Элен Каррер д'Анкосс

Россия и Франция. От Петра Великого до Ленина

© Librairie Arthème Fayard, 2019

© Пешков А. А., Чувирова О. А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Политическая энциклопедия», 2021

Пролог

История трехвековых отношений, которые столько раз сближали, объединяли, противопоставляли и примиряли Россию и Францию, – настоящий захватывающий роман!

Их начало складывалось многообещающе. В ХI веке прекрасная княжна Анна Ярославна приехала из Киева в далекие края, чтобы стать женой французского короля Генриха I. Отец принцессы Ярослав Мудрый, замечательный правитель, превратил свой стольный град Киев, знаменитый четырьмя сотнями церквей с великолепными фресками, в соперника Константинополя. Богатство его государства, могущество, но также щедрость князя, поскольку он открывал двери всем изгнанникам, бежавшим из своих стран, обеспечили ему почетное место среди правителей-современников. Потому союз со столь славной семьей интересовал всех европейских суверенов, и, выдав замуж за короля Франции одну из дочерей, Ярослав вскоре дал согласие на браки двух других: Елизаветы с королем Норвегии и Анастасии с королем Венгрии. В то время Киев был одним из самых уважаемых и процветающих городов Европы, о чем свидетельствуют слова Анны, которая по прибытии в Компьень с ностальгией упоминала о его великолепии и не скрывала растерянности перед лицом еще грубых нравов французского двора.

Однако великолепие Киева просуществовало недолго. Сразу же после смерти Ярослава имущественные распри уничтожили его наследие. В течение двух веков около 200 князей боролись за земли, которые объединил Ярослав; в результате Киевское княжество утратило свое единство и блеск. Безусловно, подобные усобицы были свойственны не только русским землям, в ту же эпоху и Западная Европа оказалась во власти феодальной анархии. Но в Киеве и в Северо-Восточной Руси последствия этих бедствий усугубила вторая катастрофа – монголо-татарское нашествие, которое продлилось два с половиной века. Оно искусственно отделило Россию от Европы, частью которой она всегда являлась. А в период, когда Россия переживала века изоляции, Европа пробуждалась. Во Франции замечательные короли, Карл VII и Людовик XI, прилагали все усилия для создания сильного государства. Европейская цивилизация, славная не только французскими государями, но и католическими монархами Испании, династией Тюдоров в Англии, правителями Австрии, вступила в полосу невероятного роста.

Россия же очень отстала от европейского возрождения. Лишь в середине XV века первый ее государь приступил к процессу объединения территорий, готовя в перспективе изгнание татар. Проводником медленного восстановления выступил Иван III, который начал с подчинения своей власти всех непокорных князей. Он взял в жены Софью Палеолог, племянницу последнего императора Византии Константина, и претендовал на статус наследника византийских императоров. Кроме такого «обращения к авторитету» (аrgumentum ad verecundiam), его женитьба принесла России еще одно большое преимущество: привлекла туда множество иностранцев, прежде всего греков и итальянцев, – архитекторов, военных инженеров, артиллеристов, которые дали русским столь недостающие им знания и открыли дверь во внешний мир, бывший до того момента для них загадкой.

Таким образом, Ивану III, чью деятельность часто сравнивали с деятельностью Людовика XI, и его наследнику Василию удалось вернуть России независимость, построить жизнеспособное государство, которое будет быстро набирать силу, но прежде всего вернуть потерянную за столетия татарского ига идентичность. Этот прорыв мог бы принести России признание ее существования и возвращение в Европу.

Но признание не приходило. Европейцев мало интересовала страна, которая с давних пор была для них terra incognita, а сами русские не решались на сближение с Европой. Русские правители не разрешали своим подданным выезжать за границу и не побуждали иностранных торговцев приезжать в Россию. Неосведомленность европейцев и недоверие русских стали причинами, по которым встреча России и Европы тогда не состоялась. Тем не менее с самого начала своего правления в 1505 году Василий, сын Ивана III, стремился положить конец изоляции России. Он отправил посольства во все европейские страны, за исключением Франции и Англии, что трудно объяснить. Однако решение открыть свою страну вовне, прорубить «окно в Европу», и в частности к Балтийскому морю (единственному доступному тогда для России), принадлежит его преемнику Ивану IV, известному под именем Ивана Грозного. Первой он хотел вовлечь в свой проект Англию – остров, населенный купцами и бесстрашными путешественниками, которые уже отваживались приближаться к границам России. Он предложил королеве Елизавете эксклюзивное право на ведение торговли в его стране в обмен на поддержку против двух соседей и извечных врагов России – Польши и Швеции. Предложение осталось без ответа. Зато Ивану IV удалось завязать диалог с Францией, как будто более перспективный. Генрих III ответил на российские авансы отправкой к царю французских негоциантов с рекомендательным письмом, подтверждающим его стремление установить плодотворные отношения между двумя странами. Окончательный результат получился не столь впечатляющим, как ожидалось, но все же небезынтересным. Французские купцы прониклись интересом и к России, и к полученным там предложениям и решили обосноваться в Москве. Не это ли положило начало французскому присутствию в России?

К несчастью, первые шаги в установлении франко-русских отношений, если не считать упомянутого королевского брака, не получили продолжения из-за внутренней смуты, которая в очередной раз опустошила Россию, приведя государство и страну на край пропасти. Эта смута возникла в связи с кончиной Ивана Грозного, который во второй половине своего царствования свел на нет предшествующие достижения страны и разрушил государственные структуры. К итогам этого ужасного периода нужно добавить, что тогда он ввел в России крепостное право, ставшее для нее в будущем огромной проблемой.

Но «смутное время» закончилось национальным подъемом, приведшим к восстановлению мира внутри страны и выбору новой династии – Романовых.

С появлением на исторической сцене Романовых в 1613 году Россия вновь обретает самостоятельное существование и очень скоро проявляет стремление к налаживанию связей с Западом, хотя первые шаги делает осторожно. Со своей стороны, западные государства также поворачиваются к России. Первой реагирует Англия, прося царя предоставить ей право пользования дорогами, ведущими в Персию и Индию. Царь Михаил посоветовался с московскими купцами; те возразили, что не выдержат конкуренции с англичанами, если последние получат подобную привилегию без денежной компенсации. Англичане не собирались платить, и переговоры были прерваны.

И снова завязываются и благоприятно складываются отношения с Францией. В 1615 году царь отправил посланника ко двору Людовика XIII с известием о своем восхождении на трон и просьбой о помощи против Швеции и Польши. В 1629 году посол Дюге-Корменен прибыл в Москву для переговоров о праве на проезд в Персию, в котором было отказано английским торговцам, и в связи с этим завел речь о возможном политическом альянсе. «Его царское величество, – говорил он, – стоит во главе восточных стран православного вероисповедания. Людовик, король Франции, – во главе южных стран. Если царь вступит в союз с королем, он значительно ослабит своих врагов. Поскольку император – в союзе с королем Польши, царь должен вступить в союз с королем Франции».

Если возможность торгового соглашения тогда обсуждалась, то политический союз, первый когда-либо рассматриваемый между Россией и Францией, не получил конкретизации, как и торговый договор. Хотя еще до Людовика XIII Генрих IV хотел установить отношения с Россией. Но осторожный Сюлли его разубедил.

В 1645 году на смену своему отцу Михаилу пришел царь Алексей. Как и Михаил, он взошел на трон очень молодым. Как и Михаилу, ему не хватало опыта. Но, как Михаил, он горел желанием завязать отношения с Европой. Дав согласие на просьбу казака Богдана Хмельницкого присоединить Малороссию (Украину) к России, царь приблизил территорию последней к Европе. Он завладел Киевом, колыбелью восточного христианства. По Андрусовскому договору, подписанному в 1667 году с Польшей, ставшей жертвой экспроприации, Россия приобретала власть над Киевом на 2 года, но в дальнейшем Москва не согласилась пересматривать свои права на это приобретение. Когда началась война с Польшей, вызванная присоединением Украины к России, царь Михаил отправил к королю Франции эмиссара, чтобы проинформировать его об этом и попросить помощи. В 1668 году ему на смену пришел другой посредник, имевший задачу предложить Людовику XIV установить с Россией регулярные отношения и открыть для французских кораблей порт Архангельск. Этот посланец, Петр Потемкин, старался убедить Кольбера в преимуществах российского предложения, но напрасно. Стоит ли удивляться, что разочарованная французской холодностью и сдержанным отношением французских купцов к ее предложению Россия под управлением царя Алексея обратилась тогда к Германии? О возрастающем влиянии немцев свидетельствовала процветавшая в Москве немецкая слобода.

Для понимания трудностей в налаживании франко-русских отношений следует проанализировать, как каждая из сторон видела другую.

В глазах России Франция была символом могущества и европейского престижа, и в правление Людовика XIV этот образ достиг своего апогея. Сразу же после прихода к власти все русские цари искали контактов с Францией, ее поддержки, пытались установить с ней связи. Брак Генриха I и Анны Ярославны служил им рекомендацией и моделью отношений, которые они хотели построить. Однако, вопреки предоставляемым ими гарантиям в виде восстановления порядка внутри страны, укрепления государства и вновь приобретенной независимости, они постоянно встречали сдержанный прием. Для французов Россия находилась вне Европы и ее цивилизации, в лучшем случае она казалась им экзотической, но скорее варварской страной, как свидетельствовали редкие путешественники, с опаской доезжавшие до этих удаленных краев.

К разнице с трудом сближаемых представлений друг о друге добавляется еще один важнейший фактор – отношения Франции и России с некоторыми третьими европейскими странами. С периода Тридцатилетней войны Франции не давало покоя возрастающее могущество Габсбургов. Для противостояния им она построила систему союзов с тремя странами: Польшей, Швецией и Османской империей. Эти страны составляли для Франции «восточный барьер», который защищал ее от Габсбургов и отвлекал их внимание от Европы, развязывая Франции руки.

Между тем три названные страны соседствовали и с давних пор враждовали с Россией. Резюмируя ситуацию, столь важный для Франции «восточный барьер» включал закоренелых врагов российского государства и создавал очевидный фронт франко-российского противостояния.

В труде, посвященном внешней политике Людовика XV, Альбер Вандаль показал возникшую перед королем Франции дилемму, центральным вопросом которой были отношения с Россией. «Казалось, что ее [Россию] притягивает к нам врожденная симпатия», – цитирует Вандаль слова Сен-Симона по поводу посещения Версаля Петром Великим, «движимым одним неудержимым стремлением объединиться с нами». С тех пор Франция стояла перед выбором: «открыто заключить союз с Россией», который пришел бы на смену ее системе союзов со Швецией, Турцией и Польшей, или же сохранять верность традиционным альянсам и еще более укрепить их, «чтобы оттеснить Россию в ее пустыни и закрыть для нее доступ в цивилизованный мир». Долгое время Франция оставалась в нерешительности, что выдавало замешательство короля перед идеей сближения со столь отдаленной и с давних пор воспринимаемой как лежащая вне Европы страной. Однако эта растерянность пройдет со временем, как свидетельствует высказанное чуть более века спустя после визита Петра Великого Виктором Гюго мнение о России и ее месте в Европе: «Сегодня Франция, Англия и Россия – три европейских гиганта. После недавних потрясений в Европе каждый из этих колоссов ведет себя по-своему. Англия держится, Франция оправляется, Россия просыпается. Эта империя, еще совсем юная посреди старого континента, в этом веке растет с невероятной быстротой. Ее будущее окажет огромнейшее влияние на наше развитие. Не исключено, что придет день, когда ее варварство придаст новый импульс нашей цивилизации».

Да, немалый путь пройден от России – варварской страны, которую нужно «оттеснить в пустыни», до юной империи, способной вдохнуть в Европу новые жизненные силы. Первым на этот путь вступил Петр Великий, именно его неодолимое стремление к союзу с Францией, несмотря на частые препятствия, привело к утверждению европейской идентичности России и ее статуса европейской державы.

Глава 1. Петр Великий: Окно, прорубленное в Европу… и во Францию

С приходом к власти Петра Великого, чье правление кардинально изменит представление о России в Европе и ее отношения с большинством стран континента, начинается новая эпоха, отмеченная двумя исключительными монархами: Людовиком XIV во Франции и Петром Великим в России. Эти два политических деятеля будут господствовать на европейской политической сцене, но так ни разу и не встретятся.

В 1689 году 17-летний юноша восходит на русский трон. Петр Алексеевич Романов. Он пока еще не интересуется властью, но пылает страстью к военному искусству и кораблестроению. Сначала он управляет маленькими судами на прудах, расположенных на его землях. Но ему быстро надоедает возиться с фальшивым оружием и миниатюрными кораблями. Он хочет вести настоящую войну, и у него есть выбор между двумя врагами его страны: Швецией и Османской империей. Он выбирает вторую – турок, мусульман и союзников татар, господствовавших над Россией, о победе над которыми мечтал первый Романов – Михаил. Едва достигнув 22-летия, не имея иного опыта, кроме детских игр, он начинает завоевание Азова. И ему это удается. Взятие Азова в 1696 году – символ возрождения освобожденной от татар России, но еще более – державного будущего, которое открывает для нее выход к Черному морю. До этого момента Россия была заперта внутри континента; получив доступ к морю, она обретает возможность стать морской державой. Так Петр реализует первое из своих мечтаний.

