Элен Каррер д’Анкосс

Генерал де Голль и Россия

Наш упадок начался с войны Наполеона с Россией.

Шарль де Голль

Предисловие

Генерал де Голль и его внешняя политика уже послужили предметом многочисленных исследований. Франко-советские отношения, какими их представлял себе основатель V Республики, также нельзя отнести к непопулярным сюжетам: они изучены с самых разных ракурсов. Есть ли смысл к ним возвращаться? И зачем это делать именно сейчас? Принимать этот вызов, а это именно вызов, стоит хотя бы потому, что мир, который мы на протяжении двух десятилетий считали стабильным и предсказуемым, к 2017 г. перевернулся вверх дном. Распад СССР и окончание «холодной войны» создавали иллюзию того, что зарождается мир гармонии и примирения, объединяющийся вокруг общечеловеческих ценностей, на основе общепризнанной модели. Но Россия, правопреемница СССР, отвергшая коммунизм и отказавшаяся от империи, своего места в этом мире так и не обрела. Сначала из-за хаоса переходных девяностых годов. Затем с приходом к власти Владимира Путина, когда стало очевидным взаимное непонимание Запада и России. Запад, торжествовавший победу над Империей зла, не мог рассчитывать на то, что Россия интегрируется на его условиях в однополярный, а значит, американский мир, возникший по окончании «холодной войны». Тем более не мог он рассчитывать на то, что эта страна изменится по западному образу и подобию. Путин изначально воспринимался как диктатор, опасный правитель, придерживающийся традиционных для России «империалистических» взглядов. У западных дипломатов, имеющих дело с этой столь трудной для понимания страной, проснулись рефлексы, выработанные «холодной войной». И второе десятилетие XXI в. развеяло иллюзии о рождении нового мира, которому чужды реалии «холодной войны». Понятия «государство», «нация», «великая держава» обрели былую значимость. Американская держава – со времен окончания «холодной войны» имеющая статус «гипердержавы» – остается, разумеется, в этом отношении эталонной, но США больше не единственная держава, определяющая вектор развития международных отношений. И что касается нашей темы, Россия как великая держава – пусть и со всевозможными оговорками – утвердилась в качестве полноправного участника нового мирового беспорядка. Ее уже нельзя держать на обочине мира: назрел пересмотр соотношения сил. Это касается и Франции, которая на протяжении веков поддерживала с Россией неровные, противоречивые, но тесные отношения и внешнюю политику которой после «холодной войны», и в особенности в 2008–2016 гг., как и политику других мировых держав – США, Евросоюза, характеризовало отдаление от России.

Именно здесь выходит на первый план стратегическое видение генерала де Голля. Оно остается – чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться ко всем политическим выступлениям – постоянным ориентиром во Франции. А ведь для генерала отношения между Францией и Россией имели особое значение, подтверждающее суверенный статус нашей страны. Не он ли говорил Алену Пейрефиту в 1965 г.: «Наш упадок начался с войны Наполеона с Россией»? Россия и Франция, близкие друг другу, объединенные осознанием общности своих интересов и исторических судеб, это постоянные составляющие философии де Голля. Поскольку Россия рассматривалась генералом как союзница в тылу, необходимая для безопасности страны, но в еще большей степени потому, что она являлась частью его концепции европейского равновесия и его представления о месте Европы в мире. Между тем оно также – и в этом никто не сомневается – требует в 2017 г. пересмотра, пусть даже мы пока не знаем, как он будет осуществляться. Во времена переоценки геополитических ориентиров нелишним будет обратиться к философии и опыту генерала. Да, мир уже не тот, каким он его оставил, но нынешние потрясения подтверждают его представления о важности государств и наций, о неизменности баланса сил и о снижении роли идеологии. Политика генерала де Голля по отношению к России часто вызывала возражения, его обвиняли в оппортунизме, наивности, суетливости. Но если рассматривать его отношения с Россией в долгосрочной перспективе, можно констатировать актуальность его оценок и по достоинству оценить его опыт. Франко-русские отношения и политика генерала де Голля в этой сфере охватывают три десятилетия. Десятилетия, отмеченные переломными моментами – Второй мировой войной, «холодной войной» и попытками поворота во внешней политике, предпринятыми генералом де Голлем – в первую очередь с целью выйти за пределы мира, созданного «холодной войной». Какой еще государственный деятель может похвастать тем, что вел столь длительную политику в столь сложных условиях в столь важной области? Более того, ни у одного государственного деятеля, кроме него, не было столь богатого опыта взаимодействия с теми, кто правил СССР, то есть одной из двух сторон биполярного мира, исчезнувшего в 1992 г. Не считая Ленина, который умер гораздо раньше, и Горбачева, пришедшего к власти спустя много лет после смерти де Голля, генерал был знаком и вел переговоры со всеми советскими вождями. Между тем, поскольку речь идет о политической системе, в которой решающее влияние у того, кто находится у руля, знакомство генерала де Голля со Сталиным, Хрущевым и Брежневым – это характеристика исключительно его политической деятельности, которой не может похвастать ни один современный ему государственный деятель. Вот почему его политика и его опыт, если не дробить их на эпизоды, а рассматривать в совокупности, на всем протяжении и в ретроспективе, позволяющей подводить итоги, могут внести неоценимый вклад в современную геополитическую мысль.

В тот момент, когда развеиваются все иллюзии, касающиеся международных отношений, когда на глазах меняется карта мира и он перестает быть исключительно американским, уникальным опытом генерала де Голля и его отношений с Россией, которую он видел за фасадом СССР, нельзя пренебрегать. Размышлениям об этом и посвящена данная книга.

Введение Франция – Россия: груз прошлого

Расположенные каждая на своем краю европейского континента Франция и Россия долго игнорировали друг друга. Да, мы знаем, что в 1050 г. княжна Анна Киевская, дочь Ярослава Мудрого, прибыла во Францию, чтобы сочетаться браком с королем Генрихом I. Но мы знаем также, что она была разочарована состоянием дел в своем новом отечестве, которое, по ее мнению, сильно отставало в плане культуры и цивилизованности от родного княжества, служившего тогда блестящим образцом христианской цивилизации. Затем на Киевскую Русь обрушилось татарское иго, на три века отрезавшее зарождавшуюся Россию от Европы и от Франции. Лишь в XVI в. Московия заменила Киев в качестве политической сердцевины необъятной русской земли. Эта земля тут же привлекла внимание английских купцов, в то время как Франция поздновато ею заинтересовалась. Генрих IV, впрочем, чувствовал мощь, таящуюся в этом загадочном краю, и желал, чтобы его соотечественники последовали английскому примеру. Но против этого выступал Сюлли, утверждавший, что неизведанная Русь – не что иное, как азиатское захолустье, населенное варварскими и дикими народами.

Действительно, в Европе сложился именно такой образ России благодаря побывавшим там путешественникам. Уже в середине XVI в. Герберштейн, посланник императора Максимилиана I и автор первых и наиболее полных путевых заметок о России[1], отнесся к ней с любопытством и интересом, придя, тем не менее, к заключению, что Московия страна варварская и чуждая европейской цивилизации.

Век спустя француз по имени Жак Маржерет[2], шесть лет находившийся на службе сначала у Бориса Годунова, а затем у Лжедмитрия I, выпустил нашумевший труд, который вызвал живой интерес у французов, стремящихся понять нарождающуюся империю Ивана IV и механизм опустошивших ее кровавых смут, эхо которых докатилось до Европы.

Маржерет описывает одновременно и растущую державу, которую Франция и Европа уже не могут игнорировать, и дикий народ, нравы которого вызывают отторжение у европейцев. Основные черты этого народа, по его мнению, лень, пьянство, беспрекословное подчинение властям и обычаи, порочные до того, что превосходят силу воображения.

Минуло еще три десятилетия, и ученый Адам Олеарий, хорошо знакомый с языком и историей страны пребывания, привез из длительной экспедиции не менее увлекательный труд, озаглавленный «Москва, Татария и Персия»[3]. Его суждение о Московии тем более достойно внимания, что книга выдержала во Франции пять изданий подряд, каждое из которых с восторгом принимала образованная публика. Олеарий пишет: «Когда наблюдаешь нравы и образ жизни московитов, то придется признать, что нет более варварского народа… Они лукавые, хитрые, упрямые, настойчивые, дерзкие и бесстыдные, их рассудок подчинен силе, и они отказались от всевозможных добродетелей, чтобы погрязнуть во всевозможных пороках». Описав эти пороки, среди которых и содомия, упоминаемая почти всеми путешественниками, Олеарий заключает: «Они живут по-скотски».

Во всех этих повествованиях описывается набирающая силу страна, управляемая тиранической властью и населенная варварами. Все путевые заметки подобного рода имели большой успех во Франции и, несомненно, способствовали тому, что у французов сложился внушающий тревогу, и даже страх, образ «чуждого» мира, о чем свидетельствует и позиция Сюлли. Желание держаться от этого мира подальше объединяло тех, кто правил Францией, и общественное мнение, подпитывавшееся такими путевыми очерками. Возможно, это объясняет длительное отсутствие отношений между Францией и Россией на межгосударственном уровне. Одним из первых официальных контактов между двумя странами стало письмо, которое царь Алексей, второй представитель династии Романовых, 29 января 1653 г. направил Людовику XIV. В письме, написанном на церковнославянском, государь жаловался на Речь Посполитую, тень которой нависала над русским государством. Эта попытка втянуть Францию в русско-польские распри не имела продолжения, поскольку дипломатия Франции отныне использовала Королевство Польское для сдерживания империи, формирующейся на другом конце континента.

«Антироссийский» выбор Франции был подтвержден в 1697 г., в ходе «Великого посольства», устроенного молодым царем Петром Алексеевичем с целью поучиться у Европы. При главных европейских дворах раскрыли инкогнито русского государя и оказывали ему теплый прием. Однако Людовик XIV не последовал общему примеру и дал понять путешественнику, что тот не будет дорогим гостем в его королевстве. Лишь в 1717 г. регент загладил нанесенную обиду и со всеми почестями принял того, кто уже торжествовал победу над Швецией Карла XII, еще одной страной, призванной, как надеялись французские политики, сдержать российскую силу.

К этому времени общественное мнение во Франции уже изменилось, и победы Петра Великого сыграли здесь не последнюю роль. Олеарий, несмотря на жесткость своих отзывов о России, в то же время отмечал, что московиты храбрые воины и их военачальникам недостает только опыта.

В 1710 г., незадолго до визита Петра в Париж, вышла книга – также имевшая успех у публики, – посвященная войне со Швецией[4]. В книге утверждалось, что «сегодня московиты бывают во всех уголках Европы, набираются знаний и хороших манер» и что «Петр уже изгнал из своих владений царившее в них варварское невежество».

В это же время в Париже зачитываются романом «Князь Ковшимен», авторство которого приписывается аббату Шуази. В этой анаграмме легко угадывается Меншиков, фаворит Петра Великого. В романе разворачивается настоящая сказочная история ученика пирожника, торговавшего пирожками на московских улицах, ставшего в России светлейшим князем, князем Священной Римской империи, советником монарха и генералиссимусом. Мораль истории в том, что в России личные качества позволяют подняться из самых низов на вершины государственной власти, а значит, людьми здесь движет прогресс. Роман ждали оглушительный успех и многочисленные переиздания. От пренебрежительных некогда взглядов на Россию до этого всплеска интереса ко всему русскому пройден значительный, но занявший не так много времени путь. В 1697 г. Людовик XIV предпочитает игнорировать Петра Великого; ровно двадцать лет спустя «Королевский альманах», который до тех пор бойкотировал Россию, упоминает ее среди великих европейских держав. Придворный летописец Сен-Симон становится глашатаем франко-русской дружбы. Альбер Лортолари назвал его «первым французским русофилом»[5]. Фонтенель, в свою очередь, вознес хвалу Петру Великому, подчеркнув, что «он сделал философию наперсницей искусства управления». Таким образом, речь идет о просвещенном монархе. Распространителями моды на все русское были французские философы, которые в XVIII в. задавали тон во Французской академии, в Академии наук и диктовали свои взгляды общественному мнению, и без того настроенному вполне русофильски. Вольтер, Дидро, Гримм – все они внесли лепту в признание модернизации империи, осуществленной Петром Великим и двумя его наследницами, Елизаветой I и Екатериной II.

Несомненно, Людовик XV, разделявший настроения скорее Людовика XIV, чем регента, не решался уступать русской моде. В середине XVIII в. на отношение короля влияло уже не отсутствие знаний об этой отдаленной стране или ее репутация как варварского края, а опасение увидеть, как в Европе вырастает держава, обладающая – это подчеркивали все путешественники – огромной территорией и неистощимыми природными ресурсами. Конкуренция России с точки зрения силы, вот что беспокоило короля Франции, озабоченного авторитетом своей страны в Европе. И это объясняет, почему он пытался оспорить легитимность Екатерины II, почему продолжал – через свою тайную разведывательную сеть – упорно настраивать Польшу против России и даже поддерживать Османскую империю в борьбе с этим потенциальным соперником. Более того, он использует королевский протокол против государыни так беспокоящей его страны – Екатерины II, – отказывая ей в праве на императорский титул. Это станет предметом беспримерных дрязг Версаля и Санкт-Петербурга. Тем не менее, несмотря на враждебность короля, мода на Россию наложила отпечаток на общественное мнение. XVIII в. оказался для французских писателей золотым веком русского миража.

Пелену иллюзий развеял Кюстин своей книгой «Россия в 1839 году», которая сразу же стала бестселлером первой половины XIX в. Эти путевые заметки, имевшие ошеломляющий успех, перевернули все устоявшиеся представления. Чудна судьба Кюстина, отправившегося в Российскую империю искать утешения после несчастий, постигших его родных, которые пали жертвами революционных событий. Но страна, где он надеялся найти прибежище, вызвала у него отвращение, и это омерзение, перемешанное с ужасом, пронизывает всю его книгу.

Россия, которую он увидел, это Россия Николая I, считавшего себя поборником европейского порядка и консерватизма. Кюстин описывает не только самый гнусный деспотизм, угнетающий отдельных личностей и целые народы («Да здравствует Польша!» – восклицает отныне вся Франция вслед за Кюстином), но и человеческую массу, достойную своих правителей – русского человека, слабого, даже немощного, послушного, безынициативного, рабскую душонку, которая сама призывает к побоям и тирании.

Существует множество причин, объясняющих невероятный успех Кюстина и поворот общественного мнения от моды на Россию до ненависти к ней. Прежде всего, Николай I был деспотом, но он стремился также укрепить авторитет России на Черном море. После Швеции, униженной Петром Великим, Польши, практически ликвидированной Екатериной II, казалось, наступает черед Османской империи, последнего противника России, которого так долго поддерживала Франция. Спор из-за Святых мест, воспринимавшийся в 1850 г. просто как «тяжба монахов» (как писал французский посол в Константинополе), привел к войне Франции и России в Крыму. После столкновения Наполеона и Александра I конфликт Наполеона III и Николая I положил начало уже не газетной, не дипломатической, а настоящей франко-русской войне. Второй раз в своей истории два географически отдаленных друг от друга народа, не имевших взаимных территориальных претензий, сошлись в сражении, и сражении жестоком. В глазах французской публики славы Севастополя 1855 г. должно было бы хватить, чтобы стереть из памяти казаков, расположившихся в 1815 г. биваком на Елисейских полях. Но в «Сельском враче» Бальзака, вышедшем в 1832 г., Гогла объясняет, почему столь живучи противоречия между Францией и Россией: «…прекрасная Франция… попробовала покорить русских, отогнать за их же пределы, чтобы они нас не съели, уж такая привычка у Севера». Здесь на первый план выходит страх перед русскими, под который Кюстин подвел теоретическую базу.

В то время как Франция становится антироссийской, а общественное мнение определяется риторикой де Кюстина, в России рассеивается европейский, а значит, и французский мираж, столь способствовавший сближению двух стран. От Петра Великого до правления Николая I необходимость подражать Европе никогда не ставилась под сомнение. Прогресс подразумевал «европеизацию» и разрыв с русской спецификой. Французская революция и ее последствия, несомненно, поумерили этот энтузиазм, и великий историк Карамзин пишет в 1795 г.: «Век просвещения! Я не узнаю тебя – в крови и пламени не узнаю тебя»[6].

В царствование Николая I западный мираж еще активнее стали ставить под сомнение. Историк Погодин констатировал в 1841 г.: «“Европейский” период русской истории уступает место периоду национальному». Это сомнение в Европе, в ее авторитете подпитывает риторику славянофилов, для которых русское своеобразие – определяющий фактор истории и прогресса России. На обоих концах Европы во взглядах, направленных друг на друга, читается враждебность, причем и те, и другие ссылаются на историю и цивилизацию.

Франко-русские отношения – это «пряжа Пенелопы», и принялись за нее, чтобы примирить враждующие страны, опять-таки литераторы. Во второй половине XIX в., отмеченной двумя франко-русскими войнами, именно великие французские писатели взяли сторону России. Бальзак, собиравшийся посвятить «Полковника Шабера» Кюстину, отказался от этой идеи после выхода книги маркиза и порвал с ним все отношения. А помимо него, Ламартин, Виктор Гюго, Теофиль Готье также проложили дорогу к переоценке России. Затем пришло время переводов шедевров русской литературы, которые Мериме предложил вниманию читающей Франции, и моды на «русский роман», у истоков которой стоял Эжен-Мельхиор де Вогюэ, познакомивший соотечественников с Пушкиным, Достоевским, Толстым. После проклятий Кюстина общественное мнение Франции открыло для себя совершенно иной мир, мир классиков русской литературы, мир, обладающий также уникальной историей, о которой поведал публике в присущей ему рассудительной манере Анатоль Леруа-Болье. И «Ревю де дё монд», со своей стороны, внес значительную лепту в пополнение знаний о России.

XIX век, век шовинистического угара и ненависти, завершался великой эпохой франко-русской дружбы. В обеих странах писатели представлены переводами своих произведений, имеющих и там, и там огромный успех. Хотя немецкая философия перехватила эстафету у идей Просвещения в России, французский остался языком элиты. Французские предприниматели обустраиваются в России, а вкладчики расхватывают облигации «русских займов». Германская империя, которую по горячим следам Седанской катастрофы Бисмарк строит в самом сердце Европы, и «страх перед немцами» заставляют забыть о страхе перед русскими. Французские правители осознают, что эта держава, которую так долго боялись, может стать противовесом Германии и замечательным тыловым союзником. За русским миражом последовал союз, заключенный в 1894 г. и подтвержденный военной конвенцией. Тому, кто впоследствии станет последним русским императором, в Париже устроили тогда небывалый прием, поскольку он воплощал в себе надежду на сохранение равновесия в Европе. Любопытно, что торговля в этом отношении отставала. Хотя Россия изыскивала во Франции капиталы, необходимые для ее развития, благодаря высокому спросу на облигации «русских займов», треть российского экспорта и половина импорта по-прежнему приходились на Германию, а объемы торговли с Францией были вдесятеро меньше.

С 20 по 23 июля 1914 г. президент Французской республики Пуанкаре и премьер-министр Вивиани находились в России. Месяцем ранее произошло Сараевское убийство, тем не менее президентский визит отменен не был. Все еще сохраняли сдержанный оптимизм. 4 августа (28 июля. – Примеч. пер.) разразилась война, а 5 сентября три участницы Антанты – Франция, Россия и Англия – подписали Лондонскую декларацию, которая обязывала их не заключать сепаратный мир. Это обязательство имело особую ценность для Франции, которая первой испытала на себе мощь немецких войск и благодаря наступлению русских летом 1914 г., пусть даже оно дорого тем обошлось, сумела совершить свое чудо на Марне. Франко-русский союз действовал!

Но внутриполитические события ускорили крах русской монархии и приход к власти Ленина, сторонника сепаратного мира, подписанного в итоге в Брест-Литовске в марте 1918 г. Франко-русский союз был расторгнут, сменившись очередным витком вражды.

Более того, 14 января 1918 г. ленинское правительство, которое четырьмя днями позже разгонит Учредительное собрание, аннулировало все долги своих предшественников, в том числе по облигационным займам во Франции и в Англии. (Декрет ВЦИК об аннулировании всех внешних и внутренних долгов датирован 21 января по старому стилю [3 февраля по новому стилю] 1918 г. Учредительное собрание разогнано декретом ВЦИК от 6 [19] января 1918 г., одобренным СНК 18 [31] января. – Примеч. пер.) Долговые обязательства перед Францией оценивались по состоянию на 1914 г. в двенадцать с лишним миллиардов франков, приходящихся на несколько миллионов держателей царских займов. Отказ от политических и финансовых обязательств дискредитировал Россию в глазах французского общественного мнения, пусть даже эту катастрофу устроила другая, большевистская Россия. Отныне Россия превратилась для Франции в страну «человека с ножом в зубах». В то же время для части общества, выросшей в 30-е годы ХХ в., это была страна, несшая надежду для человечества. Вплоть до 1924 г. Россия, отказавшаяся от своих обязательств и в то же время проповедующая всемирную революцию, являлась врагом как официальной Франции в целом, так и разоренных держателей царских займов. И восстановленная Польша, не пожелавшая брататься с революционными войсками, вновь стала ключевым союзником, способным, как надеялись, сдержать Россию. Реванш королевской тайной дипломатии?

Бесконечные колебания маятника франко-русских отношений, ставших франко-советскими, политический реализм привели в 1924 г. к примирению (вопрос долгов не обошли вниманием, но они находились уже не на первом плане) – сначала в виде признания СССР де-юре правительством Эррио 28 октября 1924 г. Вскоре после этого французское руководство было вынуждено обратить внимание на возрождение угрозы со стороны Германии. Приход к власти Гитлера в 1933 г., его неприкрытое высокомерие, приведшее к выходу Германии из Лиги Наций, постоянные нарушения статей Версальского договора – все способствует тому, чтобы тема союзника в тылу вновь обрела актуальность. 2 мая 1935 г., по завершении крайне сложных переговоров с Москвой, Пьер Лаваль подписывает с советским полпредом Потемкиным Договор о взаимной помощи между СССР и Францией, а в сопутствующем Протоколе подписания приводилось официальное разъяснение статей договора. Он заключался сроком на пять лет, по прошествии которых автоматически оставался в силе до денонсации одной из сторон. Лаваль беседовал в Москве со Сталиным, о котором отзывался как о «хладнокровном, сдержанном, суровом», но в то же время «приятном человеке»: «Он начинал так же, как и я, мы сразу же окунулись в революционную среду».

Сталин считал, что пакта недостаточно и его необходимо дополнить военным соглашением. Тогда Лаваль добился того, чтобы Сталин надавил на французских коммунистов, дабы те не чинили препятствий наращиванию военного потенциала Франции. 15 мая по итогам встречи Сталина и Лаваля в Париже было опубликовано совместное коммюнике, гласившее: «Товарищ Сталин высказал полное понимание и одобрение политики государственной обороны, проводимой Францией в целях поддержания своих вооруженных сил на уровне, соответствующем нуждам ее безопасности». Пришедшая в полное замешательство французская компартия была вынуждена сворачивать свою антимилитаристскую пропаганду – в первую очередь выступления против увеличения срока военной службы до двух лет – и голосовать за военные кредиты. «Марсельеза» на ее демонстрациях сменяет «Интернационал» или следует за ним, а трехцветное знамя соседствует с красным. Французские коммунисты оказались застигнуты врасплох, поскольку не уделили должного внимания жестокой встряске, которую в то время Сталин устроил Коминтерну. Ему надлежало повиноваться беспрекословно.

Бесконечно обсуждавшееся военное соглашение, на котором настаивал СССР, застопорилось из-за трудностей во взаимоотношениях с Польшей. Это объяснимо, поскольку польские руководители, убежденные, что их страна может оставаться в стороне от германо-советского соперничества, и одержимые страхом быть втянутыми в орбиту СССР, упрямо пытались лавировать между обоими беспокойными соседями и отказывались в случае конфликта на Западе пропускать советские войска через территорию Польши. Выхода из тупика не предвиделось, а 24 августа 1939 г. был подписан германо-советский пакт, положивший конец всем дискуссиям. 27 августа маршал Ворошилов в интервью «Известиям» заявил: «Не потому прервались военные переговоры с Англией и Францией, что СССР заключил пакт о ненападении с Германией, а наоборот, СССР заключил пакт о ненападении с Германией в результате, между прочим, того обстоятельства, что военные переговоры с Францией и Англией зашли в тупик…» 1 сентября немецкие войска вошли в Польшу, а 3 сентября Франция и Англия, связанные обязательствами перед Польшей, объявили войну Германии. Началась страшная война, длившаяся шесть лет.

И в который раз Россия, а на тот момент СССР, «связавшийся с заклятым врагом», вновь становится недругом Франции. Маятник франко-русских отношений качнулся вновь.

Нужно напомнить, дабы завершить эту преамбулу, что в феврале 1917 г., накануне падения царской империи, Гастон Думерг, принимавший участие в конференции союзников в Петрограде, созванной для координации планов военных действий, получил поручение добиться от царя письменного согласия на удовлетворение требований Франции относительно ее границ с Германией. План Франции состоял из четырех пунктов: возвращение Эльзаса и Лотарингии; возвращение в состав французской территории всего металлургического района до границ бывшего герцогства Лотарингия, равно как и каменноугольного бассейна долины реки Саар; выделение из состава германского государства и «освобождение от всякой политической и экономической зависимости от него» всех остальных областей, расположенных на левом берегу Рейна; наконец, образование из областей, не вошедших в состав французской территории, расположенных на левом берегу Рейна, «автономного и нейтрализованного государства», которое «должно пребывать под оккупацией французскими войсками до тех пор, пока вражеские страны не удовлетворят полностью всех условий и гарантий, включенных в текст мирного договора».

Царь дал на это согласие, оформленное обменом соответствующими нотами между министром иностранных дел России Покровским и французским послом Палеологом. Впоследствии французское правительство пыталось добиться от Временного правительства подтверждения данных обязательств, но затем последовали стремительные политические перемены в Петрограде, маневры Керенского и даже призыв папы Бенедикта XV к «справедливому и прочному миру», в котором, похоже, цели войны связывались с уже устаревшим представлением о грядущем мире. В этом вопросе, касающемся будущего германского единства и восточных границ Франции, за генералом де Голлем тянулся шлейф нерешенных споров и неудовлетворенных притязаний, о которых он знал лучше кого бы то ни было, что явно прослеживается в его диалоге со Сталиным.

* * *

К чему этот длинный исторический экскурс, если книга посвящена истории ХХ в.? К тому, что ни один государственный деятель не увлекался историей так, как де Голль, обладавший обширнейшими и глубочайшими знаниями о прошлом Европы, о ее культуре и мифах. Но еще и к тому, что эти насыщенные отношения между двумя странами, географически отдаленными друг от друга, отношения, которые характеризовались постоянной сменой взаимного притяжения и отторжения, союза и конфликта, подпитывавшиеся с обеих сторон раздумьями историков и писателей, являлись неотъемлемой частью мышления и сознания генерала де Голля. И, наконец, к тому, что проблемы и действующие лица, с которыми он столкнулся, когда, в свою очередь, в 1944 г. взялся за ту самую «пряжу Пенелопы», были теми же, что и в годы его молодости в Польше. Они предвосхитили трудности, которые он позже испытает в общении со Сталиным, уже имея за плечами опыт работы в штабе и Военном министерстве.

Наконец, нельзя не вспомнить, что в долгой истории франко-русских отношений, касающихся двух стран, двух народов, всегда имелся третий участник: Германия, сначала Пруссия, затем созданная Бисмарком империя. Присутствие между двумя расположенными по краям Европы, то враждующими, то дружащими государствами германской нации почти постоянно задавало тон их отношений или оказывало давление на них. Особенно показателен в этом отношении XIX в., с наследием которого предстояло разбираться генералу де Голлю. Настоящее нельзя постичь, не обратившись к прошлому, и генерал де Голль был убежден в этом более чем кто-либо еще.

I

Де Голль – Сталин. Тыловой союз

17 июня 1940 г. французская армия в беспорядке отступает, а обезумевшее от страха население бежит от немецких захватчиков. Правительство, оставив столицу, перебралось в Бордо. Глава правительства Поль Рейно подал в отставку, уступив место маршалу Петену. Герой Вердена тут же обнародовал свое намерение выяснить у Гитлера, на каких условиях тот согласится заключить перемирие. В обстановке всеобщего смятения заместитель военного министра генерал де Голль заявил в тот же день с поразительной уверенностью: «Немцы проиграли войну. Они обречены, а Франция должна продолжать сражаться»[7].

С этими словами он обратился к Жану Мистлеру, секретарю парламентской комиссии по законодательству, с которым встретился по пути в аэропорт Мериньяк, откуда собирался вылететь в Великобританию. Этот, по сути, тайный вылет был обставлен в авантюрном духе. Де Голль покидал Францию на британском самолете в обществе представителя Уинстона Черчилля генерала Спирса, организовавшего этот рейс, а главное, встречу де Голля и Черчилля, которая планировалась по прибытии генерала на Даунинг-стрит, 10.

Де Голль – Черчилль: непростые отношения

Что представлял собой на тот день бывший заместитель военного министра в глазах английского премьера? И чего ожидал Черчилль от своего визави? На самом деле немногого, настолько безнадежной выглядела ситуация. В случае заключения перемирия, о котором просила Франция, Англия оставалась с Германией один на один. Предложенный несколькими днями ранее проект франко-британского союза, общего правительства, по сути, военного кабинета под председательством Поля Рейно, и продолжения борьбы с участием всех французских соединений приказал долго жить. Черчилль знал, что Франция прекратит сражаться, и задавался вопросом о том, как предотвратить дрейф в сторону Германии страны, управляемой маршалом Петеном. Как не допустить, чтобы французский флот попал в руки неприятеля? Как уберечь независимость Французской империи от посягательств немцев? И какой могла бы быть при решении столь серьезных задач роль этого до сих пор почти неизвестного генерала де Голля? Нельзя отрицать, что он произвел впечатление на Черчилля своей решительной позицией, своим отказом признавать поражение и своим сразу же высказанным пожеланием, выражаясь его же словами, «поднять флаг», то есть известить о своем присутствии в Лондоне, призвать оттуда к патриотическим чувствам сограждан и предложить им проект: сопротивляться. Черчилль согласился с его доводами и предоставил ему трибуну для выступления, пригласив генерала на «Би-Би-Си».

18 июня генерал де Голль зачитал в студии «Би-Би-Си» на микрофон «известный текст», как он называет его в своих «Мемуарах»[8]. Но этот текст, слегка смягченный по требованию Черчилля, мало кто услышал – по крайней мере, в тот же день – во Франции. Осталось главное – фраза, которая всегда будет неразрывно связана с легендой о генерале де Голле: «Франция проиграла битву, но не проиграла войну».

Эти поразительные слова раздались в эфире в тот самый час, когда Гитлера просили назвать условия прекращения боевых действий. Но разве не о том же говорил генерал Жану Мистлеру накануне? И он добавил к этому, что именно на него ложится ответственность за капитулировавшую Францию.

Можно понять, почему Черчилль, слушая рассуждения этого генерала о том, что он берет на себя ответственность и воплощает в себе «судьбу Франции» или, скорее, надежду Франции, все-таки колебался в выборе места, которое могло быть ему отведено в конфликте. Тем более что и в британском правительстве не было единства мнений по этому поводу, и министры относились, скорее, сдержанно к малоизвестному политику, не вписывающемуся ни в какие рамки и произносящему чересчур смелые речи. Но 22 июня все радикально изменилось. Перемирие, подписанное на станции Ретонд, вдребезги разбило оптимистические иллюзии насчет способности Франции к сопротивлению. Французское правительство не заняло нейтральной позиции по отношению к Германии и не собиралось перебазироваться из Франции в Африку. В итоге де Голлю нашлось место в расчетах англичан. Черчилль заручился согласием кабинета, столь нерешительного еще несколькими часами ранее, на проект генерала де Голля образовать на английской земле Французский национальный комитет, который Черчилль называл также «Советом освобождения»[9].

24 июня в новом выступлении на «Би-Би-Си» де Голль объявил, что французское правительство и государственные институты больше не в состоянии функционировать, вследствие чего единственной законной властью является Французский национальный комитет. Эти претензии на легитимность подняли волну враждебности со стороны большинства влиятельных французов, оказавшихся тогда в Лондоне, среди которых были посол Корбен, Алексис Леже, а также Жан Монне. Сомнения, которые выражали эти деятели, охватили и британцев, некоторые начали говорить, что генерал де Голль признан лишь как инициатор создания комитета, чьи функции сводятся к организации приема в Англии французов, желающих продолжать борьбу.

Мы не будем здесь рассказывать о многочисленных неудачах, которые потерпел в Лондоне генерал де Голль, пытаясь убедить своих корреспондентов, что правительство Бордо, ставшее впоследствии правительством Виши, самим фактом подписания перемирия потеряло всякую легитимность и только он может объединить вокруг себя тех, кто отвергает столь позорную капитуляцию.

Если стоит здесь вспомнить один из этих эпизодов, самый первый, то для того, чтобы подчеркнуть весь дискомфорт изоляции, в которой оказался де Голль. Можно, таким образом, оценить его невероятную способность игнорировать или отрицать свое положение, что он делал с той же страстью, с какой отрицал очевидную непобедимость гитлеровских войск.

И в самом деле, 17 июня, когда казалось, будто ничто не может остановить Гитлера, готового пуститься в пляс на площади Звезды, пока его войска проходят маршем по Елисейским Полям, де Голль хладнокровно заявляет, что Франция проиграла только битву, а Германия уже проиграла войну!

Красной нитью в его высказываниях проходила еще и убежденность в миссии, которая на него возложена: именно он должен объединять вокруг себя французов, и именно он может воплощать в себе Францию. Здесь интересно обратиться к его портрету, составленному его внуком в посвященных генералу воспоминаниях: «22 ноября 1939 года Шарлю де Голлю исполняется сорок девять лет. Вы не отмечаете день рождения. Семейные традиции празднования не предусматривают. Кроме того, вы полагаете, что бурное прошлое поставило крест на вашей профессиональной карьере». И двумя страницами далее: «22 ноября 1940 года, вам пятьдесят лет, и ваша жизнь по-настоящему начинается в том возрасте, когда она обычно уже клонится к закату, благодаря внезапному возникновению в ней неслыханных, невероятных событий. “Сражающаяся Франция” на марше»[10].

Известно, что в 1939 г. генерал де Голль задавался вопросом: «Останусь ли я в армии? И какое заурядное будущее меня там ждет? С военной точки зрения, я ведь тоже буду чувствовать себя лишним».

Из приведенной цитаты Ива де Голля следует, что именно эти события, катастрофа, которую потерпела Франция, преобразили человека, заставив его найти в себе, в глубине своей души, желание взять в свои – и только в свои – руки судьбу Франции.

Но здесь возникает один вопрос. Как этот военный, чье знание стратегии, чьи исторические знания никогда не оспаривались, мог в июне 1940 г. верить в поражение Германии, пусть даже в перспективе? Разве международное положение не приводило к противоположным выводам?

После французской катастрофы Англия осталась одна перед лицом противника, полного решимости навязать всему свету pax germanica. Соединенные Штаты, столь поздно вступившие в Первую мировую войну, похоже, не были склонны торопиться и в 1940-м. Англия начнет получать помощь по ленд-лизу лишь в следующем году, в марте 1941 г. А на европейском континенте Гитлер имеет дело лишь с уже побежденными им государствами и с Советским Союзом, с которым его связывает заключенный в сентябре 1939 г. пакт, позволивший расчленить Польшу и Чехословакию. Противопоставить его силе, по всей видимости, нечего. И никто тогда еще не представлял, что советско-германский союз может быть расторгнут.

Отношения де Голля с англичанами, и прежде всего с Черчиллем, были неровными и непростыми. Едва его признали в качестве главы ФНК, как происходит трагедия в Мерс-эль-Кебире – уничтожение английскими соединениями большей части французского флота. Тысяча триста восемьдесят моряков погибли, триста семьдесят ранены, все французские корабли, находившиеся в британских портах, подвергнуты досмотру, а их экипажи интернированы. Де Голль просто кипел от возмущения. Его первой реакцией стали ярость и негодование. Он хотел порвать с Англией, уехать подальше, в Канаду, отказаться от продолжения борьбы. Но в итоге он все же согласился с доводами генерала Спирса, который объяснил ему необходимость этого тяжелого решения. 8 июля де Голль взял слово на «Би-Би-Си», не только для того, чтобы высказать вслух все свои чувства, свое неприятие случившейся трагедии, но и для того, чтобы попросить своих соотечественников «проанализировать факты с единственной точки зрения, которая должна иметь решающее значение: с точки зрения победы и освобождения. В силу позорного обязательства правительство, находящееся в Бордо, согласилось выдать наши корабли врагу. Нет ни малейшего сомнения в том, что противник, из принципа или в силу необходимости, использовал бы их в будущем либо против Англии, либо против нашей собственной империи»[11].

Черчилль может быть спокоен: де Голль не оставит дело общей борьбы, поскольку сумел подавить возмущение, вызванное катастрофой Мерс-эль-Кебира. Разрыва удалось избежать, и де Голль чувствует необходимость продемонстрировать свою независимость. Да, он уже не один. Начиная с 18 июня к нему присоединилось множество людей, но он понимал, что его движение должно опираться и на какую-то конкретную территорию. И он рассчитывал найти ее в Африке. 5 июля, сразу же после Мерс-эль-Кебира, он решил провести военную операцию в Дакаре, чтобы там обосноваться. Операция закончилась оглушительным провалом, трагичным еще и потому, что одни французы с оружием в руках противостояли другим. На де Голля это произвело такое впечатление, что, если верить одному из его биографов, который ссылается на генерала Спирса, он какое-то время подумывал о самоубийстве[12]. Не было ли это первым проявлением той склонности к депрессии, с которой мы еще столкнемся в мае 1968 г., во время «бегства в Баден-Баден»?

Эта провальная кампания имела катастрофические последствия. Форин-Офис, английская печать и общественное мнение Англии обрушились с критикой на ее организаторов, подчеркивая их неподготовленность и даже дилетантизм. Для Черчилля делом чести было выступить в защиту де Голля, но, даже несмотря на столь весомую поддержку, трудности во франко-английских отношениях нарастали. На них оказывала влияние одна серьезная проблема: взаимоотношения Лондона с правительством Виши. В 1940 г. местопребыванием правительства Петена стала та часть территории Франции, которая не подверглась оккупации, как и французские колонии. В Форин-Офис считали (пытаясь навязать свои взгляды Черчиллю), что необходимо поддерживать хорошие отношения с Виши, чтобы не дать этому правительству, являвшемуся де-юре – хотя и не де-факто – независимым, еще больше сблизиться с Германией. В случае согласия с этой точкой зрения де Голль воспринимался как препятствие политике компромисса с Виши. Многие в английском руководстве временами даже надеялись на то, что маршал Петен решит в конечном итоге перебраться в Северную Африку. Де Голль был в курсе этих расчетов, он знал также, что они приводили периодически к предметным переговорам Лондона и Виши. Об этом ему сообщал Черчилль, который также пытался сохранять баланс между поддержкой «Свободной Франции» и прозрачностью позиции по отношению к правительству маршала Петена. Даже встречи в Монтуаре и рукопожатия, которым обменялись Гитлер и старый маршал, оказалось недостаточно, чтобы лишить британский МИД надежды надавить на Виши. И в США разделяли недоверие к генералу де Голлю[13].

Тем не менее генерал предпочитал игнорировать эту проблему и упорствовал в попытках расширить свою территориальную опору путем привлечения народов империи на сторону «Свободной Франции». Ему это удалось, несмотря на крах в Дакаре, когда он утвердил свою власть в Либревиле и на территории Французской Экваториальной Африки и Камеруна с ее шестью миллионами жителей. Когда присоединившийся к нему Леклерк 1 марта 1941 г. овладел Куфрой, де Голль мог считать, что реабилитировался за злоключения в Дакаре. Но этой победы оказалось недостаточно, чтобы угодить привередливым английским покровителям. В Леванте он мог сполна прочувствовать всю зыбкость своего положения и двусмысленность своих отношений с Англией. Он хорошо знал Левант и видел, как англичане обхаживали там генерала Денца, а значит, и режим Виши, чьим представителем в Сирии он являлся. Хуже того, генерал де Голль подозревал, что английская политика в регионе имеет целью занять со временем место государства-мандатария, это также могло объяснить подозрительные отношения Лондона и Виши. Он, не раздумывая, высказал свои сомнения вслух и обвинил англичан в том, что те продемонстрировали беспечность и некомпетентность в ходе сирийской кампании, поставив тем самым под удар своих союзников по «Свободной Франции». В итоге генерал де Голль обратился к Вашингтону, заявил в интервью американскому изданию «Чикаго дейли ньюс», что войну выиграют США, и предложил передать в их распоряжение военно-морские базы в Африке. Эти не слишком дипломатичные заявления вызвали тем большее раздражение Черчилля, что были доведены до его сведения в несколько усеченном виде. Черчилль сделал из всего этого вывод, что де Голлем движет мощная англофобия.

22 июня 1941 года. Поворот на Восток

Де Голль, несомненно, постоянно выводил из себя своих английских союзников. Что же касается американцев, то, несмотря на поиски у них поддержки в разгар сирийской кампании, впечатления, которое произвели его авансы на Госдепартамент, оказалось недостаточно, чтобы поставить под сомнение благосклонное отношение Вашингтона к режиму Виши. Помощь, которую весной 1941 г. отчаянно искал де Голль, чтобы справиться со своими трудностями, придет из Москвы, и не по инициативе Кремля, а из-за решения Гитлера разорвать советско-германский договор и напасть на СССР. Несмотря на сыпавшиеся на него со всех сторон предупреждения, Сталин так и не поверил, что Гитлер первым пойдет на расторжение пакта, заключенного в сентябре 1939 г. Сталин считал, что успеет перехватить инициативу в удобный для него момент. Какое заблуждение, какое непонимание характера Гитлера!

22 июня, в четвертом часу утра, без предупреждения разорвав германо-советский договор 1939 г.[14], германские войска приступили к выполнению плана «Барбаросса» и перешли западную границу СССР. К вечеру 22 июня было уничтожено около сотни аэродромов и более семи тысяч советских самолетов. Сотни тысяч военнопленных и дезертиров довершали эту ужасающую картину. За несколько дней немецкая армия форсировала Неман, осадила Брест и быстро приближалась к Львову. Московское руководство тогда находилось в полном смятении и реагировало на происходящее с большим опозданием. Осенью вермахт захватил в плен три миллиона военнослужащих, овладел Киевом, осадил Ленинград и угрожал Москве.

Де Голль отреагировал незамедлительно. 23 июня, находясь в Дамаске, он через своего представителя Мориса Дежана известил советского посла в Лондоне Ивана Майского о том, что «Свободная Франция» всецело поддерживает СССР. И сразу же уточнил свою позицию: «Между национал-социализмом, выродившимся в ядовитый милитаризм, и большевизмом, превращающимся во все более откровенный национализм, различия несущественные. В настоящее время Рейх и Советы противостоят друг другу не на идеологическом фронте, а на самом настоящем поле сражения. Кто бы ни вел борьбу против Германии, он тем самым сражается за освобождение Франции». А потом добавил: «Не вдаваясь в настоящее время в дискуссии по поводу пороков и даже преступлений советского режима, мы должны, как и Черчилль, заявить, что, поскольку русские ведут войну против немцев, мы безоговорочно вместе с ними»[15].

Де Голль никогда не сомневался в том, что союз, заключенный между Берлином и Москвой в сентябре 1939 г., ненадолго, что он очень быстро распадется. Эта уверенность объясняет повторяемое им, как заклинание, утверждение, что, несмотря на успех 1940 г., Германия уже проиграла или проиграет войну. И эта же уверенность объясняет тот факт, что де Голль приступил в Лондоне к зондированию почвы на предмет сближения с СССР еще до начала операции «Барбаросса». 12 августа режим Виши разорвал отношения с СССР, а генерал де Голль поручил своему представителю в Анкаре проинформировать тогдашнего советского посла в Турции Виноградова о своем желании направить в Москву делегатов для установления официальных отношений[16]. В качестве посредника для передачи этого сообщения был выбран журналист Жеро Жув. Работая в Стамбуле, он вступил в «Свободную Францию» и стал ее представителем в Турции и на Балканах. Надлежащим образом проинструктированный генералом де Голлем о том, что следовало сказать, Жув объяснил Виноградову, что придает особый характер отношениям между Францией и СССР: «Это две континентальные державы, в силу чего их проблемы и цели отличаются от проблем и целей морских держав». Виноградов благожелательно отнесся к этому предложению, хотя и не собирался отдавать особое предпочтение – которое подразумевалось позицией голлистов – отношениям со «Свободной Францией». Реакция СССР была осторожной, и суть ее сводилась к тому, что участие «Свободной Франции» в борьбе за общее дело приветствовалось, но только боевые действия имели значение, а роль в них Франции оставалась незначительной[17]. Впрочем, вскоре отношение СССР стало более доброжелательным. 20 августа 1941 г. Майский сообщил Дежану, исполняющему обязанности комиссара по иностранным делам Национального комитета, что советское правительство признает «Свободную Францию» в такой же форме, в какой ее признает Великобритания. Данное обещание воплотилось в реальность 26 сентября 1941 г., когда Майский и де Голль встретились для обмена письмами. В тексте письма советского посла подчеркивалась «твердая решимость Советского правительства после достижения нашей совместной победы над общим врагом обеспечить полное восстановление независимости и величия Франции»[18].

Комментируя это письмо в своих «Мемуарах», генерал де Голль констатировал, что, при всех заверениях Москвы в обеспечении независимости Франции, в этом тексте, как и в аналогичном английском, не упоминалась территориальная целостность Франции. Несмотря на эту оговорку генерала, признание СССР имело для него большое значение, поскольку произошло в переломный момент. В самом деле, 24 сентября он создал Национальный комитет, «своего рода временное правительство», по определению «Таймс». Этот комитет британское правительство признало как «представляющий всех свободных французов», хотя обменяться с ним дипломатическими представителями оно не могло, поскольку это означало бы признание за генералом статуса главы суверенного государства. Советское правительство, в свою очередь, пошло еще дальше британского, дав согласие на представительство «Свободной Франции» в СССР; эту миссию возглавил Роже Гарро.

Если генерал де Голль, похоже, считал, что в его отношениях с Москвой – и в том числе с представителем СССР в Лондоне Иваном Майским – отсутствует недосказанность, его советский визави Майский дает совсем иную картину в своем «Дневнике»[19]. Здесь мы сталкиваемся с крайне негативным восприятием де Голля. Майский пишет: «Окружение де Голля – кагуляры и проходимцы. Есть почти наверняка немецкие агенты. Сам де Голль ничего не понимает в политике, сочувствует фашизму итальянского типа, не умеет руководить людьми (со всеми ссорится). Вообще, в вожди мало годится. Это еще более повышает важность его окружения. Есть над чем поработать».

Помимо этих не слишком лестных замечаний[20], повторявшихся неоднократно, Майский подчеркивал прежде всего постоянную напряженность во взаимоотношениях Черчилля и де Голля, сопровождавшуюся взаимными претензиями, недоверие де Голля к англичанам и нескрываемое противопоставление англичан и представителей СССР. 26 сентября Майский пишет: «Обмен письмами с де Голлем [речь как раз о письмах, упомянутых выше. – Примеч. авт.]… Де Голль очень недоволен англичанами… Целый поток ядовитых замечаний о том, что англичане никогда не бывают готовы к войне, что они всегда импровизируют армию после начала войны, что они везде опаздывают, что они не любят рисковать и так далее… “Англичане есть англичане”. Де Голль… очень хотел бы… второго фронта, но думает, что англичане к нему не готовы».

Майский подчеркивает англо-французские разногласия, враждебное отношение Черчилля к генералу, вкладывая в уста британского премьера такие слова: «Как мне надоела эта Жанна д’Арк в штанах!» И далее: «Где бы найти епископов, чтобы ее сжечь?»

Не приходится сомневаться, что эти не слишком любезные замечания в адрес основателя «Свободной Франции», предназначавшиеся в первую очередь для Сталина, вносили свою лепту в формирование у советского вождя представления о генерале и определяли отношение к нему. Знал ли сам генерал де Голль о том, какие черты Майский привнес в его портрет, представленный Сталину?

Бесспорно, он осознавал ограниченность признания, полученного от Сталина, – сдержанность в вопросе о территориальной целостности Франции, меры предосторожности, принятые советской стороной с целью согласования своей позиции с позицией Великобритании, – но он понимал также преимущества и цену такого признания. Преимущества прежде всего. Он уже не в одиночку противостоял английскому правительству[21]. Кто бы ни контролировал его отношения с СССР, он теперь располагал новым партнером в своей игре, что давало ему возможность вести параллельную дипломатию. И он сразу же продемонстрировал, что в переговорах с одним из партнеров считает себя свободным от обязательств по отношению к другому.

