи, пора дать контролерам пообедать. Идите пока погуляйте по нашему саду, полежите на травке, можете сыграть с нашими шоферами в домино… Вернетесь через час.

И он решительно открыл нараспашку дверь, приглашая посетителей на выход. Те растерянно подняли взгляды к инспекторам и, не найдя в них сочувствия, потянулись в коридор и далее, на улицу.

— Как я их, а?! — молодцевато захохотал Бродский. — А где ваша благодарность? — продолжил он с намеком.

— Ты ведь знаешь, мы не берем, — угрюмовато напомнил Карцев.

— Ну и дураки… Это я так, шутю. Пошли что ли, мы с Вовкой вас разок, другой дернем? А Егор Палыч вам утешительный фуршет пока сорганизует?

— Пошли, глупый маленький мышонок, — плотоядно осклабился Карцев. — Попробуй изнасиловать тетю кошку…

Теннисный стол был установлен во все том же актовом зале. Соответственно, ряды сколоченных стульев громоздились трибуной на президиумной сцене. Все шторы на многочисленных окнах были разгорожены, но рамы закрыты во избежание вылета мятущегося шарика. За столом неумело, но старательно тыркали ракетками две разрумянившиеся молодухи.

— Стоп! — властно вмешался Бродский. — Делу — время, потехе — час. Уступите место профессионалам. Обещаю, что минут десять-пятнадцать перед концом обеда у вас будет.

И, оборотившись к соперникам, спросил:

— Разыгрывать место будем?

— Ну, зачем? — снисходительно молвил Карцев, — разница невелика, вставайте, где хотите…

И стал присматриваться на свет к матовой поверхности своей вьетнамской ракетки в поисках малейших следов загрязнения.

При розыгрыше подачи начинать выпало им. Первую серию, как всегда, подавал Хмельницкий. На приеме был Владимир Величко — пожалуй, самый хитроумный защитник экспедиции. В паре с Бродским Карцев еще его не видел, так как у обоих были постоянные партнеры, сегодня оказавшиеся в нетях.

Сашка не подвел: подкрутил шарик очень резко, почти с обратным отскоком, и Величко ничего не оставалось, как аккуратно его перекинуть — правда, все-таки вбок. Молнией бросился к шарику Карцев и хлестанул по диагонали, неотразимо… Второй розыгрыш был копией первого. Два — ноль.

Но третья подача ушла в сетку, а четвертая получилась слабее первых двух, и Величко вернул шарик со встречной подкруткой. Пришлось втянуться в крученые перепасовки, в которых терпения оказалось больше у противников. Впрочем, пятую подачу Хмельницкий с Карцевым выиграли. Три — два.

Теперь начинал Величко, а Хмельницкий принимал. Коронкой Владимира были слабенькие, дохлые подачки, которые ни пробить, ни раскрутить было невозможно, но рослый Александр обходился с ними удивительно трепетно и возвращал еще более дохлыми. Низковатый Бродский дотягивался до них с трудом и в результате накидывал все-таки под удар молниеносному Карцеву. Семь — три в пользу контролеров.

Карцев посылал каждый шарик по-особому: то стремительным накатом, то с резкой закруткой влево или вправо, то дохлый, то с выпендрежной свечкой. Бродский, знавший все его выверты, тем не менее на мгновенье терялся и отправлял шарик в сетку или за стол. Однако и Карцев при подачах ошибся, даже дважды. Десять — пять.

Бродский подавал однотипно, резкими выстрелами на угол, нарушая при этом правила, запрещавшие подачу с руки. Все давно бросили с ним бороться, так как он упреков не признавал и лез скандалить. Впрочем, этот «выстрел» мог быть парирован встречным выстрелом — что Карцев довольно успешно и проделывал. Но Величко, предвидевший это и заранее отошедший от стола, принимал его встречные выстрелы отменными закрутками, которые Хмельницкий сначала бил, промахиваясь, потом стал раскручивать, но не столь качественно, и тут на шарик уже коршуном налетал Бродский, смачно расстреливая Карцева. Десять — десять.

Так, раскачивая маятник счета, они добрались до двадцать — двадцать. Предстояло играть больше — меньше. Подача Хмельницкого получилась безукоризненной и бросок Карцева — тоже. Все должно было решиться на подаче Бродского. Памятуя о его «выстрелах» и печальных итогах последующих перепасовок, Карцев решил использовать рискованный, редкий прием, подсмотренный им как-то во время телетрансляции у великого Секретэна, и заранее отошел от стола. Если бы Бродский догадался сейчас применить дохлую подачу, Сергей, скорее всего, к ней бы не успел. Но тот, как и ожидалось, выстрелил. Шарик резко отскочил от угла стола и настильно полетел к полу, все же замедляясь. Метрах в полутора от стола и в полуметре от пола его и встретил Карцев — почти перпендикулярным траектории полета скользящим движением ракетки. Шарик взвился по крутой высокой дуге, ударился о поверхность стола и вместо того, чтобы отскочить на готового ударить Величко, резко ушел влево от него. Володя все же ударил, но провалился мимо шарика. Эффектная концовка! Зрители зааплодировали, Величко побледнел, а Бродский покраснел и тут же заорал:

— Реванш, реванш! Мы все равно вас уделаем!

Хмельницкий с Карцевым переглянулись и жизнерадостно заржали.

Глава шестая

Катастрофа

Против ожидания к семнадцати часам все дела с «ходоками» были улажены и контролеры смогли удовлетворенно размять затекшие спины и плечи. И тут в дверь залетел взбудораженный Бродский.

— Так, Серега, с тебя ба-альшой магарыч! Прыгай, пляши, пой — ты теперь с квартирой!

— Не понял, — недоверчиво воззрился на него Карцев, — передо мной же были Попов и Белошейкина?

— Попова переместили на две очереди вниз, за факт пьянства на рабочем месте, а у Белошейкиной, оказывается, бабка недавно умерла и теперь ей претендовать на расширение не положено: метража-то стало излишки! Она пыталась это скрыть, но бабы в профкоме ушлые, все разузнали.

— Слушай, но ведь Петька Попов с семьей угол снимает, как можно было его лишать?

— Как, как, — а вот так! Надо было — и лишили…

— Что значит надо? Кому надо?

— Ну, ты совсем-то дураком не прикидывайся! Кому… Тебе, родной, тебе! Вот благодетели твои, начальнички добренькие и расстарались.

— Да я знать об этом ничего не знаю… — вконец опешил Сергей Андреевич.

— Ага, и ведать не ведаю. А кто сегодня у начальства в кабинетах отирался? Не ты ли, друг любезный?

— Что ты мне лепишь?! — вдруг рассвирипел Карцев. — Что шьешь? Я в жизни подачек не выпрашивал! Тем более за чей-то счет!

И он резко вышел из комнаты, хлопнув дверью. В коридоре он постоял в растерянности, но затем решительно направился в кабинет Шумяцкого.

— У себя? — спросил он хмуро у встрепенувшейся на его громкие шаги Татьяны Петровны.

— Да-а, — ответила та, сделав движение навстречу как бы в попытке заступить ему дорогу, но осталась на месте. Карцев вошел в кабинет.

— Что тебе, Сергей Андреич? — обычным суховатым тоном спросил главный гидрогеолог.

— Вы ведь были сегодня на профкоме, Иван Соломонович? — с заметным вызовом в голосе начал Карцев. И после утвердительного ответа продолжил:

— Как получилось, что квартиру распределили мне, а не Попову? Или это всего лишь треп Бродского?

Шумяцкий спокойно посмотрел взбудораженному подчиненному в глаза и негромко спросил:

— А ты что, недоволен, Сергей Андреич?

И не дождавшись ответа, продолжил:

— Это было совместное решение администрации и профсоюза. Совершенно законное. В нашем колдоговоре есть пункт, по которому нарушители трудовой дисциплины наказываются, так или иначе. В том числе они могут быть передвинуты в очереди на квартиру. А Попов нарушал дисциплину, будучи неоднократно замечен в употреблении алкоголя в гараже.

— Ох, Иван Соломонович! Да все шофера в этом гараже выпивают при малейшем удобном случае, и Вы это отлично знаете. Зато на выездах надежнее Попова у нас никого нет. Это я знаю! Да и все, кто с ним работал. Петька из кожи вылезет, а машину вытащит из любой колдобины. Впрочем, прежде всего он в нее и не попадет: водила от бога! Так вот, повторяю: нельзя так сокрушительно наказывать за ерунду классного водителя и хорошего человека. Вы ведь, наверно, знаете, что он с женой и детьми живет на квартире у частника?

— Знаю. А тебе как живется, Сергей Андреевич, в примаках у тещи?

— Вполне сносно, Иван Соломонович. В последнее время я с тещей лажу даже лучше, чем с женой.

— Да-а? — позволил себе шутейно двусмысленную интонацию Шумяцкий. — Это отрадно. И все-таки, что ты предлагаешь?

— Отменить принятое решение и отдать квартиру Попову. Я подожду следующего распределения, тем более что в последние годы строят в нашем городе много и быстро.

— Нет, извини. Решение принято и на попятный ни администрация, ни профком пойти не вправе.

— Но должен быть какой-то выход! Я со стыда буду сгорать всякий раз, встречаясь с Поповым, а тем более работая совместно с ним в командировках…

— Что ж, мы можем его уволить. За то же пьянство.

— Да Вы что, Иван Соломонович! — вскричал Карцев. — Не шутите так!

Тут его осенило.

— Я думаю, что вправе написать в профком заявление об отказе от этой квартиры. Хотя очередь терять, конечно, не хотелось бы.

— Думаю, что можешь, — задумчиво протянул Шумяцкий, разглядывая Карцева из-под полуопущенных век. — И отказ примут. Но все же мой тебе совет: не пори горячку и обсуди все с женой. И с тещей. Сегодня же. А завтра приходи с готовым решением. И думайте хорошенько, не впопыхах. Бывай.

Конечно, обсуждать судьбу нежданной квартиры с женой и тем более с тещей Карцев не собирался, так как для него было приемлемо лишь одно решение: безоговорочный отказ в пользу Попова. Правда, у тещи в экспедиции была своя агентура и через нее она достаточно быстро о его поступке будет проинформирована. Но, узнав Маргариту Львовну уже достаточно близко, Карцев не сомневался, что особо бузить она не будет, хотя его блажь и не одобрит. Вот Марина может закатить ему скандал, да еще какой… Но и она, верил Карцев, в конце концов, смирится — как смирялась до сих пор со всеми его выходками: и благонамеренными и не очень. К тому же им светит более удачный вариант будущей жизни: в Энске…

«Вот его мы сегодня с ней и обсудим», — решил Сергей.

Однако дома Марины почему-то не оказалось.

— Еще не приходила с работы, — сообщила немного смущенная Маргарита Львовна.

— А звонила, что задержится? — Тоже нет.

«Что, черт подери, в их долбаном НИИ могло случиться?» — хмуро запереживал Карцев. Но на нем уже повис Вовка, с которым они в скором времени занялись устройством пещеры из стульев, табуретов и одеял.

С трудом уложив его часам к десяти спать, Карцев добрался до телефона и стал названивать: сначала на вахту в НИИ (где ему сообщили, что все давно разошлись, сдав ключи от комнат), затем по Маринкиным подругам (у них она тоже не появлялась), затем уж и на станцию «Скорой помощи» (такую не подбирали и вообще сегодня ездили только по домашним вызовам). Теща почему-то участия в розысках не принимала, закрывшись у себя в комнате.

«Куда бы еще позвонить? — запаниковал Сергей. — В милицию? Глупость! А больше, вроде, некуда…»

Он встал от телефона, пошатался по комнате, прихожей и кухне, затем, не в силах терпеть, вышел на улицу и стал нарезать круги вокруг дома, иногда заходя в квартиру: вдруг пропустил?

Было совсем темно, когда она подошла-таки к подъезду, от которого Карцев уже не отлучался. Даже при тусклом свете приподъездной лампочки было заметно, что Марина изрядно выпивши.

— Ты где была? — с едва сдерживаемой яростью глухо спросил Карцев. В ответ жена, не сказав ни слова, вознамерилась пройти мимо, в подъезд.

— Нет, постой! — перехватил ее взбешенный муж. — Значит, шлялась до ночи, пьянствовала с каким-то хреном, а теперь, как ни в чем не бывало, домой? Отвечай сейчас же!

Но Марина упорно молчала, непроницаемо глядя перед собой и настойчиво вывертываясь из его пальцев. Так они боролись с минуту, наконец, она дерзко подняла к нему глаза и, кривя губы, сказала:

— Отпусти, ненавистный!

У Карцева вмиг похолодело в груди, колени подогнулись и руки разжались. Боясь упасть, он сел на скамейку и какое-то время не дышал. Мир вокруг потерял реальные черты, расплылся, заколыхался… Даже обычные звуки куда-то исчезли и слышен был лишь звон в ушах. А в странным образом опустевшем черепе беспорядочно билась о стенки единственная мысль:

— Вот и все… вот и все… вот и все…

Наконец зрение сфокусировалось, и он долго смотрел на кусочек выщербленного асфальта у себя под ногами, остывая душой и возвращая способность к трезвому мышлению…

Небо стало понемногу светлеть на востоке, когда Карцев смог вернуться в так и не ставший своим дом и лег на скрипучую раскладушку, вблизи от уже далекой, чужой женщины.

Когда наутро он появился на работе, пытаясь быть бесстрастным, и Сашка и Егор Палыч всполошились.

— Что случилось, Сергей? — в лоб спросил Хмельницкий. — Поссорился с женой? Из-за квартиры?

— Может, не стоило быть таким принципиальным? — добавил Бутусов.

Карцев тускло взглянул на коллег и слабо улыбнулся в ответ на их неподдельное участие.

— Нет, ребята, — сказал он вопреки принятому было решению ни о чем до времени не распространяться, — все гораздо хуже: жена мне изменила, и я отсюда уезжаю.

Последовала немая сцена, хотя и менее долгая, чем в «Ревизоре».

— Когда? Куда? Это точно? Как ты об этом узнал? — посыпались беспорядочные вопросы друзей.

— Узнал вчера, — стал последовательно отвечать Карцев, — хотя заподозревал раньше. Мириться не могу и не хочу. Да и она, вроде, не хочет. Поеду сейчас в Москву, а оттуда, наверное, в Сибирь, к своим студенческим товарищам. Вот только, — обратился он к Хмельницкому, — мне нужно будет пожить где-то несколько дней, пока оформлю документы на выписку и снятие с учета в военкомате.

— О чем разговор, Сергей! — затряс головой Хмельницкий. — Мы с женой будем рады. Андрюшкину кроватку переставим к себе, а ты будешь жить в его комнате — сколько надо.

Тут он прервался на мгновенье и начал снова:

— Но все-таки, может, передумаешь? Возьми квартиру, что тебе распределили, и живи в ней. А там, глядишь, с женой все уладится… Или другую найдешь — с твоими-то способностями…

— Нет, Саша, не получится. Я ни видеть ее не могу, ни слышать о ней. А мы, ведь, не в Москве живем и даже не в Энске. Здесь все на виду и на слуху. Да и квартиру эту мне теперь никто не даст — как той Белошейкиной…

Все опять помолчали и от этого молчания в комнате будто стало холодно и неуютно.

— Как же мы тут без тебя будем, Сергей? — вполголоса спросил Хмельницкий. — Без тебя станет скучно. И работа начнет разваливаться, которую ты так круто развернул. Мы ведь были у тебя на подхвате…

— Насчет работы ты зря, Саша, — так же тихо возразил Карцев. — Вы в курсе всех дел, я от вас ничего не скрывал. Да и Иван Соломоныч всегда подскажет, если что пойдет не так. Он же и кадров новых вам подбросит. Женского пола…

Тут он слегка улыбнулся и продолжил:

— Смотрите, не продешевите, просите помоложе да покрасивее — глядишь, в командировки рваться с ними будете!

При этих словах невольно заулыбались и коллеги, но, чуть подумав, с такой перспективой не согласились:

— Нет, Сергей, ничего хорошего из этого не получится, — качнул головой Хмельницкий. — А получатся ненужные проблемы…

— В Тулу со своим самоваром не ездят, — веско поддержал его Бутусов.

— Ну и привереды вы, товарищи дорогие! — развел руками Карцев. — Как это я с вами уживался?

— Ну, что надумал, Сергей Андреевич? — ровно спросил Шумяцкий, глядя на хмурую физиономию вошедшего в кабинет Карцева.

— Вот что, — коротко ответил тот и положил на стол свое заявление.

Шумяцкий глянул вскользь и замер, вчитываясь вновь. Его внушительные щеки заметно порозовели.

— Ничего не понял, — сказал он, воззрившись на Карцева во всю ширь своих библейских очей. — Почему? Из-за этой злосчастной квартиры?

— Нет, Иван Соломонович, это из-за кризиса в отношениях с женой. Я больше ее не устраиваю, о чем и узнал вчера доподлинно.

Шумяцкий помолчал, теребя пальцами губу, и вновь посмотрел на Карцева:

— В положение ты попал тяжелое. Но стоит ли из-за этого увольняться? Поверь, у нас с Николаем Александровичем достаточно влияния в горисполкоме для того, чтобы в исключительных случаях добиться для своего сотрудника комнаты в приличном общежитии, например при НИИ, а может быть, и однокомнатной квартиры в новостройках.

Тут, видя, что Карцев собирается возразить, он предупреждающе поднял руку:

— Пока не перебивай, Сергей Андреич. Садись. Я тебе раньше дифирамбов не говорил, а теперь скажу…

Ты знаешь, что по долгу службы я отслеживаю деятельность всех специалистов экспедиции, а тем более ведущих. И надо сказать, с особым удовлетворением наблюдаю за твоей. За полтора года работы у нас ты прогрессировал стремительнее кого-либо, с кем я сотрудничал за свои двадцать пять лет работы в гидрогеологии. Хотя ты начинал с нуля, почти ничего не зная о нашей специфике. Все у тебя ладится, спорится, разворачивается, на всех потребителей воды в области твой отдел успел наложить лапу — или почти на всех. Благодаря тебе я перестал беспокоиться по поводу состояния контроля за охраной подземных вод. Поэтому твое увольнение и для экспедиции и для меня крайне нежелательно.

В этом месте своего панегирика Иван Соломонович притормозил, испытующе глянул на невозмутимого Карцева и решился продолжить:

— Скажу тебе больше, Сергей Андреич, но прошу пока эту информацию не разглашать. В скором времени Николай Александрович уйдет на пенсию. Это решено уже на всех уровнях, ждем лишь приказа из министерства. Его должность предложено занять мне. Соответственно, место главного гидрогеолога станет вакантно. Кто займет его, пока неясно, так как кандидатуру тоже должны утверждать в министерстве. От нас лишь потребовали назвать своего претендента, из штата экспедиции. И мы с Николаем Александровичем предложили тебя. Поверь, далеко не сразу. Много факторов не в твою пользу: нет специального образования, небольшой стаж работы вообще и в нашей экспедиции в частности, нет членства в партии, нет связей в министерстве и т. д. Но мы решили, что все это может быть тобой достаточно быстро преодолено. А главное — деловая хватка, понимание проблем и путей их преодоления, ответственность — у тебя есть. Ну, и я буду не на Луне, поддержу. Во всяком случае, рядом с собой я хотел бы видеть именно тебя.

Наступила пауза, прервать которую должен был Карцев, который сидел молча и тихо барабанил по столу пальцами. Наконец он поднял голову и, лишь на мгновенье встретившись взглядом с Шумяцким, отвел глаза в сторону.

— Должен сказать, Иван Соломонович, что в эту поездку в Энске мне тоже предложили заманчивую должность: стать главным геологом в местном филиале Гостехнадзора. С представлением квартиры в короткий срок.

Тут он вновь мельком поймал взгляд Шумяцкого, чтобы удостовериться в соответствующей реакции, и продолжил:

— Я все эти дни не знал, на что решиться: то ли переехать в Энск, то ли остаться здесь. Но жена своим поступком перечеркнула оба варианта: без жизни в кругу семьи меня ни та, ни другая работа не устраивают. Почему, спросите Вы? Потому, что такого рода деятельность — учет, контроль, разборки с хозяйственниками — мне все же не по сердцу. Да, у меня кое-что на этом поприще получилось, так как я считаю, что любую работу, на которую сам напросился, надо делать как можно лучше.

Но два года назад, на Урале, моя геологическая деятельность была все же успешнее и, главное, давала мне неизмеримо большее удовлетворение. Что ни говори, без соответствующего образования в гидрогеологии я — дилетант, а в геологии почти сразу после института стал ощущать себя профессионалом. И еще: тогда во мне проклюнулся азарт кладоискателя, рудознатца и он, пропадая втуне, все это время подсознательно зудел и зудел. Теперь же я чувствую себя одновременно и тяжело и легко: наподобие правоверного заключенного, амнистированного по случаю смерти духовного лидера. Я опустошен, но свободен и хочу воспользоваться своей свободой так, как подсказывают мне сердце и творческий инстинкт. В общем, я решил уехать в Сибирь, к своим одногруппникам и вновь заняться геологией, в чем они, я надеюсь, мне поспособствуют.

Завершив эту речь, Карцев впервые открыто взглянул в лицо патрона. Тот смотрел с явным сожалением и уже чуть отстраненно. Потом заговорил:

— Все время забываю о нашей разнице в летах. Ведь ты еще очень молод. Поэтому советы человека умудренного тебе, привыкшему поступать по сердцу, воспринять сложно. Все же я попытаюсь.

Я уверен, что если ты сейчас здесь останешься, то через полгода или год твоя жизнь вернется в свою колею: то есть к жене и сыну. Хотя ты, как мне известно, и ловелас, но в тебе есть тяга к стабильности. Ну, а страсти-мордасти… Мы все через них прошли и, как видишь, остались живы. В лоне той же семьи… Если же ты уедешь, то, скорее всего, будешь там чахнуть и сохнуть по оставшейся здесь семье. Независимо от того, насколько успешно будет развиваться твоя геологическая карьера. Кстати, тридцать лет, конечно, немного, но при начале карьеры с нуля запаздывание в семь-восемь лет долго будет тобой ощущаться. И если коллектив, куда ты вольешься, окажется достаточно сильным по составу, то я тебе не завидую. В общем, прошу об одном: подумай еще немного, хотя бы до конца дня. Взвесь все «за» и «против». Ведь от этого поворота зависит вся твоя дальнейшая жизнь.

— Хорошо, Иван Соломонович, — смиренно проговорил Карцев. — Я подумаю еще.

Романтическая жизнь

Глава первая

Внедрение через внедрение

В начале июня того же года, в полдень, Сергей Андреевич Карцев вышел из рейсового автобуса на окраине старинного казачьего села Криволучья, расположенного в тридцати километрах от М-ска, одного из центров Сибири. Еще три часа назад он был в воздухе, на подлете к аэропорту М-ска, и вот, наведя справки, прибыл в район производственно-жилой базы местной геологосъемочной экспедиции, в которой работали его студенческие товарищи: Володя Карпенко и Витя Степанов.

Чуть изогнувшись под весом дорожной сумки, он медленно шел по улице, застроенной однотипными коттеджами на две семьи, перед которыми были ограждены символические палисадники, но «за» вырисовывались более значимые огороды. Улица была совершенно пуста, лишь на огородах кое-кто копошился.

— Извините! — решился, наконец, на вопросительный оклик Карцев. — Вы не подскажете, где живет Володя Карпенко?!

Смутная женская фигура в сарафане разогнулась от грядки и направилась в его сторону.

— Так его сейчас в поселке нет, он уехал на полевые работы, — пояснила еще на подходе женщина, оказавшаяся молодой, полноватой, но не толстой, с простым, типично русским лицом. Вдруг, вглядевшись в Карцева, она всплеснула руками и почти вскрикнула:

— Сережа, так это ты!!

— Маша? — неуверенно заулыбался Карцев. — Степанова?

— Конечно, я! Ты не тушуйся, меня многие, кто давно не видел, сразу не признают. Это я после вторых родов так располнела…

Действительно, в этой брызжущей здоровьем и довольством женщине трудно было узнать худенькую, беленькую девочку Машу, которую хитрюга Степанов выглядел где-то у себя в родной глуши и привез в конце пятого курса в Москву — играть свадьбу в кругу однокашников. Так у них тогда было принято: напоказ.

— Ты, случайно, не в отпуск к нам приехал? — радушно предположила Маша.

— Нет, Машенька, — мотнул головой старый знакомец. — Хотелось бы рядом с вами пожить. И вместе поработать…

— Вон оно что… — переменилась лицом Витькина жена. — С Мариной не поладили?

— Да, Машенька, — открыто признал свое фиаско бывший лидер общежитской десятки, о котором Мария успела в ту краткую пору знакомства составить свое пристрастное мнение.

— Что ж мы тут стоим, — спохватилась хозяйка, — пойдем в дом. Виктор приедет с работы, из города, вечером. А мы с тобой пока пельмени постряпаем да переговорим толком…

Когда Виктор Степанов, привычно сокращая путь от автобуса до дома, шел через соседний огород, он вдруг увидел на собственном участке какого-то молодого мужика, который прятался за сарайчиком, осторожно выглядывая в сторону веранды. Виктор невольно замедлил шаги, насупился и стал озираться в поисках надежного дрына — хоть и сознавал нелепицу ситуации. В этот момент из-за веранды, крадучись, появился его пятилетний сын Пашка с автоматиком в кулачках. Он медленно, по-отцовски, поводил из стороны в сторону круглой белобрысой головой, пытаясь кого-то обнаружить. Виктор глянул на мужика: тот вжался в стенку сарая и не дышал. Тут что-то знакомое почудилось Виктору в его фигуре и манере держаться… Между тем он уже открывал калитку, и Пашка, увидев отца, стремглав бросился навстречу:

— Папа, а к нам дядя Сережа приехал! Мы сейчас с ним в войну играем!

Тотчас из-за сарая вышел Карцев, сдержанно улыбаясь и крутя в руках рогульку, обозначавшую, видимо, пистолет.

— К-картина Репина «Не ждали»? — с заиканием пошутил он, отбросил рогульку и обнял округлившего глаза однокашника, похлопывая его по спине. Тот, наконец, тоже заулыбался:

— Какими судьбами?!

— Ветер оказался попутным, Витя — в тот момент, когда мои корни обломились. Полет и приземление проходили нормально, а вот пущу ли я корни здесь, зависит, видимо, от тебя.

И Карцев в упор посмотрел в глаза приятелю, с которым немало было говорено, выпито, прогулено — словом, пережито. Низковатый плотненький Виктор выдержал взгляд, не дрогнув, и ответил, как положено:

— Чем можем — поможем, какой разговор. Ты без семьи, с вещами?

Уже в начале ночи, лежа без сна на предоставленном ему диване, Карцев глядел на лунный квадрат на полу, вспоминая эпизоды из далекой студенческой жизни, тогдашнего Виктора, других ребят и светло, покойно улыбался…

Назавтра, однако, начались сложности. Дело в том, что Карцев немного припоздал: все геологические партии успели выехать на полевые работы — в тайгу, горы, тундру и степи (вперемешку с колхозными полями). В экспедиции кантовались административные работники, вспомогательный персонал да те несчастные геологи (Виктор оказался в их числе), которых оставили на оформление отчетов или текущую камеральную обработку материалов.

Почему несчастные? Да потому, что они лишились многих ежегодных вожделений: новой геологической информации, ярких впечатлений на лоне природы, отличного тренинга, крупной суммы доплат на «полевое довольствие», обильных заготовок лесных ягод (брусники, черники, голубики, смородины черной и красной, жимолости, клюквы, морошки, рябины…), грибов, орехов, рыбы, иногда и пушнины… Всего вдосталь в геологическом поле!

Есть там, впрочем, и комары и мошка, жара и холод, дождь и снег, буреломы и кручи, болота и бурные реки, медведи и волки, змеи и энцефалитные клещи, падающие вертолеты, переворачивающиеся машины и тонущие лодки, лесные пожары и ужасающие грозы, изнурительные маршруты с утра до поздней ночи и дурацкие недельные сидения в палатках в ожидании погоды или вертолета — и еще много чего есть, чего бы лучше не было. Но перед новым «полем» кто об этом помнит?!

Так вот, значит, все разъехались. Однако Виктор посновал по кабинетам, переговорил с «оставниками» и, наконец, свел Карцева с одним из них: рослым, флегматичным молодым детиной по фамилии Новиков, только что выехавшим в город по подозрению на энцефалит.

— И где он умудрился его подцепить? — удивлялся Виктор. — В их краях и клещей никто не видывал…

Тот подтвердил, что в Борисихинской партии, работавшей неподалеку, километрах в трехстах от города, есть вакансия геолога. И если начальство даст добро на оформление Карцева, то до базы партии можно будет добраться без особых хлопот: рейсовым автобусом до Шаталинского леспромхоза, а там с какой-нибудь попутной машиной.

— А что, у вас платформа или складчатая область? — поинтересовался Карцев, пока слабовато ориентировавшийся в геологическом строении данного района Сибири. — На платформе работать не хотелось бы…

— Не-е, — заверил его Новиков, — у нас все нормально: метаморфиты, вулканиты, серпентиниты, гранитоиды, флиш, моласса и все стоит на голове или лежит всяко…

Они подошли к висевшей на стене геологической карте региона и стали всматриваться в ломано-прямоугольный контур Борисихинской площади, съемку которой в масштабе 1:50000 начала данная партия.

— Значит, от архея до кембрия, — наконец заключил Карцев. — Не приходилось еще, но, пожалуй, годится. Что, идем к начальству? — повернулся он к Виктору.

— Идем-то, идем, — покачал головой друг, — да вот закавыка: главный геолог экспедиции в отъезде и за него остался Благостин, которого мы втихаря зовем Пакостин — потому что он любит пакости людям устраивать и тоже втихаря. Черт знает, как он тебя примет… Но делать нечего, пошли. Давай и ты с нами, товарищ Новиков!

— Что это за делегация? — спросил из-за стола крупнотелый человек лет пятидесяти, с пышной седеющей шевелюрой, кривоватой улыбкой и проницательными глазами. Карцева он выхватил взглядом мгновенно, но тут же перевел глаза на Степанова, проигнорировав Новикова вовсе.

— Да вот, Юрий Сергеевич, мой студенческий товарищ хотел бы к нам устроиться…

— А при чем тут Новиков? Его племянник?

— Ну, в Борисихинской партии вроде бы вакансия есть… — заробел друг Витя.

— Вакансия… — усмехнулся Благостин. — Слова-то какие знаете… Идите оба, работайте. А Вы останьтесь, — глянул он в лицо Карцеву, и тот с трудом подавил инстинктивное желание отвести глаза: настолько живо ему показалось некое щупальце в своем нутре.

— Так Вы тоже МГРИ кончали? — начал разговор босс.

— Да, шесть лет назад, в той же группе, где были Степанов и Карпенко. Сюда многие из наших поехали…

— Помню я вашу стайку: прилетели, пошумели и упорхнули. Вот только двое зацепились… Впрочем, ничего плохого про них сказать не могу. А Карпенко у нас вообще считается перспективным…

Благостин немного помолчал, видимо, соображая что-то про Володю Карпенко, и вновь глянул на просителя (и вновь Карцев чуть не отшатнулся, теперь уже потупя взор):

— Где же Вы эти шесть лет трудились? Кстати, Вы мне не представились…

— Карцев Сергей Андреевич. Четыре года работал на Южном Урале, на разведке медноколчеданных месторождений, около двух лет — в Энской гидрогеологической экспедиции, осуществлял контроль за охраной подземных вод.

— Что за странные флюктуации?

— Пытался угодить жене. Она родом из Энской области.

— А теперь у жены появилась новая прихоть: пожить в Сибири?

— Нет, мы разъехались и поэтому я тут, возле своих друзей.

— Ну, женское сердце переменчиво. Она может вновь захотеть соединиться, и Вы опять отбудете в Энск.

— Это исключено. Туда — ни за какие коврижки.

— Что так, скучно было жить или теща заела?

— Вы угадали: там было скучно. Потому что я был не геологом, а гидрогеологом, а это две большие разницы.

— Да уж, — с задумчивой интонацией произнес Юрий Сергеевич и вдруг заговорил более живо:

— Нам, действительно, нужен геолог в Борисихинскую партию. Вы, работая на Урале, видимо, неплохо познакомились с вулканитами?

— Только ими и занимался: от базальтов до риолитов. А также залегающими среди них рудами.

— Что ж, на Борисихинской площади таких пород предостаточно, но метаморфизованных до состояния зеленых сланцев и пока без медноколчеданных руд. Так что придется Вам поднапрячься и их выявить. Сейчас я выпишу направление в отдел кадров, и они Вас оформят, как положено.

— Спасибо, Юрий Сергеевич, — поднялся с места Карцев, — постараюсь Вас не подвести.

Однако кадровичка Карцева огорошила. Просмотрев его паспорт и не обнаружив прописки, она вернула документ на стойку:

— Без прописки я Вас оформить не могу!

— Но я, вероятно, буду жить в вашем общежитии, там меня и пропишут!

— В общежитии сейчас мест нет. Устраивайтесь на частную квартиру, там прописывайтесь, а потом приходите сюда.

С вытянутым лицом Карцев поднялся в кабинет к Степанову.

— Ничего, — приободрил его Виктор, — с общежитием у нас еще может быть шанс: Маша в неплохих отношениях с комендантшей Тамарой. Сегодня же пригласим ее в гости, и ты должен ее обаять. Она холостячка и до мужчин, по слухам, охоча — тем более, незнакомых, свежих, так сказать.

— И сколько же этой охотнице лет?

— Да, вроде, наша ровесница или чуть постарше… По крайней мере, выглядит она старше, опытнее. Еще бы: раньше-то работала в милиции и дослужилась до капитана! Потом с кем-то там не поладила и подалась к нам в коменданты.

— Ничего себе, портретик ты нарисовал! Небось, еще и внешне помесь кобры с табуреткой?

— Да нет, внешне она как раз яркая, все при ней. Вот только если тебе не нравятся еврейки… Хотя в институте ты ведь всех одобрял: и кубинок, и узбечек, и евреек…

— Ну, в этом я по-прежнему интернационалист, — заулыбался Карцев. — Как она относится к коньяку?

— Не знаю, не угощал. А стопки с водкой опрокидывает лихо, по-мужицки. В ментовке, наверное, и спирт употребляла…

— Нет, раз стоит задача обаять, до водки мы опускаться не будем. Только коньяк и шоколадные трюфеля — естественно, за мой счет. Уж очень не хочется снимать угол в частном доме с удобствами на дворе.

Приятели чинно сидели на диване, против телевизора и обочь журнального столика, заставленного угощеньем и украшенного бутылкой армянского коньяка, когда в комнату вошли Маша и темноволосая, среднего роста женщина в блескучем тесноватом платье, «подчеркивающем» формы, которые и в самом деле наличествовали. Пока Маша знакомила Сергея и Тамару, они оба внимательно, без церемоний, разглядывали друг друга и, видимо, первым впечатлением остались довольны.

«Да она со своими живыми карими глазами, крупными чувственными губами, гривой тяжелых волос, соразмерными грудью и бедрами при все еще узкой талии и ровных ножках может за красавицу сойти!» — приятно удивился Карцев. Чуть позже он, конечно, углядел легкие мешки под глазами, паутинку морщин вокруг них, рыхловатость бархатистой кожи лица, наметившийся двойной подбородок, уже не девичью шею, грубоватые, жесткие пальцы с желтизной на правой руке (курильщица, видимо, заядлая!), хрипотцу в голосе и вообще некоторую вульгарность… Что подумала о Карцеве Тамара, осталось неизвестным, но она, несомненно, уловила искры восхищения в его глазах, что ей несказанно польстило: окружающие мужчины давно ею не восхищались.

Расселись, выпили за знакомство, одобрив и коньяк и разорившегося на него залетного гостя, причем Тамара тут же ввернула рассказец о какой-то давней пьянке в Криволуцком УВД, когда, вопреки обыкновению, пили и коньяк и шампанское. Впрочем, после второго тоста («за дружбу!») она целиком переключилась на Карцева, выведывая, откуда, почему и зачем он приехал, а узнав о разрыве с женой (глупо было бы скрывать этот факт от человека, ведающего пропиской!), решительным тоном предложила:

— Забудь о ней!

Упоминавшиеся искры погасли в глазах Карцева, но уже захмелевшая комендантша этого не заметила. Во время третьего тоста (естественно, «за любовь!») она рьяно потянулась рюмкой к рюмке Сергея и со значением глянула в глаза. Тот взглядом же изобразил полную готовность к этой самой «любви», но предостерегающе двинул бровями: мол, не стоит сейчас афишировать наше зарождающееся чувство… Словом, все шло как надо, даже чересчур.

Было уже совсем темно, когда гостья и провожатый вышли из дома Степановых. Ночь была теплая, ласковая, предрасполагавшая к прогулке. Войдя в тень от фонаря, Сергей и Тамара плавно обнялись и расцеловались. Потом развернулись и в тесном сплетении, неспешно двинулись в сторону реки, где на берегу в таком же коттедже Тамара жила вдвоем с дочкой. У калитки они вновь стали целоваться, и так горячи, так сочны, так упоительны были ее губы, что в сердце Карцева возродилось восхищение этой непосредственной женщиной. Наконец, она вырвалась из его пылких объятий и горделиво вполголоса рассмеялась:

— Вижу, тебе не хочется меня отпускать!

— Нет, — глухо ответил соблазненный соблазнитель.

— Хорошо, подожди здесь, я сейчас выйду, — шепнула Тамара и скрылась в темном проеме двери.

Пока ее не было, Карцев попытался себя урезонить, осадить.

«Что ты разгоношился, словно влюбленный? Твоя задача чисто техническая: познакомиться, оказать внимание, сделать одолжение, чтобы она почувствовала себя обязанной… И никакой сердечности, чувствований — это перебор и ненужные осложнения в будущем. Сделай „подход“, другой, но как можно бесстрастнее…».

Однако когда она, выйдя из дома уже переодетой, подошла к нему и вновь прижалась, заглянула в глаза, все инструкции вылетели из головы Сергея Андреича, и он ощутил в себе прежний трепет.

— Пойдем в бор, — предложила чаровница. — Недалеко от опушки я знаю укромное место, где наша компания (при словах «наша компания» Карцев вдруг испытал укол ревности) иногда готовит шашлыки. Зажжем там костер и посидим. Вот я захватила с собой… — и она подала Сергею обширную фуфайку с брезентовым верхом.

Он подхватил фуфайку под правую руку, Тамару — под левую, и они пошли береговой улицей в сторону бора, к которому квартал геологов пристроился вплотную. В лесу предусмотрительная селянка включила фонарик и знакомой тропкой вывела к обещанному уголку в обрамлении трех могучих сосен и какого-то подлеска. С помощью того же фонарика они разыскали обломки сучьев и на старом пепелище развели костерок, возле которого и уселись, обнявшись, на фуфайке. Было и так тепло, но костер создавал уют, очерчивал светом их небольшой мирок, вокруг которого сразу сгустилась темнота.

— Так хочется покурить, — просительно сказала Тамара, — я ведь за вечер ни разу не курнула. Ты не будешь против?

— Кури, кури, — чуть брюзгливо снизошел Карцев. — Жена тоже курила долгое время.

— Вот умный ты, вроде, человек, Сережа, — молвила Тамара, прикурив обычную «Беломорину», — как же не понимаешь, что, придя на свидание, да еще первое, не стоит упоминать о жене? Мы с тобой одни, нам хорошо — ведь так? — я волнуюсь, хочу сделать все, чтобы сегодняшний вечер стал необычным, запомнился нам обоим — а ты мне о жене!

— Да, да, прости дурака! — спохватился пристыженный Карцев и, подхватив Тамару плотнее, руками под грудь, легонько ткнулся лбом в ее макушку.

— Ты, наверное, удивляешься, что я курю «Беломор»? Эта привычка осталась с милиции. До нее я вообще не курила. И не выпивала. Но там без этого нельзя.

Сначала-то я с малолетками работала, вроде справлялась. Но потом перебросили на «химиков», то есть расконвоированных и поселенцев. Эта публика похлеще: что ни день, нарушения, а то и ЧП. С этими нервы враз измотать можно, тут и закуришь и запьешь. Они тебя и под статью подвести могут. Вот и меня подвели — чудом выкрутилась. Из рядов, конечно, пришлось уйти. Хорошо, за те годы успела многими влиятельными знакомыми обзавестись — с их помощью в коменданты и устроилась. Здесь по сравнению с прошлой работой — просто курорт. Правда, то одно, то другое ремонта просит. И режим положенный не все жильцы соблюдают. Есть и другие заморочки… Впрочем, что это я: тебя укорила, а сама завела про работу…

Запрокинув голову, Тамара подняла к нему виноватые глаза. Тотчас он стал покрывать нежными, проникновенными поцелуями ее обильные иудейские веки, и она блаженно замерла, внимая редкой для нее, изысканной ласке. Потом он перешел на щеки, крылья носа, подобрался к губам, но она внезапно отстранилась.

— Ой, от меня сейчас табачищем несет, дай, я зажую, у меня специально припасены мятные таблетки…

Компенсируя отлучение от губ, Сергей пробрался под кофточку, расстегнул лифчик и стал сжимать, разминать ее полные округлые мягкие груди. Враз их соски отвердели и оказались на диво крупными и длинными.

— Они у тебя как карандаши… — шепнул Карцев, задрал кофточку и стал легонько облизывать одно широкое темное припухлие вокруг соска, потом другое и вновь первое… Быстро дыхание Тамары сделалось прерывистым, дополнилось слабыми стонами. Свободной рукой он расстегнул модную тогда сквозную переднюю молнию на юбке, освободил женское сокровище от трусиков и сжал его. При этом ртом он заглотил половину груди и стал всасываться в нее небом… Тамара издала глубокий протяжный стон и рывком пересела на его откинутую ляжку — чтобы быть ближе к завладевшему ею мужчине. Карцев участил и усилил верхние и нижние ласки, и тогда с ее губ посыпались лихорадочные неразборчивые слова, вскрики, потом она сжалась, выгнулась, полуобернулась и, отняв грудь, впилась в его губы, вся мелко содрогаясь.

— Ох, как ты мне хорошо сделал! — сказала она немного погодя. — До сих пор дрожу. Не понимаю, как это жена решилась с тобой расстаться…

Карцев промолчал, легонько ее поглаживая и пожимая.

— Что ж, раз ты такой милый, я тебе тоже угожу. Редко кому это делала, а тебе сделаю.

С этими словами она высвободила мужское «естество». Карцеву минет почему-то не нравился, но он уже знал: отвергать женские секс-изыски нельзя… В какой-то момент она подключила руку, но Сергей сжал ее кисть, останавливая:

— Дай мне внедриться в твою «люлю», — шепнул он. Она согласно сползла на фуфайку и откинулась на спину…

— Не-ет, — торжественно сказала при расставании Тамара Иосифовна, — я не я буду, если не организую тебе комнату в нашем общежитии. Такого мужика на сторону отдавать глупо!

Через два дня Карцев вселился один в трехместную (по здешним меркам) комнату, а на третий был оформлен геологом в Борисихинскую партию М-ской геологосъемочной экспедиции.

Глава вторая

Марш-бросок

Как известно, понедельник — тяжелый день. Если Вы хоть немного фаталист, не стоит затевать важное мероприятие в понедельник. Сергей Андреевич Карцев полагал себя последователем Фейербаха и Маркса и, соответственно, существование божественного руководителя категорически отрицал. Однако в его жизни, как и у каждого, происходило много случайностей — приятных и не очень. Были и повторяющиеся случайности: находки денег или их потери, нечаянные встречи с хорошими знакомыми в разных концах города или даже в чужом, неожиданное отсутствие (о, радость!) приема у стоматолога, уход надолго всех родных из дома именно в тот вечер, когда забыт ключ от входной двери, — да мало ли какие еще…

Будучи естествоиспытателем, Карцев стал запоминать и классифицировать подобные случаи, пытаться обнаружить какую-либо причинно-следственную зависимость, даже самую абсурдную. И вот что у него получилось:

1) неприятные случайности происходили, когда он не проигрывал мысленно возможные варианты событий или какой-то из вариантов забывал; при этом неприятность подкарауливала именно по забытому варианту, а если он припоминал все, то никаких случайностей не возникало.

2) случайные встречи бывали с теми, к кому он в данный период был неравнодушен (тайно устремлен); притом они были относительно часты, а по прошествии времени, когда его устремления изменялись, встречи прекращались — но могли участиться другие: с новым объектом дум и чувств.

3) из всех дней недели чаще случайные неприятности приходились на понедельник.

Карцев и так и сяк пытался обосновать полученные эмпирические зависимости с позиций диалектического материализма, памятуя, что случайность — это непознанная закономерность, но в итоге спасовал и погряз в постыдном фатализме. А еще он где-то прочел, что случайности — это язык, на котором Господь разговаривает с людьми…

Тем не менее, именно на понедельник был назначен отъезд машины с грузом для Борисихинской партии. Карцев, естественно, напросился в пассажиры. Прибыв к назначенному времени (восемь утра) в город, в экспедицию, он промаялся до десяти, после чего узнал от главного инженера, что машина уже ушла — но не из города, а с Криволуцкой базы! То есть практически от его общежития!

Донельзя раздосадованный, Сергей Андреевич рванул на автовокзал и едва успел на рейсовый автобус до Борисихинска. Однако на этом зловредное влияние понедельника не кончилось: проехав большую часть пути по тряскому грунтовому шоссе, старенький автобус основательно сломался. После нецензурных филиппик взбешенного шофера по поводу отечественного автобусостроения, службы главного механика и ленивых, тупых автослесарей стало ясно, что придется дожидаться аварийщиков, которых, впрочем, еще надо как-то об аварии известить. А солнце, между тем, клонилось к западу…

Угрюмые пассажиры потянулись на выход и частью выстроились вдоль шоссе в надежде поймать попутку, а частью рассыпались по кустам: собирать сушняк на ночь и для других неотложных дел. Карцев тоже некоторое время постоял на обочине, но попутки были редки, обычно загружены людьми и останавливались весьма неохотно: разве уж ради знакомого человечка…

— Далеко ли до Шаталинского леспромхоза? — спросил Карцев у погруженного в черную меланхолию водителя.

— Километров с пятнадцать будет…

— Тогда я пойду. Если что — подберете по дороге.

— Если что? — уныло скривился горемыка.

К леспромхозному поселку, на удивление большому, Карцев подошел в сумерках и его контора была, конечно, закрыта. Потоптавшись перед входом, он оглядел ряды домиков, живущих своей, обособленной жизнью, и, не решившись озадачивать готовящихся ко сну людей собственными проблемками, пошел за околицу, в сторону леса.

Немного в него углубившись, Сергей нашел раскидистую ель со стелющимися по земле длинными ветками и толстой подстилкой из сухих иголок и, применив нож, оборудовал под ней подобие норы с изголовьем у ствола. Поверх игольчатого покрова он настелил молодой лапник, и ложе на ночь практически было готово. Затем в стороне от ели, на лужайке, он разжег небольшой костер, набрал в эмалированную кружку воды из найденной мочажины и, обвязав ее под ободок капроновой стяжкой из рюкзака, подвесил к воткнутой палке, склоненной к костерку. Приготовив кипяток, заварил его щепоткой чая и с аппетитом поужинал собранными в дорогу нехитрыми продуктами: хлебом, банкой шпротов да горстью помадок.

Затушив костер, он стал разбирать рюкзак в поисках теплых вещей: свитера, японской куртки на синтипоне, вязаной шапочки и шерстяных носков. Одет он был уже по-полевому: в новом геологическом костюме защитного цвета и туристских ботинках. На его счастье, в лесу пока не было комаров — десятые числа июня! Немного поколебавшись, он постелил на лапник свитер, снял ботинки, натянул носки и шапочку и, прихватив куртку, залез в нору, где курткой и накрылся. Через пару минут он уже пригрелся, ощутил уютную благодать своей постели и незаметно уснул.

Часам к девяти утра, переждав планерку, Карцев зашел в контору леспромхоза, в кабинет директора. Директор, седоватый, моложавый, плотный мужик с волевым лицом, вполголоса разговаривавший с каким-то подчиненным, оборотился в сторону вошедшего:

— Что Вы хотели? — спросил он холодновато, озирая форменную одежду Карцева.