Но он не останавливается на достигнутом. Сразу после его возвращения в Москву русский народ узнает о необычном проекте своего юного правителя. Он отправляет в Европу «великое посольство», включающее 250 человек, которые должны будут открыть этот далекий мир, столь отличный от их собственного, и вырвать у него секреты его мощи и процветания. Новость сопровождалась еще более невероятным слухом – сам царь намеревается участвовать в великом посольстве и не в качестве русского государя, но под вымышленным именем. Как можно вообразить, чтобы этот двухметровый великан сумел путешествовать инкогнито? Как представить себе, что царь России, страны всевозможных заговоров, жертвой которых уже бывал и он сам, мог покинуть свою страну на столь длительный период – 18 месяцев, как было объявлено?

Однако именно такие планы строил Петр Великий и начал осуществлять их сразу же после триумфа под Азовом. Для этого у него имелась неоспоримая причина. Одержав победу над Османской империей, следовало ее закрепить. России нужно было создавать союзы против турок. А также научиться у Европы технологиям, идеям, на которых основывался ее прогресс. И привезти в Россию людей, способных им обучать. В конечном итоге «великое посольство» станет для 24-летнего царя завершением образования и возможностью добиться признания России в Европе.

20 марта 1697 года столицу покидает процессия из 250 человек и неисчислимого количества саней и багажных телег, наполненных роскошными нарядами – соболями, расшитыми жемчугом и драгоценными камнями шелками для приемов и подарков. Затерянный в толпе путников царь, тем не менее, привлекает к себе внимание, и секрет его анонимности быстро разгадывается, но все принимающие его правители будут ее уважать. Петр пересекает Европу, Германию, Голландию, Англию, радушно принимаемый и чествуемый повсюду, везде открывая для себя и изучая что-то новое, как и хотел. Но в маршруте путешествия не хватает одной страны – Франции. Сен-Симон дает этому объяснение: король Людовик XIV не приветствовал визита Петра. Причина, приведенная Сен-Симоном, кажется более чем правдоподобной. В то время Людовик XIV господствует во всей Европе благодаря своим славе и могуществу, он – самая влиятельная фигура на континенте. Для него империя царей не является частью просвещенного мира, к которому он принадлежит, но в лучшем случае – осколком Средневековья. Более того, победы Петра Великого над Османской империей не на руку Людовику XIV. Нападение на одну из основ французской системы союзов поставило под сомнение его власть, посягнуло на всемогущество «Короля-Солнца».

Вдобавок путешественники из России пользуются во Франции дурной славой. Они – заносчивы, щепетильны в вопросах протокола и, возможно желая прикрыть свое невежество, отказываются следовать западным обычаям. Франция уже столкнулась с этим в 1687 году, когда царевна-регент Софья, сводная сестра Петра, отправила делегации в Голландию, Испанию и Францию. Во Франции эта экспедиция под руководством Якова Долгорукого обернулась полным фиаско. Как только она пересекла границу, все пошло наперекосяк. Чтобы решить финансовые затруднения, посланцы решили продать на рынке соболей, привезенных в подарок. Это обернулось оглушительным скандалом. Затем, очень гостеприимно встреченные у короля в Версале, они оставались там до последнего, отказываясь уходить. Наконец, вернувшись к себе, стали жаловаться, что их приняли недостойно, подвергли грубому обращению и презрению. Шум, поднявшийся вокруг беспокойной делегации, плохо знающей правила этикета, способствовал ухудшению отношений между Францией и Россией, и воспоминание об этом было еще свежо, когда во Франции узнали о путешествии Петра Великого.

К объяснению Сен-Симона можно добавить, что, возможно, и сам Петр не хотел посещать Францию. Он узнал об эпизоде с Долгоруким в его крайне враждебной по отношению к Франции версии, рассказанной посланцами и подчеркивающей презрительное отношение и плохое обращение, которым они подверглись в ходе визита. К тому же Людовик XIV сетовал на то, что царь воевал с Турцией, Петр же, со своей стороны, возмущался поддержкой, оказанной его противнику Францией, тем более необъяснимой в его глазах, что христианский правитель заключил союз с мусульманским государством против другого христианского государства. В XVII веке подобный альянс был неприемлем для России, считающей себя наследницей Византии.

Отношения с Францией после несостоявшейся встречи с «великим посольством» не имели никакой перспективы на улучшение, поскольку сразу же по возвращении домой Петр вступил в конфликт с другой составляющей французской системы союзов – Швецией, бросая новый вызов «Королю-Солнцу».

Отношения между Россией и Швецией были отвратительными уже в течение нескольких веков, поскольку обе страны соперничали за обладание побережьем Финского залива. Для России оно имело важнейшее значение, являясь ее ключом к Балтике. В XIII веке Швеция отняла у нее Карелию и ижорские земли. Царь Алексей, отец Петра, попытался их вернуть, но, ведя в тот момент войну с Польшей, не мог противостоять одновременно двум противникам. У Петра суть проблемы доступа к Балтийскому морю не вызывала сомнений: утраченные земли – русские, и их надо отвоевать. В 1700 году Швецией правил король Карл XII, 18-летний юноша, еще почти подросток, безо всякого опыта. Петр заключил, что настал момент вернуть потерянные территории. Вспыхнула Северная война. Ее начало сложилось благоприятно для Карла XII, который победил русских в битве при Нарве, но Петр терпеливо готовил продолжение боевых действий. С 1703 года, воспользовавшись амбициями своего противника в Польше, где Карл XII намеревался свергнуть с престола короля Августа, Петр сумел завоевать Ижору (Ингерманландию) и утвердиться на берегах Балтики. Вопреки всем усилиям, предпринятым для возвращения этих, как говорил Петр, русских территорий, Карл XII потерпел неудачу. Царь закрепил свой триумф, решив возвести свою столицу на берегах Балтики, у самых дверей Европы. Это оказалось масштабное и долгое предприятие. Город предстояло построить на болотах, не располагая в непосредственной близости никакими стройматериалами – ни камнем, ни древесиной, и силой переселить туда население, привыкшее к жизни в Москве. Однако несколько лет спустя Санкт-Петербург, город Петра, вознесся над унылым и враждебным пейзажем, казалось, навсегда обреченный оставаться пустынным.

Победы Петра Великого над Османской империей и Швецией потрясли политический расклад в Европе. Франция не может больше рассчитывать на Швецию для сдерживания Австрии, в то время как могущество Габсбургов непрерывно растет. Для выполнения этой функции ей нужен новый союзник, не время ли подумать о России? В 1710 году, после укрощения в Полтаве шведской державы, которая уже никогда не оправится от поражения, маркиз де Торси, занимавший в то время пост министра иностранных дел, попытался убедить своего короля, что Франции необходимо обратить взгляд на Россию и прекратить игнорировать ее при построении новой системы союзов. В этой новой системе он предложил добавить к России Польшу, Данию и Бранденбург. Но король оказывается непреклонным, отвергая саму идею составления новых альянсов.

В сентябре 1715 года смерть короля открывает новый период. И теперь необходимость пересмотреть отношения с Россией осознается всеми: вся Европа поворачивает свои взоры на эту так долго презираемую страну. Союз, предложенный Торси, начинает конкретизироваться. Король Польши Август II, изгнанный с трона Карлом XII и вернувший его благодаря поддержке России, приехал к царю для продления союзного договора, связывавшего его страну с Россией. В тот же момент Дания заявила о своей готовности начать войну со Швецией, и упоминалось даже о проекте брачного союза между дочерью императора Иосифа и Алексеем, сыном царя.

Осознавая возможности, которые новая политическая ситуация открывала для России, Петр Великий развернул настоящую операцию по завоеванию симпатий. Он предложил обсудить союз между Францией и Россией и заверил своих партнеров, что сможет включить в него Пруссию и Польшу. Он добавил, что эта коалиция не помешает развитию франко-английских и франко-голландских связей, которыми так дорожили в Версале. Он также предоставил гарантии России для обеспечения соблюдения Утрехтского мирного договора. Наконец, Петр заметил, что королевский брак между семилетним Людовиком XV и дочерью царя Елизаветой, которая была годом старше, мог бы придать союзу особенную силу. Предложение понравилось регенту, но вызвало враждебность кардинала Дюбуа, который работал над заключением нового союза с Англией и опасался, как бы переговоры с Россией не повредили его усилиям. Он писал регенту: «Если, утверждая царя, вы изгоните англичан и голландцев с берегов Балтики, вы навсегда станете врагом обеих этих наций». И добавил, что это означает принести настоящие и длительные союзы в жертву сомнительному альянсу, так как «здоровье короля шатко, а его сын – ненадежен».

Колебания Франции подтолкнули царя отправиться вести переговоры лично. Он выехал во Францию в мае 1717 года, совершив одновременно грандиозное и не оправдавшее надежд путешествие. Грандиозное, поскольку регент оказал все возможные почести и знаки внимания, подобающие уважаемому правителю. Петр и его свита из 60 придворных встретили роскошный прием, несмотря на то что Петр отклонил некоторые условия. Так, он не захотел жить в подготовленных для него апартаментах Лувра, предпочтя поселиться в отеле, где чувствовал себя свободнее и находил больше соответствия своим неприхотливым вкусам. Однако он встретился со всеми, кого хотел видеть, и посетил все места, которые его интересовали. После первых переговоров с регентом, состоявшихся два дня спустя после его приезда, царю нанес визит король-дитя. Об этом визите существует множество рассказов, но очень важно подчеркнуть близость, сразу же установившуюся между великим правителем, приводящим в трепет гигантом, по-отцовски взявшим ребенка на руки, и маленьким королем, который без тени волнения произнес перед ним подготовленную по случаю речь. Назавтра царь нанес ему ответный визит, где царила та же теплая обстановка. В письме супруге Екатерине царь рассказывает: «Король – чуть выше нашего дворцового карлика. Это очень приятный ребенок статью и лицом и достаточно умный для своего возраста». Семилетний король, которого царь также назвал «могущественной фигурой», вне всякого сомнения понравился русскому государю и подкрепил его намерение установить с ним семейные связи.

До прибытия в Париж царь выразил желание посетить вне протокола значительное количество мест и лиц. Регент дал согласие с условием, чтобы Петра, ради его безопасности, сопровождали солдаты королевской гвардии. Пожелания царя свидетельствовали о его неистощимой любознательности. Обсерватория, Ботанический сад, где росли более 2 500 видов растений, естественным образом притягивали его. Петр хотел посмотреть модели крепостей Вобана, а также Монетный двор, где при нем отлили золотую монету. Царя торжественно приняли в Сорбонне, представив ему проект объединения восточных церквей. Он передал его своим епископам с просьбой обдумать. Петра Великого мало привлекала роскошь восточной церкви, консервативный характер которой вызывал у него сожаление, но можно предположить, что проект объединения его заинтересовал. Он посетил Академию наук, чьи труды были ему знакомы. Там он собственноручно исправил карту своих провинций, которую ему показали; она до сих пор хранится в архивах академии в папке Петра Великого. Шесть месяцев спустя он с удовольствием узнал, что избран членом этой выдающейся корпорации. Он также посещал наугад, по воле своих случайных прогулок, ремесленные лавки и, любопытный до всего, долго расспрашивал их хозяев об их технологиях и товарах. Всех, кто сталкивался с ним, поражала его жажда знаний. Состоялись у него и весьма знаменательные встречи. 3 июня царь посетил Версаль, переночевав в Трианоне. Он выразил желание повидаться с мадам де Ментенон, которая после смерти Людовика XIV ушла в монастырь, основанный ею в Сен-Сире. Французам, пораженным его просьбой, он заявил: «Она оказала огромные услуги королю и стране». Петр Великий нанес визиты множеству членов королевской семьи и представителей аристократии. Например, Мадам, матери регента, которая признала шарм своего гостя, подчеркнув, однако, что немецкий он знает очень слабо; герцогине Беррийской, пригласившей его в Люксембургский дворец. Но подобным приемам, строго ограниченным правилами этикета, Петр Великий предпочитал беседы с «заслуженными людьми», с которыми говорил об их профессии и повседневной жизни. Он также побывал в казармах, больницах и всякого рода учреждениях, где, по его представлениям, мог научиться у своих собеседников средствам и способам в дальнейшем улучшить жизнь соотечественников. Именно в этих целях перед отъездом из столицы, с присущей ему любознательностью, он захотел принять участие в операции по удалению катаракты.