Еще одно преимущество решения СССР, которое он приводит в своем комментарии, заключалось в том, «что оно не подразумевало с нашей стороны никакого иного обязательства, кроме того, которое следует из опубликованных текстов, а именно продолжения борьбы до достижения окончательной победы всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами»[22].

Хотя это признание действительно не предполагало никаких условий, генерал де Голль, не будучи наивным, понимал, что Москва вынашивает далеко идущие планы. Он знал, что будущее французских коммунистов небезразлично тем, с кем он сотрудничал. Он знал, что даже в этот период военных неудач в Москве, а главное в Коминтерне, уже задумываются о политической организации послевоенной Европы. И свидетельствовал о том ряд мер, предпринятых в то же самое время Москвой. Так, что касается Польши, ставшей жертвой пакта, заключенного в августе 1939 г., то в июле 1941 г. в Москве было заключено польско-советское соглашение, признававшее пакт недействительным. Таким образом, открывался путь к польско-советскому примирению. Еще одна жертва пакта 1939 г. – Чехословакия. Здесь не имелось необходимости аннулировать или подписывать какой-либо документ, поскольку президент Бенеш сохранял тесные связи с Москвой. Во Франции ситуация была посложнее. С 22 июня глава Коминтерна Димитров рекомендовал французским коммунистам принять «новую линию», «установить и поддерживать непосредственный контакт с де Голлем и создавать во Франции движение сопротивления вишистскому правительству»[23].

Отправка французской миссии в СССР стала для де Голля главным событием конца 1941 г. В качестве руководителя этой миссии он выбрал человека, знакомого со страной. Роже Гарро, профессиональный дипломат, был назначен вторым секретарем посольства в Москве в 1925 г., когда между двумя странами были восстановлены дипломатические отношения. Он проработал в посольстве около двух лет. Впоследствии (в действительности в 1923 г., до работы в посольстве. – Примеч. пер.) ему поручили вести с Москвой и Пекином переговоры о статусе Китайско-Восточной железной дороги, в ходе которых он завязал многочисленные контакты с советскими руководителями, в том числе с Караханом. Опираясь на полученный опыт, Гарро 14 ноября 1941 г. встретился с Богомоловым, послом СССР при Союзных правительствах в Лондоне, чтобы изложить ему цели своей миссии в СССР и обсудить роль коммунистов в Сопротивлении, разворачивавшемся во Франции. Он подчеркивал, даже несколько при этом утрируя, значение коммунистов и их подпольных организаций. Похоже, Гарро стремился скорее произвести впечатление на советского партнера, чем проинформировать его о реальном положении вещей. Да, с лета 1941 г. генерал де Голль рассчитывал, что французские коммунисты, освободившиеся от ограничений, которые накладывал на них германо-советский сговор, станут пополнять силы национального Сопротивления, но по-прежнему относился к ним настороженно. Даже в самый катастрофический период он держал в уме планы СССР и коммунистов по послевоенному переустройству мира и проблемы, которые в итоге возникнут. Организация миссии Гарро оказалась нелегкой задачей. Советское правительство дало на нее согласие 7 декабря 1941 г., но продвижение немецких войск к Москве повлекло за собой эвакуацию государственных учреждений в Куйбышев, на берега Волги, вследствие чего прибытие французов задержалось до марта 1942 г. Тем временем Морис Дежан обсуждал с послом Майским не только деятельность миссии Гарро в СССР, но и участие «Свободной Франции» в военных действиях после открытия на Западе второго фронта. Из этой беседы, из заверений, сделанных Дежаном, Майский сделал вывод, что «Свободная Франция» в полной мере воплощает в себе суть французского Сопротивления и что именно она должна играть ключевую роль в послевоенном восстановлении. И оба сошлись на том, что об идеологии надо позабыть[24].

1942 год был богат на события, прежде всего на Восточном фронте, где немецкие войска испытывали все возрастающие трудности, а также на Дальнем Востоке, где нападение японцев на американский флот в Перл-Харборе заставило президента Рузвельта принять решение о вступлении в войну. Отныне конфликт перестал быть исключительно европейским и принял общемировые масштабы. Глобализация конфликта не разрешила трудности, которые испытывал де Голль в своих отношениях с союзниками. Да, Англия, которая его приняла и признала его авторитет, оставалась привилегированным союзником, но ценой скольких кризисов. Де Голль обвинял Черчилля во вмешательстве в дела «Свободной Франции», в первую очередь в поддержке его противника адмирала Мюзелье. И когда он планировал перенести свою штаб-квартиру из Лондона в Бейрут, поближе к Восточному фронту, когда собирался перебросить на Кавказ одну из ближневосточных дивизий, находившихся под командованием генерала Катру, все это вызывало у Черчилля раздражение. Де Голль же пытался тем самым дать знать Черчиллю, что Англия не является для него ни единственной опорой, ни привилегированным партнером. Главная проблема в отношениях с Лондоном, которая постоянно мучила де Голля: как положить конец притязаниям англичан на Французскую империю, в первую очередь на Левант? Но и отношения с Соединенными Штатами тоже складывались далеко не просто. До Перл-Харбора и вступления его страны в войну Рузвельт делал ставку на Виши и нейтралитет правительства маршала Петена. Рузвельт надеялся, что благодаря этому нейтралитету режима Виши, поддерживать который было поручено американскому послу адмиралу Леги, Северная Африка сможет служить трамплином для американской политики во благо свободы. Нужно добавить, что Рузвельт не любил де Голля, и его окружение враждебно относилось к мятежному генералу, постоянно ставя под сомнение авторитет, которым он пользовался во Франции и за ее пределами. К тому же такие уважаемые в Соединенных Штатах французы, как нашедший там убежище Алексис Леже, утверждали, что по окончании войны де Голль может стать политически «опасным». После высадки в Северной Африке Рузвельт решил поддерживать адмирала Дарлана и упорно отказывался не только привлекать де Голля к участию в своих проектах, но даже выслушивать его аргументы. Вдобавок десантную операцию провели, не посвятив де Голля в ее план. Последнего возмущало и беспокоило, что Черчилль подстраивался под позицию Рузвельта, особенно в том, что касалось поддержки адмирала Дарлана. Это объясняет, почему генерал де Голль рассчитывал благодаря контактам в СССР создать в случае необходимости противовес столь несговорчивым союзникам.

На фоне этих унизительных эпизодов де Голль в июне 1942 г. встретился с Богомоловым, и эта встреча имела большой резонанс. Генерал рассказал советскому послу о том, что опасается захвата и раздела французской колониальной империи англичанами и американцами. В этом случае, сказал он, – если верить рассказу советского посла, – у него останется только один выход: перебазировать «Свободную Францию» в Москву. Как бы отреагировал Сталин, спросил он у Богомолова, на такой ход событий? Богомолов не комментировал[25] эту беседу, но известно, что чуть позже с ним встретился Дежан, который приложил все усилия, чтобы предложению генерала не придавали слишком большого значения, и эта идея так и осталась нереализованной.

Все изменила битва при Бир-Хакейме, реабилитировавшая французских солдат. Поздравляя де Голля с этим успехом, Черчилль уверял, что его страна не собирается лишать Францию ее империи. «Мы ведем не колониальную, а мировую войну», – сказал он генералу. При этом он не пошел на то, чтобы решительно отмежеваться от поддержки американцами вишистского режима. 14 июля «Свободная Франция» становится «Сражающейся Францией». Тем самым генерал де Голль ясно дал понять, что не только возглавляет оппозицию Виши, но, главное, руководит воинскими формированиями, участвующими в общей войне. Англия сразу же признала «Сражающуюся Францию», но вновь уточнила, что английского представителя при ней не будет, поскольку в противном случае «де Голль был бы признан в качестве главы суверенного государства»[26]. США, со своей стороны, не только охарактеризовали «Сражающуюся Францию» как «патриотическое движение, символ национального сопротивления», но и добавили к этому реальные действия, прикомандировав к организации двух высокопоставленных военных. И все же решающий сигнал поступил из Москвы, 28 сентября 1942 г. «Сражающуюся Францию» объявили «совокупностью французских граждан и территорий, которые не признают капитуляции…», а Французский национальный комитет «руководящим органом “Сражающейся Франции” и единственным органом, обладающим правом организовывать участие в войне французских граждан и французских территорий и представлять их интересы при правительстве Союза Советских Социалистических Республик»[27]. Таким образом, Сталин признал личный авторитет генерала де Голля в еще большей степени, чем Лондон и Вашингтон.

Отношениям между де Голлем и СССР благоприятствовало тогда множество факторов. Успех при Бир-Хакейме показал, что Франция уже не просто побежденная страна, о которой Сталин много раз отзывался с презрением. Кроме того, фактический отказ или откладывание англо-американской стороной на отдаленное будущее открытия второго фронта в Европе в пользу операции в Средиземноморье жестоко разочаровало Сталина. Вследствие этого подрывные операции на территории Европы приобретали в его глазах новый смысл. В отсутствие второго фронта заверения генерала де Голля, что он сможет организовать Сопротивление с привлечением к участию в нем коммунистов, становились в ходе войны важным козырем, который Сталин принял во внимание. Именно об этом 8 августа 1942 г. заместитель наркома иностранных дел Деканозов говорил Роже Гарро, который резюмировал позицию собеседника следующим образом: «Очевидно, что в связи с отсутствием перспектив наступления союзных сил на Западе Советское правительство – которому придется еще три месяца, до наступления зимы, любой ценой сдерживать чудовищный натиск немецких армий – горячо желало бы всеобщего восстания в порабощенных странах»[28]. Наконец, неоднократно выражавшееся генералом де Голлем желание установить военные связи с Москвой и задействовать войска на Восточном фронте способствовало тому, чтобы Сталин перестал его игнорировать. Осенью 1941 г. генерал решил направить в СССР военную миссию во главе с генералом Пети. Тот учился вместе с ним в Сен-Сире, а затем служил начальником его Генштаба в Лондоне. Похоже, именно с тех пор у генерала Пети, который позже станет очень обременительным попутчиком, появилась склонность, объясняя свою позицию в Москве, отзываться о сотрудниках де Голля не в самых лестных выражениях и преувеличивать роль коммунистов в Сопротивлении: «Среди голлистов насчитывается мало патриотических и антифашистских элементов… Таким образом, необходимо, чтобы все патриотические элементы, и прежде всего военно-воздушные и военно-морские силы генерала де Голля, получили ясную политическую ориентацию. Это задача соответствующих компартий»[29], – настаивал он в беседе с представителями советской стороны.

Идея направить французские войска на Восточный фронт рассматривалась с конца 1941 г. в двух вариантах: либо легкая дивизия, либо истребительная эскадрилья в составе 40 пилотов. По условиям соглашения, заключенного 12 января 1942 г. по итогам обмена письмами и секретной беседы Дежана и Майского, предусматривалось направление на Восточный фронт боевого соединения «Свободной Франции»[30]. Этот проект приветствовали в Москве, но он совсем не устраивал англичан, поскольку личный состав этого соединения предполагалось набирать из частей, развернутых в британских владениях, что вызвало негативную реакцию Лондона. Де Голль решил без промедления следовать по данному пути, несмотря на британскую критику и бюрократические препоны, чинимые советской стороной. В мае, на встрече с Молотовым в Лондоне, он заверил его в желании видеть, как французы сражаются плечом к плечу с красноармейцами, и в своем намерении отдать впоследствии распоряжения, которые насытят это предложение конкретикой. 16 декабря после определения обсуждавшихся в Москве генералом Пети условий участия СССР в снабжении, обучении и финансировании частей «Сражающейся Франции» было заключено соглашение, и первые пилоты будущей эскадрильи «Нормандия» (впоследствии «Нормандия– Неман») прибыли в Москву. Эту часть, в дальнейшем доросшую до масштабов истребительного полка, ждала славная судьба, хотя и отражавшая противоречия между участниками странного англо-американо-франко-советского альянса. Но в конце 1942 г., столь богатого событиями, создание истребительной эскадрильи помогло убедить Сталина в том, что «Сражающаяся Франция» способна вносить вклад в события на фронте, и в других ее преимуществах. Действительно, понятно, почему СССР так охотно признал «Сражающуюся Францию». Разумеется, де Голль и Сталин, принимая решения, руководствовались своими соображениями. Для первого Франция могла бы воспользоваться своим участием в боевых действиях на Восточном фронте, чтобы в час победы оказаться на равных со своими союзниками. А для Сталина разве это не могло быть также средством, чтобы подготовить в послевоенной Франции и Европе условия для политических изменений, отвечающих советским интересам? А может, и мировую революцию, так и не случившуюся, к великому разочарованию Ленина, по окончании Первой мировой войны?

В мае–июне 1942 г., когда продолжались споры об открытии второго фронта в Европе, когда Черчилль приехал в Москву, дабы подтвердить Сталину решение отложить его открытие, тот какое-то время собирался устроить англо-франко-советскую встречу в верхах с участием де Голля, чтобы попытаться убедить союзников в необходимости этого фронта. Генерал де Голль заявил о готовности прибыть в Москву. Эта перспектива его тем более радовала, что его участие в конференции союзных держав показало бы: Франция реализовала его давнюю мечту, обретя, наконец, вожделенный «ранг». К его большому разочарованию, проект конференции остался нереализованным, и его путешествие в СССР ждала та же участь. Де Голль не забыл об этой возможности и впоследствии неоднократно к ней возвращался. Столь часто выражавшееся им желание отправиться в Москву долго не находило ответа. Очевидно (и генерал де Голль это понимал), Сталин не решался вызвать недовольство англо-американских союзников, принимая столь непреклонного и требовательного политика, который так часто раздражал Черчилля и которому Рузвельт предпочитал сначала Дарлана, а затем генерала Жиро, когда пришло его время. Гарро, представитель генерала де Голля в Москве, неоднократно жаловался, что на проект визита нет никакой реакции. 13 октября 1943 г. Богомолов все же положил конец этому ожиданию, которое становилось оскорбительным, объявив генералу, что Кремль дает согласие на его приезд.

Но сколько изменений произошло за это время! Де Голль тогда находился в Алжире, где обосновался Французский комитет национального освобождения под совместным председательством самого де Голля и генерала Жиро. Для Москвы оптимальным вариантом являлся де Голль, поскольку, в отличие от Жиро, он боролся против Виши и смог бы, как считалось, обеспечить демократическое развитие Франции после войны. Но Рузвельт не разделял точку зрения Сталина. Он, как мы видели, предпочитал Жиро де Голлю, и не только по личным причинам, но и в силу убеждения, совершенно справедливого, что де Голль не примет его представление о той доминирующей роли, которую США надеялись отвести себе в освобожденной Франции. Точно так же Рузвельт не сомневался, что де Голль не пойдет на освобождение колоний, чего желали Соединенные Штаты. В первом пункте американский президент был прав. Де Голль знал, что США планируют поставить освобожденную Францию под управление американского административного органа – АМГОТ (AMGOT, от первых букв англ. Allied Military Government of Occupied Territories – Союзная военная администрация на оккупированных территориях), и был решительно против этого. По мнению де Голля, Франции, полноправной участнице войны с Германией, которая вела реальные боевые действия, следовало возвращать суверенитет над своей территорией по мере ее освобождения. Что касается деколонизации, за которую выступал Рузвельт, убежденный в закоренелом консерватизме де Голля в этом вопросе, председатель ФКНО в своей речи на конференции в Браззавиле 30 января 1944 г. убедительно опроверг президента США. Он упомянул о «глубокой и благотворной трансформации Африки». Да, тон выступления генерала де Голля оставался сдержанным. Не он ли в 1940 г. клялся сохранять для Франции ее империю, а в случае утраты вернуть ее? Но в Браззавильской речи он уже указывает на путь к компромиссу и определенное изменение своей позиции.

Для Москвы де Голль был предпочтительнее Жиро, хотя Богомолов и описывал его своему начальству как человека «очень властного и честолюбивого». Это не помешало сообщить генералу де Голлю, что его ждут в Москве. Поездка долго откладывалась и состоялась только в декабре 1944 г., после десанта в Нормандии и освобождения французской территории. К тому времени генерал Жиро сошел с политической сцены, и у Москвы уже не оставалось других потенциальных партнеров, кроме «этого невыносимого» де Голля.

Глава Временного правительства

Десант союзников в Нормандии 6 июня 1944 г. стал для де Голля источником не только надежды, но и больших трудностей. Прежде всего, его долго держали в неведении о подготовке операции. Сочтя, что она приближается, он изъявил желание перебросить войска в Англию, чтобы Франция могла поучаствовать в грядущей великой битве. С большим опозданием – лишь 25 мая – Черчилль добился согласия Рузвельта на организацию встречи с де Голлем с целью обсуждения деталей десантной операции. Эта встреча де Голля, Черчилля и Эйзенхауэра состоялась 4 июня. Накануне ФКНО стал Временным правительством Французской республики. И несмотря на это, де Голля по-прежнему держали на расстоянии враждебность Рузвельта и желание Черчилля сохранить свои привилегированные отношения с Соединенными Штатами. И в СССР руководство знало: у де Голля нет никаких гарантий, что союзники признают его равным. Можно констатировать, что со дня высадки в Нормандии Москва, вздохнувшая, наконец, с облегчением после открытия второго фронта, прежде всего беспокоилась об интересах своих западных союзников, что не могло способствовать удовлетворению амбиций генерала де Голля. Но и тот, со своей стороны, также проявил благоразумие, не желая выглядеть в час возвращения во Францию заложником какого бы то ни было союзника, в данном случае СССР. Известно, что он уже предвидел проблемы, с которыми ему предстоит столкнуться после освобождения Франции: важно будет смягчить враждебность Рузвельта, а главное, не допустить, чтобы СССР слишком усилил во Франции позиции коммунистов, которые сыграли неоспоримую роль в освобождении.

Если говорить об американцах, его усилия, направленные на примирение, увенчались определенным успехом. Он отправился 6 июля в Вашингтон и добился своего рода признания де-факто президентом, на тот момент ушедшим с головой в свою избирательную кампанию. Сделав это, де Голль мог обратиться к другим проблемам, к тем, которые ему создавали коммунисты и, разумеется, кремлевские союзники. Генерал де Голль описывает в «Военных мемуарах» дилемму, с которой ему предстояло столкнуться: «Если бы коммунистам удалось возглавить восстание и, следовательно, забрать в свои руки Париж, им ничего бы не стоило создать правительство де-факто, где они играли бы главенствующую роль… По прибытии в столицу я обнаружил бы там это народное правительство, оно украсило бы мое чело лавровым венком, предложило бы занять место, заранее отведенное мне в его составе, и ловушка захлопнулась бы… Пока не будет установлена так называемая диктатура пролетариата»[31].

Несмотря на угрозу, которую для него представляли коммунисты, генерал, не колеблясь, обратился к ним с призывом, поскольку его главной целью было, чтобы, как он пишет, «силы Франции с оружием в руках проявили себя в Париже до того, как туда вступят союзники, чтобы сам народ способствовал разгрому оккупантов, чтобы освобождение столицы носило характер военной и одновременно общенациональной операции»[32].

Генерал де Голль в тот момент рассчитывал на верных ему людей, чтобы ликвидировать угрозу, которую представляли коммунисты его авторитету, а также, что очень важно, на нейтралитет Сталина. Поездка в Москву, которую он, наконец, совершил в декабре 1944 г., предоставила ему возможность заручиться этим нейтралитетом. 19 августа, убежденный, что немцы окончательно проиграли, он вылетел из Касабланки (из Алжира он вылетел накануне, но по техническим причинам пришлось задержаться в Касабланке) и, сделав по пути остановки в Сен-Ло, Ле-Мане и Шартре, где его приветствовали ликующие толпы, 25-го прибыл в Париж. По завершении этого славного путешествия его ждала новость, вызвавшая гнев де Голля: как ему сообщили, свидетелем акта капитуляции, подписанного военным комендантом Парижа генералом фон Хольтицем и генералом Леклерком, – а по мнению коммунистов, не просто свидетелем, а одним из подписавших – стал известный лидер коммунистов Роль-Танги. Он увидел в этом несомненный признак претензий коммунистов на вхождение во власть.

Восстановление институтов власти, безусловно, послужило бы средством «поставить их на место», и генерал де Голль собирался этим заняться, но он считал, даже знал, что ключ к решению проблемы находится в Москве. Франко-советские отношения на государственном уровне, которые он хотел укрепить, должны были помочь ему отодвинуть на задний план революционные идеи. Вот почему организация поездки в Москву осенью 1944 г. имела такое значение. Генерал де Голль тем более в этом убедился, наблюдая явное потепление англо-советских отношений по итогам октябрьского визита Черчилля в СССР[33].

Поездке предшествовала очень тщательная подготовка на протяжении всего ноября. Сохранившиеся документы дают основания предположить, что у истоков того, что стало целым предприятием, лежало желание генерала де Голля встретиться со Сталиным. Гарро подтверждает в своем послании правительству от 16 ноября: «Г-н Деканозов вчера меня принял… Он дал мне знать, что генерал де Голль 8 ноября известил г-на Богомолова о своем желании нанести визит членам советского правительства, и сообщил о положительном ответе, который передан послу в Париж»[34].

В ноте, приложенной к этой телеграмме, советский посол подтвердил генералу де Голлю отправленное ему приглашение. Эти тексты объясняют условия, в которых поездка была задумана и организована. Но в своих «Мемуарах» генерал де Голль, расходясь с Деканозовым, приписывает ее инициативу советской стороне: «Г-н Богомолов, – пишет он, – сразу же по окончании визита гг. Черчилля и Идена стал торопить меня с поездкой в Москву»[35].

Хотя бесполезно пытаться выбирать между противоположными версиями того, что стояло за поездкой в Москву, надо констатировать: они позволяли предвидеть трудности и недопонимание, сопровождавшие визит генерала де Голля в СССР. Он сразу же занял позицию силы. Он полагал, что Франция отныне в состоянии вмешиваться в игру великих держав и потому, что франко-советский диалог дает ему козыри в отношениях с англо-американской стороной, и, главное, потому, что обе страны, СССР и Франция, в гораздо большей степени сходятся, чем два остальных союзника, по двум основным вопросам: ненависти к Германии и желании нейтрализовать ее навечно. Де Голль неустанно повторял, что только континентальным державам Германия угрожает напрямую, а стало быть, их объединяет заинтересованность в том, чтобы отвести эту угрозу. И он сделал из этого вывод, что Сталин должен благосклонно отнестись к желанию Франции контролировать левый берег Рейна. В замечательной биографии генерала де Голля Жан Лакутюр довольно расплывчато отзывается о том, что он считает «просчетами» и даже «наивностью»[36]. Если по поводу последнего замечания можно счесть биографа чересчур суровым, нужно признать, что он совершенно справедливо указал на иллюзии, которые питал генерал, предпринимая эту поездку. Он точно недостаточно принял во внимание расчеты и цинизм Сталина, который оценивал отношения между государствами в свете их реальной силы. Тот, кто с презрением отзывался о папе, спрашивая, «сколько у него дивизий», постоянно выказывал свое пренебрежительное отношение к Франции, которая, по его мнению, «бросила сражаться». Де Голль предпочитал игнорировать эти высказывания, будучи убежден, что его личный авторитет перевесит и он сможет общаться со Сталиным на равных. Строя такие иллюзии, он пренебрегал тремя факторами: соглашением, объединявшим англо-американскую сторону и СССР по основным пунктам, особенно по разделу сфер влияния, тем самым соглашением, о котором Черчилль упоминал во время поездки в Москву; опасением Сталина, что, чересчур противопоставляя себя партнерам, он ослабит их желание полностью сокрушить Германию; наконец, возможностью сепаратного мира между Гитлером и англо-американской стороной. Действительно, вплоть до окончания конфликта Сталина преследовала мысль о возможном «предательстве» со стороны союзников, тем более что, как он знал, кое-кто из окружения Гитлера питал надежду на такое решение, которое могло бы спасти Германию от полного уничтожения. Когда де Голль покидал Париж, он был уверен, что «ранг» Франции и его собственный статус обрели новый смысл. Прежде всего потому, что он добился от Рузвельта признания, в котором только что переизбранный американский президент до сих пор ему отказывал[37]. Но еще и потому, что Франции удалось добиться места в Европейской консультативной комиссии[38], став, таким образом, стороной, принимающей решения, связанные с разгромом Рейха. Де Голль знал, что после того, как он справился таким образом с американцами, ему остается убедить Сталина вести диалог с Францией и поддерживать ее просьбы.

Возвращение ранга

Это было незабываемое путешествие! Де Голль вылетел из Парижа 24 ноября, до Москвы добрался 2 декабря, а уехал оттуда 10-го. Между отъездом и прибытием в Москву он успел сделать остановки в Каире, где пообщался с королем Фаруком, в Тегеране, где встретился с шахом, в Баку, а главное, в Сталинграде, где его визит окружен легендами. В поездке генерала сопровождала внушительная делегация: Жорж Бидо и директор его кабинета Шарбоньер, директор его собственного кабинета Гастон Палевски, который не пользовался любовью Сталина, генерал Жуэн, Морис Дежан, на тот момент директор политического департамента на Кэ-д’Орсэ, дипломатический советник Этьен Бюрен де Розье, его настоящий наперсник лейтенант Клод Ги и, наконец, дипломат Жан Лалуа, его переводчик, которому мы обязаны бесценными, хотя и не всегда бесспорными, сведениями об этом событии. В телеграмме с инструкциями, которую Жорж Бидо отправил Роже Гарро 24 ноября, министр настаивал: «Ориентируйтесь не столько на прецедент Бенеша, сколько на прецедент Черчилля. Прием в посольстве следует сделать расширенным. Крайне желательно, чтобы на нем присутствовал г-н Сталин»[39].

Соответствовал ли прием генерала де Голля по масштабам приему Черчилля? По крайней мере, если судить по рассказу о нем в «Мемуарах» самого генерала, описывавшего «большую толпу»? Прежде заглянем в Сталинград, куда генерал так стремился. Эта поездка на места ожесточенных сражений породила удивительную легенду. Де Голль, стоя в окрестностях города-героя, посреди настоящих баррикад из немецких танков, припорошенных снегом, якобы очень громко сказал Бидо: «Какой народ! Какая армия у этих немцев!» В увлекательной статье, посвященной этому путешествию, Жан Лалуа[40] опровергает факт произнесения этих слов, а Жан Лакутюр подтверждает его версию. Но ни тот, ни другой не принимали в расчет недоразумение, стоящее за этой легендой. Фраза генерала де Голля якобы прозвучала во время его торжественного шествия к Сталинграду и в присутствии Молотова. Если эта версия верна, чувство восхищения немецкой армией, выраженное генералом, особенно оскорбительно для СССР. Но рассказ неверен в двух основных пунктах: Молотова не было рядом с генералом, и происходило это не в Сталинграде. Лалуа много раз цитировал фразы генерала де Голля, исполненные восхищения перед мощью и храбростью немецкой армии, но уточнял, что они произносились до визита в Сталинград, в одном прифронтовом поселке, расположенном на Сталинградском шоссе, и в присутствии одних только французов. Если даже этот эпизод передан неточно, факт остается фактом: генерал де Голль выражал и свое восхищение грандиозной и трагической битвой, которую вела на подступах к Сталинграду немецкая армия до истощения всех своих ресурсов, и восхищение качествами этой армии. Нет никакого сомнения, что за этими его словами стояла профессиональная солидарность военного.

Прибыв наконец 2 декабря после долгого путешествия в Москву в вагоне, некогда предназначенном для императорской семьи (поскольку неблагоприятные метеоусловия на тот момент исключали авиаперелет), сам генерал и его многочисленная свита – в которую входил, разумеется, и Жорж Бидо – должны были разместиться в особняке в переулке Островского, зарезервированном для высоких гостей, а остальные члены делегации – в гостинице. Генерал де Голль сразу же проявил свой несговорчивый нрав, отказавшись следовать протоколу приглашающей стороны. Он объявил, что поселится в посольстве, несмотря на отсутствие там отопления. Разубедить его пытался посол Гарро, хотя его, вероятно, беспокоил не столько комфорт главы Временного правительства, сколько советская реакция на такое решение. Но генерал ничего не хотел слышать, и опасения Гарро оправдались. В тот же день Сталин, впервые встретившись с гостем из Франции, не мог скрыть своего недовольства.

Как писал генерал, его приняли в Москве с триумфом. По словам же военного корреспондента Александра Верта, напротив, крайне сдержанно: «Де Голль смотрел на собравшихся, а те на него, не зная, кто перед ними. Никакой шумихи не было».

Как было на самом деле, судить трудно. Но факт остается фактом: дипкорпус присутствовал в полном составе, как и на приеме Черчилля, в то время как прибытие чешского президента Бенеша немногим ранее приветствовали лишь два посла – Франции и Югославии[41].

Первая встреча Сталина и де Голля состоялась тем же вечером 2 декабря. Генерал неплохо к ней подготовился. В день отбытия из Парижа Жорж Бидо отправил Гарро телеграмму со списком вопросов, подлежащих обсуждению. Во главе списка, разумеется, шел германский вопрос, в первую очередь проблема левого берега Рейна. Далее поднимались проблемы коллективной безопасности и интересов Франции в СССР. Две темы особенно беспокоили французскую делегацию. Прежде всего французские военнопленные, находящиеся в СССР, а также советские граждане, как военные, так и гражданские лица, угнанные немецкой армией при отступлении, равно как и те, кто отказывался добровольно возвращаться на родину. По весьма приблизительным оценкам французского Министерства иностранных дел, число советских граждан, находившихся во Франции, колебалось от 60 до 100 тысяч человек[42]. Усложняла ситуацию, наряду с разбросом в оценках размера этого контингента, и его разношерстность. В него входили военнопленные, использовавшиеся на стройках немецкой армией, гражданские работники, мобилизованные Организацией Тодта, дезертиры, просочившиеся в ряды ФФИ, наконец, служившие в армии Власова советские граждане, которых германское командование перебросило во Францию и Бельгию, чтобы пополнить личный состав истощенных и обескровленных немецких дивизий. Некоторые из этих «советских военнопленных», выдачи которых требовал СССР, представляли собой ранее неизвестную проблему, связанную с их гражданством по рождению. Так обстояло дело с жителями Прибалтики и поляками, вовлеченными в советскую систему координат в силу пакта, заключенного в августе 1939 г., оспаривавшими законность своего статуса и требовавшими признания их иностранцами в СССР, каковое требование Москва сразу же отвергла. В свою очередь, ситуация с французскими военнопленными в СССР на первый взгляд казалась более простой, хотя и их состав был неоднороден. Несколько сотен попали в плен в ходе сражений 1939–1940 гг., бежали из немецких концлагерей и пытались найти убежище в СССР, где с ними обошлись крайне сурово, упрятав в самые зловещие застенки Лубянки и Бутырки. Перелом в политике, произошедший 22 июня 1941 г. и превративший Францию из врага в союзника, далеко не сразу улучшил участь этих беглецов, несмотря на неоднократные ходатайства за них генерала де Голля.

Но самый значительный контингент французов составляли так называемые мальгрену («призванные против воли») – эльзасцы, которых насильно забирали служить в вермахт. Неизвестно, сколько тысяч из них были взяты в плен советскими войсками, которые видели в них только немецких солдат. Генерал де Голль добился создания для них специальной миссии по репатриации, но ее работу парализовало требование Сталина «вернуть» сначала советских граждан, находящихся во Франции, в первую очередь солдат армии Власова, а также гражданских лиц, угнанных на работы, к которым он также относился как к изменникам. Генерал де Голль знал о болезненности этого вопроса для эльзасцев и настоял на том, чтобы он шел первым пунктом в повестке дня франко-советских переговоров. Наконец, его крайне беспокоило положение народов Центральной Европы, живших на территориях, «освобожденных» советскими армиями. Если сведения, которые сообщал о Чехословакии его аппарат, его несколько успокаивали, то с Польшей дело обстояло далеко не так гладко. Это становится понятно из записки от 22 ноября 1944 г., которую МИД посвятил этим вопросам: «На первый взгляд не кажется, что лондонское правительство [Чехословакии] должно столкнуться с теми же трудностями, с которыми вынуждено сейчас иметь дело лондонское правительство Польши. В своем выступлении 1 февраля 1944 года перед Госсоветом д-р Бенеш изложил свои взгляды на то, какой он видит революцию, которая должна произойти в Чехословакии после войны, и как он собирается решать политические проблемы, к которым она приведет. Не уподобляясь Советам, которые допускают существование в государстве лишь одной партии, д-р Бенеш рассматривает создание новой политической системы, основанной только на трех партиях… он заявил о своем желании отказаться от старого режима, где каждый мог основать свою партию»[43].

Весьма поучительна служебная записка от 1 ноября по польскому вопросу, подготовленная для генерала де Голля и оправдывающая его беспокойство: «В целом, после Московской конференции шансы Люблинского комитета, действующего на территории Польши и пользующегося безоговорочной поддержкой русских, на то, чтобы в ближайшем будущем заменить лондонское правительство Польши, оцениваются очень высоко. Сразу же после президентских выборов американская администрация, освободившись от предвыборных забот, вероятно, выскажется в пользу Люблинского комитета. Вполне возможно, что председательствовать в нем будет г-н Миколайчик». И автор заключает: «Не пора ли и Франции вступить в контакт с Люблинским комитетом?»[44]

Мы так подробно остановились на этих двух записках, на этих двух докладах, которые управление тщательно подготовило, чтобы обрисовать генералу де Голлю перед его поездкой в СССР взаимоотношения крупных восточноевропейских стран и Москвы, потому что они демонстрируют, насколько сведения, полученные из ведомственных источников, могли склонить его к мысли, что дрейф целого региона в сферу влияния СССР – дело само собой разумеющееся и помешать ему никак нельзя. С одной стороны, их авторы настаивают на наличии у президента Бенеша убежденности в возможности строить относительно мирные отношения с СССР в обмен, вероятно, на сближение чехословацкой политической системы с однопартийной системой, за которую выступала Москва. С другой, представляют как неизбежность согласие США на приход к власти при поддержке Москвы Люблинского комитета.

Генерал де Голль, таким образом, совершенно не был готов отстаивать в Москве собственно французскую линию, коль скоро ему твердили, что фактическое положение дел, то есть господство СССР в Восточной Европе, уже, по сути, утверждено англо-американцами. Эта деталь важна, поскольку почти все биографы генерала де Голля с неодобрением отмечают, что во время переговоров со Сталиным он молчаливо соглашался с претензиями советского лидера. Разве не соответствовало это поведение тем рекомендациям, которые ему давали самые компетентные его сотрудники?

Эта поездка примечательна во многих отношениях. Своей продолжительностью, как мы уже говорили, обусловленной не только погодными условиями, увеличившими время на переезды, но и желанием председателя Временного правительства посмотреть СССР. Прибыв в Баку 26 ноября, генерал провел там два дня, «которые хоть как-то заполнили поездка по полупустому городу, представление в городском театре, чтение сообщений агентства ТАСС…»[45] Его недовольство здесь очевидно: его совершенно не устраивает крайне неспешный темп визита, навязанный хозяевами, хотя остановка по пути в Сталинграде и отвечала его желаниям. Он успокаивается только по прибытии в Москву, и неделя пребывания в советской столице не вызывает у него никаких жалоб. Хотя поводов для них было более чем достаточно.

Первая встреча со Сталиным состоялась в Кремле, вечером того же 2 декабря, когда генерал прибыл в столицу. В своих «Мемуарах» он набрасывает портрет Сталина следующими красками: «Коммунист, одетый в маршальский мундир, диктатор, укрывшийся, как щитом, своим коварством, завоеватель с добродушным видом, он все время пытался ввести в заблуждение. Но сила обуревавших его чувств была так велика, что они часто прорывались наружу, не без своеобразного мрачного очарования»[46].

Главная черта Сталина, которая выходит на первый план в этом комментарии и к которой генерал много раз возвращается в «Мемуарах», – коварство. Жан Лалуа в написанных впоследствии воспоминаниях подчеркивал, что холодность Сталина к своему собеседнику открыто проявилась уже в ходе первой встречи, и Роже Гарро, со своей стороны, также упоминает о «холодном приеме». Действительно, и Лалуа прямо об этом пишет, малорослого, тщедушного, сухорукого Сталина, не отличавшегося выправкой, мог привести в замешательство сам вид человека, как будто сошедшего со средневековой гравюры, человека, который подавлял его физически и обращался к собеседнику отнюдь не просительно, а со всей надменностью, какую генерал де Голль умел демонстрировать, чтобы подчеркнуть, что олицетворяет собой великую державу, достойную быть представленной за одним столом с победителями. И генерал заметил, что Сталин на протяжении встречи, говорил ли он или молчал, «все время чертил какие-то каракули»[47].

Первая тема, которую генерал де Голль[48] хотел затронуть, поскольку для него важнее всего было признание за Францией права на полноценное участие в послевоенном переустройстве мира, касалась Германии. Но прежде чем приступили к этому вопросу, случилась непредвиденная пикировка на тему восстановления промышленности СССР и Франции, в ходе которой Сталин сразу же воспользовался возможностью показать, насколько невысоко он ценит Францию. Как только генерал поздравил Сталина с быстрым восстановлением Сталинграда, тот, в свою очередь, спросил его, в каком состоянии находится французская промышленность. Генерал долго рассказывал об усилиях, которые предпринимала его страна, упомянул о потребностях Франции, в первую очередь военных, и пожаловался на то, с какой задержкой реагируют американцы на его просьбы о поставках оборудования. Сталин резко ответил ему, что страна должна рассчитывать только на себя.

Затем перешли к главному вопросу, германскому. Генерал углубился в близкую ему тему причин катастрофы Франции в 1940 г. По его мнению, способ решения вопроса с границами в Версале не обеспечил безопасность Франции; он добавил к этому еще один фактор нежизнеспособности Версальского договора: отсутствие России, традиционной союзницы Франции, на переговорах по нему. К этой теме в ходе встреч со Сталиным генерал возвращался неоднократно. Франция и Россия, связанные традиционной дружбой, бывшей залогом их безопасности, были разделены в 1918 г. революцией и Брестским миром, противоречащим духу их союза и интересам обеих стран, к чему впоследствии добавилось отсутствие реальной отдачи от договора 1935 г. Вследствие этого разлада в середине ХХ в. обе страны оказались вынуждены по отдельности противостоять возродившейся победоносной Германии. Именно желание вернуться к этому союзу, необходимому для их безопасности, побуждало генерала де Голля, и он это неоднократно подчеркивал, к выдвижению ряда конкретных предложений по Германии. Атмосферу переговоров делал столь странной, часто туманной из-за обилия недомолвок со стороны обоих собеседников, тот факт, что Сталин – несмотря на всю свою холодность и даже неприязнь по отношению к Франции, проявившиеся 2 декабря, – и де Голль постоянно подчеркивали, какую поддержку СССР оказывал Франции, чтобы позволить той оказаться в стане победителей. Именно Сталину, отмечал де Голль, Франция обязана своим участием в заседаниях Консультативной комиссии. Молотов, в свою очередь, напомнил французскому министру иностранных дел в ходе их рабочего заседания 5 декабря[49], что в Думбартон-Оксе, где обсуждались проблемы коллективной безопасности, СССР добился для Франции статуса постоянного члена Совета Безопасности. В обоих случаях, и с Советом Безопасности и с Европейской консультативной комиссией, США выступали решительно против любых уступок Франции, и представители Вашингтона упорно стояли на своем, поскольку, говорили они, разгром 1940 г. и режим Виши переводят Францию в ранг побежденных, что делает немыслимым ее участие в послевоенном переустройстве мира.

Настойчивость советской стороны в подчеркивании того, сколь многим Франция обязана ее поддержке, могла сравниться в ходе этих переговоров лишь с той ловкостью, с какой генерал де Голль увязывал выражения благодарности с выдвижением на первый план исторической общности интересов в области франко-российской безопасности. Диалог, несомненно, преисполненный лицемерия, но он объясняет, почему постепенно германский вопрос удалось сделать главным пунктом повестки дня.

Требования, предъявляемые от имени Франции генералом де Голлем, были совершенно четкими – Рейнско-Вестфальская область должна отойти к Франции, а над Рурским бассейном следует установить международный контроль. Сталин ответил, что все зависит от безопасности границ. И по этой причине вопрос западных рубежей Германии не может рассматриваться в отрыве от вопроса восточных границ, что подразумевало присоединение Восточной Пруссии к Польше. Де Голль не возражал против этого требования, хотя его собеседник напомнил ему, касаясь требований Франции, что на любую договоренность нужно согласие двух других союзных держав. В конечном итоге в ходе первой беседы Сталин добился согласия Франции на границу по Одеру–Нейсе, не сделав навстречу де Голлю никаких реальных шагов. Но в то же время он настаивал на переговорах по франко-советскому договору, успех которых, как он уверял, сдвинет с мертвой точки решение всех остальных вопросов. Сталин сказал так: «Французы теперь поверили, что русские будут драться против немцев, а русские верят французам. Это создает благоприятные условия для пакта. Вопрос этот надо обдумать».

Вопрос вынесли на рассмотрение на следующий день. Отстояв службу в храме Святого Людовика Французского, генерал встретился со Сталиным на официальном завтраке, устроенном в доме приемов иностранных делегаций на Спиридоновке. На застолье, хозяином которого выступал Молотов, присутствовали, помимо двух глав государств, три заместителя наркома иностранных дел, Деканозов, Литвинов и Лозовский, и французская делегация в полном составе. В тот день Сталин был настроен благодушно. Он сразу же произнес тост в честь франко-советского альянса, «настоящего альянса, а не такого, как с Лавалем», подчеркнул он, на что де Голль ответил, что он не Лаваль и договор заключается в совершенно иных условиях[50]. Атмосфера царила непринужденная, но политика не давала расслабиться окончательно. Так, Сталин упомянул Мориса Тореза, которого во Франции считали дезертиром. Генерал нахмурился, и Сталин взял примирительный тон: «Не обижайтесь… Я знаю Тореза, и, по-моему, он хороший француз. На вашем месте я бы не стал сажать его в тюрьму… по крайней мере, не сразу». Но главной задачей оставалось составление текста документа, которым занимались Бидо и Молотов. При всем радушии хозяев, французы не избежали намеренных проволочек с их стороны, а иногда и довольно оскорбительных замечаний. Молотов вдруг прекратил дискуссию, придав лицу выражение озабоченности: «В каких условиях может быть ратифицирован франко-советский пакт, поскольку Французское правительство является временным? – поинтересовался он. – Должна ли Консультативная ассамблея Франции участвовать в этом акте?» И далее Молотов заговорил о неких «сомнениях советских юристов». Де Голль не попал в ловушку, а значит, был к ней готов, и отреагировал с долей сарказма: «Вы же подписали договор с Бенешем. А ведь его правительство, насколько мне известно, является временным. К тому же оно находится в Лондоне…»[51] Молотов не нашелся, что ответить, и вопрос ратификации больше так и не поднимали.

Приемы следовали один за другим, в посольстве 4-го и 5-го, на Спиридоновке опять 4-го, а также посещения города, московского метро, заводов, концертов – всего хватало в программе, которую де Голль находил иногда чересчур насыщенной, ибо, как он сам напоминал, он прибыл в Москву, чтобы говорить о главном. Сталин главным считал Польшу и, уговорив своего визави согласиться на границу по Одеру–Нейсе, собирался заняться политическим будущим этой страны в свойственной ему манере. Де Голль был осведомлен о его целях, он знал, что Польша – главная ставка в этой игре, готовился к этому, но, наверное, даже представить себе не мог, до какой степени непреклонным окажется Сталин в этом вопросе, включенном в повестку дня на встрече в Кремле 6 декабря. Де Голль знал уже благодаря только об этом и твердившему Бидо, что для Сталина «польский вопрос решающий». Накануне этой кремлевской встречи Молотов и Бидо встретились также в Кремле, на рабочем заседании, посвященном подготовке договора. Но, открыв дискуссию и еще раз без обиняков напомнив о том, как СССР содействовал вступлению Франции в клуб победителей, Молотов объявил, что сначала необходимо обсудить польский вопрос, по которому мнения Парижа и Москвы расходились. «Это облегчило бы подготовку договора», – добавил он. По окончании дискуссии, в ходе которой он проявил немалую настойчивость, Молотов вновь не удержался от недипломатичного замечания в том духе, что у делегации, которая сейчас находится в Москве, широкие полномочия, раз уж возглавляет ее сам генерал де Голль, председатель Временного правительства: «Если бы позиция французского правительства в 1939 году была более уступчивой в польском вопросе, то немцы не были бы во Франции, а Советский Союз не был бы вынужден вести четвертый год эту войну. Сближение позиций Советского и Французского правительств в польском вопросе явилось бы базой заключения советско-французского договора… Если французы не могут сделать шаг вперед в этих отношениях, то возникнут сомнения в политической базе договора»[52]. И Молотов добавил, что Сталин готов вернуться к этой теме в ходе общения с генералом.

Когда политики 6 декабря встретились вновь, де Голль был начеку и перешел в наступление на своего оппонента по польскому вопросу, напомнив об узах, издавна связывающих Польшу и Францию, и о роли этих уз в европейской истории. Ответная реакция задетого за живое Сталина вылилась в настоящую обвинительную речь против польского правительства в Лондоне, которое, по его словам, пассивно наблюдало из английской столицы за тем, как сражаются за освобождение польской земли Красная армия и независимые вооруженные силы правительства в изгнании. Он заявил также, что именно лондонское правительство несет ответственность за подавление Варшавского восстания немцами, ставшее возможным, поскольку командование Красной армии, с которым предварительно не посоветовались, не успело вмешаться. Сталин призвал де Голля занять более «благоприятную», чем англо-американская, позицию по Польше («я рассчитывал и продолжаю рассчитывать на это», – добавил он с оттенком цинизма) и оказать давление на поляков, чтобы заставить их принять его взгляды. Генерал ответил, что будущее правительства Польши в руках самих поляков, что выборы на основе всеобщего избирательного права позволят им выразить свою волю. Стоит отметить, между прочим, одну из этих взаимных пикировок, отличавших даже самые мирные беседы Сталина с де Голлем. Сталин, желая предостеречь генерала де Голля от любых проявлений снисходительности к лондонским полякам, привел в качестве примера поддержку англичанами Михайловича в Югославии и провел неприятную параллель, сказав, что боится, «чтобы то же самое не получилось с польскими жиро и лавалями, которые заседают в польском эмигрантском правительстве в Лондоне». Задетый этим замечанием генерал чуть позже отреагировал так: «Между этими двумя людьми [Жиро и Лавалем] есть разница в глазах французов. Дело в том, что Лаваль сотрудничал с немцами, а Жиро, каковы бы ни были, впрочем, его взгляды, с ними никогда не сотрудничал». Встреча завершилась безрезультатно, вопрос о договоре остался в подвешенном состоянии, но генерал де Голль вынес из беседы неутешительный для себя вывод, что сопротивление Вашингтона и Лондона давлению Москвы на Польшу и, шире, на всю Центральную Европу и Балканы, вероятно, продлится недолго. Главный итог дня для него: «Сталин постарается совершить с нами сделку: выторговать в обмен на договор наше публичное признание его политики в Польше»[53].