— Я хотел у Вас узнать, не будет ли в ближайшее время какой-то машины в сторону Бурахты?

— Вы из геологической партии, которая там расположилась? — догадался директор. — Так ваша машина вчера через нас прошла.

— Да, знаю, я случайно от нее отстал…

— Должен тебя огорчить: сейчас мы туда ничего не планируем. Но у нас есть лесосека на Чилимбе, куда лесовозы ходят регулярно. Так что полдороги с ними можешь подъехать. Там от развилки останется километров тридцать. Но, вообще-то, глухой тайгой, по которой и медведи бродят… Годится? Тогда иди к лесоскладу и жди попутки. Скажешь, что я разрешил.

Тяжелый лесовоз взревел, выпустил клуб черного, вонючего дыма и медленно скрылся за поворотом лесной дороги. Карцев остался с тайгой один на один. Надев рюкзак, он зашагал по отвилку, где еще виднелся след «Урала», провезшего груз для его партии. Грунтовая, резко суженая дорога, шла по извилистой пятиметровой просеке в лесу, состоявшем, преимущественно, из елей и пихт с редкими мощными кедрами и лиственницами. Лишь изредка встречались островки берез или осин да подлесок из черемухи, рябины, ольхи… Часто на дороге виднелись лужи, местами колея глубоко утопала в серой грязи. Иногда встречался ручеек, через который был проложен настил из толстых еловых стволов — но, в целом, дорога тяготела к водоразделу, огибая его отдельные вершины.

В лесу было тихо, даже птичьих голосов почти не слышалось. Постепенно тишина и мрачный колер леса, отсутствие прогалин угнетающе воздействовали на психику одинокого путника. Карцев стал периодически оглядываться, с тщанием вслушиваться в лесные звуки, с некоторой робостью огибать повороты… Как бы в подтверждение его опасений на одном из отрезков дороги, прямо на колее, поверх шинных лент, он увидел отпечатки медвежьих лап, проложенных, правда, ему навстречу. Эта кривоватая цепь следов тянулась метров пятьсот, но исчезла. Вероятно, медведь прошел здесь поутру и был уже далеко, но разве он один на весь здешний лес? О том же, что медведи любят ходить по дорогам, Карцев был наслышан.

Тем не менее, километр уходил за километром (Сергей для верности сразу стал отсчитывать путь шагами, как это принято у геологов-маршрутников), час за часом, но никаких неприятных встреч еще не произошло. Часа в три, уступив настойчивому зову желудка, Карцев сделал привал на обед около небольшой промоины с чистой струйкой воды. Ноги слегка гудели, и он снял ботинки и носки, вывесив их на солнце и омыв ступни холодной водой.

Он уже затушил костер, как вдруг услышал тихое, но явственное цоканье за поворотом дороги. Замерев, он вытянул шею, стал смотреть в оба, и тут из-за поворота появилась серая оленуха: с большими ушами и без рогов. Она шла по дороге, не чуя опасности, хотя и сторожко. Не дойдя метров двадцати до карцевского привала, она вдруг остановилась, вскинула голову с встревоженными крупными красивыми глазами и, когда Сергей специально чуть пошевелился, прыгнула на обочину и стремглав скрылась в лесу — только мелькнула белая опушка под ее символическим хвостиком.

— Ну, вот, самый страшный здесь, оказывается, я, — усмехнулся Сергей Андреевич и двинулся в дальнейший путь уже с большим оптимизмом.

Только в двенадцатом часу ночи (впрочем, весьма условной, так как на этих широтах наступил период почти белых ночей) он спустился в долину Бурахты. Дорога выходила на деревянный мост с мощными быками-срубами, но путеводный ураловский след отвернул перед мостом влево, вдоль берега. Приглядевшись, Сергей вроде бы заметил слабое свечение между деревьев. Он свернул по следу и метров через триста, за поворотом реки перед ним развернулась панорама геологического лагеря: большая темная шатровая палатка посреди прибрежной террасы и огонек костра обочь нее, рядом какие-то тентовые навесы, стеллажи, а на пологом склоне, между деревьями, — еще с десяток палаток-четырехместок, большинство из которых светилось изнутри. Слева же, у дороги, как стадо спящих слонов, разместилась группа автомашин и гусеничных вездеходов.

У костра ссутулилось несколько фигурок. К ним-то и направился Карцев. Навстречу ему со злобным лаем выбежала тройка собак. В их кольце он подошел к костру, скинул на землю рюкзак и сказал:

— Миру — мир! Не дадите ли кружку чая усталому человеку?

Обернувшиеся еще на лай полуночники с удивлением разглядывали неведомого человека. Он тоже бегло их оглядел и решил, что здесь собрались, видимо, одни рабочие.

— Дадим, конечно, — наконец, отозвался один из них, худой и как бы верченый. — Мы, правда, чифирок пьем, но и обычный чай в момент можно заварить. Или тоже чифирнешь?

— Нет, нет, достаточно купеческого.

— А ты, я вижу, с понятием. Кто будешь?

— Буду у вас геологом. А звать Сергеем.

— Так ты тот геолог, что должен был вчера с «Уралом» приехать? И что, пехом прибыл?

— Ну, часть дороги подвезли…

— Видимо, до развилки на Чилимбу… Значит, километров тридцать отмотал. Правда, по дороге. А мы вот, бывает, по стольку лесом да горами нахаживаем, с рюкзачком нехилым, пробами набитым…

— Чо, Саня, нашел свежие уши и сразу вермишель стал на них вешать? — вмешался крупный, рослый парень с лениво-ироничным выражением красивого лица. — Вы-то на своей металлке вряд ли и десять нахаживаете. И после обеда всегда уже в лагере, на нарах кверху пузом…

— Да мы полторы нормы за день делаем! — враз вскипел верченый Саня. — Ты наши рюкзаки видел? На них все лямки полопались, не успеваем пришивать!

— Эти рюкзаки, наверное, еще дедушка нашего начальника получал. Они и цвет свой первоначальный потеряли и половину застежек и все в заплатах. Вот и рвутся то и дело…

Тем временем поспел чай, и Карцеву передали кружку и банку с сахаром.

— Давай. Крепкого сладкого чая с устатка выпить — милое дело. А там и к начальнику нашему сходишь, представишься — во-он его палатка, справа на взгорке светится…

Не успел Карцев подойти к сановной палатке, как свет в ней погас.

— Кхм, кхм, — кашлем предупредил он о себе. — Вы уже спите?

— Кто здесь? — с досадой отозвался резковатый мужской голос.

— Меня зовут Карцев, я должен был прибыть к вам вчера.

— Подожди минуту…

Внутри завозились, зашуршали одеждой, затем входная пола палатки, стоявшей на двухвенцовом срубе, откинулась, и оттуда вышагнул молодцеватый брюнет лет тридцати пяти, с клиновидным лицом, усугубленным бородкой. Он протянул руку, энергично пожал встречную ладонь и, пристально вглядываясь в глаза пополнению, спросил:

— Как получилось, что Вы не попали на машину?

— Вследствие недоразумения. Я поехал из Криволучья в город, чтобы ехать от экспедиции, а машина, оказывается, отходила от моего общежития.

— Теперь поня-ятно… Что ж, на сегодня располагайся, пожалуй, на месте Давыдова — он в закидушке, на сплаве, — а завтра мы будем перебазироваться и разберемся с твоим обустройством уже на новом месте. Пойдем, я покажу давыдовскую палатку. Спальник у тебя есть?

— Нет ничего, только рюкзак.

— Тогда сначала зайдем на склад. Кстати, а чем ты добирался? Я, вроде, не слышал гула машины…

— Пришел от развилка на Чилимбу пешком.

— Да-а? Неплохая тренировка. Без оружия?

— С охотничьим ножом.

— С ножом, значит. Ну-ну. По дороге ни с кем не встретился?

— С оленухой. Видел и свежий медвежий след.

— Вот и я о том. Медведей здесь полно. Я в маршруте уже на одного выходил, и некоторые другие тоже встречались. Пока, правда, они с нашей дороги отваливали. Но мы, конечно, ходим с карабинами, ружьями или пистолетами. А вот для тебя у нас оружия нет…

Тут начальник ненадолго задумался, затем сказал:

— Ладно, утро вечера мудренее. Что-нибудь придумаем. А пока бери спальник, вкладыш и спать. Завтра у нас будет много хлопот.

Глава третья

Новоселы в тайге

Наутро после завтрака все, выслушав энергичное наставление начальника партии, стали в темпе разбирать лагерь: снимать палатки, нары, срубы и остовы, стеллажи, вешала и т. д. и т. п. В итоге к десяти часам около выстроившихся в цепочку четырех единиц транспорта выросли горы разнообразного имущества, продовольствия, ящиков с пробами, бочек с горючим…

— Неужели поместится все? — засомневался неопытный в таких делах Карцев. — А ведь сверху где-то еще должны поместиться мы и собаки?

Однако местный народ в погрузочно-разгрузочных работах явно поднаторел, и через час Карцев в группе из восьми человек и двух собак лежал в крытом тентом кузове «ЗИЛ-130», на ложе из спальников и брезентов, перекрывших разнообразные ящики, бревна и жерди. Откинув задник, к ним заглянул начальник:

— Что, все в сборе? Сейчас тронемся. Задник как-то закрепите, иначе вся пыль дорожная будет в кузове.

И вот, жутковато переваливаясь с боку на бок, машина поползла к дороге, вывернула на нее и натужно пошла на подъем, в сторону Чилимбы. Какое-то время Карцев лежал сторожко, психуя при каждом нырянии машины в ухаб, но потом, поверив в ее остойчивость, успокоился, нашел удобную ложбинку меж спальниками, пригрелся и, как все, задремал.

Вдруг его бесцеремонно растолкали. Машина стояла.

— Эй, сонливый Сергей, вылезай поскорей, не задерживай людей! — То был вчерашний Саня. — Хотя погоди, останемся груз подавать.

Задник был уже откинут, борт опущен и около него полукругом встали принимающие. Шустрый Саня стал азартно выкидывать рюкзаки, спальники, скрученные палатки, так что внизу едва успевали подхватывать. Сергей, забившись в глубину кузова, тоже с трудом обеспечивал напарника вещами. Впрочем, скоро добрались до полуразбитых ящиков с продуктами и тяжеленных фанерных вьючников, которые одному и тем более в темпе было уже не подать. Через пять минут такой работы под душным тентом с Карцева градом покатил пот, а через десять, когда кузов опустел, ему пришлось снять насквозь сырую рубашку.

Тем временем груда вещей растаскивалась в стороны, все искали свое: рюкзаки, спальники, вьючники. Этим же занялся и Карцев, желая поскорее одеться: в этой благословенной местности оказалось полно комаров. По рукам уже ходили пузырьки с «Дэтой» и тюбики с «Рэдэтом», все яростно намазывали лица, шеи и кисти, а некоторые напялили и накомарники.

Не любивший накомарники Карцев ограничился мазью и, присев в ожидании дальнейших распоряжений на чей-то вьючник, с любопытством огляделся. Выгрузились они на невысокой (метра два) речной террасе, но не возле бурной Чилимбы, а на берегу узкой глубокой тихой протоки, отшнурованной от основного русла длинной галечно-валунной косой. Присмотревшись, Сергей Андреевич понял, что и протока и коса были рукотворными, а точнее, возникли в результате однократного прохода по реке золотодобывающей драги. Терраса же была естественная, покрытая слоем суглинка и дерна и поросшая кое-где мелким кустарником, а поодаль протоки — и хвойным лесом, в котором виднелось немало сушин. «Значит, с дровами проблем не будет, — с удовлетворением отметил намаявшийся когда-то на практиках по поводу дров Сергей. — Впрочем, при их насыщенности транспортом это не злободневно».

Метрах в ста от протоки терраса резко сменялась крутым, густо залесенным склоном, воздымавшимся над долиной метров на сто пятьдесят — двести. Где-то за спиной Карцева этот склон, видимо, рассекался логом, по которому они сюда и спустились, а впереди, метрах в трехстах, виднелся крутой поворот долины, образованный живописным скальным розоватым массивом (видимо, гранитным), увенчанным несколькими башенными останцами выветривания. Такие же останцы виднелись вразброс и на противоположном склоне долины, но из-за отдаленности они казались похожими на детские пирамидки или матрешки.

«Хорошее место для лагеря, — заключил Карцев, — и шум от реки здесь почти не слышен. Вот только есть ли здесь переезд на другой берег? А брод?».

Его размышления были прерваны выходом из кустарника Аркадия Алексеевича Кривоноса, то бишь начальника Борисихинской партии, проводившего рекогносцировку лагерной стоянки.

— Все нормально! — громогласно провозгласил он. — Столовую, кострище и хлебопекарню обустраиваем прямо здесь, палатки ставим в цепь вдоль кромки леса, баню относим к излучине, а машины и склад ГСМ будут на выезде из лога. В лес не углубляйтесь, там заболочено. Теперь кто что ставит: шатровую палатку будем мы с Юрием Владимировичем, а помогать нам будут Мелько (ткнул он в Саню) и… новый геолог, Карцев Сергей Андреевич — прошу знакомиться, кто еще не знаком.

Здесь он притормозил, оглядел присутствующих и продолжил:

— Палатку для женщин ставят студент и Олег. Оставшиеся рабочие занимаются пока своей палаткой, ветераны — тоже. Горняки — на строительство туалета. Где — я покажу. Впрочем, нет: ты, Николай, сначала соорудишь кострище и в темпе — обедать уже хочется. Соответственно, все женщины — на приготовление обеда. Ну, а шофера знают, что им делать.

Все вновь засновали как муравьи, нередко сталкиваясь и хватаясь за одно и то же.

— Куда ты потащил нашу палатку?!

— Разуй глаза, не видишь, разделка у нее какая? Ваша вон та, с продранным коньком!

— Эй, положи на место перекладину! И колья не хватай, ищи свои!

— Да они все одинаковые!

— Да-а? Три ха-ха! Наши еще целенькие, а у ваших — все торцы размочалены…

— Кто видел кувалду?

— А лом, у кого есть лом?

— Слушай, где-то здесь гвозди были, в рукавице. Помню, сам под какой-то кустик клал…

— Ну и ищи под кустиком, что ты в вещах роешься?

— Так все уже обыскал…

Однако, несмотря на гвалт, дело спорилось. На обрывчике уже красовалась на столбцах удобной высоты перекладина, на ней висели крючья, а на крючьях — закопченые ведра с водой для супа и чая, под которыми неугомонно выплясывали языки костра… Женщины дружно чистили картошку, лук и морковь, мыли как-то успевшую пропылиться посуду… Отовсюду доносились стуки топоров и молотков, гулкие удары кувалд и ломов, жужжанье пил, треск падающих деревьев и подрубаемых кустарников… Вот забелелось полотнище первой наброшенной на каркас палатки, затрепыхалось, стало расправляться, разглаживаться и, наконец, натянулось туго, почти до звона. Домик для жилья был готов, но внутри еще предстояло соорудить нары, стол, установить железную печку, сделать вокруг нее сушилку для одежды, сапогов и портянок, постелить трапики под рюкзаки, досочки под ноги или даже сварганить сплошной пол из тесаных жердей или закуркованных вовремя досок. Здесь не придерживались единого стиля, в каждой палатке внутренности обустраивались по-своему: в одной нары сооружали сплошным настилом, притом невысоко, на толстых поперечных кряжах, в другой — вразбежку, на кольях до колен, в третьей — по периметру палатки, да еще разновысокие… Особенно взыскательны к оборудованию своей палатки женщины, и потому то одна, то другая, отрываясь от кулинарных дел, бегали к месту ее сооружения: смотреть и указывать, настаивать и негодовать. В результате именно в их палатку будет любо-дорого зайти: все аккуратненько, чистенько, украшено цветами, застелено пледами…

Впрочем, все эти наблюдения Карцев сделал потом, прожив ряд лет и сменив много геологических лагерей. Пока же он посильно помогал устанавливать громоздкую шатровую десятиместку: врывал, как и все, столбы по ее периметру, соединял их перекладинами, насаживал палатку на образовавшийся кубический каркас, подсовывал под вершинку центральный столб с металлической тарелкой на верхушке — и вот она уже стоит как влитая, даже растяжек не надо! Но это, конечно, полдела, ведь палатка сия предназначена для столовой. Стало быть, нужны два длинных стола, скамейки по обе стороны от них, столик и полочки для раздатки, место для большой железной печки по центру, хотя саму печку пока не устанавливали — не сезон. Вот ближе к осени…

До сооружения столов дело пока не дошло: ударами шумовок о жестяной таз женщины созвали народ на долгожданный обед. Все потянулись к костру, прихватывая по дороге подставки под зад: те же вьючники, печки, ящики, чурбаки…

Доканчивая суп, Карцев стал приглядываться к женщинам партии числом пять. Заводилой среди них была, конечно, жена начальника, Людмила Николаевна: среднего роста (под сто шестьдесят) и среднего возраста (под тридцать пять), рыжеволосая и зеленоглазая, довольно плотная, но гибкая, с круто очерченой попой и внятными, приятно подрагивающими грудями. Карцев лишь однажды поймал ее взгляд — косой, явно оценивающий. Тотчас она занавесилась от него ресницами, но именно от него!

«Дама, видать, не промах, надо бы найти случай ее проверить, — автоматически отметил Карцев, но тут же спохватился: — Тьфу на тебя! Вспомни золотое правило: не разевай рот на жену ближнего своего! А ведь Аркадий Алексеевич тебе волей-неволей ближним будет, если ты приживешься в этой партии…».

Усовестив себя, он отвел глаза от заинтересовавшей его женщины и стал оценивать прочих.

Грубоватая молодуха-повариха явно относилась к породе «синеглазок», то есть пьяненьких бабенок с вечно подбитыми глазами. Впрочем, в тайге она была трезва и то игрива, то угрюма — видно, что-то в лагере шло не так, как бы ей хотелось.

Трех оставшихся Карцев причислил к студенткам, но вспомнил, что в партии есть молодая специалистка по фамилии Маслова. Приглядевшись, он выявил безотбойную студентку: смешливую простушечку с полудетскими лицом и фигуркой, мило картавящую и по-школьному порывисто-почтительную. Все звали ее Ленуськой. Две другие составляли пару под названием Огонь и Вода. Олицетворяла Огонь невысокая подвижная безгрудая Наташа с задорно мелькающей округлой попкой и неожиданно крупными чертами лица: карими глазищами, полными выразительными губами и греческим носом. Ее антиподом выступала Женя: тихая, стройная, голубоглазая темная блондинка, обладательница непропорционально объемных, развесистых, сексапильных титек, эффектно смотревшихся на фоне щупловатого тела. Девушка, у которой все впереди, — вспомнил Карцев студенческое определение подобных «герлс». Лет обеим минуло, наверное, двадцать два- двадцать четыре и кто из них студентка, а кто специалистка, было непонятно. «Наверное, специалисткой является все-таки „тихушница“, — решил Сергей, — хотя Наташа держится увереннее. Ладно, поживем-увидим…»

После обеда аврал возобновился: одно неотложное дело сменялось другим, потом находилось третье — и так до ужина и даже после него. Наконец, дошли руки и до своей палатки, то есть Юриной, к которой пока приписали Карцева. Поднаторевшие за день, они установили ее минут за пятнадцать, еще час ушел на оборудование нар и прочего.

— На ночь придется ставить полога от комаров, — озабоченно заметил Юра: крепкотелый, громкоголосый, с повадками старослужащего. Он тоже был молодым специалистом, но в тайге с геологами крутился с шестнадцати лет и к тому же действительно успел побывать в армии и дослужиться до старшины.

Что ж, дело нехитрое: вырезали длинные прутья, понавтыкали их в изголовьи и изножьи нар и привязали к ним внатяг марлевые полога, заправив их низ под спальники, а верх пришпилив к палаточному срединному шву. Получилось подобие белых гробиков, в которые комары проникнуть вроде бы не могли — если в марле не обнаружится каких-нибудь дырок. Карцеву уже доводилось спать в таких пологах во время производственных практик, и он помнил ощущение полной отгороженности от мира и даже, пожалуй, уюта.

Бесцельно потоптавшись во внутрипалаточном пространстве, Юра зевнул, с хрустом выворачивая челюсть, но, в опровержение сего наглядного физиологического позыва, предложил:

— Что, сходим к костру да хапанем чайку перед сном?

— А если по случаю новоселья и моего вступления в ваши ряды хапануть водочки? Я с этой целью запасся литром…

— О-о! — оживился Юра. — Ты, я вижу, порядки знаешь! Тогда пошли к старперам — у них в шестиместке просторнее, да и стол наверняка стоит.

В шестиместке, освещенной керосиновой лампой, предпенсионного возраста геологи, Малевич и Ефимов, возлежали на нарах, млея от тепла легонько пыхтящей печки. Комаров внутри не было, зато отчетливо пахло «Дэтой».

— На печку капнули? — догадался Юра. — И тихо отходите ко сну? Ничего у вас не получится. Сейчас будем водку кушать, которой нас решил угостить новый член (на слове «член» Юра, ерничая, сделал недвусмысленное ударение) нашего коллектива.

И, повернувшись к Карцеву, скомандовал:

— Давай, Серега!

Сергей молча выставил на стол плоскую жестяную флягу, купленную им по случаю на Энской толкучке и не раз уже оказывавшуюся кстати.

При виде угощения Малевич, ярко выраженный еврей небольшого роста, но с литым обнаженным торсом, демонстративно поморщился, а высокий седоголовый босоногий Ефимов закряхтел, завозился, невнятно забормотал. Впрочем, оба все же изменили положение «лежа» на «сидя» и потеснились, освобождая место на нарах.

— Надо Алексеича позвать… да и Людмилу Николаевну, — стал соображать вслух Юра. — А ты, Петрович, пока закусь какую-нибудь сваргань — из маршрутных банок. Хлеб я по дороге стащу, из продуктовой палатки. Позвать, что ли, и Маслову, ради приличия…

И он вышел из палатки. Оставшиеся упорно молчали, искоса поглядывая друг на друга. Ефимов вновь завозился, полез под нары и стал греметь там банками: выбирал. Наконец, выставил банку гречневой каши и «Сардинеллу». Малевич, окинув брезгливым взглядом эти банки, пошарил у себя в рюкзаке и достал «Печень минтая».

— Ого, Абрамыч, какие у тебя деликатесы сохранились! — заудивлялся Ефимов. — Уважаешь ты молодежь!

— Молодость — наше будущее! — как по-писаному отвечал Малевич. — Поддержи молодого сейчас и потом он поддержит тебя — когда ты будешь ходить, рассыпая песок. Верно я излагаю? — вдруг обратился он к Карцеву.

— В общих чертах. Впрочем, глядя на Ваше телосложение, как-то не верится, что песок из Вас посыпется раньше, чем, к примеру, из меня. Так что можете придержать свой деликатес для более походящего случая.

Улыбнувшись, Малевич собрался было продолжить пикировку, но тут у палатки послышались напористые шаги и вошел Аркадий Алексеевич. В момент обозрев настольную композицию, он как истый начальник стал выражать недоумение по поводу отсутствия кружек, ложек, хлеба и т. д. Все тот же Петрович засуетился, пустился в поиски, вышел, вошел и снова вышел… Вскоре появился Юра: с хлебом, кружками, ложками; почти следом — Петрович: с хлебом, кружками и ложками. Все засмеялись, убрали лишнее под нары, расселись… Пола палатки вновь откинулась и, сияя зрелой красотой, вошла Людмила Николаевна, безошибочно сев против Карцева.

— Кого еще ждем? Маслову? — спросил начальник.

— Ее нет в палатке, Аркадий Алексеевич, — сообщил Юра. — Уже давно. Я думаю, она в компании шоферов.

Кривонос нахмурился, но промолчал.

— Ладно, — вновь начал он. — В наш коллектив в ответ на мои неоднократные запросы направлен новый геолог, Сергей Андреевич Карцев. Конечно, лучше б это случилось пораньше, перед началом полевых работ, чтобы мы еще в камералке могли присмотреться друг к другу. Но так уж получилось. Впрочем, в поле человек распознается быстрее, безотбойнее. Да и в работу втягивается сразу, без раскачки. В общем, трудовых тебе успехов, Сергей Андреич!

Все сдвинули кружки, выпили по пятидесятиграммовой дозе и стали кто занюхивать, кто закусывать. Людмила Николаевна, как успел заметить Карцев, водку лишь пригубила.

— А теперь, я думаю, — продолжил неугомонный начальник, обращаясь к Карцеву, — самое время рассказать нам о себе.

Карцев помолчал, прикидывая что да как, и стал по возможности коротко излагать свою историю.

— Что ж, дело житейское, — подытожил его рассказ Аркадий Алексеевич. — От такого поворота никто не гарантирован. По крайней мере, я теперь знаю, кто в нашем отчете будет писать главу «Гидрогеология». Ну, за нас и наш отчет!

Через полчаса атмосфера в палатке стала совершенно непринужденной. Говорили уже почти все, наперебой, вспоминая различные экзотические случаи из своей более или менее длинной геологической жизни. Даже Людмиле Николаевне было что рассказать, так как, будучи по образованию учителем, но выйдя замуж за геолога, она провела в тайге более десяти сезонов, участвовала в сплавах, прошла множество маршрутов и «грязи», как она выразилась, понабирала уже тонны и самых разных сортов.

Вдруг в палатку вошел отлучавшийся Юра, уже с гитарой. Разговоры само собой отставили и стали под Юрин аккомпанемент петь всем известные геологические песни: «Перекаты», «Болота», «Закури»… Карцев тоже подпевал, потом, ощутив некоторый подъем чувств, попросил гитару. В институте не научились на ней играть только ленивые или совсем уж бесталанные, Карцев же и в школьные годы пел много, хотя на инструментах не играл.

Сделав пробный беглый перебор и чуть-чуть подстроив гитару под голос, он задумался и запел «Москву златоглавую» — но не в том балаганном стиле, как ее обычно исполняют народные ансамбли, а так, как услышал когда-то из уст незабвенной Юлечки Бессоновой: с тихим, раздумчивым запевом, яростным накатом припева, томно-страстной серединой и светлым сожалением финала… Пелось ему хорошо, смоченные водочкой голосовые связки порождали глубокие баритональные звуки, ложившиеся в унисон с мягкими струнными… В итоге впечатление от песни получилось чарующим. С первых же звуков подпевать никто не пытался, все сидели не шелохнувшись.

— Ну, ты даешь! — простодушно восхитился Юра, выводя всех из оцепенения. — А ведь не говорил, что в консерватории учился!

В ответ Карцев благожелательно заулыбался, прошел по струнам и начал сказку Высоцкого про удалого стрельца: как и положено, дурашливо ерничая. В этот раз все с удовольствием подпевали, пристукивали, подмаргивали…

— Вот теперь на «День Геолога» наша партия всех перепоет! — выразил общее мнение Аркадий Алексеевич. Людмила же Николаевна посмотрела на Карцева с томным прищуром.

Расходились по палаткам часа через два, в самую сумеречную пору белой ночи.

— Пошли проверим новый туалет, — по-приятельски предложил Карцеву Юра.

— Не проще ли помочиться на кустик? — ответствовал тот.

— Да я как раз не помочиться хочу…

— Ах-ты, масенький, — пожалел его новообретенный приятель и поплелся следом за лагерную линейку, в сторону лесочка перед логом, где разместился и автопарк. В ожидании Юры он отошел в сторонку, тихо-мирно отлил и вдруг явственно услышал протяжный женский стон, за ним другой, третий… Стоны то нарастали, то опадали, то прорывались с новой силой. Стало ясно, что где-то рядом, скорее всего, в кузове машины, одна из партийных женщин отдается мужчине — с полным самозабвением.

— Это Маслова, блядища, — вполголоса сказал подошедший Юра. — Запала-таки на ухаря с «Урала». Что их всех так на шоферов тянет, вроде не летчики…

— И ни черта не боится, — продолжил он по пути в палатку. — Ведь спит же с Давыдовым. Нет, ей мало, новенького подавай и, желательно, в солярке. А вернется Лешка, как она, интересно, будет в глаза ему смотреть?

Глава четвертая

Банный день

На другой день строительство лагеря продолжилось: на очереди были баня, пекарня, стеллажи под образцы, погреб, заготовка дров на декаду и всякие мелочи. Карцев взялся помогать строить баню, так как до этого палаточных бань в тайге не видывал. Оказалось все очень просто: на обрывчике в сторону будущей бани вырыли длинную канавку, перекрыли ее в торце крест накрест несколькими ломами и сверху на ломы стали укладывать валуны, в изобилии имевшиеся на берегу протоки. Предпочтение отдавалось беспримесным кварцитам (чтобы в бане не было угарного запаха), менее годился хрупковатый жильный кварц, а граниты и темные породы не использовались совсем (слабые или вонючие). В итоге над канавкой выросла конусовидная каменка. Вплотную к каменке, сзади нее установили вертикально двухсотлитровую бочку со срубленным верхним торцем — емкость под кипяток. Вокруг же соорудили жердевой каркас для старой четырехместной палатки, накинув ее для примерки и вновь стащив от входа наполовину.

— Теперь делаем пол и скамейки, — сказал руководивший строительством Малевич, — а вы, — махнул он двум рабочим, — валите пару сушин и готовьте дрова для бани. После обеда затопим. Сначала, конечно, набрав в бочку воды…

Карцев в одиночестве ползал по земле, забивая колышки под дощатый банный пол, когда увидел рядом ровные ножки в джинсах и кроссовках, а над ними — ладную фигурку и кокетливые зеленые глаза Людмилы Николаевны.

— Приятное зрелище: мужчина на коленях. Передо мной, — с игривой усмешкой произнесла она.

— Неужто в первый раз? — в тон ей спросил Карцев.

— Представьте, в первый. На руках носили, а вот так — впервые.

— На какие только поползновения не готов мужчина, чтобы в итоге оказаться над женщиной, — на грани фола сумничал новичок.

— О-о, какой прыткий! Не успел познакомиться и уже такие мысли…

— Увы, когда я вижу хорошенькую женщину, мои мысли становятся удивительно однообразными!

— Мало ли хорошеньких, неужто на всех бросаетесь?

— Да, надо поправиться: только на самых-самых… Вот вроде Вас.

— Ух, жутко становится! Хорошо, что мы находимся в виду лагеря…

— Ну что Вы, до насилия я еще никогда не опускался. Хотя некоторые мои знакомые пробовали и уверяли, что жертвы были весьма довольны. Им, видите ли, хотелось того же, но признаться самолюбие не позволяло.

— Насилие, вот еще… Я думаю, что мужчина и женщина, если они нравятся друг другу, всегда могут договориться…

«О том, что Вы мне нравитесь, я, кажется, сказал, а вот как я Вам показался?» — хотел уж было молвить Карцев, но вдруг осекся и опустил голову.

— Да, Вы правы, — ответил, наконец, он, — излишние страсти чреваты… Я, как раз, являюсь тому убедительным примером.

Не ожидавшая такого поворота пикантной беседы дама недовольно двинула бровкой, но промолчала. Не дождавшись продолжения, она вновь заговорила, но уже в другом тоне:

— Я что пришла… Хоть баня находится и далеко от лагеря, но видно оттуда хорошо. Как же мы будем раздеваться, под вашими явно нескромными взглядами? Предлагаю повесить здесь тент, чтобы вход не был виден. Сможете это устроить?

— Да, конечно. Но со стороны косы вход не прикроешь…

— Это ладно. Вряд ли кто туда потащится, чтобы на нас посмотреть. И вы, надеюсь, подежурите и такого любителя клубнички прогоните…

— Прогоню, — ответил Карцев, прикинувшись, что понял эту просьбу только применительно к себе. — Но кто прогонит дежурного?

— Ну, ну, без шуток, пожалуйста. Оставайтесь джентльменом.

После обеда Карцев, отправленный на изготовление стеллажей, невольно подслушал, как начальник, отозвав в сторону Валеру (статного, кудрявого, нагловатого водителя «Урала»), стал выяснять, почему тот не возвращается в город: груз привез, в перебазировке поучаствовал и дел у него здесь, вроде бы, не осталось…

— Да колесо переднее хотел разбортировать, в нем, кажется, прокол… — с ленцой отвечал водила.

— Прокол или кажется? — допытывался Аркадий Алексеевич. — Почему с утра не сделал? А потом, что тебе на «Урале» без груза прокол: на подкачке спокойно доедешь! Мне же лишний день командировочных за счет партии оплачивать накладно!

— Значит, как перебазировать вас, так Валера помоги, а как нужда прошла — езжай вон, на ночь глядя?

— Какая сейчас ночь, в июне? К тому же ты по знакомой дороге и пустой в городе к десяти будешь…

— Вам легко говорить, вы останетесь в тепле, светле, в баньку сейчас пойдете, а я, между прочим, один поеду, без сопровождающего. В дороге же всякое случается…

— Что ты сиротой прикидываешься? — вдруг вскипел кубанских кровей Кривонос. — Водку ты здесь с моими шоферами жрешь да девку трахаешь — вот и все твои дела! Сказано, чтоб духу твоего здесь через час не было!

— Ах, вот значит как, девку приревновал! Да она сама на меня повесилась! Видать, с ебарями у вас здесь слабовато. Скажи спасибо, что твою цацу не поманил…

— Что-о?! Пош-шел вон, сопляк! Н-ну!! — И начальник с такой тяжелой ненавистью посмотрел в глаза наглецу, что тот плюнул под ноги, повернулся и пошел к машинам — но все же неспеша, с вызовом.

Карцев все еще сколачивал стеллажи, когда вдали раздался зычный крик Юры:

— Первая смена, в баню-ю!

К первой смене кроме самого Юры, начальника и ветеранов был допущен, по блату, и Сергей. Он подошел к своей палатке, взял загодя приготовленные белье, свежий березовый веник, лыжную шапочку и рукавицы и поспешил к бане. Впрочем, ее только готовили к эксплуатации: выгребали совковой лопатой угли и пепел из канавки-топки, потом заплескали топку водой, стали обдувать от пепла лодочным насосом докрасна раскаленную каменку. Затем аккуратно, стараясь не задеть полами каменку, дотянули на перед каркаса палатку и сверху дополнительно накрыли несколькими брезентовыми тентами, обложив их легшие на землю края тяжелыми камнями. Голый Юра, залезши внутрь, корректировал обеспечение герметичности:

— Перед, перед плотнее закрывайте, там полно щелей!

Наконец, все было готово. Банщики растелешились, надели шапочки, взяли веники и по-одному, путаясь в занавесях входа, стали пробираться в пышущую жаром палатку, где багрово светилась лишь каменка.

— Осторожнее, — предупреждал уже зрячий Юра, — вот здесь скамеечка, а у задника еще одна. Места всем хватит, не толкайтесь…

Расселись, постепенно осваиваясь и прозревая, запарили в одном большом тазу веники. Пахло золой, дымом, но несильно. Зато жарило все сильней, так что шевелиться не хотелось. Юра, сидевший ближе всех к каменке, зачерпнул из бочки с кипятком ковш на длинной деревянной ручке и спросил:

— Ну что, все готовы? Тогда начинаю!

И он плеснул из ковша на красную груду. Из той мгновенно шибануло паром, палатка сделала попытку взлететь, но устояла, и вдоль боковых стен к задней стенке, где сидел бездвижно Карцев, хлынула волна чуть влажного зноя. Он не выдержал и низко, совсем низко пригнулся, стараясь не дышать. «Если бы уши не были под шапочкой, они бы точно свернулись», — мелькнула хаотичная мысль. Кожу лица, спины и рук жгло, казалось, невыносимо, но тут стало немного отпускать, и Карцев смог разогнуться, чуть-чуть вздохнуть. Дышалось, впрочем, легче, чем перед плеском и меньше пахло золой.

— А теперь вторую! — встрял неугомонный Юра. Прошла вторая волна зноя, почти столь же непереносимая, но после нее на коже обильно выступил пот, принесший облегчение. Юра плескал еще пару раз, что мученики стоически выдержали.

— Ну, первый пот сошел, теперь можно подышать на улице, — объявил Юра. Упрашивать никого не пришлось. Путаясь в полах, выбрались на волю и, рассевшись на загодя притащенном длинном сухом стволе, стали жадно вбирать и легкими и кожей свежий, ласковый, чуть обдувающий воздух. Хорошо!

Впрочем, минут через пять ноги стали внятно покусывать комары да и тела уже подостыли. Волей-неволей пришлось возвращаться в пекло. Против ожидания в палатке оказалось хорошо: тела восприняли тепло как неожиданное блаженство, укусы скоро забылись…

— Ну что, согрелись? — для формы спросил главный банщик. — Тогда разобрали веники и будьте наготове. Поехали!

И он плеснул на каменку от души. Снова хлынул влажный жар, который встретили в пять веников. Жар метался от телу к телу, лез к потолку, прятался в углы и вбирался, вбирался в поры…

— А ну-ка вдогоночку! — не отставал от каменки Юра, и экзекуция началась по новой…

— Хорош, — первым не выдержал Петрович и полез на выход. За ним и другие. Но свежести воздуха явно было мало.

— Э-эх! — крикнул Юра и бухнулся с обрыва в темную глубокую протоку. Тотчас он вынырнул, рванул к берегу и, вылезши, бегом кинулся по свежеустроенным ступенькам на обрыв и далее к бане.

— Ловим иголочки! — крикнул он и скрылся в палатке.

Ласточкой сверкнул в воздухе Малевич, а за ним метнулся и Карцев. Холоднющая вода обожгла тело, перехватила дыхание, заставила резко вынырнуть и плыть к берегу. Жаркого дурмана как не бывало. Он бодро юркнул в палатку и проскочил мимо Юры в свой угол. Кожу тотчас непривычно закололо изнутри — впрочем, небольно. Это состояние длилось не больше минуты, а за ним пришло блаженное тепло. Дышалось на удивление легко, свободно, глубоко.

Тем временем в баню вернулись все, и Юра завел прежнюю канитель с паром. На этот раз парились уже не наспех, от души. Потом вновь ныряли и вновь парились… Глотки их явно прочистились, голоса посочнели. Хотелось петь.

— Во ку-, во ку-узнице, — вдруг начал Юра и все дружно подхватили:

— Во ку-, во ку-узнице, во кузнице молодые кузнецы, во кузнице молодые кузнецы!

— Они, они-и куют, — вновь вывел Юра и все продолжили:

— Они, они-и куют, они куют, приговаривают, они куют, приговаривают…

Ожидающие по палаткам своей очереди заулыбались:

— Запели… Видать, проняло. Пора бы их подогнать.

— Да, а то весь пар изведут.

— Вряд ли… Каменка в этот раз большая, да и натопили от души…

За ужином все сидели разнеженные, довольные. Страшно жучили комары, но мазаться никто не стал — жалко было свежей кожи. Женщин не было, они в ряду банщиков шли последними. Пили и пили чай, компот и снова чай.

— После ужина прошу геологов собраться в палатке Малевича, — вдруг объявил Аркадий Алексеевич. — Надо наметить объем работ на этом участке и конкретные маршруты на завтра. Юра, подбери соответствующие карты.

Собрались за знакомым столом, только вместо кружек с водкой и закусок теперь на нем были топокарты, геологические карты предшественников, геофизические материалы, аэрофотоснимки и много чего еще.

Вначале наметили линии проходки шурфов, которыми, в основном, ведал Ефимов. Он аккуратно вынес их на свою топокарту и пообещал завтра же проложить большую часть на местности.

— Только, Петрович, — досадливо сморщился Кривонос, — я тебя прошу: обозначай в пикетажке привязку шурфов подробнее и четче. А то у тебя часто второй шурф привязан к первому, третий — ко второму, а первый непонятно к чему. Получается, что кроме тебя концов найти никто не сможет. Это не дело.

— Хорошо, хорошо, — послушно закивал седоголовый путаник, но начальник глянул на него явно скептически.

— Юра, — продолжил он, — теперь твоя группа. С этого лагеря вы, по прикидке, сможете охватить опробованием около двухсот квадратных километров. Твоя первейшая задача: пикетирование лесоустроительных просек. И подновление их там, где надо. Бери завтра двоих парней с топорами и вперед. На послезавтра у твоих девонек должен быть фронт работ. Начни с ближних окрестностей.

— Понятно, Аркадий Алексеич.

— Теперь мы, — посмотрел Кривонос в глаза Малевичу и Карцеву. — Вы, Зиновий Абрамыч, как всегда, возьмете на себя описание береговых обнажений. Сначала по Чилимбе, вниз и вверх от лагеря, затем вот по этим притокам. Не гоните, работайте вдумчиво, детально, с полным комплексом опробования горных пород. Побольше зарисовок, замеров залегания, а главное, разберитесь во взаимоотношениях пород друг с другом. Ваши материалы должны лечь в основу всех наших дальнейших построений.

Вы же, Сергей Андреич, пока будете ходить в маршруты со мной — так сказать, натаскиваться, привыкать к здешним горным породам и специфике их картирования. Начнем завтра от лагеря, поднимемся на этот хребет, сделаем кольцо и выйдем обратно к лагерю вот отсюда. Итого около пятнадцати километров. Резиновые сапоги Вам Юра выдал?

— Да. Не пойму только, зачем по горам ходить именно в болотниках?

— Завтра поймете. Впрочем, скажу сейчас: потому что сыро. И водоразделы и поймы здесь часто заболочены, в кирзачах или горных ботинках не сунешься. Даже пробираться через высокую траву или кустарники без болотников дискомфортно, так как на них полно воды. Ну, а если в маршруте застанет дождь, то и болотники не спасут.

Глава пятая

Первый маршрут

Сладок, безмятежен сон после бани. Когда Карцев открыл глаза, палатка была уже не только освещена, но и согрета ранним июньским солнцем. Он еще немного понежился в заправленном свежим вкладышем спальнике, прислушиваясь к утренним звукам. Над палаткой цвиркали неведомые птички, в соседней, видимо ветеранской, палатке звякали печной дверцей («Неужели и по такой теплоте топят?», — удивился Сергей), а в большем отдалении слышался резковатый голос начальника, ведшего переговоры по рации:

— Бук-три, я — Бук-один! Бук-три, Бук-один! Как слышишь, прием.

Слышно, видимо, было плохо, так как Алексеич надрывался все больше, переспрашивая абонента по пять раз. Рядом заворочался на своих нарах Юра.

— С кем это он связывается? — спросил Карцев из марлевого «гробика».

— С Лехой, с кем еще? Он один сейчас в закидушке. Никогда толком антенну поставить не может, а хочет, чтобы его услышали!

— Какие у вас рации?

— В том-то и дело, что слабенькие: «Караты»! Правда, для связи с городом у Алексеича есть «Ангара», но между отрядами общаемся только по «Каратам». Так что сразу осваивай технику установки антенны — через месяц мы точно по отрядам разбежимся. Это сейчас лафа: столовая, баня, пекарня, вездеходы, а тогда выкинут тебя вертолетом в болото и кукуй там недельки две, а то и больше. И без хорошей антенны тебя никто не услышит.

— Ну, не бросят же?

— Не бросят, конечно, но разборок будет много. А они тебе нужны?

— Совсем запугал, Что, поднимаемся?

— Да, пора. Связь с отрядами начинается полвосьмого, а завтрак, сам уж знаешь, в восемь.

В начале десятого, проводив вездеход с группой Юры, Кривонос подошел к собравшемуся в маршрут Карцеву, придирчиво проверил наличие в его рюкзаке должного количества пробных мешочков, этикеток, кружек, ложек, продуктов на день и выкинул вторую банку каши и банку жидкой сгущенки.

— Обойдемся одной кашей, — пояснил он, — а жидкая сгущенка непрактична: больше полбанки ее не съешь и остальное, как ни берегись, окажется при обратном ходе на стенках рюкзака. Скажи сейчас же поварихе, чтобы сварила впрок полное ведро этих банок!

Был выкинут и полусферический алюминиевый котелок под чай, который Сергей разыскал после долгих усилий в ящике со старой посудой.

— Это котелок-перевертыш, его центр тяжести расположен слишком высоко. Сколько раз бывало: сваришь в таком котелке чай, да при снятии с костра и опрокинешь. Куда практичнее чифир-баки, которые мы изготавливаем из литровых или полуторалитровых консервных банок — например, из-под «Зеленого горощка» или «Персикового компота». Вот как мой. Пока возьми его, но на будущее себе сделай.

— А где же твой молоток? — под конец спросил Аркадий Алексеевич.

Карцев густо покраснел: о молотке он совсем забыл и загодя не насадил его на ручку, хотя Юра положил ему под нары березовую заготовку. Кривонос снисходительно улыбнулся и успокоил:

— Ладно, на первый случай я тебе дам свой запасной. Пользуйся, но осторожно: я вывез его из Монголии и дорожу им как памятью.

Он повернулся, скрылся в своей палатке и минут через пять появился вновь, уже готовый в маршрут: в явно ушитом по фигуре новом геологическом костюме, перехваченном широким офицерским ремнем, плотно подвернутых изящных болотниках, откинутом накомарнике, с офицерской же сумкой на левом бедре и пистолетом в кобуре на правом. На поясе в камусовом чехле у него был охотничий нож, за плечами — рюкзак, а в руках — два геологических молотка с полированными ручками метровой длины. Довершали картину немецкий туристический компас, висевший на шейном шнурке на груди и десятикратная лупа, тоже на шнурке, но упрятанная в нагрудный карман.

Карцев в который раз поразился его соответствию тому образу геолога, который когда-то сложился в голове, и с сожалением констатировал, что сам он выглядит не так импозантно и прагматично.

— Держи, — протянул ему молоток начальник, — но помни…

Затем призывно свистнул. Из-за столовой выскочила серая лайка и запрыгала вокруг Аркадия Алексеевича.

— Ча-апа, ах ты шельма! Опять трешься у кухни, котлы норовишь облизать… Давай-ка, милая, тряхни стариной, сходим с тобой в маршрут. Ты уж почти неделю не была? А ну, вперед!

И они двинулись в сторону бани и за нее — к высокому скальному мысу в излучине Чилимбы. Чапа бежала метрах в двадцати впереди.

— Вообще-то, здесь будет точка наблюдения Малевича, — объяснял, подходя к мысу, Кривонос. — Но нам удобно начать отсюда, сделав свою, контрольную точку. Начнем с привязки.

И он достал из сумки наклеенную на картон, разрезанную на четвертушки и компактно сложенную зеленую топографическую карту масштаба 1:50000.

— Где, по-твоему, эта точка на карте? — спросил он Карцева.

Быстро сориентировавшись, Сергей указал отчетливо изображенный мыс у голубой ленточки реки.

— Хорошо. Теперь дай краткую привязку в пикетажку.

— Ну, точка такая-то. Расположена в юго-западной части листа такого-то, на левом берегу реки Чилимбы, в ее Г-образной излучине, в восьмистах метрах ниже отметки уреза воды 320.5 метра, на скальном мысе.

— Пожалуй, исчерпывающе. Что же мы в этой точке видим?

Карцев подошел вплотную к скале, отбил несколько кусков в разных участках и внимательно их осмотрел. Потом походил еще вдоль скалы, сделал несколько замеров компасом и, вернувшись к начальнику, выдал заключение:

— Скальный мыс высотой около двадцати метров и длиной вдоль берега около пятидесяти сложен однотипными биотитовыми гранитами розовато-серого цвета, крупно-обильнопорфировидными, с величиной вкрапленников два-три сантиметра по длинной оси и количеством их около пятидесяти процентов от объема породы. Все вкрапленники сложены розоватым полевым шпатом, возможно микроклином, с признаками зональных кайм. Ориентированы они в большинстве однотипно и согласно грубой матрацевидной отдельности в гранитах. Основная масса породы серая, средне-крупнозернистая, состоит из белых полевых шпатов, серого полупрозрачного ксеноморфного кварца и темно-бурого биотита, количество которого составляет семь-десять процентов. Азимут падения матрацевидной отдельности сорок-шестьдесят градусов, угол падения от пятидесяти до семидесяти пяти градусов.

— Неплохо, Сергей, совсем неплохо, — поощрил начальник, тем временем внимательно разглядывавший в лупу отбитый от скалы сколок. — А если на этот гранит в лупу посмотреть, может еще что обнаружится?