Наконец, по дороге домой он остановился в Реймсе, где ему показали Евангелие, написанное на старославянском языке, которое Анна привезла из Киева на свою свадьбу. С тех пор короли Франции в день помазания давали торжественную клятву на этом ценнейшем символе первого союза между Францией и Россией.

Петр оставил во Франции замечательную память о себе, о чем свидетельствует Сен-Симон: «Во Франции не забудут этого царя, столь глубоко и по-настоящему великого, чья самобытность и редкое разнообразие больших талантов и ценных достоинств навсегда превратят его в монарха, достойного самого большого восхищения вплоть до наших самых отдаленных потомков, несмотря на серьезные недостатки, связанные с его варварским происхождением, его страной и его образованием». Но удивлялась не только принимающая сторона. Пересекая страну, Петр Великий пришел в изумление при виде нищеты крестьян, замеченной им пропасти между столь впечатляющей роскошью и изобилием в столице и бедностью народа. Он даже спросил вслух, сколько времени сможет продержаться подобная система…

По дороге домой он остановился в Амстердаме. Именно там русские и французские дипломаты собирались вести переговоры о политических и торговых соглашениях между двумя странами. Секретная статья политического соглашения доверяла Франции роль посредника между Россией и Швецией и гаранта мира между ними. Внешне путешествие царя заканчивалось серьезным дипломатическим успехом, результаты которого, однако, не спешили проявиться. Вдобавок Петра Великого серьезно разочаровал провал важного для него проекта. По завершении поездки он надеялся привезти в Россию французских специалистов в разных областях. За два десятилетия до этого «великое посольство» позволило ему привлечь в Россию большое количество немцев и голландцев, которые содействовали его проекту модернизации. Он надеялся провести ту же операцию в ходе своего пребывания во Франции, но его собеседники отнеслись к данной идее сдержанно, не понимая смысла создания в России французской общины, которая несла бы туда свои знания, но прежде всего французские идеи и дух. Таким образом, в России не возникло «французской слободы» наподобие немецкой, и это сказалось на влиянии Франции в России. Возможно, такая сдержанность объяснялась желанием Франции сохранить связи со Швецией, но еще более того (в этом состояла суть дипломатии Дюбуа) – желанием не задевать Англию. «Потом пришлось долго раскаиваться, что мы поддались гибельным чарам Англии и так по-дурацки презрели Россию», – не очень дипломатично замечает Сен-Симон.

Вопреки колебаниям Версаля относительно политического союза, после этого путешествия дипломатические отношения между двумя странами начинают оформляться. Они обменялись послами: Куракин, затем Василий Долгорукий в Париже, Кампредон в Санкт-Петербурге.

Переговоры должны были продолжаться, но все изменила смерть Карла XII, убитого в ходе норвежской кампании в 1718 году. Русско-шведская война возобновилась и закончилась в 1721 году триумфом русской армии. Помощь, оказанная английским флотом противникам России, оказалась бесполезной. Ништадтский мир, подписанный в 1721 году, принес России Ливонию, Эстонию, Ижору, часть Финляндии и Карелии. По мнению Франции, именно она способствовала установлению мира и помогла России в качестве посредника. На самом же деле к результатам Ништадтского мира привели прежде всего военные успехи Петра Великого, и он это знал. Амстердамский договор 1717 года, но особенно Ништадтский мир свидетельствовали о силе России и ее неоспоримом месте в европейской политической системе.

В ходе грандиозной церемонии, организованной в русской столице для празднования победы, Петр Великий оказывал особое внимание французскому послу. Он встретил Кампредона по его прибытии в Кронштадт и не отпускал от себя в течение всей недели празднований, к удивлению французской дипломатии. Однако сколь бы лестным ни казалось подобное внимание, ситуация сложилась неудобная, поскольку Петр Великий неустанно расспрашивал своего гостя. Думает ли Франция конкретизировать договор о дружбе и торговле? Какова ее позиция относительно предложенного царем расширенного союза? Тут-то Петр Великий оценил, насколько велики колебания Франции, а их причину узнал из слухов. Дюбуа и слышать не хотел о союзе, который не понравился бы Англии. Что же касается королевской семьи, то она не жаждала принять в свое лоно царевну сомнительного происхождения. Безусловно, царевна Елизавета являлась дочерью великого царя, но притом женщины низкого происхождения, и родилась в браке, вызывавшем нарекания. Совсем не обескураженный сомнениями французской стороны, Петр Великий выдвинул идею другого франко-русского династического брака. Он предложил руку Елизаветы другому принцу из французской королевской династии – герцогу Шартрскому, сыну регента, а также свою помощь в возведении пары на польский трон, что обеспечило бы России и Франции окончательный контроль над этим несговорчивым королевством. Идея понравилась регенту, которого поддержала прорусская партия. Однако она наткнулась на одно практическое препятствие: король Польши Август Саксонский был жив и, по всем признакам, намерен таковым оставаться, а Петр Великий не хотел устранять его насильственным способом. Он предлагал заключить брак, не дожидаясь освобождения польского трона. Версаль предпочитал, чтобы избрание герцога на польский престол произошло до брака. Кампредон стоял на стороне России, но в итоге проект вызвал возражения Англии. Дюбуа начал затягивать переговоры, не отвечая на настойчивые послания Кампредона, а затем признался, что Англия не в восторге от проекта и лучшим решением будет его отложить. Дело затянулось до 1723 года. К тому времени Дюбуа и регент умерли, а Людовик XV взошел на трон. Герцог Шартрский в конце концов женился на немецкой принцессе. В 1724 году премьер-министром стал герцог Бурбонский, и Петр Великий, постоянно фонтанирующий новыми замыслами, увидел в нем долгожданного кандидата на руку Елизаветы и трон Польши. Он обратился к герцогу, но тот поставил предварительным условием русско-английское примирение. Таковое состоялось после последней кампании Петра на Кавказе, в 1724 году. Не наступило ли наконец время для окончательного договора с Францией? Делая последнее усилие, Петр вновь заговаривает об этом. Ему отвечают, что всякий договор с Россией должен включать Англию. Царь не успел ответить на это требование, он умер в феврале 1725 года. Наследие своей стране он оставил значительное. Московия стала Российской империей, одной из главных европейских держав. Петр Великий утвердил империю на берегах Балтики. Однако не реализовал двух своих целей. Он хотел заключить союз с Францией и выдать дочерей замуж за принцев крови. Отказ Франции от заключения такого союза вызывал особенное сожаление. Решение, предложенное Петром Великим, – общий для двух династий король Польши – имело бы двойное преимущество. Оно укрепило бы франко-российский альянс, превратив страну-союзницу, инструмент французской политики, в орудие общей политики. А вечная проблема польского наследования перестала бы служить поводом для конфликта между Францией и Россией, превратившись в объект согласованной политики.

В момент окончания этого замечательного царствования перспектива союза с Францией казалась обреченной. Остается лишь констатировать, что Петр Великий никогда не жалел усилий на пути к его достижению и что на другом конце стола переговоров французская политика характеризовалась разочаровывающей выжидательностью и более того – обидчивостью и раздражительностью. Французскую неискренность показывает отношение к императорскому титулу, которым после победы над Полтавой наградил Петра Сенат с согласия Святейшего Синода. Разумеется, этот титул неохотно приняли европейские монархи, за исключением королей Голландии и Пруссии. Швеция присоединилась к ним в 1723 году. Король Англии Георг долго отказывался и признал титул лишь в 1742 году. Франция же сделала это только в 1745-м, притом лишь частично. Такая мелочность мешала отношениям двух стран.

Глава 2. От французской мечты к немецкому засилью

После смерти Петра Великого на трон, как он того хотел, взошла его жена Екатерина, «ливонка низкого происхождения». В 1718 году Петр Великий изменил систему престолонаследия, обеспечивавшую стабильность власти в России, отстранив своего первенца и наследника Алексея и назначив наследником сына от Екатерины, двухлетнего Петра. Последний умер год спустя, единственным наследником мужского пола оставался сын Алексея, тоже Петр, которого царь не признавал. И хотя ни одна женщина еще никогда не всходила в России на престол, мысли Петра обратились в тот момент к Екатерине. Указом от февраля 1722 года он отменил традиционные правила престолонаследия от отца к сыну, принятые в России, предоставив выбор преемника самому государю. Собственный выбор Петр продемонстрировал указом от 19 ноября 1723 года, где объявлял о намерении короновать Екатерину, которая уже носила, правда лишь из соображений учтивости, титул императрицы. Коронация состоялась 7 мая 1724 года. В момент кончины Петра клика фаворитов заявила, что Екатерина должна быть провозглашена императрицей. Князь Дмитрий Голицын попытался этому воспротивиться, сохранить традиционный порядок наследования, предложил сделать Екатерину регентом при несовершеннолетнем сыне Алексея, внуке почившего царя. Сенат отклонил это решение и возвел на трон вдову Петра, ставшую Екатериной I.

Едва взойдя на престол, императрица заявила, что намерена продолжать дело Петра Великого, оставив без изменений его политику и проекты. И поскольку союз с Францией занимал важное место в приоритетах почившего царя, она собственноручно взялась за этот проект, созвала совет министров, который провозгласил срочность его продолжения. Зная, что провал первоначальных планов связан с проблемой участия в союзе Англии, императрица заявила, что заранее согласна с этим пунктом; Кампредон, все еще пребывающий в русской столице, был немедленно информирован об этих решениях. Итак, казалось, обстоятельства благоприятствуют переговорам.

К тому же пришло известие, что брак Людовика XV с испанской инфантой утратил актуальность. Екатерина, верная проектам своего супруга, тут же заговорила с Кампредоном о браке с Елизаветой. В ходе предшествующих переговоров французская сторона возразила, что католический принц не может жениться на прихожанке православной церкви. Если проблема только в этом, парировала императрица, Елизавета готова перейти в католичество. Но кандидатура Елизаветы совсем не приветствовалась во Франции. И Екатерина сосредоточила внимание на польском троне. Изобретательная не хуже Петра, она предложила новый династический брак. На сей раз франко-русским кандидатом на польский трон выдвигался герцог Бурбонский, с другой женой – Марией Лещинской. Да, новая супруга не русская, но Россия поможет этой паре взойти на трон. А кандидатуре герцога будет благоприятствовать тот факт, что отец Марии, Станислав, уже был избран королем Польши в 1705 году при поддержке Карла XII. Правда, он отрекся, но оставался кем-то вроде перманентного претендента на постоянно оспариваемый трон. В данном вопросе российская поддержка окажется решающей для французского принца.

Екатерина попросила Кампредона убедить его правительство в пользе этого предложения, которое могло бы привести к заключению важного союза между двумя странами. Россия предлагала также предоставить на службу французским амбициям свои военные силы. Проект Екатерины включал переговоры в два этапа: сначала подписание двустороннего пакта, затем включение в него Англии.

Казалось, обстоятельства благоприятствовали Екатерине I. Отправка домой инфанты после отказа от франко-испанского брака возмутила короля Испании, и его раздражение распространилось на Англию. А император Карл VI подлил масла в огонь. Екатерина воспользовалась ситуацией. Почему бы Франции не обратиться за поддержкой к России? Для усиления своих аргументов она решила принять участие в распре на стороне противников Франции, чтобы та наконец осознала всю выгоду союза с Россией.

В тот самый момент, когда Екатерина I стремилась к успешному завершению своего французского проекта, на ее пути неожиданно возникли два препятствия. Прежде всего во Франции, где после объявления о расторжении испанского брака король вдруг заявил, что женится на Марии Лещинской, вызвав такой новостью изумление и разочарование в собственной стране. Для французского двора это было мезальянсом, для русского – страшной обидой. Предпочтя безвестную принцессу, дочь однодневного короля Польши, дочери великого русского императора, король Франции нанес России настоящее оскорбление. К тому же Франция таким образом давала понять Екатерине, что ее возможное вмешательство в дела Польши больше не имеет смысла. Это не единственный провал брачных проектов императрицы. В 1725 году старшая дочь Петра Великого вышла замуж за герцога Гольштейн-Готторпского, который находился под защитой Екатерины, включившей его в состав своего Верховного тайного совета. Между тем герцог стремился вернуть себе Шлезвиг, завоеванный в 1721 году Данией; гарантами завоевания выступали Франция и Англия. Опираясь на соглашение, подписанное двумя этими державами, Екатерина попросила их дать ее зятю компенсацию за потерю Шлезвига. Англия резко отказала, Людовик XV велел Кампредону прекратить переговоры с Петербургом.