Вечером 6 декабря переговоры, казалось, зашли в тупик, но на следующий день, как отмечает талантливый мемуарист, каким, несомненно, был де Голль, комедия, продолжавшаяся три дня, приняла один из тех оборотов, которые так хорошо знакомы политикам. На сцену вышел Черчилль с неожиданным предложением. В шесть утра английский премьер-министр отправил Сталину телеграмму с предложением проекта, способного разрядить обстановку: распространить действие франко-советского договора, явно обреченного на провал, на Англию. Англо-советский договор, подписанный в 1942 г., Черчилль предлагал увязать с соглашением между Парижем и Москвой, что позволило бы на основе этой тройственной структуры создать прочный треугольник Москва–Лондон–Париж, который мог бы разрешить множество европейских проблем. Молотов сообщил о предложении Черчилля Бидо. Тот отнесся к нему совершенно по-деголлевски: «Не повлечет ли это предложение за собой определенное принижение Франции? Не станет ли Франция актером второго плана в тройственном договоре, в котором английская сторона участвует с 1942 года?» Генерал де Голль реагировал гораздо более бурно. Как Черчилль осмелился вмешаться во франко-советскую дискуссию, обратившись напрямую к Сталину и проигнорировав Францию? Он тем самым низвел ее до второразрядной державы, предположив, что в этих переговорах участвуют карлик – Франция – и два гиганта. Все затеянное де Голлем предприятие по торжественному утверждению статуса, ранга Франции в качестве государства, равного другим творцам победы, в качестве полноправного члена клуба победителей, тем самым ставилось под угрозу, и к тому же главной ее союзницей. В своих «Мемуарах» де Голль привел целый ряд аргументов, оправдывающих отказ от предложения Черчилля. Он возражал против оскорбительного для Франции предложения на том основании, что прямой двусторонний франко-советский договор будет более действенным в случае угрозы со стороны Германии, чем альянс, включающий страну, которой, как в данном случае Англии, напрямую ничто не угрожает. По причинам географического характера реакция Англии не будет ни достаточно быстрой, ни достаточно адекватной. «Наконец, – писал он, – если бы я захотел возобновить и уточнить когда-нибудь существующий договор между французами и англичанами, я бы не начал это, не урегулировав сначала с Лондоном основные пункты послевоенного устройства, по которым соглашения не было: судьбу Германии, Рейнской области, Рура, территориальные вопросы на Востоке и т. д.»[54]

Все это де Голль объяснил Сталину на следующий день в Кремле. Они собрались 8 декабря на очередную встречу, призванную, по словам генерала, «стать последним рабочим заседанием»[55]. Он отправился на него с Бидо, Гарро и Дежаном, в то время как Сталин явился с Молотовым и Богомоловым. Эту неординарную встречу открыло энергичное выступление генерала де Голля, который сразу же расставил приоритеты. Прежде всего германский вопрос. Он повторил уже ранее сформулированные им требования, подтвердил свое желание подписать франко-советский договор. Но он напомнил по этому поводу о своем неприятии схемы тройственного союза и предложил взамен более устраивавший его проект «трехэтажной системы»: франко-советский договор, англо-советский договор, франко-британский договор и увенчивающая все это система коллективной безопасности, включающая США. Поначалу Сталин отреагировал сухо, продолжая нахваливать достоинства трехстороннего договора. Затем вдруг сменил тон, заявив, что, двух– или трехсторонний будет договор, – в конечном итоге вопрос второстепенный и не такой уж важный. Он склонен, по его словам, отклонить предложение Черчилля. «Но нужно, чтобы Франция поняла, основной интерес Советской России в “польском вопросе”. Мы хотим видеть Польшу искренно симпатизирующей союзникам и решительно антинемецкой… Договоритесь с Люблином, и тогда мы сможем заключить с вами договор». Сделку предложили предельно откровенно. Конец встречи к тому же омрачило недоразумение, связанное с недостаточно четким переводом диалога. Генерал де Голль вынес из него вывод, что Сталин стремится к тройственному договору на условии установления официальных отношений между Францией и Люблинским комитетом. Франции предстояло обменяться с этим правительством официальными представителями и урегулировать вопрос с французскими военнопленными, находящимися в Польше. Генерал де Голль заметил, что, хотя он и готов установить контакты с Люблином, он отказывается, и категорически настаивает на этом, придавать им официальный характер. На данном недоразумении беседа прервалась, хотя Сталин и пытался успокоить собеседника. Когда де Голль сухо упомянул, что 10-го числа собирается покинуть Москву, вне зависимости от того, будет ли подписан договор, Сталин, в свою очередь, как хлебосольный хозяин, напомнил об обеде, который будет устроен в этот день в честь гостя. Бидо с Молотовым уточнили перед назначенным на 10 декабря обедом и встречей с полком «Нормандия–Неман», которому генерал устроил смотр, какую форму договора – двух– или трехстороннюю – Сталин в конечном итоге предпочитает. Ответ последовал недвусмысленный: речь шла, как и желал генерал, только о франко-советском договоре, пусть даже, как грубовато заявил Сталин накануне, «Черчилль будет обижен, но ничего страшного». Таким образом, недоразумение было устранено.

В течение этого дня, когда, по словам генерала, «царила довольно тяжелая атмосфера», польский вопрос занимал главное место в умах и в повестке. Генералу пришлось уступить настойчивым просьбам и принять в посольстве ведущих представителей Люблинского комитета: президента Берута, исполняющего обязанности министра иностранных дел Моравского и ответственного за национальную оборону генерала Ролю-Жимерского. Все трое подчеркивали свое желание, чтобы Франция, «бывшая во все времена другом Польши», признала Люблинский комитет и обменялась с ним дипломатическими представителями. Генерал де Голль принял примирительный тон, хотя и не скрыл в своих «Мемуарах», как его раздражали советские манеры этих польских чиновников, и охотно отправил в Люблин офицера Кристиана Фуше, чтобы положить начало диалогу. Но он упорно отказывался придавать этой миссии статус официальной, что привело к фактическому разрыву с Люблинской делегацией. Этьен Бюрен де Розье беспощадно отозвался об этой встрече: «У генерала де Голля сложилось впечатление, что он имеет с маленькими людьми, лишенными чувства собственного достоинства и пересказывающими выученный ими урок, людьми, у которых напрочь отсутствует настоящий национальный дух». Состоявшаяся спустя несколько часов встреча Жоржа Бидо с советским наркомом иностранных дел только усугубила то неблагоприятное впечатление, которое произвели на генерала его собеседники из Польши, и еще более – давление СССР, возобновившееся с новой силой. Молотов предложил Бидо на рассмотрение текст полностью составленного им коммюнике, объявлявшего об обмене официальными представителями между Парижем и Люблином. Можно ли представить себе более откровенное давление?[56]

Предложения американского посла Аверелла Гарримана и поверенного в делах Великобритании, которых генерал пригласил в посольство, также не отвечали его взглядам на ситуацию. Рассказав гостям о содержании своих переговоров со Сталиным и объяснив жесткость своей позиции в отношении Люблинского комитета, генерал услышал, как он сам признается, без удивления, следующие слова Гарримана: «Что касается нас, американцев, мы приняли решение демонстрировать свое доверие Москве». Сталин уже дал ему понять, что рассчитывает на понимание Лондона и Вашингтона по столь щекотливому вопросу. Хотя еще ничто ясно сформулировано не было, генерал догадывался, что однажды ему в одиночку придется защищать поляков.

И наступил последний вечер, когда Сталин устроил обед в Кремле. Этот обед, о котором его участники оставили столько воспоминаний, тем не менее, заслуживает отдельного рассказа. Он состоялся в роскошном Екатерининском зале, где собрались четыре десятка советских официальных лиц, члены французской делегации и представители США и Великобритании в Москве. Де Голля усадили по правую руку от Сталина, а Аверелла Гарримана – по левую. Бьющая в глаза роскошь, изысканность угощений – все это не могло произвести ожидаемого впечатления на генерала, славящегося своим аскетизмом. Атмосфера была «довольно холодной», если верить автору донесения, отправленного на Кэ-д’Орсэ. Поначалу Сталин вел с генералом разговор на военные темы. Благодаря этому обеду в нашем распоряжении еще один портрет Сталина за авторством де Голля, портрет, суммирующий впечатления, которые генерал вынес из их бесед. И этот портрет отличается большей нелицеприятностью по сравнению с тем, что он набросал после их первой беседы, состоявшейся 2 декабря. «Он старался казаться простым человеком с зачатками культуры, произнося по поводу сложнейших проблем суждения, полные нарочито примитивного здравомыслия. Вместе с тем он ел все подряд и наливал себе по полному бокалу из бутылок крымского вина, которые ему меняли одну за другой. Но за внешним добродушием в нем проглядывал беспощадный боец. К тому же все русские, сидевшие за столом, напряженные и внимательные, не сводили с него глаз. На их лицах читались угодливость и страх, на его – неослабевающая властность. Все участники обеда сидели как на иголках»[57].

Генерал прекрасно понял, что собой представляет Сталин и как строятся его отношения с окружением, на которое он наводил страх. Затем пришло время тостов, бесконечных и так же наводящих страх. За приличествующим случаю вступлением – ибо Сталин поочередно произносил здравицы в честь почетного гостя, присутствующих иностранцев, а также французской армии и полка «Нормандия–Неман» – последовало продолжение: жутковатые тосты, на которые Сталин был мастак, полные скрытой угрозы для тех, кому они адресовались. Сколько свидетелей – Джилас в том числе – оставили о них свои рассказы и чуть ли не научный их анализ! Иногда угроза обретала зримые очертания. Так, подняв бокал за здоровье маршала Новикова, Сталин, перечислив, как и подобает, его достоинства, закончил словами: «А не будет хорошо работать, мы его повесим». Французов, добавлял он, похохатывая, наверняка удивляет такое обращение, «но разве мы не можем немного повеселиться?» Генерал шутку не оценил. Что касается советских гостей, они слишком хорошо знали, что значит стать объектом зловещих шуток Сталина.

Затем решили, что настало время вернуться к обсуждению договора, о котором, казалось, к тому моменту подзабыли. Дипломаты уединились в своем кругу, и если генерала беспокоили уступки, на которые могли пойти его соратники, то Сталин в нетерпении восклицал: «Ах уж эти дипломаты, все они болтуны! Чтобы заставить их замолчать, есть только одно средство: расстрелять их из пулемета». И чтобы слова не расходились с делом, попросил Булганина принести ему пулемет. Генералу, по его словам, до смерти надоел этот балаган. И, тем не менее, ему пришлось проследовать за Сталиным в соседний зал на устроенный для него показ пропагандистского фильма. Нападение Германии на СССР, ожесточенное сопротивление «русского народа», подчеркивал де Голль – который всегда проводил различие между русским и советским, – заканчивались в этом фильме разгромом Германии и революцией. Сталин попытался подпустить еще одну шпильку: «Боюсь, что господину де Голлю не понравился конец». На это генерал невозмутимо ответил: «Мне нравится ваша победа, тем более что в настоящей войне между вами и немцами все было иначе». Сталин не ответил, ведь возразить тут было нечего.

Генерал, констатировав после короткого разговора с Бидо, что переговоры по-прежнему упираются в совместное коммюнике, которое советская сторона увязывала с согласием на подписание договора, решил со всем этим покончить. Он резко поднялся и объявил о своем отъезде, к смятению хозяина, который пытался его удержать, предложив посмотреть еще один фильм. «Веселый», – добавил он для пущей убедительности. Генерал же решительно намеревался покончить с тем, что считал бесполезной комедией. К тому же было уже за полночь. Он вернулся в посольство, прихватив с собой Бидо, опасаясь, как бы тот не проявил слабость после его ухода и не уступил давлению советской стороны.

И началась новая комедия. С комфортом устроившись в посольстве, генерал ждал, какой эффект произведет его вызывающий уход, ждал, будучи убежденным, как он сам пишет, что желание Сталина извлечь хоть какой-то результат из их встречи перевесит стремление добиться своего. Расчет оказался верным. В два часа ночи ему принесли новый проект совместного заявления, который начинался так: «Временное правительство Французской республики и Польский комитет национального освобождения решили обменяться уполномоченными». Предложенный генералу текст устраивал его не больше предыдущих. Он не мог согласиться на редакцию, дающую основания предполагать, что обмен делегатами основан на каком-то официальном соглашении. И он предложил ограничиться простой констатацией факта: «Г-н Х прибыл в Люблин в качестве уполномоченного Временного правительства Французской республики», «Г-н Y прибыл в Париж в качестве уполномоченного Польского комитета национального освобождения». К этим ничего не обязывающим фразам генерал добавил условие относительно даты. Он потребовал развести по датам публикацию сообщения с объявлением о подписании договора в случае его заключения 10 декабря. Советская сторона настаивала на одновременном опубликовании обоих документов, но генерал, проявивший непреклонность, не соглашался и в конечном итоге добился своего. Почему? Мы к этому еще вернемся.

Сталин и де Голль независимо друг от друга решили присутствовать при подписании договора, которое должно было состояться в кабинете Молотова в пятом часу утра[58]. Ночь закончилась так же, как и начиналась, еще одной обильной трапезой, прошедшей в гораздо более теплой обстановке, чем первая. Сталин пытался расположить к себе, поздравил де Голля с умением сопротивляться его нажиму и произнес множество тостов за Францию и демократическую Польшу. Генерал с каменным лицом выслушивал эти излияния, но душу его приводили в смятение цинизм Сталина и его склонность насмехаться над собеседниками. Одним скупым штрихом он рисует картину прощания со Сталиным: «Со своими сотрудниками я вышел из комнаты. Обернувшись на пороге, я увидел Сталина, сидевшего в одиночестве за столом. Он вновь принялся за еду».

Он вылетел из Москвы через несколько часов и, сделав по пути остановки в Тегеране, Каире и Тунисе, вернулся в Париж 16 декабря, после очень долгого отсутствия. И с некоторой тревогой задавался вопросом, как Франция отреагирует на этот договор, появившийся на свет в таких муках.

Франция отреагировала в целом положительно. Прения в Консультативной ассамблее 21 декабря открыл Бидо, а с заключительным словом выступил сам генерал. Оба представили договор как «франко-русский союз в контексте преемственности политики Франции в области безопасности». Генерал подчеркнул: «Для Франции и России быть объединенными – значит быть сильными, а быть разъединенными – значит находиться в опасности. Действительно, это – непреложное условие с точки зрения географического положения, опыта и здравого смысла». Эти слова были встречены с одобрением. Общественное мнение, в большинстве своем, разделяло такую оценку, которая свидетельствовала о том, что Франция благодаря этим переговорам обрела свое неоспоримое место в мире. Что касается компартии, имевшей тогда большое влияние над рабочим классом и частью интеллигенции, она не могла не поддержать политику, возвращавшую ей ее авторитет и ведущих деятелей. Торез мог, наконец, вернуться в страну. Несомненно, некоторые правые политики и правая пресса выражали беспокойство тем, что ФКП, и без того достаточно влиятельная на политической арене Франции, воспользуется возможностью упрочить свои позиции во власти. Но в конечном итоге соотечественники де Голля были убеждены, что генерал с успехом отстоял в Москве место и авторитет Франции на международной арене.

Какие воспоминания оставил о себе де Голль у своего кремлевского визави? Хотя тому удавалось временами демонстрировать любезность и даже доброжелательное отношение к генералу, хотя он одобрял «его непреклонность», потребовалось совсем немного времени, чтобы проявились совершенно другие эмоции. Едва попрощавшись с гостем, он разразился язвительными тирадами в его адрес, прохаживаясь по упрямству генерала де Голля, его гордыне и безосновательным претензиям на то, что Франция является полноправным участником победы над Германией[59].

Самое главное, если отставить в сторону субъективные суждения и тех, и других, это результат, которого добился в Москве генерал де Голль, и уступки, которые он сделал (или не сделал) Сталину. Здесь оценки расходятся. Был ли выгодным для Франции франко-советский договор? Вроде бы выгода налицо: в нем, казалось бы, подтверждалось признание величия и авторитета Франции. Также, казалось бы, договор указывал на то, что требования Франции относительно послевоенной Германии – контроль над Руром, изменение западных границ – приняты Москвой. Получил ли де Голль все, чего добивался? Да, соглашаясь без колебаний на границу по Одеру–Нейсе, он рассчитывал на то, что взамен будут признаны его требования на Западе. Он мог так считать, поскольку в 1944 г. Сталин не возражал против его концепции «расчлененной» Германии. 8 декабря он говорил Сталину: «Немецкое государство или государства к западу от Рейна не должны обладать никаким суверенитетом ни в какой форме»[60]. Дальнейший ход событий показал, что Сталин либо на самом деле не разделял уверенности генерала де Голля в обоснованности расчленения Германии, либо недолго оставался приверженцем этой идеи. Очень скоро его точка зрения на этот вопрос будет совпадать с мнением англо-американских партнеров.

Но самым важным вопросом оставался польский. Генерал постоянно повторял, что в Москве он отказался уступить требованиям Сталина, отказался признавать легитимность Люблинского комитета. Вспоминая о полной напряжения ночи 9 декабря, когда советские оппоненты пытались при помощи самых разных аргументов вырвать у него согласие на официальный обмен уполномоченными, что означало бы признание Люблинского правительства, генерал в своих «Мемуарах» не скупился на громкие фразы: «Я же, приняв твердое решение взять над ним верх…», «Я нисколько не сомневался в исходе дела». Эти фразы дают основание предположить, что победила благодаря твердости французов их позиция. В действительности же позиция французов была твердой по форме – термин «официальный» применительно к статусу уполномоченных, которыми обменялись Париж и Люблин, не использовался, – но по существу этому статусу тут же придали официальный характер. Это следует из того, что Кристиана Фуше приняли в Польше как полноправного представителя Франции. Жан Лалуа, не расстававшийся с генералом на протяжении всей поездки и имевший возможность судить обо всем, что слышал, как специалист, вынес впоследствии суровый приговор тому, что он обозначил как «сдачу позиций» генералом де Голлем. В длинной статье он утверждал, что Франция, вероятно, располагала большим пространством для маневра, чем представлял себе де Голль, который этой возможностью не воспользовался. Лалуа писал также, что на ход переговоров не в лучшую сторону повлияло желание генерала де Голля вернуться во Францию с договором, подписанным по всем правилам и в надлежащей форме. И добавлял: «Можно было бы ограничиться коммюнике или совместным заявлением, демонстрирующим сближение СССР и Франции»[61]. Наряду с этим, Лалуа упрекал генерала де Голля в том, что он оставался в плену устаревших представлений о безопасности Франции, равно как и Германии, и России, стран, которые он по-прежнему рассматривал через призму XIX в., а не в контексте последствий Второй мировой войны.

Несомненно, его статус непосредственного наблюдателя побуждал читателя верить ему на слово и допускать, что Сталин, стремясь любой ценой вырвать у де Голля этот договор, должен был настаивать на продолжении переговоров с ним. Но эта идея, которую так упорно отстаивал Жан Лалуа, исходит из одной предпосылки: будто Сталин придавал больше значения договору, чем статусу Люблинского комитета. Никаких доказательств этого нет. Напротив, та настойчивость, с которой Сталин в эти столь напряженные дни добивался от генерала де Голля фактического признания Люблинского комитета, скорее свидетельствовала о важности для Москвы польского вопроса. Зимой 1944–1945 гг. поляки на самом деле были далеки от того, чтобы подчиняться указаниям из Москвы. Варшавское восстание подтвердило это, лондонское правительство пользовалось большим авторитетом, а глава правительства Миколайчик тогда еще мог рассчитывать на активную поддержку других стран. Франция являлась, и генерал неустанно об этом напоминал, традиционной союзницей Польши. Если Франция объявляла о своей поддержке Люблинского комитета, его легитимность становилась почти неоспоримой. Нетрудно представить, до какой степени такая поддержка облегчала политику советизации Польши, которую Сталин намеревался довести до логического конца.

Наиболее спорными в жестком отзыве Лалуа, под которым, тем не менее, не раздумывая, подписался даже такой добросовестный историк, как Лакутюр, представляются сделанные им выводы: «Даже если бы де Голль пошел лишь на незначительные уступки, первый шаг в этом направлении, сделанный некоммунистической страной, приобретает особое значение. И что взамен? Договор, в котором не зафиксировано ничего, кроме общеизвестных фактов: что обе страны будут сражаться до полной победы, что они не заключат сепаратный мир, что они будут сотрудничать в рамках Организации Объединенных Наций, больше общих слов, чем конкретики»[62].

Да, этот суровый безапелляционный приговор, утвержденный Лакутюром, соответствует содержанию заключенного соглашения, пусть даже де Голлю и удалось понизить статус уполномоченных, которыми обменялись Париж и Люблин, но он не учитывает главное: положение в Европе на тот момент и то, чего уже добились другие государства. В декабре 1944 г. советские войска, пусть еще и не успевшие сломить окончательно сопротивление Германии, стояли во всей Восточной Европе, и каждая занятая ими страна вынуждена была приспосабливаться к их присутствию и к их требованиям. Наряду с этим, еще 1 ноября 1944 г. Этьен Бюрен де Розье сообщил генералу де Голлю, что, по его сведениям, американская администрация, которая будет сформирована по итогам президентских выборов, «вероятно, выскажется в пользу Люблинского комитета»[63]. И задал вопрос: «Не пора ли Франции вступить в контакт с люблинскими поляками? Те уже недавно аккредитовали своего представителя в Лондоне». Со стороны Англии отношение к лондонским и люблинским полякам также претерпевало изменения. В телеграмме министру иностранных дел от 28 октября посол Франции в Лондоне упомянул о выводах, которые сделал Черчилль по итогам своей поездки в Москву в отношении конфликта между двумя конкурирующими польскими правительствами: «Не может быть и речи о возвращении в Польшу ни ее лондонского правительства, ни даже большинства его членов»[64]. Начиная с этого момента Черчилль предлагал, чтобы Миколайчик один возвращался на родину и формировал правительство, которое могло бы быть признано СССР, то есть «учитывая крайне жесткую позицию Москвы, взяв за основу Люблинское правительство». Именно такой алгоритм, и это нельзя игнорировать, использует чуть позже Москва, чтобы полностью советизировать Польшу.

Эти документы дают основание полагать, что до отъезда в Москву генерал де Голль уже был осведомлен о том, насколько тяжело ему будет противостоять требованиям Сталина по польскому вопросу. Он знал также, что идея признания Люблинского комитета уже нашла отклик в Вашингтоне и Лондоне. Отправляясь в Москву, своей первой задачей он ставил выход Франции из изоляции; стоило ли занимать героическую, непреклонную и обреченную на провал позицию по Польше, лишаться советской поддержки и тут же заработать неодобрение Вашингтона и Лондона, что предрекали послания французских представителей в обеих столицах? Те, кто упрекал его, что он пожертвовал защитой интересов свободной Польши ради подписания договора, или же, как говорили некоторые, чтобы «угодить Сталину» и обеспечить себе на внутренней арене мирные отношения с коммунистами, постоянно обходят молчанием тот факт, что, по сути, польский вопрос уже вот-вот должен был решиться согласно пожеланиям Сталина. Да, де Голль мог бы, отказавшись подписывать договор, заставить уважать достоинство Франции, но насколько эффективным стал бы такой вызов? Реальный вес Франции, особенно в глазах Сталина, на что бы там ни претендовал генерал де Голль, полностью обессмысливал отчаянную борьбу за свободу Польши. Может, в поведении генерала де Голля следует видеть не слабость или оппортунизм, а прагматичность, которую он очень часто проявлял, пусть даже маскируясь рассуждениями о национальном величии?[65]

Здесь нужно принять во внимание еще одну составляющую мировоззрения генерала де Голля: его представление о роли СССР, читай России, в трагической истории Европы ХХ в.

Генерал де Голль сохранял приверженность той концепции европейского равновесия и безопасности его родины, в которой важную роль играли франко-русские отношения. Россию французы, в первую очередь военные, долгое время воспринимали в качестве тылового союзника, необходимого для того, чтобы обеспечить Францию средствами противостоять мощи Германии. Де Голль разделял уверенность многих историков в том, что именно ослабление этих связей позволило Бисмарку создать единую Германскую империю и привело к катастрофе 1870 г. Но от союза, позволявшего Франции сопротивляться наступлениям немецкой армии в 1915–1916 гг. и очень дорого обошедшегося тогда России, о чем, впрочем, де Голль говорил Сталину, отказались ради чудовищного советско-германского пакта, одним из следствий которого стала катастрофа 1940 г. Вся военная карьера генерала де Голля протекала под знаком франко-русского тылового союза и убежденности, что от него зависит судьба сильной Франции. Будучи прекрасно осведомленным о сути строя, который Ленин в 1917 г. установил в России, генерал де Голль, тем не менее, был убежден, что наряду с тоталитарной страной, наряду с наводящей ужас системой остается еще Россия – вечная союзница, необходимая Франции. Он также был убежден, и сохранил это убеждение, что, несмотря на русскую революцию, Франция должна беречь союзнические отношения с Россией, чтобы нейтрализовать Германию, которая навсегда останется ее самым главным и опасным врагом. Франко-советский договор 1944 г., таким образом, являлся для генерала де Голля логическим продолжением той политики, которая, по его мнению, неизменно обеспечивала безопасность Франции, неважно, какой ценой.

По возвращении в столицу генерал де Голль мог с оптимизмом оценивать свою политику в отношении России и налаженные со Сталиным контакты. Диалог, начатый в Кремле, пусть даже он бывал жестким и неприятным, подписание франко-советского договора – все свидетельствовало о том, что ему удалось поставить себя на равных со своим собеседником и восстановить ранг Франции. Сталин принял его так же, как незадолго до этого принял Черчилля. Французские летчики воевали на Восточном фронте, никто не мог оспаривать, что «Свободная Франция» является полноправной сражающейся стороной, что ей отведено место в стане победителей.

Великое разочарование: Ялта

Генералу де Голлю потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, насколько иллюзорными в реальности были эти успехи. Еще будучи в Москве, он чувствовал, что три великие державы готовят некую сделку, жертвами которой могут стать свобода народов, будущее Европы и, возможно, статус Франции. Удар ему нанесли очень быстро: им стала Ялтинская конференция, о планах проведения которой сообщила в январе 1945 г. англо-американская пресса.

Благодаря нескольким газетным статьям мир узнал о том, что представители трех великих держав планируют собраться в Крыму, чтобы обсудить там меры по скорейшему завершению войны, планы мирного урегулирования и проект Организации Объединенных Наций. Да, годом ранее те же главы трех великих держав встретились в Тегеране, не поставив в известность генерала де Голля. Но к январю 1945 г. ситуация радикально изменилась. Генерал на тот момент возглавлял французское правительство. Его войска, покрыв себя славой на Ближнем Востоке, на Восточном фронте, удерживали, вопреки воле Рузвельта и американских военачальников, взятый Страсбург, форсировали Рейн и сражались на немецкой земле. Генерал де Голль не мог смириться с тем, что Франция исключена из участников совещания, на котором будут обсуждать, как закончить войну и обустроить послевоенный мир, и его реакция не заставила себя ждать. 15 января министр иностранных дел Жорж Бидо от имени Временного правительства Французской республики разослал правительствам трех великих держав меморандум с напоминанием о той роли, которую играли французские армии в боевых действиях против Германии, о ресурсах – в том числе в виде своих портов, – которые Франция предоставила в распоряжение союзников. Меморандум заканчивался следующими словами: «Независимо от высоких политических или моральных мотивов, ВПФР, таким образом, считает уместным сообщить, что его участие в подобных конференциях [речь о конференции, которая должна была состояться в Крыму. – Примеч. авт.] является, по его мнению, необходимым в плане того, что имеет отношение как к общим проблемам ведения войны, так и к тем, урегулирование которых касается мирного будущего, проблем, в которых ответственность Франции очевидна»[66].

Генерал де Голль считал, и совершенно справедливо, что причиной его неучастия в Ялтинской конференции является враждебное отношение к нему Рузвельта. Он поделился этой мыслью с Массильи, и тот подтвердил его предположение. На деле же, к его присутствию отрицательно относились все три лидера.

Сталин, обращавшийся к нему в Москве с дружелюбными речами, и слышать не хотел о том, чтобы его пригласить, а Черчилль, который, по мнению де Голля, вел себя по отношению к нему более открыто, ориентировался в принятии решения о недопуске в клуб великих держав на Рузвельта. С целью как-то сгладить углы он сказал Энтони Идену, что собирается лично отстаивать интересы Франции в Ялте. Рузвельт также хотел облечь исключение Франции из игры в более приемлемую форму и с этой целью направил к генералу де Голлю 28 января – за несколько дней до открытия конференции – своего главного советника и друга Гарри Гопкинса[67]. Разочарованный комментарий генерала: «Он должен был заставить нас проглотить пилюлю!» Гопкинс изложил генералу де Голлю причины настороженности Рузвельта, упомянув не только ошеломивший американцев разгром Франции в 1940 г., но и распри в руководстве «Свободной Франции». Де Голль без труда нашел контрдоводы, ответив, что в 1940 г. Франция ожидала хоть какого-то сигнала о помощи от США, что во время Первой мировой войны Соединенные Штаты также пришли на выручку далеко не сразу и что при подписании Версальского мирного договора Франции отказали в необходимых гарантиях безопасности. Генерал де Голль продолжил свою обвинительную речь, напомнив о том, как долго американцы потворствовали деятельности правительства Виши, с какими проволочками поставляли вооружение французской армии. В ходе этого диалога, хотя де Голль и выступал в роли просителя, не желающего, чтобы Вашингтон продолжал игнорировать Францию, он вел себя так же, как всегда, когда считал, что его родине наносят оскорбление: резко и высокомерно, невольно настраивая собеседника против себя. Несмотря на это, Гарри Гопкинс ходатайствовал за Францию у Рузвельта. Это ходатайство поддержали Черчилль и Иден, что помогло вырвать у колеблющегося американского президента уступки, призванные вернуть Франции «ранг», утраченный в 1940 г. Черчилль подчеркивал, что без участия Франции невозможно обеспечить стабильность в Европе. Таким образом, оставшись за кадром Ялтинской встречи, Франция, тем не менее, извлекла из нее конкретные выгоды. Место постоянного члена Совета Безопасности ООН, учредительную конференцию которой планировалось провести в Сан-Франциско, статус члена Контрольного совета, который должен был заседать в Берлине, и зону оккупации Германии, выделенную из британской и американской зон. Все это досталось Франции с большим трудом ввиду враждебного настроя Сталина и (пусть и в меньшей степени благодаря усилиям Гопкинса) Рузвельта. Означали ли сделанные Франции уступки, что «большая тройка» признавала за ней возможность присоединиться к группе держав-победительниц? Скорее всего, нет, что иллюстрирует одна история, достоверность которой трудно проверить. Жан Лакутюр в своей биографии генерала сообщает, что при обсуждении критериев великой державы Сталин якобы сказал: «Для этого нужна пятимиллионная армия»[68], а Черчилль, беспокоясь за свою страну, будто бы уточнил: «Трехмиллионная». Другая версия этого диалога, источник которого Лакутюр, со своей стороны, не указывает, восходит к беседе Сталина с генералом Катру, послом Временного правительства в СССР, состоявшейся 19 марта 1945 г. в присутствии Молотова. В протоколе встречи читаем: «Сталин говорит, что он припоминает, что во время Крымской конференции Черчилль в шутку сказал, что для того, чтобы участвовать на такой конференции, нужно иметь, по крайней мере, 5 миллионов солдат. Он, Сталин, сказал на это Черчиллю, что нужно иметь хотя бы 3 миллиона солдат»[69]. Какой из этих диалогов соответствует действительности? В телеграмме Катру, где сообщалось о той самой встрече, о данном эпизоде не говорится ни слова. Но он подробно изложен в одном из сборников советских документов[70]. Если говорить о Франции в свете этого исторического анекдота, стоит напомнить, что степень ее участия в боях, начавшихся на территории Германии, ограничивалась тогда несколькими десятками дивизий.

Этот достаточно яркий пример обмена мнениями между союзниками демонстрирует, до какой степени неожиданным, даже чудесным, событием являлся допуск Франции в клуб великих держав. Он свидетельствует также о том, насколько непросто разобраться в мотивах тех, кто стоял за этим чудом. Известно, что Черчилль, говоря об участии Франции в Контрольном совете, ходатайствовал за нее, поскольку, по его словам, «это заставит ее успокоиться, по крайней мере на какое-то время». А это говорило о том, что упорство, с которым генерал де Голль отстаивал для своей страны признание ее ранга, ее статуса победителя, хоть и раздражало его визави, но себя оправдывало. Что стало бы с Францией, с ее местом в мире, если бы она не имела такого представителя? В то же время и Сталин отнюдь не хотел прослыть упорным противником Франции. Молотов пытался, как мог, убедить в этом представителя Временного правительства в Москве, Роже Гарро. Тот сообщил своему министру иностранных дел о состоявшейся 19 февраля встрече с Молотовым, в ходе которой он от имени генерала де Голля выразил недовольство неучастием Франции в Ялтинской конференции. В ответ, к удивлению Гарро, Молотов начал «убеждать, что его правительство желало бы, чтобы Франция была представлена в Ялте. Но он выразил свое удовлетворение тем, что эта конференция, которая была лишь продолжением и дополнением Тегеранской, наглядно продемонстрировала необходимость того, чтобы Франция заняла место на равных с тремя другими великими державами в сообществе Объединенных Наций»[71]. Генерал де Голль, не отличавшийся, вопреки мнению некоторых его критиков, наивностью, тем менее доверял дружелюбным намерениям и высказываниям Сталина, что уже через несколько недель мог констатировать: тот не соблюдает принятую в Ялте «Декларацию об освобожденной Европе», а давление СССР на восточноевропейские страны с каждым днем становится все сильнее. Генерала де Голля беспокоило к тому же отсутствие у великих держав решимости противостоять посягательствам СССР на авторитет правительств освобожденной Европы. Если англо-американские комментаторы после Ялты проявляли в этом вопросе сдержанный оптимизм, то генерал де Голль изначально был убежден, что главным итогом Ялты станет признание фактического положения дел, которого добивался Сталин.

Не успев отойти от ялтинского унижения, генерал вынужден был констатировать, что, несмотря на неоднократные заверения лидеров трех держав в стремлении видеть Францию на своих встречах, Ялте суждено повториться. В июле 1945 г. «большая тройка» собралась в Потсдаме, вновь не уведомив об этом своего французского партнера. С принятыми в Потсдаме решениями в Париже ознакомились только 2 августа. Генерал нашел в них новый повод для недовольства, и у него имелись на то основания. Речь шла о Германии. Он всегда выступал за раздел этой страны в той или иной форме, а по итогам Потсдамской конференции обнаружил, что его союзники решили, без предварительной консультации с ним, сохранить единство Германии. Помимо этого, в расчет не приняли позицию французов по вопросу о западных границах Германии. Министр иностранных дел констатировал в телеграмме, разосланной главам представительств Французской республики за рубежом: «Правительство было в полном объеме проинформировано о достигнутой договоренности»[72].

Пора охлаждения

С Францией – так же как и с Китаем – обошлись неделикатно еще в одном вопросе: в Потсдаме решили, что она не может подписывать мирные договоры с государствами, которые не находились с ней в состоянии войны. Франция протестовала против этого решения – в конце концов, победительница она или нет? – но натолкнулась на категорический отказ, который Молотов обосновал одной фразой: «Такова воля Сталина». Приговор обжалованию не подлежал. Это проявление враждебности по отношению к Франции, это желание принизить ее значение в стане победителей, тем не менее, шло вразрез с позицией Англии, поскольку Эттли, сменивший Черчилля во главе правительства, защищал принципы Франции более последовательно, чем его предшественник. Франция на тот момент могла также рассчитывать на поддержку США, и назначенный Трумэном на пост госсекретаря Бирнс прилагал все усилия, чтобы сделать ее полноправной участницей встреч союзников, но Сталин оставался непреклонен. Его упорное нежелание признавать за Францией статус страны-победительницы усугублялось очевидным ухудшением франко-советских двусторонних отношений. Генерал де Голль, пусть даже и снимал с Франции любую ответственность за «сдачу позиций» в Ялте, открыто выражал тревогу за свободу, которую Сталин отнимал у Польши и Балкан. Его также беспокоила угроза, которую Сталин представлял для интересов Франции в Румынии и Болгарии. И он задавался неизбежным вопросом: чего стоил на фоне этих ухудшившихся отношений франко-советский договор? Зачем он вообще был нужен?

Именно договор, в частности применение его третьей, самой обязывающей статьи, предусматривавшей автоматическое принятие совместных мер по защите от агрессии, сделал еще более напряженными отношения Парижа и Москвы в конфликте вокруг Сан-Францисской конференции. Известно, что ее созыв предусматривался решениями, принятыми на конференции в Думбартон-Оксе в отсутствие Франции и без консультации с ней. Оставаясь верным себе, генерал де Голль, проявлявший в этом вопросе личную заинтересованность, предложил поправку, тут же отвергнутую Москвой. Это повлекло за собой новый виток напряженности в отношениях Москвы и Парижа, дальнейшему ухудшению которых способствовал отказ генерала де Голля войти в число держав, приглашающих в Сан-Франциско. Сталин пришел в ярость, обвинил де Голля, как и в Ялте, что он вечно вносит сумятицу своими действиями. Но главным яблоком раздора между де Голлем и Сталиным служила статья 3 франко-советского договора. Нужно напомнить, что Жан Лалуа жестко критиковал ее, считая опасной для Франции, но генерал придавал ей большое значение. Он находил, что между этой статьей, являвшейся краеугольным камнем франко-советского договора, и некоторыми положениями Устава ООН могут быть определенные противоречия. В этой связи генерал требовал уточнить данный пункт, чтобы гарантировать возможность применения статьи 3, а советские дипломаты, постоянно подчеркивавшие приверженность СССР условиям договора, заключенного 10 декабря 1944 г., в то же время заявляли о приоритетности принципов, разработанных в Ялте и закрепленных в Сан-Франциско. Победила позиция Франции, к большому неудовольствию Москвы, где громко возмущались по поводу этого удара, нанесенного франко-советским отношениям. Свидетельство тому – последовавший затем обмен мнениями между Парижем и Москвой.

В телеграмме своему наркому[73] посол Богомолов поднял тему враждебности французских правящих, чиновничьих кругов и МИДа к СССР: «Аппарат деголлевской Франции переполнен вишистами, среди которых имеется масса немецких агентов». Богомолов добавлял, что эту враждебность разделяет и общественное мнение. Несомненный признак такого изменения общественного мнения он видел в том, что во Франции не обсуждается франко-советский договор. Наконец, он доказывал, что французские коммунисты – жертвы оказываемого на них нажима, сопровождавшегося ограничениями их деятельности. В Москве французский посол Катру попытался смягчить напряженность, попросив об аудиенции у Сталина, чтобы наконец объясниться. Их встреча состоялась 19 марта и никак не повлияла на ситуацию[74].

Наряду с отдельными инцидентами, в отношениях Москвы и Парижа сохранялась одна постоянная проблема. Эти отношения продолжал отравлять вопрос репатриации в обе страны французских и советских военнопленных. Состоявшийся накануне поездки генерала де Голля в СССР обмен нотами по поводу принятых обеими странами мер по урегулированию этой проблемы ненадолго внушил оптимизм, после чего наступила длительная пауза. Затем 29 июня 1945 г. в Москве было подписано соглашение, оговаривавшее условия репатриации советских граждан, находящихся во Франции, и французов, находящихся в СССР или в Польше. К тому времени советские представители взяли на контроль лагеря во Франции, где содержались их соотечественники, но, несмотря на это, советское правительство обвиняло французские власти в невыполнении соглашения о репатриации. Москва упрекала Францию в том, что та поощряет советских граждан бежать из лагерей и отказываться возвращаться на Родину. Действительно, некоторые советские граждане не стремились назад в СССР, где их ждал суд, и по этой причине искали убежища в Канаде или записывались в Иностранный легион. Для женщин же самым легким способом получить французское гражданство был брак с гражданином Франции. Многие из них вышли замуж за французов. Париж выдвигал не менее серьезные претензии. Москве вменяли в вину то, что советские представители устроили настоящую охоту на людей на французской земле, отлавливая своих подопечных, не гнушаясь в том числе похищениями женщин, вышедших замуж за французов. Помимо этого, Франция неоднократно указывала на неспешность СССР в деле репатриации уроженцев Эльзаса и Лотарингии, удерживавшихся на территории России. Хотя к концу 1945 г. остроту конфликта вроде бы удалось притушить, осадок остался у обеих сторон. Доказательство тому можно обнаружить в крайне пессимистичной телеграмме, которую генерал Катру отправил министру иностранных дел 19 декабря 1945 г.[75]: «Советы ведут себя так, как будто договор утратил силу». И здесь же он упомянул тему, вызывавшую беспокойство Москвы. СССР осуждает, отмечает он, «поддержку Францией западного блока». Генерал де Голль неоднократно отвергал саму мысль о том, что его якобы привлекает этот предполагаемый блок. Но хотя этот упрек был лишен оснований, между Парижем и Москвой существовали реальные противоречия, вызванные открытым стремлением генерала де Голля не связывать себя ни с Востоком, ни с Западом. Такую позицию Москва считает неприемлемой, писал генерал Катру. А риск разрыва отношений между двумя странами, по его мнению, настолько велик, что он предложил министру иностранных дел прибыть в Москву для участия в переговорах о подписании союзного договора с Польшей. «Маршал Сталин пригласил нас заключить этот союз в своем выступлении после подписания советско-польского договора, подчеркнув, что он довершит строительство системы безопасности, призванной обуздать агрессию Германии».

Генерал Катру, внимательно отнесшийся к предложениям Молотова, предлагал, таким образом, чтобы Франция, «дабы вдохнуть жизнь во франко-советский договор, привязала его косвенным путем к системе восточноевропейских договоров, которые Кремль заключает, исходя из необходимости защиты собственных интересов». Разумеется, польское правительство – Люблинское правительство, «расширенное» за счет включения Миколайчика и подвергавшееся быстрой советизации, – само на тот момент выражало желание завязать с Парижем отношения, аналогичные тем, которые связывали их по условиям франко-польского договора 1921 г. Но упорство, с каким Катру отстаивал эту позицию, говорит прежде всего о его обеспокоенности охлаждением отношений между Парижем и Москвой. Он оказался прав: договору не суждена была долгая жизнь.

Генерал де Голль на тот момент готовился к отставке с поста председателя Временного правительства, что и произошло 21 января 1946 г., и политика Франции в отношении Германии стала менее определенной.

Определяя курс германской политики, преемники генерала де Голля должны были учитывать изоляцию Франции в германском вопросе, ужесточение идеологии Москвы и рост ее аппетитов в Восточной Европе, наконец, нарастание интенсивности противостояния между Москвой и Вашингтоном. На франко-советские отношения после де Голля оказывали глубокое влияние как эта крайне напряженная международная обстановка, так и собственно уход генерала де Голля с политической сцены.

В уединенной тиши Коломбэ генерал де Голль, тем не менее, не переставал интересоваться политическими новостями страны и мира. В особенности, если речь шла о Германии или расколотой Европе. Европейское оборонительное сообщество (ЕОС) сразу же привлекло к себе его внимание. Поначалу он относился к нему враждебно, поскольку лежавший в его основе проект европейской армии противоречил всем его убеждениям. Национальная оборона всегда оставалась для него приоритетом, и он воспринимал ее через призму своей концепции отношений с Германией. Но в этом вопросе его взгляды быстро эволюционировали. Если в конце войны Германия оставалась в его глазах вечной угрозой, дамокловым мечом висящей над Францией, то в 1954 г. он осознал необходимость договариваться с ней во имя мира в Европе. Отныне он становится сторонником франко-немецкого соглашения, но соглашения, связывающего двух неравноправных партнеров: Франция должна стать сильным звеном в этом союзе, Германия – слабым. Идея объединенных вооруженных сил, заложенная в проекте ЕОС, была для него неприемлема, поскольку Германия могла таким образом обрести былую мощь. Генерал де Голль боялся также, что эта общая структура будет создаваться в ущерб суверенитету государств – членов организации, что он почитал немыслимым. Едва правительство Пине подписало в 1952 г. договор о ЕОС, как генерал де Голль объявил о своем несогласии с ним. В 1952–1955 гг. его противодействие проекту ЕОС и переговорам о его создании оставалось настолько упорным, что близкие интересовались: уж не решил ли он вернуться на политическую арену, чтобы похоронить этот проект?

Противостоя ЕОС, генерал де Голль мог констатировать, что действует в одном русле с Москвой. Советская дипломатия, так же как и он, не могла смириться ни с ЕОС, ни с поражением в борьбе против Парижских соглашений, которые в качестве альтернативного решения предложил Пьер Мендес-Франс. Девятую годовщину со дня подписания франко-советского договора 1944 г. в Москве отметили массовыми демонстрациями против этих соглашений. А в Париже, во дворце Шайо, в то же самое время собрались французские коммунисты и сочувствующие, гневно осудившие политику Мендес-Франса. Франко-советская дружба стала паролем или лозунгом собраний в Париже и Москве, а символом этой дружбы – договор 1944 г. Повсюду клеймили позором «германский реваншизм», которому дали зеленый свет Парижские соглашения. И повсюду же напоминали, что франко-советский договор несовместим с Парижскими соглашениями, имея в то же время решающее значение для обеспечения безопасности в Европе. Демонстранты размахивали красными флагами, а Молотов твердил, что договор 1944 г. является «краеугольным камнем мира в Европе». Что думал обо всем этом один из участников подписания договора 1944 г., сам решительно настроенный против Парижских соглашений? Его приверженцы в Национальной ассамблее выражали в ней его мнение и заверяли в твердости его позиций в ходе многочисленных встреч своих собеседников из СССР. Советский посол в Париже Виноградов активно наводил мосты с депутатами-голлистами, в то время как Луи Жокс, представлявший в Москве Францию, испытывал на себе постоянное давление со стороны Молотова. Виноградов встретился с генералом де Голлем 9 декабря 1954 г. Советская власть пыталась в то время, наладив прямой контакт с генералом, вовлечь его в выработку общей позиции. Но в Москве недооценивали характер генерала де Голля и степень его антипатии к советской политике. Вид полностью советизированной Восточной Европы привел генерала де Голля к заключению, что его стремление сохранять баланс между Востоком и Западом уже не актуально. СССР представлял для свободного мира такую угрозу, которую он не мог игнорировать. Но он уже не стоял у власти и был не в состоянии оказывать влияние на политические решения.

Генерал де Голль понимал, что договор 1944 г. обречен. И дальнейший ход событий подтвердил его правоту. 7 мая 1955 г. СССР аннулировал одновременно франко-советский и англо-советский договоры 1944 г.[76] Но это событие, или, скорее, констатация провала, в котором французское и советское правительства обвиняли друг друга, осталось незамеченным общественным мнением. Кто еще вспоминал о франко-советском договоре, так и не имевшем практического применения? Генерал де Голль, который тогда занимался переоценкой своих представлений о Германии, о германской угрозе и о франко-германских отношениях, одновременно с этим пристально следил за объятым волнениями Алжиром. И его «Мемуары» хранят молчание об этом эпизоде франко-советских отношений.

II

Коннетабль и мужик. Диалог равных

В мае 1958 г., по завершении долгого «перехода через пустыню», генерал де Голль вернулся на французскую политическую сцену. Он предвидел эту эффектную развязку.

Действительно, двумя годами ранее, отвечая на вопрос американского журналиста Сайруса Сульцбергера о возможности того, что объятая смятением политическая элита обратится за помощью к «спасителю», он уточнил: «Да, но лучше, чтобы царил хаос. Этот режим был создан против меня, а стало быть, не может призывать де Голля, чтобы тот его спас».

Этим хаосом был объят Алжир, а главным его творцом выступала тогда армия. Мы не будем здесь рассказывать о хорошо известных событиях 13 мая и «заговорах», угрожавших республике, а ограничимся констатацией последствий. Президент Коти, убежденный, что «страна на грани гражданской войны», счел своим долгом обратиться к «самому прославленному из французов», чего и ждал генерал де Голль в уединении своего Коломбэ.

31 мая 1958 г. генерал был утвержден главой правительства и получил требовавшиеся ему чрезвычайные полномочия. 21 декабря того же года его избрали президентом республики. Между тем подготовленная по его инициативе новая Конституция была одобрена 28 сентября на референдуме 80 % голосов избирателей, проявивших высокую активность и в метрополии, и колониях. В Алжире конституционную реформу также одобрило подавляющее большинство, и только одна колония, Французская Гвинея, ее отвергла, получив, таким образом, спустя месяц (спустя 5 дней. – Примеч. пер.) независимость. IV Республика, чьи беспомощность и изъяны неустанно обличал де Голль, прекратила существование.

Изменившийся мир

Все было новым в мире, где генерал де Голль готовился к действиям. И прежде всего его собственный статус. В отличие от 1940–1945 гг., ему не приходилось ни заявлять о своей легитимности, ни завоевывать ее день за днем, как когда-то в ходе той удивительной борьбы, которую он вел за право воплощать в себе и представлять Францию. В 1958 г. его облекли законной властью государственные институты его страны. И ему не нужно было требовать себе власть, высшее руководство Республики само просило отшельника из Коломбэ принять ее. Страна одобрила это решение, и сделала это убедительно.

Ему не надо было с самого начала бороться за статус своей родины на международной арене. Францию военных лет, побежденную, униженную, презираемую, о которой он упорно твердил, что она лишь проиграла битву, но остается сражающейся страной, сменила страна, восстановленная в ранге великой державы.

Франция являлась в 1958 г. благодаря былой настойчивости генерала де Голля одним из пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН, то есть «грандом», признанным в таком качестве всем миром.

Но и мир, по сравнению с тем, каким его оставил де Голль в 1946 г., изменился. Прежде всего, Германия вернулась в Европу. Генерал де Голль страстно желал избежать возрождения этого врага, с которым Франция вела три войны, врага, разбитого в 1945 г., расколотого надвое и оккупированного четырьмя великими державами. «Немцы великий народ, которого постоянно тянет воевать, который мечтает о господстве», – говорил он в 1944 г., и, чтобы не дать этому народу осуществить такую мечту, генерал де Голль выступал за превращение Германии в конфедерацию независимых государств – сбывались прогнозы Жака Бенвиля, – за отторжение от нее Рейнской области, за то, чтобы Германию также лишить Рура, который следовало поставить под международный контроль, и, наконец, чтобы Саар экономически привязать к Франции. От этой Германии, которую рисовал в своем воображении генерал де Голль, не осталось ничего. В 1949 г. была признана Федеративная Республика Германия, в 1954 г. Парижские соглашения положили конец состоянию войны, а Франция была одной из сторон этих соглашений, оккупация Германии союзными войсками, таким образом, закончилась. В 1957 г. Саар вернулся в состав Германии, которая к тому времени уже вошла в НАТО. Генерал де Голль, будучи реалистом, очень быстро адаптировался к этой Германии, восстановившейся вопреки его чаяниям. Спустя год после признания Федеративной Республики он заявил о необходимости для немецкого и французского народов жить в согласии, хотя по-прежнему относился настороженно к неудобному соседу, сохранившему свои позиции на левом берегу Рейна. Впрочем, в 1958 г. никто и представить себе не мог возрождение объединенной Германии. Но эта ситуация отражала реалии расколотой Европы, и генерал де Голль мог в 1958 г. констатировать, что интуиция его не обманула.