И он подал Карцеву сколок и лупу. Тот стал изучать десятикратно увеличенную рельефную поверхность камня и через некоторое время с сомнением произнес:

— Может, кроме биотита, здесь и амфибол есть? Отдельные зерна какие-то лапчатые…

— Вот именно. То есть гранит этот не биотитовый, а амфибол-биотитовый, что в лупу вполне различимо. Так что, товарищ Карцев, кроме молотка надо будет тебе и хорошую лупу заиметь. Даже при твоем стопроцентном зрении…

— Но, в целом, — продолжил Аркадий Алексеевич, — подготовка, чувствуется, у тебя неплохая. Впрочем, посмотрим, как ты справишься с диагностикой метаморфических пород. А пока запиши в мою пикетажку все, что ты тут наговорил, сделай соответствующую зарисовку и не забудь проставить число, номер, цель и ход маршрута. Но все в темпе — впереди весь маршрут. Я же пока полазаю по всему обнажению: вдруг в нем найдется что-то еще?

Часа через полтора они уже вполне втянулись в маршрут, набрав необходимый темп при достаточно детальном, через сто — двести метров, наблюдении встречающихся по ходу пород. Впрочем, такому темпу способствовала местность, по которой они шли: полого вздымающийся залесенный и задернованный хребет, почти лишенный скальных обнажений (описание которых могло геологов существенно затормозить), но покрытый под дерном щебнем преимущественно местного происхождения, который легко добывался молотком из закопушек. Встречались и вывороченные деревья, в корнях которых щебня было много.

Здесь они уже вышли за пределы гранитного массива и наблюдали чередование различных метаморфических сланцев, состоящих, преимущественно, из кварца и различных чешуйчатых, реже игольчатых или округлых минералов, даже с лупой не всегда определимых. Карцев пока принимал на веру те определения, которые давал сланцам начальник, стараясь запомнить их внешний облик и диагностические отличия. Понемногу осваивал он и его стиль наблюдений, достаточно своеобразный, который заключался в том, что в каждом пункте без описания отбирались обломки различных пород, которые складывались в определенный карман (сначала своих куртки и рюкзака, а потом и Карцева) и лишь, когда все карманы оказывались заполнены, Кривонос садился описывать эти обломки, по ходу решая, стоит ли их оформлять как образец, шлиф, хим. анализ, сколок на спектр или протолочку — или выкинуть все скопом.

— Поверь, что если бы я делал описания и оформлял пробы в каждом пункте, скорость нашего продвижения была бы меньше процентов на тридцать, — объяснил он свой подход новичку.

Отобранные образцы и пробы складывались в рюкзак Карцева, который от километра к километру становился все тяжелее. По ходу описаний Аркадий Алексеевич давал напарнику необходимые пояснения, чего с обычным рабочим, конечно, не делал. Пройденный путь они постоянно отсчитывали шагами, сверяя через каждые сто-двести метров полученный результат. Но как только Кривонос убедился, что новичок считает добросовестно и точно, он с легким сердцем передоверил ему эту обязанность, проверяя его лишь на географически выраженных точках наблюдения: обозначенных на карте вершинках хребта, а когда они ушли на его склон — при пересечении логов.

В одном из таких логов, по которому бойко бежал ручеек, они решили пообедать. Порядком нагруженный Карцев с удовольствием сбросил рюкзак и стал его распаковывать, доставая банки, хлеб и чифир-бак. Начальник же взялся за описание последней серии образцов, поглядывая одним глазом за манипуляциями подшефного.

— Сергей, — вдруг вмешался он, — не стоит разводить костер вблизи корней дерева, которые могут затлеть, и тогда даже тщательная заливка пепелища не гарантирует от пожара. Вот же перед тобой микрокоса ручья — устраивайся на ней.

— Тьфу ты, из головы вылетело, — стал оправдываться сконфуженный Карцев.

— Греть в костре кашу тоже ни к чему, — вновь заметил опытный таежник. — Просто срежь прут тальника, расщепи его конец и закрепи в нем отогнутую крышку банки, а саму кашу разрыхли аккуратно ножом до дна. Теперь грей банку над костром, держа за конец прута. Эта каша перловая? Ну, с ней ничего не будет, а вот рисовая может запросто из банки стартовать — как ракета! Смотри только, чтоб каша не пригорела. Впрочем, холодная тоже не годится. Да-а, еще нарви-ка черемши, вон ее здесь сколько, да какая толстая, свежая — к каше будет в самый раз!

Закончив писанину, Аркадий Алексеевич тут же разулся и развесил сапоги, портянки, носки и войлочные стельки на солнце, вымыл в ручье ступни и, подсушив, смазал их мазью от комаров. Карцев, уже разогревший кашу и заваривший чай, сделал то же самое.

— Знавал я некоторых геологов, которые в маршруте не обедали, — заговорил шеф, с аппетитом вкушая кашу и хрумкая черемшу. — Дескать, нечего время терять, лучше пораньше в лагерь воротиться да за ужином все наверстать. А ведь, это, может быть, самый светлый момент во всем маршруте! А чай? Разве чай, заваренный в общем котле, с этим нектаром сравнится?

— Ни за что! — твердо ответил Карцев, осторожно разливая по второй кружке хорошо настоявшегося, еще горячего чая…

В лагерь они вернулись позже всех, часам к десяти вечера. Карцев вымотался основательно, хотя после обеда мешочки с камнями складывали, преимущественно, в рюкзак шефа. Ныли и ступни и плечи, а на спине пропотела не только рубашка, но и куртка. И все-таки оба остались маршрутом довольны: шеф осознал, что заполучил, наконец, толкового геолога, а новичок понял, что способен и хочет здесь работать.

— Мешочки с камнями сложи под навес у левого стеллажа: это будет мой, — сказал, отворачивая к своей палатке, Кривонос. — Твой стеллаж будет крайним справа. После ужина наметим тебе завтрашний маршрут — конечно, короче сегодняшнего… Возьмешь с собой… Елену, а из оружия — ракетницу. И постарайся восстановиться к утру — вид у тебя неважнецкий. В этом плане очень хорошо купание, только не переохладись… Лично я предпочитаю в теплой воде, в тазу, которое мне Людмила всегда организовывает. Может, и ты с кем договоришься?

И шеф лукаво ему подмигнул.

Глава шестая

Жутики

Дней через десять после описанного дебюта вполне освоившийся Карцев был в очередном маршруте в паре с Еленой Веточкиной, то бишь Ленуськой — студенткой Томского политехнического института. Они шли вниз по пологому склону, заросшему высокой травой и кустарником. Шли тихо, молча, занятые каждый своим делом: Карцев крутил по сторонам головой, напрасно выискивая крайне необходимый выворотень со щебнем, а Ленуська старательно считала пройденный метраж. Вдруг по их курсу вроде бы зашевелилась трава, что заметили оба.

— Уж не медведь ли долгожданный? — пошутил Карцев в связи с недавними сетованиями Ленуськи, что вот, мол, месяц практики позади, а она все еще не видела медведя, даже издали…

Тотчас трава раздалась, и метрах в десяти от них поднялся на дыбы огромный, иначе не скажешь, бурый медведь. Он стоял, вывесив передние лапы перед грудью, смотрел спокойно, и лишь ноздри его активно раздувались, вбирали их запах… Люди тоже замерли как вкопанные, глядя в глаза зверю. Страха Карцев не ощутил — лишь полную растерянность, беспомощность перед звериной мощью. Тем более что ракетница лежала в кармане рюкзака, за спиной… Все же он взял девушку за руку и, плавно пятясь, потянул за собой.

— От него нельзя уходить, — шепотом сказала Елена. — Надо смотреть ему в глаза.

При новых звуках человеческого голоса медведь подался немного вперед, и тут Ленуська, наконец, испугалась и пронзительно закричала:

— Ма-а-ма-а!!

Последствия были чудесны: медведь враз опустился в траву и исчез в ней.

Все еще сцепившись руками, они развернулись и стремглав побежали назад, по своему следу в траве. Лишь перемахнув через водораздел, уже на противоположном склоне хребта, не видя за собой погони, они стали успокаиваться, а затем, пересказывая свои впечатления, переживать в безопасности все заново.

— Ну, ты и молодец! — восхищался Сергей. — Вовремя сообразила, что надо закричать, отпугнуть его!

— Да ничего я не сообразила! — отвечала счастливая Ленуська. — Просто очень испугалась. Маму стало жалко!

— Почему жалко маму?

— А как же она без меня бы осталась?

— Ах ты, крошечка-хаврошечка! — в избытке чувств обнял ее Карцев, но бдительная Елена тут же уперлась, отстраняясь:

— Не-ет, что Вы, Сергей Андреевич?!

Карцев подчинился, впрочем, без досады. Из всех женщин Борисихинской партии Ленуська была последней, с кем он завел бы шашни. Притом, что она как раз нравилась многим мужчинам партии — вероятно, потому, что охотно смеялась всем шуткам, всякому внимала и сама что-то все рассказывала. Хотя никому предпочтения не отдавала, даже симпатичному, положительному студенту Саше. Карцев заметил, что и Юра, у которого была невеста, и который был ей, безусловно, верен (несмотря на явные заигрывания той же Масловой, а также Наташи и поварихи), незаметно подпал во власть этой простушки и проводил в ее компании много времени.

Сергей Андреич в юности тоже водился с похожей девушкой и вполне пресытился инфантильным обществом и сентиментальными отношениями. Теперь ему нравились более зрелые женщины, непременно с перчиком. Вот вроде Людмилы Николаевны, на развитие отношений с которой он наложил табу.

— Ну, что же, маршрут-то надо продолжать, — вздохнул Карцев.

— Я туда снова не пойду! — отрезала спасительница.

— Тогда покумекаем, как его скорректировать…

Они достали карту, склонились над ней и, наконец, нашли компромиссный вариант.

— Только теперь уж держите ракетницу под рукой! — скомандовала Ленуська. — Второй раз у меня от страха горло может перехватить!

В лагере к их приходу царило оживление: только что из закидушки вывезли машиной сплавной отряд — петролога Давыдова, чету Федоровых (геоморфолога и геофизика) и одного на троих рабочего по фамилии Веллер. Все они еще стояли возле своего скарба, улыбчиво отвечая на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. Карцев, много слышавший о Давыдове, вгляделся пристальнее в группу и решил, что это высокий, худощавый, мило смущающийся брюнет лет двадцати семи-восьми. Возле него держалась и титястая Маслова с застывшей на лице благосклонной улыбкой. Отвечавший тем и этим симпатяга Давыдов периодически взглядывал на нее, и каждый раз непроизвольная светлая улыбка трогала его губы. Карцев, скривившись, отвернулся.

Через полчаса, ополоснувшись и переодевшись, он представился Давыдову, и стал помогать в установке палатки, извинившись, что занял его привычное место рядом с Юрой.

— Что ни делается — все к лучшему! — порадовался за себя Алексей. — Одному жить куда удобнее… «Угу, — подумал про себя Карцев. — Предвкушаешь радости секса с любимой… Но разве ты из другого теста слеплен, чем мы, уже знающие, каково быть обманутыми? Разве не найдется во всем лагере томящегося недержанием речи доброхота? И куда ж денется тогда твоя милая улыбка?».

А назавтра начальник, осознавший, что в ареале Чилимбинского лагеря фронт работ для всей толпы стал узок, вызвал к себе Карцева и предложил возглавить небольшой отряд для работы в течение двух недель в истоках реки Линды, на юго-востоке их площади.

— Дам тебе студента, пару рабочих и горняка. Задача: оценить перспективы оловоносности северной оконечности Линдинского гранитного массива, для чего вы должны провести площадное сколковое опробование гранитов и вмещающих их пород по сети двести на сорок метров и пройти одну-две линии шурфов вкрест массива, а заодно детализировать геологическую карту участка. Ну, и присмотрись там: авось на рудоносные грейзены или скарны наткнешься…

— Как же мы туда попадем? Даже вездеходом вряд ли пройти удастся…

— На такой случай у нас есть договор с М-ским вертолетным отрядом. Вызовем Ми-8, и он забросит вас туда за полчаса. Летал раньше вертолетом?

— Приходилось, — с ноткой неуверенности произнес Карцев. — Но только в качестве груза, на первой практике в Якутии…

— Здесь надо бы самому в ходе полета ориентироваться. Карту ты знаешь, а местность с высоты на карту, в целом, похожа. Впрочем, пилоты и штурманы в отряде опытные, доставят в ту точку, которую мы на карте пометим. Пока же собери для отряда все необходимое, причем продуктов возьми на месяц — с этими вертолетами бывает много всяких накладок.

Вертолет прилетел точно в заказанное время, к десяти утра.

— Просто удивительно, — коротко прокомментировал этот факт Кривонос.

Команда Карцева дружно полезла в кузов заранее груженого «ЗИЛа», а начальник, сев в кабину, велел шоферу ехать на косу, где приземлился воздушный извозчик. Бравые летуны в новенькой синей форме и начищенных полуботинках поджидали их у своего агрегата, щурясь на солнце и скаля зубы. Столь же бравый Кривонос энергично поздоровался со всеми за руку и, вынув топокарту, стал показывать штурману и пилоту точку заброски. В ответ штурман достал свой планшет и попросил обозначить точку на нем. Карцевские орлы, тем временем, в темпе разгружали машину, складывая по указанию бортмеханика все в одну кучу. Тот, прицелясь глазом, кучу одобрил и велел загружать в вертолет.

— Как у вас тут с рыбой? — с намеком спросил у Кривоноса пилот.

— Хреново, — с извинительной ноткой ответил тот. — Недавно по Чилимбе прошла драга и все рыбные угодья испохабила. А тех «новичков», что отваживаются в нее заходить, чистит местное население: дорога-то сюда есть. Вот там, куда вы сейчас полетите, рыбы должно быть полно — край нетронутый…

— Так ведь ее еще поймать надо, а когда нам? Если только специально туда слетать, после вашей разведки… Нам, вообще-то и нужно всего ведерко…

— Ну нет! Сами сидим на одних консервах, — твердо пресек вечные поползновения авиаторов Кривонос. — Может, пока чайку попьете?

— Спасибо. Мы недавно завтракали, — поскучнели пилоты.

Вертолет затрясся, завис над косой и, резко набирая высоту, сделал крутой вираж. Приникший к иллюминатору Карцев сразу потерял из виду Чилимбу, а с ней и всякую ориентировку в рельефе. Напрасно вглядывался он в уплывающие очертания пологих залесенных гор и логов, напрасно сличал их с топокартой — он ничего внизу не узнавал. В конце концов, пришлось бросить это занятие, к тому же проводимое из весьма неудобного бортового иллюминатора, и положиться на опытность штурмана.

Минут через двадцать дверь кабины открылась, и его поманил бортмеханик. Карцев протиснулся в кабину, из которой обзор был куда роскошнее, и в ответ на вопрос тычащего вниз штурмана («Сюда?»), стал лихорадочно сличать панораму местности со своей картой — и вдруг увидел похожий изгиб речки, заболоченные прогалы близ нее и среди них вроде бы тот, где они с шефом наметили точку приземления.

— Да! — резко кивнул он и полез обратно, к своей команде.

Разгружались швырком, так как вертолет не выключал винтов из опасения провалиться в заболоченный грунт. Когда трюм опустел, Карцев выскочил последним и, махнув летунам рукой, навалился, как и все, на груз. Машина взревела, взмыла в небо и скрылась за близким водоразделом. Все с облегчением наслаждались тишиной, но тут налетели, навалились отогнанные было вертолетом летучие кровопийцы: и комары, и мошка, и оводы…

— Ну, компот! — выкатил крупные голубые глаза Витя Бычковский по прозвищу Чебураха и стал остервенело намазываться «Дэтой». — Что-то на Чилимбе я такого не помню!

— Край, похожий на рай! — подтвердил, проделывая ту же операцию, Карцев. И добавил в эту бочку дегтя пару ложек меда:

— Зато, рыбы тут, должно быть, куры не клюют! И олени непуганые по болотам бродят! Вперемешку с лосями…

Затем, оглядев пейзаж и груз, он озабоченно распорядился:

— Давайте-ка, ребята, вещи отсюда срочно убирать — если не хотим промочить все окончательно. Вон к той опушке.

Подгонять никого не пришлось — за пять минут все, способное отсыреть, было перетащено.

— Теперь мы с Сашей сходим к речке, поищем место для лагеря. Не стоять же нам в этом болоте. Никуда не расползайтесь, мы скоро.

К речке, минуя перелески, они вышли метров через триста и были приятно удивлены наличием у нее сухой, метровой высоты терраски, где нашлась и ровная, живописная полянка, усыпанная только что расцветшими яркооранжевыми жарками.

— Как на заказ! — восхитился обычно молчаливый Саша, пятикурсник из Воронежа: крупный, русоволосый, в меру толковый. Надежный.

— Да-а, наши девки тут бы, пожалуй, уписались от счастья, — согласился злой последнее время на баб Карцев. — Что ж, идем назад, дело сделано.

Во время перетаскивания основной части груза к речке (кое-что, резервное, Карцев решил оставить под тентом у площадки — стартовать-то опять отсюда!), когда все грузились основательно и шли в три погибели, Сергей Андреевич увидел на обратном ходе Сашу, целеустремленно двигавшегося под грузом в сторону.

— Эй, мужик, — окликнул он, — кто куда, а я в сберкассу?

Саша удивленно покосился и встал.

— Разве лагерь не в той стороне? — растерянно спросил он.

— Да ты что? — растерялся в свою очередь начальник. — Вот же уклон к речке. И следы наши… Ты смотри у меня, помощничек! Так вот упилишь — и ищи тебя, свищи!

Под вечер, когда основные работы по обустройству лагеря шли к завершению, Карцев взял у Саши ружье (его выдал тому еще в начале сезона Кривонос, предупредив, что ружье его собственное и им, конечно, надо дорожить) и отправился уточнять привязку лагеря. Если предварительно определенное местоположение было верно, то метрах в восьмистах ниже в Линду должен впадать слева приток, а еще через двести метров должно быть слияние с правым истоком Линды.

Примерно так все и оказалось. Хотя левый приток встретился через семьсот метров, а слияние с истоком было еще через триста метров, но это могло быть обусловлено погрешностями топокарты или в шагах. Были, правда, и еще кое-какие неувязки: в частности, не полное совпадение контуров болотистых прогалин, положения излучин Линды… «Мелочи все это, — одернул себя Карцев. — Главное совпало — ну и заглохни…»

В половине восьмого утра Карцев, как и полагалось, вышел по «Карату» на связь с базой. В эфире громко перепирались какие-то «Калории».

— Не дадут переговорить! — раздосадовался Сергей. Тут же в опровержение его предположения в динамике пискнуло, и отчетливо раздался голос начальника:

— Бук-шесть, я — Бук-один! Бук-шесть, Бук-один! Как слышишь, прием!

— Нормально, нормально слышу! — обрадованно закричал в микрофон новоиспеченный радист.

— Бук-шесть, не ори так, я слышу тебя хорошо. Видимо, антенну удачно поставил… Ну, как у тебя, все в порядке?

— Да, да! Стоим, вроде, на месте, лагерь устроили в трехстах метрах от вертолетной площадки, на Линде. Сегодня схожу в рекогносцировочный маршрут, разыщу лесоустроительные просеки, определюсь с первой линией шурфов и завтра начнем работать плотно.

— Ну, хорошо. А что значит «вроде»? Ты что, не ходил привязываться?

— Ходил, ходил, — успокоил шефа Карцев. — Все нормально. Это я перестраховываюсь…

— Ты перестраховываешься, а у меня должна душа болеть? Не надо этого! Ладно, раз все нормально — давай до связи.

— До связи, — буркнул пристыженный Карцев и выключил рацию.

Вылезши из своего «гробика» и пройдя по сплошному накату нар, он спрыгнул на травянистый пол, привычно оделся-обулся (сразу в маршрутную форму) и, достав из рюкзака умывальные принадлежности, вышел наружу. Солнце, уже поднявшееся над лесистым водоразделом, весело посматривало на их оранжевый лужок, посверкивающую струйками речку, нежно зеленеющие болотца и дымящийся костерок, возле которого сидели на бревнышке Саша и Саня: первый — согласно очереди кашевара, а второй варил традиционный чифир.

— Ну, что там с завтраком? — приветливо спросил начальник отряда.

— Каша доходит, Сергей Андреич, а чай пока заваривать не стал, — обстоятельно отвечал студент. — Ждал, когда встанут…

— А как чифир? — зацепил Карцев и Саню.

— Вот-вот, начальник, — усмехнулся незлобливо тот. — Может, хапанешь?

Карцев хохотнул в ответ и порулил к кустам, отливать. Комары уже донимали, но мошка и оводы пока не вылезли из своих укрытий. По-быстрому умывшись, он посмотрел на часы и, набрав в грудь воздуха, мощно прокричал:

— Чебураха, Федорыч — па-адъем!!

— Эк ты спохватился, — с язвинкой промолвил Саня. — Федорыч давно рыбу ловит… Вишь, во-он внизу его удочка мелькат?

В маршрут Карцев взял Бычковского.

— Раз уж ты дежуришь, — сказал он Саше, — дежурь до вечера. Заодно проследи, чтобы Федорыч мусорку выкопал и баню с Саней соорудил. Сушины тут, слава богу, есть. Если успеете, сочините стол и сиденья вокруг: что ж обедать с колен? Над костром навесик бы надо сделать — вдруг дождь? В общем, гляди сам, обустраивайтесь…

Тут он повернулся к Бычковскому, оглядел его приземистую неказистую фигурку, разлапистые бахилы и корявые кисти рук, потряс объемный рюкзак («Что он туда успел напихать?») и, глядя в поднятые к нему простодушные глаза, бодряческим голосом спросил:

— К маршруту готов?!

— Обижаешь, начальник! — так же бодрячески отвечал Чебураха.

— Тогда вперед и с песней! Какую знаешь

— «Калинка» годится?

— Запевай! — разрешил Карцев и пошел размашисто уже знакомым путем вниз по долине.

— Полюбил меня Никита-водовоз… — неожиданным сочным баском начал двинувшийся в кильватере Витек

— …повалил меня Никита на навоз! — подхватил своим баритоном Карцев, знавший этот вариант многострадальной «Калинки».

— Калинка, калинка моя, — грянули они в два голоса, — в саду ягода малинка моя!

Просеку Карцев поймал удачно. Разумеется, это была не просека, а всего лишь прямолинейный путик с трехсторонними засечками на деревьях и пеньками вырубленного вдоль него подлеска. Лесоустроителями такие путики размечались по ортогональной сетке: четыре на один километр. Частые просеки ориентировались субмеридионально, редкие — субширотно; в местах их пересечения устанавливались квартальные столбы с маркировкой. Геологи с удовольствием использовали эти путики-просеки для своих разнообразных нужд. «Вот это и будет наша первая магистраль, — решил Карцев. — Сейчас двинем по ней на юг, до пересечения с широтной просекой, по которой и заложим первый профиль шурфов. А чтобы время даром не терять, пойду пока маршрутом…»

Он сделал в месте пересечения просеки с речкой первую точку наблюдения, подробно описав породный состав галек из русла («Странно, галек аляскитовых гранитов что-то нет!») и, все еще недоумевая, стал подниматься вдоль просеки на пологий правый склон долины Линды. Склон вначале был наглухо задернован. Наконец, метрах в пятистах от речки в закопушках стал встречаться щебень — однако же, не гранитов, а слюдяных сланцев. Карцев достал из сумки геологическую карту предшественников, вгляделся в нее: да, сразу от реки должно было тянуться поле гранитов, а вместо них он видит сланцы и только сланцы. Что за черт?!

Он продолжил маршрут с чувством ноющего в груди беспокойства, беды. Под дерном, а потом и в открытых высыпках встречались только сланцы. Через два километра он вышел на водораздел, но и там гранитов не оказалось. Вновь вынув карту, Карцев стал ее внимательно анализировать и вскоре понял, как грубо ошибся при высадке.

Оказывается, в пяти километрах к северу от Линды протекала подобная ей речка, и подобие это было почти абсолютным: она принимала справа и слева такие же притоки, делала те же изгибы, ее окружал тот же пологохолмистый болотисто-лесистый ландшафт. Были, конечно, и отличия, особенно заметные ниже по течению, но верховья этих речек поражали своим сходством. Только вот геологическая ситуация существенно разнилась: в бассейне северного близнеца не было выходов никаких гранитов, тем более аляскитовых.

— Что, Андреич, что-то не так? — с неподдельным сочувствием спросил маршрутный рабочий.

— Ох, Витя, все не так! — в сердцах вскричал без году неделя начальник отряда. — Чтоб у меня хрен на лбу вырос! А у штурмана этого поганого вовсе отсох! Не там, не там нас выбросили!

— Значит, зря мы лагерь строили… — немного помолчав, опечалился Чебураха.

Карцев резко подскочил с валежины, убрал карту в сумку и сказал:

— Жмем в лагерь, пока ребята к заготовке дров не приступили. А то они меня сожрут!

Услышав по утренней связи о казусе с высадкой, Кривонос жестко спросил Карцева:

— На этот раз ты выяснил все досконально?

— Да. Вчера после обеда повторно сходил на юг, дошел до подлинной Линды, нашел и граниты и ту площадку, на которую должен был высадиться. Подобрал также место для нового лагеря. В принципе, часть груза можно было бы перетащить туда самим…

— И потащишь, если вертолета долго не будет! А это вполне вероятно, потому что обычно к концу месяца пилоты вылетывают свою саннорму. Так что молись вертолетному богу, Карцев! — все еще злился начальник. — Сейчас я свяжусь с городом, сделаю заказ, но принят ли он и на какое число, мы узнаем только завтра. Как у тебя там с «хвостами»? — вдруг спросил он.

— С чем? — растерялся Карцев, но тут же понял и ответил: — «Хвостов» порядком.

— Ну, подготовь с десяток да потемней. Небось, вертолетчики оценят. У меня все. До связи.

Назавтра оказалось, что заказ принят лишь на второе июля, то есть перелет откладывается на пять дней.

— Буду пока перетаскивать то, что можно, — полувопросительно заявил по связи Карцев.

— Таскай, — ответствовал начальник. — Работа, даже ненужная, дисциплинирует.

Глава седьмая

Жуткие жутики

Ранним утром следующего дня, когда все «карцевские», вымотанные вчерашними ходками с предельными грузами, тяжко спали, над головами явственно загудел вертолет. Ничего не понимающий Карцев выскочил из спальника и палатки, задрал голову и увидел, что тот кружит над их лагерем, снижаясь.

— Подъем!! — заорал он. — Подъе-ем!

Все тоже повылезали: хмурые, даже злые. Тем временем вертолет уже подсел, не выключая винтов, на их единственно приемлемой площадке, в тех же трехстах метрах от палатки.

— В бога, в душу вашу мать! — орал Карцев, вдевая ноги в брючины. — Быстро одевайтесь и таскайте все к вертолету!

Сам он через минуту бежал туда, спотыкаясь в сапогах без портянок и застегиваясь на ходу.

— Вы откуда?! — перекрикивая рев двигателя, прокричал он суетящемуся у вертолета незнакомому бортмеханику.

— За вами, попутно! Ваше начальство упросило наше! Грузитесь быстрее, у нас горючего в обрез.

Карцев кинулся к опушке и стал таскать оттуда резервную часть груза. Через время на площадке появились первые ходоки из лагеря, а он все челночил от опушки к вертолету и обратно. Перетаскав все, Сергей залез в вертолет и стал принимать груз в трюм и там его компактно укладывать. Еще через какое-то время принимать стало нечего, задние створки вертолета закрыли, и он остался в тупике, за высокой кучей. Его люди забирались внутрь через боковой вход. Последним появился бортмеханик и начал задраивать люк.

— Все забрали? — крикнул Карцев из-за кучи Саше.

— Все! — кивнул тот и вдруг спохватился: — Антенну снять забыли!

«Епэрэсэтэ! — мелькнуло в голове начальника отряда. — Окажемся без связи…».

— Давайте я останусь! — крикнул Саша. — Сниму и принесу пешком. Дорога знакома!

— Хорошо! — глупо обрадовался Сергей. — Только одна нога здесь, а вторая уже там!

Как только вертолет поднялся в воздух, Сергей Андреевич в темпе выбрался из-за кучи и сунулся в кабину, где его уже поджидал штурман со своей планшеткой. Вдвоем они быстро сориентировались, и вскоре вертолет завис над нужной прогалиной. Люки открылись и выгрузка состоялась.

На земле у Карцева почти сразу заныло сердце. Он таскал вместе со всеми груз, распоряжался, показывал, настаивал, но душа его была на старом лагере. Через час он переобулся, взял ружье, сумку с картой и спешно двинулся хорошо протореной тропой навстречу Саше. Полдороги он шел почти бездумно, надеясь вот-вот увидеть в прогале лесной тропы рослого студента, но затем стал поглядывать на тропу в поисках утрешних встречных следов. Трава была еще сыровата и следы прошедшего Саши должны были остаться — как оставались его собственные, — но их не было. Как не было и Саши…

Лелея слабую надежду, вышел он к месту прежней стоянки. Здесь следов было много, в том числе и Сашиных, то есть сорок пятого размера болотников. Но самого его не было. Впрочем, не обнаружил он и антенны. Карцев покричал своим зычным голосом раз и два, потом выстрелил… Ни звука в ответ.

Он развернулся и, вытянув шею как ищейка, двинулся обратно, поспешая медленно. Следы сначала обнаружились — именно Сашины! — но быстро пропали. Карцев вернулся к месту последнего отпечатка, покружил и не напрасно: продолжение следа нашлось на травянистом склоне, по диагонали от тропинки. «Ах ты, мерзавец! — понял Карцев. — Срезать угол, значит, решил! Экономист хренов!».

Он пошел по следу, но занятие это оказалось не для слабонервных. То следы были видны отчетливо, то, при выходе на брусничник, почти терялись, и на их обнаружение терялось много бесценного времени. Карцеву вдруг представилось, что они с Сашей разминулись в десяти минутах, именно в этом углу, образованным ходовой просекой и береговым отрезком тропы. Потеряв в очередной раз следы, он плюнул и резко свернул влево, к просеке. На нее, отчетливо протоптанную, он вышел минут через пять, из чего заключил, что «хренов срезальщик» явно забирал вправо, сближаясь с просекой под слишком острым углом. «Этак он вообще в какой-то момент станет от нее удаляться», — с новой волной тревоги подумал Карцев.

Тем не менее, он быстро шел по тропе, часто наблюдая свои недавние следы. И вновь ни одного свежего Сашиного. Хотя вообще следов на тропе было полно: вчера они много здесь ходили. Постепенно Карцев стал в них путаться и уже дважды принимал вчерашние следы студента за свежие. Он прекратил бесполезные вглядывания, но приближаясь к лагерю, все еще надеялся, что там ждет его Саша.

Увы, понапрасну. Хмурые Санька, Витек и Николай Федорович уже поставили и частично оборудовали палатку, устроили кострище, сварили поздний завтрак.

— Поешь, Андреич, — ласково предложил ему тщедушный испитой горняк.

— Не могу, Федорыч, не полезет. Впрочем, чаю, пожалуй, выпью…

Затем он вновь разложил карту и стал соображать, куда мог закосить Саша. Получалось, что раз он не вышел на тропу, то, скорее всего, уходя вправо, перевалил незаметно пологий водораздел и непременно попал в верховья ручья, бегущего, на беду, на юго-запад, минуя истоки Линды.

— Во всяком случае, там надо искать в первую очередь, — решил Сергей Андреевич. — А след-то его в пойме ручья я точно обнаружу — если он там был.

Карцев тотчас поднялся, объяснил рабочим, куда идет и в третий раз вернулся к тропе. Уйдя с просеки по азимуту, который время от времени контролировал популярным в Борисихинской партии шейным туристическим компасом, он довольно быстро попал в долину указанного ручья — и почти сразу на сочной пойменной траве поймал свежий след болотника сорок пятого размера! След шел вниз по долине, был повсеместно отчетлив, и Карцев целеустремленно ринулся по нему. Через некоторое время он вышел к слиянию двух ручьев и в стволе росшей на стрелке ели увидел воткнутый топор, а у ее комля — трехлитровую банку томатного сока и ящичек со сливочным маслом!

— Бедный Сашка! — умилился Сергей. — Долго же таскал ты эту обузу!

Не тронув ничего, он порыскал в округе, вновь поймал след, но вскоре тот вышел за пределы поймы, на проклятый брусничный склон! Карцев скинул с плеча ружье, бахнул в воздух, но сколько ни вслушивался, голоса не услышал. Он покричал некоторое время (с тем же результатом), потом стал смотреть на карту, соображая, куда еще может занести с этого склона чертова Сашку. Получалось, что может, в том числе, и в исток Линды. Для очистки совести Карцев еще пошарахался по склону с потерянным следом, вновь убедившись, что это лишняя трата времени, и, прихватив с собой брошенное имущество, двинулся в сторону Линды. Но в пойме истока следов пропавшего он, как ни старался, не обнаружил. Вечером и ночью они в лагере периодически стреляли из ружья и ракетницы, жгли высокий костер, кричали — уже мало веря, что их товарищ вдруг выйдет к ним, радостно улыбаясь…

В полвосьмого утра Карцев, собравший таки из разрозненных проволочек антенну, тускло сообщил начальнику партии о пропаже студента и все обстоятельства этой пропажи.

— Так говоришь, след оборвался в трех километрах от нового лагеря? — с надеждой в голосе спрашивал огорошенный Аркадий Алексеевич, вероятно, проклиная день, когда в его лагерь пришел этот болван Карцев. — Значит, он недалеко и может найти вас. Ведь окрестности лагеря он видел, узнает?

— Он из Воронежа, Аркадий Алексеевич, — с безнадежностью напомнил Карцев. — Там степи. А здесь глухая тайга, в которой он почти не ориентируется. И может пройти мимо лагеря в ста метрах, не заметив его.

— Хорошо. Все же пока в экспедицию сообщать про это ЧП не будем. Поищи его еще. И все время жгите дымный костер, кричите, шумите. Если же толку не будет, вызовем завтра спецрейс, перебросим к тебе большую часть партии и тогда будем искать вместе. Из города, конечно, тоже нагрянут: инженер по ТБ, профсоюзник…

Весь день Карцев бродил по окрестностям, сделав круг диаметром километров десять, но даже следов Саши более не обнаружил. Вконец измотанный, он вышел вечером к лагерю, где исправно горел сигнальный костер, но его дыма он сам днем не видывал. К обеду следующего дня Ми-8 привез восемь поисковиков во главе с Кривоносом — с палатками, продуктами и прочим.

— Показывай, где ты был, где видел последние следы и давай свои соображения, — взял с места в карьер начальник. Разложили карты, склонились, вникли.

— Ни хрена себе, местечко для пропажи он выбрал, — присвистнул грубоватый Юра. — Самый стык двух речных систем. Хорошо, если он свалился в систему Чилимбы: тут нашего базового лагеря при ходе вниз ему не миновать. Да и места там с дорогами, посещаемые людьми. А если он уже крутанулся и вышел к Линде ниже? Да рванул вниз по ней? Там-то ни дорог, ни людей, только кое-где избушки охотничьи — пустые в связи с межсезоньем… Элементарно пропадет.

— Надо проверить все варианты, — решил начальник. — Завтра с утра к нам вновь придет вертолет и разбросит поисковые пары по долинам. Желательно подальше, километров за тридцать от этого лагеря. Будем искать следы в местах выброса и затем двинемся вверх с целью поиска тех же следов и возможного перехвата Саши. Идти шумно, с периодическими криками и стрельбой. Но это — завтра. Сейчас надо обустроиться в лагере. Мы же, — повернулся он к Карцеву — сходим с тобой в то место, где студент оставил груз и снова поищем. Что у него с собой еще было?

— По-моему, ничего. Кроме антенны.

— Зачем же тогда он бросил топор? — удивился кто-то…

В конце восьмого дня безрезультатных поисков все пали духом. На Карцева же вообще старались не смотреть: так он стал мрачен, худ и черен. Он мотался в самые дальние, глухие углы, прометая тщательнейшим образом выпавшие ему долины и лога, замечая следы лосей, оленей, медведей, даже, кажется, зайцев — но Сашиных следов уже не встречал. Как и все прочие следопыты.

Третьего дня к ним прибыла комиссия из экспедиции и настояла на подключении к поискам всех прочих работников партии. В итоге скромная стоянка карцевского отряда превратилась в подобие постоялого двора, с которого почти беспрерывно кто-то убывал и на который прибывал. Вертолет тут почти прописался, а в дополнение к нему был задействован самолет, барражировавший кругами и квадратами над тайгой. С него высматривали возможный дым Сашиного костра, а также кричали в мегафон:

— Саша, иди на запад! Саша, иди на запад!

Прибывших женщин и ветеранов в дальний поиск, конечно, не пустили, но занятие им придумали: ходить по лесоустроительным просекам и на каждом квартальном столбе оставлять пробный мешочек, а в нем записку с краткой инструкцией, как по этой просеке выйти к лагерю. За два дня все столбы в радиусе десять километров были снабжены такими записками, но студент в лагерь упорно не шел.

Конечно, уже были высказаны предположения о гибели Саши: в каком-то из окрестных болот или в когтях медведя. До поры их игнорировали, но вот назавтра все-таки наметили опоискование цепью по квадратам — начиная с того, где был потерян его след.

В восьмой вечер Карцев допоздна сидел у костра, скучен и безмолвен, почти не замечая сменяющихся соседей. Перед его мысленным взором периодически, нежеланно возникала все та же картинка: куча груза в трюме вертолета, внезапно озабоченное ясноглазое лицо Саши и его голос:

— Антенну забыли! Давайте я останусь…

Если б можно было отмотать эту картинку назад!

Утром девятого дня Кривонос, как всегда, связался по рации с Вилли, водителем гусеничного вездехода, оставшегося за сторожа на Чилимбинском лагере.

— Как там у тебя дела, Вилли?

— Все в порядке, Алексеич.

— Студент случайно не появлялся?

И вдруг из динамика раздался торжествующий крик:

— Вот он идет! Идет по лагерю!

— Что?! Ты что городишь, Вилли?

— Я вижу его из своей палатки! — продолжал настаивать Вилли. — Он уже совсем рядом, сейчас войдет! Вот, передаю микрофон!

И через паузу раздался почти обычный голос Саши-студента:

— Аркадий Алексеевич, я здесь. Я дошел!

Сашу все же пришлось отправить в Борисихинскую больницу. За дни блужданий он сильно исхудал, натер ноги и был напрочь объеден комарами и мошкой. У него с собой не оказалось ни «Дэты», ни каких-либо продуктов, ни спичек. Шел он, преимущественно, ночами (пока еще сумеречными), а днем, спасаясь от гнуса, забивался под елку. Практически ничего не ел, так как в начале июля в тайге нет ягод, а черемша ему быстро приелась. Последние пять дней он двигался целенаправленно, вниз по Чилимбе, на запад, иногда даже рисковал срезать напрямик ее частые меандры.

— Я вышел бы раньше, — утверждал он. — Но первые три дня искал свой лагерь. Ведь антенна-то была со мной…

Глава восьмая

Опять про «любовь»

Наступил август. Ночи стали больше похожи на ночи, а солнечные дни принялись с неприятной регулярностью сменяться днями дождливыми. В непогоду почти все сидели в лагере, по своим палаткам или чужим. Лагерь, конечно, был уже в другом районе листа, на озере Кото: небольшом, узком, очень живописном в связи с крутыми утесистыми берегами, почти сплошь поросшими зрелым сосновым лесом.

Если дождь прерывался или только моросил, на берег высыпали рыбаки, которых среди геологов и рабочих было немало. Впрочем, в непогоду рыба тоже предпочитала спать и на крючки, украшенные обманками, дохлыми червяками, ручейниками и прочей наживкой, почти не реагировала. Тогда в ход шли морды, зыбки, хилая сетенка; ночью пытались лучить с лодок. В итоге улов все-таки был, хоть и не такой, как при погожей поре. Но по солнцу ловить почти не удавалось: надо было, по любимому выражению начальника, «пахать». Причем сам он «пахал» больше всех, приходя из маршрутов регулярно после десяти вечера. А то и около двенадцати.

Карцев, к своему стыду, ловить рыбу не научился. Наверно, потому, что не хотел. Или не хотел потому, что не умел. Зато он умел, как мы уже знаем, играть на гитаре и душещипательно петь; еще умел гадать по руке, занимательно тестировать, знал много анекдотов и умел их рассказывать, балансируя на грани благопристойности. Помнил и любил пересказывать некогда поразившие его романы вроде «Пана» Кнута Гамсуна или «Кларенса» Брет Гарта или «Женщины французского лейтенанта» Джона Фаулза… Также умел играть в карты и не только в кинг или покер, но и «женские виды»: «Акулину», «Сто одно», переводного дурака… Все эти качества в придачу к молодости (одновременно — зрелости) и природному обаянию делали его желанным гостем в женской палатке, куда, кстати, нередко наведывалась и Людмила Николаевна. В итоге он провел здесь немало приятных вечеров, с особенным удовольствием пикируясь с кокетливой гранд-дамой.

Естественно, у женщин одновременно с ним или порознь бывали и другие мужчины: Леша Давыдов, Юра и студент Саша, который благополучно выздоровел и как ни в чем ни бывало продолжил свою практику. Приходили и некоторые рабочие: обаятельный Вилли, осанистый Олег, худосочный страстолюбец Андрей. Аркадий Алексеевич сюда даже не заглядывал. Соперников среди них Карцев не имел — по той простой причине, что ни за кем из женщин не ухлестывал, хотя слегка поддразнивал и занимал каждую, даже повариху Галю. По разным причинам и другие мужички ограничивались трепом. Впрочем, Андрей при этом пожирал глазами каждую из женщин (исключая вульгарно-слащавую Галю), но кто б ему поддался… Алексей, пережив драму ревности, вновь пытался навести мосты к недавно доступной Жене, но она изобретательно его терзала, беря реванш за уличение в предательстве. Олег, мужскую фактуру которого высоко оценили все женщины, тянулся, как и Юра, к недозрелой Ленуське, Саша был кругом лопух, а Вилли, действительно, стопроцентный трепач.

К Сергею явно благоволила Людмила Николаевна, и так и эдак пытавшаяся склонить его… к чему? Она ведь была при муже, которым дорожила и изменить которому в открытую (а можно ли что-то утаить в полевом лагере?) не смогла бы ни за что. Но ей, видимо, хотелось потешить свое тщеславие, ей не хватало обожания постороннего, интересного собой мужчины… Что поделать, это качество типично для женщин бальзаковского возраста. Исподтишка посматривала на него и «блудница» Маслова, но с ней единственной Карцев позволял себе язвительные нотки, что, конечно, пришлось ей не по нраву. Ленуську, как уже говорилось, он к женщинам пока не причислял, а вот Наташа…

Наташа, студентка из Львова, была девушкой сексуально озабоченной, что объяснялось просто: по натуре страстная, она третий год была замужем, успела родить и к сексу вполне приохотилась. Рядом же находилось столько мужчин, притом молодых… Однако ошибиться ей не хотелось. В течение сезона периодически за ней наблюдая, Сергей видел, как она осторожно зондирует того или иного, прикидывая, можно ли с ним завести роман. Но что-то все у нее не складывалось: то она разуверялась, то ее откровенно или уклончиво не хотели… Проба была проведена и с ним (вскоре после его появления в партии), но его почему-то никогда не тянуло к миниатюрным женщинам, и он сделал вид, что не понял ее авансов. Она, вероятно, обиделась, но, проявив завидную практичность, продолжила поиски своего Ромео или, скорее, Казановы. Однако вот на дворе уж август, а любовника все нет…

В один из тихих теплых вечеров Карцев, вопреки обыкновению, не пошел гостевать в женскую палатку, а сел с гитарой у костра, в значительном удалении от бабкома, и стал негромко напевать баллады времен студенческой юности. В течение вечера кто-то приходил к костру, кто-то уходил, а он все пел, полузакрыв глаза, мало обращая внимания на соседей. Наконец он ощутил, что напелся досыта, и собрался идти спать, как обнаружил, что рядом сидит Наташа. И больше никого.

— И давно ты тут? — глуповато спросил Сергей.

— Давно. А Вы и не заметили?

Он чуть виновато засмеялся, приобнял ее за узкие плечи и сказал, заглядывая в глаза:

— Когда пою, почти ничего не замечаю.

В ответ она, не отводя глаз, теснее приникла плечом. Острый холодок пробежал от лопаток до копчика Сергея, а в груди гулко, редко забило сердце.

— Пойдем, погуляем? — враз охрипшим голосом предложил он. Она стремительно встала, вцепилась в его локоть и, прижавшись бедрами, они пошли от костра. В темноте оба, не сговариваясь, остановились и стали исступленно целоваться, изо всех сил вжимаясь друг в друга. Он мял и мял ее внятные круглые ягодицы, натаскивая на себя ее тельце, и никак не мог оторваться от горячих страстных губ. Наконец опамятовался и, оглядевшись, повлек прелестницу в палатку-столовую. Там, развернув ее к себе спиной, поставил коленями на скамейку, сдернул до половины джинсики вместе с трусиками и въехал «штукой» по известному пути.

— А-ах! — горячо зашептала она. — Так, так, так!

С этого момента Сергей и Наташа почти каждый вечер находили время и место для любовных утех, которые все более разнообразили и длили. Обычно их свидания проходили в карцевской палатке, из которой Юра по знаку Сергея куда-нибудь линял, но иногда, когда ей хотелось дать себе волю, они уходили на лесистый склон или на речную косу или на гранитную скалу над озером, где она могла стонать как угодно громко. В эротическом плане Наташа, вероятно, воплощала идеал для большинства мужчин: сразу сильно заводилась, самозабвенно отдавалась и быстро достигала оргазма, после которого не отваливалась без сил и желаний в сторону, а напротив, длила в себе волну наслаждения, поощряя мужчину продолжать ласки, и незаметно заводилась вновь. Карцев ощущал себя рядом с ней и в ней желанным, сильным, даже всемогущим… Без особых ухищрений на один его оргазм приходилось два-три ее, чего раньше у него ни с одной женщиной не случалось. Кто из мужчин посмеет отрицать, что такое соотношение сильно повышает осознание своей полноценности, а заодно и либидо?

Желая дополнительно одарить чудесную любовницу, Карцев отыскал многие ее эрогенные зоны, и, хотя она могла завестись просто от поцелуя, сжатия груди или лобка (как некоторые начинают безудержно хохотать от мановения пальчиком), он взял за правило неспешно обласкивать ладонями, пальцами, губами и языком все эти зоны. Вопреки рекомендации поэта Джонсона, современника Шекспира, он следовал не снизу вверх (от ступней), а сверху вниз: от висков, век, ушек, уголков губ (но не их самих!), шейки, плечей и ключиц, сосковых кайм, подгрудий, пупочка, внутренней поверхности бедер и голеней до нежных полудетских ступней и пальчиков, которые разнеживал особенно пристрастно, чувствуя, что женщина подошла совсем близко к первому оргазму… Иногда он сжимал в финале лобок, и тогда Наташа мощно кончала, пытаясь раздавить в судороге дерзкую кисть. Чаще же отправлялся в обратный путь, перевернув сладострастницу на живот и обласкивая теперь полные икры, подколенные чашечки, внешнюю поверхность бедер, нежную кожу ягодиц, чуткую талию, хорду позвоночника, «кошачье место» меж лопаток, основание затылка и вновь мочки и кожу за ушками. После этого он либо впивался в ее пылкие губы и вскоре подключал заждавшуюся «штуку», либо всасывался в грудь с тем же продолжением, либо длил ласку, спустившись к лобковым губам — столь же крупным, прихотливо очерченным, но не способным спрятать возбужденный клитор. Эта разновидность ласк была ей внове, и она предавалась ей с прилежанием неофита, изучающего Священное писание…

Обитателям лагеря, конечно, стало известно об их интимных встречах. В целом, они были сочтены естественными и почти ни у кого не вызвали возражений — может быть, лишь некоторую зависть. Ни у кого, кроме Людмилы Николаевны. Ее обычный снисходительно-покровительственный тон в общении со всеми засбоил, в нем стали явственно ощущаться раздражительно-язвительные нотки. С Наташей она была теперь откровенно резка, а с Карцевым разговаривала то пренебрежительно, то заискивающе, то холодно, то деланно весело. Временами же вовсе не разговаривала, хотя он постоянно чувствовал ее напряженное к нему внимание. Впрочем, история эта давно известна миру под названием «Собака на сене», и к ней, вероятно, уже ничего нельзя прибавить…

Юра их связи патронировал. Будучи по совместительству завхозом, он выдал Сергею два старых списанных спальника, позволив распороть их на матрас и одеяло, и достал откуда-то подушку. Два вкладыша Наташа преобразовала в простыни. Сергеевы нары были расширены и укреплены. Юра даже собрался было переселиться к одинокому Давыдову, но Карцев посчитал это излишеством и вызовом общественному мнению.