Политика Екатерины I, отмеченная стремлением сохранить верность планам Петра Великого, также подчинялась влиянию человека, отныне главенствовавшего во внешней политике России, – Остермана. Сын вестфальского пастора, Остерман попал в ближайшее окружение царя в 1708 году. На конгрессе в Ништадте он сопровождал царя в качестве признанного специалиста по «вопросам Севера», а после его смерти вошел в Верховный тайный совет. В годы, предшествовавшие Ништадтскому миру, Остерман горячо выступал за союз с Францией. Но в 1725 году он пересмотрел и уточнил свою позицию, заметив, что Франция совсем не спешит примкнуть к российскому проекту относительно Польши, вяло защищает российские интересы в Стокгольме и отказывается занять определенную сторону в конфликте между Петербургом и Портой. Потому, когда в 1725 году Франция, Пруссия и Англия в столкновении с австро-испанской коалицией просят поддержки у России, Остерман не спешит с ответом. Вдобавок в то же самое время Австрия, которая больше не боится кары Петра Великого, осознает, что ее интересы близки к интересам России, и поручает своему представителю в Петербурге графу Рабютену начать переговоры о дипломатическом и военном союзе. Это предложение сразу нравится Меншикову, бывшему фавориту Петра, который имеет сильное влияние на Екатерину. Остерман сначала проявляет сдержанность. Но союз с Австрией прельщал Петра Великого в течение всего его правления. Поэтому после некоторых колебаний Остерман написал в докладе Верховному тайному совету, что, поскольку Франция не ответила ни на одно из предложений России, он рекомендует, чтобы Россия сблизилась сначала с Австрией, затем с Англией, Пруссией и Данией. Эти рекомендации получили одобрение. Договор о дружбе с Австрией был подписан 6 августа 1726 года в Вене, за ним последовала целая серия соглашений. Император Австрии примкнул к русско-шведскому союзу 1724 года, а Россия – к испано-австрийскому союзу 1725 года. Русско-австрийский договор, который будет определять внешнюю политику России в течение последующих 15 лет, удовлетворял все российские пожелания. Он включал серьезные военные гарантии, каждая из договаривающихся сторон обязывалась в случае, если другая сторона подвергнется агрессии, предоставить ей 30 000 солдат. Вена взяла на себя решение вопроса о компенсации герцогу Гольштейн-Готторпскому. А секретное положение гласило, что при нападении турок на Россию император вступит в войну на стороне последней.

Остерман считал, что этому договору надлежит носить чисто оборонительную направленность, он не хотел, чтобы из-за него Россия рисковала втянуться в европейскую войну. Его присоединение к договору имело сложную политическую подоплеку. Он надеялся со временем создать условия для сближения с Францией, но также ограничить влияние последней в Европе. Однако прежде всего он желал обеспечить долгосрочный мир на границах России. В центре этих соображений стоял польский вопрос. По мнению Остермана, наследство Августа II, когда оно будет доступно, ни в коем случае не должно было дать возможность для усиления влияния и тем более для вмешательства Франции, Швеции или Турции. Далее мы увидим, удалось ли ему добиться своего.

Императрица умирает в 1727 году. Ее наследник – еще совсем юноша, Петр, внук Петра Великого. Петр II физически напоминает своего деда, как и тот, он очень высок, красив и крепок, но сходство на этом заканчивается. В отличие от деда, он совсем не любознателен и предпочитает развлечения получению знаний и размышлениям. Однако его недостатки не окажут влияния на российскую политику, поскольку, заразившись оспой, он скончается всего два года спустя после восхождения на трон. И снова возникает проблема престолонаследия, так как, умерев столь внезапно, Петр II не успел – да и думал ли он об этом? – прибегнуть к процедуре, задуманной Петром Великим, назначить себе преемника. Таким образом, выбор пришлось делать Верховному тайному совету. Кто мог претендовать на наследование недолговечному правителю? Елизавета, вторая дочь Петра Великого? Безусловно! Но эта царевна, которой погнушалась Франция, вдобавок считалась чересчур легкомысленной. Выбор мог бы пасть на другого потомка Петра Великого, сына одной из его дочерей, 12 лет от роду. Но соревнование за наследование сталкивало между собой дворянские роды, которые хотели приблизиться к власти, избрав наиболее близкого им кандидата.

Следствием борьбы кланов стало неожиданное решение, означавшее смену ветвей династии. Совет обратил взоры на потомство Ивана, сводного брата Петра Великого, который делил с ним трон в течение регентства Софьи. У Ивана было две дочери, одна замужем за герцогом Мекленбургским, другая – Анна, вдова герцога Курляндского. Выбор пал на последнюю, поскольку она жила уединенно, вдали от дома, в Курляндии, никому неизвестная в России. Ее сочли слабой, готовой признать власть совета, который ее назначил, и навязали ей крайне жесткие условия: запрет повторного брака, назначения наследника, принятия каких-либо решений в области внутренней или внешней политики. Она согласилась со всем без возражений, с радостью обменяв Курляндию на корону, убежденная в своей возможности найти выход из ловушки, в которой оказалась.

Ее уверенность быстро оправдалась, так как, едва прибыв в Россию, она привлекла на свою сторону гвардию и мелкое дворянство и, опираясь на их поддержку, разорвала навязанное ей соглашение.

В результате долгого пребывания в Курляндии императрица Анна сохранила сильную привязанность ко всему немецкому. В ее правительстве главенствовали три немца: Остерман, по-прежнему ведавший внешней политикой, Бирон и маршал Миних, возглавивший армию. В тот период Остерман оставался сторонником союза с Австрией, но хотел дополнить его сближением с Англией. Примирение с Англией будет лучшим из того, что он сделает. Согласно русско-английскому торговому договору, подписанному в 1734 году, англичане обязывались поддержать русские интересы в Польше, и в течение определенного времени речь даже шла о династическом браке между английским принцем Уильямом и молодой герцогиней Анной Мекленбургской, племянницей и возможной наследницей императрицы. Проект утверждения английского принца на троне Романовых потерпит неудачу, к тому же Англия и сама не желала слишком тесного сближения с Россией. Как не отметить здесь, что, по иронии истории, это сближение изначально поощрялось Францией, которая передала королю Георгу II русские предложения. Ее посредничество тем более удивительно, что в последние месяцы своего министерства Остерман пытался организовать северную коалицию, враждебную Бурбонам и включающую, кроме Англии и России, Данию, Польшу и Голландию. Проект не претворился в жизнь, но с 1730 года Россия в союзе с Австрией выступает против Франции. Мечта о франко-русском союзе давно забыта, и отношения двух стран еще никогда не были столь плохими. Кампредон заменен в Петербурге лицом, временно исполняющим обязанности дипломатического представителя, пребывающим в бездействии. Флери, пришедший на смену герцогу Бурбонскому, совсем не интересуется проблемами севера Европы и особенно России, которую он считает коррумпированной и далекой от цивилизации.

Однако в России изменение ситуации кажется возможным. Чрезмерное влияние немцев в правительстве вызывает раздражение дворянства. Миних, обеспокоенный политическими последствиями такого недовольства, считает благоприятным сближение с Францией. В этот-то момент и начинаются секретные переговоры сначала между Маньяном, временно исполняющим обязанности дипломатического представителя Франции, сменившим посла Кампредона, и Минихом, затем между Маньяном и царицей. Императрице Анне нравится идея пересмотра альянсов, но она хочет, чтобы этот пересмотр был выгоден для ее страны. Поэтому она ставит условием, чтобы Франция поддержала возвращение России на берега Черного моря, отвоевание Азова и обязалась не противиться российским проектам в Польше, где борьба за наследство, как мы знаем, в тот момент как раз начиналась. Кардинал Флери колебался. Его соблазняла перспектива этого союза, но он опасался, что Франция принесет ему в жертву своих традиционных союзников на севере и востоке Европы и откажется от своего «восточного барьера», в то время как Австрия еще очень сильна. Он также задавался вопросом о политическом влиянии императрицы и реальном могуществе России без Петра Великого. В конце концов кардинал вернулся к традиционно используемой Францией в отношениях с Россией тактике: постоянно давать уклончивые ответы, не принимать никаких решений и затягивать переговоры. Нечего и удивляться, что попытка сближения провалилась. И несмотря на то, что союз с Австрией потерял всякую поддержку в России, Вена все же оставалась единственным возможным ее союзником, а Франция – врагом, хотя в России мечтали превратить ее в дружественное государство.

Эта неудача тем более досадна, что в тот момент Польша возвращается в центр политической борьбы. 1 февраля 1733 года Август II умирает, и польский трон привлекает множество кандидатов, поскольку для членов правящих семей, которым правила наследования не позволяли надеяться на возможность правления в собственных странах, избрание польским королем предоставляло единственный шанс надеть корону. Во главе кандидатов стоит сын Августа II Фридрих-Август, курфюрст Саксонии. Выделяется и еще один кандидат, вышедший из польской шляхты, – Станислав Понятовский. Франция остается верна своему протеже, Станиславу Лещинскому, свекру короля, однажды уже избранному королем Польши благодаря поддержке Карла XII, но вынужденному отречься от престола. В защиту его кандидатуры Франция выдвигает политические аргументы, утверждая, что ввиду географической удаленности от Польши не сможет вмешаться в ее дела, а следовательно, поддержка одного из кандидатов Францией является гарантией независимости Польши и ее будущего короля. Эта поддержка включала также финансовую помощь: маркиз де Монти, посол Франции в Польше, роздал около четверти миллиона франков всем, кто мог бы повлиять на выбор сейма. Но все оказалось не так просто. Годом ранее император Карл VI, царица и король Пруссии заключили «Союз трех черных орлов», согласно которому из будущего престолонаследия исключались как сын Августа II, так и Станислав Лещинский. Фридриху-Августу впоследствии удалось добиться снятия запрета на свое избрание, и Станислав Лещинский остался единственным не допущенным к выборам кандидатом. Казалось, Франция проиграла партию. Кроме того, ей непросто было отстаивать своего выдвиженца, поскольку тот сам не стремился представить собственную кандидатуру, утверждая, что, будучи уже избран в прошлом королем Польши, естественно, до сих пор им остается и не может выступать претендентом. Он отказывался ехать в Польшу, как ни толкал его к этому посол Монти. Притом последний благодаря очень активной кампании, проведенной среди членов сейма, добился решения об исключении из списка кандидатов-иностранцев, что делало невозможной кандидатуру курфюрста Саксонии и освобождало путь для Станислава.

В Варшаве Россия взяла инициативу в свои руки и отправила на территорию Польши войска, в то время как сейм готовился к голосованию. Выборы состоялись 11 сентября. Станислава Лещинского избрали единогласно, за исключением 3 воздержавшихся, но в тот самый момент прибыла русская армия и разогнала сейм. Фридрих-Август был провозглашен королем 5 октября под именем Августа III, а Станислав убежал в Гданьск, где ожидал помощи от французского короля.

Перед лицом проверки боем Франция повела себя робко, особенно по отношению к России, главной ответственной за поражение Станислава. Кардинал Флери не осмелился вступить в конфронтацию со страной, союз с которой отверг, и удовольствовался отзывом временно исполняющего обязанности дипломатического представителя, предпочтя обвинить во всем одного Карла VI. Но прежде всего следовало думать о помощи Станиславу, которого русские осадили в Гданьске. Французы направили туда небольшое подразделение под руководством графа Плело, посла Франции в Копенгагене. Дело закончилось тяжелым поражением, сам граф Плело 27 мая погиб. Капитуляция Гданьска была подписана 24 июня, и Станиславу пришлось в очередной раз спасаться бегством, поскольку русские требовали его выдачи как условия для заключения мира.

Это печальное приключение и двойная потеря Станиславом короны прежде всего имели значение в том смысле, что сражение под Гданьском в 1733 году стало первым военным столкновением (конечно, ограниченного масштаба) между французскими и русскими войсками. Франция излила свой гнев за позор в Польше на Австрию. Она подняла против императора курфюрстов Кёльна, Майнца, Баварии и Пфальца, ее войска одержали триумфальные победы в Келе, Филипсбурге, герцогстве Пармском и Неаполитанском королевстве. Австрия призвала Россию на помощь, но та не спешила с ответом. Венский мирный договор, подписанный в 1735 году, положил конец конфликту, закрепив победу Франции. Австрия потеряла Лотарингию и часть Италии. Россия, не принимавшая участия в конфликте, ничего не подписала, но дипломатических отношений с Францией не восстановила.