За «Ялтинскую Европу», а он именно так воспринимал территорию, коммунизированную СССР с 1945 г., за советское господство над странами, расположенными на востоке континента, за эту расколотую Европу Франция, не допущенная на Крымскую конференцию, ответственности не несла. СССР установил здесь, вопреки воле народов, политические системы по образцу созданной Лениным в 1917 г. и навязал безоговорочное подчинение своей власти.

С тех пор в Европе противостояли друг другу два военных альянса: НАТО, созданная в 1949 г., центральным элементом которой были США, и Организация Варшавского договора, основанная в 1945 г. СССР, который ею и управлял.

Тем не менее генерал де Голль всегда сомневался в значении идеологии для жизни и развития народов. И он был далеко не уверен в жизнеспособности этой восточноевропейской структуры, построенной, как он знал, на принуждении, на военной силе, идеологические узы которой, по мнению этого знатока истории, не могли сдержать волю и чаяния народов.

Мир, окружавший его, когда он вернулся к власти, мог лишь укрепить его убеждения. Внешне мир все так же состоял из двух противостоящих блоков, Западного с центром в Вашингтоне и Восточного с центром в Москве. Но с 1953–1955 гг. этот биполярный мир испытывал глубокие потрясения, что не мог не заметить генерал де Голль.

Китайская революция 1949 г. явно усилила коммунистический блок, а в 1947 г. зародился интернационал коммунистических государств и движений, объединенных в Коминформ. Но эта революция знаменовала собой также выход на «историческую сцену» новых стран, до тех пор не игравших никакой роли в силу своего статуса зависимых территорий или просто своей отсталости. Пройдет еще несколько лет, и этот процесс уже нельзя будет игнорировать.

В 1955 г. представители двадцати девяти стран (некоторые из них даже еще не добились независимости) собрались в Бандунге (Индонезия) на первую конференцию стран Азии и Африки и провозгласили десять принципов мирного сосуществования. Новой, глубоко революционной по содержанию идеей, привнесенной этой конференцией, была идея неприсоединения, самостоятельного пути, который вправе выбирать каждая страна, нейтрального пути, не зависящего ни от одного из двух военных блоков. Да, в мае 1955 г. эти блоки еще казались всемогущими, и предложения участников Бандунгской конференции не всегда выслушивали и воспринимали всерьез. Тем не менее они уже ставили под сомнение ориентиры, установленные великими державами. Так, Тито, будучи правоверным коммунистом, тут же заявил о своей поддержке принципов, выработанных в Бандунге.

Но самое заметное, самое шокирующее, самое неожиданное потрясение случилось в сердце Ялтинской Европы, в СССР. В 1953 г. умер Сталин. С самого начала его преемники, напуганные перспективой прихода к власти из их рядов нового Сталина, понимали, что им нужно, чтобы обезопаситься, идти в ногу с изменившимся миром. И первые месяцы после смерти «великого вождя» отмечены в СССР беспрецедентными инициативами, направленными на создание атмосферы «оттепели»: частичная амнистия, освобождение «убийц в белых халатах», экономические послабления. Это было время международных инициатив, в корне менявших сложившуюся ситуацию. В 1955 г. Австрия еще оставалась частично оккупированной советскими войсками, на уход которых никто не рассчитывал. Тем не менее она обрела суверенитет и независимость благодаря решению, принятому СССР в одностороннем порядке. Для стран Восточной Европы это был мощный стимул. Разве это не демонстрация того факта, что статус 1945 г. явление временное? Да, Австрия находилась в особом положении, поскольку Москва относилась к ней как к освобожденной, а не враждебной стране, и ей не навязали коммунистический строй. Но разве не отвечало ее возвращение к независимости со статусом нейтральной страны курсу на мирное сосуществование, провозглашенному в Бандунге?

Более того, еще в 1955 г. Хрущев отправился в Белград мириться с Тито. Поездка в Белград для руководителя советской компартии была сродни хождению в Каноссу, ибо Тито, отлученный Сталиным, угрожавшим его «раздавить», требовал, чтобы Хрущев летел к нему, а не наоборот, и чтобы встреча была организована на партийном, а не на государственном уровне. Это и понятно, ведь Сталин обвинял главу Югославии в нарушении именно партийной дисциплины. И Тито добился этого покаяния от преемника Сталина. Он добился от него, прежде всего, признания, что в советско-югославском конфликте неправа была советская сторона. И заставил Хрущева признать, что в коммунистическом мире каждая партия и каждая страна вправе выбирать тот путь, который ей наиболее подходит. Еще один успех движения неприсоединения! Остальной советизированной Европе смысл этих договоренностей был ясен. Он заключался в признании, что господство Москвы над странами – участницами восточного блока не узаконено их приверженностью к одной идеологии.

Наконец, и это событие стало наиболее значимым, окончательно выбившим почву из-под ног Ялтинской Европы, в феврале 1956 г. на ХХ съезде КПСС Хрущев признал, что мир изменила не только неоспоримая мощь социалистического лагеря, противостоящего находящемуся в упадке капиталистическому миру, но и подъем бывших колоний или колоний, ведущих борьбу за национальную независимость (снова Бандунг), и что в результате этого противостояние не на жизнь, а на смерть непримиримых блоков может отныне смениться их мирным сосуществованием. Да, это сосуществование, ставшее возможным благодаря победам коммунизма, подразумевало со временем его распространение в масштабах всей планеты, но – мирным путем. Таким образом, в единообразии, в руководящих указаниях больше необходимости не было, каждая страна могла идти к революции наиболее подходящим ей путем. Таким образом, это признание национального пути, право на который Хрущев вынужденно уступил Тито в мае 1955 г., советский лидер спустя несколько месяцев, на ХХ съезде, распространил на весь социалистический блок.

Кроме того, в своем секретном докладе – распространенном втайне среди всех руководителей зарубежных компартий – Хрущев осудил разгром Сталиным национальных компартий, в первую очередь польской в 1938 г. Признавая, что Сталин стриг под одну гребенку «братские партии», Хрущев лишил правовых оснований всю восточноевропейскую политико-идеологическую систему, созданную в 1945 г. Хотя смысл послания читался ясно, делать из него практические выводы государственным и партийным руководителям было, разумеется, рано. Но для Польши, воодушевленной признаниями, прозвучавшими на ХХ съезде, и Венгрии, советизация которой сопровождалась исключительным по масштабам насилием, речь Хрущева стала поводом попытаться вырваться из ялтинской системы. Коммунистические вожди более благоразумных стран – Болгарии, Румынии – более трезво оценивали ситуацию: время пришло пока только для признаний, но не для ликвидации системы. Венгерское восстание, как и беспорядки в Берлине в 1953 г., были жестоко подавлены. Польше удалось избежать кровавой бани благодаря ловкости Гомулки, только что освободившегося из тюрьмы, куда его бросил Сталин. Советский порядок в Варшаве и Будапеште был восстановлен. Надолго ли?

Чего ждать после Сталина?

Вот такими новыми декорациями было обставлено возвращение к власти генерала де Голля. Он мог констатировать, что интуиция его опять не подвела. Идеология, которую он считал ловким политическим ухищрением, пошла на попятный перед проявлением национальных чувств в Белграде и, на какое-то время, в Варшаве и Будапеште. Призыв к порядку под предлогом общей идеологии не мог скрыть стремления к господству СССР, который для генерала де Голля оставался все той же вечной Россией, движимой все теми же амбициями, раскрытыми в докладе Хрущева.

Как относиться к этому СССР, который добровольно отказался от своих завоеваний в Австрии, от своего авторитета в коммунистическом мире, но оставался могущественным государством, одной из двух самых мощных в мире держав – обладательниц ядерного оружия? Да, для генерала де Голля СССР – это одновременно и Россия, историей, культурой, исключительным патриотизмом которой он восхищается, и коммунистическая, империалистическая, стремящаяся господствовать страна, идеологию и амбиции которой он с негодованием отвергает. Ленин говорил: «Поскребите коммуниста – и вы найдете филистера». Генерал де Голль считал так же, но менял смысл формулы: настоящая Россия может возродиться, отряхнув с себя коммунизм. Его воспоминания о Сталине не лишены горечи. В 1945 г. Сталин не уступил ни одному из его требований по Германии, выступал против присутствия Франции в Ялте и Потсдаме. Но Сталина больше не было, и его преемники уже изменили картину международных отношений. Они внесли вклад в окончание войны с Кореей. А в Индокитае, где СССР до 1954 г. открыто поддерживал Хо Ши Мина, преемники Сталина Хрущев и Маленков впоследствии стали проявлять определенную сдержанность.

Генерал де Голль мог сделать вывод, что, несмотря на кризисы, имевшие место в советской сфере влияния, СССР демонстрировал необычайный рост своего могущества. Он обладал ядерным оружием, а в 1957 г. вышел в космос. Серьезное научное достижение с конца 1957 г. до неузнаваемости поменяло конфигурацию стратегических отношений между двумя великими державами. 4 октября СССР вывел на орбиту первый искусственный спутник Земли, за которым 3 ноября последовал второй. В одном из отсеков «Спутника-2» находилось живое существо, собака, которая, впрочем, прожила всего 5–7 часов. Это достижение радикально изменило отношения между Востоком и Западом. До тех пор США имели полное преимущество над СССР, поскольку их территория оставалась вне досягаемости для советских ракет, в то время как американские бомбардировщики В-52 могли без труда достичь советской территории, а американские базы, расположенные по периметру СССР, делали Советский Союз крайне уязвимым перед таким стратегическим соседством. Вообще-то уже 27 августа 1957 г. ТАСС сообщил о состоявшемся в СССР успешном запуске «сверхдальней, межконтинентальной, многоступенчатой баллистической ракеты». Но это сообщение прошло практически незамеченным или же было отнесено на счет советской пропаганды, в то время как вывод на орбиту спутника двумя месяцами позже воспринят как подтверждение технического прогресса СССР и окончание эпохи стратегического доминирования США. Американцев это событие привело в крайнее смятение. Президент Эйзенхауэр попытался преуменьшить его масштаб. Но оно привело, согласно опросам общественного мнения, к падению его рейтинга, после чего американский ученый-ядерщик Эдвард Теллер заявил: «США потерпели более серьезное, более тяжелое поражение, чем в Перл-Харборе»[77].

Мао, тогда еще не конфликтовавший, по крайней мере открыто, с преемниками Сталина, так прокомментировал это событие в ноябре 1957 г.: «Ветер с Востока одолевает ветер с Запада». Это оптимистическое высказывание, вне всякого сомнения, относилось к спутнику. Но если вдуматься в смысл изречений Мао, который в следующем году использовал ту же фразу для описания ближневосточного кризиса, можно прийти к выводу, что китайский руководитель таким образом выражал свое более широкое в географическом плане восприятие мира. Еще один комментарий Мао, опять-таки по поводу спутника, подтверждает, что он оценивал его запуск прежде всего как геополитик: «Это похоронный звон по колониализму. Американская политика по окружению СССР позорно провалилась». Генерал де Голль очень быстро почувствовал, что за фасадом отношений Москвы и Пекина, какими бы безоблачными они ни казались, если судить по таким декларациям, зрело недовольство, которое наверняка должно было закончиться разрывом. И он сразу же сделал ставку на эти разногласия, чтобы еще больше изменить картину коммунистического мира. В целом же, судя по комментариям того времени, эти события вызвали определенный оптимизм. Многие западные аналитики полагали тогда, что СССР, обретя новую мощь, может стать более миролюбивым, поскольку его былая агрессивность являлась проявлением тревоги, испытываемой из-за комплекса стратегической неполноценности. Разве не снижался тем самым риск перерастания «холодной войны» в «горячую»? Этим вопросом часто задавались в ту пору. По мнению генерала де Голля, внимательно наблюдавшего за новым раскладом сил, напрашивалась мысль, и он произносил ее вслух, что в равновесии страха есть свои положительные моменты для сторонников мира во всем мире[78].

Этот оптимизм скоро подвергся испытанию кризисом, который Хрущев сознательно спровоцировал в Берлине в 1958 г.

Да, в отношениях Франции с Москвой после возвращения генерала к политической деятельности не все складывалось гладко. Прежде всего Хрущева тревожило франко-германское сближение, закрепленное визитом Аденауэра к де Голлю в его поместье в Коломбэ-ле-дез-Эглиз. Встреча двух политиков, состоявшаяся в частных владениях генерала – весьма символичный жест, – вызвала раздражение и беспокойство Москвы.

В течение нескольких недель, предшествовавших этой встрече, советский посол в Париже Виноградов, пристально следивший за деятельностью генерала де Голля до и после мая 1958 г. и хвалившийся перед своим правительством, что поддерживает с ним доверительные отношения, доказывал Москве, что генерал, убежденный сторонник независимой политики, мог бы стать авторитетным союзником. Франко-германское сближение и личные отношения де Голля и Аденауэра поколебали доверие, которое СССР испытывал к этому потенциальному союзнику. Хрущев был настолько раздосадован, что открыто критиковал это сближение, доходя до параллелей с Мюнхенским договором 1938 г.

Рост активности генерала де Голля на международной арене осенью 1958 г. раздражал не только СССР. В Германии также наблюдалось определенное смятение, вызванное эффектной инициативой генерала: меморандумом от 17 сентября. Всего через два дня после отъезда канцлера Аденауэра из Коломбэ радушный хозяин отправил президенту США меморандум из четырех пунктов, главное место в котором занимала модификация процесса принятия решений в рамках НАТО путем создания трехстороннего директората, в составе США, Великобритании и Франции. Генерал де Голль основывался, представляя этот проект, на констатации следующего факта: «Общность испытываемых рисков не соответствует уровню сотрудничества, необходимого в плане принятия решений и несения за них ответственности». Президент США ответил ему, что, будучи полностью открытым для дискуссий – и дискуссии такого рода действительно состоятся, – он не может и помыслить о том, чтобы предоставить другим членам альянса тот особый статус, которым пользовалась Франция. Проект не получил широкой огласки, но глубоко заинтересовал некоторых союзников США, особенно Италию. И его воспринял как личное оскорбление канцлер Аденауэр, которому генерал двумя днями ранее ничего не рассказал; он счел это признаком недоверия. Посол Сейду, которому генерал де Голль, будучи осведомленным об опасных последствиях своей инициативы, поручил представить дело канцлеру максимально тактично, отмечал в своих воспоминаниях, «что оно постоянно служило источником раздражения Аденауэра»[79].

Берлинский кризис: «бастион» де Голля

Таким образом, международная обстановка уже была достаточно неспокойной, когда 10 ноября рванула настоящая бомба. Хрущев поставил под сомнение статус Берлина, оформленный решениями Ялтинской и Потсдамской конференций 1945 г. Они разделили Берлин на четыре сектора оккупации, распределенные между победителями, и сделали анклавом в советской оккупационной зоне. Никогда с 1945 г. советское руководство не оспаривало этот статус, обеспечивавший ему полный контроль над бывшей столицей Рейха, символом его победы. С июня 1948 г., реагируя на желание западных держав поставить на ноги Западную Германию, Сталин решил блокировать доступ к западному сектору Берлина, что практически лишило его способности к выживанию. Для снабжения жителей был налажен воздушный мост. Эта блокада продолжалась одиннадцать месяцев, пока Сталин не уступил твердой воле, единодушно проявленной союзниками. Но память об этом периоде тяжелых испытаний никуда не делась ни у жителей Берлина, ни у западного мира в целом, который неоднократно испытывал страх перед перерастанием «холодной войны» в «горячую».

Спустя десять лет преемник Сталина, на словах проповедующий мирное сосуществование, тем не менее вновь спровоцировал угрозу конфликта. Все началось с жесткого выступления Хрущева 10 ноября, в ходе которого он обвинил западные страны в нарушении соглашений 1945 г., традиционно шантажируя контрмерами в виде пересмотра статуса немецкой столицы. Он добавил к этому угрозу передачи советской стороной Германской Демократической Республике, «суверенному государству», как он подчеркнул, всего контроля над Берлином. Как игнорировать здесь враждебное отношение СССР к признанию Федеративной Республики Германии тремя годами ранее и противодействие Москвы вступлению нового немецкого государства в НАТО?

И как недооценивать, в условиях этого открытого проявления советской агрессии, беспрестанно повторяющееся требование признания ГДР? Спустя две недели, 27 ноября, западные державы получили ноту с требованием разрыва Берлинских соглашений 1945 г. в силу их неактуальности и с предложением мирного договора, предусматривающего трансформацию Западного Берлина в демилитаризованный вольный город и вхождение Восточного Берлина в состав ГДР. Дополнительная угроза: отказ западных держав от этого проекта влек за собой немедленное подписание Советским Союзом мирного договора с ГДР и передачу ей ответственности за отношения с западными державами. Хрущев отвел Западу шесть месяцев на организацию нового статуса. Речь шла о настоящем ультиматуме, когда Хрущев, помнивший о проволочках сторон конфликта и об итоговой сдаче Сталиным своих позиций, проявил решимость, которую сочли провозвестником беспросветного кризиса. Союзники осознавали, какое раздражение вызывает у СССР растущая мощь Федеративной Республики. Созыв бундестага в Западном Берлине для проведения президентских выборов особенно беспокоил руководство ГДР. Известно, что Ульбрихт неустанно предупреждал Хрущева о последствиях такой ситуации, особо подчеркивая рост оппозиционных настроений в восточногерманских элитах, склонных к бегству на Запад. Анри Фроман-Мерис, позже ставший послом в Москве, а будучи молодым дипломатом, переживший этот кризис в советской столице, считал, что демарш Хрущева в ноябре 1958 г. объяснялся в том числе беспокоившим его франко-германским сближением, поскольку СССР долгое время делал ставку на враждебность генерала де Голля к Германии, даже на его некую «германофобию». Советские дипломаты воспринимали как должное, что враждебное отношение генерала де Голля к возрождению Германии в любом виде, столь явно выраженное на переговорах в Москве в 1944 г., являлось величиной постоянной. Поэтому отношения, завязавшиеся между этими двумя людьми в 1958 г., которые только подчеркнула встреча в Коломбэ, стали большим разочарованием для Москвы, а кризис 1958 г. мог стать возможностью помешать зарождающемуся согласию. Этот анализ весьма убедителен. Он свидетельствует о неподготовленности СССР к преображению де Голля. Ему ближе был генерал образца 1944 г., ищущий поддержки у СССР, чтобы упрочить свои позиции на фоне англо-американских союзников.

Виноградова, излучавшего уверенность в этом вопросе, застала врасплох эволюция взглядов президента Франции на соседнюю страну. Ведь тот, стоя рядом с канцлером, объявил по итогам их встречи, что «с былой враждой покончено навсегда». Встреча, состоявшаяся в марте 1959 г. между генералом де Голлем и Виноградовым, подтверждает это объяснение. Советский дипломат горячо упрекал тогда президента Франции в том, что ему казалось настоящим предательством. «В Москве удивляются подходу Франции. Не вы ли некогда заключили договор с СССР, исходя из того, что Германия может представлять угрозу… и мы старались уважительно относиться к Франции, и в первую очередь к Вашей позиции»[80].

Этот кризис обнажил противоречия в стане Запада. Самым твердым, самым непреклонным противником советского ультиматума являлся генерал де Голль. Примерно год именно он правил бал. Он заявил о своей готовности заплатить любую цену за свою твердость, и, когда умирающий Фостер Даллес завершал в феврале 1959 г. прощальное европейское турне, генерал уверил его в своем желании прибегнуть к силе, если кризис достигнет такого размаха[81]. Несколькими днями позже он сказал Виноградову на одном из приемов в Елисейском дворце: «Может, мы все умрем, но у нас есть право въезда в Берлин, и мы им воспользуемся»[82]. И ответил тому же Виноградову, упомянувшему о катастрофических последствиях кризиса, в не слишком утешительном ключе: «Что ж, господин посол, умрем все вместе»[83].

Генерал де Голль был, впрочем, уверен (и говорил об этом своим англо-американским союзникам), что Хрущев блефует, что он не готов умереть за Берлин и достаточно просто выждать время, чтобы увидеть, как он уступит, подобно Сталину десятью годами ранее.

Твердость генерала де Голля тем более стоит отметить, что его союзники, в особенности Макмиллан, склонялись к компромиссу. Британский премьер-министр считал, что можно принять позицию Хрущева по Берлину и даже признать ГДР. Макмиллан поддерживал также идею демилитаризованной Центральной Европы, новую версию плана Рапацкого 1957 г., который, предлагая нейтрализацию этой части Европы, должен был продемонстрировать бесполезность альянсов, а следовательно, и НАТО. Отправившись в феврале в Москву, Макмиллан обеспокоил своих союзников: а не приведет ли эта поездка к обязывающим предложениям или уступкам? Но поскольку вернулся он с пустыми руками, де Голль сделал вывод, что речь о простом маневре, цель которого – поднять рейтинг Макмиллана накануне предстоявших осенью выборов.

К тому же, как только Макмиллан возвращается в свою страну, Хрущев делает как никогда угрожающие заявления. И ответ следует немедленно. 10 марта, то есть на следующий же день, американский президент упоминает о гипотезе ответного ядерного удара. Кстати, с течением кризиса американская позиция становилась все тверже. Вначале американский президент хотел поддержать Макмиллана, но затем отказался от этого, поняв, что уступки только ослабят НАТО в целом, вызвав озабоченность у ее членов, и в частности у Германии. Это согласие с французской позицией уже ощущалось на февральских переговорах де Голля с Даллесом, когда возникла прямая угроза применения силы. В то же время генерал де Голль выступал за переговоры, и его позицию приняли всерьез, поскольку между июнем и августом 1959 г. вопрос обсуждался на конференции министров иностранных дел в Женеве, хоть и безрезультатно[84]. Генерал де Голль должен был также разуверить канцлера Германии, который опасался уступок за счет интересов своей страны, а также позиции своей партии и своей собственной. Генералу не стоило труда объяснить союзникам, особенно американцам, что, если они пойдут на уступки по берлинскому вопросу, Христианско-демократический союз Германии серьезно рискует потерять поддержку части общества, как раз одобрявшей его за непреклонность, а социал-демократы, придя ему на смену, вовлекут Германию в политику нейтралитета, который будет ценой за определенное единение Германии. Соединенные Штаты эту гипотезу считали неприемлемой, и аргументы де Голля убедили их не уступать ни в чем. Хрущев получил приглашение нанести визит американскому президенту в США в сентябре, что способствовало разрядке в отношениях между Востоком и Западом.

Это приглашение было сделано в мае, в ходе церемонии погребения Фостера Даллеса, где присутствовали все 4 главы великих держав. Уже поняв, что надежда на успех Женевской конференции очень слаба, Эйзенхауэр, изо всех сил стремящийся найти выход из сложившейся ситуации, придумал этот визит и влияние, которое он окажет на Хрущева. Расчет оказался верным. Хрущеву понравился сначала его собеседник, «который, как и мы, стремится покончить с “холодной войной”», скажет он по возвращении, и американский образ жизни.

Эйзенхауэр также приложил все усилия, чтобы убедить его в возможности компромисса, допуская, что, и по его мнению, положение Берлина «действительно ненормальное», и добавив: «Мы не рассматриваем перспективу 50-летней его оккупации»[85]. В этой связи почему бы не начать переговоры? – спросил Эйзенхауэр, предложив собеседнику быстрый созыв четырехстороннего саммита по данному вопросу.

Генерал де Голль был согласен с идеей саммита, но, в отличие от своих американских коллег, считал, что для его подготовки нужно больше времени, и предложил провести его в мае или июне 1960 г., в то время как шел октябрь 1959-го. Генерал де Голль хочет выиграть время, потому что опасается, что недостаточно хорошо подготовленный и слишком поспешно проведенный саммит только углубит расхождение позиций в западном лагере. Он знает, что может легко оказаться в изоляции перед лицом тесно сплоченного англо-американского тандема. Но особенно он боится манипуляторского искусства Хрущева, отлично сознающего разногласия внутри противоположного лагеря. Потому он хочет, чтобы саммиту предшествовало согласование точек зрения западной стороны с целью формирования общей позиции. Наконец, существует очень интересное и, по всей вероятности, соответствующее истине объяснение, которым мы обязаны Морису Вайсу. Франция находится в процессе испытания своей первой атомной бомбы. Генерал де Голль хочет стать членом элитного клуба, то есть главой независимой великой державы, что предполагает обладание ядерным оружием. Да, Великобритания также является ядерной державой, но в этом плане она зависит от Соединенных Штатов, через посредство которых участвует в процессе принятия решений в НАТО в качестве полноценной ядерной державы. Де Голль всегда отказывался от этого промежуточного статуса, который находил «половинчатым», и, хоть это и отражалось на его отношениях с Соединенными Штатами и Великобританией, не был настроен на уступки. Франция должна сохранять свой «ранг». Кроме того, конференция на высшем уровне направлена на уже существующий проект по разоружению, а генерал совсем не хочет, чтобы на встрече приняли решение о прекращении ядерных испытаний, пока он с успехом не закончит собственные[86].

Наконец, как Эйзенхауэр и Макмиллан, он хочет вести переговоры с Хрущевым, будучи уже с ним знакомым. Потому он приглашает того во Францию весной 1960 г., до проведения саммита. А также (вершина дипломатического искусства) предлагает Париж как место встречи глав государств – или, скорее, идея выдвигается германским канцлером, но, как в хорошей театральной пьесе, соучастники все заранее отрепетировали. Берлинский вопрос фигурирует в повестке дня саммита среди других срочных проблем, главные из которых – отношения между Востоком и Западом и разоружение.

В ходе кризиса верх одержала твердость де Голля. Безусловно, такое поведение соответствует его характеру, его анализу ситуации, но оно было выдающимся также и потому, что он подвергся сильному давлению не только со стороны своих союзников, но и со стороны СССР, который располагал по отношению к нему вескими аргументами: Алжир, где еще продолжается война, и французская внутренняя политика, где КПФ эффективно продвигает советские директивы.

Генерал де Голль неоднократно подчеркивает, что в тот момент алжирский вопрос висел «гирей» на ногах Франции. Однако он мог убедиться, что, несмотря на несколько нападок, Москва не стремится подливать масла в огонь алжирской печки. Да, 22 сентября 1958 г. «Правда» приписала Хрущеву следующее резкое суждение: «Между событиями в Алжире и приходом к власти нового правительства в Париже существует самая что ни на есть прямая взаимосвязь», то есть генералу де Голлю здесь вменяется в вину практически «диктаторский» характер. Советская же пресса в целом описывала тогда франкоязычное сообщество, образованное из бывших колоний, как символ ушедшей в прошлое колонизации. Но в отношении Алжира советская власть проявляла больше умеренности, подчеркивая, что она внимательно следит за политикой, которую ведет там генерал. Когда в 1958 г. образуется Временное правительство Алжирской республики, в отличие от Китая, поспешившего его признать, Москва сделает это лишь в 1962 г., то есть после самого Парижа.

Эта относительная сдержанность понятна в свете решений, принятых генералом де Голлем в отношении НАТО. 31 января 1959 г., в самый разгар Берлинского кризиса, когда борьба генерала де Голля за то, чтобы помешать своим союзникам пойти на компромисс, приносит свои плоды, Москва может с удовлетворением отметить, что Париж отдаляется от НАТО. Затем генерал де Голль решает вывести из-под контроля НАТО свой средиземноморский флот и предупреждает об этом 7 марта 1959 г. Этого достаточно, чтобы убедить Хрущева, что, даже если де Голль – очень непростой собеседник, его все же нужно поддержать в его стремлении к утверждению стратегической независимости своей страны от НАТО и особенно – американской сверхдержавы.

Это решение, а также отказ Франции от хранения американского атомного оружия на французской территории значительно облегчают диалог, начавшийся в Париже в марте 1960 г. в ходе триумфального визита Никиты Хрущева.

«Добродушный мужик» открывает Францию

Этот визит являл собой премьеру. Еще ни одного лидера советского государства не принимали во Франции. Последним принятым там русским главой стал в 1896 г. Николай II накануне подписания славного франко-русского союза. Некоторое время во Франции жил Ленин, но он был тогда молодым революционером, ведущим полуподпольный образ жизни и мало кому известным, Сталин же никогда во Франции не бывал. Встрече глав двух государств в Париже предшествовали лишь несколько подготовительных визитов высокопоставленных деятелей, в число которых входил зять Хрущева Алексей Аджубей.

Генерал де Голль очень подробно и с увлечением рассказал о визите Хрущева в своих «Мемуарах», подчеркнув, какое значение придавал ему его гость. Впрочем, он отмечает, что имел предубеждение против Хрущева благодаря британскому премьер-министру, посетившему Москву, как мы видели выше, в феврале 1959 г. Несмотря на стремление к урегулированию Берлинского кризиса путем нескольких уступок, Макмиллан нашел, что «капризы хозяина сильно затрудняют общение с ним». Вопреки этому негативному отзыву и заранее зная, что Хрущев имеет склонность к непредсказуемым порывам и чудачествам, генерал де Голль все же оказывает ему очень теплый прием. С самого начала визита, и это всем заметно, он приятно удивлен. Генерал отмечает «добродушное поведение» Хрущева: «Он приехал с семьей, со своей женой, сыном, двумя дочерьми и зятем. Где бы он ни был, он казался душевным, живым и энергичным, несмотря на свою дородность, щедро расточая шутки и проявления радушия».

Далее он отмечает, что «Хрущев… очень охотно вступает в беседу, непринужден и открыт в общении, особенно когда мы – если не считать переводчиков –оказываемся наедине. Какой бы значительной ни была разница между нами по происхождению, образованию, убеждениям, нам удалось установить настоящий доверительный человеческий контакт».

Генерал, беседуя с Хрущевым в Рамбуйе, объявляет ему (он тщательно продумал эту интермедию), что Франция только что успешно провела второй раунд ядерных испытаний в Сахаре, и, описывая реакцию собеседника, подчеркивает «его доброжелательность и замечательную человеческую нотку». «Спасибо за Вашу внимательность, – говорит Хрущев, – я понимаю Вашу радость, когда-то мы и сами испытали такую же». А затем заключает, немного снисходительно: «Но знаете, ведь это – очень дорого». Генерал де Голль не отвечает на это замечание, убежденный, что произвел желаемый эффект[87]. Генерал отмечает у гостя не только непринужденный характер, но и чувство юмора, когда Хрущев объясняет ему: «Я не работаю. Указ Центрального комитета предписывает, что после 65 лет – а мне 66 – запрещено работать более 6 часов в день и 4 дней в неделю. Это как раз то время, которое мне нужно для моих передвижений и приемов», – отсылая по вопросам реального управления к Косыгину, который сопровождает его в Париж. Это заставляет генерала де Голля задаться вопросами, на которые он найдет ответы в очень близком будущем. Не скрывается ли за юмором, к которому прибегает собеседник, спрашивает он себя, намек на некий страх перед возможным соперником?[88] Идет 1960 год, и ничто, по крайней мере внешне, еще не угрожает власти человека, освободившего свою страну от культа Сталина. Несомненно, в конце визита де Голль также улавливает в одной из речей, произнесенных по радио, как его добродушный собеседник уступает место коммунистическому доктринеру. Но он объясняет эту смену тона необходимостью компенсировать столь открытое поведение, которое характеризовало Хрущева в течение всего его визита во Францию. Утром в день отъезда, 5 апреля, он находит его снова «сердечным и веселым» и остается «под впечатлением от силы и энергии его личности, располагающей верить, вопреки всему, что мир в мире возможен, у Европы есть будущее, и в убеждении, что в исконных отношениях между Россией и Францией произошло что-то важное, изменившее их глубинную суть»[89]. Такое заключение подтверждает впечатление о своем собеседнике, которое было у генерала де Голля еще до его приезда, и то, каким ему представили Хрущева по окончании американской поездки, совершенной им ранее. Все находили этого человека «жизнерадостным и импульсивным».

В столь теплой обстановке, которую постоянно подчеркивал генерал де Голль, на повестке дня стояли совсем не простые вопросы. В первую очередь, как всегда, Германия, но также европейская безопасность и разоружение.

В этих переговорах Германия оставалась вечным яблоком раздора. Хрущев настаивает на стабильности положения новой Германии; восточногерманская республика, говорит он, «создана на века». Затем спрашивает своего собеседника, который, по его убеждению, говорит он, «не хочет, чтобы воссоединенная Германия однажды взялась за старое»: «Почему бы вам не признать Республику Панков [т. е. ГДР; Панков – район Берлина. – Примеч. пер.]?»

В ответ собеседнику, столь красноречиво рассуждающему о немецкой опасности и «немецком реваншизме» (по мнению де Голля, СССР использовал данные темы для оправдания раздела Германии), генерал напоминает, что в 1944 г. именно он предложил Сталину такую организацию побежденного Рейха, которая навсегда исключила бы всякую опасность «реваншизма». Сталин отверг это предложение и решил, пишет генерал, «напрямую и щедро обслужить себя сам, оторвав от тела Германии Пруссию и Саксонию, силой установив там покорный себе режим и оставив остальное в подчинении Запада»[90]. И не игнорировал ли Хрущев позицию, выражаемую генералом де Голлем с марта 1959 г. по определяющему вопросу воссоединения Германии, которое «представляется нам естественным путем развития немецкого народа»?[91]

Напрасно Хрущев приводит довод, что, если мирный договор не будет заключен с обеими республиками, то есть восточную республику не признают, у него не останется иного выхода, как подписать мирный договор с ГДР в одностороннем порядке. Миру грозит столько опасностей, заявляет он, если Москва не будет услышана.

Генерал де Голль невозмутимо отвечает, что угрозы производят на него мало впечатления, поскольку, «какой бы договор Москва ни подписала с Панковом, он будет лишь клочком бумаги, состряпанным коммунистами и касающимся только их самих».

Если же говорить об угрозе войны, это – напрасные слова, поскольку задачей является организация мира, и кому, как не тому, кто, придя на смену Сталину, проводил идею мирного сосуществования, участвовать в ее обсуждении. Затем генерал де Голль нападает на Хрущева в свою очередь: «Вы повсюду говорите о мирном сосуществовании, в вашей стране Вы задним числом осуждаете Сталина, три месяца назад Вы были гостем Эйзенхауэра, сегодня Вы – мой гость. Если Вы не хотите войны, не вставайте на ее тропу».

Спокойствие генерала де Голля помогло перевести дебаты на менее опасную почву, что, впрочем, казалось, вполне устраивало и Хрущева.

Для генерала ключ от мира и свободы всех народов – в Европе, сознающей свою роль и значимость. И он заявляет Хрущеву: «Мы хотим Европу от Атлантики до Урала, отношения, связи и климат, которые прежде всего будут способствовать сглаживанию остроты проблем Германии, включая и Берлинский вопрос, затем приведут Федеративную Республику и вашу Восточную Республику к сближению и объединению и, наконец, урегулируют и организуют эту немецкую систему в рамках Европы мира и прогресса»[92].

Концепция генерала де Голля в силу того, что в центре его европейского проекта стояло примирение Германии, не могла удовлетворить Хрущева, который горячо защищал в марте 1960 г., а затем в письме де Голлю от 12 сентября 1960 г. идею европейского сотрудничества, основанную на европейской солидарности, которая приведет к сближению двух Европ в их существующей на тот момент конфигурации, а в перспективе – позволит Европе самой определять свой путь и обеспечивать свою безопасность, исключая тем самым Соединенные Штаты. Итак, за любезными речами, произнесенными по европейскому вопросу, не могло укрыться, что два взгляда, французский и советский, находят камень преткновения в германской проблеме.

Обсуждение вопросов разоружения оказывается для Хрущева еще менее обнадеживающим, даже несмотря на то, что в этом пункте французская позиция в той же мере, что и советская, противоречит американской.

Приняв во внимание стратегическое равенство, установившееся между Вашингтоном и Москвой в конце 1950-х гг., генерал де Голль делает совершенно определенный вывод: «Мой проект состоит в том, чтобы вывести Францию не из Североатлантического договора, членство в котором я намереваюсь сохранить в качестве предосторожности на крайний случай, а из объединенных сил НАТО под американским командованием, чтобы установить с каждым из государств Восточного блока, и прежде всего с Россией, связи, имеющие своей целью разрядку, согласие, сотрудничество… наконец, чтобы превратить Францию в ядерную державу, на которую никто не сможет напасть, не опасаясь потерпеть ужасающие потери».

Де Голль уже начал реализовывать свои цели, выведя французский средиземноморский флот из-под командования НАТО, а затем заявив о своем желании снабдить Францию ядерным оружием. США косо смотрели на эту стратегическую эмансипацию одного из своих союзников, Москва же ее одобряла. В данном пункте позиции Парижа и Москвы расходятся. Москва выступает за сокращение обычных вооружений, в то время как генерал де Голль излагает следующую точку зрения: «Мы можем согласиться на прекращение производства расщепляющихся материалов, только если нам гарантируют уничтожение уже существующих их запасов. Если этого не произойдет, мы не примем на себя никаких обязательств, поскольку мы хотим располагать ядерным оружием, коль скоро им располагают другие». К тому же генерал считает, что этот процесс должен быть постепенным и находиться под строгим военным контролем, с каковым не соглашается советская сторона, выдвигая аргумент, что доверие, установившееся благодаря мерам по разоружению, приведет к естественному контролю. В конечном счете, как и в случае с Германией, расхождения очевидны, но конференция на высшем уровне могла бы стать возможностью для возвращения к дискуссии по этому вопросу. Потому по возвращении из поездки, где ему оказали исключительно теплый и торжественный прием, Хрущев готовится к следующему этапу. По возвращении в Москву он с удовлетворением расскажет об этом, упомянув беседы в Рамбуйе, встречи в провинции и прогресс, достигнутый на пути к установлению взаимного доверия. Его душевный тон понятен. Визит был долгим, около 10 дней, с разнообразной программой, проникнутой торжественностью официального визита главы государства. В ней не хватало только посещения нефтяных установок Хасси-Мессауда, предложенного генералом де Голлем, но отвергнутого. Объяснение этому будет дано одним из сотрудников Хрущева, ставшего затем послом в Париже. Он уверял, что Хрущев якобы хотел взамен за такой визит, который укрепил бы французские позиции в Сахаре, получить признание Францией ГДР. Другое объяснение связано с будто бы возражениями против этой идеи Коммунистической партии Франции, которую присутствие Хрущева в Сахаре (проблема жителей Западной Сахары служила в тот момент одной из тем пропаганды КПФ) поставило бы в затруднительное положение[93].

Когда Хрущев покинул Париж, итог визита для его главных действующих лиц выглядел неопределенным. Для советского руководства генерал де Голль, несмотря на постоянный и твердый отказ на их просьбу признать ГДР, остался главой западного государства, который постоянно подчеркивает свое уважение немецких границ, прочерченных на исходе войны, и в особенности границы по Одеру–Нейсе. Даже если советская дипломатия, надеявшаяся по случаю визита в Париж получить официальное одобрение своей позиции по Германии и европейской безопасности, потерпела поражение, атмосфера встречи, прием народа, включая толпы, которые мобилизовала для приветствия Хрущева Коммунистическая партия, постоянно упоминаемая тема разрядки и перспективы встречи на высшем уровне, несмотря ни на что, оправдывали позитивный тон последующей реакции советских лидеров. Для генерала де Голля визит, в ходе которого он ни в чем не уступил, но ничто и не было решено, интересен тем, что он стал подготовкой к предстоящей встрече на высшем уровне. Во-первых, он позволил решительно заявить, что Франция принадлежит к западному лагерю, что она – верный союзник Североатлантического договора, при всем ее стремлении сохранить в нем полную самостоятельность. Во-вторых, этот визит утвердил генерала де Голля в его убеждении, что в более или менее долгосрочной перспективе нужно делать ставку на разрядку, а данная поездка будет способствовать ее подготовке. Он также думал, что не ошибался, считая русского медведя любителем поиграть мускулами, не расположенным, однако, к разрушительным конфликтам. «Вот человек, который совсем не готов развязать мировую войну. Он очень стар… и слишком толст», – якобы сказал генерал[94]. Все произошедшее за время визита укрепляло его во мнении, что коммунистические идеи уходят на задний план перед лицом государственных интересов, а еще более – перед историческими интересами и союзами. За спиной «товарища» Хрущева, жизнерадостного и неотесанного, он видел русского человека, озабоченного проблемой безопасности своей страны, сознающего, что ее связывает с Европой, и обеспокоенного усилением устрашающего своей многочисленностью противника – Китая.

Генерал де Голль предвидел, представлял, а затем наблюдал советско-китайские разногласия. В начале 1960-х гг. признаки ссоры, которая проявится открыто только два года спустя, уже многочисленны. В середине 1959 г. Хрущев, выступая с речью в Польше, с резкой критикой отозвался о китайских коммунистах. Ранее он уже высказывал сомнения на их счет в переговорах с американскими гостями, но резкость его высказываний в Польше, в рамках публичного выступления, состоявшегося в одной коммунистической стране и относящегося к другой братской стране, имела особое значение. Три месяца спустя агентство ТАСС опубликовало декларацию о приграничном конфликте, противопоставившем Китай и Индию, помещая оба государства в одну и ту же категорию «воинственных стран»[95]. Китайцы не ошиблись, считая это коммюнике, которое «нарушало принципы солидарности между коммунистическими странами», моментом начала китайско-советского конфликта. С самого начала генерал де Голль относился к нему с большим вниманием и считал его причиной, не позволявшей Хрущеву зайти слишком далеко в декларируемых воинственных проектах относительно Берлина.

Критики де Голля, обеспокоенные его презрением к коммунистической идеологии, которую он считал отжившей и неэффективной, в 1960 г. опасаются возможного кардинального изменения в конфигурации союзов. Действительно, его стремление к независимости в отношениях с НАТО и США, которое почти совпало по времени с приемом хозяина СССР во Франции, и каким пышным приемом, могло означать возможную переориентацию Франции. В том же русле настойчивость, с какой генерал де Голль постоянно говорил о важности и исторической преемственности франко-русского союза, могла служить аргументом для тех, кто побаивался, как бы подобный союз не заменил собой Североатлантический договор. Но если внимательно проанализировать ход визита Хрущева, разногласия и особенно документы, становится ясно, насколько такие страхи не были оправданы. Генерал де Голль невозмутимо преследует свой изначальный замысел: обеспечить для собственной страны первостепенную роль в международной жизни. А последующая конференция на высшем уровне, о подготовке которой говорилось во время визита, становится для этого прекрасной возможностью. И если поездка во Францию оказалась для Хрущева относительным поражением, генералу де Голлю она помогла подтвердить «ранг» Франции в мире. Какой путь пройден между встречей со Сталиным в Москве и диалогом с Хрущевым! В 1960 г. генерал с удовлетворением отмечает, что Франция наконец может говорить с главным коммунистическим государством и могущественным хозяином СССР на равных.

Провал саммита

Встреча на высшем уровне 4 великих держав, которая должна состояться в середине мая, сначала планировалась в Москве. Но генерал де Голль перехватил инициативу идеи саммита, которая понравилась Вашингтону и Лондону, и сделал из нее французский проект. Это был настоящий реванш после унижений, перенесенных Францией в Ялте и Потсдаме: Франция, приглашающая другие великие державы на совещание в Париже, таким образом становилась «столицей великих держав», организующей их встречу на высшем уровне! Все силы прилагались, дабы обеспечить успех Парижской конференции. С 19 по 21 декабря 1959 г. генерал де Голль созывает, все в том же Париже, подготовительный саммит, в котором впервые участвует президент Эйзенхауэр вместе с премьер-министром Макмилланом и канцлером Аденауэром. На саммите обсуждается прежде всего Берлинский вопрос, но главное – принимается решение, что четырехсторонняя конференция – без немцев – пройдет 16 мая в Париже. Сколько надежд возлагалось на эту встречу Востока с Западом, первую встречу в таком формате после саммитов конца мировой войны! Хрущев согласился на нее без переговоров. Не надеялся ли он повлиять на ход саммита благодаря тому, что как раз накануне этой грандиозной встречи будет гостем генерала де Голля?

Более или менее удовлетворенный свиданием с тем, кого он назовет «человеком, который сам себя сделал, без базовой культуры и образования», в промежутке времени до саммита генерал де Голль, не теряя времени, 5 апреля направляется с официальным визитом к английской королеве. Прием, оказанный ему в Англии, – одновременно и королевский, и радушный, переговоры с Гарольдом Макмилланом – плодотворны, все сделано для того, чтобы укрепить связи Франции со страной, приютившей взбунтовавшегося генерала, где солдат с неопределенным статусом превратился в государственного деятеля. Где бы он ни был, генерал де Голль повторяет, что его борьба за мир в Европе не может увенчаться успехом без прочного союза между Францией и Англией. Затем он едет в Канаду. В Монреале, когда поднимаются стаканы, де Голль заявляет, что пьет «за Францию, каждый думает о стране, откуда он происходит». В этих словах уже просматривается будущее упоминание о «свободном Квебеке». Последний этап – поездка в США с 22 по 29 апреля. В Вашингтоне два президента, де Голль и Эйзенхауэр, имеют все возможности для подготовки саммита четырех. Если американский президент выражает надежду, что успех саммита увенчает его подходящий к концу президентский срок, то генерал де Голль не скрывает некоторого скептицизма по этому поводу и прежде всего рассчитывает, как он напишет в своих «Мемуарах», «поработать над установлением разрядки и двустороннего сотрудничества с Россией»: «Я постараюсь вывести на европейский уровень, постепенно включая в этот формат, за переделами блоков и гегемоний, все территории, граничащие с Рейном, Дунаем и Вислой».

В программе американских встреч – встреча с Ричардом Никсоном, вице-президентом США, которого де Голль находит «честным и твердым» и с которым, как он думает, сможет плодотворно работать, если тот будет избран на высшую государственную должность. Именно в ходе этого визита генерал де Голль назначает точную дату открытия саммита – 16 мая – и сообщает о ней в ходе переговоров своим английским и американским собеседникам, в то время как письмо Хрущеву он направляет из Кайенны, где находится, возвращаясь во Францию. Примечательное или роковое совпадение – письмо Хрущеву было отправлено в тот самый день, когда произошел инцидент с уничтожением U-2 под Свердловском, ставший причиной провала Парижской конференции.

Действительно 1 мая 1960 г. американский самолет-разведчик U-2 пролетает над Аральским морем и фотографирует советские пусковые установки. Самолет сбит, летчик взят в плен, а Хрущев возмущен. Белый дом пытается избежать худшего, заявляя, что речь идет не о преднамеренном нарушении советского воздушного пространства, а о простой навигационной ошибке. И обещает, что впредь подобных инцидентов не повторится. Эти малоубедительные объяснения и обещания совсем не удовлетворяют Хрущева, и он заявляет, что им не верит. Он направляет в Вашингтон угрожающие ноты и, отвечая на приглашение генерала де Голля 7 мая, сопровождает свое согласие резкими высказываниями в адрес «американского агрессора»[96].

Тем не менее он приезжает в Париж 15 мая и направляется в Елисейский дворец, где генерал де Голль встречает уже совсем другого Хрущева. Улыбчивому семейному окружению, сопровождавшему его в Париж и придававшему ему образ «простодушного добряка», пришел на смену совсем иной кортеж. Помимо Громыко и посла Виноградова, при главе советского правительства находится маршал Малиновский, «ракетный маршал», чья манера держаться не имеет ничего общего с добродушием. С самого начала Хрущев вручает генералу де Голлю ноту, где перечисляются его претензии и указывается, на каких условиях он согласен участвовать в саммите. Он жаждет не более и не менее, как навязать американскому президенту настоящее унижение. Он требует подчеркнутых извинений, гарантий, что все ответственные за инцидент с U-2 будут наказаны, официального обязательства Вашингтона отказаться от практики шпионажа. Генерал вмешивается, выдвигает аргумент, что ни одно государство не защищено от пролета над его территорией самолетов или спутников-разведчиков. В сам момент, когда мы обсуждаем эту проблему, уверяет он, над Францией пролетает советский спутник[97].

Но, вопреки всем усилиям по примирению, на которые не скупится принимающая сторона, Хрущев не уступает. 17 мая конференция начинается в его отсутствие. Со своей стороны, Хрущев призывает в свидетели конфликта французов и прессу. Сначала он проводит перед своим посольством на улице Гренель импровизированную пресс-конференцию, за которой следует многолюдная встреча с общественностью, превратившаяся в митинг, во дворце Шайо. Множество коммунистов и столько же антикоммунистов пришло, чтобы соответственно приветствовать и оскорбить его. Еще немного, и встреча с общественностью вылилась бы в драку. «Добродушный мужик» перевоплощается в разъяренного доктринера, выкрикивающего: «Если остатки недобитых фашистских захватчиков будут “укать” [имеются в виду возгласы неодобрения из толпы. – Примеч. пер.] против нас, как это делали гитлеровские разбойники, и будут опять готовить нападение, то мы их “укнем” так, что они костей не соберут!»[98] Присутствие рядом с Хрущевым застывшего Малиновского заставляло поверить в эти угрозы. Хрущев хотел организовать эту демонстрацию сил на французской территории, хотел публично подвергнуть критике «американский империализм».