— Ты, один черт, по вечерам в этой палатке не сидишь и при любом раскладе сидеть не будешь! — увещевал его Сергей. — К тому же, по моим наблюдениям, Масловой надоело пить кровь из Лехи. А хочется ей на самом деле не отставать от Наташки, то есть трахаться до упада. А с кем ей, кроме на все согласного Лехи, это проделывать? Значит, в скором времени его палатка пустовать уже не будет, и ты опять окажешься третьим лишним…

— Ну и змей ты, Серега! — восхитился Юра. — Все-то замечать успеваешь! Теперь и я вспомнил, что видел их вчера одних у костра…

— Кстати, а почему бы тебе самому этой конфеткой не заняться? — спохватился Карцев. — Она, по-моему, была бы не прочь…

— Нет уж, друг другу перебегать дорогу не дело, — отрезал Юра. — Да и Леха-то зря с ней связался. Права народная поговорка: не еби, где живешь, не живи, где ебешь! Ничего хорошего из их связи получиться не может. Уже не получилось. Тем более, что Леха женат и имеет дочку.

— Да-а? — протянул Карцев. — Я и не знал. Вот интраверт чертов, все важное держит в себе…

В отношении Давыдова и Масловой он оказался провидцем: тихушница вновь зачастила в давыдовскую палатку. Другим следствием Наташиных вылазок явилась комически-драматичная сцена, произошедшая однажды вечером между поварихой Галей и Аркадием Алексеевичем. Галя вызвала начальника из палатки «для серьезного разговора» и ультимативно заявила, что с завтрашнего утра готовить не будет и вообще собирается увольняться. На встревоженные расспросы она отвечала, что дело не в тяжести работы, и не в том, что ей мало помогают по кухне, и не потому, что захотелось цивильной жизни…

— В чем же тогда дело, Галя? — начал закипать Кривонос. — Что тебя не устраивает?

— А то не устраивает, — отрезала бывалая «синеглазка», — что всех баб здесь ебут, а меня нет.

Аркадий Алексеевич на время потерял дар речи. Галя же продолжила:

— Что хотите делайте, а я на это не согласна!

После чего повернулась и пошла.

— Галя! — спохватился начальник. — Все же не глупи, свари завтрак, а там посмотрим…

— Вот и я посмотрю! — бросила Галя и скрылась между палатками.

Вскоре Кривонос пошел к Карцеву, прихватив по дороге Давыдова.

— Скажу вам с солдатской прямотой, — сакраментально начал он. — Ваше блядство мне выходит боком.

— Что случилось? — спокойно молвил Сергей Андреевич.

— А то, что повариха решила бастовать, пока у нее, как у Наташки и Женьки, не будет мужика!

Сергей, Леша и Юра переглянулись и промолчали.

— Так что, господа любовнички, предлагаю вам провести среди рабочих разъяснительную беседу и подобрать добровольца. Только соответствующего, с гарантией качества. Галя на абы-какого не согласится.

— Алексеич, а может, послать ее на фиг? — предложил Юра. — Пусть увольняется. Сами будем варить, по очереди. Варим же мы в закидушках…

— Это отпадает, — решительно сказал начальник. — В большом лагере повар плотно задействован весь день. А выключать любого из вас на целый день будет непозволительной роскошью. Других же кандидатур на должность повара у меня нет. Если только специально ради этого в Борисихинск съездить — но и там сразу никого не подберешь. Нет, ищите-ка добровольца. Вообще-то странно, что у нее до сих пор никого не появилось — не такая она уж и дурнушка…

— Голова у нее дурная, — сказал Юра. — И язык. Но — поищем.

Поразмыслив, Сергей и Юра зашли в палатку горняков, где вместе с пожилыми Николаем Федоровичем и Мишаней жил молодой и сочный, хотя немного балаболистый Петька Орлов по прозвищу Труба. Это прозвище к нему прилипло отчасти из-за длинного роста, но больше потому, что он часто вставлял «трубу» в речь.

— Ну, труба-а, Петрович! — говорил он, бывало. — У меня на забое вода появилась, к утру точно шурф зальет!

Или: — Ну, труба-а! Щас две миски горохового супа отоварил — ночка будет шумная!

Этого-то Петьку и решили сагитировать приятели, не без оснований полагая, что в данном деле им поможет хитрый, языкатый, расчетливый Мишаня.

— Добрый вечер, товарищи горняки! — начал, входя. Карцев. — Как живете-можете?

— Живем как можем, — с напускной скромностью, но живо отозвался Мишаня, — а можем, как живем…

— Ну, труба-а! Начальнички пришли! — встрепенулся и Петька. — Каким это ветром вас к нам занесло? Наверно, хотите покаяться, что линию шурфов не там задали и что категории пород нам регулярно занижали?

— Мы к тебе, Петя, — игнорируя его подначки, продолжил Карцев. — Не с просьбой, а с просьбишкой. Тебе от реализации ее будет одно удовольствие, а всему обществу — большая польза…

— Ну, труба-а! — восхитился Труба. — Это что еще вы на меня взвалить хотите? Я и так раньше всех встаю и не только вас, но и повариху эту долбаную бужу!

— Вот, вот, ты на правильном пути, — встрял Юра. — О поварихе и речь…

— Что еще ей надо?! — взвился Труба. — Я, между прочим, не только ее бужу, но и воду ношу, дрова колю, а то и костер запаливаю!

— Видишь ли, Петр, — стал разводить дипломатию Карцев, — женщины, конечно, ценят мужскую помощь, но не это для них в мужчинах главное…

— В общем, Петька, — опять встрял Юра, — надо ее пару-тройку раз отпялить! А то она грозится перестать нас кормить. Даже увольняться собралась!

— Это она сама вам сказала? — поинтересовался Мишаня, но его перекрыл рев Петьки:

— Ни хера себе, быка-производителя нашли!! — бушевал он. — Мало что ли в лагере других кобелей? Да я уже полгода, после развода со своей, на эти лоханки спокойно смотреть не могу!

— Так, так, — между тем размышлял вслух Мишаня. — Похоже на правду. То-то, я смотрю, она последнее время миски на стол швырком подавать стала… И косится зло, если добавки попросишь…

Труба же продолжал «рвать рубаху»:

— Да я лучше с утра до ночи шурфы долбить буду, там и ночевать, чем кусок манды у этой Гали выпрашивать!

— Выпрашивать как раз не придется, — начал было Карцев, но Мишаня остановил его и заговорил приторно-ласково:

— А что, Петя, у тебя по утрам хрен, поди, не стоит?

Труба осекся и взвился вновь:

— Если б не стоял! Наоборот, кол колом! Со ссаньем замучился: выйду за палатку, стою, давлю, а он не пускает, хотя мочевой вот-вот лопнет! Пока-а полегоньку ослабнет да приопустится…

— Хотя, — задумчиво продолжал Мишаня, — это еще ничего не значит. Бывало, стоит дыбором, а к бабе начнешь пристраиваться, он и опустится…

— Как это так? — оторопел Труба. — С чего?

— С того самого. Долгого перерыва… Отягощенного ежедневным пьянством. Вот как у тебя, — гнул свою хитрую линию Мишаня.

— Врешь ты все, дядя Миша! — воскликнул Петя, но чувствовалось, что наполовину он в эту фигню поверил.

— Сам можешь убедиться, на собственном примере, — добивал его старый бес. — Вот подойдешь ты к Гальке и она, допустим, согласится — тут он тебя и подведет…

— Да иди ты, — досадливо махнул рукой искушаемый.

— Поспорим? — с ехидной улыбкой предложил искуситель. — На литр? Расплата с первой ездкой Васьки в леспромхоз.

— Давай на два? — вдруг весело сощурился Труба.

— Да хоть на три! — с полной уверенностью в своей правоте бросил Мишаня. — Разнимай, Федорыч!

Когда Карцев и Юра, все еще дивясь лукавству Мишани, прилегли в своей палатке на нары (перед персональными вечерними игрищами), снаружи вдруг просунулась голова этого самого Мишани:

— Так что, ребяты, — сказал он, ухмыляясь, — готовьте три литра!

Спустя пару дней, наглядевшись за ужином на успокоившуюся, повеселевшую Галю, Карцев и Юра подошли к вышагивающему гоголем Трубе.

— Ну что, Петя, выиграл?

— А то! — хохотнул тот. — Будто я свой организм не знаю!

— Ну и как она тебе? — не удержались самцы.

— Ничего, подмахиват, — с деланным равнодушием сообщил Орлов.

В конце августа березы и осины резко пожелтели, небо пронзительно посинело, а ночи стали холодными. Некоторые перелетные птицы потянулись на юг — в том числе и студенточки, Наташа и Ленуська. Ночь перед отъездом Наташа провела у Карцева, и они перебрали все сексуальные новации последнего месяца, так что к завтраку вышли с весьма заметными синяками под глазами. Расстались они спокойно, как будто на время, хотя шансов для встреч в будущем не имели. В последний момент Наташа сунула ему в руку сложенную вчетверо записку, потом скользнула за Ленуськой в кабину ЗИЛа, махнула рукой — и машина скрылась в лесу. Занавес.

Карцев прочел записку лишь вечером, по возвращении из нехилого маршрута. Как он и ожидал, то была прощальная сумбурная исповедь, в которой Наташа и каялась, и благодарила, и обещала никогда не забывать этих дней и ночей, его обольстительных рук и губ, страстных объятий и соитий (она так и написала: соитий), тонкого понимания им ее капризной натуры, понимания, которого она, быть может, никогда больше в мужчинах не встретит — и т. д. и т. п.

— О, господи… — устало проронил Карцев, сердце которого так и не приняло участия в этой игре воображений и который воспринял отъезд Наташи как начало каникул после трудной сессии, причем на этот раз он в ходе сессии был и экзаменуемым и преподавателем…

Ночью ему приснилось, будто они трахаются, причем каким-то садо-мазохистским способом, при котором сидящая к нему спиной Наташа умудряется выкручивать ему ступни. От боли он проснулся. Ступни действительно выкручивало, но страстной греховодницы рядом уже не было.

Глава девятая

Вдвоем с Чебурахой

Зябко поводя плечами, Карцев шел просекой по безрадостному осеннему лесу. Шагах в пяти за ним поспешал Витек Бычковский. На подходе к линии шурфов Сергей зычно крикнул:

— Федорыч! Не боись, это мы!

На пятом шурфе он увидел дымок от костра, разведенного на большом отвале, и хлипкую фигурку горняка, заваривающего прокопченый чайник.

— Вовремя вы, — кротко заметил Николай Федорович, — как раз к морсику.

— А с чем он у тебя сегодня, Федорыч? — спросил для проформы Карцев, мостясь на корневище ели.

— С морошкой. Здесь она пятнами встречается. Да еще с голубикой, для цвета.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался геолог, — что за букет у тебя получился…

Попили. Оценив, попили еще, после чего Федорыч закурил, Карцев стал рыться молотком в отвале, а Чебураха привычно заскучал.

— До сих пор не пойму, — с уважительным удивлением спросил Карцев, заглянув в шурф, — как тебе удается проходить такие глубокие шурфы? Сколько здесь, метра четыре?

— Четыре с половиной, — поправил горняк, глядя на которого, никто бы не подумал, что такие глубокие ямы копает именно он. — Приступочку внизу видишь?

— Вижу, вижу, — ворчливо проговорил Сергей. — Уж эти мне твои приступочки… Витек! — окликнул он. — Что это ты расслабился, доставай радиометр. Да поживее, а то тебя в шурф загоню!

— Вот уж хуюшки, — молвил Витек, — это Ваше дело, по ямам лазить.

Карцев сдвинул было брови, но потом хохотнул: не мог он сердиться на Чебурашку.

— Ну, так я пошел на следующий, — полувопросительно произнес Николай Федорович.

— Давай. И не копай ты их так глубоко, ведь по дресвяной коре же метра два прошел!

— А с чего я денежки буду иметь? — вполголоса пробурчал горняк, собирая инструмент. — Чем глубже, тем дороже…

— Вот в следующий раз закрою тебе не больше трех метров, в соответствии с проектом — будешь знать! — пообещал понарошку Сергей Андреевич, что горняк, естественно, пропустил мимо ушей.

— Ох, смерть моя! — повернулся геолог к шурфу. — Как же туда слезть-то?

Впрочем, в этом он уже поднаторел и, кинув в шурф молоток, спустился на распорках, благо шурфы Федорыч копал тесные. Поковырявшись молотком на забое, он набрал в мешочек пробу из гранитной дресвы и, завязав его, крикнул рабочему:

— Витя, лови!

Удовлетворившись результатом, он добавил:

— Теперь спускай на веревке радиометр, только осторожно! И не забудь конец у себя оставить!

Делая замеры, он записывал их карандашом прямо на панели прибора, потом велел поднимать обратно, прихватив бечевкой и молоток. Следом поднялся сам, используя ямки и зацепы, сделанные бывалым горняком. На устье он забросил ноги на бровки и сделал переворот — иначе вылезти бы не получилось.

— У-у, проклятый алкаш, — притворно попенял он. — Из-за его страсти к деньгам я должен в расцвете лет ежедневно рисковать шеей!

И сел на облюбованный корень, оформлять документацию шурфа.

Так они последовательно двигались от одного шурфа к другому: Карцев лазал и писал, Витек скучал. Вдруг от ранее посещенного ими шурфа явственно донесся цокающий звук — как копытцем.

— Слышишь, Андреич? — взволнованно прошептал Чебураха.

— Ерунда, Витя, — досадливо буркнул не склонный к охоте Карцев. — Не бери в голову.

— А вдруг там олень? — с напором продолжал рабочий. — Можно я схожу с Вашим ружьем?

— Ну, сходи, — нехотя согласился геолог. — Но смотри: вздумаешь блудить — найду и убью!

Дважды Чебурахе повторять не пришлось, исчез он мигом.

Минут через пять Карцев услышал его обратные нетаящиеся размашистые шаги, а вот показался и сам Чебураха. Шел он взволнованно и нес в одной руке ружье, а в ладони другой что-то еще. Подойдя к Карцеву, сверкая глазами, он протянул к нему эту ладонь и с упреком воскликнул: — Вот!

После чего шмякнул принесенное на землю. То был совсем свежий олений помет.

Карцев оторопело посмотрел на чуть не плачущего Витька и стал, раскачиваясь, беззвучно, а потом и с призвуком хохотать. Из-под век его покатились слезы.

— Ну, Витя, уморил!! — заходился он. — Ну, потешил!

— Ничего смешного тут нет, — бурчал вконец несчастный Чебураха. — Такого оленя упустили…

— А ты… ты его… хоть видел? — спросил сквозь смех и слезы Карцев.

— Так помет же свежий! — свирепо прошипел Бычковский, смачно плюнул и, отойдя в сторону, сел под елку, отвернувшись.

Через минуту, успокоившись, утерев слезы и сопли, Сергей Андреевич подошел к Витьку и, легонько похлопав его по плечу, сказал:

— Ладно, Витя, извини меня. Я был, конечно, не прав. Не повезло тебе с геологом: ну, не охотник я. И не рыбак. Но вот на обратном пути — ты помнишь? — мы будем проходить через голубичную поляну, куда любят наведываться глухари. Там-то я тебе и предоставлю шанс отличиться. Только не забудь переменить патроны на дробовые…

Через пару дней Карцев заявил после завтрака Бычковскому:

— Ну, Витя, пойдем сегодня с тобой открывать месторождение железа!

Тот поднял к нему ошарашенные глаза и через паузу недоверчиво заулыбался:

— Порожняки толкаешь, начальник?

Но Карцев уже тянул из-под нар длинный голубовато-серого цвета ящик, раскрывая и доставая из него ярко-желтые пульт и зонд, а также свинчивающиеся алюминиевые трубки.

— Ты же смотришь телевизор, Витя, — с напускной укоризной говорил он при этом, — и потому должен знать, каких высот достигла наука. Вот этот красивый прибор называется протонным магнитометром. Сейчас ты его на себя приспособишь, и мы пойдем во-он на ту лесистую возвышенность. Лет несколько назад весь наш район облетал вертолет, начиненный тоже красивыми приборами, среди которых был и магнитометр — правда, другой конструкции — и вот над этой возвышенностью с него засекли магнитную аномалию. Не шибко большую, но приметную. А мы сейчас — заметь, впервые — пойдем ее искать конкретно, с привязкой к местности, и уточнять ее геологическую природу. И вот что-то подсказывает мне, что природа эта окажется рудной, магнетитовой. Ферштеен?

— Поня-ятно, — все еще плохо веря, ответил Чебураха. И вдруг оживился:

— А вот, к примеру, мы это месторождение найдем. Что нам за него будет?

— Ящик печенья и бочка варенья, Витя, — усмехнулся Карцев. — Или бальша-ая премия, аж рублей по сто. А скорее всего вообще ни фига. Но с другой стороны, есть ведь и моральное удовлетворение: ничего тут, вроде, не было, а мы нашли! А?!

— Да это коне-ечно… Но премия хорошая тоже бы не помешала, — грустновато прокомментировал Витя.

В район аномалии они вышли часа через полтора. Порыскав по лесу, Карцев нашел меридиональную лесоустроительную просеку и, пройдя по ней на север, вышел к небольшому, но обозначенному на карте логу, по которому бежал и ручеек, в русле которого было некоторое количество полуокатанных обломков горных пород.

— Вот отсюда и начнем, — решил он. — Этот лог нашу аномалию пересекает, значит, в русле могут быть оруденелые обломки. Давай-ка поищем.

Долго искать не пришлось. Один из более крупных замшелых валунов оказался нацело сложен магнетитовой рудой: стально-серой, массивной, неравномернозернистой, почти не затронутой процессами окисления!

— Ого! — воскликнул Карцев. — В ней железа процентов под шестьдесят! — И стал разбивать валун молотком с целью отбора образца и штуфных проб на химический и спектральный анализы, приговаривая:

— Ай да я, ай да я, интуиция моя! Шел за рудой и нашел! Если б все руды так же просто находились!

— А что, другие узнать труднее?

— В корень зришь, друг Витя! Куда труднее… Чаще всего, пока анализы в лаборатории не сделаны, так и не знаешь, что ты подобрал: руду или пустышку. Особенно это золота касается. Ведь только в кино американском золотые жилы именно золотом сложены. А на деле это просто белый или серый кварц. Или того хуже: сланец серый, зеленый или черный. Иногда же просто рыхлая буроватая земля. Но пока у нас задача попроще: вот они, обломки руды, теперь надо обнаружить ее в коренном залегании, на месте. Для того мы и взяли с тобой магнитометр, который выявит это место в точности.

Тут Карцев подошел к рабочему, у которого зонд возвышался над головой, а пульт висел на животе, и стал объяснять, как и когда жать на кнопки пульта и в какие графы пикетажного журнала заносить показания.

— На этом ручье у нас будет нулевой профиль, по нему мы сначала пойдем на восток. Основным шагом наблюдения примем сорок метров, а на участке аномалии сгустим до десяти-пяти метров. Этого, думаю, будет достаточно и для определения мощности рудного тела и угла его падения к горизонту. Расстояние между профилями сделаем по двести метров, в случае чего — сгустим. Но, конечно, эти профили надо сначала разметить на нашей просеке-магистрали.

Разметив по шесть профилей к северу и к югу от ручья, они вернулись к нулевому и двинулись по компасу на восток, фиксируя через сорок метров замеры интенсивности магнитного поля. На протяжении четырехсот метров замеры мало различались между собой, но далее их величина стала заметно уменьшаться, так что вскоре пришлось перейти на другую шкалу. Вдруг на очередном пикете Витек замялся:

— Сергей Андреич, не могу замер найти!

— Переключись на шкалу пониже, Витя.

— Да я уже переключался на две — нет!

— Тогда ищи на других шкалах.

Однако поиски на всех шкалах прибора оказались безрезультатными.

— Может, прибор сломался? — засомневался Чебураха.

— Не может быть, — нахмурился Карцев. — Давай вернемся на двадцать метров.

На пикете минус двадцать замер обнаружился на одной из верхних шкал.

— Все понятно, — ухмыльнулся геолог. — Мы уже в аномальной зоне. Надо сгущать наблюдения.

В результате выяснилось, что ширина положительной аномалии в этом профиле составляет тридцать метров, причем в ее эпицентре интенсивность поля так высока, что прибор действительно зашкалил.

— Дай-ка я тут пороюсь, — молвил Карцев и, оглядев ничем не примечательный пологий задернованный склон, сунулся к недалекому выворотню. Под ним в рытых молотком копушах на глубине десяти-двадцати сантиметров стали попадаться обломки каких-то сильно измененных пород (пропилит по габбро? — засомневался Карцев), но чаще — глыбки магнетитовых руд: массивных, подобных наблюдавшимся в ручье, или вкрапленно-полосчатых. Сергей Андреевич отобрал изо всех разновидностей образцы и пробы и сгрузил их к себе в рюкзак. Чебураха же пошел налегке, так как пробы могли исказить результаты измерений.

Отойдя с замерами от аномалии метров на триста (в нормальный фон), они взяли азимут на север, отсчитали двести метров и повернули на запад — с тем, чтобы пересечь аномалию по новому профилю. Магнитометр засек ее в интервале триста сорок-триста семьдесят пять метров, причем она оказалась слабее, и в копушах, сколь упорно Карцев не рылся, никаких обломков не нашлось.

— Видно, рыхлый покров здесь мощнее, — объяснил он сочувственно молчавшему Бычковскому, — да и руды, возможно, подвыветрены и близ поверхности разложились. Так что катим дальше…

На девятистах пятидесяти метрах они вышли к просеке.

— Надо привязаться к нашему пикету, — сказал геолог. — Ты жди здесь, а я схожу… допустим, к югу.

Выбор оказался неудачен: лишь через сто восемьдесят пять метров он вышел на пикет и опять нулевой, к ручью.

— А пикет-то рядом, — сообщил ему по возвращении ухмыляющийся Чебураха.

— Для глупого геолога верста не крюк, Витя, — рассмеялся Карцев. — В следующий раз пойду на север.

К обеду, завершив профилирование северной части аномальной зоны, они вернулись к нулевому пикету и развели у ручья костер. Пока Чебураха разогревал неизменную перловую кашу и готовил чай, Карцев построил на полях пикетажки прикидочные графики магнитного поля и возможные варианты геологических разрезов под ними (соответственно, с рудной зоной), а затем сделал ориентировочный подсчет ресурсов железа до глубины двести метров.

— Готово, Андреич, — позвал Чебураха. — Что Вы там считаете?

— Прикидываю, можем ли мы рассчитывать на премию, Витя…

— Ну и что? — с жадным интересом спросил тот.

— Ой, вряд ли. В северной части может быть лишь пять-десять миллионов тонн руды.

— Миллионов тонн? Разве это мало? — удивился Бычковский.

— Увы, Витенька. Практический интерес для добычи в наше время представляют объекты с запасами от пятидесяти миллионов тонн и выше — до миллиардов. Впрочем, с формальной точки зрения это все же месторождение, но малое, бесперспективное.

— Значит, премию за него не дадут? А я уж губу раскатал, карман внутренний хотел нашить для денег…

— Ну, погоди, нас ждет еще южная часть. Вдруг там масштабы в десять раз больше?

Вечером, шатаясь под тяжким рюкзаком, Чебураха сказал:

— А все же интересно сегодня было в маршруте. И аномалии прослеживать и руду искать. Пусть ее оказалось мало, но ведь она настоящая…

— Самая настоящая, — ответил из-под своего рюкзака Карцев. — К тому же богатая. Где-нибудь в Чехословакии ее вполне могли бы начать добывать… У нас же просторы, масштабы, гиганты индустрии… Ладно, Витя, приходи к нам на следующий год: мы будем, по планам, золото искать, а его промышленные запасы всего лишь тоннами измеряются.

— Золото? Натуральное? А вы меня возьмете?

— Возьмем, возьмем. Даже впридачу с каким-нибудь твоим другом Крокодилом…

Сезон близился к концу. Участились холодные дожди, нередко со снегом, а в ясную погоду по ночам подмораживало. Печки в палатках топились почти круглосуточно, причем на ночь в них загружались на угли толстые сырые березовые чурбаки, тлевшие, давая тепло, до полуночи, а затем приходилось вылезать из спальника и наталкивать новые, которых обычно хватало до утра.

Тем не менее, работы еще продолжались — по системе закидушек. Однажды Аркадий Алексеевич позвал Карцева и попросил слетать на несколько дней на речку Веселую — с целью добрать из ее притоков шлиховые и донные пробы.

— Возьмешь с собой рабочего, лодку, палатку и сплывешь с работой вот от этого колена до впадения в Чилимбу, где тебя и заберет вертолет. Геологические маршруты там уже сделаны, а вот с опробованием промашка вышла. Так что надеюсь на тебя. Кого с собой возьмешь? Бычковского?

— Да, конечно, с ним хоть скучно не будет. И запас продуктов — а то знаю я ваши вертолеты…

— Слава богу, продукты пока есть, бери. Значит, заказываю вертолет на завтра?

На сплавах лагеря, конечно, не ставят. Просто на месте ночевки растягивают палатку, нарезают лапник под спальники и мостят печку с сушилкой, а рядом с палаткой оборудуют простенькое кострище. Но если делать особо нечего, почему бы не соорудить нары из молодых березок, а между нарами еще и стол из тесаных пихточек, на который потом можно поставить керосиновую лампу и транзисторный приемник? Антенной же для него прекрасно послужит лучевая антенна «Карата», которую налаживать все равно на каждом лагере приходится. Ведь связь у геологов — это жизнь.

И вот пал на землю темнущий сентябрьский вечер, в смутном прогале тайги над стылой речкой высветились бесстрастные звезды — но в ярко освещенной палатке весело потрескивали дрова в печке, транзистор бодро рассказывал окрестностям последние новости с полей и заводов страны, а два таежника блаженно вытянулись на спальниках, закинув руки за голову и пошевеливая овеваемыми теплом босыми ступнями. Кайф!

— Сергей Андреич, — с ленцой спрашивает Чебураха, — а правда, что у медведя в хрене есть специальный хрящик?

— Чего не знаю, Витя, того не знаю, — также в растяжку отвечает Карцев. — А вот у моржа есть точно. Потому и говорят: хрен моржовый.

— Да-а, — вздыхает Витек. — Вот бы нам бы…

— Ты что это, Витя? — чуть оживляется Сергей Андреевич. — Уже проблемы, в твои-то двадцать пять?

— Не-е, щас нет, — машет рукой Чебураха. — Я в принципе, на будущее…

— А-а, — возвращается в оцепенение Карцев. — Один мой приятель говаривал: переживай неприятности по мере их поступления…

— Да я, вообще-то, всех мужиков имел в виду, — стал оправдываться Витек. — Хорошо, мол, было бы…

— О, вспомнил! — вновь оживился геолог. — У пигмеев такой хрящик есть. В Африке. Сами они маленькие — то ли метр двадцать, то ли метр сорок — зато хер с хрящиком.

— Вот заразы! — тоже оживляется Витек. — Всего-то на голову ниже меня…

В семь утра будильник дал знать Чебурахе, что пора готовить завтрак. Карцев, конечно, тоже проснулся, хотя намерения вставать не имел, а, напротив, собирался со всей приятностью понежиться с часок в теплой утробе спальника, накрытого для страховки тяжелой фуфайкой. Но — увы! К будильнику механическому присоединился его куда более авторитетный собрат — гидробудильник, а с ним по осени не поспоришь. Правда, Карцев пару минут стоически посопротивлялся и лишь затем стал выбираться в стылый неуют палатки.

— Чебураха! — заорал он зверским голосом. — Сколько раз тебе, змею, повторять, что начинать утро надо с печки!

В ответ полы палатки распахнулись, и внутрь полез Витек с охапкой дров.

— Вот же, несу, — виновато забубнил он. — И чего Вам не лежится?

— Улежишь тут, в этой холодрыге! — целясь ногой в штанину, злился Карцев. — Знаешь ли ты, что с падением температуры парциальное давление паров воды в воздухе снижается, нарушая тем самым баланс с давлением их в мочевом пузыре?

— А-а! — понимающе заулыбался Чебураха. — У меня тоже под утро моча в глаза полезла! Ну, щас Вы это дело уладите технически…

На улице было еще холоднее. Над речкой клубился густой туман, но в стороне, над склоном долины, небо голубело. «Что ж, день будет рабочий, — одобряюще думал Карцев, щедро орошая приглянувшийся с вечера куст. — Может, и сплыть успеем?»

Одевшись, раз уж встал, совсем, по-маршрутному, он занял из кастрюли у Чебурахи кружку теплой воды и с удовольствием, не спеша, почистил зубы, а затем преобразил рот в умывальник, набирая в него теплую воду и выпуская струйкой в ладонную пригоршню, из которой плескал себе в лицо. Воды в кружке для полного счастья, конечно, не хватило, и он, спустившись к речке, выхватил две пригоршни холодной. Бр-р-р! Нежные его пальцы враз заломило от холода. «Как же Витя сегодня будет шлихи отмывать?» — поежился Карцев. Впрочем, вода и раньше была не особо теплой…

Сообщив по связи о своем благополучном прибытии, он разложил на столе в уже теплой палатке топокарту и стал в деталях намечать линию сегодняшнего маршрута, пункты отбора проб и шлихов. Это занятие прервал Чебураха, внесший кастрюлю с готовой вермишелью, котелок чая и соответствующую посуду.

— Много у нас на сегодня? — трепетно спросил он.

— Пятнадцать километров, тридцать две донки и двенадцать шлихов, — ответил успокаивающе Карцев.

— Семечки, — повеселел непосредственный Витя. — А как проходимость?

— Должна быть нормальной. А впрочем, хрен ее знает — борта у некоторых логов крутоватые…

Полдня проходимость в самом деле была неплохой: вдоль речки шла охотничья тропа, а в долинах притоков нередко обнаруживались тропы звериные, да и по склонам идти было можно — в отличие от густо заросших кустарником тальвегов. Геологических наблюдений по ходу маршрута Карцев почти не вел — лишь в пунктах отбора из русел ручейков илистого суглинка да редких шлиховых проб он все же фиксировал в пикетажке, щебень и валуны каких горных пород здесь присутствуют. Илистые пробы («грязь» по определению Бычковского) он выискивал в руслах сам, залезая рукой глубоко под кочку или осторожно снимая тонкий намыв с косы. Затем стряхивал липкую добычу в белый полотняный мешочек, выжимал из него свободную влагу, снабжал заранее выписанной этикеткой и бросал в большой полиэтиленовый мешок, вставленный внутрь рюкзака — иначе спина враз бы промокла. Шлиховые пробы брал Бычковский — там, где ему указывал Карцев. Укороченной совковой лопатой он набирал полный деревянный лоток песка вперемешку с дресвой, галькой, щебнем и суглинком и затем, погрузив лоток почти целиком в воду, начинал его болтать из стороны в сторону и с боку на бок, постепенно освобождаясь от мути и обломков. Обычно минуты через две-три в лотке оставалась лишь горстка тонкого песка, которую уже более осторожно следовало доводить до серого тяжеловатого шлиха весом один-десять граммов. Но сегодня… Сегодня вода в ручьях была уж очень холодна. Кисти рук Витька быстро покраснели и заметно опухли. Мотая лоток в воде, он стонал и рычал, потом взревывал и, вытащив его на косу, оставлял в покое, а сам пытался согреть кисти, растирая их, отпаривая дыханием, суя под мышки… Карцев, сострадая ему, сначала говорил подбадривающие слова, потом стал греть кисти в своих ладонях и, наконец, предоставил подмышки. Однако подменять рабочего он не пытался, по опыту зная, что не выдержит в ледяной воде и десяти секунд… Лишь доводку шлиха он делал сам, благо при этом лоток плавал на воде, и мочить руки при известной ловкости не приходилось. Перед сливом шлиха в пакетик из плотной крафт-бумаги Карцев внимательно его в лотке рассматривал, но кроме граната и магнетита почти ничего не опознавал.

— Ладно, минералоги все определят потом досконально, — в оправдание себя вполголоса бормотал он. — А золото я бы, наверно, приметил…

После обеда, во время которого руки у Витька пришли более или менее в норму, оказалось, что основные беды ждали ходоков впереди. В какой бы лог они с речки теперь не совались, везде натыкались на частые шлагбаумы из упавших с бортов елей и пихт — как старых, с голыми стволами и растопыренными сучками, так и свежих, с зеленой хвоей. В большинстве случаев обойти их было невозможно, и потому приходилось, оббивая сучки, перелазить деревья или под ними проползать, на что тратилось чрезмерно много времени и сил. Скорость хода стала в три раза медленнее обычного. В конце концов Карцев был вынужден скорректировать маршрут и вместо трех проб брать в логах две или одну — иначе они рисковали не вернуться в лагерь до ночи.

Выручила их все та же охотничья тропа. Они возвращались по ней в почти полной темноте, ориентируясь на слабый просвет между деревьями, а более — на ощущение утоптанной узкой тверди под ногами. Хотя по карте от последней пробы до лагеря было всего километра четыре, отход показался им бесконечным. Они шли и шли и шли, иногда теряя тропу, но упорно ее нащупывая. В какой-то момент Карцеву представилось, что они по запарке проскочили лагерь, хотя тропа шла мимо их кострища. Он отгонял по ходу эти абсурдные мысли, но они возвращались — все чаще и чаще.

Палатка вынырнула перед ними светлым пятном внезапно.

— Пришли-и! — хрипло сказал Чебураха, еще не вполне веря этому счастливому факту.

— А то! — прикинулся невозмутимым Карцев, словно это событие было им запланировано именно к данной минуте.

— Да будет свет! — произнес он патетически, войдя в палатку и сняв наощупь стекло с лампы. И продолжил, адресуясь, видимо, к Витьку: — А также тепло!

Однако при свете обнаружилось, что далеко не все в порядке в их вотчине. Полотнище палатки как раз над ложем Сергея было разодрано — от конька до боковины.

— Вот гад! — вырвалось у него. — Приперся-таки, пока нас нет! Палатка ему, значит, не понравилась, разодрать ее надо! Хорошо хоть раз полоснул да внутрь не залез! А что, интересно, творится с продуктами?

Найдя в рюкзаке фонарик, они вышли наружу и обнаружили более существенный разгром: тент, которым были накрыты их запасы, сорван, мешочки с мукой, сахаром, крупой раскиданы и частично распороты, банки с тушенкой, сгущенкой и щами-борщами рассыпаны, но не побиты, не расплющены. У кострища валялись чайник и пустая, вылизанная начисто кастрюля из-под остававшейся на вечер вермишели.

— Молодой, видать, забрел — подытожил Карцев. — Не расчухал еще, что с банками можно делать. Что ж, Витя, пособирай тут, что найдешь, и вари вермишель по-новой. Я же пойду палатку зашивать — а то по закону подлости к утру дождь соберется…

Ночью они спали беспокойно, опасаясь вторичного визита медведя-дурака. Ружье Карцев положил рядом с собой и, часто просыпаясь, чутко вслушивался в ночные звуки. Чебураха постоянно ворочался и во сне бормотал, вскрикивал. Под утро сон их сморил, так что время связи они проспали.

Открыв, наконец, глаза, Карцев непонимающе заозирался: это странное белое освещение, провисшая крыша палатки, полное безмолвие…

— Снег, — вдруг понял он. — Выпал или еще идет снег. Витя! Хватит дрыхнуть, пошли откапываться!

И полез из спальника и палатки.

Все вокруг было покрыто свежей белой пеленой, заставлявшей жмурить глаза, глубже дышать и улыбаться. Зато вода в речке стала темной, почти черной, непроницаемой и казалась опасной. По этой воде им предстояло сегодня сплыть на следующий лагерь. Энергично подергав растяжки, Карцев сбросил с палатки снег и, собрав в тамбуре остатки дров, полез в палатку с намерением растопить печку. Тотчас он лоб в лоб столкнулся с Чебурахой, двинувшимся на выход.

— Вот приложил, как кувалдой! — схватившись за голову вскричал отлетевший Витек.

— Да, об наковальню! — пробурчал рассыпавший дрова Карцев. — Но это значит, Витя, что хоть сегодня все у нас будет хорошо.

Когда с завтраком было покончено, они вытащили из под того же тента тюк с упакованной резиновой лодкой-пятисоткой, развернули ее и стали посекционно надувать насосом-лягушкой. Лодка одутловато расправилась, затвердела и даже зазвенела. Внимательно ее обслушав со всех сторон, утечек воздуха они не обнаружили и облегченно заулыбались. После чего взяли топоры и сунулись в заснеженный береговой лесок — вырубать две бортовые жерди и толчковый шест. Для жердей годились молодые ровные березки, росшие здесь в изобилии, но шест пришлось поискать, так как он традиционно изготавливался из высохшей на корню высокой тонкой елочки. Наконец все было найдено, вырублено, очищено от веток, сучков и коры и притащено в лагерь. Жерди вставили в петли на бортах лодки, туго стянули их концы попарно веревками и затем стали плести меж ними веревочную сеть для груза, так как резиновое дно лодки во избежание распарывания о камни на перекатах не должно было соприкасаться с грузом. Готовую к загрузке лодку легко перенесли на воду, накрыли вдоль половинкой большого брезента, свернув вторую в валик, и пришвартовали у берега носовой веревкой и шестом, а сами пошли снимать палатку и паковать груз.

Через полчаса весь груз был компактно размещен в лодке, завернут в брезент и обвязан веревками. Сверху под веревки было засунуто непременное ружье, в щель под брезент запихнута полевая сумка Карцева с топографическими картами и даже оставшиеся сухие поленья понатыканы под веревки вдоль бортов — а как же! Карцев и Чебураха в раскатанных болотниках и фуфайках, с шестом и веслом соответственно, уже собрались оттолкнуть лодку от берега, впрыгнуть в нее и плыть, как вдруг геолог, мысленно листавший список их небогатого хозяйственного инвентаря, спросил обеспокоенно:

— Витя! А мы пилу погрузили? Что-то не припомню…

— Вроде нет… — расширил глаза Чебураха.

— Тогда вяжи лодку, пошли искать! Она, наверное, под снегом лежит.

Если вы бывали в турпоходах и однажды утром обнаруживали, что лагерь покрыт снегом, то, конечно, с проклятиями искали многие плоские предметы, которые еще вчера валялись по лагерю на виду и никаких проблем не обещали. А тут пила, самое плоское из плоских… И ведь ногами ее не поищешь — долго ли порвать сапог о коварные зубцы…

Не меньше получаса все более стервенеющие путешественники пахали палками территорию лагеря, исчертив каждый квадратный дециметр снежного покрова — безрезультатно.

— Куда ж эта сволочь могла подеваться!? — проскрежетал зубами начальник.

— Может, висит где? — робко заикнулся рабочий.

— Висит? — Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в голове Карцева. — Мы когда ею последний раз пользовались?

— Да когда листвяк сухой на дрова спилили. Там еще комель порядочный остался — в резерв.

Карцев звучно треснул себя ладонью по лбу и взлаял сухим смехом:

— Конечно! Я же сам ее там оставил, чтоб взад-вперед не таскать. Придурок… Ну, подожди, я сейчас.

Глава десятая

На реке с Чебурахой

Сплыли нормально: речка была не порожистая, достаточно глубокая и без заломов. Лишь пару раз на перекатах приходилось вставать в воду и тащить лодку да однажды их вынесло на большой плоский подводный камень, плохо различимый на фоне потемневшей воды. Высадились, как и планировали, в шести километрах ниже первого лагеря, на похожей терраске — и вновь началась привычная карусель работ по оборудованию лагеря. В результате, когда и палатка, и кострище, и грузовой склад, и поленница дров были готовы, им даже показалось, что никакого сплава не было: настолько второй лагерь был подобен первому. Лишь черный силуэт лодки, вытащенной на берег и опрокинутой вверх дном, вносил разнообразие и подтверждал: был сплав, был.

Работы здесь предстояло на два маршрутных дня. Снег за день почти истаял, при тихой погоде проглядывало солнце, значит, можно было надеяться, что завтра первый маршрут состоится.

— Как ты думаешь, Андреич, — спросил перед сном обеспокоенно Чебураха, — тот медведь сюда не примотает?

— Не должен, Витя, — успокоительно ответил Карцев. — Здесь уже не его участок.

— Разве у них есть участки? — удивился Витек.

— Конечно. Вся тайга ими поделена, хоть и без договоров. И со своих участков чужаков они нещадно гоняют.

— А мы для них не чужаки?

— Мы? Мы для них другой вид и потому не конкуренты. Как для нас собаки или муравьи. Нас замечают лишь потому, что мы иногда в них стреляем, а также когда у них животы с голодухи подводит. Ведь перед тем, как лечь в берлогу, медведю надо нагулять жир — и чтоб его хватило до весны. Если лето хорошее, урожайное в отношении ягод и орехов, тогда все в порядке. При плохом лете ему обязательно надо завалить лося и его скушать — оленем тут не обойдешься. И пока этого не случится, медведь не ляжет. Уже по снегу бродит, шатается по тайге и тогда уж на всех бросается, кто подвернется. В том числе и на людей. Потому и называется «шатун». До весны они, как правило, не доживают.

— Так, может, то и был шатун?

— Вряд ли. В берлоги, как мне говорили, медведи недели через две-три лягут. Да и лето было вполне урожайным, так что мы им сейчас без надобности.

— Вот кака закавыка… Мне, вообще-то, с вами понравилось работать, ничего что тяжело. Я бы не против и на следующий год поехать — а вдруг он неурожайным будет?

Прогноз не подвел: утро выдалось ясным, хоть с морозцем. Карцев вновь посидел перед выходом над картой, наметил пути подхода, отхода и сам маршрут: вроде, должны уложиться до темноты, лишь бы опять не врюхаться в завалы. Уже собравшись, он сказал Чебурахе:

— Знаешь, Витя, может, сегодня в шлихах и золото подцепим: в этом районе в нашей речке предшественники нашли золотинку.

— Всего одну, что ли? А большую?

Карцев улыбнулся.

— Увы, ма-ахонькую, в десятую долю миллиметра. А все-таки настоящую, без дураков. Так что смотри в оба: где нашли одну, может быть и десять.

День клонился к вечеру, а маршрут близился к завершению. По проходимости он оказался вполне приемлемым, хотя местами, в целях сокращения пути из лога в лог, им приходилось карабкаться на крутосклонные водоразделы — «потовыжималки», по заключению Чебурахи. И вот спуск последним логом к речке и последние донки и шлихи.

При доводке первого шлиха Карцев вдруг услышал какое-то постукивание по дну деревянного, из осины, лотка.

— Че-то стучит, — удивился и Чебураха, внимательно следивший за отмывкой каждого шлиха в этом маршруте.

— Вот и я думаю, что это? — С этими словами Карцев достал из нагрудного кармана семикратную лупу на шнурке и стал разглядывать небогатый серый шлих с желтоватыми блестками.

— Ну, это все пирит да магнетит, а вот это что за «таракан»?

Слегка наклонив на себя лоток, он пустил с желобка струйку воды, и тогда в хвосте уменьшающейся лужицы в обрамлении мелкого песка обнажилась толстоватая неправильная тускложелтая табличка длиной миллиметра в три…

— Ах ты, ненаглядный мой! — воскликнул геолог. — Вот, Витенька, и обещанная золотина да какая! Это уже почти самородок, пожалуй, на грамм потянет!.. Он-то у нас по лотку и стучал. На-ка, посмотри…

— Так-то большой, видно хорошо… Хотя я думал, что самородки больше — ну, там, с кулак или с яйцо… И весят поболе…

— Где есть маленький, могут быть и большие, Витя. К тому же если при добыче в каждом кубометре породы будет лишь по одной такой золотине, то россыпь считается, по нынешним понятиям, очень неплохой. А мы с тобой лотком отмыли всего-то сотую долю кубометра да еще с верхнего слоя; золото же обычно концентрируется в нижнем слое речных отложений, на глубинах 3–5 метров, а то и больше. Усек разницу? Правда, это может быть и единичной находкой… Тем не менее, давай-ка мы в этом логу шлихи сгустим…

Каждый новый шлих они отмывали со всем тщанием — но крупных золотин больше не нашли, а есть ли в них мелкое золото, осталось неясным, так как все забивало «кошачье золото», то есть желтый мелкий пирит. И все же азарт удачи не покидал их до конца маршрута.

— А чо, если золото тут подтвердится, чо вы будете делать? — вопрошал на отходе в лагерь Чебураха.

— Наверное, будем рекомендовать постановку в этом логу разведочного бурения на россыпь. При благоприятном результате здесь килограмм сто-двести наберется. Но это полдела. Интереснее будет поискать в верховьях лога коренное месторождение: ведь золотинка в лог не с неба упала, а съехала с одного из склонов или с водораздела. Конечно, это может оказаться одиночная жила золотоносного кварца с запасами до 100–300 кг: такие современную промышленность не интересуют. Куда заманчивее было бы обнаружить широкую кварцево-прожилковую зону, в которой содержание золота обычно является невысоким (два-пять грамм на тонну), зато ее запасы могут составить десятки тонн, — а это то, что надо.

— Андреич, а сколько стоит один килограмм золота?

— Думаю, лет на пять потянет, — усмехнулся Карцев. И добавил, завидев оторопелость Чебурахи: — У нас частная добыча золота запрещена. Все полезные ископаемые, содержащиеся в недрах земли — собственность государства. И если ты, к примеру, исхитришься и намоешь в этом логу за лето с килограмм золота, то получится, что ты его вроде как украл. Значит, пожалуйте за решетку. Я без смеха, Витя, примеры были. Потом, немного помолчав, он продолжил:

— Что касается стоимости золота, то я его точно не знаю, тем более что она все время меняется. Ориентировочно за один грамм государство платит золотодобытчикам около пяти рублей. Значит, килограмм будет стоить пять тыщ: «Москвич» свободно можно купить и еще на запчасти останется. Но на черном рынке цена золота раза в два больше.

— Неужель артельщики нискоко золота себе не оставляют? — не унимался Чебураха. — Ведь милиции-то рядом с ними нету…

— Ну, это не так просто. Емкость, где золото накапливается по ходу отмывки, наглухо закрыта и опломбирована. Вынуть его оттуда может лишь один человек: съемщик. Он, конечно, у кагэбэшников под контролем и отвечает за возможные утечки головой. К тому же в каждой более или менее значимой артели наверняка есть засекреченный информатор, который вороватого съемщика должен заложить. И все-таки воровства много: об этом уж и в детективах писали и кино снимали. Самое интересное, что по документам к старателям не прикопаешься…

— Как так? Почему?

— По-моему, здесь геологоразведчики во многом повинны. Как изучается ими золотоносная россыпь? Преимущественно, бурением скважин с отмывкой керна на золото. Принято бурить поперечными профилями с расстоянием между скважинами по десять-двадцать метров и между профилями по сто-двести метров, а то и четыреста. Найдут они в керновых пробах несколько золотинок, взвесят их на аптекарских весах (первые миллиграммы), потом перемножат на коэффициент соответствия между кубическим метром и объемом керновой пробы и получают будто бы среднее содержание золота в одном кубометре россыпи: по пятьсот — тысячи миллиграмм. Ну а потом оконтуривают россыпь по длине, ширине и мощности и выходят на цифру запасов золота по россыпи в целом. По формулам начальной школы. Лишь иногда в целях контроля рядом со скважинами проходят шурфы, и среднее содержание уточняют по ним, — но редко. Траншей же копать не принято, хотя лишь они гарантируют более или менее достоверные результаты разведки.