Франция проиграла политическую баталию за Польшу, зато выиграла мир и унизила Австрию. Еще больше ей посчастливилось на восточном фронте, где ее турецкий союзник находился под угрозой войск австро-русской коалиции, которая вошла на его территорию. В то время как русские войска, вопреки всем препятствиям, одерживали победу за победой, вернули Азов, свою давнюю цель, перешли через Прут – реванш за неудачу Петра Первого – и утвердились в Молдавии, австрийцы терпели многочисленные поражения. Обессилев, они запросили мира, и Россия оказалась в противостоянии с Османской империей одна. Франция тогда сыграла примечательную роль и некоторым образом компенсировала себе неудачи на шведском фронте. Маркиз де Вильнёв, посол в Константинополе и искуснейший дипломат, приложил все усилия к мобилизации турок и разжиганию разногласий между русскими и австрийскими союзниками. Именно он подтолкнул австрийцев, деморализованных непрерывными поражениями, сложить оружие и попросить мира. Ему также удалось ослабить Россию, убедив шведов начать против нее отвлекающую операцию и способствуя союзному договору между Портой и Стокгольмом. Парализованная этими инициативами, Россия была вынуждена прекратить боевые действия и заключить мир, не отвечающий ее интересам. Крайне унизительный Белградский мирный договор, подписанный 21 сентября 1739 года, обязывал Россию вернуть туркам Сербию и Валахию, не позволял ей укреплять Азов и не давал права на торговое судоходство в Черном море. Эта неудача обошлась России в 100 000 погибших. Франция же вышла из конфликта в сильной позиции и требовала высокой оплаты за свои посреднические действия. Тем не менее она завоевала признательность России. Императрица засвидетельствовала Вильнёву свою благодарность, вручив ему престижный крест Святого Андрея вместе со значительным финансовым вознаграждением, от которого маркиз отказался. Петербург сделал из данного эпизода удивительные выводы. Князь Кантемир, которому царица только что доверила русское посольство в Париже, заявил, что «Россия была единственной державой, способной как-то нейтрализовать могущество Франции».

Со своей стороны, фельдмаршал Миних передал французскому офицеру де Тотту, приехавшему контролировать вывод российских войск из Молдавии, следующее послание для кардинала Флери: «Я никогда не поддерживал союз России с императором. По той причине, что императору грозила война больше, чем нам, а мы за эту войну заплатили бы больше, чем он. К тому же император всегда обращался со своими союзниками, как с вассалами. Свидетели тому – англичане и голландцы, они сами на себе это прочувствовали и, как хорошие политики, вышли из этого союза… Теперь наступило время возродить наш союз с Францией».

Касательно Швеции Миних добавил: «Франция может быть дружна со Швецией и с нами, однако я бы посоветовал ей более серьезно отнестись к союзу с нами, чем со Швецией. В Швеции достаточно одного голоса против, чтобы прекратить обсуждения, в то время как русское правительство деспотично, именно от правительств такого типа можно ожидать наибольшей поддержки».

Россия осознала, что означает французское вмешательство. Франция остановила ее на пути в Константинополь, нанеся ужасный удар по ее амбициям. Этот удар подтверждал опасения, выраженные князем Кантемиром. Франция более не терпела усиления России и противостояла ему всякий раз, когда представлялся повод.

Однако Россия продолжала мечтать о союзе с несговорчивым партнером. Царица показала это, адресовав исключительно горячую благодарность королю и незамедлительно назначив своего представителя во Франции. Ответный шаг был необходим, и король, в свою очередь, назначил представителя в России. Это оказался маркиз де ла Шетарди, в тот момент посланник Франции в Берлине, где он провел 10 лет.

Данный выбор имел важное значение, он подтверждал точку зрения Кантемира. Версаль не стремился к настоящему сближению, а просто хотел получать полную и достоверную информацию о положении в России и о ее планах. Параллельно с восстановлением дипломатических отношений с Россией Франция сближается с ее противниками, своими традиционными союзниками. Она подписывает новый союзный договор со Швецией и возобновляет договор о капитуляции с турками. Инструкции же, которые она дает своему новому послу в Петербурге, требуют изучения ситуации в России, оценки влияния царевны Елизаветы и «всего, что может указывать на возможность переворота».

Шетарди в России оказали исключительно пышный прием. В городах по дороге в столицу его встречали выстроенные в почетный караул полки и специально выехавшие приветствовать его местные представители власти. Императрица приняла Шетарди в присутствии двора, собранного в полном составе. Затем он без промедления явился к царевне Елизавете. Он выразил свое почтение дочери великого императора, ее красоте. Но его шаг носил прежде всего политический характер. Шетарди знал, что для множества русских Елизавета являлась законной наследницей Петра Великого. Достойные осуждения политические интриги помешали ей взойти на трон, но ее сторонники стремились вернуть царевне место, уготованное ей по праву рождения. Она также мечтала об этом. К тому же для русских, раздраженных «немецким засильем» при Анне, Елизавета воплощала надежду на возвращение к национальным традициям. Елизавета была глубоко русской по духу, прекрасно говорила по-французски и очень средне изъяснялась по-немецки. Шетарди отметил эту особенность, которая могла указывать на предпочтение Елизаветой Франции. Данные ему указания недвусмысленно гласили, что он должен тщательно изучить шансы принцессы взойти на трон.

Третий визит он нанес великой княгине Анне Леопольдовне, племяннице императрицы, которую та очень любила. Она выдала ее замуж за герцога Брауншвейгского и решила, что их ребенок станет ее преемником. Насколько Елизавета очаровала Шетарди, настолько Анна Леопольдовна показалась ему безликой и не представляющей никакого интереса.

Пока Шетарди знакомился с русским обществом, обстановка на границах страны накалилась. Грохот сапог, раздающийся из Финляндии, знаменовал, что шведские войска готовят там какую-то операцию. В ходе русско-турецких войн Швеция, которой надлежало вмешаться в войну и создать для России дополнительные трудности, открыв второй фронт, не сделала этого и в итоге не извлекла никаких выгод из окончания конфликта. Но, поскольку Россия была еще ослаблена этой войной, Швеция решила воспользоваться ситуацией и ударом из Финляндии вернуть земли, завоеванные Петром Великим. Обеспокоенный передвижениями войск, цель которых он прекрасно понимал, Остерман ждал от Франции, что та урезонит Стокгольм, но не хотел прямо просить ее о посредничестве. Тема втайне обсуждалась двумя дворами, когда произошло событие, которое в корне изменит русскую политику, – смерть императрицы Анны в ноябре 1740 года.

Для русских это предвещало конец немецкого засилья и прежде всего Бирона, которого народ называл «проклятым немцем». Бирон, осознающий вызываемую им ненависть, предусмотрел подобное. По его просьбе императрица назначила его регентом маленького принца Ивана Брауншвейгского[1]. Она была тогда очень больна и легко поддавалась влиянию, но уступила только накануне своей смерти, подписав назначение, которое, как только о нем стало известно, вызвало возмущение всей страны. Как согласиться с решением, последствием которого станет закрепление немецкого засилья, с передачей страны в руки иностранца, к тому же еретика, презираемого всеми и связанного с умершей императрицей непристойными отношениями? Тут же посыпались имена наследников, которые могли претендовать на трон. Прежде всего повсюду говорили о Елизавете. Но называлось также, чтобы положить конец женскому царствованию, противоречащему национальной традиции, и имя внука Петра Великого, Петра Гольштейн-Готторпского. Таким образом, решение, найденное почившей императрицей, пережило ее совсем ненадолго. 17 ноября вспыхнул заговор, руководили которым, кстати, немцы – Остерман и в первую очередь Миних. Ни о чем не подозревавшего Бирона арестовали, вытащив из постели, и сослали в Сибирь. Завещание императрицы Анны было порвано, а регентство доверено великой княгине Анне Леопольдовне. Принц Брауншвейгский получил звание генералиссимуса, Миних стал первым министром, а Остерман сохранил свой пост вице-канцлера. Узнав об этом перевороте, три полка подумали, что он имел целью возвести на трон Елизавету, и устремились к ее дворцу. Поняв свою ошибку, они, разочарованные, вернулись в казармы, но эпизод не прошел бесследно. Идея решения вопроса о престолонаследии в пользу Елизаветы увидела свет, начала зреть, и Франция приняла в этом процессе активное участие.

Но прежде нужно рассмотреть событие, которое потрясло Европу и в очередной раз изменило первоочередные задачи ее держав. За неделю до смерти императрицы в Вене скончался император. И здесь тоже встал вопрос о наследовании. Государь попытался обеспечить права на престол для своей дочери посредством Прагматической санкции, но с его смертью ее положения были оспорены. Курфюрст Баварии требовал императорскую корону и все австрийские территории, король Саксонии – Богемию, а Фридрих Прусский, не довольствуясь одним изложением своих претензий, без объявления войны захватил Силезию. Европейское равновесие в том виде, в каком его устанавливали Вестфальский и Утрехтский договоры, оказалось на грани крушения, и его могло спасти только вмешательство третьих держав, каковыми являлись Франция и Россия, гаранты Прагматической санкции. Кинутся ли они на помощь Марии-Терезии, которая только что стала королевой Венгрии? Готовы ли будут объединиться, чтобы поддержать Марию-Терезию и спасти Австрию? Или же, напротив, эти две державы уступят амбициям Фридриха II, принеся Австрию им в жертву? Наконец, не разойдутся ли пути Франции и России и не поддержит ли одна из них Вену, а другая Берлин?

Со времен правления Ришелье Франция всегда стремилась к ослаблению Австрии. Но в 1740 году ситуация выглядела иначе. В Испании на смену Габсбургам пришли Бурбоны, на Востоке Австрию поставили на колени, а Фридрих представлял собой опасного противника. В интересах ли Франции было еще более ослаблять теряющую силы Австрию? Об этом шли тайные дискуссии. Флери, осознавший новое равновесие, толкал короля к отказу от антиавстрийской политики и поддержке Марии-Терезии. По его мнению, такой выбор имел два преимущества. Франция могла получить Голландию, как давала понять Мария-Терезия. И это притормозило бы усиление Пруссии. Наконец, доказывал Флери, с этим выбором, очевидно, согласилась бы Россия.

Тем не менее король предпочел аргументы своих молодых советников, сгруппировавшихся вокруг графа де Бель-Иль и настаивавших, что для ослабления австрийского дома необходима иная политика. Нужно поддержать претензии курфюрста Баварии на императорский титул и заключить союз с Фридрихом II. Эти предложения понравились королю. Чувствуя себя в опасности, Мария-Терезия обратилась за помощью к России, но ее призыв не нашел там отклика. В первую очередь потому, что Россия оказалась в сложном положении, связанная обязательствами перед обеими противостоящими сторонами – по договору 1726 года с Веной с одной стороны и в рамках союза, подписанного во времена Петра Великого с домом Бранденбургов и только что продленного с Фридрихом, с другой. Какой из двух союзов выбрать? Немецкий клан, который окружал апатичную регентшу, разделился: принц Брауншвейгский стоял за поддержку королевы Венгрии, в то время как Миних, сторонник Фридриха II, предлагал выждать. Но ненависть к Миниху была столь сильна, что он предпочел уйти в отставку. Так в Петербурге победил австрийский клан.

После отстранения Миниха Австрия получила от России финансовую помощь и 30 000 солдат, как предусматривалось в договоре 1726 года. В тот же момент Франция, отбросив нерешительность, подписала союзный договор с Пруссией, Баварией и Саксонией. Надежды на возможность выработки общей франко-российской позиции для стабилизации Европы больше не осталось. Разрыв обострился вмешательством Англии, которая предложила Брауншвейгскому дому гарантии российского трона в обмен на российскую поддержку в своей борьбе против Франции. До сего момента Россия ограничивалась только декларациями о намерениях. Она еще не встала на сторону Австрии, довольствуясь заявлениями о соблюдении соглашений и намерении действовать ради сохранения мира.

В Версале поняли, что ситуация требует перехода к действиям. Там знали, что пытаться убедить Петербург отказаться от поддержки Вены бесполезно. Брауншвейгский дом видел в поддержке Вены средство для укрепления собственной династии. Миних, который мог бы привести контраргументы австрофильским настроениям, вышел из игры, а Остерман, ключевая фигура в российской внешней политике, заявил: «Малейшее посягательство на австрийские территории станет фатальным для всей Европы». Как заставить Россию изменить внешнеполитическую ориентацию? Классическое решение – подтолкнуть Швецию к развязыванию кризиса на российских границах. Стокгольм дрожит от нетерпения, и ему достаточно одного, даже самого незначительного, поощрения. Таким образом, 28 июля 1741 года Швеция объявляет России войну, уверяя, будто «ее армия перешла границу, дабы возместить ущерб, нанесенный королю иностранными министрами, правящими Россией, и чтобы освободить ее народ».

Но шведское вторжение – лишь часть удара, задуманного в Версале. Там победил проект свержения четы Брауншвейгов и возведения на трон дочери Петра Великого. Сблизившийся с ней Шетарди утверждает, что она – франкофилка и что это будет лучшим средством усмирить российскую заносчивость.

Организовать заговор оказалось очень просто. Брауншвейгов ненавидели, как и немецкий клан у власти, и вся страна возлагала надежды на дочь Петра Великого. К тому же Елизавета обеспечила себе поддержку армии: посещая казармы, беседуя с офицерами и простыми солдатами, она приобрела многочисленных сторонников благодаря простоте и душевности манер. Да, у нее не было своей партии, но были друзья, в частности врач ганноверского происхождения Лесток. Видя, что Елизавете не хватает поддержки и денег, он информировал об этом Шетарди, а тот предупредил Версаль.