После этого конференция на высшем уровне не могла быть продолжена. Хрущев покидает Париж 19 мая, не скупясь на теплые слова и комплименты в сторону генерала де Голля, но перемежая их угрозами в адрес западных лидеров, «всех троих действующих заодно в рамках НАТО», и критикой американского президента, которого называет «посредственной особой».

Это – полный провал. Однако одному человеку он на пользу: канцлеру Аденауэру, который боялся, как бы успех саммита не оказался в ущерб Германии. Кстати, он приехал в Париж в начале саммита как раз для того, чтобы убедить трех западных лидеров не жертвовать Берлином в угоду Хрущеву. Беспокойство канцлера Аденауэра возросло, поскольку, зная ответственность Вашингтона, неосторожно поставившего саммит под угрозу, он предполагал, что американский президент может попытаться загладить свою оплошность, сделав уступки по Берлинскому вопросу. Действительно, это могло бы быть одним из самых верных средств сгладить инцидент с U-2 и избежать извинений, требуемых кипящим от ярости Хрущевым[99].

Кстати, генерал де Голль предполагает в своих «Мемуарах», что «англо-американцы, и в частности Макмиллан, казались готовыми к подобному торгу».

В конечном счете единая решительная позиция одержала верх, присутствие Малиновского, враждебно настроенной глыбы, наблюдающей за словами как своего премьер-министра, так и западных лидеров, убедило последних в том, что любые уступки будут бесполезны. Макмиллан предположил, что это присутствие военного свидетельствовало об ослаблении позиций Хрущева в своей стране. Зачем тогда с ним и разговаривать?

Для генерала де Голля неудача была мучительной, а разочарование огромным. Ведь он приложил столько усилий, чтобы саммит стал французской инициативой и проектом. В ходе визита Хрущева во Францию он попытался убедить своего гостя в том, что саммит – лучшая возможность для продвижения дела мира в Европе. Безусловно, саммит натолкнулся на непредвиденное препятствие, но Хрущев без колебаний воспользовался предлогом. Не указывает ли эта поспешность на то, что советский лидер искал любой повод для разрыва в случае, если он не получит того, чего требовал, то есть уступок по германскому вопросу?[100]

Несмотря на разочарование, генерал де Голль прежде всего попытался сохранить диалог с Москвой. В своем выступлении 31 мая он подверг критике «экстремальную» реакцию Хрущева, но в очередной раз выразил свою веру в политику разрядки. Однако такая доброжелательность продлилась недолго. Уже с лета 1960 г. отношения между Москвой и Парижем становятся напряженными, а германский вопрос и разоружение все чаще превращаются в повод для желчных пикировок.

При этом отношения между союзниками ненамного проще. Президентская предвыборная кампания, противопоставившая Никсона Кеннеди, беспокоит генерала. Возобновит ли вновь избранный президент провокации, которые привели к провалу саммита? Или же предпочтет пойти на уступки Москве, чтобы установить диалог между двумя мировыми сверхдержавами, не включая в него остальных? После избрания Кеннеди и как только проявляются первые признаки завязывания диалога между Кеннеди и Хрущевым, генерал пытается утвердить место Франции в новой конфигурации сил. В конце мая он принимает нового американского президента в Париже. Блеск этого визита – совершенно исключителен, все силы брошены на то, чтобы убедить американского президента в могуществе Франции и ее способности сохранить свою роль в европейском строительстве. Беседуя с Кеннеди, генерал де Голль пытается убедить его, что Франция, друг США, не является их помощником, но, как он часто повторяет и пишет, «действует самостоятельно».

Кеннеди должен встретиться с Хрущевым в Вене, сразу же после отъезда из Франции. Генерала мучают опасения, что между ними наладится взаимный диалог, диалог только между Вашингтоном и Москвой, не включающий другие страны, и прежде всего Францию. Потому он попытался убедить своего собеседника в трудности установления связей с Москвой, в двуличности Хрущева и необходимости действовать совместно для его нейтрализации. Относительно германского вопроса он тем более настойчив, что знает стремление Хрущева включать его в повестку дня всякий раз, когда ему предоставляется для этого повод, чтобы все глубже утверждать свою позицию. Генерал также знает, что Кеннеди, обеспокоенный советской инициативой в Германии, склоняется к переговорам, чтобы, как говорит он, избежать худшего. Генерал возражает ему, отмечая, что все переговоры будут тщетными и уступки, на которые пытаются идти Кеннеди и Макмиллан, лишь повлекут за собой другие. Только единый фронт западных стран по этому ключевому вопросу, их согласованная твердая позиция, их солидарность могут воздействовать на Хрущева и предотвратить кризис, которого страшится президент США. «Нужно дать понять Хрущеву, что если вокруг Берлина разразится битва, то это будет войной», – настаивает президент Франции.

Встреча двух президентов великих держав в Вене, когда в ходе переговоров угроза войны постоянно витала в воздухе, заканчивается провалом. Хрущев понял, что не может рассчитывать на слабости западного лагеря или расхождения точек зрения внутри него, чтобы добиться своего. Он также знает, насколько твердость французского президента повлияла на ужесточение позиции Запада. Но он также понял, что в тот же самый момент генерал де Голль как никогда стеснен «алжирской гирей» и отчаянно ищет способы для разрешения ситуации. Самый несговорчивый из всех несговорчивых западных лидеров увяз в проблемах деколонизации. Хрущев делает отсюда вывод, что время проволочек прошло и настала пора для открытого столкновения[101].

Стена, разделившая Берлин

Хрущев убежден, что ничего не добьется, участвуя в переговорах. Таким образом, остается только применение силы. И он решает по собственной индивидуальной инициативе изменить статус Берлина, утвержденный в 1945 г. Ночь на 13 августа 1961 г. становится частью драматической истории возвращения «холодной войны». Это событие застанет весь мир врасплох. Хотя лето и успокоение умов, характерное для этого периода, уже благоприятствовали не одному столь же неожиданному «удару» в европейской истории, как, например, убийство 1914 г. в Сараево или операция «Барбаросса» в 1941-м… Так же происходит и 13 августа, к тому же в воскресенье, глубокой ночью. Никто не мог представить, что этой летней ночью произойдет событие, которое потрясет мир. Однако оно было предсказуемым. В начале августа немецкий аналог Хрущева Ульбрихт (первый секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии) предупредил того об оттоке людей, влекущем за собой опустошение университетов, больниц и предприятий ГДР, в направлении «другой» Германии. Границу между двумя Берлинами длиной в 43 км пересекало все возрастающее количество кандидатов на бегство из «коммунистического рая». 7 августа Хрущев, выступая на радио и телевидении, заявит: «Нужно положить конец этому человеческому потоку и закрыть эту границу, которая теперь служит только для того, чтобы “сбежать”». Нужно отметить, что это резкое высказывание лишь повторяло комментарий председателя комиссии по иностранным делам американского Сената Вильяма Фулбрайта, заявившего 13 июля: «Восточной Германии остается только закрыть свои границы. Мне кажется, у нее есть на это право»[102]. Никто не обратил внимания на его слова, возможно из-за летнего затишья. Но Хрущев безусловно извлек из них свои выводы, если у него еще оставались колебания.

Совет американца не пропал втуне, поскольку в полночь 13 августа полиция Восточной Германии установила проволочные заграждения и рогатки на всем протяжении границы, разделяющей два Берлина. В час ночи в официальном коммюнике было объявлено, что граница останется закрытой, пока не будет подписан мирный договор. Потом эти заграждения были укреплены бетонной стеной. Зачем устанавливать подобные укрепления, если не последовало ни одной попытки им воспротивиться? Бургомистр Западного Берлина попытался призвать на помощь западные державы, но полученный ответ не соответствовал ни его ожиданиям, ни отчаянию жителей города. Правда, по некоторым утверждениям, генерал де Голль попросил сделать «все возможное, чтобы воспрепятствовать строительству этой стены»[103].

Но на практике предпринятые меры ограничились лишь направлением письменного протеста военному губернатору Восточного Берлина, подписанного тремя военными губернаторами Западного. Впрочем, этот протест не сопровождался никаким требованием об открытии границы. Это была лишь возмущенная констатация свершившегося факта.

Тогда президент Кеннеди отправил в Берлин вице-президента Джонсона, который направился туда в сопровождении генерала Клея, констатировал провокацию, а затем уехал, оставив в Берлине в качестве подкрепления пятьсот военнослужащих. В тот же момент Франция перевела одну дивизию из Алжира в Германию, и это вопреки всем трудностям, которые она претерпевала в Алжире и которые требовали скорее увеличения военного присутствия там, чем сокращения.

5 сентября, комментируя Берлинский кризис в ходе одной пресс-конференции, генерал де Голль изложил свое видение советской инициативы: «В беспорядочной веренице проявлений ненависти и предупредительных акций, организованных Советами, есть что-то настолько самочинное и настолько неестественное, что это заставляет нас отнести эти действия либо к предумышленному разгулу необузданных амбиций, либо к маневрам, отвлекающим наше внимание от серьезных трудностей». Вторая гипотеза в реальности опиралась на интуицию генерала де Голля. Он уже предугадывал озабоченность советских руководителей перед лицом оппозиционных сил, поднимавших тогда голову внутри социалистического лагеря. Прежде всего в Китае. Генерал де Голль предчувствует, что эта страна находится в процессе освобождения от влияния Москвы и становится серьезнейшей проблемой для единства блока, ею возглавляемого. К тому же генерал де Голль убежден – он беспрестанно повторяет это своим союзникам, – что в Европе Москва решила не переходить определенных границ, не провоцировать летального кризиса. Факты подтвердят его слова, когда 17 октября Хрущев, обращаясь к XXII съезду Коммунистической партии СССР, заявит, что для создания благоприятных условий продолжения переговоров он снимает ультиматум, предъявленный президенту Кеннеди в Вене в июне, угрожающий односторонним подписанием мирного договора с Восточной Германией 31 декабря 1961 г., если его требования не будут выполнены. Американские и британские лидеры заключают из этого, что нужно продолжать переговоры, искать компромисса, в то время как для генерала де Голля это означает, что реальный результат приносит только твердость. Но придерживаться такой позиции тем более сложно, чем сильнее СССР оказывает давление на Францию в другой области, в алжирском вопросе.

Уже 3 августа в ноте, адресованной французскому правительству, Хрущев изобличает противоречие между поддержкой права народов на самоопределение, которую Париж выражает в германском вопросе, и французской политикой в Алжире. Мы будем постоянно наблюдать, как Москва использует алжирский вопрос для подчеркивания «непоследовательности французской позиции»[104]. 21 октября 1961 г. в пространной речи Хрущев заявил, что СССР признает ВПАР (Временное правительство Алжирской республики). Но, в отличие от множества других государств, которые признали ВПАР де-юре, СССР повел себя осторожно и ограничился его признанием де-факто. Генерал де Голль был возмущен этим ничуть не менее и вызвал посла Виноградова, чтобы сообщить ему, что, если СССР перейдет к признанию де-юре, ему придется за это ответить. Тем не менее на следующий же день после подписания Эвианских соглашений 18 марта 1962 г. Москва заявляет о юридическом признании ВПАР правительством алжирского государства[105]. Франция реагирует немедленно. Советского посла вызывает Морис Кув де Мюрвиль, министр иностранных дел, чтобы напомнить ему, что Алжир остается под французским суверенитетом до объявления результатов предстоящего референдума, а значит, ВПАР не представляет никакого алжирского государства. Москва не меняет своего решения, и, как следствие, оба посла, Дежан и Виноградов, отзываются в столицы своих государств. Раздражение обеих сторон достигает крайней точки, но всего несколько дней спустя после отъезда из Парижа по распоряжению своего правительства в ответ на реакцию Франции Виноградов возвращается туда и демонстрирует желание работать над снижением напряженности.

Провозглашение независимости Алжира по итогам референдума 8 апреля кладет конец размолвке. Но она вспыхивает в других областях, по классическому вопросу о разоружении, куда включается и немецкий вопрос, затем на Кубе. Противоречие возникает по вопросу испытаний ядерного оружия. Принятое США, Великобританией и СССР в 1958 г. решение приостановить на один год высотные испытания и изучить возможность их запрета не помешало Франции, не участвующей в соглашении, проводить подобные испытания начиная с 1960 г. Выше мы видели, как хитро генерал де Голль объявил об этом Никите Хрущеву, принимая его в Париже. Франция подвергается, так и не прекращая испытаний, энергичным нападкам со стороны ООН. В марте 1962 г., в то время как переворачивается алжирская страница ее истории, Франция приглашена на всеобщую конференцию по разоружению, организованную Комитетом 18-ти, пользующимся твердой поддержкой Хрущева. Но де Голль отказывается в ней участвовать и объясняет причины своего отказа Хрущеву[106]. Если, пишет генерал, он и поддерживает всякие переговоры, которые продвигают дело разоружения, прежде всего в сфере ядерной техники, то считает, что переговоры должны вестись между государствами, которые уже обладают ядерным оружием или находятся в процессе его освоения. Кроме того, утверждает он, остановка испытаний никоим образом не будет началом разоружения, поскольку запасы, имеющиеся у держав, уже обладающих ядерным оружием, не будут уничтожены. Вместо организации столь бесполезных переговоров он предлагает конкретные меры: уничтожение и запрет транспортных средств, пригодных для запуска бомб, в данном случае самолетов и ракет. Генерал де Голль также информирует своих партнеров, что со своей стороны намерен продолжать испытания, которые проводились до настоящего момента, тем более что Эвианские соглашения позволяют Франции осуществлять их в Сахаре. Москва все более критически относилась к французской позиции, приводя три аргумента. Прежде всего она обвиняла Париж в стремлении исключить из переговоров по разоружению малые и средние державы. Далее, французские испытания укрепляют Североатлантический договор и, как следствие, Германию, о которой никогда не забывают в Москве. Безусловно, та не может обладать ядерным оружием, но не даст ли со временем ось Париж–Бонн, которую после подписания Елисейского договора 1963 г. при каждом удобном случае критикуют в Москве, Германии надежду на возможность обойти этот запрет с помощью Франции? Наконец, использование территории Сахары для проведения ядерных испытаний открывает широкие возможности для воскрешения темы колониализма или, вернее, «французского неоколониализма».

Состояние франко-советских отношений, уже омраченных Берлинским кризисом, еще сильнее ухудшается из-за размолвки по вопросу разоружения. В Москве охотно напоминают, что сближение Парижа и Бонна содержит в себе возможности для тесного военного сотрудничества между двумя странами. И что их объединяет в их высказываниях определение угрозы, для противостояния которой и развивается их сотрудничество, то есть советского лагеря.

Карибский кризис

В Москве совсем не удивились позиции, занятой Францией в кризисе, который чуть не поставил под угрозу мир во всем мире в октябре 1962 г. на Кубе[107].

На первый взгляд, Франция не играет в нем никакой роди, и кризис вспыхивает в момент, когда франко-американские отношения находятся не в лучшей их фазе. В частности, одним из предметов разногласия между двумя странами является Лаос. А если брать глубже, генерала де Голля беспокоят одновременно возрастающее влияние США в Североатлантическом договоре, но также – и это во многом объясняет его стремление снабдить свою страну ядерным оружием – вывод, сделанный им из только что окончившегося Берлинского кризиса, что США совсем не готовы мобилизовать все свои силы, и прежде всего ядерные, чтобы защищать Европу. Концепция ограниченной войны (гибкого реагирования), которая уже просматривается на горизонте, убеждает генерала де Голля, что Европа может не быть приоритетом для США и что обладание собственными средствами сдерживания имеет решающее значение. Это заключение не способствовало улучшению качества отношений между Вашингтоном и Парижем.

Однако с начала Карибского кризиса США могли убедиться, что у Вашингтона нет более надежной поддержки, чем поддержка Франции. За месяц до этого президент Кеннеди сообщил де Голлю, что хотел бы обменяться с ним мнениями по поводу международной ситуации и приглашает его в Вашингтон в октябре или ноябре[108]. Генерал отклонил приглашение. 24 октября вспыхивает кризис. Президент Кеннеди издает указ о военно-морской блокаде острова Куба, чтобы помешать любым попыткам поставить туда вооружения воздушным или морским путем. СССР, поддерживающий режим Фиделя Кастро, разместил на острове ракетные и авиабазы, представляющие собой прямую угрозу для Америки. Суда, направляющиеся на Кубу, будут, по решению США, потоплены, если не захотят подвергнуться контролю. Между тем 25 советских сухогрузов движутся к Кубе, и конфронтация между двумя сверхдержавами кажется неизбежной. Еще больше, чем в Берлине, мир во всем мире поставлен на карту. В обычной ситуации решения американцев не могли приниматься без консультаций с союзниками. Генерал де Голль не колеблется, с самого начала он заверяет президента США в своей полной поддержке, несмотря на то что Куба пользовалась у значительной части французского общественного мнения положительной репутацией, поддерживаемой КПФ. Эта поддержка подтверждается 24 октября в коммюнике Совета министров, говорящем о «понимании со стороны Франции» и гласящем, что «взаимные обязательства Североатлантического договора являются и останутся основой политики Франции». В ходе дебатов в Совете Безопасности 23 и 24 октября Франция подтверждает свою поддержку США, что ставит ее в оппозицию к странам «третьего мира», в данном случае находящимся под влиянием Алжира и СССР. Твердости генерала де Голля, прямоте и непосредственности его поддержки в западном лагере не было эквивалента. Примечательно, что Макмиллан, имеющий склонность к выжиданию, требует доказательств советской провокации, прежде чем занять определенную позицию, в то время как де Голль с самого начала отвергает эту идею. Он без колебаний заявил, что в случае войны Франция поддержит своего американского союзника[109].

Кризис заканчивается не пугавшим всех конфликтом, а уступками Хрущева. Генеральный секретарь ООН предложил в качестве решения одновременное снятие блокады и поставок вооружений. До всякого снятия блокады Кеннеди потребовал демонтажа баз. 28 октября Хрущев заявил, что выведет системы вооружений с кубинских баз и вывезет в СССР. Взамен Кеннеди обязался не нападать на Кубу. Мир во всем мире был спасен.

Карибский кризис укрепил престиж Франции, не только потому, что Париж встал во главе стран, поддержавших американскую позицию в Организации Объединенных Наций, но и потому, что информация, переданная французскими спецслужбами американским коллегам, оказалась для них очень ценной. По окончании кризиса де Голль приветствовал энергию и мужество американского президента, что сделало еще более теплыми отношения двух стран[110]. Но как только ощущение опасности улеглось, на небе вновь появились тучи. Франция жалуется, что в столь опасный момент «ее лишь информировали, но не консультировались с ней», как того требовал бы настоящий союз. Особенно телетайп, установленный между Вашингтоном и Москвой, даже несмотря на то, что именно благодаря ему были предупреждены опасные для мира моменты, представляет собой, по мнению генерала де Голля, помеху для его страны. Подобная связь усиливает исключительный диалог между двумя более сильными, чем остальные, державами, и это может на законных основаниях беспокоить средние державы относительно их места в этой системе привилегированных отношений. Достаточный аргумент, чтобы утвердить де Голля в его убеждении, что за пределами Североатлантического договора первостепенную важность для Франции имеет ее способность защищать себя самостоятельно, располагать географически близкими от нее союзниками (эта идея отражалась в Елисейском договоре) и расширить круг своих партнеров. Поворот на Восток в ходе последующего периода будет проведением в жизнь данного заключения. До наступления разрядки в их отношениях СССР занимает критическую позицию в отношении Франции. Поскольку Алжир больше нельзя использовать, поводом для проявления советской враждебности служат франко-германские отношения. Так, Елисейский договор становится одним из аргументов советской критики, впрочем умеренной. Москва выражает протест против статей договора, предусматривающих военное сотрудничество между двумя государствами, задаваясь вопросом, не получит ли Западная Германия в свое распоряжение ядерное оружие, которое внедряла у себя Франция. Вспыхивает полемика, выразившаяся в обмене нотами. Москва взывает к силе франко-советского союза и угрозе возрождения агрессивного настроя Германии. Париж отвечает, что возрастающее могущество СССР обеспечивает ему защиту от всякой угрозы. Что делает необходимым, заключают в Париже, развитие атмосферы всеобщего взаимопонимания в Европе[111].

Московский договор о разоружении подписан 5 августа 1963 г. Этот договор, запрещающий ядерные испытания, за исключением подземных, подписали более ста государств, но на нам нет подписи Франции. Вслед за Китаем, Кубой или Албанией, но в отличие от СССР, генерал де Голль отклонил то, что считал псевдоразоружением. Его отказ привел к отдалению Франции от США[112] и подвергся критике в Москве, но критике умеренного характера. Более важным, а также вызывающим большую озабоченность в глазах генерала де Голля был проект переговоров, имеющих целью заключение пакта о ненападении между НАТО и странами Варшавского договора. Он объяснил это с большой прозорливостью: «В Москве говорят о пакте между государствами – членами НАТО и государствами, находящимися под гнетом Кремля. Скажу сразу, мне не нравится это уподобление Североатлантического договора коммунистической зависимости». Генерал де Голль оспаривал прежде всего придание законной силы доминированию СССР над Восточной Европой посредством пакта, который установил бы квазиравенство между двумя системами союзов, узаконил их существование и, как следствие, внушил надежду на их сохранение в долгосрочной перспективе.

В тот период генерал де Голль очень внимательно относится к установлению новых систем равновесия, которое он наблюдает внутри коммунистического лагеря и даже в соотношении политических сил в Кремле. Со времен Берлинского кризиса он думал, что фанфаронство Хрущева могло, среди прочего, объясняться разногласиями внутри советского руководства и желанием Хрущева утвердить свою власть силовым методом. В ходе Карибского кризиса всем было очевидно, что решения, принятые Хрущевым, отличались крайней необдуманностью. Он сделал ставку на неопытность или малодушие молодого президента США, но, почувствовав его твердость, очень быстро пошел на попятную. Его несколько беспорядочные предложения об обмене советских баз на Кубе на американские базы в Турции[113] отличались импровизированным характером, который и привел к их провалу. Из всех крупных западных лидеров, занимающих первостепенные посты в 1960-е гг., генерал де Голль единственный имел возможность сравнить Сталина и Хрущева. Даже несмотря на свое отсутствие в Ялте и Потсдаме, он наблюдал в качестве ответственного участника за поведением глав государств и знал, как вел себя Сталин. Он видел его на вершине могущества, когда советские армии не только завоевывали Восточную Европу, но и вызывали ужас у правительств Западной. В 1963 г., напротив, генерал де Голль с особенным интересом отмечает новые тенденции, возникающие в таких странах, как Польша или Румыния, которые начинают оспаривать экономический контроль СЭВ, где осторожно поднимает голову инокомыслие в сфере экономики и даже политики, навязанных всему социалистическому лагерю.

Но что же сказать о Китае? Генерал де Голль с повышенным вниманием наблюдал за первыми трещинами, которые дала советско-китайская дружба, поскольку был убежден в их неотвратимом характере. С 1960 г. стали заметны их первые признаки. В 1959 г. на пресс-конференции генерал де Голль уже подчеркивал то, что различало две великие коммунистические державы: «Несомненно, советская Россия, хоть и помогла установлению коммунизма в Китае, – утверждает он, – ничего не может сделать, чтобы не оставаться Россией, белой европейской нацией, завоевавшей часть Азии, перед лицом желтой массы, которой является Китай, бесчисленный и убогий, неразрушимый и дерзкий»[114]. После Карибского кризиса, в ходе которого Хрущев подвергся критике Мао, Франция и Китай вместе оказались на стороне тех стран, которые отказались от подписания Московского договора. Почва для установления отношений между Парижем и Пекином была подготовлена.

С ознакомительной миссией в Пекин едет Эдгар Фор. Этот выбор не случаен. Уже более 10 лет Эдгар Фор выступает за признание Китая. Он рассказал о своем путешествии в Китай в книге «Змея и черепаха», где утверждалась необходимость установления прямых отношений с этой великой страной и подчеркивалось, что Китай находится в поисках партнера, имеющего контакты с «третьим миром», каковым была постколониальная Франция, стремящаяся к сохранению своих позиций за пределами Европы.

Эта поездка оказалась решающей. 27 января 1964 г. Франция признает правительство коммунистического Китая, и две страны решают обменяться послами. Это не так-то просто, так как нужно решить проблему отношений с Формозой (Тайванем). Чан Кайши попытался убедить генерала де Голля не признавать коммунистическую власть, но в итоге генерал не поддался искушению принять неоднозначное решение. С этого момента настоящим Китаем для Франции становится Китай под управлением Мао. Тем не менее поведение Франции остается осторожным, Париж не выражает никакого мнения относительно единства или разделения Китая, поскольку основное для генерала де Голля – не исключать из игры громадную и ведущую очень активную деятельность в «третьем мире» страну. Это признание беспокоит США, которые пытаются ему помешать, прежде чем сами последуют примеру Франции позже, в период президентства Ричарда Никсона. Неудобная для Вашингтона французская инициатива в Китае должна была быть столь же неудобной и для Москвы, чьи отношения с Пекином становятся все более полемичными. Однако решение генерала де Голля приняли там спокойно и с некоторым лицемерием. В Москве заявили, что Франция продемонстрировала «политический реализм», признав коммунистическое государство. О советско-китайском разрыве в советской прессе не упоминалось совсем. Однако подобная любезность объясняется двумя причинами. С одной стороны, в то же самое время происходит некоторое потепление в отношениях Парижа и Москвы, связанное с развитием сотрудничества в разных областях. В этом отношении очень интересующая СССР сфера сотрудничества – «государственные» выставки. Хрущев – их горячий сторонник, стремящийся к их организации и проведению в Москве. В 1959 г. американская выставка имела огромный успех. За ней последовала английская выставка, а затем, в 1961 г., французская, открывшая свои двери 15 августа 1961 г. Туда хлынули посетители, восхищавшиеся последними автомобилями «Рено», садившиеся в вагоны SNCF (Национальной компании французских железных дорог) и ворующие выставленные книги. Советское население устремилось на выставку в массовом порядке, чтобы увидеть образ Франции, ее достижения, французские гений и дух, а советское общественное мнение надолго осталось под впечатлением от них[115]. С этого момента, несмотря на нестабильность межгосударственных отношений СССР и Франции, постоянный контакт между ними сохраняется благодаря обмену экономическими и научными делегациями.

Кроме того, Париж и Москва были одинаково озабочены ситуацией в Лаосе, Камбодже и Вьетнаме, что позволяло им поддерживать частые контакты на дипломатическом уровне. Наконец, советские лидеры с удовлетворением отметили, что в Париже проявлялось некоторое недовольство по отношению к франко-германскому договору, результаты которого заставляли себя ждать. Как следствие, Москва пришла к заключению, что ось Париж–Бонн не внушает такого беспокойства, как предполагалось. Эти различные элементы создали во франко-советских отношениях атмосферу разрядки, которая, придя на смену кризису 1961–1962 гг., способствовала увеличению количества официальных контактов. В январе 1964 г. французский министр финансов Валери Жискар д’Эстен направляется в Москву. Месяц спустя наступает очередь приехать в Париж для обсуждения проблем сотрудничества, связанных с его сферой, для заместителя председателя Совета министров СССР Руднева. В феврале–марте 1964 г. член Президиума и ЦК Подгорный заявляет по окончании своего визита: «Советский народ осознает, что Франция, великая держава, обладающая значительным международным авторитетом и влиянием, может внести значительный вклад в разрядку».

14 октября 1964 г. мир с изумлением узнает, что Никита Хрущев – больше не хозяин СССР. Его уход в отставку (по официальной версии) или свержение происходят в столь необычных условиях, что повсюду это порождает множество вопросов. Каковы будут последствия ухода того, кто выступал за мирное сосуществование? И что означает это отстранение от власти? Является ли оно результатом внутренней борьбы за власть или же глубинных разногласий по проблемам, которые символизировал Хрущев, то есть вопросам десталинизации и мирного сосуществования? Но условия, в которых происходят изменения в Москве, обнадеживают. В отличие от обычной советской практики, Хрущев был отстранен от власти удивительно мирно. Официальной причиной его ухода назывались «преклонный возраст и ухудшение состояния здоровья»[116]. Хрущев отдыхает в Пицунде, на черноморском побережье, где принимает Гастона Палевского, принесшего ему послание от генерала де Голля. В тот момент он еще не знает, что Политбюро воспользовалось его отсутствием, чтобы собраться и начать судить его. К критике его сельскохозяйственной политики добавляются (и это, возможно, самое главное) упреки в проведении безответственной международной политики, которая на Кубе и в Берлине чуть не разожгла мировой конфликт. Его также упрекают за слова: «Если СССР и США придут к согласию, войны быть не может».

Когда собрание Политбюро заканчивается, Хрущева силой перевозят в Москву, подвергнув резкой критике и вынудив сложить с себя все полномочия. Здесь испытание заканчивается. Он должен уйти в отставку, хранить навязанное ему молчание, но, в отличие от политических кризисов прошлого, он остается в живых. «Добродушный мужик» ненадолго задержит на себе внимание великих держав, которые интересуются прежде всего его преемниками.

К власти приходит тройка. Критика личной власти Хрущева как причины его бесчинств, столь резкая при его падении, обязывает к такому разделению полномочий. Правительство возглавляет Косыгин, партию – Леонид Брежнев, коллегиальная же функция главы государства возложена на Микояна. При них Подгорный, который несколько месяцев назад провозглашал при своем отъезде из Парижа «огромную ответственность Франции и СССР за поддержание безопасности в Европе», остается одной из могущественных фигур в партии. Пройдет еще несколько месяцев, и новый эпизод политической чехарды приведет к замене Микояна, ушедшего в отставку «по причине преклонного возраста», Подгорным. Коллегиальная функция главы государства, которую он на себя возложит, – чистая формальность. С этого момента власть разделена между Брежневым и Косыгиным, двумя не столь непредсказуемыми лидерами, по мнению Запада, как неудержимый Хрущев. Движение к разрядке может быть начато.

Разрядка «по-деголлевски»

1964 г. был отмечен не только приходом в Кремль новой команды. Два случившихся тогда события укрепили уверенность генерала де Голля в наступлении нового этапа международных отношений, способствующего смелой политике по отношению к коммунистическому миру. Одно из этих событий произошло на европейской арене – это июльский визит во Францию главы румынского правительства Иона Маурера. Второе прогремело в Азии, через два дня после свержения Хрущева, – испытание первой китайской атомной бомбы. Внешне эти события никак не связаны между собой, но оба имели важные последствия для французской политики разрядки.

Визит Иона Маурера во Францию состоялся в июле 1964 г.[117] Маурер захотел совершить эту поездку, и генерал де Голль поддержал его желание. Развитие Румынии в рамках коммунистического блока действительно интересовало генерала. До 1962 г. эта страна, казалось, не слишком выделялась из «социалистической семьи». Разве что тем, что основным занятием румын были попытки добиться вывода советских войск, занимавших их территорию со времен войны. Сразу же после смерти Сталина правительство Румынии потребовало у Хрущева сделать это. Хрущев отреагировал после 1958 г. К тому времени ему удалось избавиться от конкурентов, и он принял воспринятое румынами почти как чудо решение вывести из их страны советские войска. Хрущев оправдывал его необходимостью экономить средства, а главное, убежденностью в том, что румынский режим под руководством Георгиу-Дежа не свернет с пути, проложенного Москвой. Тем не менее вскоре от иллюзий Хрущева не осталось и следа. В 1962 г. Румыния взбунтовалась против СЭВ, протестуя против навязанной ей экономической ориентации. Действительно, в июне 1962 г. на состоявшейся в Москве сессии СЭВ было подчеркнуто, что «международное социалистическое разделение труда» требует реализации масштабного плана «догнать и перегнать Америку», представленного Хрущевым годом ранее, а также принято решение о мобилизации всех мощностей соцлагеря. А ведь Румыния в 1960 г. сама приняла амбициозный план индустриализации, несовместимый с требованиями СЭВ. Это означало разрыв. Румыния объявила о своем несогласии и начала искать поддержку за пределами советского блока. Конфликт Москва–Пекин открывал ей в этом отношении соблазнительные перспективы. Правительство Румынии претендовало на роль посредника между Москвой и Пекином, ставя под сомнение и советскую позицию, и позицию Пекина. Георгиу-Деж отныне позиционировал себя в качестве «национального» вождя, почти независимого от Москвы. Принимая своего премьер-министра, генерал де Голль констатировал, насколько обосновано его предвидение, что идеология лишь внешне объединяет коммунистическое пространство, в то время как повсюду проявляется стремление защищать национальные интересы: Пекин, Бухарест, масса других примеров. И генерал обрел в Ионе Маурере человека, который жил во Франции, прекрасно говорил по-французски, относился к Франции со всем доверием. Ибо именно это ему сказал премьер-министр Румынии, осторожный в своих высказываниях, но, тем не менее, заверивший, что время сталинской «уравниловки» прошло и у советизированных стран есть возможность самим выбирать путь национального развития в мирных условиях. Маурер обратился с просьбой, чтобы государства Запада расширяли контакты и, если возможно, торговлю со всеми восточноевропейскими странами. Позиция Румынии представляла для генерала де Голля особый интерес, поскольку давала возможность разжимать советские тиски. Румынский режим оставался неуязвимым в плане принципов, которые Москва навязывала коммунистическому миру, но он надеялся, пользуясь общей разрядкой, добиться определенной независимости. В целом, надежды генерала де Голля на то, что удастся понемногу снимать ограничения, которые навязывали альянсы и блоки, и завязать диалог между европейскими государствами, начали сбываться. Посол Франсуа Пюо, возглавлявший в 1964 г. европейский департамент МИДа, оставил об этом визите и о реакции на него генерала де Голля крайне интересное свидетельство.

Маурер был с ним откровенен: «У нас есть отношения с Америкой, которая пытается оторвать нас от социалистического блока. С немцами? Сугубо деловые. С вами, французами, у нас могут быть более доверительные отношения…» На вопрос генерала де Голля: «Могли бы вы так говорить со мной еще пять лет, год тому назад?» – Маурер ответил: «Смерть Сталина изменила атмосферу в социалистическом лагере, а конфликт Москвы и Пекина полностью изменил ситуацию, в которой мы находимся». Генерал сделал вывод: «Ничто не мешает тому, чтобы мы развивали наше сотрудничество, и различия в идеологических системах не должны этому препятствовать»[118].

Второе событие, которое также повлияло на политическое мировоззрение генерала де Голля, – взрыв первой китайской атомной бомбы. Китайцы приветствовали произошедшее 14 октября смещение Хрущева, изобретателя «реформизма», которого Пекин не принял. Бомбой, взорванной вскоре после отставки, китайцы по-своему отсалютовали его уходу. Это событие наделало много шума в мире. Комментаторы сделали из него вывод, что США должны признать КНР – что произошло, впрочем, значительно позже – и что ООН необходимо как можно скорее принять эту страну, мощь которой не требовала дальнейших доказательств. В Москве реакция была скорее двойственной. Там приветствовали достижение «великой социалистической страны» и выдвинули оптимистическую гипотезу, что уверенный в себе Китай, удовлетворенный переменами, произошедшими в советском руководстве, изыщет возможности для налаживания отношений с Москвой. Поначалу казалось, что эти надежды сбываются, поскольку Чжоу Эньлай прибыл в Москву для участия в торжествах по случаю годовщины революции. Он объявил, как и ожидали новые руководители СССР, что «трудности, возникшие в отношениях между нашими странами, могут быть преодолены». Но этот просвет оказался коротким, так как несколько месяцев спустя тот же Чжоу Эньлай, выступая перед Всекитайским собранием народных представителей, упомянул о проекте великой пролетарской революции, которая, даже если начнется только в 1966 г., станет провозвестницей возобновления борьбы с «ревизионистами». Генерал прекрасно видел: ссора Москвы и Пекина далека от завершения и открывает перед восточноевропейскими странами новые перспективы. Коммунистический мир, настаивавший на своем единстве, на глазах становился полицентричным.

В тот же самый момент со стороны Москвы прозвучали пожелания о сближении с Францией. 22 декабря председатель Совета министров СССР Косыгин обратился к послу Франции Филиппу Боде с рядом предложений. Посол подчеркнул «заинтересованность Москвы в проведении Францией независимой политики». В своем меморандуме Косыгин предлагал более интенсивные отношения, регулярные консультации между Парижем и Москвой и, насколько возможно, поиск новых договорных форм этих отношений. Здесь нужно напомнить, что союзный договор, подписанный генералом де Голлем в Москве в 1944 г., был денонсирован СССР в 1955 г.[119] Спустя десять лет Косыгин выражал сожаление об отсутствии формальных отношений между двумя странами. Французы отреагировали благожелательно, но в то же время призывали внимательно отнестись к наличию расхождений. Договор был реален на основе имеющейся воли к взаимному сближению, особенно в вопросах, требовавших согласованных действий, таких, как разоружение. Но, предупреждал Морис Кув де Мюрвиль, нельзя ставить под сомнение Атлантический альянс, остававшийся необходимым для «обеспечения равновесия сил» в мире и особенно в Европе. Нельзя также возвращаться к вопросу о статусе ГДР. В вопросе о Германии Париж и Москва одновременно и сходились, и не соглашались. По границам, по вопросу ядерного оружия, к которому Германия доступа иметь не могла, согласие существовало. Но Франция не считала Восточную Германию государством и в этом пункте оставалась непреклонной. В то же время Париж, как и Москву, беспокоила эскалация военных действий во Вьетнаме, и обе стороны выступали за поиск решения путем переговоров.

Несмотря на эти оговорки, за первыми шагами Косыгина последовало налаживание весьма продуктивных контактов. Министр информации Франции Ален Пейрефит в ходе своего пребывания в Москве 7–11 января договорился о заключении соглашения о сотрудничестве в области цветного телевидения, подписанного в Париже 22 марта[120]. Проект сотрудничества в области цветного телевидения сыграл большую роль во франко-советском сближении. Это связано с тем, что в него был с самого начала вовлечен генерал де Голль. В середине 1960-х гг. цветное телевидение будоражило общественное мнение, оно служило объектом острой американо-европейской и американо-французской конкуренции. Генерал принимал в ней участие прежде всего потому, что его беспокоило расширение технологической пропасти между США и Европой. По его мнению, это могло только увеличить зависимость европейских стран от Соединенных Штатов. Отсюда его живой интерес к той области, в которой Франция продемонстрировала свой инновационный потенциал. Цветное телевидение основано на системе SECAM (от фр. Séquentiel couleur à mémoire – последовательный цвет с памятью), изобретенной французским инженером Анри де Франсом; генерал, в поисках единства в сфере коммуникаций, надеялся, что этот стандарт примут во всей Европе. Но США, в противовес SECAM, надеялись навязать свой стандарт NTSC (от англ. National Television System Committee – Национальный комитет по телевизионным системам). В Европе французская технология также столкнулась с конкурентом – PAL (англ. Phase Alternating Line – построчное изменение фазы), разработанным инженером немецкой компании «Телефункен» Вальтером Брухом. Французские руководители, от лица которых выступал министр информации Ален Пейрефит, пытались убедить руководство ФРГ в необходимости франко-германского сотрудничества и предложить совместный проект, способный конкурировать в Европе с американским стандартом. Ввиду отказа Германии от развития совместного франко-германского производства генерал видел во франко-советском сотрудничестве альтернативный выход из положения. Здесь можно констатировать, до какой степени убежденность генерала де Голля в том, что политика сотрудничества Запада и Востока может быть полезной не только для тех стран, которые вступили на этот путь, но и для политики разрядки в целом, уже диктовала его решения. Именно в этот момент советская сторона стала предпринимать все больше усилий для расширения отношений с Францией. Посол Виноградов, постоянный собеседник генерала де Голля, все время возвращался к данной теме, в том числе на встрече, состоявшейся 25 января, когда сказал ему, что «французская система цветного телевидения вызвала большой интерес у Москвы и что в этой области открываются благоприятные перспективы для французско-советского сотрудничества»[121]. Это высказывание вполне передает атмосферу, в которой 7–11 января состоялась поездка Алена Пейрефита, посвященная как раз сотрудничеству в области телекоммуникаций, и прежде всего цветного телевидения. Весьма благожелательный прием, который стандарт SECAM тогда встретил в Москве, был связан, по сообщению французского посла, с «его техническим превосходством и его открытостью», позволявшей перейти к настоящему сотрудничеству. Но для советской стороны данное сотрудничество имело также символическое значение, поскольку казалось первым шагом на пути от сотрудничества в технике к сотрудничеству в политике. Таким образом, мы видим, как на фоне совместного франко-советского проекта цветного телевидения появлялись общие точки соприкосновения между взглядами генерала де Голля на политические перспективы, которые открывало научно-техническое сотрудничество, и надеждами СССР на сближение с Францией и западным миром. Все это объясняет длительность и сложность переговоров, которые вел Ален Пейрефит, а сопровождал на каждом этапе, вплоть до завершения, крупный дипломат Франсуа де Лабулэ.

22 марта 1965 г. переговоры, начатые в январе в Москве, завершились соглашением, подписанным в Париже министром и послом Виноградовым. По условиям соглашения, обе страны объединяли свои усилия в разработке и внедрении совместной системы цветного телевидения на основе системы SECAM и ее стандарта. Общественное мнение Франции аплодировало этому шагу, но ставка на распространение проекта на Европу не сыграла. Провал был обусловлен не только оппозицией со стороны ФРГ, но и мощью конкурентов. Отказ от SECAM, сформулированный на конференции в Вене в конце марта, вывел из себя генерала де Голля, который усмотрел в нем признак зависимости большинства европейских стран от Соединенных Штатов. Но этот отказ благотворно повлиял на франко-советское сближение. Апрельский визит в Париж советского министра иностранных дел Громыко свидетельствовал о желании Москвы найти новые точки соприкосновения. Визит был подготовлен новым послом, назначенным в марте в Париж, Валерианом Зориным. Знаменательное назначение, ибо Зорин занимал пост замминистра иностранных дел и являлся членом ЦК, что свидетельствует о значении, которое придавалось его миссии. Громыко встретился с генералом де Голлем 27 апреля[122]. В ходе длительной встречи собеседники констатировали, что у них есть точки соприкосновения, прежде всего общая обеспокоенность положением во Вьетнаме. По этому вопросу и по ситуации в Юго-Восточной Азии в целом обе стороны пришли к согласию о необходимости возврата к Женевским принципам, но, как только началось обсуждение условий такого возврата, взгляды французского и советского представителей разошлись. Москва считала вывод американских войск обязательным предварительным условием созыва конференции. Кув де Мюрвиль ответил на это, что такая категоричность лишит конференцию самой возможности состояться; гораздо разумнее начать с Камбоджи, урегулировать конфликт, раздирающий страну, и сделать это примером для дискуссии по Вьетнаму, отказавшись от всех предварительных условий.

Так же обстояло дело с проблемой разоружения; в то время как в Москве выступали за немедленное проведение пленарного заседания Генеральной Ассамблеи ООН, Париж возражал, что для этого требуется добиться сначала атмосферы разрядки, маловероятной в контексте острого кризиса в Юго-Восточной Азии.

Что касается неизбежного германского вопроса, запрет на обладание Германией ядерным оружием представлял собой пункт, по которому сторонам легко было прийти к согласию. Но генерал де Голль подчеркивал позицию Франции в отношении разделенной Германии, которая резко отличалась от позиции Москвы. Для Франции, повторял генерал де Голль, пусть даже «объединение Германии в ближайшем будущем не предвидится, ее раскол не является долговременным явлением, поскольку слишком противоречит природе вещей». Отсюда вновь подтвержденное Францией отрицательное отношение к подписанию договора с Германией. Но, хотя Громыко отметил эти различия, оставалось то, что Москва тогда считала самым важным: возможность сотрудничества в различных областях с целью сближения двух стран. Зорин, передавший предложения Громыко, настаивал, что проволочки с принятием SECAM не должны ни обескураживать Францию, ни тормозить развитие технического сотрудничества в космической отрасли, с чем генерал де Голль безоговорочно согласился. На следующий день те же предложения услышал премьер-министр Жорж Помпиду, в свою очередь принимавший Громыко[123]. Советский министр иностранных дел открыл встречу, заверив собеседника в «желании советской стороны добиваться долгосрочного улучшения отношений между Францией и СССР». Помпиду, со своей стороны, упомянул о дисбалансе, характеризующем торговлю между странами, о том, что Франция явно недотягивает до уровня, установленного соглашениями, заключенными осенью 1964 г. Он констатировал также значительное отставание в области культурных связей. Громыко признал наличие такого положения вещей и выдвинул предложения, призванные его улучшить. Так, было бы полезно, по его мнению, наладить механизм постоянных консультаций, а главное, оформить новым документом франко-советские отношения. Наконец, он передал пожелание советского руководства принять в ближайшем будущем генерала де Голля в СССР. По поводу этого приглашения Громыко напомнил о поездке 1944 г. и о ее итоге – подписанном тогда и, к сожалению, расторгнутом десять лет спустя договоре. Самым, вероятно, примечательным аспектом встреч, состоявшихся в ходе визита Громыко в Париж, являлась новая международная обстановка, о чем упоминали все участники. Генерал де Голль подчеркнул, что, хотя Францию долгое время беспокоила советская мощь, теперь это уже не так, поскольку СССР дает основания верить в серьезные перемены. «Мы сейчас верим, что вы пришли к разрядке, – заявил генерал и добавил: – По причинам как внутреннего, так и внешнего порядка Советская Россия не так страшна, как кажется. По всем этим причинам, связанным с вашей и нашей историей, мы сейчас склонны с вами договариваться»[124].

Несмотря на наличие разногласий, констатированное обеими сторонами, встречи с Громыко привели к довольно оптимистическим выводам. Генерал де Голль одобрил проведение двусторонних переговоров на различные темы, заявил о своей готовности развивать техническое сотрудничество, готовности удовлетворить просьбу посетить СССР… но сдержанно отнесся к идее подписания нового договора.

Несмотря на реальные расхождения по ряду вопросов и различные недомолвки, визит Громыко в Париж, бесспорно, способствовал потеплению отношений между Парижем и Москвой. И он проложил дорогу решениям, способным закрепить эту теплую атмосферу и подготовить поездку в СССР, на которую генерал де Голль дал принципиальное согласие. Культурные связи были оформлены протоколом, подписанным в Москве 12 мая. За этим протоколом несколькими днями позже последовало соглашение о сотрудничестве в области использования атомной энергии в мирных целях.

Так что не стоит удивляться тому, что на своей пресс-конференции 9 сентября[125] генерал де Голль, упомянув об отношениях, развивающихся не только с СССР, но и с Польшей и Румынией, говорил о «конструктивном согласии от Атлантики до Урала».

Да, формулировка не новая – генерал начиная с 1950 г. часто ее использовал. Но, как заметил Ален Ларкан[126], посвятивший замечательный труд «некой идее Европы» генерала де Голля, предлагая это определение в начале 1950-х гг., тот имел в виду прежде всего географическое понимание, а спустя несколько лет добавил к нему измерение историческое. Он сказал тогда: «Россия и Франция, две очень древние страны, дочери одной матери-Европы», что отсылает к философии Альбера Сореля, с которой генерал, столь увлеченный историей, не мог не быть знаком. Но в начале 1960-х гг., особенно во время поездки по Франции Никиты Хрущева, за формулировкой генерала стояла политическая концепция пространства, которое может быть трансформировано волей народов к сближению. Целостность Европы от Атлантики до Урала – это целостность, которую выковала история, которую могло восстановить, преодолев идеологические границы, общее стремление к миру. И через это сближение народы Европы могут добиться свободы. Весь проект генерала де Голля в начавшуюся тогда эпоху заключен в этой фразе.

III

Покончить с Ялтинской системой: разрядка

Особенно запомнился в истории франко-советских отношений 1966 год. Он стал во многих отношениях апогеем «русской» политики де Голля и открыл путь для глубинных изменений, в среднесрочной перспективе, в расстановке политических сил в Европе. Однако мы не можем говорить об этом столь плодотворном периоде, предварительно не проанализировав событие, которое также оказало влияние на диалог между Москвой и Парижем: решение генерала де Голля о выводе Франции из военной структуры Североатлантического договора.

Частичный выход из НАТО: решение, приведшее в смятение

С самого момента своего возвращения к власти генерал де Голль поставил под вопрос членство Франции в НАТО. Отправной точкой стал меморандум от 17 сентября 1958 г. с просьбой к англо-американскому руководству о создании трехстороннего директората НАТО с участием Франции. Генерал отметил в своих «Мемуарах»: «Как я и ожидал, оба адресата моего меморандума ответили мне уклончиво. Таким образом, ничто не мешает нам перейти к действиям»[127].