Так вот, в реальности сплошь и рядом оказывается, что оцененные разведчиками запасы существенно занижены, иногда в два и более раз. Этим и пользуются ушлые старатели. Если им передали в отработку россыпь с разведанными запасами в 500 кг, то они сделают все, чтобы их итоговая добыча составила по документам около этой же цифры. И сдадут они государству только полтонны золота. А все, что добыли сверх того, они предпочтут сбыть нелегально, через сеть криминальных скупщиков, которые заплатят дороже и наличными.

— Выходит, одному человеку золото украсть нельзя, а артели можно?

— Да вроде так. Хотя артельщиков тоже сажают нередко: говорят, большинство их бригадиров судимы за кражи золота. Но в России извечно за одного битого двух небитых дают…

— Андреич, а какие в артели заработки?

— Нашим, Витя, не чета. Вот ты за сезон самое большее тысячу получишь, а рядовой артельщик — тысяч десять-пятнадцать. Правда, и вкалывают они по-черному, и бригадиру во всем приходится угождать, а то он им запросто трудодни может срезать. К примеру, у них бытует сухой закон; но бригадир со своими присными всегда может выпить, а если втихаря выпьет работяга — трудодни долой, а то и просто выгонят. В общем, законы — писаные или неписаные, в государстве или в артели — всегда только бесправных касаются. «У сильного всегда бессильный виноват».

— Да-а, — поскреб в затылке Чебураха. — А не знаете, как в такую артель попасть?

— Заусило тебя все-таки… Черт его знает, не пробовал. Скорее всего, по блату. Но все же, Витя, поверь: длинный рубль редко бывает легким…

Им оставалось сделать последний маршрут, когда ночью вновь густо выпал снег. Утром Карцев нерешительно топтался у палатки, с тоской озирая заснеженные окрестности, затем долго изучал карту, прикидывая, как можно сократить количество проб (и, соответственно, длину маршрута) без особого ущерба для дела. Чебураха тихо мыл посуду после завтрака, не желая подталкивать геолога к решительным телодвижениям. Но просчитался: Карцев принял-таки непопулярное решение.

— Все, идем в маршрут. Не сахарные, не растаем. Тем более, количество проб и шлихов я сократил. Но оденем фуфайки, шапки и по двое штанов, болотники раскатаем. Жаль, перчаток нет — ну, как-нибудь перебьемся.

Однако когда они втянулись в лес, и с веток на них, как ни береглись, повалился сыроватый снег, им стало весьма дискомфортно: руки намокли и зазябли, штаны отсырели, фуфайки потяжелели… Ноги тоже понемногу стали мерзнуть в снегу, тем более что идти приходилось медленно, опасаясь скрытых под снегом рытвин и корявых валежин. А путь был «далек и долог», день только начинался… Но вот взяли первую пробу, потом вторую, отмыли шлих… — дело пошло.

Обеда ждали как манны небесной: разожгли большой костер, более-менее обсушились, выпили два чифирбака чая — отмякли. Вот бы уже и домой, да где там…

Особенно тяжело дался им отход. Идти до реки, а потом по тропе было вдвое дальше, чем напрямик, через горы — и Карцев решился на короткий путь. Спустя час он уже называл себя и ослом, и врожденным идиотом, и безглазым чуркой, но упрямо пер по сугробам, сквозь заснеженные еловые лапы, в гору и под гору. А за ним обреченно пыхтел Чебураха, стараясь ступать след в след. Когда в свете багрового заката они увидели, наконец, с горы свою махонькую палатку, то не смогли удержать нервного, благодарственного смеха. Спускались к ней еще полчаса и подошли почти в полной темноте, но вполне спокойными, умиротворенными. Перед палаткой Карцев попытался снять с себя ружье, но сделал это только с фуфайкой — так оно к ней примерзло.

Еще через полчаса были тепло, светло, сухая одежда, уют, неизменная вермишель с тушенкой и чай, чай, чай…

— Хорошо! — счастливо заулыбался после ужина Чебураха. — Завтра вызовем вертолет, махнем в лагерь и пойдем в баню… Вы баню сразу по связи закажете?

— Какие могут быть сомнения, Витя? — выкатил преувеличенно глаза Карцев. — Али я все эти дни не потел с тобой рядом? Али назябся меньше твоего? Да и головка, признаться, зачесалась…

— Да-а, голову раза два помою, так чешется! А может и постричься заодно?

— Я, вообще-то, не голову имел в виду, — хохотнул ерник, — но стоит помыть и ее…

Чебураха глянул на него недоуменно и, наконец, тоже осклабился.

Никуда они назавтра не улетели. Аркадий Алексеевич сообщил по связи, что летунам не дают погоды. Отбой до завтра. Карцев и сам подозревал такой исход, так как палатку с утра потрясали порывы холодного ветра. Снега пока не было, но по небу неслись низкие рваные облака. Пришел циклон. К обеду пошел и снег. Вынужденно отдыхающие, зная повадки вертолетчиков, принялись заготавливать дрова. Поленница сушняка получилась знатная, но требовалось и сырье. Шаркнули толстую березу, пильнули на чурки, раскололи вдвое-вчетверо. На этом дела, вроде, кончились. Теперь топи печку да слушай небо…

Но тут Карцев спохватился: а что у них с продовольствием? Провел ревизию и получилось, что хреново. Подсадил их на диету клятый медведь. Два дня они еще поедят, а на третий придется вспоминать, как ели вчера… Хотя, что раньше времени паниковать — может, завтра их заберут.

Но их не забрали ни завтра, ни послезавтра: снег шел основательный. Готовый к этому варианту, Карцев сказал по связи начальнику:

— Аркадий Алексеич! Давайте нам «добро» на сплав. Черт знает, когда погода установится, а у нас продукты на исходе. В случае чего, подберете нас с реки. Но, вообще-то, отсюда до Чилимбы двадцать километров, а там мы всяко к вам доберемся…

— Та-ак! Последи пока, я подумаю… — и только треск в эфире.

— Хорошо! — вновь прорезался голос Кривоноса. — Сплывай. Но каждое утро выходи на связь и давай свои координаты. Хотя… у тебя разве есть карта на район Чилимбы?

— Нет, — спохватился Карцев. — Кажется, базовый лагерь на ней километрах в сорока от устья нашей речки?

— Примерно так. Мимо вы, конечно, не проплывете, но дело в том, что по дороге вам попадется порожистый участок длиной в пять километров… Он проходимый, но надо будет повертеться… Ты ведь порогами еще не сплавлялся?

— Нет, — вынужден был признать Карцев. — Но все когда-то бывает впервые…

— Так-то оно так… Только учиться желательно с опытным сплавщиком. Там перевернуться проще простого — а ты с пробами… Да и сами можете утонуть. В общем, сплывай до порогов, а там подожди, поживи на рыбе. Глядишь, и погода подоспеет… До связи.

— До связи, — аукнулся Карцев и пробурчал, выключив рацию:

— Кто б ее еще умел ловить, эту рыбу?

К устью речки доплыли в сумерках: голодные, усталые и продрогшие на холодном, со снегом, ветерке. Наскоро воткнули палатку в береговой лесок (для защиты от ветра), наскоро, по-маршрутному, вскипятили чай, отогрелись и затем сварили остатки вермишели. Отяжелевшие от пищи, отогревшиеся чаем и огнем костра, они залезли было в спальники, но тут Карцев вспомнил, что не поставил антенну. Двухэтажно матерясь, он полез наружу и долго шарился с топором в темноте (батарейки у фонарика сели), пытаясь вырубить подходящую сосенку. Когда он волок готовую жердь к палатке, его встретил Чебураха с куском веревки и стал молча мостить жердь к близстоящему дереву. Лишь когда на рации ярко высветились три огонька настройки, Сергей успокоился и вновь полез в куль. Энергично ворочаясь в нем, чтобы побыстрее согреться, он попытался представить себе завтрашние пороги, стал проигрывать возможные критические ситуации и свое поведение в них, как вдруг вспомнил подходящий «чукотский» анекдот и заулыбался:

— Слышь, Витек, — позвал он. — Хочешь анекдот про чукчу?

— Какой базар, конечно…

— Вот, значит, один важный зарубежный университет вздумал изучать вопрос уживаемости людей различных наций в экстремальных условиях. И с этой целью послал пожить на полгода к Ниагарскому водопаду англичанина и чукчу. Ну, прибыли они с сопровождающим на место, выгрузились, и чукча спрашивает:

— Что это шумит?

— Это водопад, сэр, — отвечает англичанин.

Тут сопровождающий распрощался и отвалил.

Через полгода он же приезжает за ними, но сначала решил понаблюдать из укрытия, как они себя ведут. Смотрит: чукча сидит на камне, раскачивается и за уши держится, а они у него распухшие-е! А рядом англичанин злой ходит и на лбу у него шишка. Вдруг чукча как засто-онет:

— Ой, что-то шумит!

— Да водопад это, водопа-ад! — кричит, стуча по лбу, англичанин.

Чебураха хохотнул, но немного погодя осторожно спросил:

— А где находится этот водопад?

Утром по связи Карцев сообщил начальнику:

— Я на устье Веселой. Как дела с вертолетом?

— Дела все те же. Не дают им погоду.

— Так я двину к порогам?

— Двигай, но не дальше. Они от тебя в восьми километрах. Высадись перед ними и осмотрись — на предмет возможности спуска лодки веревкой. Сами на лодке не суйтесь. Все понял?

— Да, да.

— Тогда давай до связи, до утра.

Скучный завтрак у них с Чебурахой получился: водянистый рассольник без сухарей и чай без сахара. Все же на время обмануть желудки удалось, они заполнились, потеплели, прекратили скулеж.

— Все зараз ухнул? — спросил Карцев.

Чебураха понуро кивнул, но добавил:

— Чаю еще на две заварки осталось. И соль тоже есть.

— Да ты что? — придурошно обрадовался геолог. — Так соль еще есть? Тогда не пропадем! Соль в тайге — это вещь. По крайней мере, так во всех таежных романах пишут. А также спички. Спички есть?

— Есть, — заверил простодушный Чебураха. — Целая упаковка. Не считая личных коробков. У Вас же имеется?

Вероятно, летом сплав по этой части Чилимбы был приятственным делом: яркое солнце, голубая, прогретая сверху вода, широкий и глубокий фарватер, частые «купательные» плесы, живописные утесистые берега, косовые и террасированные острова с веселыми лужайками и тенистыми рощицами… Однако в конце сентября, под низким свинцовым небом, тот же пейзаж казался до предела угрюмым, враждебным, а речной простор наполнился холодным, пронизывающим встречным ветерком. Этот вредный ветерок поднимал мелкую волну, замедлявшую и без того слабое течение реки на плесах, и парусил слабо груженую «пятисотку». Так что Карцеву, толкавшемуся или загребавшему шестом на корме, и Чебурахе, сидевшему с веслом на носу, пришлось орудовать в полную силу, чтобы лодка двигалась вперед. Они, конечно, исхитрялись и прятались от ветра под берегом или в створе очередного острова, но таких возможностей подворачивалось не так много. В результате с них даже при свежем ветерке не раз сходил пот, и к середине дня они почти выбились из сил.

— Все, на том островке пьем чай! — хрипло прокричал Карцев. — Держим к нему!

На острове, в затишке, ломая для костра сухие ветки у елок, Чебураха вдруг насторожился, замер и, округлив глаза, проговорил:

— Чо-то шумит! Карцев, который тоже начал воспринимать отдаленный ровный гул, сделал испуганное лицо:

— А вдруг это водопад?

Но тут же переменился, заулыбался успокаивающе:

— Видно, это те самые пороги, Витя, к которым мы весь день стремились. Вот сейчас попьем чаю — только хорошего, купеческого — и на них посмотрим…

Пороги не показались им такими уж страшными. Воды в реке в эту пору было порядочно, и большая часть гранитных выступов и валунов, перегораживающих русло, была перекрыта массовым сливом. При ничтожно малой осадке их лодка должна была проскользнуть везде. Правда, за первым порогом длиной около пятисот метров и за прилегающим к нему плесом должен был быть второй порог, а потом третий…

— Но то будет потом, — решил Карцев, — а этот стоит попытаться пройти!

И действительно, они пролетели по нему как бы само собой, стараясь лишь держать лодку носом прямо по центру слива, обозначенного на входе в порог струйным треугольником, и затем по оси главного потока. Мимо камней их проносило беспрепятственно, шоркнув лишь о некоторые, а от кое-каких они увернулись осознанно, сильными гребками. Пожалуй, самые волнительные спазмы ощущались при падении лодки со слива в «бочки», где их резко подкидывало и захлестывало с носа веером брызг, а затем еще трясло и пыталось развернуть на многогребешковом, пенистом потоке — до вхождения в следующий слив.

На плесе они разулыбались, расслабились, подгребли к берегу и осмотрели лодку. Все было цело, но на дне, под висячим грузом, оказалось ведра два воды.

— Ее сверху нахлестало, ей богу, — стал заверять Чебураха. — Вон и я весь мокрый. Если бы прикрыть чем-нибудь нос от этих брызг…

— Это идея, Витя. И я, кажется, знаю, как ее осуществить. Давай-ка распакуемся.

Они сноровисто разгрузили лодку, слили из нее воду и затем отыскали среди груза кусок полиэтиленовой пленки метра два на полтора, который брали с собой в маршрут на случай, если дождь застанет их в редколесьи. Вновь загрузившись, они обтянули этим куском сверху носовую часть, а углы куска стянули веревкой, пропустив ее под носом. Чебураха для проверки сел на свое место, уже под пленку, покрутил веслом влево-вправо и обернулся, довольный, к Сергею:

— Нисколько не мешает! И сидит плотно, не съезжая. На следующем пороге сухими будем! Варит же у тебя голова, начальник…

— Не варит, Витя, а куме-екает! — осклабился тот.

Ободренные первой пробой, они лихо вошли во второй порог, который почти во всем оказался подобен первому. Камни мелькали, вода ревела, брызги сыпались щедро, но стекали с полиэтилена. Запороговый плес уже был близок, когда их вынесло на мощный слив через широкий плоский притопленный камень. Не ожидая беды (на первом пороге лодка над такими проскальзывала), они шли по струе, как вдруг нос лодки рвануло, тормознуло, корму тотчас занесло и она оказалась впереди по ходу движения — но самого движения не последовало: подводная часть носа не желала расставаться с зацепистым камнем! Вкруг носа вспенился мощный вал, захлестывая лодку струями, ее рвало и мотало, силилось опрокинуть.

— Толкай!! — бешено закричал Карцев, лихорадочно упираясь шестом в каменистое дно. — Давай же!

Чебураха бестолково, слепо тыкался веслом под лодку, едва удерживая его под напором воды, но вдруг во что-то уперся, приналег — и лодка сорвалась-таки с места. Ее понесло как попало, стукнуло о скалы раз, другой, но видно фортуна была все еще на их стороне, и через минуту они оказались на спасительном плесе. Горе-сплавщики, мокрые, трясущиеся (больше от возбуждения), кое-как причалили к берегу и стали переживать.

— Я уже думал: все! — безудержно лыбился Чебураха. — Прет стена воды! Щас захлестнет!

— А все из-за меня! — сокрушался Карцев. — Изобретатель хренов! С комфортом захотелось прокатиться! Видать, этот узел под днище сполз, вот и зацепил камень… Скидывай полиэтилен на хер! И давай костер разводить да сушить и одежду и груз…

Спустя два дня голодные, усталые, но невозмутимые они выплыли из-за поворота к базовому лагерю на Чилимбе.

Глава одинннадцатая

Новые друзья

В первых числах октября все того же года Сергей Карцев вернулся, наконец, в лоно цивилизации, хотя и поселкового типа. И сразу ощутил несовместность с ней своей бороды, усов и длинных патл, а также продымленной геологической униформы и резиновых ботфорт, еще недавно казавшихся почти изящными. Шагая с рюкзаком к общежитию, он предвкушал, как в тиши своей отдельной комнаты согреет пару ведер воды (поселковая баня, к сожалению, работала лишь по пятницам и субботам), притащит из умывальной одно из общих корыт, сбросит полевое тряпье и отмокнет в этом корыте, отмякнет, намоется… Затем сбреет ненавистное волосье с физиономии, наденет белейшую (или все же голубую?) сорочку с манжетами и погончиками, чуть клешеные, шитые на заказ брюки, модельные туфли, может быть даже галстук, и отправится с визитом к Степановым… «А потом вместе с ними нагрянуть к Вовке Карпенко? Лишь бы на Тамару Иосифовну преждевременно не наскочить, с Тамарой свидимся потом… Впрочем, может и этой ночью…».

Однако пройдя пустынным гулким коридором к двери «своей» комнаты, Карцев был неприятно удивлен: она оказалась чуть прикрыта и за ней слышалась музыка группы «Смоки» — прекрасная на слух Сергея, но не в данном контексте. «Вот и верь бабьему слову!», — мимолетно вспомнил он клятву комендантши никого к нему не подселять, чуть помешкал и постучал. Дверь распахнулась, и на пороге появился… Джон Леннон! Пока Сергей ошарашенно вглядывался — те же фигура, джинса, прическа, очки, черты лица, наконец, — двойник Леннона справился с осмотром пришлеца быстрее и, не скрывая чуть брезгливого высокомерия, проронил:

— Ты, вероятно, и есть тот Карцев, что здесь поселился до нас?

После чего повернулся и пошел в комнату. Лицо Сергея Андреевича вспыхнуло, но усилием воли он сдержался и молча вошел следом.

За время его отсутствия комната резко преобразилась. Окно было завешено эффектной шторой с изображением огромного улыбающегося солнца на темно-голубом фоне. Вдоль одной стены была сооружена двуспальная этажерка, упиравшаяся в развернутый поперек комнаты шкаф. К шкафу примостился обеденный стол, а противоположная стена была преобразована в почти сплошной многоячеистый стеллаж, в коих ячеях размещались самые разнородные вещи: книги, папки, утюг, электроплитка, кофейник, посуда, инструменты, какие-то коробки, но больше всего места занимали плоские серые камни с отпечатками палеофлоры. Центром же этой экспозиции был шикарный стереопроигрыватель, из колонок которого и неслась чарующая музыка.

Вдоль окна стояла еще одна кровать. «Надо полагать, моя», — с неудовольствием подумал Карцев.

— Музыка не мешает? — резковато спросил псевдобитл, глядя мимо «старожила».

— Пока нет, — в тон ему ответил Сергей и решил, что пора ставить нахала на место. — А ты кто же будешь?

— Молодой специалист, — лаконично парировал тот.

— Молодо-ой? — засомневался Карцев. — Лет эдак тридцати?

— Да, мне двадцать девять. И что?

— Ну-у, напрашиваются варианты… Например, регулярные академические отпуска в связи с хроническим воспалением хитрости… Или перманентный скок из вуза в вуз в поисках себя… Или…

— Никаких или! — оборвал его изыски сосед. — Работа на производстве, армия, вечерняя школа, институт.

«Даже вечерняя?» — хотел молвить Карцев, но сказал другое:

— Значит, со мной ты заочно знаком… Действительно, я — Карцев, а зовут меня Сергеем. Тебя же?

— Владимир. Протоиреев, — буквально процедил тот.

«Час от часу не легче! — опять ошарашился Сергей. — Наверно, и меня бы корежило — с такой-то фамилией! Самое время полить тебя бальзамом…». И проговорил:

— А я, признаться, решил, что передо мной Джон. По фамилии Леннон.

— Мне это уже говорили, — не сдавал занятых позиций Протоиреев. — Не раз.

Карцев опять выдержал паузу и заговорил о насущном:

— Володя, ты видишь, в каком я жутком состоянии… Хочется умыться, побриться, переодеться — все сразу. Сорганизуешь мне горячей воды на своих электроприборах? Хоть кастрюлю? Приводить себя в порядок я буду, естественно, в умывальнике…

— Кастрюля у меня занята супом. А своей ты ведь не обзавелся? Могу согреть лишь кофейник…

«Неужто ты все время такой? — опять затосковал Карцев. — Как же с тобой уживаться на этих шестнадцати метрах?». Вслух же сказал:

— Согласен. Была ведь у нас перед выездом баня…

В умывальнике он, пользуясь дневным отсутствием большинства жильцов, ополоснулся практически полностью, долго брился и затем критически разглядывал похудевшее мальчиковое лицо в стенном зеркале. Здесь же переоделся в цивильное, вновь оглядел себя и остался доволен: поле явно пошло на пользу, убрав наметившиеся было телесные излишества.

«Пожалуй, я и Леннону этому долбаному смогу внешне соответствовать. Интересно, из какой „альма матер“ он выпорхнул?»

Впрочем, в комнате того уже не оказалось и, немного в ней потолкавшись, Карцев, как и планировал, отправился в гости к Степановым.

Вернулся он поздно вечером, прилично поддатый, но вполне себя контролирующий и в благодушном настроении: своих друзей повидал, все приключения полевые им живописал, ответные воспринял, и вместе они пришли к выводу, что жизнь по-прежнему прекрасна и удивительна, а теперь, когда они воссоединились, станет еще лучше… Между прочими новостями ему сообщили, что «любви» с Тамарой Иосифовной опасаться больше не придется, так как эта дама летом неожиданно для всех вышла замуж за новоприбывшего стоматолога Викентия. Правда, опешивший Карцев не сразу осознал свое счастье и какое-то время сидел смурной, может даже злой… Но все-таки отмяк, заулыбался: действительно, мало ли баб интересных живет на свете, до которых далеко-о вульгарной комендантше, нимфоманке хреновой… Даром, что у нее соски с карандаш, губы горячие и очи библейские…

Несмотря на поздний час, навязанные ему соседи не спали, о чем-то оживленно споря. Впрочем, при появлении Карцева спор прервался.

— Хай! — благодушно приветствовал их «старожил». — О чем гутарим, селяне?

Как он и ожидал, Протоиреев его слова проигнорировал, но осмотрел зорко. Зато другой сосед, прямо-таки эталонный молодой специалист — румяный, пухлогубый, ясноглазый, мягкотелый, очень похожий на большого плюшевого мишку — встретил его вполне доброжелательно:

— Хай! Вот разбираем с Владимиром отличия вулканитов островодужных и активноокраинных. Не хочешь поучаствовать?

Карцев внутренне мгновенно подобрался, хотя маску благодушия сохранил:

— Ну, я не больно силен в петрологии… Читал где-то — то ли у Миясиро, то ли у Митчела с Гарсоном — что для островных дуг более характерен натровый тип вулканизма, а для активных окраин — калиевый…

— А я что тебе говорил? — обратился к Протоирееву молодец. — По калию и натрию вполне можно диагностировать генезис вулканогенно-осадочных комплексов. Тогда все казусы, происходящие с твоей флорой, удастся объяснить…

Однако Протоиреев промолчал.

— Там, вроде, не так все однозначно, — опять встрял Карцев. — Указанная закономерность верна статистически, но в конкретных случаях может и сбоить. Ведь описаны некоторые океанические вулканы, продукты извержения которых в каждой фазе резко различны по типу химизма.

— Это, по-моему, характерно не для дуг, а обособленных океанических островов, — неуверенно возразил пухлогубый.

— Увы, я читал как раз о вулкане из классической дуги Тонга, — добил его Сергей Андреевич. — Впрочем, на активных окраинах вулканы ведут себя, кажется, стабильнее. Но и тут голову и даже руку на отсечение не дам, поскольку вулканизмом занимался походя.

— Значит, все-таки занимался? — встрепенулся ясноглазый. — А где?

— В самой известной горнорудной области СССР, на Урале. Как раз в его медном поясе, локализованном среди натровых, а стало быть, островодужных базальтов и риолитов. Правда, местные геологи мои робкие речи об островодужном происхождении уральских руд пресекали на корню, относя их в разряд нервной горячки…

— А здесь, думаешь, по-другому?! — закипятился румяный. — И слушать о геодинамике не хотят! По-ихнему выходит, что вся теория тектоники плит — это идеологическая диверсия буржуазных псевдоученых, направленная на подрыв социализма и материализма! Будто и нет в СССР докторов и академиков, поддерживающих эту блестящую идею!

— Ну, я вижу, ты геодинамист ярый. Это в каком-таком вузе геодинамика сейчас в почете?

— В МГУ, — веско приложил вчерашний студент. — Я учился в группе тектонистов у академика Хаина.

— О-о, брат! — уважительно-снисходительно закатил глаза Карцев. — И он послал тебя теперь в массы, нести свет геологической науки сибирским туземцам?

— Да ну, — отмахнулся плюшевый. — Просто я из Тулы, в Москву работать не наездишься. Вот и двинул по распределению…

— А что ж не в какой-нибудь филиал Академии наук?

— Не было, видать, в них разнарядок. К тому же Хаин считает, что пора внедрять геодинамику в практику геологического картирования — а им-то не филиалы АН занимаются, а экспедиции Мингео СССР…

— Логично. Ну, пожелаю нашему теляти здешних волков переесть. Как же величать будущее светило М-ской геологосъемочной экспедиции?

— Москвин Дмитрий. Можно просто Митяй или Митрич — так обычно в группе и звали.

— Значит, хитрый Митрий… Да еще Москвин… Я тоже учился в Москве, но — во МГРИ. Работал на Урале и Русской платформе, а с июня сего года — геолог Борисихинской партии. Годков же мне тридцать стукнуло.

— В тридцать лет жены нет и не будет, — неожиданно каркнул Протоиреев.

— Есть у меня и жена и сын, — отрезал Карцев. — Но она пошла в загул, а я полетел сюда, к вам в зубы. Надеюсь, вопросов больше нет? Тогда давайте тушить свет — завтра еще на работу…

Выйдя наконец из экспедиционного автобуса, курсировавшего утром и вечером между Криволучьем и М-ском (полупустой летом он оказался по осени переполненным), Карцев стал вращать руками и корпусом, разминая деформированное тело, но тут его хлопнул по плечу Митяй:

— Ты в пинг-понг или бильярд играешь?

— И в то и в другое помалу.

— Ну, так подтягивайся в обед на второй этаж, пару с тобой организуем — если ты ничего против не имеешь.

— А Владимир, стало быть, имеет?

— О, у него другие интэрэсы: он в обед круги по окрестным улицам нарезает, для поддержания спортивной формы. Заодно книжный магазин посещает периодически и что-нибудь да выудит. Вечером присмотрись к его полке…

— Да что-то он ко мне не благоволит…

— Он со всеми так, но это для виду. Вообще-то он вполне контактный.

— Ну-ну. Что ж, до обеда.

И Карцев двинул в сторону комнаты с табличкой «Борисихинская партия».

Здесь уже толклись почти все геологи-полевики, но сильно преображенные: посвежевшие, молодцеватые, переодетые и на вид сугубо городские. Не было только женщин, которых начальник отпустил прихорашиваться до понедельника. Попеременно все делились своими домашними обстоятельствами, впечатлениями от города, от теле- и газетных новостей, пили чай и кофе, а в целом ожидали машин с грузом полевого снаряжения и личных вещей, заночевавших в Криволучьи. Разнообразие внес ходивший с утра по начальству Аркадий Алексеевич:

— Та-ак, довожу до вашего сведения, что приемка наших полевых материалов намечена на двадцатое октября, то есть через две недели. Значит, времени на раскачку и хождения по соседям у нас нет. Каждый должен привести свою документацию в порядок. Особенно это тебя касается, Иван Петрович: к горным выработкам всегда больше придираются. Впрочем, не менее жестки требования и к детальным описаниям береговых обнажений, Зиновий Абрамыч. Под них комар носа не должен подточить. Ты, Сергей Андреич, готовь планы поисковых участков на олово и железо, а ты, Алексей Григорьевич, на медь и уран. Кроме того, за тобой оперативный просмотр шлифов, которые надо постараться сейчас же протолкнуть через шлифовалку — иначе я путной геологической карты площади не построю. За Юрием Владимировичем остается доводка до кондиции схемы площадного геохимического опробования и оформление заказов на спектральный анализ отобранных проб. Соответственно, за Галиной Петровной — схема интерпретации геофизических материалов, а за Александром Васильичем — карта четвертичных отложений и геоморфологическая схема. Причем, за тобой, друг любезный, я буду смотреть особо и пьянства в рабочее время, да еще в преддверии приемки не потерплю! Что касается Людмилы Николаевны, то ей фронт минералогических описаний шлихов уже обеспечен, а Евгения Николаевна будет всем помогать — по мере необходимости.

Затем он повернулся к маячившему тут же Новикову:

— Ну, а у тебя как дела, Владимир Иваныч?

— Да вот только недавно больничный закрыли. Но теперь все в порядке. Правда, на смену давления стал реагировать — голова заранее ноет.

— Угораздило же тебя энцефалит подхватить, в нашем-то практически бесклещевом районе! Ладно, что легко отделался. Чем же мне тебя занять? Пожалуй, подключись к Юрию: он, насколько мне известно, схему да и журналы опробования подзапустил… Та-ак, есть у кого вопросы?

— А как с зарплатой, Аркадий Алексеич? Когда можно будет получить?

— Вы как только родились, ей-богу… Знаете же, что сначала будут рассчитываться с рабочими, а их толкается внизу до черта. Касса не резиновая и счет экспедиции тоже. Кроме того, есть перебои с наличкой и в казначействе. Так что придется потерпеть. Хотя аванс некоторый все же будет каждому, рублей по сто-двести. Прямо сегодня.

— О, это дело! А то в карманах одни рубли, заначки-то не было…

Перед концом рабочего дня Карцев спохватился: в чертовой деревне приличного пойла не купить, а он порешил сегодня же отметить должным образом новое соседство, а заодно проверить молодых специалистов, так сказать, «на вшивость». Для чего, по его опыту, наиболее годился коктейль «шампань-коньяк»: пьется легко, всасывается мгновенно и очень способствует развязыванию языков. На такой случай пятнадцати рублей не жалко. В результате к автобусу он едва успел.

— О-о! — восхитился Митяй при виде водруженных на стол бутылок, сыра и шоколада. — Это мы приветствуем! Все же закусь хиловата и требует, по-моему, подкрепления в виде жареной картошки. Сейчас я ее организую…

Протоиреев, соответственно, и ухом не повел. «Гвозди бы из тебя делать», — подосадовал про себя Карцев.

Впрочем, сели за стол вместе и даже против коктейля никто не возразил. Хлопнули и принялись за картошку, заедая сыром. Через пару минут повторили.

— Хорошо-то как! — потянуло на разговор Митяя. — Жаль, что мы в студенчестве не пробовали эту комбинацию. С водкой шампанское мешали, а вот с коньяком не додумались. И никто не подсказал… Хотя удовольствие, конечно, дороговатое, не по студенческим прибыткам…

— Я это у летунов подглядел, во время практики в Якутии. У них, вообще-то, чистый коньяк был в ходу, но иногда и таким образом баловались, особенно в компании с женщинами. Надо сказать, эффект был поразительным: у бабцов появлялся шаловливый настрой, а ноги напрочь отказывали, летуны их на руки, в уши ласково нашепчут и разносят по закуткам…

— А ты что же, отставал? — форсировал беседу Митяй, заметно опьяневший.

— Я тогда салагой был. Умом кое-что понимал, но робел очень. Да и не получилось бы ничего: женщины знают, кому можно дать, а кого презреть…

— Ты где в Якутии был? — вдруг подал голос Владимир.

— На Верхоянском хребте, в средней части. В районе поселка Томпо, — резво откликнулся Карцев. И не дождавшись продолжения вопроса, добавил: — В составе палеонтологического отряда ВАГТа. Брахиопод двенадцать ящиков насобирали…

— Я тоже был на этом хребте, — как бы нехотя проговорил Протоиреев. — Но на северной оконечности, в устье Лены. Как ни странно, и мы занимались сбором палеонтологических остатков, но больше флоры.

— Тоже от ВАГТа?

— Нет, это была партия НИСа Ленинградского горного института. В котором мне довелось учиться…

— Ни черта себе, комната у нас подобралась! — порадовался Карцев. — Питомцы трех ведущих геологических вузов страны!

— Хорошо, что тебя не слышат томичи, свердловчане и новосибирцы, — язвительно изрек Протоиреев. — А также ростовчане, харьковчане, киевляне, саратовцы и прочие, прочие…

— Р-ребята, кончай базар! — прорезался Митяй. — Давайте лучше выпьем!

— Что-то ты, Митя, подозрительно активный, — оборотился к приятелю Владимир. — По-моему, тебе пора перейти на коньяк: микродозами…

— Ага, и в нос эти дозы закапывать, что ли? Я еще вас обоих перепью!

— Да пусть себе гоношится, — заулыбался Сергей. — Мы, слава богу, дома, коли перебрал — то на бочок! А, Митя?

— Смейтесь, смейтесь, хорошо смеется последний!

— Ну, тогда держи. Может, и тост скажешь?

— Третий тост — традиционный: за любовь!

— Увы, Митенька, это он в присутствии женщин традиционный, — счел нужным пояснить Карцев. — Поскольку дамы не терпят проволочек и схода с генеральной линии разнополого общения, в чем я с ними солидарен. Но дам рядом нет, да и повод для выпивки у нас сегодня другой. А именно: скрепы нашего с вами общежития… Свели нас то ли слепой случай, то ли воля комендантши, но я начинаю думать, что все-таки судьба. И наш триумвират может оказаться вполне жизнестойким, ибо явного и потенциального антагонизма я меж нас не замечаю. Будем же пока лишь корректными, а там как кривая вывезет!

— Годится! — мотнул головой Митяй, а Владимир просто звякнул стаканом о края стаканов их.

Глава двенадцатая

Новая пассия

— Жи-ил, был я-а, стоит ли об этом? — надрывно вопрошал Градский из стереосистемы, и ему в унисон вторила расхристанная душа Карцева неким солнечным декабрьским субботним днем. В порядке исключения он был один в обиталище, что его сейчас очень устраивало. В связи с глубоко меланхолическим настроем. Настрой этот подкрался к нему незаметно, даже вдруг. Внешне его жизнь была перенасыщена: новые знакомства внутри обширной молодежной колонии и, соответственно, частые походы в гости (с выпивкой, спевками под гитары, танцами-обжиманцами…), втягивание в орбиту городской жизни (рейды по магазинам, кино, театрам, ресторанам и кафе…), коловращение внутриэкспедиционное (околовсяческие дебаты в партии, курилке, столовой, на бегу и в периодических застольях, игры в теннис, бильярд, шахматы, волейбол, футбол или баскетбол, подготовка новогодней стенгазеты, участие в показательных концертах на выездах к смежникам…) — и прочее, прочее. Когда, да и с чего тут рефлексировать?

Вопрос сугубо риторический. Ведь слова о «кипении пустом» уже написаны… Карцеву они только что пришли на ум, и он тоскливо содрогнулся. Почти все, чем он в последнее время занимался, было сплошным повтором: в других декорациях, с другими действующими лицами, но сути эти случайные обстоятельства не меняли: повтор счастливого студенческого прошлого и первых лет на поизводственном геологическом поприще. С досадной поправкой: тогда подобное было ему внове, и он вожделенно впитывал восхитительные ощущения, переполняясь оптимизмом. Теперь же былой оптимизм усох, а на передний план лезла рассудочность, порожденная прошлым опытом. То есть, будучи человеком контактным, многоталанным, обаятельным, он мог стать душой общества и предметом воздыхания многих женщин, — но теперь часто беспричинно тушевался или неуместно язвил или вовсе покидал компанию… «Я ведь прекрасно знаю, к чему предназначены эти радушные вечера в женском общежитии, — урезонивал себя Карцев (и действительно, несколько свадеб уже намечалось). — Что ж тогда мне им головы морочить? Отвлекать от подлинных кандидатов в мужья? К примеру, от Митяя или Володи…».

Возможность своего включения в поиски невесты Сергей исключал априори. «Я женат, у меня есть сын, — мысленно оправдывался он и добавлял, впадая в противоречие: — Начинать все по новой — увольте!» И вот сейчас он сидел, объятый звуками тухмановских феерий, в очередной раз перебирая в памяти картины восьми-пятилетней давности, на которых он и Марина знакомились, страстно целовались и сплетались, строили семью, нянькали Вовку, вместе радовались и вместе печалились… А потом? Потом случилось, как в известной сентенции: «Что нужно мужчине для счастья? Женщина… А для полного счастья? Вторая женщина!».

Строго говоря, второй женщины, то бишь любовницы, у него не завелось: то ли по причине тогдашней его лопоухости, то ли потому, что он инстинктивно предпочитал довольствоваться «цветками» своих эпизодических побед: поцелуями, объятьями, даже просто откровенными взглядами или словечками… Тем самым, как теперь догадался Сергей, он как бы упрочивал и расширял свою популярность в Уральской экспедиции, обретенную в связи с его неожиданными геологоразведочными успехами. «Где был твой разум, упрочиватель хренов? — вновь скривился Карцев. — Можно ли было ожидать, что Марина так и останется в счастливом неведении?» Этот же вопрос задавал он себе и в ту пору, после каждой спонтанной интрижки, клял свой блудливый нрав и вслед за одним из персонажей излюбленного им Фаулза полунасмешливо-полудовольно произносил: «Уцелел!». Но проходило время, подворачивался очередной «счастливый» случай, и трезвый ум вновь оказывался на задворках карцевской личности…

При всем том ему везло, и Марина действительно долго ничего не знала о его «леваках». Она с головой ушла в семейный быт, в заботы о Вовчике и, хотя ее любовное ослепление уже прошло, и она стала все чаще покусывать оказавшегося во многом недотепой мужа, все-таки именно в нем видела свою надежду и опору. Как же она растерялась, как заныло сердце, когда ей, наконец, донесли, что «твой-то ночью на дежурстве целовался с Анькой, гидрогеологиней!»

Карцев, взбешенный фактом подглядывания и мизерностью конкретного обвинения (ночью их с Анной видеть не могли, а подсмотрели, видимо, символический поцелуй поутру, перед отъездом с участка), пылко перед женой оправдывался, но все отрицать не мог. А тут вскоре и Анну раскололи… Много времени прошло, но он до сих пор краснел и крутил головой, вспоминая, как меняли выражение глаза Марины: недоверие, ярость, недоумение и горькое уныние…

Отлежавшись, она стала было собираться в дорогу, но он в порыве искреннего чувства сумел ее отговорить. Через время все, казалось, пошло как прежде, только ее выпады против мужниной недотепистости стали чаще и злее да сердечные излияния после экстаза совсем прекратились: повздыхает, потянется, не препятствуя его остаточным покровным поцелуям, да и уснет. И еще: в подругах у нее вдруг появилась толстая говорливая вульгарная баба, бывшая москвичка, с коронным воспоминанием: «Я под Старшиновым была!». Карцев еле вытерпел ее первый визит и опрометчиво спросил у Марины:

— Как может она позориться в подобном обществе?

— После того, как ты меня опозорил, уже никакой позор не страшен! — мстительно отбрила его жена. — К тому же я от нее узнаю много нового про вашу кобелиную породу…

Постепенно Карцев все чаще стал работать по выходным в своем пустом экспедиционном кабинете, избегая общества Марининых подруг да и ее самой.

А в новогоднюю ночь он испытал нешуточную ревность, бессильно наблюдая, как Марина, великолепно смотревшаяся в черном бархате, почти беспрерывно танцует со статным летчиком из местного полка ПВО. Правда, у Карцева нашлись-таки доброжелатели, которые в курилке по-доброму растолковали перехватчику, что он вот-вот разрушит молодую семью — и тот по-доброму же ретировался. О времена, о нравы! После той ночи их взаимное отчуждение усилилось, но еще много, много корней и нитей их скрепляло, да был ведь и Вовка, их любимец — и потому семья держалась. В конфликтных ситуациях Карцев все чаще Марине уступал, а в итоге, опрокинув собственную карьеру, уступил и в вопросе о переезде под «мамино», то есть тещино крыло. Теперь-то ясно, что это была ошибка…

Следует сказать, что еще летом, перед выездом на полевые работы, Карцев нашел время исполнить свой долг: сообщил письмом жене в нескольких словах, где он обосновался, и вложил в него исполнительный лист на получение с него алиментов. По возвращении с поля он получил от Степановых посылку со своим козьим полушубком и письмо от тещи, где она заклинала его не рубить с плеча, перетерпеть и простить «эту дуру», которая будто бы уже раскаялась и только и думает, как воссоздать семью… На днях же пришло письмецо и от Марины, в котором суховато излагались последние сведения об их жизни (в основном, связанные с Вовкой) и была приписка, что она «искренне сожалеет о случившемся и выражает надежду на будущее».

— Будущее! — горько оскалился беглец. — Разве может быть у нас совместное будущее? Или все-таки может? Утверждают, что время — лучший лекарь, судья и сводник… Черт его знает… Но пока-то как жить?

К вечеру из города вернулись друзья-товарищи: оживленные, румяные, увешанные покупками.

— Все киснешь? — с порога решил Митяй. — Устроил смотр болячкам и ранам? А товарищи, значит, пусть будут не кормлены?

— Хрен ты угадал. Кастрюля под столом, а в ней твоя излюбленная лапша с курицей.

— Как под столом? Она же, наверное, остыла?!

— Не боись, Митрич, я расписание автобусов знаю — только что с плиты.

— Уфф, от сердца отлегло! А у нас к лапше есть!

— Эк, удивил… Вы, из города, и без водки?

— А вот и нет! Сегодня в программе — распитие благородных напитков! Ну-ка, Володя…

— Меньше пыла, Дима, — скупо улыбнулся Владимир. — Да, нарыли вермут, притом венгерский, но не из лучших: «Кечкемет».

— Господи, по нашим-то временам — царское зелье! А что с прочими покупками, тоже удачно?

— В общем, да. Дмитрий теперь будет щеголять почти что в смокинге, и нам с тобой придется убирать с его пути падших — от восторга! — женщин. А по пришествии их в себя смирно стоять в сторонке…

— Да уж, ты постоишь… — пробурчал Митрич. — Сразу двух себе загреб…

— Забирай! Любую! Если, конечно, сможешь…

— Любую мне не надо, — вяло начал уязвленный претендент…

— А вот Ирочку отдай! — мигом продолжил Сергей. — Ну, не красней и не отнекивайся, Митрич, сбоку все видней! К тому же из этой классической ситуации у Вольдемара только один выход… Не догадываешься? Конечно, к третьей женщине!

— Теоретик! — с досадливой ноткой протянул Протоиреев. — Теоретиков надо душить!

— Ага, а также топить, лупить и не пущать! Но к делу: ты тоже с обновкой?

— Да ну его! — вмешался Митяй. — О костюмах и слышать не захотел!

— Что, купил очередной свитер? Или джинсы? И рубашку в клеточку?

— Только рубашку. Но как раз в клеточку!

— Да-а, Вольдемар! Фантазии пожиже нет на свете!

— Все, закрыли эту тему! Не вижу на столе лапши!

— Благородный вермут — и простецкая лапша… Может, их все же поврозь?

— Ладно, графьев здесь нет… Или «Карцев» — графская фамилия?

Часика через два, когда все наличное было выпито и съедено под балагуристые разговоры, Митяй и Владимир завозились и стали обуваться, нерешительно поглядывая в сторону Карцева.

— Может и ты с нами, Серега? — предложил великодушный Митяй. — Сегодня в «гареме» (так многие звали женское общежитие) не абы что, а день рождения. У Светы. Между прочим, ожидаются какие-то ее подруги со стороны…

— А что? — вдруг согласился Карцев. — Все же без женщин жить нельзя на свете… Только как быть с подарком?

— Обойдется! — отрезал Протоиреев. — Кто ей полку недавно сделал, разве не мы?

— Вы, вы. Но меня средь вас не было. Вот что: подарю я ей свою чашку из дымчатого стекла…

— Ты что? Она ж одна на всю округу…

— Вот и хорошо. Теперь у нее будет одна такая. Надеюсь, оценит.

— Э-э, ты о чем это? Там ведь другой Серега топчется…

Появились они в самый раз: именинница и гости уже разрумянились, захмелели, и теперь им хотелось танцевать, — но мужчины были явно в дефиците. И вдруг сразу трое, да еще хоть куда! Раздались приветственные возгласы, одобрительные шлепки, полилась водка в штрафные стаканы…

— Ни-ни, — запротестовал Митяй. — Мы сегодня пьем только вино и то символически. Ибо вот здесь уже булькает, — и он показал где.

— Ничего не знаем, штраф есть штраф! — осадили их, но водку заменили вином. — До дна-а, а то именинница расти перестанет!

— Куда уже ей расти? — вполголоса бормотнул Митяй, но его услышали и дружно заржали: Света как раз была рослой девушкой.

Улучив момент, Карцев пробрался к ней и вручил чашку.

— Ой, какая прелесть! Почти как ваша… Я давно такую хотела!

— Что ж, мечты должны иногда сбываться. И тут же сменяться новыми, чтобы не пропадала тяга к движению — как у того ослика с морковкой на удочке…

— Ну, Карцев, вечно у тебя шутки двусмысленные, даже не знаешь, то ли улыбаться, то ли хмуриться!

— Прости, Светочка, в самом деле зарапортовался… А что это за дамы незнакомые тебя обсели?

— Это не дамы, а мои подружки по медицинскому училищу. Я ведь не сразу в вашу геологию попала, просто так судьба повернулась… Так что иди, приглашай их танцевать: уж в этом деле ты мастак…

— Если ты сейчас сказала не двусмысленность, то я в двусмысленностях ничего не понимаю! — распростился с ней Карцев и двинулся в соседнюю комнату, приспособленную сегодня под дансинг.

После смены ряда партнерш он взял в объятья еще одну медичку — на первый взгляд излишне буханистую — и вдруг ощутил к ней сильное влечение. Ее объемная, слабо стесненная лифом грудь мягко прильнула к его груди, а полные, нежные ляжки восхитительно облекали в движении его колено и бедро. Обнаженные руки мягко лежали на его плечах, а когда он в приливе чувств как бы поднырнул под них, она согласно обняла его за шею. Ах, какие волнительные мгновенья они сейчас переживали, тесно впаявшись друг в друга и лишь слегка покачиваясь и переступая! Длить бы их да длить! Но музыка, конечно, смолкла. Все пары распались, а они продолжали стоять в объятьи.

— Юля-а! — игриво позвал женский голос. — Ау-у! Ты не потерялась?

— По-моему, ее нашли! — тут же поддержал другой. — Вишь, как вцепился!

Карцев полуобернулся на голоса и слабо улыбнулся:

— Ау, девоньки! Бегите в лесочки по свои грибочки! А мы с Юлей пока здесь отдохнем!

Музыка вновь явилась, они затанцевали, но прежнее опьянение ослабло, момент ушел.

— Пойдем подышим! — шепнул Карцев на ушко незнакомой Юле, она глянула испытующе ему в глаза и поддалась тяге его руки.

На темном, скрипучем от мороза крыльце они сразу стали целоваться, причем Карцев жадно, беззастенчиво, быстро мял нежные плечи, спину, бедра, ягодицы, но когда перешел на грудь и пах, Юля выгнулась и оттолкнула его.

— Нет, нет, не надо этого!

— От тебя невозможно оторваться! — жарко зашептал охальник. — Все во мне просто кипит! И ты, — я же чувствую! — зажглась… Ведь мы не юнцы какие-нибудь, все понимаем и все можем себе позволить… Или ты замужем и сверх поцелуев остальное под запретом? — спохватился он.

— Не-ет, я в разводе, — нехотя призналась Юля. — Но вот так, первому встречному отдаться разве дело? К тому же в любви мне всегда нравилась романтика: прогулки, пылкие речи, нежные объятья…

— Распрекрасно. Завтра же и начнем все это проделывать в нашем пейзанском бору. Или ты предпочитаешь городские стриты и авеню, с заходами в кафе?

— Какой ты быстрый… Я еще не решила, как с тобой поступить… И вообще, пойдем-ка в дом, холод нешуточный…

Дней десять спустя, поздним вечером, по пустынному, открытому всем ветрам автопроселку, соединяющему Криволучье с трассой М-ск-Лесогорск, поспешно, но весьма странным образом перемещался человек. Фасонисто одетый (короткая куртка, зауженные брюки, формовка из хорька), он то широко скакал одним боком или другим, то мелко семенил задом наперед, то мчался грудью… При этом закрывал попеременно ладошкой одно ухо, другое или нос и щеки, по которым бежали уж и слезинки, внезапно хватался за колени, а также ляжки… Время от времени из груди его вырывался бешеный рык и обильно сыпались причудливые проклятья и стенания.