Правда, дальше не все складывалось гладко. Швеция, благосклонно отнесшаяся к проекту, обещала свою поддержку, но взамен потребовала от Елизаветы обязательства вернуть ей сразу по восшествии на трон часть областей на побережье Балтики, завоеванных Петром Великим. Франция поддержала это требование. Верная памяти отца и дорожащая интересами России, Елизавета не стала принимать на себя такое обязательство. Она отказалась даже направить королю Швеции письменную просьбу о помощи, как ее уговаривали, из страха быть обвиненной в сговоре со страной, которая всегда была врагом России. Ее опасения можно понять. Она сознавала, какой подвергалась опасности: традиционно мятежных или отвергнутых женщин царской семьи наказывали пожизненным заключением в монастырь. Елизавета знала, что, узнав о готовящемся заговоре, регентша не задумываясь прибегнет к этой мере и навсегда запрет ее в монастыре. Шетарди, толкавший ее к скорейшему принятию шведских условий, использовал и эту угрозу, чтобы убедить ее следовать его советам. Напрасно.

Слухи о заговоре распространились, австрийские и английские представители доложили о них регентше, и та вызвала Елизавету. Встреча двух женщин стала примером великого лицемерия: они взаимно уверили друг друга, что ни одна из них не имеет враждебных замыслов относительно другой. Но обе не отличались наивностью. Регентша знала, что время торопит и ей нужно как можно скорее избавиться от Елизаветы, чтобы заговор потерял смысл. И Елизавета это понимала. Все решилось в ночь с 24 на 25 ноября. Топот шведских сапог на границах России означал скорую отправку туда войск, и в первую очередь гвардии. Если же гвардия покинет столицу, переворот обречен на провал. Поэтому той ночью Елизавета пришла в казармы Преображенского полка, одетая в его форму, и, обращаясь к гвардейцам, провозгласила: «Вы знаете, чья я дочь». Такого призыва было достаточно, чтобы поднять многочисленное войско, которое последовало за ней в императорский дворец. Окруженная своей армией, Елизавета застала регентшу и ее супруга спящими, вытащила их из кровати и приказала отправить вместе с их двумя детьми на санях в секретное место, где их поместили под надежную охрану.

Глава 3. Елизавета: Выбор в пользу Франции

Стране объявили манифестом, что на трон взошла императрица Елизавета. Шетарди незамедлительно выслал во Францию перевод манифеста под названием «Реляция о перевороте, произошедшем в России 6 декабря 1741 года»[2].

Во втором манифесте от 28 ноября императрица оповещала свой народ, что, отказавшись от брака и материнства сама, назначает своим наследником сына старшей сестры, Петра Гольштейн-Готторпского, следуя, таким образом, желанию Екатерины I, которая вначале хотела передать трон внуку Петра Великого.

Организуя заговор, Елизавета поклялась избежать кровопролития. И теперь возникал животрепещущий вопрос о судьбе Ивана VI. Шетарди множество раз повторял Елизавете, что, пока принц жив, корона будет в опасности, поэтому она должна уничтожить его бесследно. Елизавета не соглашалась. После периода блужданий по различным отдаленным от столицы местам он в итоге попадет в крепость Шлиссельбург, откуда, словно призрак, будет витать постоянной угрозой над двумя царицами, которые сменят друг друга на русском троне. Ночью, последовавшей за переворотом, специальной комиссии было поручено решить судьбы министров. Та высказалась за крайне жестокие меры. Остермана приговорили к колесованию, Миниха – к четвертованию, остальных – к отсечению головы. Великодушная Елизавета смягчила все вынесенные приговоры, заменив их на вечную ссылку.

Некоторые историки считают описанный переворот работой Шетарди или, по крайней мере, плодом чисто французского заговора. Такое суждение опирается на неоспоримый факт поведения Шетарди в начале царствования Елизаветы: тот держал себя крайне уверенно, надменно, утверждая, будто он – единственный или главный советник императрицы. Но очень скоро его положение изменится с появлением в окружении императрицы великого министра Бестужева. Алексей Бестужев-Рюмин, которого императрица осыпала милостями (наградила орденом Святого Андрея и титулами вице-канцлера и графа), снова вернулся к традиционной русской политике.

Сразу после назначения Бестужев заявил о своем намерении продолжать дело Петра Великого и восстановить преемственность курса. Очень скоро эти устремления столкнулись с французскими интересами.

Первую проблему, вставшую перед Бестужевым, представляла война со Швецией, которой содействовал Версаль. В тот же день, когда Елизавета взошла на трон, Шетарди, возможно по ее же просьбе, добился от Швеции временной приостановки боевых действий. Французские власти не одобрили его шага, поскольку если в Версале и радовались смене власти в России, то не могли оставить шведского союзника и надеялись, что государственный переворот повлечет за собой некоторую сумятицу, которая будет благоприятствовать Швеции в ведении военных действий. Но этого не произошло. Сражения возобновились после передышки, полученной Шетарди, шведы оказались в трудной ситуации, и Франция предложила свои посреднические услуги. Переговоры начались в Петербурге в марте 1742 года. Вопреки постигшим их неудачам, шведы при поддержке Франции требовали в качестве компенсации возвращения Выборга и его области. Взбешенный Бестужев ссылался на Ништадтский мир, заявляя, что Россия ни в коем случае от него не отступит. С самого начала царствование Елизаветы принесло «двойное» разочарование – и Версалю, и Петербургу. Франция давно желала переворота, но при этом представление о России у короля и Флери не изменилось: Россия варварская страна и таковой останется. При любом правителе она никогда не будет союзницей Франции. В то время как Швеция служила и продолжает служить опорой французской системы союзов. И раз Россия одерживает верх над Швецией, нужно использовать традиционные средства для содействия союзнице. То есть настроить против России других противников. Для этой роли французская дипломатия выбрала Данию и Турцию. И маркиз де Кастеллан развернул активную деятельность в Константинополе, чтобы убедить Турцию вмешаться в военный конфликт на стороне Швеции. Правда, ему это не удалось, но он все же добился от турок финансовой помощи шведам.

Несмотря на все усилия Франции, Швеция терпела поражение. Когда русские войска заняли всю Финляндию, пришлось начинать переговоры о мире. На мирном конгрессе, собравшемся в Або, был подготовлен договор, подписанный в 1743 году. Швецию заставили отказаться от всех территориальных претензий к России. Россия получила часть Финляндии. Франция, не приглашенная на переговоры, не могла помочь своей союзнице. Это не улучшило отношений Версаля и Петербурга. Шетарди, который одновременно вызывал все большее раздражение Елизаветы и рассматривался Версалем как слишком ярый защитник русских интересов, отозвали, заменив Луи д'Альоном. Отъезд Шетарди обрадовал Бестужева, однако последний не знал, что в действительности это лишь маневр и тот, кого он открыто считал своим врагом, вернется через несколько месяцев с твердым намерением отомстить ему.

С установлением мира у Бестужева наконец освободились руки для проведения собственной политики. Прежде всего его беспокоило усиление Пруссии, которому он намеревался помешать. Совсем напротив, Англия являлась в его глазах партнером, с которым Россия могла бы договориться для поддержания равновесия в Европе и ограничения чрезмерных амбиций всякой иной державы. Наконец, он симпатизировал Австрии. Такова стратегия, которую он представил императрице. Было важно проводить ее без промедления, поскольку война за австрийское наследство вынуждала Россию определиться со своей позицией.

Замыслы Бестужева шли вразрез с проектами Франции. Как обойти эту трудность? – задавались вопросом в Версале. Возникла идея еще раз вмешаться в русскую политику и устранить Бестужева. Императрица ему доверяла, и, значит, именно она должна быть в центре операции. В 1743 году представитель Франции в России Луи д'Альон обвинил своего австрийского коллегу Ботту в заговоре с видными представителями русской аристократии, близкими к Бестужеву, с целью свержения императрицы и ее замены на троне Иваном VI. Заговорщиков арестовали, сослали в Сибирь, Ивану VI ужесточили режим заключения, но Бестужев избежал мести императрицы. Королева Венгрии клялась, что ничего не знала о заговоре, и выдала Ботту Елизавете. Неизвестной оставалась лишь роль в этом проекте Пруссии. Действительно в момент разоблачения заговора австрийский министр, который вдохновлял его, находился в Берлине. Не для того ли, чтобы договориться с пруссаками? Или отвести от себя подозрения?

Тогда Франция наконец завоевала симпатии Елизаветы. Не ее ли вмешательству, в лице д'Альона, императрица была обязана раскрытием заговора? Оставалась только одна помеха – Бестужев сохранил свой пост. Но несколько месяцев спустя скандал, вызванный Шетарди, уничтожил этот успех. Последний вернулся в Россию с триумфом, однако весной 1744 года благодаря Бестужеву, который установил за ним особенно тщательную слежку, полиции удалось осуществить замечательную операцию. Она завладела кодом, используемым в переписке Шетарди с Версалем, и Бестужев смог представить императрице его шифрованные депеши, рассказывающие о жизни империи, ее политике и «императрице без прикрас». В этих депешах был нарисован не очень лестный портрет императрицы как легкомысленной, ленивой, больше занятой собой, чем государственными делами, особы, они кишели подробностями ее интимной жизни и обнажали продажность двора, его развращенность и даже суммы взяток – ничто не осталось без внимания. Елизавета и представить себе не могла столь враждебного к себе отношения! К Шетарди пришли домой и потребовали от него навсегда покинуть Россию в течение 24 часов, вернув императрице бриллиантовый знак ордена Святого Андрея и ее портрет, подаренный ему ею в уже забытом прошлом. Расследование, проведенное по приказу Елизаветы, выявило, что нескромные подробности о частной жизни императрицы исходили от матери Екатерины, молодой жены наследника, – княгини Ангальт-Цербстской. Потому и ее попросили покинуть Россию, что способствовало ухудшению отношений между Елизаветой и молодым двором.

Франция не стала спрашивать объяснений о причинах высылки Шетарди. Только как восстановить мирные отношения с Россией после подобного скандала? Он вспыхнул в неподходящий момент. После выхода в отставку министра иностранных дел Амело король некоторое время управлял международными делами Франции сам. Затем зимой 1744 года он поставил во главе министерства иностранных дел маркиза д'Aржансона. Близкий к Вольтеру или, по крайней мере, утверждающий это, д'Aржансон априори не склонялся к союзу с Россией, но сознавал могущество этой страны и решил сразу же возобновить с ней нормальные дипломатические отношения. Кого послать в Россию на смену Шетарди? В спешке он выбрал самое простое решение: д'Aльон вернется в Петербург как полномочный посланник и уже там на месте увидит, возможно ли и каким образом наладить настолько испорченные связи. Когда д'Aльон констатировал в Петербурге, что его собеседники настроены крайне антифранцузски, король решил для примирения с Елизаветой сделать протокольный жест и наконец признать ее императорский титул. Ранее Франция упорно не желала пойти на это, выказывая тем самым, что считает Россию ниже себя. Признание сопровождалось королевским подарком – письменным столом драгоценного дерева. Императрица не выразила за него большой благодарности.

Между Петербургом и Версалем стояла еще одна протокольная проблема – вопрос выбора французского представителя. В Париже Генрих Гросс, подданный Вюртемберга, вошедший в русский дипломатический корпус во времена императрицы Анны, сменил князя Кантемира. Кого же назначить в Россию? Назывались два имени: графа Сен-Северена и маршала де Бель-Иля. Первый, как сказал Гросс д'Aржансону, не подходил, поскольку во время своего пребывания в Швеции в период русско-шведской войны вел активную антирусскую кампанию, что дискредитировало его в России. А маршала де Бель-Иля в Версале предпочитали использовать скорее на полях битв, чем в посольстве. Прежде чем начать поиск другого кандидата, д'Aржансон предложил Петербургу также назначить нового посла. Елизавета воспротивилась, подтвердив, что во Франции останется Гросс, но в то же время наделив его просто званием «посланника» – не «полномочного», как ранее. Какое оскорбление для короля! Мало того, что императрица оставила без внимания его желание принять во Франции нового представителя России, она вдобавок навязала ему человека, чье присутствие считалось нежелательным, да еще и с понижением в статусе. Ответ короля не заставил себя ждать: в таком случае д'Aльон также останется в России.

Скоро к взаимным обидам прибавится и настоящий повод для противостояния. В январе 1745 года умер император Карл VII, следовало выбрать нового императора. Да, Россия не участвовала в избрании, но не была намерена оставаться в стороне от этой борьбы за влияние, которая определит европейское равновесие. И ее будет подстрекать Франция, которая захочет воспользоваться такой возможностью для ослабления русско-австрийского союза. Французский король предложил императрице поддержать кандидатуру курфюрста Саксонии, Августа III, против кандидатуры Франца Лотарингского, супруга Марии-Терезии Австрийской. Если бы Елизавета последовала совету, какое оскорбление она нанесла бы своей союзнице! К тому же, поддерживая курфюрста Саксонии, Россия подвергалась риску объединить в одних руках три короны – Польши, Саксонии, Австрии – что противоречило ее политике. Разумеется, Елизавета без раздумий отвергла предложение короля, тем более неуместное, что прусский союзник Франции, Фридрих II, тоже собирался отклонить французскую идею. Сначала Фридрих поддержал Максимилиана-Иосифа, курфюрста Баварии, но тот, мало уверенный в благополучном исходе этой авантюры, очень быстро снял свою кандидатуру и заявил о поддержке Франца Лотарингского, который в итоге и победил без особых трудностей.