И действия последовали. С марта 1959 г. генерал вывел французский флот в Средиземном море из-под командования НАТО. Тогда он обосновал свое решение необходимостью наладить сообщение с Алжиром, однако окончание войны в этом регионе не повлекло его пересмотра. Войска, вернувшиеся из Магриба, не были возвращены под командование НАТО. 21 июня 1963 г. генерал де Голль перешел к следующему этапу своего проекта, выведя из-под командования НАТО североатлантический флот. Несколько недель спустя, 3 августа, США, Великобритания и СССР подписали соглашение о запрете ядерных испытаний, но Франция отказалась к нему присоединиться. Вывод французских военно-морских сил из-под командования НАТО и желание сохранить независимость ядерной политики Франции – две стороны одной медали, являвшиеся прежде всего ответом на отказ американцев поместить НАТО под командование триумвирата, как того желал генерал де Голль. Эти решения также служили ответом на принятие теории «ограниченной войны», выдвинутой Макнамарой и пришедшей на смену доктрине «массированного возмездия», автором которой был Фостер Даллес. Предпочтение ограниченной войны ставило под сомнение возможность ядерного вторжения США в Европу и вскрывало уязвимость западной части континента в случае инициатив советского государства[128]. Для генерала де Голля в тот момент было очевидно, что Франции срочно необходимо обзавестись собственным ядерным и обычным оружием и не полагаться больше на коллективную оборону. За мерами по выводу из-под командования НАТО флота последовал запрет на хранение ядерного оружия на территории Франции для американцев. Наконец, генерал де Голль решил вернуть под свой полный контроль французское воздушное пространство.

Тем не менее под командованием Североатлантического договора еще находились французские военные силы в метрополии, а на территории Франции присутствовали американские, английские и канадские подразделения. Генерал де Голль уже упоминал возможность выхода из НАТО в своей беседе с Кеннеди в ходе визита американского президента в Париж в 1961 г., но тогда он уверил последнего, что не предпримет никаких действий в отношении НАТО, пока Берлин будет находиться под советской угрозой. Но в 1966 г. дела обстояли совсем иначе, Берлинский кризис – в прошлом, а сближение с Восточной Европой больше не ограничивается одной Румынией.

Еще за год до этого, 9 сентября 1965 г., генерал де Голль заявляет на пресс-конференции, что французы, «намеренные остаться союзниками своих настоящих союзников», скоро положат конец «подчинению, которое называют интеграцией, не позднее 1969 года». Этот срок выбран далеко не случайно, это был год 20-летия Североатлантического договора, заключенного в 1949 г. Посол Франции в Бонне написал министру иностранных дел Франции[129]: «За моим внешним хладнокровием – плохо скрываемая горечь. Может ли Франция отказаться от своих обязательств?» Затем он добавляет, что слова генерала де Голля потрясли руководителей и общественное мнение ФРГ. В тот же самый момент Косыгин, принятый послом Франции во французском павильоне на Международной выставке «Химия» в Москве, так комментирует решение Франции: «Мы им весьма довольны».

Но генерал де Голль не ждал 1969 г. для перехода к действию и почти сразу ускорил ход событий. 7 марта 1966 г. он отправил президенту Джонсону письмо, в котором проинформировал его, что Франция намеревается «вернуть себе полный суверенитет на своей территории, отказавшись от участия в объединенных штабах НАТО, приглашая иностранные войска покинуть ее территорию и вводя порядок предварительного разрешения для использования ее воздушного пространства самолетами союзников»[130]. 9 марта он объявляет об этом решении главам правительств Великобритании и Германии в письме, переданном послам этих стран Морисом Кув де Мюрвилем.

Затем 10 марта генерал де Голль передал всем союзникам по НАТО[131] меморандум, отмечающий, что реформирование договора не начато и, напротив, в силу предпочтения, отдаваемого поддержанию статус-кво, неприемлемая, с французской точки зрения, ситуация в НАТО еще более ухудшилась. Вследствие этого решения Франция потребовала вывода воздушных и сухопутных войск, дислоцированных в Германии и находящихся под союзным командованием НАТО в Европе, а также перевода с французской территории штаба союзного командования, расположенного в городах Роканкуре и Фонтенбло. В меморандуме специально для политического руководства Канады и США подчеркивался отказ французского правительства в дальнейшем пребывании вооруженных сил этих двух стран на военных базах Франции. Крайним сроком для их вывода назначалось 1 июня 1967 г. Хотя большинство стран – членов НАТО на решение, которое все они рассматривали как угрозу для будущего Атлантического сообщества, отреагировало критически, реакция союзников все же разнилась. Ни один из членов альянса не помыслил о том, чтобы последовать примеру Франции. Ее действия особенно затронули Германию, поскольку война во Вьетнаме, достигшая тогда своей высшей точки, уже и так вынудила США отозвать свои военные подразделения, дислоцированные на территории ФРГ, для их отправки на поля сражений. С другой стороны, аналогичные меры предприняла Великобритания: они диктовались стремлением к ограничению военных расходов. И все союзники более-менее осторожно начали задаваться вопросом: не происходит ли разворот внешней политики Франции в направлении нейтралитета? В этом отношении особенно резким был настрой американского общественного мнения, возмущенного эгоизмом и неблагодарностью Франции и вопрошавшего: «Не хочет ли Франция, чтобы ее территорию также очистили от погибших американских солдат, отдавших свои жизни в борьбе за ее освобождение?»[132]

Но наиболее содержательной для нашей темы, естественно, является реакция СССР и стран Восточной Европы, которую Министерство иностранных дел Франции особенно внимательно изучило[133]. Общий тон этих откликов был благожелательным. Все названные страны восхищались французским духом независимости, противостоянием Франции американскому влиянию в Европе и делали вывод, что капиталистический мир раздираем собственными внутренними противоречиями, о чем свидетельствует решение Франции. Другое повсеместно разделяемое в Восточной Европе заключение гласило, что французская политика отдаления от НАТО должна способствовать прогрессу и разрядке. А в основе всех этих откликов лежал многократно повторяемый посыл о том, что советской опасности больше не существует и это должно подтолкнуть государства, стремящиеся выйти из логики конфронтации между Западом и Востоком, к новым шагам на пути преодоления противостояния двух блоков.

С этого момента единодушие уступает место более сложным размышлениям, а иногда и обеспокоенности. Отдаляясь от НАТО, не подталкивает ли Франция Германию к тому, чтобы та, воспользовавшись ее поведением, заняла более важное место в НАТО? И таким образом избавилась от еще наложенных на нее ограничений? Некоторые органы печати, в частности польские, также задавались вопросом о реакции на решения Франции в Вашингтоне. Не существует ли риска, что США начнут оказывать большую поддержку Германии? А значит, и немецкому «реваншизму»?

Но самые интересные размышления о последствиях этого решения касаются участия стран Восточной Европы в Варшавском договоре. Вот уже Румыния, открыто критикуя Совет экономической взаимопомощи, выразила, конечно, не намерение поставить под вопрос свое членство в ОВД – Москва бы этого не потерпела, – но мысль о возможности ограничить степень интеграции в военной области. С большой осторожностью вопрос о будущем военных блоков в момент, когда в НАТО происходят такие пертурбации, будет поднят в Бухаресте. Советские руководители, сознающие этот парадоксальный эффект решения Франции, занимали промежуточную позицию между горячим одобрением и акцентированием других тем, таких, как непреходящий характер германской опасности и угрозы, которой до сих пор подвергается мир, тем самым оправдывая существование и даже укрепление Организации Варшавского договора.

Во Франции решение генерала де Голля одобряли далеко не единодушно. Как показывали опросы, общественное мнение склонялось скорее к поддержке президента, и это было тем более ценно, что разделившаяся во мнениях пресса отражала растерянность политических деятелей по этому поводу. Коммунисты поддерживали его сначала сдержанно, затем, на XXIII съезде Коммунистической партии, их лидер Вальдек Роше горячо приветствовал решение генерала де Голля. Кто бы мог вообразить, что однажды генерал де Голль может стать героем коммунистического съезда? Напротив, социалисты и христианские демократы оспаривали обоснованность этого разрыва. Такие влиятельные политические лидеры, как Ги Молле или Франсуа Миттеран, соперник генерала де Голля на выборах 1965 г., а также Жан Леканюэ и Рене Плевен настаивали на важности НАТО для французской политики. В горячей речи Рене Плевен упрекал генерала де Голля в том, что тот действовал излишне поспешно, даже не получив от Москвы какой-либо компенсации: «Где компенсация? НАТО будет ослаблено, а Варшавский договор нет. Франция выложила свои козыри и сдалась Москве». А в Министерстве иностранных дел авторитетные лица, к голосу которых прислушивались, как только речь заходила о СССР, в частности Жан Лалуа, признанный эксперт в этой области, открыто критиковали отдаление от НАТО, иногда с такой резкостью, что это приведет их к разрыву с генералом де Голлем. Отвечая на подобные критические нападки, министр иностранных дел и премьер-министр Помпиду защищались тем, что ситуация в мире изменилась, что вмешательство США в случае кризиса теперь по-настоящему не гарантировано и в силу этих обстоятельств система союзов уже не является адекватным ответом на требования европейской безопасности.

Крайне оживленная полемика в парламенте сопровождала и голосование о вынесении вотума недоверия правительству, который поддерживали прежде всего социалисты, однако за осуждение выхода Франции из НАТО в конце концов было отдано всего 137 голосов вместо необходимых для принятия документа 242. Проведение этого решения в жизнь стало одним из сложнейших процессов, законченным лишь в 1967 г. С этого момента различные инстанции НАТО покидают территорию Франции, а ее штаб-квартира, находившаяся в Париже, переезжает в Брюссель. Эта глубинная трансформация организации и структуры НАТО служила фоном для поездки генерала де Голля в СССР, с которой его торопила советская сторона и которой уже предшествовали многочисленные контакты.

Поездка в СССР: курс на разрядку

Эта поездка, состоявшаяся с 20 июня по 1 июля, была тщательнейшим образом подготовлена обеими сторонами. Но до рассказа об «исторических» днях, как назвала их советская пресса, будет полезно уделить особое внимание организационным усилиям, приложенным Москвой, чтобы гарантировать их успех.

Первый аспект, заслуживающий внимания, – исключительная продолжительность этого визита. Он растянулся на 10 дней, что является практически рекордным показателем для визитов глав государств той эпохи, особенно в сравнении с визитом канцлера Аденауэра с 8 по 14 сентября 1955 г. (то есть менее недели) или, несколькими годами позже, президента Никсона, с 22 по 30 мая 1972 г. (то есть 9 дней). Только Гарольд Макмиллан ненамного побил рекорд генерала де Голля продолжительностью своего пребывания в СССР, составившего 11 дней, с 21 февраля по 3 марта 1959 г.

По этому поводу стоит заметить, и это редко отмечалось, что проект визита, разработанный Москвой и изначально предложенный генералу де Голлю, был еще более продолжительным, поскольку первая программа, направленная Этьену Бюрену де Розье, предусматривала пребывание в стране с 20 июня по 4 июля, то есть 14 дней, абсолютный рекорд отсутствия в своей стране для главы государства. Эта исключительная длительность объяснялась организацией поездки, посвященной, согласно программе, «отдыху и прогулкам на яхте» в Сочи на черноморском побережье. Это предложение явно напомнило генералу де Голлю о затягивании его визита 1944 г. советской стороной, чрезмерное хлебосольство которой вызвало тогда его раздражение. Его сотрудник, по всей видимости, выразил протест, тем более что необычная программа включала «встречи с обществами франко-советской дружбы», особенностью которых была, отмечает посол, их «предназначенность для представителей соцстран и “прогрессивных” афро-азиатских государственных деятелей»[134]. Понятно, что такой проект, в свете его ангажированности, мог поставить генерала де Голля в щекотливую ситуацию. Кроме того, программа не принимала во внимание официальный статус Франции, которая не являлась ни социалистической, ни афро-азиатской страной, но одним из пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН. Потому этот странный проект просуществовал совсем недолго. 30 апреля советские руководящие органы предложили французской стороне исправленный документ, сокращающий визит до его окончательного варианта, 11-ти дней с возвращением в Париж 1 июля, и «очищенный» от туристических и пропагандистских вариаций.

Эту совершенно не соответствующую темпераменту генерала де Голля инициативу легче понять, если ознакомиться с секретными директивами Политбюро КПСС, названными «Предложения по вопросам, касающимся информационно-пропагандистских мероприятий в связи с визитом де Голля в СССР». Русский историк Михаил Липкин опубликовал на эту тему исследование, изобилующее ценнейшей информацией[135]. Он рассматривает эти указания в свете международной стратегии Москвы, тем самым позволяя читателю лучше понять устремления или надежды, с которыми принимающая сторона связывала пребывание генерала. Директивы наглядно иллюстрируют прежде всего намерение превратить этот визит в значительное событие, обеспечив ему исключительное освещение в средствах массовой информации. В этой перспективе советским корреспондентам было предложено осветить в ходе поездки конкретные и строго иерархизированные сюжеты. Участники этой информационно-пропагандистской кампании должны были:

1. Четко обозначить разницу между радушным характером франко-советских отношений и идеалами или доминирующими идеями доктрины «атлантизма».

2. Постоянно подчеркивать все точки соприкосновения между Москвой и Парижем: стабилизация во Вьетнаме, безъядерный статус Германии, послевоенные границы.

3. Чтобы Французская коммунистическая партия, еще остававшаяся верным союзником КПСС, не почувствовала себя исключенной из процесса сближения, настаивать на том, что политика генерала де Голля опирается, и даже вдохновляется, важными общественными движениями и прежде всего коммунистами.

Наконец, всем, кто будет освещать эту поездку, предложили тему или лозунг, выдвинутые в тот момент на первый план командой Брежнева: СССР и Франция не довольствуются следованием параллельными путями, но приступят к совместным действиям. Так становится понятно, чего надеялись добиться от генерала де Голля по окончании визита.

В Париже команда генерала работала над определением рамок и формата встречи с той же тщательностью. Важный факт: уже 6 июня Эрве Альфан передал советскому послу проект коммюнике, которое генерал де Голль планировал обнародовать по окончании своего визита. Этот документ, включавший все замечания и уточнения, сделанные де Голлем в беседах с различными советскими собеседниками в течение года, предшествующего его поездке, в частности с Громыко, отличается своей осторожностью. Уже заранее он обходит молчанием то, к чему так стремится команда Брежнева, – достижение формального соглашения между Францией и СССР. Генерал постоянно повторял своим собеседникам, что договор – это завершающая, а не отправная точка и что в этой перспективе еще слишком рано о нем думать. В данном пункте предложенное им коммюнике совершенно недвусмысленно, и что бы об этом ни думали Брежнев и его коллеги, какие бы усилия ни прилагал Брежнев в ходе визита, чтобы изменить позицию генерала по этому вопросу, именно это майское коммюнике отразит ситуацию и результаты июльского визита[136].

Советские руководители придавали такое значение этому визиту, что согласились с французской позицией, несомненно, рассчитывая на переговоры и теплую обстановку встреч, чтобы размягчить генерала де Голля. К этому можно добавить, что решение о выходе из военной структуры НАТО, принятое всего за несколько месяцев до начала визита, посеяло смятение как в Москве и Париже, так и в других столицах, и что советское руководство еще не совсем ясно понимало, какую оно может извлечь из этого выгоду.

Визит проходит одновременно в обстановке торжественности и определенной двусмысленности, порожденной как раз временной близостью этого события и выхода Франции из НАТО. В Москве предполагали, что решение генерала де Голля свидетельствует о его стремлении отдалиться от США, потому оно порождает надежду на поворот Франции в сторону СССР. Во Франции некоторые комментарии отражали определенное беспокойство по поводу практически точного совпадении во времени двух событий. Не поставил ли себя де Голль изначально в ситуацию уязвимости, приняв решение о выходе из НАТО, не лишил ли он себя веского аргумента в переговорах с СССР? И снова выразителем этих сомнений становится Жан Лалуа, которого генерал де Голль, раздраженный его постоянной критикой, отстранит от должности, назначив «дипломатическим советником при правительстве» (изящный синоним устранения от дел, с горечью прокомментирует Лалуа)[137].

Таков контекст визита, оставшегося исключительным событием, поскольку в тот момент не так много глав западных государств посещало Москву. К этому общему фону нужно добавить человеческий фактор, характеризующий встречу генерала де Голля и Брежнева, фактор, очень важный и значительно отличающийся от того, что генерал уже знал о советском руководстве. В 1944 г. было противостояние всемогущего Сталина и ослабленного де Голля, всеми силами стремящегося добиться от него признания. В 1960 г. его собеседник – Хрущев, также бывший или, по крайней мере, казавшийся всесильным хозяином СССР. Эти два лидера отличались качествами сильной личности и исключительной харизмой. Генерал де Голль прекрасно заметил гибкость, хитрость и жестокость Сталина и с тонким мастерством описал его физический и моральный облик. Хрущев, украинский пролетарий, добродушный и шумный, также обладал сильным характером. В обоих случаях де Голль имел дело с достойным его собеседником.

В 1966 г. все оказалось иначе. Прежде всего, генералу де Голлю было непросто понять, кто из триумвирата самый главный. Тройка, пришедшая за два года до этого на смену Хрущеву, имея четкое указание избегать установления личной власти или «культа личности», находилась в 1966 г. в процессе глубокой трансформации. Если до начала 1966 г. ни один из ее членов, казалось, не стремился к доминированию над остальными, XXIII съезд КПСС, собравшийся в начале года, изменил равновесие, установившееся двумя годами раньше. Леонид Брежнев, который, несмотря на свой статус первого секретаря ЦК КПСС, в тот период делил власть со своими коллегами, был назначен генеральным секретарем. Это – настоящая революция. Пост генерального секретаря, в 1922 г. доверенный Сталину и ставший для него средством установления своей абсолютной власти, был упразднен после его смерти именно во избежание появления нового всемогущего руководителя. XXIII съезд восстановил эту должность и доверил ее Брежневу. Это – человек не блестящий, типичный образец аппаратчика с невысоким уровнем образования. В последующие годы для него изобретут замечательную биографию военного и мыслителя, но в 1966 г. он – само воплощение партии, управляемой бесцветными и заурядными технократами. Если Брежнев чем-то и известен, то прежде всего пристрастием к алкоголю, отмеченным его соотечественниками. Не будем его в этом упрекать, так как время антиалкогольных кампаний еще не пришло. Но, помимо этой черты, ничто в его личности не может сравниться с силой или оригинальностью предшествующих ему собеседников де Голля. К тому же самый яркий член тройки – не он, а Косыгин. Блестящий специалист по легкой промышленности и экономике в целом, он – проницательнее и образованнее генерального секретаря. С 1954 г. именно он играл ведущую роль в международной политике СССР. Это он выступал посредником между индийцами и пакистанцами в Ташкенте, и посол Франции в своей корреспонденции особенно подчеркивал успех советской стороны и лично Косыгина как посредника в этих крайне трудных переговорах[138]. Его официальный визит во Францию в декабре 1966 г., затем в Великобританию и особенно встреча на высшем уровне в Глассборо с президентом Джонсоном, первый советско-американский саммит в постхрущевский период, создали Косыгину имидж основного контактного лица для стран Запада. Брежнев же занимался в основном отношениями с социалистическими странами и странами «третьего мира». Таким образом, именно Косыгин играл в тот период ведущую роль в международной политике СССР. Но на советской территории в общении с генералом де Голлем задавал тон и являлся главным собеседником именно генеральный секретарь партии. Последний член тройки – Подгорный, такой же аппаратчик, не наделенный никакими выдающимися качествами, способными привлечь внимание генерала. С начала 1966 г. он – глава советского государства (Председатель Президиума Верховного Совета СССР). Несмотря на громкий титул, за которым не стояла никакая реальная власть, Подгорный выделялся лишь необычно яркой улыбкой, которой он был обязан двум рядам золотых зубов, являвшихся классикой советского зубоврачебного искусства. Формально, и в соответствии с западными критериями, он – первое лицо в протоколе, однако не играл никакой роли в ходе визита генерала де Голля. Здесь стоит обратить внимание на парадоксальность ситуации, сложившейся в 1966 г. Генерал де Голль, глубоко убежденный во второстепенной роли идеологии в межгосударственных отношениях, будет принят и должен будет вести основные переговоры с человеком, воплощающим идеологию и провозглашающим ее первостепенность. При чтении протоколов переговоров видно, что эта ситуация не оказала негативного влияния на ход встреч между двумя деятелями, хоть в них и не хватало по-настоящему значительных эпизодов или инцидентов, так как собеседником генерала де Голля не был политик его уровня.

Даже отредактированная, программа оставалась крайне насыщенной и включала первую, политическую, часть в Москве, где генерал де Голль и Брежнев обменяются мнениями, обозначат точки соприкосновения и расхождения во взглядах в ходе трех длительных бесед. Пребывание в Москве, где пройдут эти встречи, дополнялось большим путешествием через весь СССР, через самые разнообразные места, в том числе Сибирь, где генерал посетил Новосибирск и Академгородок, этот замечательный центр научной жизни, пользующийся популярностью среди ученых, поскольку удаление от политического центра давало им достаточно большую свободу. Здесь нужно отметить исключительную возможность, которую дадут генералу де Голлю и которой на тот период не удостаивался руководитель ни одного другого государства: генерал присутствует при запуске спутника на Байконуре. Эта исключительная часть поездки была строго засекречена. Официальная программа, переданная прессе, предусматривала посещение Звездограда (временное название Байконура), куда генерала отвезли в сопровождении очень узкого круга лиц. Затем последовала более традиционная часть поездки. Сначала историческая столица Ленинград, затем Киев, уже часть Украины, но также колыбель христианской России, что генерал не преминул отметить, наконец, Волгоград, который он видел в руинах в 1944 г., когда тот еще назывался Сталинградом. Повсюду генерал старался обращаться, не считая своих официальных выступлений, непосредственно к обществу. Он сделает это в Московском университете 22 июня, в отделении Академии наук Академгородка, но главное – на советском телевидении.

Посещение Байконура при запуске спутника, возможность обратиться по телевидению не только к определенной и специально подобранной аудитории, но свободно ко всему СССР – жесты, значение которых генерал де Голль мог по достоинству оценить. Он знал, что такие возможности были открыты только для него. Его встречи с советской общественностью описаны очень многими французскими журналистами, освещающими этот визит, и советскими журналистами, но описаны очень по-разному. Для одних генерал собирал толпы и приводил их в восторг. Для других, например корреспондента «Фигаро», говорить о толпах было бы серьезным преувеличением. Однако можно сделать вывод, что общение генерала де Голля с советским народом оказалось, несомненно, более впечатляющим и теплым, чем в 1944 г.[139] Разница между статусом мало кому известного в военные годы генерала и французского президента, только что переизбранного на новый семилетний срок, огромна, и советский народ это осознавал. Все свидетели также отмечают, что генерал производил на аудиторию большое впечатление своей способностью говорить, не читая. Какой резкий контраст с советскими лидерами, неспособными ни на секунду оторваться от бумажки! Жителей СССР также поражало, что де Голль произносил некоторые фразы по-русски. Он делал это постоянно. Его переводчик князь Андронников повторял их вместе с ним, и де Голль тщательно работал над произношением, вызывающим безусловное восхищение всех, кто его слышал. Советская общественность очень скоро заметила разницу между естественностью и ораторским талантом французского генерала и столь официозными и косноязычными выступлениями своих руководителей.

Но самое главное происходило в ходе бесед с Брежневым, состоявшихся 21, 22 и 29 июня. Длительные, тщательно подготовленные обеими сторонами встречи протекали, несмотря на существенные расхождения во взглядах, в теплой обстановке. Каждый из собеседников знал позицию оппонента. Эрве Альфан (он напомнил об этом в своих «Мемуарах») так резюмировал позицию своего президента: «Цель генерала де Голля не изменилась. Речь по-прежнему идет о создании европейской общности от Атлантики до Урала, в которой Германия постепенно объединится, при условии сохранения ее нынешних границ и безъядерного статуса».

Проект Москвы был не менее конкретным. Министр иностранных дел Громыко напомнил об этом 27 апреля 1966 г.: СССР считает, что проблемы безопасности должны решаться странами европейского континента в рамках общеевропейской конференции. А «Правда», цитируя слова министра 20 мая, добавляет к ним недвусмысленное напоминание: «Генерал де Голль уже в 1960 году заявил, что нужно попытаться объединить две части европейского континента и совместно претворять в жизнь мирный проект от Атлантики до Урала». Этот комментарий, подписанный известным журналистом Юрием Жуковым, ясно показывал: от генерала де Голля ждали, что тот примет и поддержит советскую концепцию, логическим заключением которой было утверждение европейского статус-кво на основе решений Ялты и Потсдама.

Открывая встречу 21 июня, Брежнев предложил генералу де Голлю выбрать тему дня, и его гость остановился на Европе. С самого начала генерал напомнил, что современная европейская ситуация, разделение континента, была одобрена в отсутствие Франции, в то время как СССР участвовал в организации Ялтинской и Потсдамской конференций. Далее генерал задал вопрос: «Является ли окончательным то, что было сделано 22 года назад?»

Брежнев ответил, что должны быть приняты во внимание два новых фактора: ГДР стала настоящим государством, в то время как другая Германия, Федеративная Республика, взращивает реваншистские настроения, угрожающие Европе. В этой перспективе предлагаемое де Голлем объединение Германии едва ли возможно. Генерал возразил, что в настоящей ситуации безопасность Европы является основополагающей проблемой, которую нужно решить. А разделенная, недовольная Германия – даже если мы берем за данность, что ее границы 1945 г. окончательны и она никогда не получит доступа к ядерному оружию, – угрожает безопасности континента. Действительно, ощущение ущемленности и вызванная им горечь могут превратить ее в лакомый кусок, ставку в советско-американском соперничестве. «Для безопасности Европы нужно, – говорит де Голль, – чтобы германский вопрос решался внутри Европы»[140]. Брежнев согласился с этим, но тут же добавил, что США заняли прочные позиции в Европе и что Германия их плацдарм на континенте и самый верный союзник в деле сохранения этих позиций. Для выхода из такой ситуации он предложил созыв конференции, которая собрала бы все европейские страны и на которую не были бы приглашены США[141]. Признание ГДР Францией, добавил он, способствовало бы нормализации отношений между европейскими государствами и ослабило бы возможности США. Тогда генерал де Голль подробно изложил свою позицию, которую Москва не могла не знать. Безусловно, созыв европейской конференции желателен, но она могла быть организована только при достижении разрядки, над которой СССР и Франция должны работать. Что же касается признания ГДР, то оно не имеет никакого смысла, поскольку ГДР – не государство, но искусственная конструкция. Затем генерал де Голль напомнил Брежневу позицию, которую он безуспешно защищал в Москве в 1944 г. Он выступал за организацию конфедерации немецких государств во избежание появления нового Рейха, который в один прекрасный день возьмется за старое. Таким образом, беседа подтвердила реальное расхождение точек зрения СССР и Франции. Но она также показала наличие у советской стороны видения будущего, благоприятствующего разрядке, пусть и в ином ракурсе, чем у генерала де Голля. Для сглаживания противоречий Брежнев не скупился на лестные замечания в адрес Франции: «Мы считаем, что сила – это одно, а политика – совсем другое. Мы хотели бы, чтобы Франция стала сильной, потому что политика Франции будет справедливой». Еще одно лестное замечание – в отношении решения де Голля по поводу НАТО, важность которого Брежнев многократно подчеркивал. Для смягчения отрицательного впечатления, вызванного открытым озвучиванием разногласий, в дело вступил Косыгин, выдвигая конкретные предложения, способствующие улучшению ситуации в Европе. Усилить кооперацию между европейскими странами, проводить политику систематических консультаций между ними, увеличить количество экономических соглашений, а также широко обнародовать это сближение. Наконец, представить франко-советские отношения как пример примирения двух Европ.

Было очевидно, что после обсуждения вопроса о Европе в ходе первой встречи на следующей, состоявшейся утром 22 июня, собеседники сосредоточатся на двусторонних отношениях, которые должны стать примером другим. С самого начала Брежнев заявил, что СССР подготовил два проекта соглашений по вопросам сотрудничества в области науки и экономики. Он подчеркивал свое стремление к развитию обмена делегациями в этих областях и выдвинул две конкретные меры, способствующие усилению кооперации. Он предложил установить прямую телефонную связь – по аналогии с красной линией Вашингтон–Москва – между Парижем и Москвой на самом высшем уровне. А также напомнил важность цветного телевидения и свое пожелание, чтобы технология SECAM, используемая обеими странами, была поставлена на поток и распространена во всей Европе. К этим проектам, в отношении которых генерал де Голль выразил свое одобрение, он добавил соглашение в сфере космоса, которого хотел бы достичь. В дополнение он выразил сожаление, и его министр иностранных дел полностью поддержал его в этом пункте, по поводу определенных трудностей во франко-советских торговых отношениях, столь разбалансированных и недостаточных, что, например, объем франко-советской торговли в денежном выражении в значительной мере отставал от объема советско-финской торговли. Для преодоления проблем, тормозящих развитие торговых отношений, Косыгин предложил создать смешанную комиссию, ввести режим наибольшего благоприятствования и, возможно, организовать обмен на основе безналичного расчета, в котором будут также участвовать другие социалистические страны, такие, как Польша, Чехословакия, ГДР, Венгрия и Болгария[142]. Эти предложения встретили искренний интерес генерала де Голля, стремящегося к расширению франко-советской торговли, а также желающего придать дебатам более позитивный характер.

Когда тема двусторонних отношений была исчерпана, наступила очередь широкого обзора и анализа ситуации в мире, с уделением особенного внимания Вьетнаму: оба собеседника находили ситуацию там неприемлемой и выступали за решение, опирающееся на право вьетнамского народа выбирать свою судьбу. Этот обзор позволил Брежневу в очередной раз выразить свое одобрение международной политике Франции, а генералу де Голлю – признать мирный характер политики СССР. Широко обнародовав свое согласие в отношении международной ситуации, де Голль и Брежнев констатировали, что список вопросов, которые они хотели бы обсудить, не исчерпан, обосновывая необходимость встречи, назначенной на 29 июня, по возвращении де Голля в Москву, для новой и последней беседы. Если учесть, что эта встреча не была предусмотрена программой визита, где на этот день планировалось лишь «завершение переговоров», за которым следовал прием в Кремле, это изменение свидетельствует о настоящем более или менее теплом общении, установившемся между двумя главами государств, которое побуждало их к возобновлению разговора, отмеченного расхождениями во мнениях по одним вопросам, но также общим видением по другим. Встретившись с Брежневым и его коллегами вечером 29 июня, генерал де Голль призвал Москву, как собирался это сделать и Париж, поддержать переизбрание У Тана генеральным секретарем ООН. По вопросу об этих перевыборах и в отношении ООН в целом согласие между Москвой и Парижем было легко достижимо. Но затем дискуссия, как обычно, снова зашла в тупик по германской проблеме. Брежнев вновь настаивал на необходимости «не придавать столь серьезного значения германскому вопросу», плохо воспринимаемому в силу того, что его слишком часто рассматривают в рамках советско-американских отношений. «У французов иногда вызывает обеспокоенность, – сказал он, – их место на международной арене, где на первом плане не только противостояние, но и взаимодействие СССР и США». Франция, подчеркивал он, не зависит от этих взаимоотношений, не является их составляющей, значение которой изменяется в зависимости от соотношения сил между Москвой и Вашингтоном, у нее есть свое особое место, и его наличие полностью соответствует «государственному интересу» советской политики[143], а воля Франции к независимости еще более усиливает этот интерес. К тому же (и здесь он возвращается к постоянной теме) сложность германского вопроса усиливается присутствием американцев в Европе. «Если бы Европа могла освободиться от иностранного присутствия и управлять своими делами в духе добрососедства, германская проблема была бы решена». Эта фраза открывает генералу де Голлю возможность высказаться в защиту разрядки в Европе, разрядки, которая невозможна без немцев. Нужно «покончить с “холодной войной”», утверждает генерал де Голль и добавляет: «Франко-советское соглашение могло бы утвердить в Германии и во всем мире новое мировоззрение». Точки соприкосновения Франции и СССР по германской проблеме – неприкосновенность границ и запрет ядерного оружия – должны способствовать складыванию этого нового видения, что и станет путем к разрядке.

В течение всей этой последней встречи генералу де Голлю удавалось успешно отстаивать свою линию. Только разрядка позволит урегулировать германский вопрос и обеспечить безопасность в Европе. Но эту проблему невозможно решить без участия США, а разрядка невозможна без участия Германии. Брежнев без возражений выслушал эту точку зрения[144], сознательно не принимавшую во внимание стремление Москвы к урегулированию европейских проблем без американского вмешательства. Брежнев не будет больше пытаться повлиять на стремление Франции, отраженное в речи генерала о разрядке, к преодолению не только конфликтных отношений в Европе, но прежде всего Ялтинской системы, Европы, разделенной на 2 блока. Кроме того, генерал де Голль непрестанно напоминает о том, что Франция не принимала участия в создании этой разделенной Европы и по этой причине ее стремление к изменению ситуации 1945 г. – совершенно легитимно.

Хотя в ходе беседы главы двух государств многократно возвращались к германскому вопросу, они почти совсем не упоминали о «советизированной» Европе, но о ней и ее освобождении говорилось между строк во всех выступлениях генерала. Разрядка, которую он с таким жаром защищал, это – возможность возвращения к объединенной Европе.

Совместная декларация: вызов Ялтинской системе

Визит генерала де Голля закончился подписанием 2 соглашений. Первое – о сотрудничестве в освоении и изучении космоса в мирных целях, второе – об экономическом и научно-техническом сотрудничестве. По условиям последнего соглашения и в целях стимулирования развития обменов статья 4 учреждала «совместную франко-советскую комиссию», которая должна была собираться как минимум раз в год попеременно в обеих странах. Эта комиссия, названная «Большой комиссией» и находившаяся под совместным председательством Мишеля Дебре с французской стороны и заместителя председателя Совета министров СССР Владимира Кириллина, впервые собирается в Москве в ноябре 1966 г.; в следующем месяце она принимает решение о создании «Малой комиссии», объединявшей смешанные рабочие группы. Окончательный вариант декларации также предусматривал установление прямой телефонной линии между Кремлем и Елисейским дворцом и регулярные политические консультации. Философия кооперации и обменов распространяется на все сферы – политику, культуру, науку, экономику – и находит свое выражение в декларации, обнародованной 30 июня. Имеющая первостепенное значение по своему содержанию, эта декларация также стала политическим символом франко-советских отношений[145]. До визита, во время его подготовки, Кремль подчеркивал свое стремление увенчать усилия по сближению двух стран подписанием соглашения «в надлежащем порядке и надлежащей форме», как своего рода воспроизведения договора 1944 г. Целью визита был официальный политический договор, о чем неоднократно напоминал советский посол в Париже Зорин. Кстати, разработанный советской стороной проект назывался «Договор об отношениях между СССР и Французской Республикой». Однако генерал де Голль с самого начала решил, что его визит должен закончиться подписанием простой совместной декларации, что и произошло. Интересно отметить, что советская дипломатия столкнулась с такой же неудачей в 1967 г., с Великобританией[146]. В ходе визита туда советского премьер-министра Косыгина МИД разработал проект договора о дружбе и мирном сотрудничестве, который был отвергнут Лондоном. Эти две попытки официально оформить политические связи между СССР и Францией и Великобританией наводят на мысль, что в 1966–1967 гг. советская дипломатия рассчитывала на такие договоры как на средство для подготовки общеевропейской конференции. Твердая позиция генерала де Голля в этом вопросе не помешала Москве сделать такую же попытку в Лондоне, но, возможно, именно позиция Франции способствовала британскому сопротивлению давлению со стороны СССР. Если отсутствие документа, юридически оформляющего их политические связи, разочаровало советскую сторону, во Франции оно в то же время способствовало распространению мнения, что визит не привел к серьезному результату. Жан Лакутюр, опираясь на слова Андре Фонтена, свидетеля события, отмечает, что «присутствующие не сохранили воспоминаний о серьезных переговорах», и заключает: «Ничего особенно нового»[147]. В Париже некоторые политики, те же, кто критиковал решение о выходе из НАТО, называли де Голля наивным, как, в частности, посол Болен.

При этом знакомство с текстом декларации поучительно. Она начинается, как и переговоры, с темы Европы и утверждения, что для обеих сторон «главной целью в этой области является нормализация, а затем постепенное развитие связей между всеми европейскими странами на основе уважения независимости каждого государства и невмешательства во внутренние дела. Эта деятельность должна продолжаться во всех сферах, экономике, культуре, технике и, естественно, политике».

Это ключевой параграф, поскольку в рамках Европы, существовавшей «на Востоке и на Западе», как говорит декларация, что подтверждает ситуацию, сложившуюся после войны, уважение независимости и невмешательство во внутренние дела другого являются фундаментальными принципами внутриевропейских отношений. Документ также уточнял: «Проблемы Европы должны рассматриваться и обсуждаться внутри континента». В этой перспективе, вне всякого сомнения, хоть и непрямо, но признается послевоенный статус-кво, а нормой провозглашаются межгосударственные отношения на основе равенства. Специфические отношения внутри блоков – социалистическая солидарность – должны уступить место классическим правилам международных отношений. СССР никогда не подписывал подобные декларации. И этот параграф становится для генерала де Голля настоящей победой. Кроме того, специфика декларации – динамическое, а не статичное видение европейского пространства: «Оба правительства считают, что государства континента должны приложить усилия к созданию условий, необходимых для установления атмосферы разрядки между всеми странами, на Востоке и на Западе, так как такая атмосфера способствовала бы их сближению и, как следствие, совместному изучению и урегулированию насущных вопросов», важнейший из которых – германский.

Если генерал де Голль согласился со своими собеседниками взять за основу всех дискуссий Европу в ее границах 1945 г., то взамен он навязал им, и это немаловажно, хоть и отражено на тот момент только на бумаге – в тексте декларации, признание равенства всех государств и видение Европы в перспективе установления разрядки и сближения ее государств.

Концепция генерала де Голля: Европа от Атлантики до Урала и триада «разрядка – согласие – сотрудничество» – четко отражена в декларации. Подчеркнуть единую позицию по Вьетнаму, совместно выразить сожаление об «отсутствии согласия по вопросу об общем и контролируемом разоружении» было гораздо более легкой задачей, чем говорить о равенстве всех государств. Обход вопроса о статусе ГДР, где советские лидеры надеялись добиться от де Голля уступок, на которые тот упорно не соглашался, компенсировался четким определением условий для более широкой и регулярной политической кооперации и указанием конкретных инструментов для сотрудничества в области экономики и культуры.

Этот документ, не являющийся договором, но лишь итогом переговоров и проектом сотрудничества, вне всякого сомнения, разочаровал советскую сторону. Москва хотела бы, чтобы он носил иной статус, статус договора, юридически закрепляющего существование ГДР, что служило бы неопровержимым свидетельством признания непоколебимого европейского статус-кво в долгосрочной перспективе, а не будущей ситуации, которую желаемое де Голлем развитие сотрудничества должно было глубоко изменить.

Можно ли говорить о бесполезности этого визита или определенной наивности генерала де Голля, когда он на него соглашался? Если такой вывод и был возможен в момент, когда ничто не подтверждало, что видение генерала де Голля, принципы разрядки, согласия, сотрудничества могут воплотиться в жизнь и оказывать влияние на ситуацию на европейском континенте, то при взгляде в недалекое будущее, начиная уже с 1967 г., можно констатировать, что у генерала появляются последователи и что идея разрядки, неприемлемая для множества его сотрудников, заинтересует Великобританию, а затем Германию во главе с канцлером Кизингером. Последний сразу же после своего избрания заявил о намерении встретиться с советским премьер-министром. Затем в той же Германии канцлер Брандт в рамках «новой восточной политики» воплотит в жизнь идеи генерала де Голля. Правда, реализовать этот поворот в германской политике будет непросто. Еще до визита генерала де Голля в Москву канцлер Эрхард уже пробовал установить контакты со странами Восточной Европы, исключая при этом ГДР. Он обратился к ним с первым вступительным посланием, которое тут же отклонили все страны Варшавского договора. Но, несмотря на это, Кизингер и Вилли Брандт без колебаний встали на путь, открытый генералом де Голлем в декабре 1966 г., выступая за сближение со странами Восточной Европы, включая ГДР, и эта политика, как мы знаем, увенчается успехом. Основанная на компромиссе, «новая восточная политика» Брандта будет поддержана генералом де Голлем, что станет важным стимулом для немецкого канцлера в ее проведении.

Но пока это еще не произошло, нужно ненадолго вернуться к урокам визита де Голля в СССР. Безусловно, генерал де Голль хотел ограничить его политическое значение, отвергая всякую идею договора. Но заключенные им соглашения открыли возможности для различных форм кооперации, переживших более или менее продуктивные стадии, но способствующих поддержанию постоянных связей между двумя странами. Особенного же внимания заслуживают идея разрядки, в том виде, в каком она была определена генералом де Голлем, и процесс, запущенный благодаря ей. В 1966 г. Ялтинская система сохраняет всю свою актуальность, пусть Румыния и пытается покушаться на ее устои. Поставить ее под сомнение кажется немыслимым. Генерал же предлагал расшатать сами ее основы, подточить ее установлением контактов со всеми странами Восточной Европы. С этой точки зрения, франко-советское сотрудничество послужило моделью сближения стран с разными политическими системами, которые априори не представляли угрозы для социалистического лагеря. К тому же в силу своих теплых отношений с Москвой, отношений длительных, что важно подчеркнуть, генерал де Голль чувствовал себя вполне свободно, устанавливая контакты с европейскими союзниками Москвы. Кого в Кремле это могло бы задеть? В конечном счете предлагаемая де Голлем программа представляла собой наиболее благоприятный путь для преодоления идеологических различий. Это была разрядка, достигаемая посредством активной кооперации. Для генерала культурные, научные, а не только экономические контакты – первостепенны для возможности влияния на умы и, в долгосрочной перспективе, изменения мировидения. Результатом разрядки должно стать установление общеевропейского диалога. В 1966 г., несмотря на то что в Москве он ничего не достиг или не договорился ни о чем существенном, генерал де Голль предложил модель, которая позволит поколебать основания Ялтинской системы, модель использования «мягкой силы», основанной на контактах во всех областях как орудии этой исторической революции, в момент, когда доминировал принцип: соотношение сил между блоками определяется одним лишь равновесием их военных активов.

Да, события, непосредственно последовавшие за франко-советским сближением, заставляли усомниться в его будущем. Несколько дней спустя, с 4 по 7 июля, в Бухаресте состоялись два собрания лидеров европейских коммунистов, отсутствовали только албанцы. Первое объединило глав партий и правительств на сессии Политического консультативного комитета Варшавского договора, второе – страны СЭВ (Совета экономической взаимопомощи). Сессия Политического консультативного комитета Варшавского договора была театром, на сцене которого шумно и прямолинейно разыгрывались все сюжеты, разделявшие Москву и Париж: одновременный роспуск альянсов, вывод всех иностранных вооруженных сил из Европы, признание ГДР. Все происходило так, будто диалога между Брежневым и де Голлем никогда не было. Но нужно сказать, что эти дебаты, где США подверглись как никогда резким нападкам и где рассматривалась возможность отправки добровольцев из Восточной Европы на войну во Вьетнам, протекали в рамках встречи стран Варшавского договора, то есть восточноевропейского блока. К этому следует добавить, что собрание в Бухаресте иногда приходило к противоречивым заключениям. Странным образом США, подвергавшиеся резкой критике, при этом воспринимались как возможный участник процесса подготовки европейской конференции. Действительно, итоговая декларация собрания в Бухаресте гласит: «В данных условиях страны Варшавского договора приняли бы предложение от любого государства», что не исключало и США. Тут нечему удивляться. Франко-советское сближение не оказывало никакого влияния на попытки сближения американо-советского, и Брежнев даже позаботился заверить генерала де Голля в том, что Франции эти отношения с США не нанесут никакого ущерба.

Мирный диалог был после этого эпизода восстановлен очень быстро. Генерал де Голль пригласил во Францию трех советских лидеров – Брежнева, Косыгина и Подгорного. На его приглашение ответил советский премьер-министр. Он прибыл в декабре в сопровождении Громыко и обсудил с президентом Французской Республики в Париже и Рамбуйе средства расширения двустороннего сотрудничества. Если этот обмен мнениями не принес существенных результатов – их достижению мешал германский вопрос, – то в следующем году создаются условия для кооперации[148]: Большая комиссия готовит рабочую программу для утвержденных проектов, развития цветного телевидения, а также создания конвейеров для производства автомобилей, строительства ускорителя частиц в Серпухове и приливной электростанции в Мурманске. В Париже открыта Франко-советская торговая палата с постоянным представительством в Москве.

Шестидневная война

3 августа Косыгин заявил в Верховном Совете: «Согласие, существующее между СССР и Францией по ряду важных вопросов, выходит за рамки простых двусторонних соглашений». Эти слова найдут подтверждение летом 1967 г. в ходе арабо-израильской войны. Это была молниеносная война, начавшаяся 5 июня 1967 г. Ранним утром израильский истребитель разбомбил все египетские аэродромы, уничтожив в ходе одной атаки весь египетский воздушный флот. В то же самое время израильская армия захватила Синай, начала наступление на западный берег реки Иордан, заняла Иерусалим. Войска Иордании беспорядочно отступили к востоку от Иордана. Совет Безопасности, срочно собравшийся 8 июня, вынес резолюцию с требованием немедленного прекращения военных действий. Но израильские войска продолжали движение и на следующий после принятия резолюции день заняли Голанские высоты, которые оставила в беспорядке отступившая сирийская армия. Военные действия прекратились только 10 июня, когда Израиль установил контроль над западным берегом реки Иордан, Газой, Синаем и Голанскими высотами. Израиль, оказавшийся абсолютным победителем, захватил все интересующие его территории. Арабские же страны, потерявшие все современное военное оборудование, которым их снабдил СССР, пребывали в полном смятении.

Война назревала уже несколько недель, и генерал де Голль старался убедить Израиль сохранять спокойствие. Он сказал Бен-Гуриону, приехавшему к нему, чтобы заручиться французской поддержкой, что тот получит ее, только если Израиль станет жертвой арабской агрессии. А Аббе Эбану он предсказал, что в случае войны Израиль с полной уверенностью победит, но ценой победы будет увеличение присутствия СССР на Среднем Востоке. В заключение каждой из встреч с израильскими лидерами генерал де Голль сказал им: «Не начинайте войны». Но когда египетские силы заняли Шарм-эль-Шейх и закрыли выход для израильских судов из залива Акаба, это стало искрой, зажегшей пожар в регионе.

Генерал де Голль, очень быстро осознавший грозящую миру опасность, на следующий же день после закрытия залива Акаба предложил четырем великим державам встречу на высшем уровне для организации мирного урегулирования конфликта. Он также заверил израильтян, что Франция использует все свое влияние на Москву, чтобы добиться приемлемого для них разрешения ситуации. Со своей стороны, Москва попросила и добилась в противостоянии с США внеочередного заседания Совета Безопасности ООН, которое потребовало прекращения боевых действий. Прямая телефонная линия между Елисейским дворцом и Кремлем работала в тот момент на полную мощность. А партнером генерала де Голля в этом диалоге был Косыгин. Принимая Ричарда Никсона 8 июня, генерал представил ему свое видение конфликта и роли ведущих мировых держав: «Израильтяне любят выходить за границы дозволенного, так было спокон веков; достаточно перечитать Псалмы. Да и арабы тоже. В конфликте между народами, заходящими слишком далеко, просто необходимо, чтобы ведущие державы заставили их услышать голос разума. И тут необходимы русские, иначе ничего не получится». А на вопрос Никсона: «Согласятся ли русские на компромиссное решение или пойдут до конца?» – генерал ответил: «Они захотят сохранить свои позиции в регионе и поддержат арабов до определенной степени, поскольку, как мне кажется, они совсем не хотят ни слишком серьезного, ни слишком длительного конфликта»[149].