— Так тебе, козлу похотливому, и надо! Пленился плотью он обильной! Развел турусы на колесах: цветочки, кофеечки, смехуечки! Во рту — ландрин, во взгляде — сахарин! Задумал лебедь щуку раком — а воз и ныне там! И воз там и она там, а ты каждый вечер тут, на этой долбаной пятикилометровке, когда уже ни одна сволочь моторизованная не проедет, а если вдруг откуда-то возьмется, то хрен остановится!

А мороз все щипал, слабый убийственный ветерок не стихал, и до спасительного бора было не меньше полутора километров, а колени и бедра Карцева (понятно, что мучился здесь он) совсем занемели…

— Хоть была бы любовь великая или близость душевная, — вяло думал он, продолжая вынужденный бег. — Ведь нет этого, совсем мы разные, только что гормоны играют в унисон — чем и держимся… То есть когда ей наскучит эта предварительная канитель, то отдастся она мне с энтузиазмом. А что потом? Тянуть волынку?

— Но ведь с Тамарой Иосифовной ты был не прочь тянуть такую же волынку, — ехидно возразил внутренний голос. — Или она была самая тебе пара? Да и с Наташей ты о сердечной близости не думал, а только лакомился и лакомился…

— У Наташи не было претензий на мое сердце, а Юле-то «чувства» подавай…

— И в этом она по-женски права. У влюбленной секс куда сильнее, глубже, чем у равнодушной… О-ох, бля, околеваю же!..

Глава тринадцатая

Бал-маскарад

К концу третьей недели ухаживаний Карцев заподозревал, что инкубационный период Юлиного любовного заболевания может оказаться неопределенно большим. Но тут грянул Новый год и похерил сроки. Праздновать решили в Криволучье, на костюмированном бале, традиционно проводившемся геологами поселка в «стекляшке», то есть кафе-столовой. Начинался бал в половине первого, после застолья в семейном кругу, и длился до утра. Организаторы, помимо сбора денег, требовали, чтобы все приходили в маскарадных костюмах.

— Хотите, чтобы было весело? Тогда побольше фантазии и к черту обыденность! И готовьте к костюму небольшой эстрадный номер — а вы как думали? Покажите себя, наконец, во всем блеске!

Готовились они с Юлей отдельно друг от друга и даже встречали Новый год порознь: она — у Светы, а он — у Степановых, вместе с четой Карпенко. Впрочем, его костюм был скорее символическим: просто Маша нашила вдоль брючин и рукавов голубой рубашки какую-то блестящую бахрому, а Пашка одолжил черное картонное канотье, в котором был на своем утреннике. Сам Сергей дополнил образ этакого мексиканца, наклеив тонкие усики и взяв с собой гитару. Степановы и Карпенки изображали селян, но первые — среднерусских (сарафан и шаль; поддевка, сапоги и картуз), а вторые — украинских (вышитая сорочка, черевички и монисто; красные шаровары, кушак, смушковая шапка и брылистые усы). Особенно колоритна оказалась Галя Карпенко: чернобровая, румяная, дородная, улыбчивая — вылитая Солоха! Они и номер потому заимствовали из «Сорочинской ярмарки».

Новые друзья Карцева, Митяй и Владимир, тоже обещали прийти с подругами, хотя многие в «гареме» не хотели менять обжитой уют на разнородное общество. Митяя женщины обещали нарядить лаптем, а Протоиреев решил остаться в излюбленном образе, считая, что Леннон в Криволучье — это всегда фантастика. В чем будет Юлия — оставалось загадкой.

И вот когда с новогодними формальностями было покончено, почти все население Криволучья высыпало на морозные улицы: кто просто орал и пускал ракеты, кто шел на площадь, где под расцвеченной гирляндами елкой стояла большая накатанная горка, но многие двигались к залитой огнями столовой, на бал-маскарад. По дороге Карцев свернул к «гарему»: условности требовали проводить Юлю на бал. На пороге он встретил Светину компанию — с неизменным верзилой Серегой и кутавшейся в долгополую шубу Юлией. Посыпались поздравления, челомканья…

— Что это у тебя под носом, Сережа? — вдруг спросила бесцеремонная Светлана.

— Это я уже в образе, Светик, — обезоруживающе улыбнулся Карцев. — Вот и гитару пришлось захватить… «Тонадос де медья ночес!..» — для убедительности проголосил он и отбил чечетку.

— А-а, ну там посмотрим… — заулыбались уже отчасти знакомые с его талантами девушки, а Юля, заглянув радостно ему в лицо, плотно подхватила за локоть.

В привычном столовском гардеробе место предоставили только мужчинам. Женская раздевалка была устроена в кабинете заведующей столовой и к ней стояла очередь. Не слишком часто кабинетная дверь отворялась и из нее выпархивала какая-нибудь экзотическая пава, обычно в маске или полумаске. Мужчины, сами переодеваясь за временной занавеской, успевали подсматривать и сообща определять, кто есть кто. Но в одном случае спасовали: обрядившаяся японкой женщина так густо наложила белый грим, подтянула глаза, скрыла руки перчатками, уши париком, шею лентой, а фигуру валиками, так мелко семенила и деревянно кланялась, что все лишь напрасно таращили глаза. Артистка!

Карцев, которому переодевать было нечего, толкался в раздевалке лишь из солидарности. Наконец, он надел полумаску, канотье и вошел с гитарой в зал. В его дальней половине были столики, наполовину уже занятые маскарадной публикой, слева, за раздаточной стойкой, выстроились резервные закуски и бутылки, а справа, в углу, притулилась елочка в огнях и рядом — музыкальный центр с мощной акустической системой. Передняя половина зала оставалась свободной для танцев.

Включено было все освещение и при появлении в зале новой костюмированной фигуры раздавались поощрительные хлопки — но более или менее дружные. Карцеву, естественно, хлопнули жидко, и тут же началась овация: в залу вслед ему вошла местная красавица и большая выдумщица, Евгения Рязанова (в девичестве Гальская). На этот раз она преобразилась в негритянку: темнокоричневый грим, бесчисленные косицы с бусинами, маечка-топ (под которой внятно обрисовывались крупные соски немалых грудей) и короткая юбочка из густо свернутых петлями магнитофонных лент, а ниже — бесконечно длинные ноги в коричневых же колготках, с эротическим вихлянием выцокивающие на высоких каблуках…

Отыскав свой столик (он должен был сидеть уже не со Степановыми и Карпенко, а в Светланиной компании), Карцев еще некоторое время смотрел украдкой в сторону Рязановой-Гальской, будучи под впечатлением, но тут его отвлекла полная тишина в зале… Он повернул голову ко входу, и сердце дрогнуло: навстречу шла еще одна статная красавица, в которой он едва узнал свою Юлю. На ней было голубое платье из какой-то струящейся материи, очень длинное, но вверху обхватывавшее лишь живот и, отчасти, грудь, застегиваясь сзади, на шее. Поэтому основной эффект красоте Юлии давало не платье, а изобилие белейшей, без пятнышка, кожи и совершенная полнота рук, декольтированной, свободно колышашейся груди, округлой высокой шеи, мягкого овала лица и (как выяснилось при усаживании ее за стол) безупречно гладкой спины с эротичной ложбинкой вдоль всего позвоночника. Ее волосы были зачесаны вверх и убраны под небольшую чалму из той же материи, а глаза скрывала полумаска, что, на взгляд Карцева, было излишне, так как Юлю здесь и так мало кто знал. Оттого, видимо, и замерла на пару мгновений публика, разглядывая прекрасную незнакомку… Но вот все опомнились и дружно захлопали, проводив гурию взглядами до места, рядом с этим шустрым Карцевым. Тот невольно приосанился и обежал взглядом зал: «Вот так, ребяты!».

Тем временем парадные проходы множились, нередко сопровождаясь смехом. Особенно весело встретили Митяя: с большим лаптем на голове, в подпоясанной веревкой рубахе навыпуск, каких-то отбеленных широких штанах и камуфлированных под лапти же кроссовках. Наконец, все шестьдесят или семьдесят гостей умостились, и в зал с приветствием вошли неизменные Дед Мороз и Снегурочка, а за ними в уголок к музыкальному центру протиснулся Снеговик. Дружно выпили за новорожденный год и, чуть погодя, за свершение в нем своих желаний.

— А теперь, — перекрыл начавшийся гул ведущий Дед, — пока глаза не помутнели и не окосели, а память еще хранит слова продуманных реприз, прошу желающих славы на сцену! Самых-самых ждут наши призы! Но сначала определим жюри… Кто здесь без маскарадного костюма или не претендует на приз? Та-ак, вот Вы, Вы-ы и Вы-ы-ы… — указал он в последний момент на Протоиреева. Тот стал отнекиваться, на него со всех сторон зашикали, он продолжал упираться, но тут сидевшие рядом пассии, Ирочка и Верочка, склонились к его ушам и попеременно стали нашептывать. Видимо, чем-то они его искусили, и упрямец согласно качнул головой.

Первым из-за стола выскочил Петух и сунул в руки Снеговику гибкую пластинку. Тот поставил ее в проигрыватель, и в зале раздалась бодрая песенка про утят! Под нее в пару к Петуху, квохча, выбежала Курица, и они начали замысловатый, не без скабрезностей, танец. Впрочем, все вокруг были людьми взрослыми и по окончании кричали «бис!». Затем свою сценку «Солоха, гости и Вакула» разыграли Карпенки, Степанов и Светкин Серега: вполне канонически и все же под дружный хохот, на «ура».

Выступления посыпались одно за другим, более или менее экзотичные. Карцеву особенно запомнились все та же Гальская с ну очень эротичным танцем-соло под музыку какого-то бродвейского мюзикла, бессловесная японка, игравшая веерами (и опять все не могли угадать, кто это, черт побери!), и, конечно, Митяй, исполнивший песню-пляску:

— Эх, лапти, вы лапти, вы лапти мои!

Лапти новенькие, сторублевенькие!

Кабы не было мне жалко тех лаптей

Убежал бы от жены и от детей!

— Какие у тебя дети! — кричали ему. — Ты женись сначала!

Сам Карцев к тому моменту выступать уже передумал, однако проформы ради спросил смотревшую во все глаза Юлию:

— Не хочешь так же покрасоваться?

— А что надо делать? — живо реагировала подруга.

— Ну, изобразишь голубку… Я подпою…

— Ладно, — решительно кивнула она. — Заканчивают… Пойдем?

И тут же встала из-за стола.

— Чуть погодя! — осадил ее партнер, надел канотье, взял гитару и, громко ударив по струнам, сделал беглый звучный перебор в испано-мексиканском стиле. Затем в наступившей тишине он стал двигаться чечеточным шагом в круг, продолжая себе подыгрывать, там резко повернулся, пал на колено и взвыл, глядя в сторону Юлии:

— К-ку-куру-куку-у! Пало-ома-а!

Та верно поняла, что ее момент настал и, плавно взмахивая чудными руками, медленно поплыла к страдальцу.

— Ку-куру-куку, пало-ома, — умиротвореннее вывел тот. Она же стала вить вокруг него круги и петли, то почти касаясь махами картонной шляпы, то, как бы возносясь, улетая.

— К-ку-кур-ру-куку-у! — с новой силой воззвал к ней певец. — Пало-о-ома!

И она повернула на его зов, приблизилась, почти обняла…

— Ку-куру-куку… Пало-ома… — закончил он свою песнь.

Уже подуставшие от концерта гуляки похлопали им с новым воодушевлением.

Наконец, выступления завершились, и члены жюри вместе с Морозом и Снегурочкой удалились подводить итоги, а все прочие хлынули в центр под зазывные ритмы «Багамы»:

— Багама, багама-мама, ра-питу-питу-питу, багама-мама!

Сплясав с Юлей пару танцев (без особого подъема), Карцев покинул ее под благовидным предлогом: отлить… А когда вернулся в зал, то с удовлетворением обнаружил ее танцующей в объятьях Разбойника… Он живо огляделся и подхватил из-за стола Красную Шапочку… С новым танцем к Юле подскочил Петух, а Сергей сгреб Солоху… Потом были, соответственно, Черт и Курица, Селянин и Поселянка, Мушкетер и Негритянка…

С Гальской Карцев превзошел себя. Под звуки «Чарли» Вайкуле Евгения двигалась так пластично и в то же время акцентированно, что Сергей собрался и стал акцентированным вдвойне. Рьяная дансерка оценила нетривиальную целесообразность его ходов и готовно подстроилась. Их дуэт быстро стал в центре внимания, многие даже остановились. По ходу танца он постоянно ее касался: то запястьем, то локтем, плечом, бедром, коленом, а когда вывел на замедленный контакт лопаток с лопатками и ягодиц с ягодицами, то ощутил взаимный нешуточный трепет… Он развернулся, подхватил «мучачу» со спины под грудь, сжал кисть ее левой руки и медленно, навытяжку ту руку поднимая, пошел вперед: бедро к бедру, щека к щеке… «А-ах, Чанита! По-вашему это не обладание женщиной?»

С первыми звуками следующего танца («О, мами!») к Сергею плавно скользнула Японка и церемонно присела, скрестив веера. Он пристально вгляделся в ее набеленное лицо и вдруг узнал Тамару.

— Так это ты? — тихо поразился Карцев и взял ее за локти, начав танец. — Где же твой дантист?

— Он не любит бывать на публике… — так же тихо ответила Тамара Иосифовна. — Не то, что ты…

— Что ж ты так поспешила? — не удержал упрека бывший любовник.

— Разве я тебе пара? — горько молвила комендантша. — У тебя вон какие теперь девочки…

— Да, да, — согласился ветреник. — А все-таки я надеялся на встречу с тобой, когда из тайги возвращался…

— Правда? — встрепенулась несостоявшаяся Чио-чио-сан. — Ты меня не забыл?

— Разве можно тебя забыть, хоть раз обнявши?

— О-ох! — прильнула к нему заблудшая. — Век бы тебя слушала…

Настал момент, когда Юлино терпение лопнуло.

— Дорогой! — с вызовом подошла она. — Мне хочется устроить тебе сцену!

— Что ж, родная, рискни… Но все же сделаем вид, будто мы танцуем?

— С чего это вдруг тебе захотелось танцевать со мной? Вон у тебя под рукой сколько теплых дам! Так и льнут!

— Побойся бога, Юля! Ведь это к тебе все местные львы устремились, в очереди толкутся!

— А ты и рад, что с рук меня сплавил, предоставил развлекать другим?

— Юлечка! Ты здесь фурор произвела, какое же право я имею узурпировать все твое внимание и время? Когда всем интересно обхаживать именно тебя?

— И представь себе, обхаживают! Да иногда с таким напором, что не знаешь, куда бежать… Двое уже предлагали свою любовь и страсть, готовы были меня на руках к себе унести…

— Вообще-то, бог троицу любит. И я как раз собирался пригласить тебя в гости. Митяй и Владимир домой не придут до утра…

— Я, дура, с вечера тоже об этом мечтала… Но ты все мое настроение поломал…

— Юленька, ненаглядная моя крошечка! Признаю свою глупость несусветную, дурь стоеросовую и лабудень полную! Очень прошу у тебя прощения! Теперь я от тебя ни ногой! И всех ухажеров буду разворачивать и отправлять к своим Курицам, Ведьмам и Принцессам. А самых сладкоголосых ты мне все же покажи, я с ними отдельно потолкую…

— Ну, вот еще! Я уже сама их отшила, вряд ли снова сунутся!

— Ах, ты моя умничка! Я знал, что на тебя можно положиться!

— Что это ты, Карцев, так расчувствовался: и к сердцу прижимаешь и руки гладишь и зубы заговариваешь? Раньше все это надо было проделывать!

— Ох, раньше! Но ведь лучше поздно, чем никогда. И потом, что-то мне подсказывает, что твой гнев пошел на убыль… Пошел, пошел, вот уж почти и кончился. Дай-ка я погляжу в твои оченьки… Ну, лапонька, солнышко, яблочко наливное, дай… Во-от, во-от, ты и улыбаться начала и оттого еще милее стала! Ну, давай, голубка моя, мириться… Хороший мир лучше плохой ссоры — не так ли?

Глава четырнадцатая

После бала

Спустя полчаса, предвкушая неизбежное, они вошли в тихое обиталище Сергея Андреевича, полуосвещенное уличной иллюминацией.

— Не зажигай свет, — попросила Юля. — Хватит нам и этого.

— Мне бы, наверное, хватило одного сиянья твоих глаз, — шепнул комплимент ретивый перестраховщик.

— Вот как ты теперь красиво заговорил… И стихами, поди, можешь?

— Стихами? Ну, если поднапрячься…

Он замолк, сосредотачиваясь, и неожиданно для себя «родил»:

— Если б ты была пуговкой

Оторвавшейся, нежно-лиловой,

То я стал бы иглой:

Пришивать тебя снова и снова.

Если б ступкой была ты агатовой

Я бы пестиком стал силикатовым…

Она удивленно и смущенно засмеялась:

— Ты на что это намекаешь, бесстыдник?

— И в мыслях не было. Наверное, это голос сердца, а с ним лучше не спорить. Ведь так, любовь моя?

И он стал покрывать ее лицо нежными поцелуями — как обычно проделывал в ее подъезде, начиная ласки. Но там дальше поцелуев и обжиманий пойти не удавалось — здесь же ничто дальнейшему не препятствовало…

Целуя, он постепенно разоблачал девушку от шапки, шубы, шали, сапогов, одним движением лишил знаменитого платья. И тотчас раскрыл свежезастеленную постель, сгреб в охапку желанную плоть и вдвинул ее под одеяло.

— Ой, как холодно! — застучала она зубами и задрожала.

— Лечу следом! — заверил ее Карцев, стремительно раздеваясь. — Я ужасть какой горячий, мигом согрею!

Голым он нырнул к ней в объятья и стал зацеловывать шею.

— Только не торопись, давай еще понежимся…

— Да что я, варвар одичалый или маньяк озабоченный? Мне одной кожи твоей расчудесной на полночи для ласк хватит…

— Да-а, на ласки и слова вкрадчивые ты мастер… Только, мне кажется, не любишь ты меня, Сережа…

На Сергея Андреевича будто ушат холодной воды вылили. «Чтоб ты провалилась, со своей любовью! — взъярился мысленно он. — Так все чудно складывалось и на тебе: любовь!». Но тотчас опямятовался и заговорил — чуть с обидой, но игриво:

— Это я тебя не люблю? Да я не только тебя люблю, то есть всю целиком, но и каждый кусочек тебя, каждую часть твою. Люблю волосы твои душистые, гривастые, в завитках химических; ушки лопушистые с мочками большими, мягкими — по ним, кстати, сразу видно человека доброго, — а уж как я люблю тебя за ушками целова-ать! (Целует). Будто вся душа твоя трепетная за ними сосредоточена! Невыразимо хороша и шея твоя: полная, обильная, отзывчивая, с такой проникновенной ямочкой под горлом! Ее одну можно целовать до самозабвения… А плечи? Мало кто может похвастать такими ровными, гладкими, царственными плечами! Трудно, ох как трудно оторваться от них моим рукам и губам — разве только для посещения того, что так заманчиво колышется под ними? Бог мой, какие объемные, подвижные, нежные овалы! Как приятно ладоням скользить по ним, играть ими, сжимать легонько… И какие у них вздыбленные сосочки — так и просятся на язычок и зубок, в губы и в мою жадную глотку!

В этом месте уже забывшаяся Юля внятно застонала, забросила руки себе за голову и выгнулась, подставляя удобнее трепещущую грудь под умелые ласки. Но дерзкому мало стало той груди, и он завладел обширным лобком. Трепет Юлин усилился троекратно и колени непроизвольно разъехались: ягодка созрела. Сергей хотел уже покрыть фемину, но вспомнил, жалея ее, о презервативе. Тот загодя был положен под матрас; он порвал упаковку и стал напяливать клятую резину, но Юля взяла его за руку:

— Не надо, сегодня можно так…

Мгновенно порадовавшись, ухарь лег на восхитительно мягкие телеса, подсунул ладони под обширные ягодицы и стал упоенно совершать фрикции… В какой-то момент он почувствовал, что Юлю это должным образом не пронимает. Но сам взвелся уже до точки невозврата и сорвался в оргазм…

— Хорошо тебе было? — спросила Юлия.

— Мне-то да… — с ноткой досады ответил Карцев и хотел было высвободиться.

— Подожди… — удержала его в себе женщина и, просунув кисть меж лобками, сжала, видимо, клитор. Скоро она прерывисто задышала, тело ее слегка напряглось, она шумно вздохнула и затихла, убрав руку. Еще более сконфуженный, Карцев лег рядом.

— Вот так я кончаю, — чуть погодя горько сказала Юлия. — И то редко. Понял теперь, почему я люблю начало отношений и не люблю постель?

— Не совсем, — озадаченно молвил Сергей Андреевич. — Ты ведь была перед этим близка к оргазму?

— Мне тоже показалось, что с тобой у меня все будет хорошо и сильно. Но ты вошел и начался спад… Наверно, это уже безусловный рефлекс на мужской орган, приобретенный за время замужества. Вовка у меня был мужик бесхитростный: ему захотелось — значит, давай…

— Ничего, Юленька, у нас полночи впереди и масса неиспользованных возможностей. Найдем твою заветную струнку… Пока же дай-ка мне твои ножки ровненькие, полненькие, незаслуженно мной обойденные, я их легонечко поглажу, понежу да и поцелуями пройдусь…

Минут через пятнадцать-двадцать они уже подзабыли о первом проколе, вернувшись в состояние сладкой истомы и взаимной тяги. Провинившийся «орган» тоже ободрился и явно желал реабилитации.

— Ну-ка, моя красавица, повернись на бочок да ко мне спиночкой, — ласково приказал любострастник. — Так будет удобнее сжимать твои груди бесстыжие…

Потискивания он сопроводил ласковыми покусываниями плечей и спины, затем полуразвернул к себе Юлю и применил свой излюбленный прием со всасыванием в грудь… Трепет вновь охватил ее. Памятуя об ее прошлом оргазме, он проник спереди кистью меж полных ног, к вульве и клитору… Она задышала, завозилась, стала поерзывать попой, отчего «орган» оказался совсем рядом с известной пещеркой и слегка проник в нее… Махи ее попы стали шире, но он нарочно придержал ее и даже оставил в покое клитор, оторвался и от груди, переключив губы на плечи, шею и давно не целованные уста… Потом легонько возобновил фрикции и пальпирование, ощущая нарастание в ней страсти — и вновь притормозил… В таком качелевидном ритме ласки длились и длились, а желание достичь оргазма в Юле все росло. На одном из пиков мучитель стиснул руками крутые женские бедра и стал, наконец, мощно гонять свою «штуку». Доселе слабое постанывание Юлии переросло в громкие, без стеснения крики, и она забилась в конвульсиях… В их ходе случилось и его содрогание, — вряд ли замеченное взбудораженной любовницей.

С привычной сноровкой он стал покрывать бесчисленными поцелуями кожу на бедрах, талии и спине женщины («Правда, как атлас!» — мимоходом одобрил Карцев) и добился вторичного длительного трепета на спаде ее оргастической волны.

— Что за чудеса ты со мной творишь? — изумленно прошептала Юля и вдруг, крепко обхватив любовника, зарыдала на его плече. Карцев лежал молча и легонько поглаживал ее плечи и волосы: пережидал. Немного успокоившись, она поцеловала его несколько раз без разбора в лицо и заговорила:

— Вот, думаешь, дурочка: ее осчастливили, а она ревет! Потому и реву: от счастья! Я ведь не знала, что такие страсти во мне есть! Вернее, иногда мне казалось, что они есть, но переживать до сих пор не приходилось. А вот ты, правда, сумел их найти и разбудить! Теперь, чтобы дальше с нами не случилось, я эту ночь уже не забуду! И всегда буду тебя именно таким помнить: нежным, искусным, мощным! И еще очень добрым… У меня ведь после Вовки бывали другие, но все скоро бросали возиться с фригидной бабенкой… Теперь же быть брошенной я не боюсь. То есть, ты спокойно можешь меня бросить — ведь ты же добился своего, овладел мной, ставь себе галочку и добивайся другой, — но разбуженного во мне ты с собой не заберешь… Или ты такой колдун, что можешь забрать? — полушутя-полубоязливо спросила Юля.

— С чего ты вообще взяла, что я уже мечтаю тебя бросить? — с искренним недоумением спросил разоблаченный Карцев.

— Ох, прости, Сережа, с языка сорвалось! Бабы-то и правда дуры, мелют все, что им в данный момент на ум взбредет! На самом деле я, конечно, хочу как можно дольше быть с тобой, вместе… А говорила я это для того, чтобы ты не воспринимал меня с этой ночи как обузу и чувствовал себя по-прежнему свободным, независимым, любимым всеми женщинами. Ведь именно эти ощущения ты предпочитаешь, как раз они придают тебе легкость в обращении с нами, искусство обольщения, то есть шарм?

— Н-ну, может ты и права… Но я и привязчив, ей богу! Так что истина о моей сущности лежит где-то между стремлением к свободе и сердечной зависимостью… А вообще-то, не рано ли мы съехали в дебри дурацких разговоров со столбовой дороги секса? Тем более что ночь новогодняя коротка, а остановок на той дороге я знаю еще мно-ого…

К утру они все же свалились в непреодолимый сон, от которого едва очнулись с приходом шумных и голодных «сокамерников».

— О, вот они, голубки, где расположились! — разулыбался Митяй. — Их там ищут, беспокоятся, а они, оказывается, пребывают в райских кущах! Ладно, лежите, лежите, вы нам не мешаете. Вот только одежки ваши, вдохновенно разбросанные, соберем и в уголок сложим. Мы тоже отсыпаться пришли. Но почему-то и жрать страшно хочется, словно сто лет не емши!

— А сколько сейчас времени? — слабым спросонья голосом озаботился Карцев.

— Да уж двенадцать скоро. Погодка на улице — прелесть! Прям по Пушкину: мороз и солнце! Но — дети кругом носятся, а взрослых почти не видно: все за ночь ухайдокались.

— А что вы есть собираетесь — пельмени?

— Конечно. Зря мы их с вечера готовили что ли…

— Тогда сварите и на меня порцию, тоже вдруг оголодал. — Затем спохватился: — Юля, а ты как, одолеешь горку?

— Ох, я бы лучше еще полежала… Хотя, уже ведь поздно, да и вас стеснять я не хочу — придется вставать…

— О-о! — восторженно взвыл Митяй. — Это зрелище я пропустить не должен!

— Скатай назад свои губенки, — ласково предложил Карцев. — И займись полезным поварским делом.

— Ты же знаешь, это — профессия и хобби Владимира Николаича. Так, Вольдемар?

— Уймись, болтун. И сходи в умывальник за водой, — вступил в свои права Протоиреев. — Я тоже пойду прогуляюсь, так что вы вполне успеете одеться.

Проводив Юлю на городской автобус, Карцев вернулся домой.

— Ну-у, Серега, классную ты диву приручил! — с завистливым уважением протянул Митяй. — А ты его теоретиком обзывал, — оборотился он к вошедшему перед Карцевым Володе.

— Обознался, не спорю, — неожиданно миролюбиво среагировал тот. — Пожалуй, можно за этот факт выпить. Тем более, что тебя вчера в нашей компании не было…

И он достал из фирменной аэрофлотовской сумки бутылку «андроповки». Заметив гримаску на лице Карцева, добавил:

— Ничего другого в сельпо уже нет. Подмели, эта каким-то чудом осталась.

— Ладно, мы не дегустаторы, в конце концов, — махнул рукой Сергей. — И «андроповка» — не яд. Пили мы ее, пьем и, верно, в будущем придется не раз пить.

— Тогда поехали, — поддержал Митяй. — Пельмени в кастрюле.

Перед третьей стопкой Карцев поинтересовался:

— Ну, со мной все ясно. Но и вы сияете как два новеньких полтинника. Разобрались что ли, наконец, с Ирочкой и Верочкой?

— Серега, ты — гений! — убежденно произнес Митяй. — Правда, правда. Получилось так, как ты и предсказал. Видел, с кем больше всего танцевал Вольдемар? А-а, ясно, что ни черта ты, кроме своих баб, не видел. Со Снегурочкой! Вместо того чтобы объективно костюмы оценивать, он в этом жюри, видимо, ее прелести достойно оценил. Потом где-то на кухне стал зажимать, а Ирочка поблизости случилась. Развернулась и рысью ко мне! Больше я ее не отпускал…

— А Верочка?

— Ну, что Верочка? Просто оказалась не у дел. Странно, что скандал не закатила: она-то может…

— Значит, за вас и ваших новых подруг! — поднял стакан Карцев.

— Моя-то прежняя… — пробормотал Митяй.

Настоящая жизнь

Глава первая

Несуразности

Только к середине января Карцев смог покончить с различными текущими делами и приступить к основной работе, порученной ему начальником партии: металлогеническому анализу Борисихинской площади с конечным выходом на прогноз новых месторождений полезных ископаемых. Начал он, как и рекомендовали многочисленные руководства, с анализа геологической карты и выделения структурно-вещественных комплексов, специализированных на те или иные руды. И скоро стал недоумевать, обнаруживая все новые и новые логические несуразности в теле карты и в легенде к ней.

Легенда, созданная на основе традиционной геосинклинальной концепции, гласила, что доминирующие на Борисихинской площади позднепротерозойские (преимущественно, рифейские) образования возникли в пределах крупного субмеридионального прогиба земной коры, заложившегося на кристаллическом фундаменте раннепротерозойского или даже архейского возраста. Опускание привело, естественно, к сносу с бортов прогиба поверхностного рыхлого материала и накоплению его в виде слоев различных осадочных пород: песков, алевритов, глин… При этом западная часть прогиба опустилась глубже; соответственно, туда сносилось больше осадков и, в какой-то момент, образовались глубинные разломы, по которым из верхней мантии Земли стали в изобилии поступать магмы, богатые железом, магнием, кальцием и натрием. В результате здесь, на осадочной толще, сформировалась мощная толща (серия) вулканитов базальтового состава, прорванная дайками и силлами габбро и гипербазитов, а еще выше — серия вулканогенно-осадочная, с более пестрым составом вулканитов натрового ряда…

На востоке прогиба разломов, вероятно, не было, и там продолжалось формирование чисто осадочных пород, в том числе известняков и доломитов. Уже в позднем рифее земная кора на месте прогиба испытала резкое воздымание, сопровождавшееся мощным гранитообразованием и сопутствующим вулканизмом (с возрастанием роли кремния и калия), а затем смятием всех рифейских слоистых отложений в складки и их метаморфизмом — до состояния сланцев. В конце рифея и венде возникшее интрузивно-складчато-метаморфическое сооружение стало разрушаться и размываться — с образованием в межгорных прогибах новых осадочных толщ (моласс на геологическом жаргоне), дополняемых продуктами редких вулканических извержений. Дальнейшая геологическая история района, вплоть до современности, внесла лишь небольшие коррективы в ее облик — преимущественно, в виде сети разломов с различной амплитудой смещения по ним породных блоков.

Вот такую гладкую легенду узрел С. А. Карцев. В ней он акцентировал три момента: 1) нижняя (осадочная), средняя (базальтовая) и верхняя (вулканогенно-осадочная) серии Запада формировались одновременно с нижней, средней и верхней сериями осадочного комплекса Востока; 2) мощность (толщина) каждой серии Запада примерно в три раза превышает мощности соответствующих серий Востока; 3) накопление их происходило в одном прогибе, следовательно, между одновозрастными подразделениями Запада и Востока должны быть постепенные (фациальные) переходы. А значит, в средней части Борисихинской площади обязаны наличествовать достаточно заметные зоны смешения, переслаивания пород Запада и Востока — наподобие сплетения двух рук пальцами.

При первом взгляде на геологическую карту все казалось адекватным легенде и логике, чему способствовало то обстоятельство, что эта карта представляла собой как бы горизонтальный срез крупного сводового поднятия, в ядре которого были обнажены раннепротерозойские (архейские?) гнейсы и гранулиты, а рифейские породы слагали западный и восточный скаты (крылья) поднятия, то есть были пространственно разобщены. Однако не повсеместно.

На крайнем севере площади указанный свод погружался, и его западное и восточное крылья все же смыкались, давая возможность именно здесь обнаружить те самые фациальные переходы. На карте же их не было. В месте стыка фигурировал постскладчатый разлом, к которому с запада подходили одни серии, а с востока — другие.

Как поступать с поздними разломами при тектонических реконструкциях Карцев знал с институтских времен: разведеные по нему одновозрастные толщи следовало совместить, а разломом — пренебречь; если границы толщ при этом совпали, то рисовка карты является правильной. В данном случае никакого совпадения границ, даже грубого, не произошло. Стало быть, рисовка неверна… Зато, в первом приближении, совпали границы нижней, осадочной, серии Запада со всем осадочным комплексом Востока! «Ах ты, вошь тебя за ногу! — восхитился уже подозревавший нечто подобное Карцев. — Ну-ка, ну-ка…». И он зарылся с головой в изучение (по документации) детального строения разрезов.

На востоке это оказалось довольно просто: там все слои и пачки слоев были относительно выдержаны, смяты в простые складки и прослеживались вдоль всего крыла. Зато на западном крыле залегание осадочной толщи было резко нарушено интенсивной складчатостью и многочисленными разломами, а также зонами вторичного рассланцевания. Поэтому реконструкция разреза была проведена предшественниками весьма приближенно — как в отношении мощностей различных пачек, так и их переслаивания и распространенности. Кропотливости Сергею Андреевичу было не занимать и потому примерно через месяц собирания из кусочков ему удалось получить более представительный вариант разреза западной осадочной серии. Надо ли говорить, что по основным параметрам он оказался близок к полному разрезу трех восточных серий?

Отсюда следовало, что и на востоке и на западе Борисихинской площади в рифейское время существовал чисто осадочный режим литогенеза. Однако радиологические датировки абсолютного возраста вулканогенных пород свидетельствовали об их образовании в тот же период времени, то есть параллельно с накоплением осадочной толщи. Соответственно, встал вопрос: где же тогда образовались вулканиты? И каков характер их контакта с осадочным комплексом?

Для Карцева, который давно воспринял основные идеи новой глобальной тектоники, этот вопрос был, в сущности, риторическим. Конечно, эти базальты, габбро и гипербазиты образовались в океане, в зоне спрединга, а вышележащая толща пестрых натровых вулканитов и осадков — в пределах островной океанической дуги. Конечно, контакт вулканического комплекса с осадочным является не нормальным, стратиграфическим, а разломным, тектоническим. Появление же океанических толщ в тектоническом контакте с типичными прибрежно-континентальными осадками означает, вероятно, что в конце рифея островная дуга пришла в столкновение (коллизию) с континентом. Другими следствиями коллизии явились возникновение крупных масс гранитоидов, вспышка эпиконтинентального вулканизма, а также складчатость и метаморфизм рифейских толщ. Что касается осадочных толщ позднего рифея и венда, то они-то как раз легли в равной мере на все предшествующие серии, причем со стратиграфическим несогласием.

Очевидно, что поданная в таком ракурсе позднепротерозойская история Борисихинской площади требовала коренного изменения геологической легенды и, соответственно, составления карты нового поколения. Одновременно требовалась выработка новых закономерностей размещения полезных ископаемых и новых перспектив поисков.

И вот теперь все эти соображения нужно было изложить Аркадию Алексеевичу, который (как и огромное большинство советских геологов) на двадцатом году опубликования идей тектоники плит и их почти повсеместного распространения по миру все еще пребывал в наивном убеждении, что это лишь одна из альтернатив старой доброй геосинклинальной теории и потому менять шило на мыло особого смысла нет. Для пущей убедительности Карцев выполнил петрохимические пересчеты по вулканитам Запада и убедился, что базальты, габбро и гипербазиты, действительно, ложатся на диаграммах Пирса и Бородина в поле образований срединно-океанических хребтов, а пестрые натровые вулканиты — в поле энсиматических островодужных магматитов. Однако он все оттягивал решительный разговор с начальником… Тут неожиданно ему помог случай.

В конце февраля размеренное существование геологов Борисихинской партии было нарушено: из многолетней алжирской командировки внезапно вернулся бывший начальник партии Станислав Лещинский. Он вошел в комнату, широко распахнув дверь, и встал на пороге: загорелый, седоватый, подтянутый, с чуть насмешливым, но доброжелательным выражением лица.

— Ну-у, панове и паненки, как идет процесс познания Борисихинской площади? Много месторождений без меня наоткрывали?

Все заулыбались (Карцев — пока недоумевая), а старожилы обступили бывшего шефа:

— Да нет, Казимирыч! Они, видно, все попрятались, тебя дожидаются! А может, в Алжире вынырнули? Ты, говорят, там вовсю развернулся?

На голоса из своего кабинетика вышел и Кривонос, тотчас обменявшись с Лещинским крепким рукопожатием;

— Ты насовсем, Станислав Казимирыч? Или алжирцы без тебя своей Сахары уже не представляют?

— Не знаю, не спрашивал. Это мне свою будущую жизнь без Сахары трудно представить. Но придется: мой контракт в «Зарубежгеологии» давно просрочен. Так что вернусь опять в тайгу. Между прочим, о ней я там немало тосковал. Вот если бы в Сахару с ее интереснейшей геологией и шикарной обнаженностью — да наши тенистые леса с журчащими речками!

— Ага. И тогда через скорое время — прости-прощай, шикарная обнаженность!

— Это точно. Видимо, верно, что в жизни не может быть полного совершенства.

— Если ты это на предмет сочетания обнаженности и тенистости, то оно имеется в наших горах на юге.

— Да, но в Сахаре есть еще плюс: там почти ровно и везде можно проехать на джипе…

— Так чем ты там последнее время занимался?

— Составил им металлогеническую карту Западного Ахаггара в масштабе 1:500000.

— Ого, не хило! Чем же думаешь заняться здесь — после таких обобщений?

— Не знаю. Что начальство предложит.

— Так ты в верхних кабинетах еще не был?

— Нет, сразу поближе к народу, к вам то-есть…

— Тогда давай подробности своего экзотического вояжа…

Карцев слушал рассказы Лещинского с жадным любопытством, иногда решаясь на тот или иной вопрос. С не меньшим любопытством он разглядывал этого пятидесятилетнего удачливого геолога, под руководством которого в окрестностях Борисихинска было обнаружено крупное месторождение марганца и ряд перспективных проявлений железа, хромитов, никеля, меди и редких металлов. Он же стал основным автором легенды их региона и его геологических карт масштаба 1:200000, которые они теперь детализировали. Словом, его деятельность определила на долгие годы работу геологов последующих.

Он ему определенно нравился. Оживленный, энергичный, быстро схватывающий информацию и ее суть, мгновенно отыскивающий нечто аналогичное из своей практики, Станислав Казимирович был достоин своей почти легендарной славы. При этом он совершенно не чинился, не давил авторитетом и с каждым собеседником был максимально тактичен. На его фоне резковатый Аркадий Алексеевич казался чересчур прямолинейным, однозначным, даже моментами недотепистым. Вообще же при всей тактичности одного и природной резкости другого было заметно, что это разговаривают Учитель и Ученик. «Значит, теперь их стало двое, — нахмурился Сергей Андреевич. — И перестройка легенды, задуманная мной, вряд ли сможет состояться… А если за эти пять лет Лещинский сам созрел для перемен?»

Дождавшись, когда в разговоре стал ощущаться спад, Карцев спросил:

— Станислав Казимирович, Вы, вероятно, в Алжире с французскими геологами контактировали?

— Конечно. С одним, Арманом Фуше, даже подружился. Он каждую зиму приезжал в Сахару и некоторые маршруты мы проводили совместно. Арман говорил, что прямо влюблен в эту пустыню, но ужасался, что мы работаем там и летом…

— А какой тектонической концепции он придерживался? Французы ведь одними из первых восприняли тектонику плит?

— Да, он тоже геодинамист, но умеренный. И я с ним во многом был согласен. Мы выделили в Ахаггаре рифейскую зону спрединга, образования пассивной окраины, коллизионные гранитоиды…

— В таком случае, что Вы теперь думаете о тектоническом строении Борисихинской площади?

Не ожидавший такого поворота беседы авторитет на мгновение смешался, а Кривонос недоуменно раздражился и уже хотел осадить ретивого новобранца, но Лещинский его опередил:

— А ведь действительно, некоторое сходство геологической ситуации между Западным Ахагггаром и нашим регионом есть: похожи и вулканиты и гипербазиты, да и метаморфиты многие… Вы что же, как-то знакомы с геологией Ахаггара?

— Совершенно незнаком. Услышал впервые от Вас. Но с геологией Борисихинской площади успел отчасти познакомиться. И если рассматривать ее с позиций геодинамики — чего никто еще не делал — то, по-моему, здесь обнаружатся фрагменты и пассивной окраины и океанической коры и даже островной вулканической дуги…

— Ого, какой прыткий! С кем имею удовольствие беседовать?

— Это Карцев, наш новый сотрудник, — бесцеремонно вмешался начальник партии. — Работает без году неделя, до сих пор все больше молчал, а тут на тебе, решил произвести революцию: кора, дуга, пассивная окраина…

Карцев побагровел, но не проронил ни звука. За него вступился маститый визитер:

— Напрасно ты так, Аркадий Алексеич. Геологи разные бывают: один годы в фактический материал вникает и без особых успехов, а другому достаточно час-другой ситуацию поанализировать, чтобы в ней разобраться… В общих чертах, конечно. Возможно, геолог Карцев принадлежит ко вторым. Его бред достаточно фантастичен, чтобы в нем оказалось зерно истины…

Он хотел было развить тему, но зазвенел телефон, Аркадий Алексеевич взял трубку, и все замолчали.

— Да, — ответил он кому-то. — Да, у нас. Хорошо, я передам.

И сказал Лещинскому:

— Вас ждет главный геолог. Вы, Станислав Казимирович, личность слишком известная, чтобы войти в экспедицию незаметно…

Дождавшись, когда за бывшим шефом закроется дверь, Кривонос с грозой на челе оборотился к Карцеву:

— Это что еще за самодеятельность? Какое право ты имеешь лезть в геотектонику, если непосредственно ею не занимаешься? Я тебе поручил разбираться с полезными ископаемыми — вот и разбирайся! Неужели непонятно, что обсуждать вопросы, находящиеся вне твоей компетенции, некорректно?

— Вот как! — тоже вскипел Карцев. — Значит, геолог, изучающий закономерности распространения различных руд, не должен интересоваться их привязкой к тектоническим структурам? Это что-то новое в учении о полезных ископаемых! А я-то, наивный, полагал — вместе с Билибиным, Магакъяном, а также Гарсоном и Митчелом, — что именно тектоническая позиция определяет локализацию большинства месторождений!

И видя явную растерянность начальника, добавил уже спокойнее.

— Вообще-то я сам хотел на-днях подойти к Вам с предложением о пересмотре сложившихся представлений по структуре нашей площади, то есть попытаться судить о ней с позиций новой глобальной тектоники…

— Новая тектоника! — опять разразился Аркадий Алексеевич. — Теперь всякий норовит о ней толковать! Но как дойдет до интерпретации конкретных геологических данных — такую галиматью несут, что уши вянут!

— Все же я прошу меня выслушать — у себя в кабинете — а потом решать, галиматья это или что-то достойное обсуждения…

Кривонос помедлил, досадливо играя лицом, но не решился отмахнуться от столь решительного вызова:

— Что ж, идем! — мотнул он головой и резко прошел в кабинет.

Глава вторая

Мартовские коты

Весна овладела М-ском стремительно. Еще недавно по городу мела поземка и по стылым улицам торопливо семенили громоздкие фигуры, упакованные в шубы и шапки. Но вот промелькнула декада и все переменилось: с развеселого неба льется теплый воздух, по панцырю асфальтовых улиц и тротуаров струится веселая же вода, а через нее скочут многочисленные легконогие нимфы в голубеньких, красненьких, желтеньких курточках, пальтишках и даже плащиках… Лепота-а! Впрочем, по-первости Карцев весну игнорировал. Его душа была целиком на Борисихинской площади: с думами о ней он засыпал и с ними же вставал. Даже в снах он видел себя на каком-нибудь обнажении горных пород: с молотком, пикетажкой, лупой или, напротив, с податливой бабенкой — но на обнажении. На работе же он походил на крота, упорно творящего подкопы под казенное здание.

Как он и предполагал, памятный разговор с начальником оказался безрезультатным, хотя и не напрасным. Аркадий Алексеевич счел его аргументы маловесомыми и решительно отказался пересматривать легенду, апробированную на всех официальных уровнях геологической макроструктуры СССР. И все же Карцев видел, что зерно сомнения пустило ростки в душе геолога Кривоноса. На его полке появились книги по геодинамике и в разговорах с Лещинским, нередко к ним заходившим, он позволял себе щегольнуть тем или иным термином из теории тектоники плит.

Однако и Станислава Казимировича (ставшего руководителем стратиграфических исследований в экспедиции) склонить к изменению легенды Карцев не смог. Тот вежливо отверг идею корреляции всей восточной толщи с низами западной (впрочем, не особенно вникая в построения Карцева), а возникновение базит-гипербазитового комплекса обусловил существованием узкого рифта типа Красного моря, не получившего будто бы дальнейшего развития.

«Что ж, собственных целенаправленных наблюдений у меня пока нет, — рассудил Сергей Андреевич, — значит, следует продолжать собирать и классифицировать чужие. А в будущем полевом сезоне постараться проверить свои наработки. И капать, капать на мозги, причем пока не столько Кривоносу, сколько Давыдову: он же петролог, да и малый, вроде, не глупый, хотя малоинициативный. Но современные петрохимические пересчеты знает и должен осознать мою правоту!».

Оказалось, что Алексей вполне созрел для геодинамики. У него накопилось большое число пересчетов различных вулканитов Борисихинской площади, в том числе и по Пирсу и по Бородину. Скороспелые выводы Карцева они подтверждали.

— Ты что, не придал значения тому, что у тебя получилось? — насел ретивый новобранец.

— Отчего ж? — задрал подбородок петролог. — У меня и статья вчерне готова по геодинамической привязке этих вулканитов. Вот доведу и пошлю в Томск, на предстоящее совещание по магматизму Сибири…

— Ты Аркадию Алексеевичу ее показывал?

— Зачем его напрасно раздражать? Он все равно с ней не согласится…

— Но ведь каждая научная работа должна иметь практическую отдачу? — возмутился Сергей. — Где же внедрять твои разработки, если не на геологической съемке?

— Я не такой фанат картирования, как все вы, — усмехнулся Давыдов, — и считаю, что добротная публикация важнее полуфантастической геологической карты…

— А что же тогда ты напишешь в отчете по завершении наших работ? Что будет угодно начальству?

— До этого конца еще дожить надо, съемка только началась… За это время, по аналогии с расчетом Насреддина, либо начальника повысят, либо он перестроится…

— …либо ты куда-нибудь слиняешь, так? — закончил мысль товарища Сергей. — Больно тонкий расчет, я тебе скажу… Нет, братец, давай-ка лучше объединим усилия да будем, в самом деле, перестраивать мировоззрение нашего бугра. Мне кажется, не такой уж он правоверный фиксист…

И все-таки исподволь весна проникала в мученика науки. Выходя из экспедиции, он глубоко вдыхал напоенный солнцем и свежестью воздух, обегал взором голубой небосвод, сосулистые крыши, множественность проталин, стайки шустрых воробьев и с интересом притормаживал на ладных женских станах… Обычно то был краткий эпизод перед посадкой в криволуцкий автобус — но не в эту пятницу… Сегодня он прошел мимо автобуса и фланирующим шагом пустился вниз по переулкам, к центральным улицам М-ска. Сегодня Юлина мама отбыла к родственникам в Европу, то бишь Пензу, прихватив с собой и любимого внучка, пятилетнего Миколку. И двухкомнатная квартира оказалась, наконец, в единоличном пользовании дочери, чьи интересы в новом году явно сместились в область сексуальных переживаний. Каждые выходные она приезжала в Криволучье, к Сергею, но уединения всласть, на полную катушку, там не получалось. Она сердилась, выговаривала любовнику за дискомфорт, он же все более чувствовал себя в роли отбывающего повинность и, хотя в постели, рядом с ее царственным и трепетным телом каждый раз зажигался и оказывался на высоте, наибольшее удовлетворение испытывал, когда за любовницей закрывалась дверь.