Ничуть не обескураженный неудачей, д'Aржансон попытался убедить русского посла в необходимости срочного создания союза Франции, России, Швеции и Пруссии, который дополнил бы франко-российский торговый договор, чтобы создать противовес сильному австро-английскому тандему. Д'Aльон, которому поручили продвигать этот проект перед Бестужевым, даже передал тому, в подтверждение своей поддержки, значительную взятку, но несговорчивый канцлер ее не принял.

Осенью 1745 года французские войска одержали триумфальную победу под Фонтенуа и заняли часть австрийской территории. В свою очередь, Австрия взяла политический реванш благодаря получению герцогом Францем императорского титула. Два советника Елизаветы по политическим вопросам расходились между собой в выводах, которые следовало отсюда извлечь. Канцлер Бестужев считал, что русская стратегия должна определяться силой и агрессивностью Пруссии. После того как Фридрих II напал на курфюрста Саксонии и короля Польши, России следует в ответ оказать дипломатическую поддержку Австрии и присоединиться к странам, связанным Варшавским договором, подписанным в январе 1745 года, чтобы сдерживать Пруссию, – Англии, Голландии, Саксонии и Австрии. Вице-канцлер Воронцов, напротив, выступал за бездействие и простую финансовую помощь Саксонии. Елизавета колебалась, раздираемая между своим враждебным отношением к Пруссии и недоверием, которое внушала ей Мария-Терезия. В конечном счете она выбрала силовое решение, военную операцию в Саксонии, запланированную на следующую весну. А чтобы ее подготовить, Россия начала выводить войска из Курляндии. Обеспокоенный этим передвижением войск, Фридрих предпочел заключить сепаратный мир с Саксонией и Австрией и подписал в декабре 1745 года Дрезденский договор. После того как Бестужеву удалось убедить Елизавету в необходимости обуздать прусские амбиции, ему оставалось добиться настоящего сближения с Австрией. У него получилось и это, поскольку 22 мая был возобновлен на 20 лет оборонительный русско-австрийский союзный договор от 1726 года. Обе страны обязывались мобилизовать армию в 30 000 солдат против возможного агрессора, каковым, естественно, являлась Пруссия. В договоре также указывалось, что кроме взаимной помощи, которую окажут друг другу две державы в случае агрессии, они не имеют права на подписание сепаратного мира.

Франция на этот союз, который вызывал ее опасения, отреагировала поиском средств усилить свои связи с Польшей и Швецией. В рамках поиска необходимых альянсов возник проект брака между дофином Людовиком, в ту пору вдовцом, и Марией-Жозефой Саксонской. Свадьба состоялась 10 января 1747 года, во Франции надеялись, что она не только упрочит франко-польскую дружбу, но и будет способствовать освобождению Польши от влияния России. Договор, подписанный в Стокгольме 6 июня, возобновил союз и соглашение о займе между Францией и Швецией. Эти соглашения стали результатом деятельности маркиза де Пюизе, в январе 1747 года заменившего д'Aржансона, на которого возложили вину за слабость французской дипломатии, на посту министра иностранных дел. Маркиз де Пюизе также сумел обеспечить сближение Пруссии и Швеции, что подтвердил договор, подписанный 18 мая 1747 года. Так строилась система ответных мер на русско-австрийский договор. Для России ключевой проблемой оставались финансовые средства, необходимые для проведения в жизнь военного проекта канцлера. Этот «нерв войны» могла дать России Англия, Бестужев всегда делал ставку на двух союзников – Австрию и Англию. Между тем Англия не спешила соглашаться на русские просьбы, полагая их чрезмерными. К тому же, поскольку в апреле Франция объявила войну Голландии, англичане ожидали от России, что та отправит туда войска, чтобы сражаться с французской армией. В конце концов 12 июня русско-английское соглашение о займе подписано. Россия может начать переброску войск. Армия под командованием князя Репнина входит в Германию и движется в направлении Рейна. С другой стороны русские войска, идущие на помощь англо-голландским союзникам, переправляются в Голландию через Балтийское море. Наконец, русские силы также направляются к Эльзасу.

Тут Франция отдает себе отчет в том, насколько плохо ее союзники соблюдают свои обязательства. Польша пропускает русских, Швеция не предпринимает никаких действий, так же как и Фридрих II, вопреки союзному договору, который связывает его со Швецией и получил поддержку Франции. К счастью для Франции, оказавшейся в сложном положении, передвижения войск производят в 1748 году тот же эффект, что и в 1745-м: убеждают конфликтующие стороны прекратить боевые действия. Мирный договор в Экс-ля-Шапели (Ахенский мир) подписан 18 октября 1748 года после нескольких месяцев переговоров. Этот договор заканчивает войну за австрийское наследство. Россия его не подписала. В начале переговоров она отправила в Экс-ля-Шапель своего представителя, графа Головкина, но Франция и Пруссия возразили, что, поскольку Россия «не участвовала в войне», она не может принимать участия в переговорах.

Договор подтвердил положения Прагматической санкции Карла VI и права императрицы Марии-Терезии на трон. Силезия перешла к Пруссии. Франция должна была вернуть Австрии оккупированные ею голландские территории, Англии – Мадрас и свои владения в Америке и согласиться с разрушением оборонительных сооружений в Дюнкерке.

Что принесла России война, в которой для установления мира вполне хватило передвижения ее войск? Если это и соответствовало бестужевскому проекту «сохранения европейского равновесия ради длительного мира» (мир «между двумя войнами» в действительности продлился 8 лет), то ситуация, сложившаяся в результате установления мира, оказалась для нее не слишком благоприятной. Отношения с Францией были надолго порваны, а Франция в союзе с Пруссией, которую Россия считала своим главным врагом, постарались ослабить ее позиции в Стокгольме, Варшаве и Константинополе.

Версаль и Петербург не состояли в прямых отношениях, и это осложняло все конфликты. Разрыв отношений между двумя столицами длился с периода Экс-ля-Шапели. Поскольку д'Aльон покинул Петербург, даже не удостоившись перед отъездом традиционной аудиенции у императрицы, в течение некоторого времени его функции временно взял на себя консул Сен-Совёр. После того как Сен-Совёра в июне отозвали во Францию, а Гросс уехал из Парижа в Берлин, ни одна из двух стран больше не имела представителя в другой. Благодаря Австрии удалось найти половинчатое решение. Поскольку Вена должна была назначить своего представителя во Франции, первого после войны, Бестужеву удалось добиться того, чтобы помощником этого посла, графа Кауница, стал князь Голицын, и таким образом обеспечить хоть какое-то русское присутствие в Париже.

Подписание мирного договора не гарантировало умиротворения дипломатического климата. Бестужев, по-прежнему могущественный, встревоженный угрозой, исходящей от «опасной соседки» Пруссии, добивается от императрицы наращивания военных ресурсов, поскольку Швеция, точнее Швеция с таким «советчиком», как Фридрих II, беспокоит Россию. Фридрих выдал сестру замуж за принца Гольштейнского, выбранного преемником шведского короля. И франко-прусская партия, пользующаяся большим влиянием в Стокгольме, выступает за изменение институциональной системы после смерти нынешнего монарха. Панин, представляющий Россию в Стокгольме, возражает во имя «защиты шведских свобод», предупреждая, что Россия ответит на подобные меры вводом войск в Финляндию. Этой угрозы оказывается достаточно, чтобы похоронить проект, и Адольф-Фридрих, поднявшись на шведский трон, сразу же объявит, что не собирается менять политическую систему.

В Варшаве, где правит Август III, чья смерть ожидается в очень скором времени, Франция готовит наследование, из которого будет исключена Россия. Она отправляет туда послом графа де Брольи, поручив ему создать французскую партию и провести кандидатуру принца де Конти на польский трон. Но очень быстро обнаружится, что данный проект неосуществим из-за австро-русской ему оппозиции. Тогда граф де Брольи найдет другого кандидата, принца Морица Саксонского, который также не устроит Россию; против этой кандидатуры выступит и Фридрих II, угрожая не продлить союз с Францией, если последняя будет на ней настаивать.

Порвав с Францией, Россия, тем не менее, продолжает считать своим самым опасным и постоянным врагом Пруссию. Когда в 1752 году Фридрих II предъявляет претензии на Ганновер, императрица Елизавета предупреждает, что если он от них не откажется, то она отправит на прусскую границу 150 000 солдат. Фридрих II расценивает угрозу как достаточно серьезную, чтобы отказаться от своих замыслов. Он осознавал, какую неприязнь испытывала к нему императрица. Это чувство еще более усилилось после следующего случая. В Петербурге объявили о раскрытии заговора, вдохновленного Пруссией и в очередной раз имеющего целью свержение Елизаветы в пользу Ивана VI. Императрица отнеслась к новости со всей серьезностью и решила, что несчастный принц, которого она до тех пор щадила, будет навсегда заключен в недосягаемом месте, зловещей Шлиссельбургской крепости. Он останется там вплоть до своей смерти. Видя силу реакции императрицы, Фридрих понял, насколько ее враждебность вредит интересам его страны, и попытался, используя различные приемы, ее умиротворить. Но все было напрасно, Елизавета его ненавидела и упорно продолжала проводить политику, направленную на ослабление и даже уничтожение Пруссии.

С этого момента Фридрих II осознает необходимость поиска новых союзников и думает об Англии. Идею непросто реализовать из-за кризиса, вызванного стремлением Фридриха отнять у Англии Ганновер. А также из-за русско-английской дружбы, которая имеет долгую историю. Бестужев всегда горячо выступал за союз с Англией. И две страны поддерживали активные торговые связи. Бестужев ловко воспользовался конфликтом из-за Ганновера, чтобы подписать с Англией 30 сентября 1755 года Санкт-Петербургский договор. Он обязывал Англию в случае войны незамедлительно предоставить России субсидию в 500 000 фунтов стерлингов, а также ежегодно выплачивать 100 000 фунтов стерлингов. Со своей стороны, Россия обязывалась держать в Ливонии и Литве значительные военные силы, от 60 000 до 80 000 солдат, и отправить их в подкрепление войскам английского короля, если подвергнется нападению он сам или кто-либо из его союзников.

Это соглашение ошеломило Фридриха II. Ему удалось воспользоваться задержкой в процессе его ратификации, чтобы договориться с Англией и подписать с ней 19 января 1756 года Вестминстерский договор. В нем две страны обязывались объединить свои силы для противостояния любому нападению на германские земли. Фридрих II торжествовал, думая, что навсегда устранил русскую угрозу и унизил Австрию. Он не осознавал, насколько обманутой почувствовала себя Франция, так как если его врагом была Россия, то врагом Англии – как раз французская держава.

Для Англии заключение договора не представляло трудностей. Ее противостояние с Фридрихом II было связано с Ганновером, и, как только король Пруссии отказался от претензий на эту территорию, англо-прусский союз становился естественным. Фридрих II поручил своему послу барону Книпхаузену успокоить Версаль: «Прусско-английское соглашение не помешает королю Пруссии продлить оборонительный договор с Францией и не меняет его чувств к ней».