Исходя из принципа, что СССР проарабски настроен, но не хочет заходить слишком далеко, генерал де Голль занял достаточно близкую к московской позицию, что противоречило настрою значительной части французского общественного мнения. 5 июня он объявил эмбарго на экспорт оружия в Израиль и арабские страны, в то время как СССР расширял свою военную помощь арабским странам. В ООН позиции Франции и СССР также были близки. 8 июня Париж и Москва достигают соглашения об одобрении требования о немедленном прекращении боевых действий. 14 июня представитель Франции воздерживается при голосовании текста советской резолюции, которая провозглашает Израиль агрессором и требует вывода его войск, но соглашается поддержать просьбу о созыве чрезвычайной Генеральной Ассамблеи ООН. По этому последнему пункту генерал де Голль лично дает свое согласие Косыгину в ноте, приглашающей его, как того просил последний (прямая телефонная связь позволяла договориться об этой встрече без лишних формальностей), приехать для беседы с де Голлем по дороге из Нью-Йорка. Эта встреча состоится 16 июня, а затем 1 июля – еще одна, по возвращении Косыгина из США. В ходе этих двух встреч очень ясно прослеживалась позиция генерала де Голля. Он говорил о своем согласии с советской позицией, но также отмечал расхождение точек зрения. Радикальной позиции СССР – вывод войск и осуждение Израиля – генерал противопоставил более гибкий подход: он не намерен уступать во всем. Это можно констатировать в отчете о его переговорах в Трианоне 19 июня с Гарольдом Вилсоном, где он следующим образом передает тому слова Косыгина: «Он хотел, чтобы мы поддержали предложение, которое он планировал сделать в ООН: потребовать от Израиля отступить на свои исходные позиции». Затем генерал разворачивает собственную аргументацию, ту же, что он противопоставил словам Косыгина: безусловно, войну начал Израиль, но, если мы не займем беспристрастную позицию по отношению к противникам, мы никогда не найдем решения. В течение нескольких месяцев лидеры в Москве и Париже постоянно остаются на связи, чтобы найти решение, а главное, попытаться претворить в жизнь, с опорой на ООН, резолюцию 242. В течение этого периода международного кризиса франко-советские отношения оставались очень тесными, хотя с французской стороны и преобладает осторожность. В декларации от 13 июля 1967 г. генерал де Голль решил объяснить характер этого франко-советского сотрудничества: «Мы заняли позицию, аналогичную советской, но на это у нас были собственные причины. Наша политика состоит в поддержании хороших отношений с арабскими странами, чтобы они не поддерживали таких отношений только с одним СССР». Кроме того, эта общая политика Франции и СССР, и так носящая несколько двусмысленный характер, сталкивается с серьезным препятствием – франко-советскими противоречиями по вопросу нераспространения ядерного оружия, а шире – с определенным соперничеством или озабоченностью Франции американо-советскими отношениями.

Встреча в Глассборо породила у французской дипломатии сомнения, не снизит ли важность советско-французских отношений в глазах Москвы намечающееся советско-американское сближение. В ходе переговоров с Косыгиным генерал де Голль, естественно, затронул вопрос нераспространения. Косыгин попытался убедить его, что советско-американское соглашение открывает возможность настоящего контроля над вооружениями, в частности мешает Германии получить доступ к атомному оружию, и что самоизоляция совсем не в интересах Франции. В ответ на возобновление отказа генерала де Голля присоединиться к соглашению и настоятельное подчеркивание его недоумения по поводу «этого советско-американского проекта» Косыгин говорит, что это – не совсем общий проект: «Я бы не хотел, чтобы у вас складывалось впечатление, что мы заключили с Америкой соглашение и стремимся навязать его всему миру».

Затем Косыгин добавил: «Вы постоянно повторяете “США и Советский Союз”: это не совсем верно, поскольку между нами нет никакого соглашения и никогда не будет»[150].

Здесь можно говорить о некой неопределенности франко-советских отношений. С одной стороны, участились контакты и консультации. Визит Жоржа Помпиду в Москву и Ленинград в начале июля стал поводом для горячей демонстрации советских дружественных чувств по отношению к Франции. Но одновременно с этим не перестают углубляться расхождения между двумя странами по вопросу о нераспространении ядерного оружия. Именно тогда генерал де Голль начинает задавать себе вопрос, не повлияет ли сближение Москвы и Вашингтона на роль и место Франции по отношению к СССР.

Восточноевропейская дипломатия в борьбе за разрядку

В ходе своего июньского визита генерал де Голль неизменно подчеркивал, что в отношения между Востоком и Западом, способствующие разрядке, должны быть вовлечены все страны Восточной Европы. А также, что это участие касается каждой отдельной страны, а не групп или блоков, связанных общей идеологией, или союзов. Опираясь на свое сближение с Москвой, а также, как мы уже говорили, трезво оценивая возможности, открытые намечающимися расхождениями внутри коммунистического лагеря, генерал с лета 1966 г. начал вести настоящую восточноевропейскую дипломатию. Первой целью этого деголлевского поворота на восток была Польша. Этот выбор сделан прежде всего в силу исторических причин, поскольку Франция всегда поддерживала особые отношения с этой страной. Взять, к примеру, короля Франции Генриха III, избранного королем Польши.

К этому добавляется особый интерес генерала де Голля к стране, где он служил в переломную эпоху возрождения польского государства. В 1944 г. в Москве де Голль, как мы видели, сумел не поддаться давлению Сталина, толкавшего его к признанию Люблинского правительства. Но в середине 1960-х французский президент не может извлечь пользы из своей позиции 1944 г. при общении с польскими лидерами, поскольку у власти находятся как раз преемники Люблинского правительства. Однако он мог напомнить им, что дал свое согласие на проведение границы по Одеру и Нейсе.

В то же время он всегда отвечал отказом на предложения Польши о заключении договора о дружбе и взаимопомощи между двумя странами. В первый раз такой проект был предложен Варшавой 15 октября 1945 г. и затем неоднократно возвращался в повестку дня. За неимением договора в 1946 г. поляки попросили Францию о выработке совместной декларации, что показалось Парижу столь же несвоевременным, как и предложение договора, даже несмотря на то, что Варшава отказалась от идеи включения в нее обязательств о взаимопомощи. Сдержанность Франции относительно документального оформления отношений с Польшей, а особенно франко-немецкое сближение и внутреннее развитие самой Польши после 1956 г. имели следствием некоторую враждебность этой страны к Парижу, что проявилось в марте 1962 г., когда польское правительство признало Временное правительство Алжирской Республики. Но затем Варшава очень быстро осознала, что испорченные отношения с Францией противоречат ее интересам. Поэтому после нескольких неуклюжих попыток сближения премьер-министр Польши Циранкевич приезжает с визитом во Францию, организованным по его собственной просьбе. Это был первый визит главы польского правительства в западную страну, для которого тот выбрал именно Францию, – значение такого жеста отметили в Париже, и с этого момента франко-польские отношения начали очень быстро улучшаться.

Полякам сближение с Парижем помогало решить ряд насущных проблем. Прежде всего проблему страха перед Германией, все еще присутствующую в Польше. Память о войне, пакте 1939 г., а также сознание, что граница по Одеру и Нейсе неохотно принята немцами, подпитывали беспокойство в Варшаве. А тесная связь между Парижем и Бонном, закрепленная в Елисейском договоре, порождала в поляках страх, как бы Федеративная Республика не нашла в Париже опоры для «подпитки своего стремления к реваншу». Таким образом, возобновление отношений с Парижем являлось срочным делом. Была и еще одна причина, объяснявшая столь сильное стремление к сближению с Францией. Польша под руководством Гомулки имела тесные связи с СССР, но эти связи объяснялись прежде всего значительным опытом общения последнего с русскими. Польский лидер знал, что те не потерпят ни малейшего отклонения Польши от курса, поддерживаемого ее главным союзником. Но в 1965 г. в Польше констатировали растущее стремление стран Востока Европы к сближению с Западом, это – результат разрядки. А Франция с ее независимой позицией – страна, установление связей с которой не скомпрометирует Польшу. Франко-советские отношения в середине 1960-х гг. окончательно убеждают поляков. Примерно так Циранкевич и скажет французскому президенту. 14 сентября он подтвердит то же и Жоржу Помпиду[151]: «Беседы, которые у меня были с главой государства, еще более укрепили меня во мнении относительно его политической дальновидности. Его видение Европы – очень важно не только для Франции, но также и для всей Европы». Последнее замечание, естественно, относится к Восточной Европе. Разрядка, как не раз повторит Циранкевич, может воплощаться в жизнь силами Польши и Франции, и улучшение их отношений будет только этому способствовать. Любопытно, что Помпиду, который совсем не был наивен, заметил в ходе переговоров, что, пока Циранкевич находится в Париже, Брежнев пребывает в Варшаве, где «строит тайные планы с Гомулкой». Столь же искушенный, как и французский премьер-министр, его польский коллега настойчиво дает тому понять, что речь идет о кратком визите, преимущественно посвященном охоте[152]. Потому любая мысль о «московском шпионе», наблюдающем за франко-польским сближением, достойна осуждения. Но эта перепалка задала тон встрече и визиту Циранкевича: происходит сближение, но каждый осознает его границы и должен занять позицию внутри приемлемых для Москвы рамок. Впрочем, генерал де Голль прямо сказал об этом польскому премьер-министру. Убедившись, что Франция осознает, что связывает его страну и СССР, последний посоветовал ему действовать в этих рамках, не пытаясь их расширить или расшатать. Октябрь 1956 г., когда советские танки двигались на Варшаву, еще живое воспоминание для собеседников.

Указанные рамки – прежде всего рамки экономических отношений, которые в тот момент интенсифицируются. Валери Жискар д’Эстен приезжает в Польшу в октябре, чтобы подписать там долгосрочное торговое соглашение. В Польше ему оказали горячий прием на самом высшем уровне. К торговому аспекту добавится культурное соглашение, заключенное с большой легкостью, поскольку поляки высоко оценивают место французской культуры и языка в их стране и связи, которые можно будет наладить благодаря их развитию. Соглашение подписано в Варшаве французским министром иностранных дел. Сближение еще усиливается благодаря приезду в Париж вице-председателя польского сейма Зенона Клишко в составе значительной делегации. Возвращаясь к некоторым вопросам, затронутым Циранкевичем, Зенон Клишко выразил сожаление по поводу диспропорциональности экономических отношений между двумя странами, торговый баланс которых всегда был в пользу Франции. Поляки сетовали на то, что игнорируют их уголь, известный своим отличным качеством, а также оборудование. Затем, как обычно, в ходе встречи возник германский вопрос, поднятый вследствие констатации франко-польских расхождений по этой проблеме. Если согласиться с гипотетическим тезисом о воссоединении Германии, говорил генералу де Голлю Клишко, то нужно также допустить, что ему будут предшествовать переговоры двух сторон. Но поскольку Франция отказывается признать ГДР, как она представляет себе воссоединение, в котором не участвовала бы восточноевропейская часть Германии? Это будет, говорит Клишко, прямой аннексией. Поскольку Франция не могла ответить на ожидания Польши по вопросу о ГДР, генерал заявил, что только разрядка создаст атмосферу, которая позволит урегулировать послевоенные проблемы[153]. И собеседники расстались, запланировав напоследок визит генерала в Польшу.

С момента признания Временного правительства Алжирской Республики четырьмя годами ранее многочисленные контакты между руководителями высшего звена Парижа и Варшавы значительно улучшили политический климат, хотя в практических областях, и особенно в экономике, реальные результаты значительно отставали от намерений. В Варшаве Кув де Мюрвиль встречается с Гомулкой и министром иностранных дел Рапацким. Если на встрече и поднималась вновь тема разбалансированности экономических отношений, то самая интересная часть переговоров была посвящена международной политике и средствам обеспечения безопасности в Европе. В тот момент Рапацкий добавил к своему широко известному «Плану» (проекту создания безъядерной зоны в Центральной Европе) предложение заключить между странами Центральной Европы, не имеющими ядерного оружия, соглашение об отказе от производства и закупок атомного оружия и снова призвал к созыву конференции, посвященной европейской безопасности. Хладнокровие и чисто британская элегантность Кув де Мюрвиля оставят у поляков впечатление, что, несмотря на некоторую его сдержанность, идеи Рапацкого услышаны. Что предвещает успех визиту генерала де Голля.

Этот визит, который должен был состояться в начале года, отложили до осени. Он проходил с 6 по 12 сентября 1967 г. Арабо-израильская война спутала все карты. В тот момент генерал возвращался из Канады, где бросил клич «Да здравствует свободный Квебек!». Человека, столь блестяще знающего историю, человека, который в ходе своего визита в Канаду захотел рассчитаться с долгом Бурбонов, точно так же преследует дух истории и в Польше, преследует прошлое народа, который сначала был завоевателем, затем завоеванным и, наконец, лишенным самостоятельного существования в течение двух веков. 6 сентября 1967 г., когда он вступает на польскую землю, в нем живут именно эти воспоминания. В аэропорту, выходя из самолета, он приветствует гвардейцев, которые отдают ему честь, он говорит с ними по-польски, это вызывает неистовый восторг. Безусловно, не все поляки согласны с де Голлем. Если они единодушны в поддержке идеи разрядки, предполагающей, что советизированные страны могли бы получить некоторую свободу в принятии решений, то так называемая «антиамериканская» позиция генерала для множества поляков неприемлема. Для них Америка – враг СССР и, таким образом, единственная держава, которая могла бы однажды, как они надеются, освободить их из советских тисков. Эта реакция части польского общественного мнения усилена комментариями официальной прессы относительно гостя Польши. Пресса говорила прежде всего об отдалении де Голля от НАТО, о том, что он ставит под угрозу американскую гегемонию. Несмотря на это, в ходе всего визита он встречал горячий прием и был окружен все более возрастающим народным энтузиазмом. Антиамериканская, но также независимая позиция Франции впечатлила поляков. А его слова еще больше. На следующий же день после прибытия, обращаясь к Циранкевичу и Рапацкому в Бельведерском дворце, де Голль заявил: «Франция не зависит ни от кого. Ее политику, направленную на независимость, мир и сотрудничество, не так-то легко проводить в мире, где существуют две сверхдержавы. Франция всегда хотела существования Польши, в то время как другие хотели этого не всегда. В наших глазах… вы народ, который должен быть на первом месте». Да, эти слова не были напрямую обращены к толпе, но они тут же стали всем известны. Затем генерал де Голль обратился к полякам в Варшаве, Кракове, Гданьске. В Катовице его принял Эдвард Герек, в скором будущем – преемник Гомулки, и в ходе этой встречи никто не мог еще и представить изменений, которые потрясут Восточную Европу. В Освенциме генерал де Голль комментирует увиденное им воплощение абсолютного зла: «Как это отвратительно».

Он также захотел встретиться с кардиналом Вышиньским, примасом Польши, воплощавшим сопротивление коммунистической системе. Эта встреча стала предметом непростых переговоров в ходе подготовительного визита Рапацкого в январе 1967 г. Поставленный в крайне затруднительное положение министр обосновал свой отказ организовать такую встречу нежеланием Гомулки. Архиепископ Кракова, кардинал Войтыла, который встанет в конце следующего десятилетия во главе Католической церкви, став первым папой в истории Польши, также не примет генерала, по его словам, из уважения к кардиналу Вышиньскому. В данном вопросе Гомулка изначально прочертил границу в политике сближения, и генералу де Голлю пришлось уступить. По поводу этого отказа Франсуа Пюо отмечает: «Для генерала это [увидеть кардинала] было очень важно. По его замыслу, он присутствовал бы на службе в Варшавском соборе, и кардинал-примас встретил бы его при входе в собор». Далее он пояснял: «Я всегда считал, что избрание кардинала Войтылы папой не было бы возможно, если бы де Голль не инициировал политику разрядки, которую начали проводить немецкие лидеры. Ведь… именно немецкие кардиналы добились избрания Войтылы»[154].

Генерал де Голль встретился с представителями польской церкви в Гданьске 10 сентября, где, присутствуя на воскресной обедне в соборе, был принят представительным собранием клириков и дьяконов. Таким образом польская церковь компенсировала несостоявшуюся встречу с примасом.

После духовного окормления вновь пришел черед политики. Перед лидерами Гданьского воеводства, которые организовали в его честь большой прием, генерал сделал громкое заявление: «Не Франции давать Польше советы, но она испытывает к ней достаточно уважения и дружеских чувств, чтобы порадоваться ее новому пути. Она надеется, что вы будете рассматривать будущее с большими амбициями, чем вы должны были это делать до настоящего момента. Препятствия, которые вам сегодня кажутся непреодолимыми, будут вами преодолены. Вы понимаете, что я хочу сказать»[155].

Вне всякого сомнения, те, кто слушал генерала де Голля 10 сентября в деревне в окрестностях Гданьска, поняли его едва прикрытые намеки на то, что сковывало их свободу, и призыв двигаться вперед, вопреки препятствиям. Легко представить себе в толпе, слушающей генерала де Голля, еще никому не известного электрика по имени Лех Валенса. Но эту речь, столь смелую для Восточной Европы 1960-х гг., также понял и Гомулка, который на следующий же день на нее очень резко отреагировал. Выступая перед польским сеймом, он скажет по этому поводу: «Польша вынесла все возможные уроки из своего исторического опыта. Краеугольный камень политики ПНР – союз с СССР и договоры, заключенные с социалистическими странами Восточной Европы». Этой фразой сказано все: равнение на Москву и обязывающие к этому союзы, Варшавский договор и СЭВ, – вот путь, которым должна следовать Польша.

Затем последовала долгая беседа де Голля с Гомулкой. Он назовет ее «откровенной и интересной», но на этом его комментарии закончатся. Де Голль пытается убедить своего собеседника, что улучшить отношения с Германией возможно и что бесспорный пример тому – франко-немецкое примирение. Эти аргументы не убедили Гомулку.

Визит генерала де Голля в Румынию во многих отношениях отличался от его визита в Польшу, но, как и в случае с последней поездкой, важно подчеркнуть, что и в этот раз визит генерала де Голля происходит в условиях кризиса. Теперь уже двойного кризиса, поскольку он затрагивает одновременно Францию и одну из стран Восточной Европы.

Если начать с Франции, то обстановка, окружающая визит генерала де Голля, совсем не внушала доверия. Студенческие беспорядки вспыхнули 22 марта 1968 г. в Нантерре и очень быстро распространились по всей Франции. В мае происходит настоящий социальный взрыв, отмеченный занятием Сорбонны 3 мая и демонстрациями, которые превращают Латинский квартал в арену вооруженных столкновений между студентами и полицией. 7 мая студенты пытаются привлечь к своему движению рабочих, призвав их к ним присоединиться. Если профсоюзы и Коммунистическая партия и хотели проигнорировать этот призыв, чтобы избежать слияния студенческой и рабочей оппозиции и сохранить контроль над своими сторонниками, то они не могли оставаться в стороне от того, что воспринимается всеми как революция. Другие события столь бурного мая 1968 г. – занятие заводов и призыв ко всеобщей забастовке.

За пределами Франции с начала осени 1967 г. Чехословакия переживает кризис, который также начался в студенческой среде, но за несколько месяцев вылился в политическое движение такой силы, какой до сих пор еще не знал коммунистический лагерь. СССР, хоть и обеспокоенный, воздерживался от реакции в течение двух месяцев, внимательно наблюдая за развитием событий. Затем, когда его терпение лопнуло, Леонид Брежнев направился в начале декабря в Прагу и навязал Чехии изменения в партийном и государственном руководстве. Антонин Новотный, лидер партии с 1953 г. и президент республики с 1957-го, вынужден был уступить руководство Александру Дубчеку, словаку, воплощающему в себе реванш народа, который считал себя вдвойне притесненным, Россией и чехами. На первый взгляд, произошло изменение к лучшему, поскольку Прага вроде бы стала центром ревизионизма и, возможно, даже моделью либерализации для Восточной Европы. Весь мир с энтузиазмом следил за «Пражской весной», которая, казалось, могла вылиться в «весну народов». А генерал де Голль мог считать инициативы Дубчека ответом на советы, которые он несколько месяцев тому назад давал полякам. Кстати, последние без колебаний последовали чешскому примеру. В Варшаве и различных провинциальных городах в марте 1968 г. разворачиваются студенческие демонстрации. Власть, которая с 1966 г. для устранения примера для подражания приняла тайные репрессивные меры против таких известных лидеров интеллигенции, как крупный философ Лешек Колаковский, постепенно распространит их и на студенческое движение. Москва внимательно следит за развитием событий, но не вмешивается. А оптимистично настроенные чехи и словаки убеждены, что «большой брат» согласен с происходящими у них изменениями; им понадобится совсем немного времени, чтобы понять, что это лишь иллюзия.

Визит генерала де Голля в Румынию проходит в этой вдвойне неспокойной атмосфере. Когда он покидал Париж 14 мая, политическая ситуация в его стране казалась очень серьезной, а будущее его самого – под угрозой. Действительно, демонстрации сопровождаются призывами к его отставке, «Десяти лет достаточно!» стало постоянно повторяемым лозунгом. Его отъезд беспокоит большинство его соратников. Но генерал де Голль убежден, что его действия на международной арене, которую он называет «сферой своей исключительной компетенции», являются основополагающими, центральными в политике и могут способствовать восстановлению спокойствия внутри страны. Возможно, он также полагает, что в сравнении с целями его визита – поддержать стремление Бухареста к освобождению, как он сделал в Польше, а также путь, на который стала Чехословакия, – «волнения» французских студентов совершенно незначительны.

За несколько дней до вылета в Бухарест генерал де Голль поделился со своим адъютантом[156]: «Мне, скорее, нравятся потрясения, которые вызывает моя политика. Малая Антанта – Румыния, Польша, Чехословакия – возрождается. Это не нравится русским. Но с тех пор, как они выбрали политику заигрывания, они больше ничего не могут сказать». Это замечание позволяет оценить уровень отпимизма генерала де Голля. То, что Малая Антанта возрождается, не встречая возражений Москвы, наверняка является знаком: началась перестройка умов. Три месяца спустя генерал должен будет признать всю необоснованность такого оптимизма.

Известно, однако, что генерал де Голль покидал возбужденный Париж не без колебаний и прислушивался к советам быть осторожнее, которые давал ему его министр внутренних дел Кристиан Фуше. К тому же он знал, что Чаушеску, возможно, чтобы заранее умиротворить Москву и сохранить за собой свободу маневра, на расширенном пленуме румынской компартии 21–22 марта высказался о международной обстановке в самом ортодоксальном ключе. Эта подстраховка перед Москвой должна была облегчить его встречу с генералом де Голлем 14–15 мая.

Прием румыны генералу подготовили исключительно теплый, триумфальный, как скажут комментаторы. Сразу же после прибытия, в ходе первой встречи с Чаушеску, генерал де Голль изложил свою точку зрения на будущее Европы. Это были те же слова, что и в Польше: «Мы считаем, что слишком долгая или даже окончательная зависимость ставит под угрозу европейское равновесие. В такой ситуации Западу придется договариваться с США, иными словами, в мире будет два блока. Это означает, что для обеспечения мира в Европе ваша роль, роль Польши, Чехословакии и Болгарии, – первостепенна. Я сказал, что мне кажется нормальным установление хороших отношений с Советским Союзом, но при условии, что он не будет усиливать свое влияние в Восточной Европе»[157]. А позже генерал добавил: «…нам интересна Румыния, потому что вы сумели вернуть себе свободу действий в экономической и политической сферах». Осторожный Чаушеску дважды пояснил в ходе встречи: «Я хотел сказать, что наш режим не навязан извне» и «хорошие отношения с СССР – необходимость для Румынии»[158].

15 мая главы государств, беседуя в присутствии своих министров, остановились на определении путей для развития сотрудничества. Генерал де Голль попытался убедить своего собеседника, что введение технологии SECAM будет благоприятно для Румынии, тем более учитывая, что СССР также участвует в этом проекте. Хотя Чаушеску не спешил с введением цветного телевидения, несколько соглашений все же было достигнуто. Безусловно, они были скромными: открытие библиотеки, французской в Бухаресте и румынской в Париже, создание комиссии по развитию экономического сотрудничества. Но самое главное, генерал де Голль и Чаушеску подчеркнули согласие относительно политического пути, по которому нужно следовать, развивая и укрепляя разрядку с помощью многочисленных контактов и в то же время не раздражая Москву.

Если сравнивать визиты в Польшу в сентябре 1967 г. и Румынию в мае 1968 г., нужно отметить, что, хотя и в Варшаве, и в Бухаресте в ходе переговоров постоянно утверждалась одна и та же цель для будущего Восточной Европы – независимость каждой из стран региона, независимость, которую поддерживает генерал де Голль, а Чаушеску и Гомулка отстаивают как свое абсолютное право, тональность сказанного на переговорах имеет серьезные различия. Гомулка постоянно подчеркивал свое влияние в отношениях с Москвой, но также напоминал, что это влияние не выходит за пределы приемлемых для Москвы рамок, и очевидно, что в этот конкретный период советское руководство с ним мирилось. Чаушеску, напротив, мог показаться более осторожным в своих высказываниях. Это объясняется тем, что еще намеками (но в коммунистическом лагере недосказанное всегда было всем понятно) он задавал болезненные вопросы, ставившие под сомнение всю Ялтинскую систему, а значит, опасные для Москвы. Прямо утверждая, что каждая коммунистическая партия, а не только каждое государство с социалистическим строем, свободна определять по своему усмотрению государственный интерес, что государственный интерес и интерес социализма совпадают, Чаушеску находится в двух шагах от формулировки решающего вопроса: возможно ли не следовать советским нормам – а не только внешней политике СССР, – не предавая при этом социализма? Этим вопросом задалась Чехословакия в 1968 г., и Чаушеску осознает это, понимая, что именно здесь система достигла своей критической точки. Это и объясняло его крайнюю сдержанность в высказываниях перед генералом де Голлем. Последний же если и не понял всего, что скрывалось за осторожностью собеседника, то, по крайней мере, осознавал, что у того есть веские причины так себя вести, и приспособился к ситуации, также выступая в Бухаресте с не свойственной ему обычно умеренностью. Это никак не повлияло на успех поездки в Румынию, который некоторые комментаторы подвергнут сомнению. Так, отмечалась исключительная пышность, с которой французского президента принимали в Румынии, но этому сопутствовало множество оговорок. В частности, критиковавшие генерала де Голля утверждали: Чаушеску, обычно склонный к декларациям о своей независимости, перед лицом генерала де Голля подчеркнул, что сотрудничество Запад – Восток не являлось для Румынии единственно возможным, иными словами, Бухарест отказывался от роли, которую ему определяла Франция[159].

Возможно, стоит отметить, что в Москве визит де Голля в Румынию не вызвал никакой негативной реакции, и эта необычная для Москвы сдержанность объясняется осторожностью, которая была присуща этим переговорам.

«Второй Пражский переворот»: конец иллюзий

Но гораздо более, чем Румыния, внимание Парижа продолжает привлекать ситуация в Чехословакии. Генерал де Голль считал, что Чехословакии не хватает присущей Варшаве или Бухаресту осторожности и что она находится на грани катастрофы. В начале июля он говорит Жану-Мари Доменаку, который по возвращении из Праги делился с ним впечатлениями: «Они идут слишком быстро и заходят слишком далеко. Русские могут вмешаться. Тогда чехи, как обычно, откажутся от борьбы, и Прага погрузится в ночь. Но найдется все же несколько студентов, которые в знак протеста покончат с собой»[160]. Суровое, но насколько же прозорливое суждение!

В ночь с 20 на 21 августа 1968 г. силы Варшавского договора, в которых Румыния представлена не была, входят в Прагу. Как и предвидел генерал де Голль, лидеры «Пражской весны» горячо протестуют против вторжения, но просят население сопротивляться лишь пассивно, сохраняя достоинство. Чехословацкая армия, безусловно, многочисленна и отлично подготовлена, но она слишком тесно интегрирована в вооруженные силы Варшавского договора, чтобы иметь возможность для быстрого и эффективного реагирования. И Дубчек упоминал пример Венгрии в 1956 г., чтобы предупредить своих соотечественников, что при сопротивлении СССР они рискуют не получить никакой помощи от Запада, как в случае с венграми. Несколько месяцев спустя чешский студент Ян Палах совершит публичный акт самосожжения в центре столицы. Героическая легенда о нем до сих пор вдохновляет его соотечественников. Генерал де Голль мог гордиться тем, что предвидел эту трагедию.

Часто генералу де Голлю приписывали емкий комментарий «непредвиденное осложнение» для характеристики введения войск в Прагу. Это ошибка. Эти слова не принадлежат ни генералу де Голлю, ни Мишелю Дебре. Ему их тоже приписывали, но он от авторства отказался. Как совершенно справедливо уточняет Андре Фонтен, они были сказаны президентом Джонсоном. Действительно, 10 сентября 1968 г. в Нью-Йорке он заявил: «Это досадное непредвиденное осложнение повлечет за собой лишь краткосрочные последствия, мы приложим к этому все усилия»[161]. Со своей стороны, генерал, который с живым интересом следил за реакцией чешских властей и народа, с грустью прокомментировал: «Что можно сделать для нации, которая не хочет себя защищать?»[162]

Опубликованное по итогам заседания Совета министров коммюнике гласило: «Вооруженное вторжение Советского Союза в Чехословакию показывает, что правительство Москвы не прекратило политику блоков, навязанную Европе в результате Ялтинских соглашений… Франция… констатирует тот факт и выражает сожаление, что события в Праге не только являются нарушением прав и свободы развития дружественного государства, но и противоречат разрядке в Европе».

Тон коммюнике крайне сдержан. Ялта и «политика блоков» подвергнуты осуждению в той же степени, что и советская политика. 24 августа Эрве Альфан принимает посла Зорина и информирует его о том, что Франция требует вывода войск Варшавского договора из Чехословакии[163]. «В ледяной атмосфере, – пишет Альфан, – Зорин повторяет, что ввод войск произошел по просьбе “чехословацких руководителей”, имена которых он, вопреки моим настойчивым просьбам, отказывается назвать… для него эта проблема касается только социалистического лагеря и не угрожает безопасности никакого государства». Генерал де Голль был крайне возмущен, задет этой открытой демонстрацией провала, или относительного провала, своей политики, порывать с которой он не хотел. Отсюда его стремление анализировать события, дистанцируясь от них. За несколько недель до этого он сказал французскому послу в Москве Оливье Вормсу, приехавшему, чтобы предупредить его о грядущей советской операции в Праге: «Это – ссора коммунистов, в сущности, мне на нее наплевать»[164]. Резкая и выразительная формулировка, которые так мастерски удавались генералу де Голлю, передает одновременно и его скептицизм в отношении военного потенциала чехов, и некоторый упадок духа, который так точно подметил Андре Фонтен. Эти слова также связаны с тем, что в тот момент советское руководство приложило все усилия, чтобы не задеть самолюбие Франции. Одним из результатов визита генерала де Голля в СССР в 1966 г. стало обязательство начать регулярные или чрезвычайные в случае срочности вопроса двусторонние консультации. В соответствии с этими соглашениями, Францию проинформировали об операции, которая должна была образумить правительство Дубчека, непосредственно в момент ее начала. Эрве Альфан рассказывает в своих мемуарах: «Ночью 20 августа меня разбудил Брюно де Лесс. В полвторого ночи Зорин хотел передать де Голлю послание. Его принял Трико. Он пришел, чтобы объявить, что советские вооруженные силы, при поддержке поляков… отвечая на призыв о помощи руководителей Чехословацкой Социалистической Республики, получили приказ о пересечении чешской границы, чтобы защитить это государство от внешней и внутренней угрозы»[165].

Анри Фроман-Мерис описывает в своем «Московском дневнике»[166] эти трагические моменты, которые он наблюдал, находясь в центре событий, в посольстве, глядя на них гораздо более «изнутри», чем дипломаты, беседовавшие с Зориным в Париже. Он признает, что испытал «почти облегчение» оттого, что событие, которого он ожидал с полной уверенностью в его наступлении, наконец-то произошло. Однако он оценивает введение войск в Прагу не как новый Мюнхен, который нарушил равновесие сил в Европе, – такой взгляд был в большой моде в августе 1968 г. на Западе – а как насильственное поддержание статус-кво, которому угрожала «Пражская весна». Его же выводы относительно французской политики заслуживают нашего внимания: «Мы продолжим нашу политическую линию в отношении СССР, несомненно, с некоторыми оговорками, но все же продолжим, я в этом убежден, поскольку вся международная политика генерала лишается смысла, если он не может продолжать игру с русскими. Ему остается только обижаться в грустном одиночестве или же снова наладить отношения с НАТО, на что он никогда не пойдет»[167].

Этот анализ одновременно верен – генерал действительно не собирается менять политику, несмотря на удар, нанесенный по разрядке, – и слишком суров, поскольку подчеркивает консерватизм мышления генерала де Голля. У того есть одно глубокое убеждение, которое он открывает своим министрам на одном из заседаний кабинета: для него единственная имеющая перспективы на будущее политика – это политика, направленная на ликвидацию блоков[168].

Генерал, чей ум, что бы ни говорили его противники, никогда не знал отдыха, полагал, что советское силовое вмешательство также может иметь свои преимущества для развития Восточной Европы и в конечном итоге для успеха разрядки. Предыдущий опыт «нормализации» – Венгрия в 1956 г. – показывает, что Москва может попытаться компенсировать применение силы уступками той стране, которая ему подверглась. Оккупированная Чехословакия не может поставить под угрозу статус-кво, но ее руководители, которые предстают в глазах соотечественников не иначе как «коллаборационистами», могли бы попытаться получить у Москвы компенсацию за свое подчинение, чтобы изменить систему изнутри. «Гуляш-коммунизм» (кадаризм), изобретенный венграми, станет этому доказательством, и генерал де Голль оценил его по достоинству.

Несмотря на внешнее приятие Пражского переворота, его отрицательное влияние на франко-советские отношения и на внешнюю политику Франции быстро дало о себе знать. На пресс-конференции 9 сентября 1968 г. генерал де Голль прямо осудил советский тоталитаризм: «Франция, – говорит он, – хочет донести до “великого русского народа, естественного союзника Франции”, что ожидает от него гораздо большего, чем видеть, как он замыкается на себе и порабощает свои государства-сателлиты за оградой всеподавляющего тоталитаризма». И он вновь говорит о своей вере в мощное освободительное движение, которое поднимет народы и на которое у идеологий нет другого ответа, как только навязать свое господство. «Никакая идеология, и в частности коммунизм, не может одержать верх над национальным чувством; принимая во внимание всеобщее стремление к прогрессу и умиротворению, уже слишком поздно, чтобы добиться разделения Европы на два противостоящих блока в долгосрочной перспективе»[169].

После этого наблюдается явное сокращение контактов между Москвой и Парижем. Между этим моментом и отставкой генерала де Голля не состоялось ни одного визита на высшем уровне. «Большая комиссия» собирается в январе 1969 г., и по этому поводу генерал де Голль принимает 7 января ее советского председателя Кириллина. Запланировано лишь несколько визитов, связанных с экономическим (Патоличева, министра внешней торговли, в Париж в апреле 1969 г.) и научным (Галле, ответственного за научно-исследовательскую работу и ядерные вопросы, в Москву в мае) сотрудничеством. Без сомнения, генерал де Голль не хотел оборвать все контакты с Москвой. В ноябре он дважды принимал посла Зорина. В ходе их второй встречи 28 ноября Зорин передал ему предложение Косыгина в сфере экономического и политического сотрудничества, и в частности объявил о крупном заказе промышленных товаров, чтобы улучшить франко-советский торговый баланс, являющийся предметом серьезного недовольства французской стороны.

Дипломатия, основанная на большем консенсусе

Для Франции 1968 г. заканчивается плохо. Она ослаблена с финансовой точки зрения из-за международного валютного кризиса. Развязка «Пражской весны» и мая 1968 г. также оказала отрицательное влияние на авторитет генерала де Голля. В своих «Мемуарах» Этьен Манак приводит следующие слова одного опытного дипломата: «Наступило время травли. Все расхрабрились и нападают на него. Ход событий свел на нет его политику»[170].

Не отказываясь от разрядки, генерал де Голль немного смягчил свою западную политику. Это стало возможным благодаря избранию Никсона президентом в ноябре и эволюции американской политики. Париж и Вашингтон нашли общий язык по одной общей проблеме. Переговоры с Ханоем, открытые в Париже весной 1968 г., успеху которых Франция оказала очень значительное содействие, способствовали ее сближению с США. Официальный визит нового американского президента в Париж в феврале 1969 г. свидетельствовал о возвращении консенсуса, который также проявлялся в некотором стратегическом пересмотре. В ноябре 1968 г. Франция поддерживает резолюцию Совета НАТО по поводу расширения советского военно-морского присутствия в Средиземном море. Советское руководство предупредили о том, что «всякое вмешательство, прямо или косвенно влияющее на ситуацию в Европе и Средиземном море, повлечет за собой международный кризис»[171]. И как только документ принят, французские силы, развернутые в Атлантическом океане, направляются в Средиземное море для поддержки сил НАТО. Наконец, 4 апреля 1969 г. генерал де Голль продлевает членство Франции в Североатлантическом договоре!

В то же время генерал де Голль пытался, в рамках той же политики поворота на Запад, возобновить отношения с Великобританией. В условиях экономического кризиса 1968 г. развивается идея расширения Европы, а Андре Фонтен, будучи весьма прозорливым комментатором, высказал мысль, что Париж и Лондон «должны найти средство оказать друг другу помощь, как слепой и парализованный из известной басни»[172]. К относительной срочности экономического характера добавлялся человеческий фактор. Мишель Дебре, сменивший Мориса Кув де Мюрвиля в Министерстве иностранных дел, – убежденный англоман, подталкивавший генерала де Голля к этому примирению. Из-за череды недоразумений, возможно связанных с глубиной обиды англичан на де Голля, который закрыл для них двери Общего рынка, переговоры проваливаются. Чувство глубокой горечи оставило у де Голля «дело Соумса», о котором он сделает следующий комментарий: «С Великобританией невозможно серьезно работать»[173].

В середине 1969 г. генерал де Голль, который готовится к уходу от власти, больше не пользуется широкой поддержкой, особенно в своей стране. Теперь он может подвести итог своей международной политики. Что осталось от его великого замысла?

Мы видим серию недавних неудач, особенно в Праге и диалоге, восстановленном на короткий период с Лондоном. Но, по существу, факты показывают ему, что основная идея его политики была верной: идея о необходимости разрушить мир, подчиненный господству идеологий.

В самый момент ухода он получил более чем красноречивое свидетельство своей прозорливости! В ФРГ в сентябре по итогам всеобщих выборов к власти приходит коалиция социал-демократов и либералов, а канцлером становится Вилли Брандт. Последний никогда не скрывал своего стремления к сближению с ГДР и надежды таким образом положить конец разделению Европы и миру противостоящих друг другу блоков: «В течение веков, – пишет он, – Германия была мостом между западом и востоком Европы. Мы хотим приложить максимум усилий, чтобы восстановить этот разрушенный войнами мост»[174]. Так начинается «новая восточная политика», в точности отвечающая представлениям де Голля о будущем Европы.

Видение генерала де Голля также нашло свое отражение в новой американской политике в отношении Москвы, порывающей с политикой предшественников Никсона; Киссинджер, который будет ее проводить, так объясняет этот поворот: «Какой бы ни была степень нашего недоверия к Советскому Союзу, мы больше не можем продолжать традиционную политику равновесия сил, основанную на идее конфронтации во избежание кризисов. Важнейшая задача – предотвратить атомную войну»[175]. Затем он добавляет: «В 1969 году Запад начал испытывать все возрастающую усталость от неумолимости “холодной войны”. Подверглось сомнению само существование НАТО. Европейские лидеры вынуждены были поддерживать политику разрядки в целях создания моста между Востоком и Западом»[176]. Какой бальзам на душу генералу де Голлю, предвестнику этой политики, выступавшему за разрядку уже в середине 1960-х гг. с риском быть обвиненным в наивности или стремлении к нейтралитету.

Это не все. Генерал де Голль всегда подчеркивал непрочность советско-китайских связей, неизбежность их разрыва и, как следствие, необходимость пересмотра политики в отношении Китая.

В момент его ухода от власти мир получает неопровержимое доказательство верности его прогнозов. На Западе часто преуменьшали значение советско-китайского идеологического конфликта, либо сводя его к обычным «стычкам», либо рассматривая как «дымовую завесу» с целью ввести в заблуждение и нейтрализовать противников СССР, убеждая их, будто СССР испытывает серьезные трудности в отношениях с «братской страной». В марте 1969 г. вспыхивают конфликты на реке Уссури, а также на нескольких других участках советско-китайской границы. Не являлись ли так называемые стычки предвестником вооруженного конфликта? В августе директор ЦРУ Ричард Хелмс сообщил Киссинджеру, что «Кремль выясняет реакцию братских стран на возможность превентивного удара по китайским ядерным установкам». 5 сентября министр обороны Ричардсон заявляет, что США должны сблизиться с Китаем, не принимая ничью сторону в его конфликте с Москвой, настолько реальной была угроза его эскалации. Уже в начале года, встречаясь с де Голлем в Париже, Никсон говорил ему о своем намерении установить полноценный диалог с Пекином[177]. И здесь дорога была проторена де Голлем…

Но для него уже слишком поздно, он уходит в отставку 28 апреля 1969 г. Новую страницу в политической истории Франции открывает Жорж Помпиду. В течение месяцев, последовавших за уходом де Голля, международные отношения определяются быстрым и целенаправленным возобновлением связей между Западом и Востоком. Учащаются переговоры о сокращении вооружений, и рассматривается идея общеевропейской конференции. Наблюдая за развитием событий из Коломбэ, генерал де Голль мог убедиться, что столь горячо защищаемая им разрядка, для которой он открыл путь, неожиданно заняла умы лидеров всех великих держав. Это – настоящий реванш!

Заключение

В момент смерти де Голля в 1970 г. территориальный статус Европы все еще остается тем же, что и в 1945 г. Это все еще Ялтинская Европа. Раймон Арон писал в 1965 г.: «Генерал де Голль ничего тут не изменит»[178]. И далее: «Сила обстоятельств продолжает влиять на события и определять их рамки. Ничто не препятствует изменениям, все мешает разрушению альянсов».

Пришедший на смену генералу де Голлю Жорж Помпиду казался живым доказательством слов Арона. В октябре 1970 г. он направился в СССР. Там ему, как и генералу де Голлю, также оказывают триумфальный прием. Как и де Голль, он подвергается давлению в целях подписания договора о дружбе. Как и генерал де Голль, он отказывается и ограничивается протоколом о политическом сотрудничестве. Безусловно, это – не договор, к которому стремилась Москва, но само выражение, употребленное впервые, является прогрессом, по крайней мере терминологическим, в развитии франко-советских отношений. К тому же этот протокол послужит моделью для советско-германских соглашений 1972 г. и советско-американских 1973 г. Франция подала пример союзникам, которые также приняли концепцию разрядки генерала де Голля. Менее 20 лет спустя, в 1990 г., разрядке придет на смену концепция согласия, проводимая в жизнь Михаилом Горбачевым и президентом Миттераном. Они заключат в Париже договор о согласии и сотрудничестве, договор, к которому так давно стремился СССР. А через месяц после этого масштабная конференция, собравшая в Париже глав государств обеих Европ, утвердит конец «холодной войны».

В 1960 г. генерал де Голль горячо желал, чтобы Париж стал столицей, где пройдут переговоры между Западом и Востоком. Как реванш за исключение Франции из Ялтинского процесса. Провал саммита на высшем уровне показал преждевременность этой цели, но не ее ошибочность. Действительно, ноябрьская конференция 1990 г. станет триумфом генерала де Голля. «Холодная война» закончится именно тогда и именно там, в Париже. Это также станет свидетельством о рождении Европы от Атлантики до Урала, единого пространства, не разделенного больше никаким железным занавесом, так же как и Берлин не разделен больше стеной, и Германия, наконец, обрела единство. От Атлантики до Урала простирается теперь череда государств, каждое из которых свободно распоряжается своим суверенитетом. А на смену СССР пришла Россия, которую генерал де Голль упрямо называл этим именем и которую не переставал видеть за границами СССР. Раймон Арон не верил, что это произойдет, генерал де Голль это предвидел и предсказал. Отношения, которые он терпеливо поддерживал с Россией, имели целью подготовить дорогу для нового мира. Но эти отношения были с самого момента их установления в 1717 г. неоднородными, перемежающимися кризисами и сближениями, они оставались все той же «пряжей Пенелопы», которую каждый раз нужно ткать заново.

Хаотический характер этих отношений прежде всего связан с тем, как видел их генерал де Голль. Они основывались, по его глубокому убеждению, на долгой общей истории, которая за ними стояла. Однако они не несли для де Голля абсолютной ценности, его интерес заключался в преимуществах, которые они давали Франции. Чтобы понять это, нужно проанализировать видение генералом де Голлем отношений с другими странами. В центре его концепции – государственный интерес Франции, который преобладает надо всем остальным. В 1944–1945 гг., когда Франция почти утратила признаки самостоятельного государства в глазах американцев и англичан и когда он требовал для нее статуса страны-победительницы, его диалог со Сталиным служил для него инструментом укрепления его позиции, позиции его страны в почти невозможных переговорах со всеми союзниками. Он также являлся для него средством сохранить авторитет государственной власти перед лицом революционных амбиций (коммунисты были очень сильны во Франции, и Сталин единственный мог диктовать им, как себя вести). Ценой достигнутых результатов стал договор о дружбе, который он подписал и который был нужен СССР для реализации собственных проектов. Но де Голль считал этот договор не закреплением союза, а сделкой, направленной на урегулирование насущных проблем его страны.

Совсем иначе обстояло дело на следующем этапе, начатом в 1958 г., когда франко-российские отношения отвечали стремлению генерала де Голля работать над установлением мира в Европе и преодолением – в еще неопределенном будущем – раскола континента. Генерала укрепляли в этой идее несколько убеждений. Прежде всего убеждение в том, что государство, национальное чувство глубоко укоренены в умах народов, что перед лицом этих связей, выкованных самой историей, привязанности народов к их территории и культуре вес идеологий совсем незначителен. Коммунизм, поскольку тогда речь шла о нем, рассматривался де Голлем как орудие для советского доминирования и ширма, за которой оно скрывается. Проявление национальных чувств, которыми отмечена история Восточной Европы с 1953 г., а также более скрытые симптомы, проявляющиеся в СССР на Кавказе или в других республиках, советско-китайское соперничество подтверждают его уверенность, что нации одержат верх и что государственный интерес и национальное чувство однажды сметут классовую солидарность, противопоставленную им коммунистической системой. К этому добавляется его растущее убеждение в том, что современные общества, созданные в ходе общей истории, как в случае Европы, стремятся к сближению, к преодолению экономических и социальных различий и различных экономических интересов. Опираясь на географическое, историческое и культурное видение Европы, генерал де Голль рассматривает ее как геополитическое пространство, имеющее собственные идентичность и интересы. И внутри этого европейского сообщества – крепкие связи между народами, сложившиеся в ходе их общей истории. Это справедливо в отношении пар Германия–Франция и Россия–Франция, иногда разделенных конфликтами интересов, которые могли быть кровавыми и долгими – три четверти века и три войны для франко-германской пары, две войны и около полувека для франко-русской, – но в то же время не могли сопротивляться ощущению общности судеб и интересов в масштабах мировой истории. Вот взгляд, который генерал де Голль бросает на историю, погружаясь в прошлое, вглядываясь в будущее и постоянно рассматривая настоящее через призму долгосрочной перспективы.

Этот взгляд на политику «на расстоянии» мог раздражать наблюдателей и партнеров генерала де Голля. В разгар «холодной войны», например после Пражского переворота 1968 г., он продолжал говорить о разрядке как единственной альтернативе невыносимому положению угнетаемых народов, во время Кубинского или Берлинского кризисов, в момент, когда над миром нависла угроза противостояния, способного его уничтожить, генерал невозмутимо повторял: «Ничего не произойдет». Или же: «Значит, умрем все вместе». Легко допустить, что этот его стиль, эта его спокойная уверенность при столкновении с трагическими ситуациями могли вызвать непонимание.

Однако в более долгосрочной перспективе – поскольку он смотрел на мир именно так – можно заключить, что его пари выиграно. Диалог, установленный и развиваемый со странами, находившимися под советским влиянием, при рекомендации никогда не выходить за рамки, поставленные их гегемоном, вне всякого сомнения, способствовал налаживанию мирного сосуществования двух Европ, которое в конечном итоге оказалось фатальным для советской сверхдержавы. Президент Рейган считал, что СССР пал жертвой гонки вооружений, то есть исключительно конкуренции между сверхдержавами и материальными средствами. Деголлевский анализ был другим, он опирался на убеждение, что менталитет и глубинные чувства людей и народов являются главной движущей силой истории. Если бы де Голль не питал такую уверенность в этом, как он мог бы надеяться убедить американскую и советскую сверхдержавы в том, что его страна, описанная Валери как «маленький мыс на азиатском континенте»[179], в тот момент побежденная и униженная, несмотря на это, является великой державой, как и они? Излишний оптимизм, заносчивость, наивность – все эти черты, в которых так часто упрекали де Голля, возможно, и позволили ему удержать Францию на позиции, превосходящей ее реальные возможности, и в конечном итоге вернуть ей ее ранг.

Библиография

Churchill W. Mémoires sur la Deuxième Guerre mondiale. 12 vol. T. II, III, IV.

Gaulle C., de. Discours et messages. Paris, 1970.

Gaulle C., de. Lettres, notes et carnets. Paris, 1980–1988.

Gaulle C., de. Mémoires. Paris: Gallimard, 2000.

* * *

Alphand H. L’Étonnement d’être: Journal, 1938-1973. Paris: Fayard, 1997.

Barnavi E., Friedländer S. La Politique étrangère du général de Gaulle. Paris: PUF, 1985.

Doubinine I. Moscou-Paris dans un tourbillon diplomatique: Témoignage d’ambassadeur. Paris: Imaginaria, 2002.

Harriman A., Abel I. Special Envoy to Churchill and Stalin. New York: Random House, 1975.