И вот теперь новый поворот: двухдневный сексмарафон… Конечно, в юности Сергею доводилось (с Мариной) не вылезать из постели по двое суток… «Что ты разнылся? — резко осадил себя Карцев. — Сказал бы лучше Юле спасибо: секс второпях — действительно, не секс. Да и встряхнуться тебе пора основательно, совсем ведь погряз в геологических проблемах… А тут такая женщина, мечта каждого нормального мужика, к тому же почти неискушенная в интиме… Так что, давай настраивайся по-весеннему: натюр, бонжур, лямур… Кстати, надо же прикупить символ страсти: розу красную! А к ней и другие составляющие джентльменского набора: коньяк, конфеты…»

В Криволучье он вернулся воскресным вечером.

— Что это ты приехал на ночь глядя? — спросил одинокий Владимир. — Где две ночи провел, там бы уж и три…

— Перед новой неделей отоспаться надо. Толком рядом с Юлей не поспишь: то мне охота, то ей… Да и гардеробом я там пока не обзавелся…

— А что, дело к тому идет?

— В ближайший месяц наши контакты будут, видимо, частыми. Пока маман из гостей не вернется…

— Так ты, в самом деле, могучий мэн?

— Мгм… Отвечу анекдотом. В диком зарубежье проводился очередной конкурс, на этот раз — на самого любвеобильного мужчину. Участникам предоставили в отеле на сутки по комнате с сексодромной кроватью и контингент девушек-добровольцев. Победителем объявлялся тот, кто удовлетворит большее их число. Поскольку отличиться пожелали многие, конкурс растянулся на трое суток. В первой партии победил могучий красавец, удовлетворивший двадцать герлс. На вопрос репортеров, в чем он видит причину своего успеха, тот ответил: — Главное — здоровье! Им меня наделили родители, да и сам я не пью, не курю и регулярно занимаюсь спортом.

Во второй день отличился мужчина с явными повадками жиголо — двадцать пять женщин. На тот же вопрос он ответил: — Главное — опыт и техника секса! И того и другого мне не занимать. Но сенсацию принес третий день: сорок девиц получили полное удовлетворение от обычного на вид паренька! — Люблю я это дело! — отвечал он с улыбкою…

— Угу… Ты, значит, сексолог-любитель… — протянул Протоиреев. — И тоже на вид лапоть лаптем…

— Пожалуй, мне ближе технарь-жиголо, хотя и женолюбие присутствует… А что Митяй? Пребывает на коленях у Ирининых колен?

— Где-то там, может и повыше… Она, вообще-то, девушка страстная, и хотя со мной себя соблюла, вполне может дрогнуть, раз дело катится к свадьбе…

— А-а… Подотстал я от криволуцких событий… Но очень приветствую: эту пару хоть в витрину ЗАГСа вставляй…

— Да ну? — ощерился отставник. — А если я пальчиком ее поманю?

— Вова! — проникновенно рек Карцев. — Коллегиально задушим, труп сожжем и пепел святотатца развеем по ветру! Хоть ты мне, конечно, и друг…

— Как образно и экспрессивно! Но успокойся, костра не будет. Мой магнит развернут в другую сторону…

— Это утешает. Но ведь с Кристиной ты, вроде, завязал?

— Какая Кристина! Настоящий мужчина должен владеть настоящей женщиной!

— Ты возраст имеешь в виду, — осторожно поинтересовался Карцев, — статус или все же габариты?

— Габариты… — скривился Вольдемар. — Нашел же слово… Да, Ольга — девушка нехилая: и рост и формы просто вдохновляющие!

— Это что ли из бухгалтерии Оля? Гнедич? Ну, ты замахнулся… Натуральная Брунгильда из рода Нибелунгов… Впрочем, партия выгодная: городская, мама — в райисполкоме, папа — на Севере деньги заколачивает, просторная квартира почти пустует… Только где же ты ее охмурять будешь? Придется подобно мне в город мотаться и автобан наш шагами измерять — а ты ведь ленив, братец…

— Зачем я в город? Лучше наоборот: она ко мне из города. Тем более что комната будет теперь по выходным в моем распоряжении: Митяй у Иры, ты у Юли… Кстати, вот только перед тобой уехала…

— Жучара ты, Вольдемар, ох, жучара! Впрочем, у каждого — свой стиль. Тем более раз получается… Ну, чем-нибудь накормишь?

Глава третья

Знаменитый апрель

Апрель 1985 года оказался богат событиями, хотя и разного масштаба. Самым-самым, конечно, стало восхождение доброхота Горбачева на Олимп государственной власти в СССР.

— Что еще за Горбачев? — недоумевали почти все. — Гришина, Романова, Щербицкого, Громыко, наконец, знаем, но Горбачев… Какой-то скороспелый выдвиженец из второго эшелона…

Впрочем, массам как раз такого и хотелось: еще молодого, незапятнанного, демократичного… И не только массам, но, видимо, и верхам, особенно зарубежным. Карцев, Митяй и Владимир с изумлением наблюдали по телевизору длинную вереницу президентов и премьеров мира во главе с английской «железной леди», движимых одним желанием: пожать руку новому генсеку КПСС. А вскоре весь мир всколыхнуло слово «перестройка»… В СССР же на страницах газет и журналов понемногу разгоралась полемика по поводу того, что перестраивать и как перестраивать. Тем более что с каждым днем становилось все яснее: у самого генсека четкого плана перестройки нет.

Начались социологические дебаты и в М-ской геологосъемочной экспедиции: в курилке, партиях, общежитиях… Карцев, обретший вкус к социологии еще за школьной партой, активно в них участвовал, по ходу обретая и оттачивая свою позицию. Особенно яро он спорил в стенах родной «камеры».

— Солнце еще не взошло, а в стране Дураков началось какое-то движение… — презрительно цитировал Владимир А. Н.Толстого. — Видимо, будут изобретать очередной велосипед.

— А что ты предлагаешь, — удивлялся Митяй, — оставить все как есть?

— Предлагать коммунякам что-либо бессмысленно. А думаю я, что в современном мире есть только один эффективный способ производства: капиталистический. Все же учение о политэкономии социализма — дерьмо, прикрывающее дремучий монополизм, достойный эпохи фараонов.

— И куды бедному крестьянину податься? — вклинивался Карцев. — Уж не за кордон ли?

— Представь себе, да! Достойно жить и работать можно только в цивилизованном обществе, каковым советское никогда не будет! И единственное, чего я жду от этой перестройки — послаблений в порядке выезда за рубеж.

— А там тебя уже ждут, работу геолога наперебой предлагают, так?

— Энергичный человек везде пробьется!

— Окстись, Вова, ты ведь через неделю женишься! А там, пока послаблений ждешь, и детки появятся…

— Евреи едут семьями, если ты слышал.

— Так ведь у них там диаспоры, раввины, банкиры-меценаты, а у русских — только неласковые потомки белоэмигрантов. В лакеи к себе, может, и возьмут, а рядом не поставят…

— Глохни, благоразумник! Как раз подобные тебе отговаривали Македонского, смеялись над Колумбом и стращали Амундсена… Скажешь, не тот масштаб? Но суть та же: иных людей трудности пути только вдохновляют!

— Хорошо, понял. Но сидя в болоте, одни стремятся его покинуть, а другие — мелиорировать. И этих других явно больше.

— Что ж, мелиоратор, флаг тебе в руки. Вот только советская практика показывает, что после мелиорации болота превращаются в пыльную пустошь…

— Оставим в покое сельхозработы. Твоя мысль понятна и беспокоит всех, иначе не развернулась бы эта полемика в прессе. И в той полемике все явственнее проклевываются твои единомышленники, которые, впрочем, не к эмиграции призывают, а к реставрации капитализма в России. Или хотя бы нэпа. Мол, только так можно, наконец, накормить и одеть советских людей…

— А по-другому, как ни пытались до сих пор, не получается: социализм все развитее, а дефицит все шире. Ты давно нормальную колбасу ел? А масло не бутербродное, а сливочное? Только водка пока в достатке…

— Тьфу на тебя, Вова! — разволновался Митяй. — Ведь сглазишь, перед самыми свадьбами…

— Разве я спорю? — продолжал Карцев. — Дисбаланс в производстве налицо, а виной тому — непомерный рост военно-промышленного комплекса! Если 80 % предприятий вместо товаров ширпотреба затаривают склады военной техникой, а другие 20 % в условиях остаточного финансирования гонят сплошной эрзац — народ рано или поздно осатанеет!

— Даже если Горбачев сотворит чудо, то есть осуществит конверсию и станет преимущественно развивать потребительский сектор экономики, качество наших товаров все равно будет отставать от западных. Потому что оно стимулируется конкуренцией, а та, в свою очередь, жива надеждой на прибыль. Собственный денежный интерес, желание превзойти других в уровне жизни, подчинить их своей власти — вот основной двигатель прогресса!

— А-а, вот где собака зарыта… Тебе, значит, не просто достойных условий жизни хочется, тебе власть над людьми подавай… Поскольку ты умнее, образованнее, энергичнее, удачливее… А другим, менее везучим и амбициозным, придется так или иначе тебе и тебе подобным уступать, угождать, вас обслуживать… А потом и деткам вашим, внучкам… Этому тезису сто лет в обед. Знаешь ли ты, как переводится слово «аристократия»? Власть лучших…

— Знаю. И приветствую. Вполне естественный закон в людском сообществе. Если отбросить лицемерие, по нему жили всегда. И сейчас живут. Менялась лишь форма выявления этих лучших. Когда она устаревала, общественная формация вырождалась и сменялась другой. Нынешняя форма, принятая в цивилизованном мире, наиболее демократична: эквивалент успеха, качества личности — деньги. Лишился денег, разучился их добывать в этом мобильном мире — и никакие связи уже не в счет. На этом фоне мерило качества у коммуняк, то есть членство в КПСС, выглядит полной нелепостью и анахронизмом. Впрочем, ты сам знаешь, что это лишь ширма, своих «лучших» они выделяют иначе…

— Положим, знаю и не одобряю. Но знаю и то, что во все века в людях жило и будет жить стремление к справедливости, а суть ее сформулировала французская революция: «Свобода, равенство и братство!». Мне вот что странно: другую справедливость («Лучшие должны властвовать над прочими…») сейчас отстаиваешь ты — человек, зачитывающийся книгами Стругацких, которые, как ни крути, полны коммунизма, прекрасно иллюстрируют его…

— Не надо, у них и критики коммунизма достаточно, — вяло возражал Протоиреев. — Вспомни хотя бы «Сказку о тройке»…

— Милай! Да ты совсем нюх потерял и уже путаешь хрен с пальцем, а коммунизм с догматизмом! Прямо-таки до уровня обычного номенклатурщика опустился, возомнившего, что строит коммунизм…

— Стоп, стоп! О каком это догматизме ты толкуешь? Применительно к учению Маркса, Энгельса и Ленина, что ли? Сдается мне, что при всех искривлениях генеральной линии КПСС ее руководители всегда оставались в рамках этого учения…

— То-то и беда, что оставались… Вместо того, чтобы учение это развивать… Вот скажи: разве нормально, что центральной фигурой коммунистического общества провозглашен рабочий?

— А что здесь ненормального? Представитель самой массовой части общества…

— Еще добавь: носитель передовой идеологии… Нет, Вова, глянем правде в очи: даже самые квалифицированные из них (а таковых немного) недостаточно эрудированы, малокультурны и потому их кругозор сужен, а чувства ущербны… Основная же масса вообще тяготеет к жлобству. На таких мы за свои тридцать лет успели досыта насмотреться, не так ли?

— Так то оно так… Но коммуняки, отдадим им должное, пытаются это положение выправить: ввели всеобщее среднее образование, а Брежнев как-то заявил, что надо стремиться к всеобщему высшему…

— Помню я эту хохму… Когда же его спросили, зачем рабочему иметь высшее образование, он ответил, что на всякий случай, помехой оно не будет… То есть, получил высшее — и обратно к станку, точить детали… Нет, родной, смысл высшего образования в том, что человек становится специалистом в одной из областей знаний или искусств и отныне может развивать, приращивать это знание или искусство. В итоге он оказывается творцом, интеллигентом, и его за уши от творчества уже не оттянешь…

— Ну, не надо! У нас полно инженеров, вкалывающих рабочими, — потому что платят рабочим в два-три раза больше. Да и те, что работают обычными инженерами: какие уж это творцы? Тянут лямку от восьми до пяти, занимают вакантные должности — и все.

— Могут тянуть, но могут, имеют возможность и повлиять на статус кво. Это их право, да и предназначение, в конце концов. Возьми хоть нас, инженеров-геологов: некоторые умудряются из отчета в отчет ограничиваться наработанными, рутинными приемами сбора, переработки и интерпретации геологической информации. Но Земля-матушка настолько многолика и прихотливо построена, что рано или поздно накопление информации выявляет силлогизмы в наших построениях и заставляет их пересматривать. И вот тогда перед геологом встает дилемма: либо используй свой творческий потенциал более интенсивно и достойно, либо расписывайся в профессиональной деградации и уходи в обоз…

— Зато ты у нас чересчур продвинутый! О чем бы в последнее время не начинали говорить, ты всегда свернешь к любимой Борисихинской площади… Впрочем, тебя-то, вроде, тормозят не рядовые геологи, а самые маститые?

— Как раз маститые часто впадают в застой по причине отсутствия противодействия, конкуренции идей…

— Вот и ты о конкуренции заговорил… Так, глядишь, и право на интеллектуальную собственность признаешь… А затем на частную собственность в целом…

— Вот уж фигушки… В прошлые века ученые мира бескорыстно делились информацией, распространяли ее и популяризировали, а сейчас жмотятся, стремятся на ней заработать. В итоге на исследование одного явления вследствие параллелизма тратится уйма лишних денег, материальных средств и времени. И только коммунизм гарантирует прекращение этого абсурда.

— Бог ты мой! А не коммуняки ли засекретили в СССР всю мало мальски ценную информацию? И тем самым страшно усложнили жизнь всем исследователям? Ты что, еще не кусал себе локтей, не имея возможности полноценно использовать при поисках руд гравитационные параметры, космоснимки и данные детальных разведок крупных месторождений? А получить все потребные тебе топографические карты и аэрофотоснимки не пытался?

— И я тебе толкую, что коммунистический догматизм не лучше капитализма. Что у нас твердят о социалистической демократии, но на деле мы повсюду имеем номенклатурный диктат. Номенклатурщики игнорируют тот факт, что послевоенное поколение значительно образованнее, развитее прежнего и желает не мудрых распоряжений и увещеваний, а реального участия в руководстве делами: начиная от предприятия и кончая Верховным Советом…

— Ба, ба, ба! Как говаривал один мой знакомый: — Нам из погреба видней! Впрочем, по поводу участия в руководстве предприятием я с тобой готов согласиться… Сколько нелепиц и перерасходов можно было бы избежать, если б долбаные начальники учитывали наше мнение!

— Вот именно. Демократия предполагает возможность вклада каждого в решении дел, которые его касаются, тем более непосредственно. Сейчас же все вопросы в экспедиции решает только Покровский и его ближайшее окружение — даже без начальников партий. При этом доминирует мелочная регламентация: все учитывают, контролируют, оговаривают, актируют… А что в итоге? Внедрили вроде бы хозрасчет, по которому материальное преимущество получили различные тематические партии, от которых ни проку большого, ни значительных объемов работ. А основные партии, производящие геологическую съемку и определяющие лицо экспедиции, оказались при расчетах премий на нулях…

— Да-а, тематики за прошлый год получили от 80 до 100 процентов от оклада, — поддержал Сергея Митяй. — То есть зарплата тематика на деле почти в два раза больше зарплаты съемщика. Мораль: а не перебраться ли нам к тематикам?

— И изучать «что-то там в носу»? — сморщился Карцев. — Шутка. Но в самом деле, заниматься только дешифрированием аэро- и космоснимков, пусть даже с привязкой на местности, или анализом геохимических полей или петрофизическими обмерами речных обнажений — удел для сильно кропотливых. Ну его к аллаху. Мне по душе универсализм, а он реализуется именно на съемке.

— Универсализм — преимущественно, удел дилетантов, — вмешался стратиграф Протоиреев. — И хоть я работаю в съемочной партии, но предпочел бы быть в стратиграфической, на теме по изучению нижнего карбона… Только попасть в тематики далеко не просто…

— Хочешь, я замолвлю словечко Станиславу Казимировичу? — скромно предложил Карцев. — Все же я успел с ним довольно коротко познакомиться…

— Вряд ли рекомендация одного выскочки поможет другому, — с прежним высокомерием отреагировал Владимир. — Лучше не иметь никакой, чем такую…

— Ох, Вова… С твоим языком надо было в парикмахеры подаваться, клиентов брить…

Обе свадьбы решили провести в один день, успев на самый конец апреля, тридцатое число.

— Вот хорошо! — радовались подружки невест. — А то пришлось бы всю жизнь маяться…

— Ну, Митяй: ладно, — ворчливо недоумевал Карцев, — он свою свадьбу выстрадал… А ты-то, Вова, что заторопился? Встречаетесь без году неделя…

— Что, что… А то: иногда и одного раза хватает… Понятно? Впрочем, Ольга мне действительно нравится: доверчива, невозмутима, немногословна и не требует от меня особых чудес.

— Что-то много достоинств с приставкой «не»… Молчу, молчу… Значит, она согласилась поменять гордую фамилию «Гнедич» на божественную «Протоиреев»?

— Нет, — бодро отвечал Владимир. — Я решил взять ее фамилию. Между прочим, буква «Г» значительно ближе к началу алфавита, чем «П», и при публикации статей в соавторстве я буду часто иметь преимущество…

— Ну, ты страте-ег… — осклабился Сергей. — И все же дал маху: в Малтатской партии Валю Абакумову знаешь? Фактурой Ольге она, конечно, уступит, но ведь в самом начале начал…

— Да иди ты… Лучше скажи: свидетелем у меня будешь?

— Нет, Вова. Беру пример с тебя и решительно говорю: нет! Свидетель должен знать свадебные порядки, а я тут совершенный профан. Но обязуюсь вести себя активно, веселить гостей по мере сил, подливать, подносить, растаскивать и укладывать…

— Ладно, найду замену. Но хоть переночевать нам здесь с невестой дашь?

— О чем разговор? На своей свадьбе мне было жаль одного: что я не могу остаться среди разгоревшегося веселья. Может, на вашей свадьбе отквитаю?

Глава четвертая

Как цифирью руды ищут

Однажды ясным майским утром в Борисихинскую партию позвонили из спектральной лаборатории и разрешили забрать долгожданные анализы донных проб.

— Что, весь заказ отдадите? — затаив дыхание, уточнил Карцев.

— Да, да. И контроль тоже, — ответили ему.

— А сходимость с контролем нормальная? — осмелел он.

— Нормальная. Приходите и сами увидите…

Вернувшись в партию с кипами ведомостей, Сергей Андреевич уложил их на своем столе, взял карандаш и стал внимательно, со смаком, проглядывать каждую ведомость, содержащую колонки с весовыми процентными содержаниями тридцати элементов Периодической системы Менделеева. Они варьировали в небольших пределах и были невысоки, но в некоторых пробах или даже серии проб отмечалось повышение, которые Карцев тотчас фиксировал, обводя аномальные цифры. Впрочем, его вскоре обступили сотрудники, движимые предвкушением удачи, стали рыться в ведомостях и наперебой восклицать:

— Ты смотри, как местами медь прет! А с ней в корреляции никель и хром!

— А вот свинец с цинком резко повышены… Тут же и серебро… И почему-то редкие земли…

— Да что полиметаллы, это у нас не редкость… Лучше обрати внимание на вольфрам… Где ты видел вольфрам в таких значениях? Да еще в ассоциации с мышьяком? А кое-где и сурьма проглядывает… Жаль, золота в анализах нет… Серега, что тебе про золото сказали?

— Обещали выдать недели через две…

— Через две?! Там уж июнь подступит и выезд в поле! Опять поедем с голыми анализами в руках: ни подумать над ними, ни наметить загодя план проверочных работ… Эх, Расея!

На гомон из кабинета вышел Аркадий Алексеевич.

— Что, выдали, наконец, анализы? Опять без золота? Отдадут через две недели? Да-а… Ну-ка, дайте все же на них посмотреть…

Выделение аномальных проб по всем тридцати элементам Карцев закончил только к концу дня, после чего прошел к начальнику:

— Аркадий Алексеич! Дайте распоряжение размножить схему отбора проб в тридцати двух экземплярах и выделите мне двух-трех помощников для ускорения составления моноэлементных карт… Иначе это дело сильно затянется, и мы не успеем определиться с участками поисковых работ.

— Хорошо. Но зачем тебе еще две схемы?

— На одну я хочу вынести все комплексные аномалии, а вторая предназначена золоту: получим же мы его когда-нибудь?

— Что ж, полагаюсь на тебя. Но ты что же, «на глазок» определял уровни минимально аномальных содержаний по всем тридцати элементам?

— Мне это дело привычное, на Урале я много со спектральными анализами возился… Потом, конечно, мы эти уровни проверим на ЭВМ — когда сумеем внести в ее память все результаты.

— Да, ввод этой цифири может затянуться на месяцы. Вот тебе и быстродействие компъюторное… Ну, иди, вышелушивай аномалии на свет божий, авось их проверка даст нам желанный результат. Ты, надеюсь, понял, что геолсъемка 1:50000 — не самоцель, а всего лишь средство для поиска полезных ископаемых? А то полез в эмпиреи: стратиграфия, геодинамика, перестройка легенды…

— Геодинамика поискам не помеха, а глаза на рудоконтролирующие структуры открыть может… — проворчал уже на выходе упрямый радикал.

Неделю спустя Карцев положил перед Кривоносом тридцать моноэлементных карт Борисихинской площади.

— Почему они у тебя в виде ореолов? Да еще раскрашенных? — удивился начальник. — Насколько я помню, результаты донного опробования принято изображать «червячками», то есть потоками рассеяния…

— Вы же не удивляетесь, когда видите карту со шлиховыми ореолами золота или касситерита… А ведь при шлиховании отбор проб производится тоже из потоков рассеяния, только не геохимических, а минеральных. К тому же, согласитесь, ореолы нагляднее «червячков»…

— Мгм… Пожалуй… Но все же это явное отклонение от действующей инструкции по ГДП-50.

— Инструкции, предписания… Их люди составляют и часто при этом ошибаются или недодумывают… Впрочем, к окончательному отчету мы можем сделать «червячковый» вариант. Этот же просто рабочий, по которому проще оконтуривать участки предстоящего детального опробования рыхлого покрова…

— Ладно, краснобай, уговорил. Я их сам просмотрю и решу, что делать дальше…

Однако через час начальник вышел из кабинета и обратился к Сергею Андреевичу:

— Хотя некоторые ореолы явно требуют проверки, в целом картина получилась очень пестрая, трудно воспринимаемая… Ты говорил, что сделаешь еще и комплексную карту?

— Я сейчас над ней работаю. Но чтобы она была объективной и поддавалась обсчету, мне предварительно приходится ранжировать аномальные значения элементов, то есть переводить их весовые содержания в однотипные условные единицы, ранги.

— Опять ты что-то выдумываешь… Почему не оперировать с процентами и делать мультипликации, как поступают все?

— Это очень громоздкие цифры, на их перемножение уйдет масса времени. Лучше воспользоваться тем, что полуколичественный анализ выдает лишь дискретные содержания, выстроенные в гармонический ряд: 1, 1,5, 2, 3, 4, 5, 6, 8, 10, 15, 20, 30, 40, 50, 60, 80, 100, 150… Тогда если принять минимально аномальное содержание любого элемента за единичку, каждое следующее приращение можно обозначить тоже ступенчато, но в рамках нормального ряда: 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11… Этот прием дает минимум три преимущества: приводит разновеликие содержания элементов к одному масштабу, снимает фоновую составляющую и резко упрощает и ускоряет расчет коэффициента контрастности комплексных аномалий — как точечных, так и ореольных.

— Не совсем понял, поясни…

— Хорошо. К примеру, в пробе повышено содержание свинца, цинка и серебра. Анализируя всю таблицу результатов, мы выяснили, что аномальные значения свинца начинаются с 0,003 %, цинка — с 0,02 %, а серебра — с 0,00002 %. Каждому из этих значений мы присваиваем ранг 1, а каждому следующему — ранги 2, 3, 4… И если в пробе содержится 0,01 % свинца, 0,2 % цинка и 0,00005 % серебра, то можно сказать, что в ней 6 рангов свинца, 9 рангов цинка и 4 ранга серебра, а ее комплексность составляет в сумме 19 рангов. Понятно?

— Теперь — да.

— Расчет рангов по всем аномальным пробам позволит создать комплексную карту в виде изоранговых вложенных ореолов. Впрочем, может быть, правильнее будет развести элементы по родственным группам, и тогда ореолы разных групп будут пересекаться или обособляться… Конечно, их лучше по-разному и красить…

— Не знаю, — нахмурился Аркадий Алексеевич. — Рациональное зерно тут есть, но может и абракадабра получиться. Или кто-то уже так делает: в ИМГРЭ или ВСЕГЕИ?

— Я к этому сам пришел, но надеюсь, что «изобрел велосипед»: данный вариант лежит на поверхности. Если порыться в литературе по геохимии, то, скорее всего, на него наткнешься…

— Хорошо, я проконсультируюсь у знакомых геохимиков. Пока твори дальше, но в темпе: до выезда в поле осталось совсем ничего…

Комплексная карта в виде ранговых ореолов, поделенных на пять разнотипных групп, получилась на диво информативной и наглядной.

— Значит, зеленым цветом у тебя обозначена медно-никелевая группа? — заинтересованно вглядывался Аркадий Алексеевич. — С неизбежными кобальтом, хромом, и родственными ванадием и титаном? Ты смотри, как она замечательно легла в поле развития базит-гипербазитовой ассоциации… Хоть картируй ее по этим ореолам! Причем, на фоне низкоконтрастных, явно породных обширных ореолов проглядывают и локальные высококонтрастные… Что, они могут иметь рудную природу?

— Я вынес на эту карту все известные к настоящему времени проявления рудных ископаемых — вот, видите эти кружочки? Один из контрастных зеленых ореолов как раз совпал с районом Нижнебурахтинского медно-никелевого проявления — единственного у нас пока. Видимо, заслуживают проверки и другие локальные ореолы.

— Логично. А голубым показаны серебряно-свинцово-цинковые ореолы? Но в них почему-то опять медь присутствует?

— Да, местами. А также барий и тоже неповсеместно. Многие элементы кочуют из группы в группу, как оно в природе и бывает. Но я их учитываю только после расчета коэффициента корреляции: если в пробе медь повышена вместе со свинцом и цинком, а никель, хром и кобальт при этом низки — это явный признак вхождения меди во вторую, «голубую» группу. Если же все перечисленные элементы повышены, то, скорее всего, медь входит в состав «зеленой» группы, и мы имеем частичное перекрытие этих ореолов.

— Ну, хорошо. Красным, я вижу, обозначена олово-вольфрам-молибденовая группа с литием и бериллием, и она замечательно оконтурила некоторые гранитные массивы, — но не все, не все… И теперь хорошо видно различие в их металлогении, а, стало быть, и в происхождении и возрасте… Ай да карта! Ну-с, а где мы будем искать золото?

— С золотом сложнее, Аркадий Алексеич. Непосредственных его анализов как не было, так и нет, а поиск по спутникам — дело ненадежное… Например, мышьяк, который обычно сопутствует золоту, у нас на площади почему-то часто ассоциирует с оловом и вольфрамом, а то и с полиметаллами… Или бор: он тоже и там и сям. Сурьма надежнее, но предел ее обнаружения спектральным анализом занижен и потому она зафиксирована лишь в единичных пробах… Вот здесь я вынес оранжевым цветом комплексные бор-мышьяковые ореолы с сурьмой, серебром, а, местами, со значительным вольфрамом, но все же лучше дождаться результатов самого золота.

— Убедил, Сергей Андреич! Готовь к полю участки по всем прочим полезным ископаемым и вынеси на них свои комплексные ореолы. С золотом же, действительно, погодим… А все же чует моя душа, что где-то сидит в наших недрах этакий золотой крокодил тонн на сто…

— Робкий Вы фантазер, Аркадий Алексеич! В мире такой масштаб золотого оруденения давно не считается за масштаб. Там в ходу месторождения с запасами пятьсот-тысяча пятьсот тонн, а то и больше, причем я даже не южноафриканские гиганты имею ввиду, а канадские, австралийские, штатовские объекты…

— У тебя что же, есть по ним литература?

— Сводки нет, но я периодически роюсь в тех или иных геологических журналах, и там статьи по характеристике зарубежных месторождений иногда попадаются… Да и в методических руководствах есть некоторые сведения.

— Мгм… Если тебе не трудно, сделай мне подборку этих статей и руководств, а то я совсем погряз в текучке и перестал работать с литературой — но, теперь понимаю, что зря…

Глава пятая

Перехват

Скучно стало Карцеву без своих «сокамерников»: добродушного Митяя и язвительного Владимира. Они, конечно, встречались в экспедиции почти каждый день, но ежевечерних дружеских посиделок это заменить не могло. «Вот чертовы бабы! — досадливо усмехался Сергей Андреевич. — Где-нибудь в Англии принято по два-три года жениховаться, приглядываться, а эти выхватили и сразу окольцевали бедолаг!». Впрочем, начитанность в данном случае подвела Сергея Андреевича: вряд ли ныне и в заморских странах тянут волынку с браком… Да и «бедолаги» что-то не шибко тосковали по своему холостячеству…

Карцев пробовал затаскивать к себе на огонек давних приятелей, Степанова и Карпенко, но те стали совершенными «подкаблучниками» и от посиделок по-студенчески увиливали, зазывая в гости к себе. Он, конечно, бывал у них время от времени, вполне светски лицемерил их женам, а на обратном пути в общежитие кривовато лыбился.

Встречи с Юлей тоже стали редки: с одной стороны потому, что ее мать приболела, и Юля почти все свободное время вынужденно проводила в семейном кругу. С другой же стороны… С другой у Карцева, наконец, открылись глаза на природу своей страсти к Юле: при многих внешних несоответствиях Юля разительно походила на Марину! Особенно теперь, когда благодаря Карцеву она избавилась от своего комплекса неполноценности и обрела тот же апломб, ту же манеру победительной самки, что некогда восхитили юного провинциала в студентке-ровеснице, но со временем стали все более раздражать.

Инстинктивно он стал притормаживать развитие отношений с Юлей: реже звонить к ней в поликлинику, ссылаясь на занятость, избегать части встреч в городе, использовать в разговорах сдержанный, или обыденный, или даже суховатый тон… Все еще полная к нему чувств Юля не желала прозревать и почитала его выходки досадливой реакцией на ее семейные неурядицы. Потому при каждой встрече она с большим пылом винила сложившиеся обстоятельства и просила их извинить, пережить, наверстать потом… Потому при редких альковных свиданиях страсть ее вовсе становилась невероятна и сопровождалась бурными слово- и слезоизвержениями…

Карцев всякий раз бывал тронут, очень старался смягчить, убедить, угодить, и добивался умиротворенной улыбки на губах отъезжающей Юлии — но уже назавтра вел прежнюю политику, зная из прошлого общения с Мариной, что каждая его уступка будет предвосхищением новой и так далее, по нисходящей. Увы, любовные отношения — это еще и противоборство, излюбленная форма порабощения человека человеком…

Трудно сказать, кто в этой паре одержал бы все-таки верх (неискушенная до поры амбициозность или однажды «битый») и как долго колебались бы чаши весов, но За Всем Следящий, вероятно, решил усложнить их миттельшпиль и активизировал державшуюся в тени королеву… В конце мая, когда геологи Борисихинской партии завершали подготовку выезда на работы в тайгу, и даже успело состояться предполевое интимное свидание Сергея и Юлии, наш герой-любовник получил неурочное письмо из «Тьмутаракани», да не обычное суховатое, а слезное, умоляющее… В нем Марина признавалась, что не в силах больше выносить здешнюю жизнь, что все ей не в радость, что даже с матерью она ужиться под одной крышей не может, что Вовка отбивается от рук и что у нее осталась только вера в него: доброго, умного, надежного… И если он разрешит ей к нему приехать…

Какое-то время по прочтении письма Карцев сидел, тупо уставясь в пространство. Если б можно было на него не отвечать… Да, он переписывался с женой, но, пожалуй, из вежливости, без надежды на воссоединение; он, скорее, надеялся, что она через время вновь выйдет замуж и переписка вовсе усохнет. И вдруг такие страсти, стоны…

Но постепенно душа его стала отмякать. Он вновь углубился в воспоминания о счастливых днях с Мариной, о ее былой безоглядной к нему доверчивости, о том, как он этой доверчивостью злоупотреблял и что из этого, в конце концов, получилось… «Что ж теперь, мне ее добивать? Оттолкнуть окончательно?»

Будь с ним рядом новоявленный Гнедич, он именно так бы и посоветовал, приведя массу убедительных доводов «contra». «И, вероятно, был бы прав», — вздохнул обреченно Сергей Андреевич. Но его сердце скорее предназначалось пчеловоду, а не геологу, и начало, начало таять — как воск… «К тому же с ней приедет Вовка! — радостно заулыбался он и все окончательно решил. — Прости-прощай, Юля».

Спустя десять дней Карцев стоял у выхода с летного поля М-ского аэропорта и в череде пассажиров только что прибывшего московского Ту-154 выискивал глазами Марину с Вовкой — но их все не было видно. Вдруг его тронули за рукав, он обернулся и едва узнал Марину в статной черноволосой даме в изящном черном платье и в черных же солнцезащитных очках.

— Тебя, видимо, ожидает здесь богатство, — сказал он, чуть смущаясь ее эффектности. — Я тебя не узнал… А где Вовка?

— В последний момент меня отговорили его брать. Да и он не настаивал, когда узнал, что тебя все лето дома не будет…

— Давно перекрасилась? — спросил Сергей как можно небрежнее по дороге к багажному отделению.

— Перед отъездом, в тон этому платью, но успела сто раз пожалеть…

— Да нет, — заверил угодник, — выглядишь ты потрясающе! К тому же черное стройнит… Или ты в самом деле сбросила килограммов пять?

— Тут и десять сбросишь, с такой жизнью… — промолвила в сердцах жена, но больше, против обыкновения, ничего не добавила.

Карцев тоже не горел желанием услышать подробности непутевого периода Марининой жизни и заговорил о насущном:

— В общем, я все уладил. Жить ты будешь все лето в моей комнате, а работать в плановом отделе экспедиции, нормировщицей. С работой просто повезло: только-только прежняя нормировщица ушла на пенсию… Самый неприятный момент — ежедневные поездки в город и обратно. Но летом автобус ходит полупустой и добирается всего за сорок минут. С развлечениями в Криволучье тоже не ахти, зато в бору рядом — и грибы и ягоды. А воздух какой… Сплошные фитонциды!

— Что ж поделать… — вяловато отреагировала Марина. — Подышу вашими фитонцидами… Дышала же полынью да пылью в уральских степях…

Не нравился Карцеву ее настрой, ох, не нравился…

Против ожидания, комната, которую Карцев после ухода друзей несколько видоизменил, Марине понравилась.

— Здесь вполне уютно, — удивлялась она. — Штора просто шикарная! Очень удобный стеллаж: все под рукой и ничего не мешает. А вот и кресло… Как же, Карцев — и без кресла: такого быть не может! Впечатляет и тахта: ты что же, так и спал на ней один? Или к моему приезду ее организовал?

Муж только ухмыльнулся «в усы» и промолчал, выгружая на стол купленые по дороге продукты.

Через час они уже отобедали и теперь пили сваренный в джезве кофе, лениво переговариваясь и поглядывая искоса друг на друга. Карцев начал испытывать волнение, жар в груди и давление в чреслах, выхватывая взглядом хорошо ему знакомые, а все же по-новому восхитительные маленькие кисти рук, полные ровные плечи, дебелую шею, крупные чувственные губы, мерцающие серые глаза и, конечно же, предмет гордости Марины: совершенно очерченные крупные груди, пребывающие почти в постоянном, хоть и легком движении, живущие как бы сами по себе и тем магнетизирующие мужские взоры… Он разозлился на себя за неуместную похоть, потом стал злиться на Марину, адаптация которой казалась ему слишком быстрой, без тени раскаяния. От этой злобы «естество» распалилось еще больше, стало натурально рваться наружу и приходилось его маскировать рукой.

Но вот кофе был допит, чашки отставлены и в воздухе повисла томительная пауза… Муж вдруг поднялся с места и протянул руку жене, сидевшей в кресле. Та, недоумевая, подала в ответ, он выхватил ее вверх, в движении развернул к себе спиной и вмялся ладонями в спелые груди, а напряженным «естеством» — в межягодичную ложбинку.

— Не сейчас, — возразила Марина.

— Именно сейчас! — набычился Карцев, приподнял ее и вдвинул коленями в кресло.

— Пусти! — запаниковала жена.

— Так надо! — продолжал настаивать муж. — Распоряжаться потом будешь…

Марина, видно, нашла глубинный смысл в грубом поведении ранее угодливого мужа и смирилась с тем, что будет сейчас изнасилована. Сергей же Андреевич сноровисто совлек препятствующие одежки и, сжав коленями крутые бедра Марины, а ладонями — вожделенные груди, яростно внедрил прогонистого бойца в стыдливо теснящуюся вагину.

«Ах ты, сучка холеная! — забилась одна мысль в голове все более ярящегося рогоносца. — Я тебе покажу, как по кобелям шастать!» (позднее он немало смеялся, вспоминая этот нелепый рефрен).

Марина перед ним ходила ходуном, но мощь сдерживала стойко. Она давно уже завелась, и положение сношаемой кентаврихи ей страшно нравилось. Вдруг из груди ее вырвался рык, затем другой, третий… Вслед пошли стоны, вскрики, вопли и мощный оргазм потряс ее тело. Фонтанировавший чуть раньше Карцев разжал хватку и подался в сторону.

— А то: потом, потом, — проворчал он довольно.

Марина, свернувшись в кресле, посмотрела на него затуманенным взором и прошептала:

— Я вся дрожу… Натурально под жеребцом побывала… Пожалуй, что и «залетела»…

— Начинается… — уже иначе проворчал муж. — Стоит от души влындить — тут же проблемы… Эх, жизнь, жизнь… В случае чего — оставляй. Вовке давно подмога нужна…

— Ты когда уезжаешь? — немного погодя спросила Марина.

— Мне разрешили задержаться на три-четыре дня после твоего приезда. Все ведь еще неделю назад уехали, и дел там невпроворот…

— Это хорошо. Я боялась, что тебя уже завтра не будет. А так еще три дня понежимся…

Спустя два дня, субботним вечером, они возвращались с прогулки по сосновому бору, чуть усталые, довольные друг другом. Вдруг из-за угла, со стороны «гарема», вывернулась и стала сближаться с ними молодая женщина, в которой через мгновение Карцев признал Юлю. «Выследила! — дрогнул он. — Что-то будет…».

Юля шла медленно, буквально пожирая глазами Марину. Поравнявшись с мирной парочкой, она перевела взгляд на Карцева и будто опалила своим неистовством… Впрочем, не сказала ни слова и продолжила неверный шаг.

— Кто это такая? — через пару шагов сторожко спросила Марина. — Почему она так на меня уставилась?

— Я толком не знаю… — смалодушничал муж. — Она иногда приезжает в гости к подруге. Пару раз в той компании я ее видел…

— «Видел…» — передразнила Сергея Андреевича жена. — Уж, наверно, тянул руки свои похотливые и по углам зажимал… Иначе с чего бы ей так на тебя полыхать? Или вы и перепихнуться успели?

— Ну тебя к черту! — наигранно обозлился Карцев. — Мало ли кто еще здесь на тебя посмотрит… Так и будешь всех к моим любовницам причислять?

— Ничего, — раздумчиво молвила Марина. — Лето будет длинным, разобраться успею…

Карцев плюнул под ноги и далее поплелся с видом невинно оскорбленного.

Глава шестая

Поиск руд куском проволоки

Где-то далеко прозвенел будильник. Карцев очнулся от сна и высунул голову из спальника. Палатка уже была освещена теплыми лучами раннего, июньского солнца, хотя часть крыши затенялась пышной кроной березы. Солнечное тепло комфортно дополняло более существенное тепло спальника, из которого так не хотелось вылезать… «Впрочем, — вспомнил Сергей о звонке, — еще и рано: всего семь часов. Этот звонок для поварихи…». Его временем, как и в прошлом году, было полвосьмого: время связи. И если не срабатывал гидробудильник… «А чего ему срабатывать, по такой теплоте? — думал геолог. — Так что еще понежусь…».

— Сергей Андреевич! — раздался за палаткой робкий голосок, в котором Карцев привычно уловил игривую нотку. «Вот черт! — подосадовал он. — Мы с ней вчера меню на день не обговорили!».

— Что тебе, Люда? — хрипловато спросил он и покосился на соседние нары, где спал Аркадий Алексеевич, прибывший вчера в карцевский отряд.

— А что мне на завтрак готовить?

— Что, что… Свари вермишель.

— Вермишель вчера была…

— Да, верно… Тогда свари рисовую кашу, только с тушенкой.

— Рис в мешке кончился, Сергей Андреевич…

— Так начни другой мешок, Люда…

— Но я не знаю, где он…

— Ох, смерть моя… В продуктовой же палатке, как войдешь — слева, на втором стеллаже.

— Ну, не сердитесь, Сергей Андреевич… Вам воду под кофе вскипятить?

— Хорошо, Люда, вскипяти.

— Все, я уже пошла…

«Пошла она… — усмехнулся Карцев. — Уже…»

— Ты что, каждое утро с ней так нянчишься? — спросил из своего спальника Кривонос.

— Да нет, — поморщился Карцев. — Обычно она со мной все с вечера согласовывает… Говорит, что для нее в кулинарии самое трудное — составление меню.

— Детский сад… Зря я поддался на уговоры этого горняка: мы вместе, мы вдвоем… Как они хоть уживаются меж собой?

— Пока все тихо. Правда и любви великой незаметно: он все вечера у ребят в карты играет, а она одна в палатке сидит.

— Одна значит… Это в восемнадцать-то лет? Рискует горнячок: в такие годы у одинокой девушки, которая уже не девушка, шашни мигом заводятся… Кстати, то ли мне показалось, то ли она вот к тебе уж и льнет?

— Вам показалось, Аркадий Алексеевич! — отрезал Карцев и решительно полез из спальника.

После завтрака Карцев и Кривонос вернулись в палатку и разложили на столе геолого-топографический план участка Углового, на котором сейчас работал отряд Карцева. Этот участок был намечен к первоочередному опоискованию на полиметаллическое оруденение по итогам прошлогоднего детального геохимического опробования покровных суглинков (на сложившемся жаргоне — по результатам «металлки»), в которых были выявлены высокие содержания свинца, цинка и серебра. Местами аномальные пробы группировались в ореолы, которые по геологической логике должны были соответствовать выходам к поверхности рудных тел. Но…

Сергею Андреевичу еще до выезда в поле не нравились эти ореолы. На его взгляд их было слишком много (около двух десятков), они были малы (100-200х200-500 м) и рассеяны практически по всей площади участка, что порождало самые нелепые суждения о структуре прогнозируемого месторождения. К тому же некоторые из ореолов оказались «профильными», то есть зафиксированы в одной линии отбора проб при полном отсутствии аномалий на смежных, параллельных профилях. Это обстоятельство усугубило недоверие Карцева к результатам опробования, и он высказал его Аркадию Алексеевичу при проектировании поисковых работ на участке.

— И что же ты предлагаешь? — насупился Кривонос. — Проигнорировать эти ореолы? Все прошлогоднее опробование — псу под хвост? Нет, дорогой, так не пойдет! Некоторый резон в твоих опасениях есть, но нам никто не позволит оставить без проверки хоть один контрастный ореол… Так что — лопату в зубы и копай: по одной линии шурфов через эпицентр каждого ореола. Пусть рудными окажутся всего несколько из них, но наша совесть будет чиста…

— Хочу предупредить, Аркадий Алексеич, что если я прав и на каком-то этапе обработки проб произошло их взаимное загрязнение или, того хуже, значительная часть проб подменена дубликатами других, то канитель с проверкой ореолов окажется почти зряшной: на месте ореолов мы вообще ничего не обнаружим, а рудные тела могут «спрятаться» в фоновом геохимическом поле…

— Ты ври, да не завирайся! Какая-такая подмена? Где, когда и кем? Ты соображаешь, в чем обвиняешь людей? Это же подсудное дело…

— В моей практике на Урале такой прецедент был, — упорствовал Карцев. — Некоторые дробильщицы в целях «экономии» своего труда и времени квартовали одну истертую пробу и рассыпали ее в четыре пакетика, присваивая им номера еще не истертых проб, обычно смежных. А неистертые пробы просто высыпали в отвал. Конечно, этот фокус был возможен только при отсутствии должного контроля за их работой и при наличии объемных проб — как раз вроде наших.

Кривонос уставился на него с большим сомнением:

— И как же вы эту подмену доказали?

— Очень просто. Когда подозрения окрепли, мы подложили по дробинке в каждую пятидесятую пробу партии из тысячи проб, где высокого свинца заведомо быть не могло. И получили в результате около двадцати точечных аномалий свинца, но лишь несколько из них пришлось на пробы с подложенными дробинками. Что и ожидалось получить… Правда, образцово-показательного судилища не было, виновная уволилась по собственному желанию, но прочие стали шелковыми и подобная «химия» прекратилась.

— Мгм… — пожал плечами начальник. — Все, конечно, может быть. Но, я думаю, проверка горными работами установит истину…

И вот теперь, по прошествии месяца с начала работ, Аркадий Алексеевич прибыл знакомиться с состоянием дел у Карцева.

— Нам повезло, — рассказывал Сергей Андреевич. — В линии, заданной вкрест первого же ореола, два шурфа вскрыли зону полиметаллического оруденения, правда, сильно окисленного и представленного лимонитизированной глинистой массой. Спасибо Вам, что предоставили транспорт и обеспечили оперативный химический анализ рудных проб…

— Сколько, говоришь, в них оказалось полиметаллов?

— От одного до трех процентов свинца и три-пять процентов цинка…

— Значит, руды преимущественно цинковые… — поморщился начальник.

— Ничего это пока не значит, Аркадий Алексеич… Из методической литературы известно, что в коре выветривания свинец часто «проседает», а цинк, напротив, может образовывать локальные концентрации. Истинный состав руд мы сможем установить только бурением, при достижении скважинами зоны первичных, сульфидных руд.

— Бурение… — проворчал Кривонос. — Будет ли смысл в постановке здесь бурения… Ну, что же произошло потом?

— А потом, на следующих ореолах, мы словили одни пустышки: вскрывали преимущественно черные углеродистые сланцы без признаков оруденения… Что и было подтверждено оперативными анализами.

— А что с первой рудной зоной? Почему не смогли ее проследить по простиранию?

— Тут две причины. Главная заключается в том, что структура рудного поля, вероятно, осложнена серией пострудных взбросо-сдвигов, на что указывает ряд признаков. Пару таких разломов я предполагаю обнаружить севернее и южнее известного фрагмента рудной зоны. А вот куда по ним сместились другие фрагменты, пока не знаю.

— А что еще за причина?

— Она, пожалуй, из ряда технических. Зона оруденения тяготеет к средней части левого, пологого склона долины ручья Углового и, конечно, оказалась перекрыта чехлом склоновых, щебнисто-глинистых отложений. И хотя его мощность не так уж велика (от двух до четырех метров), пробить чехол шурфами все же непросто. Каждый шурф обходится дорого: и по затратам сил и по времени да и по деньгам. Поэтому я вынужден семь раз отмерять, прежде чем заложить новую линию… Хорошо бы предварительно использовать какой-то поверхностный метод поиска, типа геофизического, но у меня в наличии только радиометр да магнитометр, а они на полиметаллические зоны не реагируют. Геохимия же проклятая вон как подвела!

— Да-а, — задумчиво протянул Кривонос. — Ты оказался прав с этими подозрительными ореолами… Проблема: и есть руда да не ухватишь… Вероятно, тут помогли бы методы электроразведки, только вот где мы, а где сейчас геофизики? Да и в копеечку нам их услуги обошлись бы…

Он побарабанил по столу пальцами и вдруг ожил:

— А знаешь, я ведь знаю один такой поверхностный метод: совершенно дешевый и вовсе не требующий аппаратуры! Правда, сработает ли он в данном случае? Ну да ладно: у тебя кусок проволоки длиной в полметра найдется? Алюминиевой, а лучше медной…

— Есть, конечно, — недоумевал пока Сергей.

— Возьми два таких куска и пойдем на рудную линию шурфов!

В начале линии Кривонос притормозил.

— Эксперимент должен быть чистым, — с некоторой торжественностью сказал он. — Я пойду стороной, метрах в двадцати, а ты иди по линии, задавая мне направление…

И взял в руки П-образную рамку, которую только что согнул из медной проволоки, а другую отдал Сергею.

— А-а, — наконец дошло до Карцева. — Так Вы решили использовать биолокационный метод… Но его оператором, я слышал, может быть не каждый…

— Я как раз могу, проверял. А сейчас и тебя проверим…

С некоторой опаской Сергей Андреевич взял рамку, выставил перед собой и слегка сжал в кулаках, копируя манеру шефа. Потом медленно пошел по травянистому и залесенному склону, вдоль засечек месячной давности, обозначаших линию шурфов. Рамка торчала перед ним вполне безжизненно. Он миновал один безрудный шурф, второй, третий… Рамка вроде стала чуть подрагивать — или это результат мышечных спазмов? А вот и пятый шурф, один из рудных. Рамка пошевеливалась.

— Мы над рудной зоной? — прокричал сбоку вопрос Аркадий Алексеевич.

— Да! Что у Вас с рамкой?

— Крутится как белка!

— А у меня едва шевелится…

— Значит, не судьба тебе! Все, перестала крутиться… Вышли из зоны?

— Вышли… — подтвердил несостоявшийся оператор. — Идите сюда, здесь конец линии.

Шеф подошел, светясь от удовольствия. Рамка в его кулаках «дышала», мерно опускаясь и приподнимаясь. Карцевская — замерла совсем.

— Давай-ка сделаем обратный ход по линии, — предложил начальник.

Пошли и через шурф его рамка внезапно крутнулась назад: раз, другой, третий — безостановочно! Карцевская снова вяло шевелилась.

— Да, ты что-то слабо взаимодействуешь с биофизическим полем, — уверился Кривонос. — Придется, видимо, мне исхаживать с рамкой твой участок… Что, пойдем на соседний профиль? Да сверни ты свою проволоку в клубочек и займись делом: будешь считать шаги и фиксировать в пикетажке аномалии…

К обеду кураж начальника несколько увял: если на первых профилях биофизические аномалии выявились однозначно и, вероятно, соответствовали задернованным выходам рудной зоны, то на следующих, ближе к ручью, вращения рамки что-то участились, фиксируя от двух до четырех аномалий.

— Вероятно, это зоны обводнения, — подосадовал Аркадий Алексеевич. — Их чертовы рамки особенно хорошо отыскивают… Смазали нам всю картину!

— Все равно, Аркадий Алексеич, теперь у нас поверхностные зацепки будут! Начнем с проверки однозначных аномалий, а дальше структура рудного поля сама раскрутится. Идемте пока обедать: Люда суп с глухарем обещалась сварить…

Глава седьмая

Бедная Люда

В лагере был некоторый переполох. Свободные от дел маршрутные рабочие Карцева и Кривоноса и приболевший горняк Колька, Людкин сожитель, сновали меж палатками, в леске вокруг лагеря и время от времени кричали: — Люда!

— Что случилось? — встревоженно спросил Карцев у Генки, своего рабочего.

— Да курица эта глупая потерялась! И обед не сварен…

— Ее давно уже нет? — не на шутку перепугался Сергей.

— Часа с два… Колька говорит, они с ней поцапались с чего-то, и она пошла в лесок, покурить… Так-то она стесняется, а втихаря смолит…

— Где она обычно курит, знаешь?

— Да где придется… Но мы, вроде, нашли ее свежий бычок. Пошли, покажу…

Сигаретный окурок валялся у корней толстой березы, в купе других берез. Карцев с Кривоносом тревожно переглянулись: с этого места палаточный лагерь не был виден. Они поозирались еще: кругом на пологом склоне простирался обширный березовый лес.

— Точно, упилила в сторону… — потерянно молвил Сергей Андреевич. — Везет же мне с ними…

— Не паникуй! — привел его в чувство Кривонос. — Давай посмотрим карту… Та-ак, на севере — лагерь и мы знаем, что она к нему не пошла. На востоке мы с тобой все время шарились, да и горняки роются, и хоть проскользнуть она могла, но неизбежно придет к ручью и его-то переходить не будет — разве окажется совсем дурой… Но юг и запад открыты: полого, залесено, все похоже… Хотя нет: в полутора километрах на юге березовый лес сменяется хвойным — опять естественная преграда для нее. Хуже всего этот запад: березы на многие километры и ни ручьев, ни гор… Что, идем в западном направлении? Но ты, скажем, на юго-запад, а я — на северо-запад… Естественно, все пространство прокрикиваем…

— Пожалуй, — согласился Карцев. — Но она, скорее всего, петлять будет… Или по кругу пойдет, того не замечая… Тут и самим-то придется идти, все время сверяясь с компасом… Да еще, видимо, зигзагом по 500 метров, чтобы увеличить охват пространства… В конечной точке встретимся? И где ее наметим?

— Давай вот на этой высотке, в семи километрах к западу. Контрольный срок — восемнадцать часов. И потом назад, тем же манером. Авось повезет… Все у нас с собой, даже маршрутные рабочие, так что — в путь!

Карцев и Генка уже больше часа стремительно шли по березовому лесу — впрочем, исправно выполняя намеченные на карте зигзаги. Каждую минуту Карцев взревывал, обращаясь то вправо, то влево по ходу:

— Лю-у-да-а!!

Лес безмолствовал. Проходимость была неплохой, так как трава была невысока и в меру густа, хотя и скрывала местами валежины или трухлявые пни. «Эх, Люда, Люда…» — мысленно сокрушался Сергей Андреевич, и образ молоденькой женщины появлялся в зрительном центре мозга: гибкая фигурка в мужской клетчатой рубашке и хлопчатых джинсиках, тонкие ручки, нежная шейка и голубенькие глазки на матовом личике… Только кривоватая улыбка на тонких губах выдавала ее с головой. «Наверняка она и Крым и рым прошла, а теперь вот с Колькой этим связалась… И это к восемнадцати годам. Но все равно: многое в ней от изначальной девочки осталось… А теперь вот такая оказия — как бы не пропала вовсе, натурально».

После одного из окриков Карцеву послышался слабый отклик. Он взревел снова, и снова вдали что-то пискнуло.

— Кажись, она… — подал голос Генка. — Где-то там…

Сергей ломанулся в указанном направлении, крича с удвоенной силой.

— Я здесь! — услышал он, наконец, и почти тут же увидел пропажу, ковыляющую к нему меж берез: в тех же рубашке и джинсиках, в босоножках с белыми носочками, растрепанную, заплаканную и счастливую.

— Сергей Андреевич! — вскричала Люда, бросилась к нему на грудь и вновь заплакала.

— Все, все позади… — похлопывал ее по узкой спинке и плечикам счастливый же начальник отряда. — Ловка ты бегать, мать, уже километра три от лагеря мотанула…

— Я п-пошла в лес, покурить… — заплетающимся языком делилась повариха. — Потом пошла к лагерю, — а его все нет и нет… Я ходила, ходила, все искала похожую низинку… Потом поняла, что куда-то далеко ушла. Вдруг услышала какой-то стук, подумала, что это наши горняки шурфы копают, пошла к ним — бестолку: ни людей, ни стуков… А сейчас вообще наобум шла…

— Ладно, ладно… В таком лесу и бывалые геологи блудят. Мы встретились и это главное. Давай-ка, мы твои ноги посмотрим… Мда-а, потертости имеются… А уж покусаны-то…

— Меня всю закусали… — всхлипнула Люда. — Я в лес пошла, намазавшись, так оно давно выветрилось…

— Что ж, вот тебе «Дэта», натирайся вволю. Сверху надень мою куртку: она хоть малость пропотела, но комары ее не прокусывают. Сейчас и обувку тебе новую организуем: намотаем мои портянки суконные, сверху их обвяжем, ногам в них будет мягко и не колко. А босоножки пока вот Генке отдадим, в них ты вряд ли дойдешь обратно…

— А как же Вы без портянок пойдете?

— Так у меня же стельки войлочные в сапогах! Это без стелек ходить трудно, а с ними — о-о!

— Скажете тоже, Сергей Андреевич, — благодарно улыбнулась Люда. — Еще и без куртки будете, а они знаете, какие злющие… Съедят напрочь…

— Это вряд ли. От тебя вот чуток осталось, а я-то вдвое больше тебя буду… А то, что накусают, даже к лучшему: сейчас мы в лагерь придем и станем баню топить. От укусов баня — лучшее средство. А раз никто больше не покусанный, в ту баню пойдем только мы вдвоем — и там уж вволю натешимся!

— Сочиняете Вы все, Сергей Андреевич! — игриво засмеялась молодуха. — У Вас смелости не хватит так сделать…

— У меня не хватит? Да это ты своего Отелло побоишься…

Между тем он взял по компасу азимут, и они двинулись в обратный путь, поддерживая шутливую бодрящую пикировку…

Назавтра черт принес Карцева в лагерь днем, часов в одиннадцать. Причина, естественно, была: он забыл взять на документацию шурфов радиометр, а послать за ним Генку после вчерашних событий побоялся. Кроме Люды, которая вполне оклемалась, в лагере никого не было.

— Как хорошо, что Вы пришли, Сергей Андреевич! — разлетелась навстречу Люда. — Я хочу сегодня хлеб испечь, а дрожжи ведь у Вас…

Действительно, наслушавшись рассказов о самодельных бражках, случавшихся в отрядах других геологов, Карцев хранил дрожжи под замком, в своей палатке.

— Хорошо, Люда, — сказал он, отводя взгляд от ее красноречивых глаз. — Сейчас принесу.

Но когда он доставал дрожжи из громоздкого фанерного вьючника, то услышал:

— Можно войти?

Тотчас она скользнула в палатку — возможно, боясь отказа.

— Вот как Вы устроились… — с любопытством огляделась Люда и добавила с гримаской: — По-мужски…

Спохватившись, она засмущалась:

— Вы не подумайте, что я Вас критикую… Я вообще-то не для того зашла… Сергей Андреевич… я хочу как-то отблагодарить Вас за то, что Вы спасли меня вчера… Ох, что я говорю…

— Вот именно, Люда, — урезонил девушку Карцев, но у самого от сознания очевидного факта, что эта гибкая нежная юниорка готова сейчас же ему отдаться, кровь запульсировала явственно, тотчас пустив в рост ялду.

— Вот твои дрожжи, получи и распишись, — пошутил он через силу. Люда молча, в упор смотрела ему в глаза, но он их отвел.

— Не будем осложнять себе жизнь, Люда, — уже серьезнее сказал Сергей и, взяв ее за плечи, развернул к выходу.

Прикосновение было ошибкой. Люда стремительно повернулась, обвила его шею руками и умоляюще прошептала:

— Пожалейте меня, Сергей Андреевич!

Вмиг эмоции вспенились и утопили хиленькую совесть окаянного женолюба. Он обнял, обхватил, объял руками и ногами пленительную худышку, впился в подвижный ротик, вмялся ялдой в изящное межножье… Но следующие ходы делать медлил.

Она с усилием оторвалась от его губ и глухо сказала:

— Возьми же меня…

В подтверждение слов Люда расстегнула джинсы, и они съехали вниз, открыв взору белые узкие трусики и трогательные ножки… Сергей в ответ сбросил свои маршрутные штаны, уже вместе с трусами, совсем освободил ее от одежды и, ухватив широкими ладонями нежные ягодички, поддернул девочку вверх…

Немного спустя Люда откинула голову и корпус, держась за его плечи вытянутыми руками, и ее подвижные грудки с розовыми сосочками запрыгали перед взором Сергея, в такт все более рьяным фрикциям. Вдруг она вскинула руки за голову, совсем перегнулась в пояснице и громко, сладостно застонала: — А-а, а-а, а-аа!

— А-а… — вырвалось и у Карцева, мощно оросившего матку греховодницы…

Когда через время он с сокрушенной миной напомнил об этом факте Людмиле, она беспечно махнула рукой:

— Я не боюсь. Там спираль стоит.

— Спираль? Ее, вроде бы, только рожавшим ставят?

— Да, но мне сделали по блату… После двух абортов и одного выкидыша…

Карцев уставился на «девочку» другими глазами.

Люда коротко хохотнула:

— Лет мне всего восемнадцать, но с мужчинами я уже в четырнадцать близко познакомилась… Не ожидали, Сергей Андреевич?

— Н-ну… Понимал, что прошлое у тебя уже есть…

— Есть… Еще какое… Например, в четырнадцать лет меня отчим на цепь сажал…

— ?

— Да, да. Чтобы я из дому не убегала. Только я все равно сматывалась… И куролесила!

Потом другим тоном она продолжила:

— Но мужчин вроде Вас, Сергей Андреевич, у меня не было… Хоть я всегда о таком мечтала: спокойном, надежном, культурном, всезнающем…

— Ты преувеличила по всем пунктам, Люда…

— Нет, нет! Я вижу, что Вы именно такой. Когда я рядом с Вами, мне так легко, весело на душе… Все становится просто и ни о чем не надо беспокоиться. Но я, может, и не осмелилась бы к Вам приставать, если б не заметила, что и Вы ко мне неравнодушны…

— Станешь неравнодушен, когда ты все время в кадре, да еще то прогнешься, то выгнешься… — пробурчал Карцев.

— А мне неважно, почему я Вам понравилась… Важно, что понравилась. И мне сразу захотелось Вам отдаться, аж коленки иногда тряслись… Верите?

— Ну, чудеса… О таком мне слышать не приходилось.

— Истинная правда. Поэтому я сейчас самая счастливая! А как здорово у нас получилось, да?

— Да уж… В меня как бес вселился… Весь контроль над собой потерял…

— А я! И под небесами и на небесах побывала! Все время бы так…

— О-о, матушка… Все же делу время — потехе час. Давай-ка делами и займемся…

— Я помню, Сергей Андреевич… Но… перед расставанием, еще разик… А?

Ночью Карцев проснулся оттого, что его легонько трясли за плечо.

— Кто тут? — спросил он тихо.

— Это я, Сергей Андреевич, — раздался Людин шепоток. — Выйдите, пожалуйста…

«Ешь твою за ногу, — поморщился он. — Начинается…».

Они отошли немного от палатки. Сумрак на северо-востоке уже таял.

— Что случилось, Люда? — спросил он мягко.

— Я не могу с ним спать, — жалобно призналась она. — Раньше могла, а теперь нет.

В воздухе повисла пауза.

— Что же ты хочешь? — наконец, спросил он.

— Устройте меня сегодня куда-нибудь, а завтра я подойду к Аркадию Алексеевичу и попрошу забрать Кольку с собой, в другой отряд.

— Очень сомнительно, чтобы он согласился. Впрочем, черт его знает, попробуй. Ну, а сейчас… Сама понимаешь, с собой я тебя положить не могу: рядом начальник…

— Ой, ну конечно… Куда-нибудь в другое место…

— Кстати, ты уходила, Колька спал?

— Да, да. Пришел от картежников и улегся. Стал было меня теребить, да я не далась. Сказала, что устала… Он и уснул. А мне все равно рядом с ним стало невозможно: не сплю и все тут. Вот я к Вам и пришла…

— Хорошо. Пойдем пока на склад, возьмем запасной спальник и вкладыш. А потом двинем в баню: она на отшибе и сегодня сухая…

— Ой, лучше не придумаешь!

Он устроил ее в рубленой из сушняка бане, на широкой лавке со всем возможным удобством и пожелал было спокойной ночи, но Люда спросила обиженно:

— Вы так и уйдете, не поцеловав меня?

— Ох, Люда! Спать мне придется, видно, на шурфах! — полушутя сказал Карцев и пошел к лавке.

— Вот вы где устроились, голубки! — раздался резкий возглас, и на пороге полутемной бани появился Колька: жилисто-мосластый парень лет двадцати пяти, с перекошенным от злости лицом. Внутренности Карцева екнули. «Доигрался, мудак!».

— Причем тут это слово — «голубки»? — звучно спросил он. — Люда пришла ко мне как начальнику отряда, призналась, что вы последнее время не ладите меж собой и попросила устроить куда-нибудь одну, временно. Сейчас ночь, куда я могу ее устроить? Вот предложил баню… А завтра буду думать…

— Что она тебе наплела? Какие нелады?

— А что, разве мы последнее время дружно живем? — вступила в перепалку Люда. — Ты зазвал меня сюда, обещал горы золотые, природу, красоту, а сам всеми вечерами за картами сидишь… И еще чего-то после этого хочешь… Да мне видеть тебя стало противно, а не только в любовь играть… Завтра же попрошу Аркадия Алексеевича забрать тебя с собой!

— Чего-о? Ты чокнулась, что ли? Забыла, зачем мы сюда приехали? «Надо деньги на свадьбу заработать!» — передразнил он, видимо, ее. — А теперь, значит, свадьба побоку? Из-за хера этого кудрявого?

— Ну-ка, пойдем на улицу, — решительно двинулся на него Карцев. — Там поговорим…

— А чего мне с тобой разговаривать? — ощерился парень. — Дам по рылу да и все…

Но готовно повернулся и вышел — в предбанник и наружу. Идя следом, Сергей приметил в предбаннике топор и по наитию прихватил с собой.

— О-о, — зло усмехнулся Колька, — да ты вооружился…

У бани была навалена куча чурок, про запас. Карцев стремительно взмахнул топором и с треском развалил одну из них.

— Чо ты машешь? — взъярился Колька. — Думаешь запугать меня?

Но ближе не подходил.

— Если ты взял себе женщину, — гневно заговорил Карцев, — так занимайся ею! А то жениться не успел, а ведешь себя как муж с десятилетним стажем!

И он развалил еще чурку.

— Ты-то чо лезешь? Какое твое дело?

— В моем отряде мне до всего есть дело! — отрезал Карцев. — Завтра вы разбежитесь, а мне новых горняка и повариху искать!

Поленья сыпались и сыпались по сторонам.

— Если б ты ей не потворствовал, все было бы нормально…

— Угу. Ты бы продолжал в карты играть и чихать на нее с высокой колокольни, а она смиренно тебя дожидалась… Плохо ты, видно, ее знаешь!

— Да уж побольше твоего, — презрительно фыркнул Колька. — Сколько раз из-за нее дрался… Виснет на каждом встречном!

Новые поленья брызнули из-под топора.

— Все! Нечего обо мне лялякать! — вышла из бани вполне одетая Люда. И адресовалась к Кольке: — Пошли домой!

— Все? — мечтательно заулыбался «жених». — Это тебе кажется, что все… Придем в палатку, я продолжу…

— Хватит меня пугать! — еще возвысила голос она. — Все твои выходки мне известны!

И резво пошла по тропинке к лагерю. Чуть помедлив, Колька двинул за ней. Карцев перевел дух, но потом заспешил вслед, с тем же топором в руках: ничего еще не кончилось.

Когда полог палатки за ними опустился, он стал чутко вслушиваться, оставаясь метрах в двадцати, у кострища. Там стали что-то бубнить и бубнить, но без криков и визга. Он все же не уходил и, чтобы дать им знать о своем присутствии, вновь стал колоть поленья, предназначенные для костра. Потом говор стих, но какое-то шевеление в палатке продолжалось, и он не прекратил своего полуночного урока.

Вдруг из палатки выскользнула Людмила и подошла к нему.

— Все в порядке, Сергей Андреевич, — сказала она обыденно. — Идите спать…

Было в ее голосе и повадке нечто лживое, отстраненное… «Что он с тобой сделал?» — хотел спросить Карцев, но, встретив тусклый взгляд, сник и пошел к своей палатке.

— Завтра поговорим, — добавила вслед Люда, но он не обернулся.

Наутро, еще до связи, Аркадий Алексеевич спросил требовательно у Карцева:

— Кто это вздумал среди ночи дрова колоть, не знаешь?

— Я, — признался Сергей Андреевич.

— Ну, а причина? — не отступался начальник.

— Людка со своим разбиралась, а я присутствовал в качестве фактора сдерживания.

— С топором?

— Ну…

— Р-развели тут страсти-мордасти! — вскипел Кривонос. — Разгоню всех к чертовой матери! А говорил: Вы ошибаетесь!

— Не могу себя унять, Аркадий Алексеич… — повинился Карцев. — Действительно, лучше бы отправить ее восвояси… Без баб скучновато, зато от дела не отрывают.

— Ну, ты ходок… — восхитился начальник. — То-то все наши бабы о тебе высокого мнения, хотя красотой ты, по-моему, не блещешь… На слова что ли горазд?

— Вам, примерным мужьям, не понять! — убежденно заявил «ходок». — Тягу надо к ним иметь — и все. Впрочем, как показывает данный пример, лучше бы ее не иметь вовсе…

И вот, когда Люда высказала-таки начальнику свою сокровенную просьбу (к своей досаде, в отсутствие Карцева), тот проявил и твердость и такт.

— Значит, ты с ним дальше строить жизнь не собираешься?

— Ни за что!

— Задача! Тебя еще я мог бы перевести в другой отряд: у Давыдова нет, к примеру, поварихи… Но вот горняки мне сейчас все здесь нужны: этот объект первоочередной и раньше начала августа горняки отсюда не тронутся…

— А что же мне делать? — не на шутку испугалась Люда.

— Ну, если не хочешь работать в другом отряде, — подсказал Кривонос, — имеешь полное право уволиться…

— Да не хочу я увольняться! — вскричала обескураженная Люда. — Я хочу в этом отряде работать! Но без Кольки!

— Люда, не начинай сказку про белого бычка, — напомнил начальник. — Я все понял. Осталось решить: что важней для дела? И я решил: останется Николай. А ты собирай вещи: машина за мной придет уже сегодня, и ты уедешь тоже.

— Как же так? — чуть не заплакала Люда. — А где Сергей Андреевич?

— На шурфах, конечно. Где ж ему быть? А причем тут Сергей Андреевич?

— Ну, без него же нельзя, наверное, он ведь начальник отряда…

— Можно, — отрезал начальник партии. — Такие вопросы решаю я и только я!

Люда посмотрела сквозь слезы в неумолимые глаза, сникла и побрела к своей палатке.

Колька выдержал лишь неделю. Узнав, что завтра с участка в город поедет машина с пробами, он подошел к Карцеву, избегая смотреть в глаза:

— Я уеду с этой машиной!

— Зря, — веско ответствовал Сергей.

— А мне плевать! Здесь мне тошно!

— Хорошо, — согласился начальник. — Сейчас составлю тебе окончательный наряд на проходку шурфов и справку об удержании за питание. Подпишешь — и свободен.

Колька потоптался, взглянул с угрюмоватой дерзостью, но, так ничего и не сказав, пошел прочь.

О том, что не сказал, он написал в записке, которую после отъезда Кольки передал в запечатанном конверте его напарник. «Хрен кудрявый, хоть ты мне напакостил, и за это надо бы тебя мочкануть — живи пока. Но помни! Эта дура начала мне вворчивать о великой любви к тебе… Три ха-ха! Я ей тут же показал, что такое любовь: поставил на колени и дал за щеку! А потом отодрал в жопу! Только не подумай, что я ее сильно оскорбил: меж нами такая любовь — дело обычное. А ты, наверно, ее в эти губки жарко целовал? Проняло? Вот то-то… Думай в другой раз, во что вляпаться можешь. А вообще, на дороге мне лучше не попадайся!».

Сергея Андреевича действительно проняло. Он сидел перед этим листком с кисло-печальной миной и вспоминал выражения Людиных глаз: игривое, доверчивое, радостное, умоляющее, затуманенное страстью, тревожное и последнее, тусклое…

— Бедная Люда… — пробормотал он, и эти слова прозвучали в пустой палатке как эпитафия. Причем не столько ей (чувствовал он), сколько тому романтическому периоду жизни самого Карцева, который все-таки закончился.

Глава восьмая

Патетическая

С участка Углового Карцев вырвался к началу августа, выполнив основной объем поисковых работ. К тому времени структура участка была им разгадана, главные рудные тела вскрыты канавами, опробованы и, хотя результаты анализов были еще в обработке, стало ясно, что на крупный, промышленный объект это свинцово-цинковое проявление не вытянет: маловат объем рудной массы. Тем не менее, следовало соблюсти различные поисковые формальности. Кривонос, все более ценивший геологические способности Карцева, не хотел попусту растрачивать его время и прислал ему замену: Владимира Новикова. Неторопливый парень вникал в дело основательно, мелочей для него, казалось, не существовало, и Карцев психологически измотался за неделю, в течение которой вводил Володю в курс и передавал свое хозяйство.

Теперь же он ехал в базовый лагерь, чтобы оттуда вместе с Аркадием Алексеевичем и Станиславом Казимировичем Лещинским вылететь вертолетом за пределы площади работ, на реку Тиринду, славную чередой протяженных скальных обнажений, характеризующих почти весь комплекс Западной зоны рифеид.

— Я специально отрываю тебя на неделю от поисковых дел, — пояснил по связи Кривонос, — чтобы ты посмотрел этот комплекс воочию, убедился (вместе с нами) в его последовательной стратификации и не морочил больше голову ни себе, ни людям. Мы начнем с основания рифея и, сплывая вниз, доберемся до гипербазитов, базитов и прочих вулканитов. Я сам на этой речке не бывал, но Станислав Казимирыч был когда-то и теперь хочет освежить впечатления, да и нас, дурней, просветить…

— Может, еще Алексея Григорьича возьмем? — замолвил было словечко Карцев за своего скрытого единомышленника, но начальник отмел его хитрушку:

— У Алексея дел выше крыши. Да и тебя, признаться, я беру только по просьбе Станислава Казимирыча…

Хороша была река Тиринда, даже в верхнем течении: горы пытались теснить ее со всех сторон, но она была упорна, и где пропилила сквозь них долину, где обошла петлями, подмывая тут и там их скальные бока. При этом она не скакала, не бурлила, не пенилась, а текла плавно, мощно, лишь изредка наклоняя свое зеркало к тому или другому борту долины. По такой реке плыть — только радоваться!

Впрочем, геологам предстояло, увы, не плыть, а идти вдоль скалистых берегов, кратко описывая выходы и соотношения различных горных пород. Лодку же со снаряжением и десятидневным запасом продуктов должен был сплавлять от одного временного лагеря к другому маршрутный рабочий Кривоноса — мастер на все руки и разбитной парень Веня Тертых.

— У меня ведь предки не кто-нибудь, а дворяне, декабристы каторжные, — говаривал он, хитро улыбаясь. — Знаете стихотворение: Во глубине сибирских руд два старика старуху трут? Те старики как раз дворяне были — ну и натерли… Прабабка, конечно, из простых; видать, щи им в штольню приносила. Оттуда и фамилия наша пошла — а вы как думали? И еще как разрослась: полдеревни с такой фамилией!

— Так, может, ты еще и граф, Веня? — высказывали предположение слушатели из более образованных. — И фамилия твоя, на самом деле, Волконский или Одоевский?

— Вот об этом история умалчивает, — скорбно поджимал губы Веня. — Конечно, если бы ДНК проверить…

Словом, Веня шел по жизни с шутками, преимущественно солеными и перчеными, но любое таежное дело он знал досконально: рыбу ли ловить, охотиться ли, шишку на кедрах рвать или бить, ягоду сбирать, грибы искать, корень золотой копать — да мало ли чего еще, всего не перечислишь. Хорош он был и в маршруте: вынослив, доверчив, услужлив, по ходу — молчалив, на отходе — говорлив. С Кривоносом он работал уже третий сезон, и тот надеялся, что Веня придет и на четвертый.

— Веня! — наказал ему с утра, сразу после высадки с вертолета, Аркадий Алексеевич. — Сплывешь до устья второго левого притока Тиринды, там разгрузишься, поставишь палатку и приготовишь ужин. Наловишь на уху — вари ее. Мы придем часам к семи-восьми, но правым бортом. Если не сможем перейти реку — переправишь нас.

— Бу сделано, начальник! — взял под козырек «дворянин». — Ружье мне оставите?

— Конечно. Нам достаточно карцевского карабина. Только не афишируй его — вдруг лесник или инспектор рыбохраны нарисуется? Разрешение-то на меня выписано…

— Обижаешь, начальник! У Вени все будет шито-крыто!

— Ну что, Сергей Андреич, — полуизвинительно обратился Лещинский, — ты среди нас самый молодой, тебе и писать маршрут. Это не значит, что мы с Аркадием Алексеичем будем вещать, а ты только регистрировать сие вещание. Постараемся вырабатывать общее мнение, а в спорных случаях — фиксировать позицию каждого.

Пока Карцев ориентировался на местности и описывал в пикетажке привязку первой точки наблюдения, старшие геологи осмотрели развалы каменных глыб на пологом берегу Тиринды.

— Набор пород вполне ординарный для раннего протерозоя: биотитовые гнейсы, амфиболиты, гнейсо-граниты, — высказался Кривонос, и все согласно кивнули. — Так что, идем дальше?

— Да, они с километр будут тянуться, — подтвердил Лещинский. — Но где-то среди этих развалов, я помню, есть и обнажения…

— А во-он, похоже, цоколь террасы в прижиме реки, — показал рукой Карцев. — Не там ли?

И действительно, на протяжении двадцати метров над водой тянулся скальный выход метровой высоты, на котором субгоризонтально лежали речные галечники.

— Нет, вы посмотрите, какая красота! — оживился Станислав Казимирович. — Лучше иллюстрации в доказательство наличия раннепротерозойской складчатости не придумаешь! Только наблюдать ее надо из воды, вон с той косы…

Геологи раскатали болотники и с трудом перебрались на подводную косу, расположенную как раз напротив обнажения. Отсюда наилучшим образом было видно, что серые гнейсы смяты в мелкие килевидные стоячие складки, а желтоватые гнейсо-граниты образуют в них седловидные маломощные тела, приуроченные к замкам складок. Карцев стал бегло, схематично зарисовывать обнажение, а Лещинский, порывшись в своем рюкзаке, извлек «Зенит».

— Эх вы, лапотники! — засмеялся он. — На носу третье тысячелетие, а они все карандашом чирикают…

— Ты не прав, Станислав Казимирыч, — вступился Кривонос. — Сергей сразу суть обнажения фиксирует, а на твоем снимке еще неизвестно, что получится…

— Да знаю я, знаю… — успокоительно замахал Лещинский. — Не дашь покуражиться… Кстати, самым убойным аргументом в пользу раннепротерозойской складчатости может стать определение абсолютного возраста этих гнейсо-гранитов. Так что пошли на берег и наберем из них несколько представительных проб: и на цирконы и на рубидий-стронциевый метод. Авось что-то да получится…

Следуя пологим берегом, они вышли из поля гнейсов в поле развития мраморов: белых, голубоватых, полосчатых… Но впереди росла гора, к подножью которой плавно выходила река и, заметно волнуясь и ускоряясь, его огибала.

— Вот он, знаменитый контакт рифейских и раннепротерозойских образований на реке Тиринде, — торжественно объявил склонный к аффектации Лещинский. — Кто только из геологов не побывал здесь с начала века… Но проклятый вопрос — несогласный это контакт или согласный — так и висит в воздухе… И обнажение-то ведь прекрасное, хорошо открытое взору!

Над прижимом реки к борту возвышался грандиозный скальный выход метров пятьдесят в высоту и около ста в длину. Его ближнюю часть слагали полосчатые мраморы (чередование серых и светло-серых «слоев» по пять-двадцать сантиметров с однотипным падением их под гору при угле около сорока пяти градусов), а далее на них залегали валунно-галечные метаконгломераты (внешне согласно, то есть под тем же углом) в чередовании с прослоями кварцевых метапесчаников и каких-то сланцев. Подойдя ближе, геологи увидели, что валуны и галька преимущественно состоят из тех же мраморов, хотя некоторые сложены кварцем; в сланцах же значительна примесь карбонатного материала.

— Ну, что скажете, коллеги? — через время спросил Лещинский. — Согласный перед нами контакт или нет? Начнем с Вас, Сергей Андреич, если не возражаете…

— Думаю, двух мнений здесь быть не может, — ровно начал Карцев. — Контакт несогласный. Доказательства: 1) налицо размыв подстилающих мраморов и захоронение их окатанных обломков в слоях конгломератов; 2) наличие кварцевой гальки и прослоев песчаников свидетельствует о размыве не только мраморов, но и высокозрелой коры выветривания, что всеми обычно признается за надежное доказательство большого перерыва в осадконакоплении; 3) хотя вышележащая толща тоже метаморфизована, но явно в зеленосланцевой фации, то есть при температурах 300–500 градусов; совокупность же мраморов, амфиболитов и гнейсов относится к фации амфиболитовой и образовалась при температурах 650–800 градусов. Значит, здесь явный скачок метаморфизма и свидетельство того, что эти толщи метаморфизованы в разных условиях и в разное время.

Что касается аргументов против, то я вижу их два и оба, думаю, ложные: 1) подобие элементов залегания обеих толщ; но оно кажущееся, так как полосчатость в мраморах не есть их слоистость, а текстура наложенная, сформировавшаяся, вероятно, в ходе рифейского метаморфизма, оказавшего регрессивное влияние на податливые дорифейские мраморы; 2) наличие карбонатсодержащих прослоев в верхней толще; но оно не есть свидетельство преемственности хода осадконакопления, а всего лишь закономерное явление при размыве карбонатных толщ: карбонаты частично растворяются в воде и эпизодически выпадают из раствора в виде примеси к другим осадкам.

— Браво, Сергей Андреич! — восхитился Лещинский. — Все разложил по полочкам, все верно! Как ты думаешь, Аркадий Алексеич?

— Н-ну… вроде верно… Хотя с полосчатостью этой надо бы еще поразбираться: уж очень она на слоистость похожа…

— На это подобие многие геологи и покупаются, Аркадий, — уже сердито возразил Лещинский. — Но вот в Алжире я имел возможность наблюдать, как подобные пседослоистые мраморы плавно переходят по простиранию в мраморы массивные. Причем, полосчатую текстуру они приобрели в косом причленении к зоне крупного разлома! То есть под тектонической нагрузкой мраморы текут, полосчато перекристаллизовываясь! О чем, между прочим, уже не раз писали геологи в разных странах, в том числе и в нашей…

— Да, но здесь-то разлома нет, — пробормотал Кривонос.

— Тебе Сергей Андреич только что вразумительно объяснил, что роль давилки здесь сыграла метаморфическая нагрузка рифейского этапа, что обусловило совпадение полосчатости в дорифейских мраморах и сланцеватости в рифейских породах!

— Ладно, ладно! — махнул рукой Аркадий Алексеевич. — Будь по-вашему! А все же я отберу образцы и шлифы из всех разновидностей наблюдаемых здесь пород — береженого бог бережет!

К двум часам дня солнце стало весьма назойливым: и жарило и слепило и размаривало геологов, вынужденных неспешно продвигаться вдоль почти непрерывных береговых обнажений метаосадочного рифейского разреза. Поэтому они с удовольствием вошли в тень от массивной скалы, образовавшей мыс при устье говорливого ручейка.

— Все, ребяты, — шутливо-непререкаемым тоном заявил Станислав Казимирович. — Я отсюда в ближайший час — ни ногой! Тут хоть и не Алжир, но печет знатно! Слава богу, река рядом: и искупаемся и порыбачим.

— Сергей, разводи костер, — распорядился Аркадий Алексеевич. — И никаких пока купаний, Станислав Казимирович: рыбу распугаем.

— Ну, так закидывай, Алексеич… А что же ты Сергея Андреича сразу запряг: пусть и он попытает счастья…

— Он у нас по другой части охотник, Станислав Казимирыч… К рыбалке же не приучен.

— Да ты что? — округлил рот Лещинский. — Вот бы не подумал: такой корректный, рассудительный…

— Тихий омут — самое место для чертей, Станислав Казимирыч, — мирно улыбнулся Карцев. — Хотя всякие слухи имеют свойство быть преувеличенными… С рыбой же я, действительно, тягаться не умею.

Старшие геологи пожали плечами и вынули из своих рюкзаков почти одинаковые японские удочки: черные, короткие, толстенькие… Тут же они трансформировали их в шестиметровые гибкие хлысты и достали из заветных коробочек излюбленные мушки: Кривонос — из ярко-рыжих волосков, а Лещинский — что-то серебристо-мохристое… Соблюдая дистанцию метров в десять, они плавно вошли в реку по колено и выбросили лески с когтистыми мушками на стремнину. Дав мушкам сплыть по воде до отказа, выхватили их и забросили вновь… Потом вновь…

Вдруг леска Лещинского дернулась, натянулась, и тот резко подсек рыбину, а затем сильно махнул удочкой вверх. Из воды в воздух ввинтился серебристый хариус и упал вместе с леской на берег. Рыболов сноровисто вышел из воды и накрыл ладонью неистово бьющуюся по гальке рыбу.

— Ах ты, мой хороший! — восторженно приговаривал он, высвобождая крючок из рыбьей губы. — Какой красавчик, грамм на пятьсот потянет… Давненько я вас не лавливал… Но не потерял все-таки сноровки… А ты что же, Аркадий, так и будешь торчать там бестолку?

В ответ Кривонос ловко дернул удочкой, и на гальку тяжело шлепнулся темный хариус.

— О-о! Да ты, брат, черноспинного вытянул! — одобрительно-завистливо охнул Лещинский, накрывая новую добычу. — Этот будет, пожалуй, все восемьсот… Что за чудо-речка!

— Сергей! — позвал Кривонос. — Выпотроши их и сделай опалишку. А мы еще половим…

Через полчаса Карцев зычно окликнул товарищей:

— Господа рыбаки! Уймитесь, наконец! Чай стынет, рыба обугливается! Оставьте немного азарта на вечерний клев!

— Эх, сухопутная ты душа, Сергей ибн Андрей! — проворчал Лещинский, но полез из воды, сматывая удочку. В этот момент Кривонос подсек очередного хариуса, но в полете тот сорвался с крючка и упал обратно в реку.

— Ах ты гад, ушел! — воскликнул Аркадий Алексеевич, глянул бешено на Карцева, но опамятовался и нервно рассмеялся: — Что ж, всех рыб не переловишь…

И тоже пошел к берегу.

— Хороша страна Алжирия, — тем временем вещал Станислав Казимирович, мостясь на добытой Сергеем в логу валежине, — а Сибири лучше нет! Тут тебе и солнышко, и водица, и рыбка, и лесок — лепота-а! Дай-ка, кстати, опалишку: как она у тебя получилась?

Карцев выдернул один из прутьев по обрамлению костра, на которых тушил потрошеных хариусов, и подал ветерану со словами:

— Я так понимаю, Станислав Казимирыч, Вы купаться уже передумали?

— Передумал! Есть что-то очень хочется… О-о, ты ее сразу и посолил — знатно! Теперь бы еще хлебца с лучком…

Карцев, улыбаясь, подал и это, заранее порезанное, и спросил:

— А может и гарнирчику? В виде перловой каши?

— Вот уж кашу ешь сам, — подключился к застолью Аркадий Алексеевич. — Он рыбу не только не ловит, но даже не ест, — обернулся он Лещинскому и пояснил: — Костями давится…

— Нет, если осторожно, то я могу… — вяло возразил Карцев. — Но лучше не буду…

— Бедняга! — искренно посочувствовал ветеран. — Такого удовольствия себя лишаешь…

— Между прочим, монголы тоже рыбу не едят, — заметил Кривонос, обсасывая перышко хариуса. — Рыба в их реках совершенно непуганая. Вот уж где мы порезвились…

— Это ты без меня туда успел? — удивился Лещинский. — Когда и где?

— Два года назад вернулся… А работал в Западной Монголии, на продолжении нашего Алтая. Горы там, конечно, не чета здешним: сейчас и вспоминать жутковато. Зато обнаженность на хребтах почти стопроцентная. Но об этом лучше вечером поговорить, не торопясь. Маршрут-то наш продолжать треба… Налей чаю, Сергей…

— Удвойте внимание, коллеги! — предупредил Лещинский перед очередным скальным обнажением. — Я готов согласиться с Сергеем Андреичем, что до сих пор мы наблюдали набор метаосадочных пород, каждой из которых можно, при желании, отыскать аналог в разрезе Восточной зоны… Но сейчас вы увидите совершенно уникальные породы, хотя тоже метаосадочные, и, уверяю, что аналогов им на востоке не найдется… Причем, далее среди них будут и пачки вулканитов.

Не доходя метров двадцати до скального пояса над излучиной реки, они остановились. Картина пред ними была идеальна: на толще серых доломитов, по которой они последнее время шли и среди которых наблюдали столбчатые строматолиты ориентировочно среднерифейского возраста, залегала толща рыжеватых метапесчаников, отчетливо слоистых и совершенно однотипных по всей длине обнажения. Слои падали на запад под углами двадцать пять-тридцать градусов к горизонту. Тем не менее, что-то в них показалось Карцеву странным, но что, он не осознавал.

— Черт побери! — вдруг произнес Лещинский. — Да это же шарьяж! Натуральный тектонический покров! Посмотрите, какая в этих песчаниках великолепная изоклинальная складчатость! Как же я тогда ее не заметил…

Враз у Карцева чуть сместилось зрение, и он явственно увидел кое-где в слоистой толще клиновидные замки лежачих складок, крылья которых падали почти однотипно, но лишь почти, с разницей в пять градусов…

— А вот и зонка тектонического меланжа! — как ребенок обрадовался Лещинский, почти подбежав к обнажению и тыча молотком в район пологого контакта песчаниковой и доломитовой толщ. Из-под молотка сыпалась сажистая токочешуйчатая крошка.

— Вот она, повсеместно между ними, при мощности десять-тридцать сантиметров! Явный шов надвига! Ну, Сергей Андреич, — повернулся маститый геолог к Карцеву, — в точку ты угадал! Есть надвиг между вулканитами и осадочной толщей! Посрамил ты нас, серых!

— Да что ты расшаркался, Станислав Казимирыч? — возмутился Кривонос. — Ну, есть здесь надвиг, хотя еще неизвестно какой амплитуды… Но при чем тут вулканиты? Где ты их видишь?

— Будут, будут вулканиты, Аркадий, — чуть брюзгливо заверил Лещинский. — Можно подумать, ты в «рыжей» толще метабазитов не видывал…

— Видел, — согласился начальник Борисихинской партии. — Но в их контакты с метапесчаниками особо не вглядывался… А вот сейчас хочу посмотреть!

— Да тектонические они тоже, Аркадий, — тоном провидца рек Лещинский. — Не зря мы, как ни старались, не смогли пачки вулканитов внутри «рыжей» толщи откартировать — только цепляли их фрагменты… А вот что же эту толщу так перемяло, спрессовало и переместило? Уж не базит-гипербазитовая ли пластина? Как ты думаешь, Сергей Андреич?

— Я весной вам говорил и сейчас повторю, что здесь должна обнажаться обдуцированная океаническая кора — естественно, базит-гипербазитовая в своих низах. Но стоило бы все-таки на нее посмотреть воочию…

— Увидим, все увидим, коллега Карцев, — благодушно улыбнулся Лещинский. — Но не сегодня, а завтра. Пока же давайте завершим наш первый маршрут на Тиринде — он, по-моему, оказался весьма и весьма продуктивным…

В глубоких сумерках тяжело нагруженные камнями и рыбой геологи увидели за очередным поворотом реки, на другом берегу, костер.

— Эге-гей, Веня! — закричали разом Лещинский и Карцев. — Греби сюда!

— Вы чего так поздно! — откликнулся Веня. — У меня уха почти остыла… А греть ее нельзя!

— Ты греби-и… Мы и холодную съедим!

Через пять минут резиновая лодка с Веней вышла к их берегу, но ее все же снесло метров на тридцать. Карцев, загодя сбросивший рюкзак, двинулся к Вене широким шагом: помогать тащить лодку против течения.

— Да я бы и сам справился, Андреич, — встретил его Веня.

— Все равно ее дальше тянуть, а то пронесет мимо лагеря, — резонно возразил Сергей. — Из рыбы, поди, уже штабель сложил?

— Хо, хо, штабель! — осклабился Веня. — Но с полбачка засолил и на уху хватило. К тому же я таймешонка поймал. Слышь, Алексеич! — позвал он. — Я хар-рошего таймешонка выдернул, килограммов на пять!

— Я и не сомневался, Веня, — довольно откликнулся Кривонос, — что ты здесь время не теряешь… Что, выше хотите подняться? Тогда грузим рюкзаки и бредем за вами…

— Много песен я слышал в родной стороне, — вдруг начал звучно Карцев. — В них про радость и горе все пели…

— Но из песен одна в память врезалась мне — поддержал Веня…

— Это песня рабочей артели-и-и-и! — вывели оба и грянули: — Э-эх, дуби-инушка-а, уухнем! Э-эх, родима-ая, сама пойдет. Поде-ернем, поде-ернем, да у-у-ухнем!!

Улеглись по спальникам запоздно, вдоволь насидевшись у костра и наговорившись. Были тут и воспоминания: Кривоноса о Монголии, Лещинского об Алжире, Карцева об Урале и Вени об армии… Был острый диспут об итогах сегодняшнего маршрута, переросший в спор о целесообразности внесения поправок в легенду Борисихинской площади, а затем дискуссия неизбежно стала шире, перейдя на обсуждение теоретических основ современной геологии: все тех же фиксизма и мобилизма. Веню от их разговоров вконец сморило, и он ушел спать, а они все ярились и аргументировали, а когда аргументы не проходили, то вновь ярились…

Некоторое время Карцев перебирал в уме те или иные моменты дискуссии, но постепенно пригрелся, успокоился… Внезапно, вне связи с предыдущим, ему вспомнилась «Тьмутаракань», Сашка Хмельницкий, Бутусов, неказистая «богадельня»… «Э-эх, ребята-а… — с нежностью посочувствовал он оставшимся в глуши пространства и существования бедолагам. — Ведь жизнь может быть так интересна и увлекательна, так сложна, полна загадок, разгадывать которые и предназначен человек, имеющий гордую приставку sapiens…»

После этой сентенции он счастливо улыбнулся и вскоре уснул.

Красноярск, 2003–2016 г.

Content

Васильев Николай
ТРИ ЖИЗНИ ОДНОГО ИЗ НАС

Скучная жизнь

Глава первая Досуг в чужом городе

Глава вторая Заманчивое предложение

Глава третья Второй досужий вечер

Глава четвертая Доля примацкая

Глава пятая В «богадельне»

Глава шестая Катастрофа

Романтическая жизнь

Глава первая Внедрение через внедрение

Глава вторая Марш-бросок

Глава третья Новоселы в тайге

Глава четвертая Банный день

Глава пятая Первый маршрут

Глава шестая Жутики

Глава седьмая Жуткие жутики

Глава восьмая Опять про «любовь»

Глава девятая Вдвоем с Чебурахой

Глава десятая На реке с Чебурахой

Глава одинннадцатая Новые друзья

Глава двенадцатая Новая пассия

Глава тринадцатая Бал-маскарад

Глава четырнадцатая После бала

Настоящая жизнь

Глава первая Несуразности

Глава вторая Мартовские коты

Глава третья Знаменитый апрель

Глава четвертая Как цифирью руды ищут

Глава пятая Перехват

Глава шестая Поиск руд куском проволоки

Глава седьмая Бедная Люда

Глава восьмая Патетическая