Maïski I. Journal, 1932–1943. Paris: Les Belles Lettres, 2017.

Saint John Perse et les États-Unis: Colloque. Aix-en-Provence, 1981.

Soutou G.-H. La Guerre de cinquante ans: Les relations Est-Ouest, 1943–1990. Paris: Fayard, 2001.

Soutou G.-H. L’Alliance incertaine: Les rapports politicostratégiques franco-allemands, 1954–1966. Paris: Fayard, 1996.

Spears E. Two Men Who Saved France: Pétain 1917, de Gaulle 1940. London, 1966.

Vaïsse M. La Grandeur: Politique étrangère du général de Gaulle, 1958–1969. Paris: Fayard, 1998.

Vaïsse M., Melandri P., Bozo F. La France et l’OTAN: 1946–1966. Bruxelles: Complexe, 1996.

* * *

Молчанов Н. Н. Внешняя политика Франции. М., 2016.

Обичкина Е. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози. М., 2016.

Aunoble É. La Révolution russe, une histoire française: Lectures et représentations depuis 1917. Paris: La Fabrique editions, 2016.

Becker J.-J. Le Parti communiste veut-il prendre le pouvoir? La stratégie du PCF de 1930 à nos jours. Paris: Le Seuil, 1981.

Courtois S., Lazar M. Cinquante ans d’une passion française: de Gaulle et les communistes. Paris: Balland, 1991.

Couve de Murville M. Une politique étrangère, 1958–1969. Paris: Plon, 1971.

Cremieux-Brilhac J.-L. Prisonniers de la liberté. Paris: Gallimard, 2004.

De Gaulle en son siècle: Colloque de la Fondation Charles-de-Gaulle. Paris, 1992. T. IV, V.

Duroselle J.-B. La décadence, 1932–1939. Paris: Imprimerie Nationale, 1979.

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’abîme, 1939–1945. Paris: Imprimerie Nationale, 1982 : Points Histoire, 1990.

Flohic F. Souvenirs d’Outre-Gaulle. Paris: Plon, 1979.

Gallo M. De Gaulle. 4 vol. Paris: Laffont, 1998.

Gillois A. Histoire secrète des Français à Londres de 1940 à 1944. Paris, 1973.

Gomart T. Double détente: Les relations franco-soviétiques de 1958 à 1964.

Paris: Publications de la Sorbonne, 2003.

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, la mésentente cordiale. Paris: Perrin, 1981.

Klein-Goussef C. et al. Retours d’URSS: Les prisonniers de guerre et internés français dans les archives soviétiques, 1945–1951. Paris: CNRS, 2001.

Lacouture J. De Gaulle. 3 vol. Paris: Le Seuil, 1984–1986.

La Gorce P.-M., de. De Gaulle. 2 vol. Paris: Perrin, 1999.

Laloy J. Yalta, hier, aujourd’hui, demain. Paris: Robert Laffont, 1988.

Larcan A. Charles de Gaulle: Une certaine idée de l’Europe. Paris: Bartillat, 1999.

Ledwidge B. De Gaulle. Paris: Flammarion, 1984.

Lévêque F. Les Relations franco-soviétiques pendant la Seconde Guerre mondiale, 1939–1945. 4 vol. Paris, 1992.

Levisse-Touzé C. Paris 1944: Les enjeux de la libération. Paris: Albin Michel, 1994.

Lukas H. D. Europa von Atlantik bis zum Ural. Bonn, 1992.

Malia M. L’Occident et l’énigme russe. Paris: Le Seuil, 2003.

Malye F. De Gaulle vu par les Anglais. Paris: Calmann-Lévy, 2015.

Morelle C. De Gaulle, la passion de la France. Paris: Armand Colin, 2015.

Moullec G.-G. Pour une Europe de l’Atlantique à l’Oural: Les relations franco-soviétiques, 1956–1974. Paris: Éditions de Paris, 2016.

Peyrefitte A. C’était de Gaulle. 2 vol. Paris: Éditions de Fallois : Fayard, 1994–1997.

Rey M.-P. La Tentation du rapprochement: France et URSS à l’heure de la détente, 1964–1974. Paris: Publications de la Sorbonne, 1991.

Rey M.-P. Le Dilemme russe: La Russie et l’Europe occidentale d’Ivan le Terrible à Boris Eltsine. Paris: Flammarion, 2002.

Roussel É. Charles de Gaulle. Paris: Gallimard, 2002.

Ulam A. Expansion and Coexistence: The History of Soviet Foreign Policy. London: Warburg, 1968.

Сборники документов

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны, 1941–1945: Документы и материалы: В 2 т. М., 1983.

СССР и германский вопрос, 1941–1949: Документы из Архива внешней политики Российской Федерации. М., 2000.

Le Komintern et la Seconde Guerre mondiale. 2 vol. Moscou, 1994–1998. Soviet-US Relations, 1933–1942. Moscow, 1989.

The Conference at Malta and Yalta: Diplomatic Papers. Washington: US Government Printing Office, 1955.

Приложения

Приложение I

Договор о союзе и взаимной помощи между Французской Республикой и Союзом Советских Социалистических Республик[180]

Временное правительство Французской Республики и Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик,

Полные решимости совместно продолжать и довести до победного конца войну против Германии,

Убежденные в том, что, когда победа будет достигнута, восстановление мира на прочной основе и поддержание его в долгосрочной перспективе обусловлены установлением тесного сотрудничества между ними и всеми государствами – членами Организации Объединенных Наций,

Решив сотрудничать в деле создания международной системы безопасности для эффективного поддержания всеобщего мира и обеспечения гармоничного развития отношений между нациями,

Желая подтвердить взаимные обязательства, вытекающие из обмена письмами от 20 сентября 1941 г. относительно совместных действий в войне против Германии,

Уверенные в том, что заключение союза между СССР и Францией отвечает чувствам и интересам обоих народов, требованиям войны и нуждам мира и экономического восстановления, в полном соответствии с целями, которые ставят перед собой Объединенные Нации,

Решили заключить с этой целью договор и назначили в качестве своих Уполномоченных:

Временное правительство Французской Республики,

Господин Жорж БИДО, Министр иностранных дел,

Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, Господин Вячеслав Михайлович МОЛОТОВ, Нарком иностранных дел СССР,

Которые после обмена своими полномочиями, признанными находящимися в должной форме, согласились о нижеследующем:

Статья 1

Каждая из Высоких Договаривающихся Сторон будет продолжать борьбу на стороне другой Стороны и Объединенных Наций до окончательной победы над Германией. Каждая из Высоких Договаривающихся Сторон обязуется оказывать другой Стороне помощь и поддержку в этой борьбе всеми находящимися в ее распоряжении средствами.

Статья 2

Высокие Договаривающиеся Стороны не согласятся вступать в сепаратные переговоры с Германией или заключать без взаимного согласия какого-либо перемирия или мирного договора ни с гитлеровским правительством, ни с каким-либо другим правительством или властью, созданными в Германии с целью продолжения или поддержания политики германской агрессии.

Статья 3

Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются и по окончании настоящего конфликта с Германией предпринимать на основе взаимного согласия все необходимые меры для устранения любой новой угрозы, исходящей от Германии, и препятствовать любым инициативам, которые могли бы создать опасность новой попытки агрессии с ее стороны.

Статья 4

В случае, если одна из Высоких Договаривающихся Сторон окажется вовлеченной в военные действия против Германии, будь то в результате агрессии, совершенной этой последней, или в результате действия вышеприведенной статьи 3, другая Сторона немедленно окажет ей всю помощь и поддержку, которые будут в ее силах.

Статья 5

Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются не заключать никаких союзов и не принимать участия ни в каких коалициях, направленных против одной из них.

Статья 6

Высокие Договаривающиеся Стороны обещают оказывать друг другу всю возможную экономическую помощь после окончания войны в целях облегчения и ускорения восстановления обеих стран и для внесения их вклада в дело благосостояния мира.

Статья 7

Настоящий договор никак не затрагивает обязательства, ранее взятые на себя Высокими Договаривающимися Сторонами по отношению к третьим государствам в соответствии с обнародованными договорами.

Статья 8

Настоящий договор, русский и французский тексты которого имеют одинаковую силу, будет ратифицирован, и ратификационные грамоты будут обменены в Париже, как только это будет возможно.

Он вступит в силу с момента обмена ратификационными грамотами и остается в действии в течение двадцати лет. Если по крайней мере за год до истечения этого периода договор не будет денонсирован одной из Высоких Договаривающихся Сторон, он остается в силе на неограниченный срок, причем каждая из Высоких Договаривающихся Сторон может прекратить его действие соответствующим извещением с предварительным уведомлением за один год.

В УДОСТОВЕРЕНИЕ ЧЕГО вышеуказанные Уполномоченные подписали настоящий договор и приложили к нему свои печати.

СОСТАВЛЕНО в Москве в двух экземплярах 10 декабря 1944 г.

Приложение II

Проект франко-советского коммюнике, предложенный Эрве Альфаном, Генеральным секретарем Министерства иностранных дел, 6 июня 1966 г

Проект франко-советского коммюнике[181]

По приглашению Президиума Верховного Совета и Правительства Советского Союза, Президент Французской Республики и мадам де Голль были с 20 июня по 1 июля гостями Советского Союза.

В ходе своего визита Президент Французской Республики в сопровождении министра иностранных дел Кув де Мюрвиля совершил поездку, позволившую ему узнать главные регионы СССР и понять наиболее характерные аспекты советской жизни и деятельности.

В Москве Президент Республики имел ряд переговоров с Л. И. Брежневым, господами А. Н. Косыгиным и Н. В. Подгорным. В этих переговорах приняли участие г-н Кув де Мюрвиль и г-н А. Громыко, а также господа Ф. Боде, посол Франции в СССР, и В. А. Зорин, посол СССР во Франции.

Эти беседы, прошедшие в обстановке большой сердечности, соответствующей дружественным отношениям и историческим связям между двумя странами, позволили провести полезный и углубленный обмен точками зрения по важным проблемам международной политики, а также франко-советских связей.

* * *

В первую очередь внимание генерала де Голля и советских государственных деятелей привлекли европейские проблемы. Несомненно, эти проблемы имеют первостепенное значение для Франции и Советского Союза, поскольку именно от их решения зависит установление на всем континенте нормальной стабилизированной ситуации и, как следствие, реального мира. Речь идет прежде всего о германском вопросе и европейской безопасности.

Оба правительства сходятся во мнении, что эти проблемы должны решаться прежде всего в европейских рамках, что предполагает создание между государствами континента условий, необходимых для заключения будущих соглашений, и прежде всего атмосферы разрядки между всеми странами, странами Запада и Востока, поскольку такая атмосфера необходима, чтобы встающие перед нами проблемы могли рассматриваться и обсуждаться в условиях, благоприятных для сближения и согласия.

В духе сказанного, для Франции, как и для Советского Союза, главная цель – нормализация, затем постепенное развитие связей между всеми европейскими странами на основе уважения независимости каждой и невмешательства в их внутренние дела. Эта работа должна продолжаться во всех областях, будь то экономика, культура, техника или, естественно, политика.

Обе стороны с удовлетворением отметили, что в деле нормализации ситуации в Европе уже достигнут значительный прогресс. Эта работа должна быть продолжена в целях создания условий для плодотворного сотрудничества во всей Европе.

Франция и Советский Союз договорились, что их собственное сотрудничество может оказать этой цели решающее содействие. Они с удовлетворением отмечают, что в том, что касается их самих, уже в течение нескольких лет были сделаны важные шаги вперед, которые сегодня закреплены визитом генерала де Голля в Москву и переговорами, состоявшимися по этому случаю с советскими руководителями. Они полны решимости продолжать эту политику, стремясь постепенно вовлекать в свою работу всю совокупность европейских стран.

Была изучена ситуация в Юго-Восточной Азии. Отмечено, что на полуострове Индокитай она вызывает все большую озабоченность в связи с обострением войны во Вьетнаме, которая несет этой стране страдания и разрушения и создает все более нестабильную ситуацию в соседних странах, Камбодже и Лаосе.

Французское и советское правительства продолжают считать, что единственно возможным выходом из подобного кризиса являются положения, опирающиеся на Женевские соглашения 1954 г., исключающие всякое иностранное вмешательство во Вьетнаме. В духе сказанного, они согласны продолжать обмен информацией, координировать позиции и, в случае необходимости, действия.

Стороны обсудили проблему разоружения. Они могли лишь констатировать провал всех попыток встать на путь всеобщего и контролируемого разоружения, сделанных на настоящий момент. Принимая во внимание первостепенное значение в этой области ядерных проблем, в том, что касается не только распространения атомного оружия, но и запрета на его производство, и уничтожения его существующих запасов, они договорились, что на первом этапе необходимо, чтобы державы, располагающие таким оружием, обсудили средства для обеспечения в этой сфере реального разоружения.

В отношении Объединенных Наций с удовлетворением были отмечены прогресс в направлении конкретизации роли, которую отводит организации ее Устав, а также усилия, предпринятые для внесения в ее работу большей финансовой и административной строгости.

* * *

Франко-советские двусторонние отношения были рассмотрены в свете изыскания всех возможностей для максимального развития обменов и сотрудничества.

Были рассмотрены экономические вопросы. Обмен между Францией и СССР осуществляется в рамках долгосрочного торгового соглашения, подписанного 30 октября 1964 г. В течение пятилетнего периода это соглашение, определяя характер товаров и изделий для импорта и экспорта каждой из сторон, предусматривало существенное и взаимовыгодное увеличение объемов торговли. Было принято к сведению, в каких условиях это соглашение претворялось в жизнь с момента его подписания, и обе стороны выразили стремление к тому, чтобы в интересах развития экономических отношений между двумя странами соглашение применялось во всей его полноте.

Та же решимость была выражена относительно франко-советского соглашения от 22 марта 1965 г., касающегося цветного телевидения. Принимая во внимание доверие, которое обе стороны питают к совместно выбранной ими технологии, а также идущие в настоящий момент международные совещания, они согласны продолжать свое сотрудничество в сфере промышленного развития этой технологии.

Обе стороны уделили большое внимание развитию обменов в области культуры, науки и техники, полагая, что такие обмены одновременно способствуют усилению дружеских связей и с пользой служат взаимным интересам. Они с удовлетворением отметили меры, принятые для благоприятствования контактам, увеличения количества командировок, разработок и исследований и улучшения их качества. Они выразили свое удовлетворение уровнем, которого достигли франко-советские культурные отношения в том, что касается университетских обменов и мероприятий, нацеленных на охват более широкой аудитории. Было решено увеличить усилия, уже предпринятые для организации в каждой из стран обучения языку другой.

Что же касается франко-советского сотрудничества в области науки, было отмечено, что контакты между французскими и советскими учеными и исследователями стали более многочисленными и плодотворными. Их развитию во взаимных интересах обеих стран будет оказано всестороннее содействие.

Переговоры позволили выявить хорошие результаты, уже достигнутые в рамках сотрудничества между Францией и СССР в области использования атомной энергии в мирных целях. Были приняты к сведению планы, разработанные обеими странами для расширения базы для совместных проектов, в особенности в сфере физики высоких энергий.

* * *

Параграф, отведенный для соглашения в области космоса и экономического, научного и технического сотрудничества.

Визит генерала де Голля в СССР и беседы, которые состоялись в связи с этим визитом, являются фундаментальным вкладом в развитие согласия между Францией и Советским Союзом, между французским и советским народами. Таким образом, этим было укреплено возрождающееся чувство доверия в Европе, которая должна еще больше проявить свою традиционную роль очага цивилизации и предпринимать совместные действия в интересах прогресса и мира во всем мире.

ДИПЛОМАТИЯ

Оригинал

АЛЬФАН

Приложение III

Франко-советская декларация (30 июня 1966 г.)[182]

По приглашению Президиума Верховного Совета и Правительства Советского Союза, Президент Французской Республики и мадам де Голль с 20 июня по 1 июля были гостями Советского Союза.

В ходе своего визита Президент Французской Республики в сопровождении министра иностранных дел Кув де Мюрвиля совершил поездку, позволившую ему узнать главные регионы СССР и понять наиболее характерные аспекты советской жизни и деятельности.

В Москве Президент Республики провел ряд переговоров с Л. И. Брежневым, господами А. Н. Косыгиным и Н. В. Подгорным. В этих переговорах приняли участие господа Кув де Мюрвиль и А. Громыко, а также Ф. Боде, посол Франции в СССР, и В. А. Зорин, посол СССР во Франции.

Эти беседы, прошедшие в обстановке большой сердечности, соответствующей дружественным отношениям и историческим связям между двумя странами, позволили провести полезный и углубленный обмен точками зрения по важным проблемам международной политики, а также франко-советских связей.

* * *

В первую очередь внимание генерала де Голля и советских государственных деятелей привлекли европейские проблемы. Несомненно, эти проблемы имеют первостепенное значение для Франции и Советского Союза, поскольку именно от их решения зависит установление на всем континенте нормализованной ситуации и, как следствие, реального и стабильного мира. Для них речь идет прежде всего о европейской безопасности и германском вопросе, по которым две стороны обменялись точками зрения.

Оба правительства согласны считать, что проблемы Европы должны прежде всего рассматриваться в европейских рамках. Они высказались за то, чтобы государства континента прилагали усилия к созданию условий, необходимых для заключения соглашений, в частности для установления атмосферы разрядки между всеми странами Запада и Востока. Действительно, такая атмосфера благоприятствовала бы сближению между ними и, следовательно, рассмотрению и урегулированию возникающих проблем.

Для Франции, как и для Советского Союза, первой целью в этом смысле является нормализация, затем постепенное развитие отношений между всеми европейскими странами на основе уважения независимости каждой из них и невмешательства в их внутренние дела. Эта деятельность должна вестись во всех областях, идет ли речь об экономике, культуре, технике и, естественно, о политике.

Обе стороны с удовлетворением отметили, что значительный прогресс уже достигнут в деле нормализации положения в Европе. Эту деятельность необходимо продолжать, руководствуясь стремлением открыть наконец путь к плодотворному сотрудничеству всей Европы.

Франция и Советский Союз согласились с тем, что их собственное сотрудничество может внести в такую эволюцию решающий вклад. Они с удовлетворением констатируют, что в том, что касается их самих, за последние годы уже был достигнут важный прогресс, который был закреплен поездкой генерала де Голля в Москву и беседами, которые он имел по этому случаю с советскими руководителями. Они полны решимости продолжать следовать по этому пути, стремясь постепенно приобщить к своим усилиям все европейские страны.

Была рассмотрена ситуация в Юго-Восточной Азии. Было отмечено, что на полуострове Индокитай она вызывает все большую озабоченность в связи с обострением войны во Вьетнаме, которая несет этой стране все больше страданий и разрушений и создает все более нестабильную ситуацию в соседних странах, Камбодже и Лаосе.

Французское и советское правительства продолжают считать, что единственно возможным выходом из этой ситуации, представляющей угрозу делу мира, являются урегулирование с опорой на Женевские соглашения 1954 г., исключающие всякое иностранное вмешательство во Вьетнаме. Они согласны продолжать, в духе сказанного, обмениваться информацией и координировать позиции.

Стороны обсудили проблему разоружения. Они с сожалением констатировали, что до настоящего времени не заключено никакого соглашения, позволяющего встать на путь всеобщего и контролируемого разоружения. Стороны подчеркнули опасность, которую представляет для мира распространение ядерного оружия. Принимая во внимание первостепенное значение ядерных проблем, в том, что касается не только распространения ядерного оружия, но и запрета на его производство, и уничтожения его существующих запасов, они признали необходимость того, чтобы державы, располагающие таким оружием, обсудили средства для обеспечения в этой сфере реального разоружения.

В отношении Организации Объединенных Наций с удовлетворением был отмечен прогресс в направлении более четкого осознания роли, которую отводит организации ее Устав, а также усилий, которые прилагаются для внесения в ее работу большей финансовой и административной строгости.

* * *

Франко-советские двусторонние отношения были рассмотрены, руководствуясь стремлением к поиску всех возможностей для максимального развития обменов и сотрудничества.

Расширенному анализу подверглись проблемы, касающиеся постепенного развития экономического сотрудничества между двумя странами. Обмены между Францией и Советским Союзом осуществляются на основе долгосрочного торгового соглашения, подписанного 30 октября 1964 г. Это соглашение, заключенное на пятилетний срок, определяет характер товаров для импорта и экспорта каждой из сторон и предусматривает существенное и взаимовыгодное увеличение объемов торговли. Были рассмотрены условия, в которых соглашение претворялось в жизнь с момента его подписания. Стороны выразили убежденность в существовании более широких возможностей не только для применения соглашения во всей его полноте в интересах развития экономических отношений между двумя странами, но также для расширения взаимных обменов за рамками целей, поставленных в соглашении.

Стороны одобрили принцип создания постоянной франко-советской смешанной комиссии, включающей высокопоставленных представителей, задачей которой будет регулярное рассмотрение практических проблем, возникающих при внедрении в жизнь существующих торговых, экономических, научно-технических соглашений, и поиск, за пределами рамок пятилетнего периода, предусмотренного для выполнения торгового соглашения, возможностей для развития в этих областях обменов и сотрудничества с целью обеспечения для них более широких и стабильных перспектив.

Стороны выразили решимость относительно полноценного применения франко-советского соглашения от 22 марта 1965 г., касающегося цветного телевидения. Принимая во внимание доверие, которое обе стороны испытывают по отношению к совместно выбранной ими технологии, а также идущие в настоящий момент международные совещания, они договариваются продолжать сотрудничество в целях ввода этой технологии в промышленную эксплуатацию.

Обе стороны уделили большое внимание развитию обменов в области культуры, науки и техники, полагая, что такие обмены одновременно способствуют усилению дружественных связей и с пользой служат их взаимным интересам. Они с удовлетворением отметили меры, принятые для благоприятствования контактам, увеличения количества командировок, разработок и исследований и улучшения их качества.

Они выразили свое удовлетворение уровнем, которого достигли франко-советские культурные отношения, в частности в сферах высшего образования, медицины, искусства, выставочной деятельности, спорта и т. д. Было принято решение об интенсификации обменов во всех этих областях и, в частности, увеличении усилий, уже предпринятых для организации в каждой из стран обучения языку другой.

Что касается франко-советского сотрудничества в области науки, было отмечено, что контакты между французскими и советскими учеными и исследователями стали более частыми и плодотворными. Их развитию во взаимных интересах двух стран будет оказано содействие.

Переговоры позволили выявить хорошие результаты, уже достигнутые в рамках сотрудничества между Францией и СССР в области использования атомной энергии в мирных целях. Были приняты к сведению планы, разработанные обеими странами для расширения базы для совместных проектов, в частности в сфере физики высоких энергий.

Министры иностранных дел подписали соглашение о сотрудничестве для изучения и эксплуатации космоса в мирных целях, а также соглашение о научном, техническом и экономическом сотрудничестве. Французское и советское правительства уделяют большое значение этим двум соглашениям, которые позволят увеличить количество обменов и развивать сотрудничество между двумя странами в сфере науки и техники, в частности в наиболее развитых их областях.

Стороны решили подписать между Францией и Советским Союзом консульскую конвенцию и начать в кратчайшие сроки переговоры в этой связи.

В целях укрепления взаимного доверия и расширения областей согласия и сотрудничества между СССР и Францией оба правительства решили продолжать между ними консультации на регулярной основе.

Эти консультации будут охватывать европейские и другие международные проблемы, представляющие взаимный интерес. Оба правительства будут стремиться согласовывать свои усилия в интересах мира и безопасности в Европе и во всем мире. Предметом консультаций будут также вопросы двусторонних отношений, имея в виду общее стремление обеих сторон развивать дружественные связи и углублять сотрудничество между Францией и СССР.

В целях укрепления взаимных контактов на самом высшем уровне Франция и Советский Союз приняли решение установить линию прямой связи между Кремлем и Елисейским дворцом, которая сможет быть использована для обмена мнениями и передачи посланий в случае, когда это будет представляться необходимым.

Генерал де Голль пригласил посетить Францию с официальным визитом советских руководителей, с которыми вел переговоры, – Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина, Н. В. Подгорного. Это приглашение было с благодарностью принято ими от имени Президиума Верховного Совета СССР и Советского правительства.

Визит генерала де Голля в СССР и беседы, которые состоялись в связи с этим визитом, являются фундаментальным вкладом в развитие согласия между Францией и Советским Союзом, между французским и советским народами. Таким образом, этим было укреплено возрождающееся чувство доверия в Европе, которая должна еще больше проявить свою традиционную роль очага цивилизации и предпринимать совместные действия в интересах прогресса и мира во всем мире.

Президент Французской Республики

Глава Президиума Верховного Совета СССР

Москва, 30 июня 1966 года

Приложение IV

Речь, произнесенная де Голлем на советском телевидении 30 июня 1966 г.[183]

Визит в вашу страну, который я только что завершил, это – визит, который вечная Франция наносит вечной России. С очень давних времен, когда две наши нации еще только зарождались, они никогда не прекращали испытывать друг к другу интерес и совершенно особенное притяжение. Русские всегда были очень популярны во Франции. Потому, приехав к вам, я почувствовал, что мой визит и ваш прием были вдохновлены обоюдным уважением и сердечностью, которые не ослабли ни с течением времени, ни вследствие прошедших войн или различий в системах правления, ни в связи с противоречиями, недавно возникшими из-за разделения мира. Напротив, я считаю, что наши связи укрепляются по мере накопленного опыта и пережитых испытаний. Вот почему, посещая Москву, Новосибирск, Ленинград, Киев, Волгоград, пролетая над вашими равнинами, вашими лесами, вашими горами, встречая ваших мужчин, ваших женщин, ваших детей, я был переполнен чувством, вдохновленным мне самими глубинами Истории.

Это чувство очень глубоко живет во мне и сейчас. Потому я и нахожусь сейчас перед вами, чтобы приветствовать русский народ от имени французского народа. После огромных изменений, вызванных у вас вашей революцией почти пятьдесят лет назад и стоивших огромных жертв и усилий; затем – после ужасной трагедии, которой стала для вас выигранная более двадцати лет назад война, сыгранная вами роль в которой подняла Советский Союз на наивысшую ступень силы и славы; наконец, после успешного восстановления, которому предшествовали ужасные разрушения, мы видим вас в добром здравии, полными сил, продвигающимися вперед по всем фронтам вплоть до того, что вы уже готовы послать ваших космонавтов на Луну. К тому же французский народ оценивает ваши заслуги и успехи, осознавая все их значение. Поскольку на протяжении уже почти двух веков он также переживал потрясения великих битв, иностранных вторжений и революций; он также понес в ходе двух мировых войн, а затем с большим трудом восстановил огромные человеческие и материальные потери; в данный же момент он также переживает глубокое экономическое, научное и техническое обновление. Безусловно, мы с вами добиваемся этих целей не аналогичными способами и часто используем очень разные средства. Но в целом ваша и наша судьбы – очень схожи и связаны между собой. Советский и французский народ могут пожать друг другу руку.

Это значит, что в сегодняшнем мире и в настоящий момент наши страны должны совместно работать над множеством дел первостепенной значимости. Эти дела – совсем не разрушительного или угрожающего характера, а конструктивного и миролюбивого. В первую очередь речь идет о стимулировании развития каждой из наших двух стран посредством увеличения обмена информацией во всех областях. Действительно, если эти две страны, Франция и Советский Союз, каждая со своей стороны, обладают достаточными средствами для нормального существования, очевидно, что взаимопомощь принесет им много выгод. Речь идет о том, чтобы целенаправленно организовать и проводить в жизнь: разрядку, союз и сотрудничество во всей Европе, чтобы она сама обеспечила собственную безопасность после стольких сражений, разрухи и страданий. Тут речь идет о том, чтобы наш старый континент – объединенный, а не разделенный – вновь занял достойное место, которое по праву ему принадлежит, ради стабильности, прогресса и мира во всем мире.

Всем мужчинам и женщинам, которые меня слушают и видят, от всего сердца выражаю мою благодарность за чудный прием, оказанный мне народом и его руководителями. Каждой и каждому из вас желаю всего лучшего для его жизни, для жизни ваших близких и вашей страны. Всем вам я говорю, что новая Франция – друг новой России.

Да здравствует Советский Союз!

Да здравствует дружба России и Франции!

1

Herberstein S., von. Rerum moscoviti carum commentarii. Vienne, 1549.

2

Margeret J. L’État présent de l’Empire de la Russie et Grand-Duché de Moscovie avec ce qui s’est passé de mémorable depuis l’an 1590 jusqu’à l’an 1606. Paris, 1607, 1669.

3

Relation du voyage d’Adam Olearius en Moscovie, Tartarie et Perse. Paris, 1659 (пер. с нем.).

4

Leonor J., sieur de Grimarest. Les Campagnes de Charles XII roi de Suède. Paris, 1705–1711. T. III.

5

Lortholary A. Le Mirage russe en France au XVIIIe siècle. Paris: Vrin, 1951. P. 19.

6

Цит. по замечательной работе Мишеля Нике: Niqueux M. L’Occident vu de Russie. Paris: Institut d’Études slaves, 2016. P. 23.

7

Amouroux H. Le 18 juin 40. Paris: Fayard, 1964. P. 327.

8

Gaulle C., de. L’Appel // Mémoires. Paris: Gallimard, 2000. P. 82.

9

Ibid.

10

Gaulle Y., de. Un autre regard sur mon grand-père Charles de Gaulle. Paris: Plon, 2016. P. 179.

11

Gaulle C., de. Mémoires. P. 80–81.

12

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, la mésentente cordiale. Paris: Perrin, 1981. P. 86.

13

См. превосходное изложение этих событий Эриком Русселем: Roussel É. Charles de Gaulle. Paris: Gallimard, 2002. P. 186–189.

14

Молотов в выступлении по радио заклеймил нападение как акт «беспримерного вероломства». См.: Conquest R. Staline. Paris: Odile Jacob, 1999. P. 259.

15

Gaulle C., de. Mémoires. P. 195 sqq.

16

См. содержательную статью Франсуа Левека в сборнике «Де Голль и Россия» под ред. М. Вайсса: Lévêque F. Les relations entre l’Union Soviétique et la France libre // De Gaulle et la Russie / dir. par M. Vaïsse. Paris: CNRS éditions, 2006. P. 19 sqq.

17

Crémieux-Brilhac J.-L. La France libre. Paris: Gallimard, 1996. P. 319 sqq.

18

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны, 1941–1945: Документы и материалы: В 2 т. М., 1983. Т. 1. С. 48.

19

Maïski I. Journal, 1932–1943. Paris: Les Belles Lettres, 2017.

20

Ibid. P. 412, 531, 570–571, 642, 685, 690, 693, 695.

21

Что касается этого пункта, Ж.-Л. Кремье-Брийак (Crémieux-Brilhac J.-L. La France libre. P. 322) указывает, что де Голль постоянно жаловался Майскому на англичан.

22

Цит. по: Lévêque F. Les relations entre l’Union Soviétique et la France libre. P. 26. См. также письмо де Голля Майскому от 26 сентября 1941 г.: Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 52.

23

Le Komintern et la Seconde Guerre mondiale. 2 vol. Moscou, 1994–1998. T. I. P. 101.

24

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 62–63.

25

Запись беседы Богомолова с де Голлем от 6 июня 1942 г.: Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 96.

26

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’abîme, 1939–1945. Paris: Imprimerie Nationale, 1982. T. I. P. 350.

27

Коммюнике советского правительства, 29 сентября 1942 г.: Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 119. Письмо Дежана Майскому, 26 сентября 1942 г.: Там же. С. 118–119.

28

Телеграмма Гарро, 9 августа 1942 г. Цит. по: Lévêque F. Les relations entre l’Union Soviétique et la France libre. P. 39.

29

Выдержка из донесения Андре Марти Димитрову: Roussel É. Charles de Gaulle. P. 376–377.

30

Телеграмма Богомолова от 9 декабря 1941 г. и телеграмма Молотова Богомолову от 27 декабря 1941 г.: Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 59–60.

31

Gaulle C., de. Mémoires. P. 554.

32

Gaulle C., de. Mémoires. P. 554.

33

Телеграмма Массильи, адресованная Бидо, 28 октября 1944 г.: Documents diplomatiques français (далее: DDF) II. 1944. P. 270.

34

Телеграмма Гарро, адресованная Бидо, 16 ноября 1944 г.: Ibid.

35

Gaulle C., de. Mémoires. P. 640.

36

Lacouture J. De Gaulle. 3 vol. Paris: Le Seuil, 1984–1986. T. II. P. 85.

37

Телеграмма Шовеля, 24 октября 1944 г.: DDF II. 1944. P. 155. Телеграмма Жака-Эмиля Пари, адресованная Бидо, 7 ноября 1944 г.: Ibid. P. 212. Согласно последней, это признание – «следствие британской инициативы», и подтолкнул к нему Рузвельта Черчилль.

38

Телеграмма Оппено, адресованная Массильи: Ibid. P. 128. О назначении Массильи в Комиссию, 21 ноября 1944 г.: Ibid. P. 295–296.

39

DDF II. 1944. P. 325.

40

Laloy J. À Moscou entre Staline et de Gaulle // Revue des études slaves. 1982. T. 54.

41

Телеграмма Гарро № 761, 1 декабря 1944 г.: Archives diplomatiques. 288 PAAP 175 (находится в обработке).

42

Служебная записка управления по делам Европы МИД генералу де Голлю: DDF II. 1944. P. 169–171.

43

Служебная записка управления, 22 ноября 1944 г.: DDF II. 1944. P. 307–308.

44

Служебная записка Этьена Бюрена де Розье генералу де Голлю: Ibid. P. 192–193.

45

Gaulle C., de. Mémoires. P. 645.

46

Ibid. P. 647.

47

Ibid. P. 648.

48

Отчет об этой встрече см.: DDF II. 1944. P. 350–353.

49

Полный текст см.: DDF II. 1944. P. 375–389.

50

Gaulle C., de. Mémoires. P. 649.

51

DDF II. 1944. P. 382; Gaulle C., de. Mémoires. P. 651.

52

DDF II. 1944. P. 390–391.

53

Gaulle C., de. Mémoires. P. 657.

54

Gaulle C., de. Mémoires. P. 654–655. Протокол встречи де Голля и Богомолова 7 декабря, вел Бюрен де Розье: DDF II. 1944. P. 410–411.

55

DDF II. 1944. P. 419–423.

56

Gaulle C., de. Mémoires. P. 656. Протокол встречи, который вел Бюрен де Розье: DDF II. 1944 P. 429–432.

57

Gaulle C., de. Mémoires. P. 660.

58

См. текст договора в Приложении I, с. 185–187.

59

См.: Stettinius E. Yalta, Roosevelt et les Russes. Paris, 1951.

60

DDF II. 1944. P. 419.

61

Laloy J. Á Moscou entre Staline et de Gaulle. P. 149.

62

Lacouture J. De Gaulle. T. II. P. 95.

63

Служебная записка Бюрена де Розье генералу де Голлю: DDF II. 1944. P. 192–193.

64

Телеграмма Массильи, адресованная Бидо, 28 октября 1944 г.: DDF II. 1944. P. 181.

65

Реакцию Бюрена де Розье на критику Лалуа см.: À propos du 40e anniversaire du pacte franco-soviétique // Espoir. 1985. No50. P. 65–66.

66

Меморандум Жоржа Бидо, 15 января 1945 г.: DDF I. 1945. P. 35–36.

67

Встреча де Голля с Гопкинсом и Бидо с Гопкинсом в тот же день: DDF I. 1945. P. 120–123, 123–127.

68

Lacouture J. De Gaulle. T. II. P. 99.

69

О встрече, на которую ссылается Лакутюр, см.: DDF I. 1945. P. 373–380.

70

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 295–296.

71

Телеграмма Гарро, адресованная Бидо, 19 февраля 1945 г.: DDF I. P. 226–227.

72

Циркуляр Бидо от 8 августа 1945 г.: DDF II. 1945. P. 238–242.

73

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 254–255.

74

Телеграмма Катру, адресованная Бидо, 20 марта 1945 г.: DDF I. 1945. P. 373–377.

75

DDF II. 1945. P. 935–938.

76

Morelle C. La dénonciation du pacte franco-soviétique // De Gaulle et la Russie. P. 178.

77

Цит. по: Lacouture J. De Gaulle. 3 vol. Paris: Le Seuil, 1984–1986. T. III. P. 429.

78

Интервью автора с Аленом Пейрефитом, ноябрь 1990 г.

79

Seydoux R. Mémoires d’outre-Rhin. Paris: Grasset, 1975. P. 224.

80

Цит. по: Roussel É. Charles de Gaulle. Paris: Gallimard, 2002. P. 642.

81

Цит. по: Vaïsse M. La Grandeur: Politique étrangère du général de Gaulle, 1958–1969. Paris: Fayard, 1998. P. 268.

82

Ibid. P. 269.

83

Fontaine A. La Tache rouge. Paris: Éditions de la Martinière, 2004. P. 275.

84

DDF. 1959. Annexes.

85

Kissinger H. Diplomatie. Paris: Fayard, 1996. P. 438; Fontaine A. La Tache rouge. P. 275.

86

La France et l’arrêt des explosions nucléaires // DDF I. 1960. P. 35–36.

87

Mémoires d’espoir. P. 1084.

88

Ibid. P. 1085.

89

Ibid. P. 1086.

90

Gaulle C., de. Mémoires. Paris: Gallimard, 2000. P. 1079–1080.

91

DDF I. 1960. P. 379–385.

92

DDF I. 1960. P. 384–385.

93

Разговор автора с Юрием Дубининым, 7 мая 1991 г.

94

В пересказе Эрве Альфана, цит. по: Lacouture J. De Gaulle. T. III. P. 387.

95

Заявление ТАСС от 9 сентября 1959 г. и китайская реакция от 27 февраля 1963 г.: Peking Review. 1963. No. 9, 45.

96

DDF I. 1960. P. 568–573.

97

Цит. по: Lacouture J. De Gaulle. T. III. P. 391.

98

Fontaine A. Histoire de la guerre froide. Paris: Fayard, 1966. T. II. P. 385.

99

Fleming D. F. The Cold War and Its Origins. London: Doubleday, 1961. Vol. I. Цит. по: Fontaine A. La Tache rouge. P. 283.

100

Протоколы саммита и встреч см.: DDF I. 1960. P. 659–679.

101

СССР и страны Африки, 1946–1962: Документы и материалы. М., 1963. Т. 2. С. 405 и далее.

102

Schlesinger A. M. Les Mille Jours de Kennedy. Paris: Denoël, 1966. P. 359.

103

Цит. по: Vaïsse M. La Grandeur. P. 280.

104

Эта тема тщательно проработана русским историком Евгенией Обичкиной, см.: De Gaulle et la Russie / dir. par M. Vaïsse. Paris: CNRS éditions, 2006. P. 226–230.

105

Правдa. 1962. 20 марта.

106

Письмо от 17 февраля 1962 г.: Gaulle C., de. Lettres, notes et carnets. Paris, 1980–1988. P. 210–212.

107

См.: L’Europe et la crise de Cuba / dir. par M. Vaïsse. Paris: Armard Colin, 1993.

108

L’Europe et la crise de Cuba. P. 152.

109

Письмо де Голля Кеннеди, 1 декабря 1962 г.: Gaulle C., de. Lettres, notes et carnets. P. 278–279.

110

DDF II. 1962. P. 192.

111

Генерал де Голль – Виноградову, 12 июля 1963 г.: DDF II. 1963. N° 20.

112

Vaïsse M. La France et le traité de Moscou // Revue d’Histoire diplomatique. 1993. N° 1. P. 49 sqq.

113

Kennedy R. Thirteen Days: A Memoir of the Cuba Missile Crisis. Paperback, 1969. P. 107–108; Abel É. The Missile Crisis. Philadelphia, 1966. P. 36.

114

10 ноября 1959 г.: Gaulle C., de. Discours et messages. Paris, 1970. T. III. P. 130; Idem. Mémoires d’espoir. P. 1074.

115

Bortoli G. Une si longue bienveillance: Les Français et l’URSS, 1944–1991. Paris: Plon, 1994. P. 96–97; личные записи автора в ходе беседы с Жоржем Бортоли, Киев, июль 1992 г.

116

Коммюнике Центрального комитета КПСС: Правда. 1964. 15 окт.

117

Scinteia. 1964. 23 avril.

118

Puaux F. Entretiens avec Maurice Vaïsse: Archives diplomatiques. A034 (31 октября 1989 г.).

119

Ср. исследование Шанталь Морелль о денонсации франко-советского договора в сб.: De Gaulle et la Russie. P. 174–180.

120

Полное досье по этому вопросу: Le Monde. 1965. 24 mars.

121

Встреча де Голля и Виноградова, 25 января 1965 г.: DDF I. 1965. P. 94.

122

Встреча де Голля с Громыко, 27 апреля 1965 г.: DDF I. 1965. P. 489–496.

123

DDF I. 1965. P. 496–499.

124

Протокол беседы цит. по: DDF I. 1965. P. 491.

125

Текст см.: L’Année politique 1965. P. 435–442. Комментарий Косыгина по поводу этого высказывания в телеграмме послу в Москве от 11 сентября 1965 г.: DDF II. 1965. P. 319–320.

126

Larcan A. L’Europe de l’Atlantique a l’Oural // De Gaulle et la Russie. P. 286 sqq. А прежде всего: Charles de Gaulle: Une certaine idée de l’Europe. Paris: Bartillat, 1999.

127

Mémoires d’espoir. P. 1057–1058. Об этом решении см. также замечательный труд Ги де Кармуа: Carmoy G., de. Les Politiques étrangères de la France (в частности, с. 370).

128

Bozo F. Deux stratégies pour l’Europe. Paris: Plon, 1966. P. 263.

129

Телеграмма посла Франции в Бонне министру, 11 сентября 1965 г.: DDF II. 1965. P. 318–319.

130

Текст в телеграмме министра послу в США, г-ну Люсе, 7 марта 1966 г.: DDF I. 1966. P. 381–382.

131

«Министр добавил, что на следующей неделе официальная нота будет передана всем странам – членам Договора» (телеграмма министра г-ну Люсе, 8 марта 1966 г.: DDF I. 1966. P. 389–391; тексты, о которых идет речь, следуют далее).

132

Цит. по: Vaïsse M. La Grandeur: Politique étrangère du général de Gaulle, 1958–1969. Paris: Fayard, 1998. P. 388.

133

Служебная записка департамента Восточной Европы, 19 мая 1966 г.: DDF I. 1966. P. 844–849.

134

Телеграмма Боде Бюрену де Розье: Архив Министерства иностранных дел. № 1850.53 (185). См. проект программы, направленный Боде Бюрену де Розье 26 апреля 1966 г.: Там же. № 1813.36 (177). Исправленная и окончательная версия программы от 30 апреля 1966 г., подписанная Бернаром Дюраном, направленная Бюрену де Розье: Там же. 524–529 (186).

135

Липкин М. Визит Шарля де Голля в Советский Союз и вопросы внешнеполитической стратегии Москвы в 1966–1969 гг. // Quaestio Rossica. 2016. Т. IV. С. 261–274.

136

См. текст коммюнике в Приложении II, с. 188–191.

137

Беседа автора с Жаном Лалуа в Париже, июль 1966 г.

138

Телеграмма Боде, 9 января 1966 г.: DDF I. 1966. P. 46.

139

Жорж Бортоли, живший в СССР, хорошо говоривший на русском языке и бывший отличным наблюдателем, подтверждает этот успех у публики. См.: Bortoli G. Une si longue bienveillance. P. 122–125.

140

Телеграмма Боде от 22 июня 1966 г.: DDF II. 1966. P. 134.

141

Ibid. P. 135.

142

Телеграмма Боде Кув де Мюрвилю, 22 июня 1966 г.: DDF II. 1966. P. 137.

143

Телеграмма Боде Кув де Мюрвилю, 29 июня 1966 г.: DDF II. 1966. P. 169.

144

Ibid. P. 170.

145

См. текст декларации в Приложении III, с. 192–196.

146

Липкин М. Визит Шарля де Голля в Советский Союз и вопросы внешнеполитической стратегии Москвы в 1966–1969 гг. С. 267.

147

Цитату Кув де Мюрвиля: «Самое яркое событие – то, что визит вообще состоялся», – см.: Vianson-Ponté P. Histoire de la république gaullienne. Paris: Fayard, 1980. T. II. P. 217. См. также: Chevchenko A. Rupture avec Moscou. Paris: Payot, 1985. P. 164.

148

Rey M.-P. La Tentation du rapprochement: France et URSS à l’heure de la détente, 1964–1974. Paris: Publications de la Sorbonne, 1991. P. 46–48.

149

Lacouture J. De Gaulle. 3 vol. Paris: Le Seuil, 1984–1986. T. III. P. 499 sqq.

150

Встреча де Голля и Косыгина, 1 июля 1967 г.: DDF I. 1967. P. 852.

151

Отчет о переговорах: DDF II. 1965. P. 327–332.

152

Ibid. P. 330.

153

Переговоры де Голля и Клишко, 13 мая 1966 г.: DDF I. 1966. P. 849–855.

154

Puaux F. Entretiens avec Maurice Vaïsse. P. 15.

155

Ibid.

156

Flohic F. Souvenirs d’Outre-Gaulle. Paris: Plon, 1979. P. 198.

157

Переговоры де Голля и Чаушеску, 14 мая 1968 г. (отчет): DDF I. 1968. P. 784.

158

Ibid. P. 786.

159

Washington Post. 1968. 19 May.

160

Цит. по: Lacouture J. De Gaulle. T. III. P. 547.

161

Fontaine A. Un seul lit pour deux rêves: Histoire de la détente, 1962–1981. Paris: Fayard, 1981. P. 138.

162

Boissieu A., de. Pour servir le Général, 1946–1970. Paris: Plon, 1982. P. 208.

163

Alphand H. L’Étonnement d’être: Journal, 1938–1973. Paris: Fayard, 1997. P. 513.

164

Wormser O. L’occupation de la Tchécoslovaquie vue de Moscou // Revue des Deux Mondes. 1978. P. 590–595. Цит. по: Roussel É. Charles de Gaulle. Paris: Gallimard, 2002. P. 890.

165

Alphand H. L’Étonnement d’être. P. 512.

166

Froment-Meurice H. Journal de Moscou. Paris: Armand Colin, 2011.

167

Ibid. P. 346–347.

168

Vaïsse M. La Grandeur. P. 447.

169

DM V. 1966–1969. P. 334, 355.

170

Manac’h É. Mémoires d’extrême-Asie. Paris: Fayard, 1977. P. 34.

171

Цит. по: Rey M.-P. La Tentation du rapprochement. P. 66.

172

Le Monde. 1968. 27 novembre.

173

Цит. по: Vaïsse M. La Grandeur. P. 612.

174

Brandt W. La Paix en Europe. Paris: Albin Michel, 1969. P. 151.

175

Kissinger H. À la Maison-Blanche. Paris: Fayard, 1996. T. I. P. 130.

176

Ibid. P. 190.

177

Nixon R. Mémoires. Paris: Stanké, 1978. P. 268–269.

178

Le Figaro. 1965. 9 fevrier – 15 avril.

179

Valéry P. Oeuvres. Paris: Gallimard, 1960. P. 999.

180

Archives diplomatiques. TRA194400/24/001.

181

Archives diplomatiques. Série URSS 208QONT/2671, временный номер (в процессе переклассификации).

182

Archives diplomatiques. URSS 208QONT/2672 (в процессе переклассификации).

183

Archives diplomatiques. URSS 208QONT/2672 (в процессе переклассификации).

Content

Элен Каррер д’Анкосс
Генерал де Голль и Россия

Предисловие

Введение Франция – Россия: груз прошлого

I Де Голль – Сталин. Тыловой союз

Де Голль – Черчилль: непростые отношения

22 июня 1941 года. Поворот на Восток

Глава Временного правительства

Возвращение ранга

Великое разочарование: Ялта

Пора охлаждения

II Коннетабль и мужик. Диалог равных

Изменившийся мир

Чего ждать после Сталина?

Берлинский кризис: «бастион» де Голля

«Добродушный мужик» открывает Францию

Провал саммита

Стена, разделившая Берлин

Карибский кризис

Разрядка «по-деголлевски»

III Покончить с Ялтинской системой: разрядка

Частичный выход из НАТО: решение, приведшее в смятение

Поездка в СССР: курс на разрядку

Совместная декларация: вызов Ялтинской системе

Шестидневная война

Восточноевропейская дипломатия в борьбе за разрядку

«Второй Пражский переворот»: конец иллюзий

Дипломатия, основанная на большем консенсусе

Заключение

Библиография

Приложения

Приложение I Договор о союзе и взаимной помощи между Французской Республикой и Союзом Советских Социалистических Республик

Приложение II Проект франко-советского коммюнике, предложенный Эрве Альфаном, Генеральным секретарем Министерства иностранных дел, 6 июня 1966 г

Приложение III Франко-советская декларация (30 июня 1966 г.)

Приложение IV Речь, произнесенная де Голлем на советском телевидении 30 июня 1966 г.

1