Вестминстерский договор ставил под вопрос англо-русский договор 1755 года. Бестужев хотел его сохранить, но «Конференция», созданная императрицей для решения вопросов внешней политики, после долгих дебатов 14 марта заключила, что существование англо-русского договора не имеет больше смысла. Фридрих II совершил серьезную ошибку. Он верил в прочность союзов, а они оказались ненадежными, и вся система альянсов могла обрушиться. Так произошло с Вестминстерским договором. Он наносил большой ущерб интересам Бестужева, приводя к примирению между Бурбонами и Габсбургами. Едва узнав о переговорах с целью подписания Вестминстерского договора, Людовик XV информировал Вену о своем желании примириться. Новость об этом дошла до Петербурга. Штаремберг, посол Австрии во Франции, сообщил французам о желаниях Австрии: чтобы Франция помогла ей вернуть Силезию и графство Глац и приняла участие в военной операции против Пруссии. Переговоры затянулись, споткнувшись о территориальные претензии сторон. Обе опасались реакции России в случае войны. Мария-Терезия сочла уместным уведомить русскую императрицу о своих переговорах с Францией. Эта информация пришлась как раз кстати, поскольку Елизавета хотела покончить со своим прусским врагом. А также старалась путем секретных переговоров восстановить дипломатические отношения с Версалем. Открытая позиция России способствовала ускорению переговоров между Версалем и Веной, приведя к подписанию договора о нейтралитете и взаимной защите 1 марта 1756 года. Но в этом договоре оставалась недосказанность. Мария-Терезия хотела вернуть Силезию, даже ценой общеевропейского конфликта, тогда как Людовик XV прежде всего стремился к миру. А чтобы достичь этого, нужно, чтобы Франция могла рассчитывать на Россию. Из-за прерванных в 1756 году дипломатических отношений Версалю и Петербургу очень трудно начать диалог. В этот момент в игру вступают деятели внешнеполитического поприща, не принадлежащие к официальному дипломатическому корпусу, и их роль в сложных франко-русских отношениях той эпохи будет очень значительной. В данной категории структур и лиц, работавших параллельно дипломатическим каналам, центральное место занимают тайная разведывательная сеть Людовика XV «Королевский секрет» и различного рода секретные агенты. Первым из них стал некий Мишель, сын французского негоцианта, который обосновался в России еще при Петре Великом. Мишель родился в России, жил там, но постоянно разъезжал между Францией и Россией по делам. И при случае передавал сообщения и информацию. Так, в 1753 году он передал французскому министру секретное послание императрицы, где та выражала желание восстановить нормальные отношения между двумя странами. Мишель разъяснил своему собеседнику, что Воронцов поддерживает идею императрицы, а Бестужев пытается помешать воплотить ее в жизнь. В такой ситуации во Франции решили подождать и посмотреть, какая точка зрения победит. А пока суд да дело, получить более полные сведения о политической ситуации в России. Для этого понадобился новый посредник или информатор, шевалье де Валькруассан, прикрепленный к посольству Франции в Варшаве. Ему поручили под вымышленным именем следить за российскими вооруженными силами и разведывать проекты альянсов. Работал он замечательно, но был арестован за шпионаж и после безжалостного допроса заключен в Шлиссельбургскую крепость. Его судьба заставила Францию подбирать нового тайного эмиссара с большей осторожностью.

Информация от Мишеля и Валькруассана возбудила интерес Версаля к России, поскольку оба шпиона настойчиво подчеркивали желание России возобновить отношения с Францией. Но кого же можно отправить в Россию, не вызывая подозрений? Наконец принц де Конти нашел в своем окружении кандидата, который показался ему подходящим для столь сложной и опасной роли, – Маккензи-Дугласа, шотландского дворянина, сторонника Стюартов, обосновавшегося во Франции. Дугласу доверили очень важную миссию. Ему предстояло собрать сведения об отношении царицы к Франции, а также о ситуации в России, ее финансах, армии, продвижении переговоров, которые вел посол Англии Уильямс по поводу русско-английского соглашения о займе, о деятельности России в Польше и т. д. Список вопросов, порученных шевалье Дугласу, нескончаем. К ним добавляется специфическое тайное задание от принца де Конти: продвигать его кандидатуру на польский трон, первоначально обеспечив для него трон Курляндии. Конти, стремясь к этим титулам, также хотел, чтобы шевалье Дуглас рекомендовал его императрице на пост командующего русской армией! О миссии Дугласа кроме короля знал только самый узкий круг посвященных: принц де Конти, королевский секретарь по иностранным делам Терсье и Шарль-Франсуа де Брольи, заведовавший королевской корреспонденцией. Переписку надлежало осуществлять в зашифрованном виде, будто бы о торговле мехами; Бестужева именовать «рысью», а Уильямса «чернобурой лисой». Дуглас выполнил свою первую миссию в России в 1755 году с относительным успехом, поскольку ему не удалось встретиться с императрицей. Его очередная миссия на следующий год закончилась успешнее, так как благодаря аккредитационному письму он официально представлял Францию и Елизавета его приняла. Последняя, удовлетворенная приемом официального посланника короля, решила ответить любезностью и отправила в Версаль дипломата Бехтеева. Как и Дуглас, он не имел четко определенного статуса и был представлен королю как частное лицо. Дуглас же вскоре получил помощника, шевалье д'Эона, введенного перед отъездом в Россию в «Королевский секрет» принцем де Конти. Этот кружок ложных дипломатов, отправляемых с поручениями без официального статуса, шпионов сыграл в те непростые времена важную роль в сближении Версаля и Петербурга. Небезынтересно отметить, что роль Мишеля не закончилась с выходом на сцену шевалье Дугласа, он не прекратил своих перемещений между двумя странами, продолжая передавать информацию в Версаль.

Со своей стороны, Дуглас продолжал представлять Францию, ожидая назначения посла. Перед ним стояла цель способствовать укреплению согласия с Россией. В этом отношении его миссия была одной из самых сложных. Ему следовало подтолкнуть Россию к вхождению в Версальский договор, между тем как тот содержал секретную статью, что подписавшиеся обязуются помогать тому из них, кто подвергнется нападению Англии или одного из ее союзников. Россия, связанная с Англией оборонительным договором от 12 февраля 1756 года, оказалась перед серьезной дилеммой. К этому добавлялась другая проблема, связанная с Польшей. Если России потребуется вступить в войну в Европе, ее войска должны будут пересечь Польшу, но Версаль не мог с этим согласиться. Что уж говорить о Турции, которую Людовик XV намеревался защищать, а Австрия разрушить? Эти различные соображения объясняют затягивание переговоров с Петербургом, которых Франция одновременно хотела и последствий которых опасалась. Шевалье Дугласу стоило большого труда выработать решение, отвечающее на все противоречия.

В сентябре 1756 года время проволочек закончилось. Началась новая война, которая продлится 7 лет. Ее инициатива принадлежала Фридриху II, который выступил против Саксонии и подчинил себе это княжество. Сеть союзов обязала к участию в конфликте всех государей. Мария-Терезия должна была защищать свою союзницу, Версальский договор обязывал вмешаться французского короля, русская императрица, связанная с Австрией договором 1746 года, также не могла остаться в стороне. Но на пути в Германию ее войскам требовалось пройти через Польшу. Война также положила конец бесконечным переговорам о присоединении России к Версальскому договору, соглашение о котором подписали 31 декабря Дуглас и посол Австрии Эстерхази. Переговоры осложнялись из-за русско-турецких отношений. Елизавета хотела быть уверенной в поддержке Франции в случае нападения на нее Турции. Проблема носила весьма щекотливый характер. Франции уже и так надлежало согласиться с проходом русских войск через Польшу. Уступив требованиям России в отношении одного союзника, король не собирался бросать другого, и Дуглас получил распоряжение внести в договор исключение касательно Турции. Приказ звучал категорически, но послу Эстерхази удалось убедить шевалье Дугласа не откладывать заключение соглашения ради урегулирования гипотетических разногласий. И Дуглас, хоть и вставил в окончательный текст исключение, требуемое Версалем, добавил его в форме «наисекретнейшей» статьи, предусматривавшей, что в случае войны между Россией и Турцией Франция окажет своей союзнице материальную поддержку, эквивалентную 24 000 человек. Взамен Елизавета обязывалась предоставить такую же помощь Франции, если та подвергнется нападению Англии, что выглядело маловероятным. Когда Людовик XV ознакомился с документом, он пришел в невероятную ярость, разорвал текст секретной статьи и отказался ратифицировать соглашение. Но по размышлении король решил избежать разрыва и направил личное письмо своей «августейшей сестре», объясняя ей, что шевалье Дуглас превысил свои полномочия, его ранг не позволял ему предпринимать подобную инициативу и он просит ее отменить секретную статью. Он также объявлял, что освободил Дугласа от его обязанностей и собирается направить в Россию посла, маркиза де Лопиталя. Императрица встретила королевский демарш благосклонно, ибо он говорил об уважении к России. Она согласилась забыть инцидент, и Россия примкнула к Версальскому договору без секретной статьи. 22 января 1757 года Елизавета подписала договор, связывающий ее с австрийской императрицей. Обе обязались отправить против Пруссии по 24 000 солдат. Австрия обещала выплачивать 1 млн рублей в год до окончания войны, что было на руку России с ее опустошенной казной. Швеция примкнула к альянсу 21 марта. Связей с Англией Россия не порывала, однако новая коалиция означала конец системы Бестужева, то есть приоритетной ориентации на Англию. Торговые связи между Петербургом и Вестминстером сохранились, но Россия перестала быть для Англии верной союзницей, как в прошлом.

Впрочем, война, которую это соглашение позволяло начать, задерживалась. Австрия не могла напасть на Фридриха II без участия Франции, и русские войска нетерпеливо топтались на западных границах страны. Когда же австрийская армия была наконец готова, Россия, в свою очередь, заняла необъяснимую выжидательную позицию. Ее армии находились под командованием фельдмаршала Апраксина, чье трудно объяснимое поведение связано с особенной ситуацией при дворе в тот период. Русский двор фактически разделился на два. Один – двор стареющей императрицы, слабеющей здоровьем и мало интересующейся государственными делами, которые она отдавала на откуп фаворитам. Рядом возник «молодой двор» со своими противоречиями. Наследник престола Петр Гольштейн-Готторпский открыто выражал свое обожание Пруссии и ее правителю. Маркиз де Лопиталь писал: «Он – обезьянка короля Пруссии, а тот – его герой». Рядом с этим наследником, о слабости характера которого знали все, его супруга Екатерина Ангальт-Цербстская, напротив, выделялась как очень сильная личность. Чрезвычайно умная, образованная, она поняла, что ей нужно скрывать свои амбиции и жажду власти от Елизаветы, которой она никогда не внушала ни доверия, ни симпатии. Но влияния внутри так называемого молодого двора она добилась весьма значительного. Она поддерживала отношения с несколькими послами, особенно с теми, кто имел возможность финансировать ее, поскольку супружеская пара погрязла в долгах. Екатерина также тесно сдружилась с Бестужевым, чьи взгляды на международную политику полностью разделяла. Она была влюблена в Понятовского, на этом основании его назначили посланником Польши в Петербурге. Однако императрица не доверяла ему одновременно из-за его связей с послом Англии Уильямсом и влияния на великую княжну и добивалась его отзыва. Со своей стороны, маркиз де Лопиталь понял, что благосклонность Екатерины зависела от поддержки, оказываемой Понятовскому. Зная, что чета наследников страдает от нехватки денег, послы, располагающие средствами, стремились завоевать их симпатии, используя этот рычаг. Их щедро субсидировала Австрия, и маркиз де Лопиталь получил указание следовать ее примеру. Кроме того, молодой двор поддерживал регулярные отношения с Апраксиным, который задумывался о престолонаследии. Двор Екатерины не желал развязывания боевых действий. Апраксин это знал. Поскольку императрица несколько раз бывала настолько больна, что в определенные моменты ее уже считали умирающей, Апраксин решил подождать. В это время Фридрих II разорял Саксонию и Богемию. Наступала весна, и Австрия возмущалась: когда Россия думает вступить в войну? Выздоровев, Елизавета приказала Апраксину готовиться к боям, но он тянул время еще несколько месяцев, якобы разворачивая войска в боевые порядки. Наконец, летом 1757 года, после месяцев ожидания, война началась.

Русские войска шли к Неману. Тут-то и проявились противоречия в политике Франции. Граф де Брольи, пребывавший в отпуске, вернулся на свой пост 1 июля 1757 года, прямо к началу войны. Перед его отъездом король дал ему поручение защищать интересы Польши и в случае их конфликта с интересами России отдавать им приоритет. Такие указания мало соответствовали условиям франко-русского союза и роли, отводящейся России в этой войне. Они также противоречили инструкциям, которые посол получил от своего министра Берни. Наглядный пример работы «Королевского секрета» и двойной дипломатии. Брольи, который сам в душе враждебно относился к России, решил следовать приказам короля. Его посольство превратилось в место встреч для всех поляков, которые жаловались на поведение русских, допускаемые ими эксцессы; Брольи даже поощрял жалобы, передавал их королю и направлял в Петербург угрожающие ноты. Осознавая недовольство, подогреваемое послом, и опасаясь возмущений, русские войска действовали с крайней осторожностью и выжидательностью, что позволило пруссакам укрепиться. Двойственность французской дипломатии стала, таким образом, очевидна для всех. Брольи не довольствовался объединением недовольных, он готовил польскую шляхту к смене короля, мобилизуя ее против предполагаемого русского кандидата и предлагая кандидата, поддерживаемого Францией. Хотя война, по сути, была общей для Франции и России, противоречия французской дипломатии ослабляли их союз.

Информированный о поведении своего посла, Берни призвал его к порядку, на что Брольи пожаловался королю, который, однако, воздержался от всякого вмешательства. И Брольи продолжил свои антирусские игры, в частности, добившись отзыва Понятовского в Польшу, повлекшего за собой серьезные последствия. Потрясенная этим Екатерина ополчилась против Франции. Она сблизилась с Бестужевым, и вместе они, не довольствуясь идеями Апраксина не спешить со вступлением в военные действия, вскоре сподвигли его к их прекращению.

Двигаясь в направлении Восточной Пруссии, Апраксин в итоге встретился с пруссаками. Он взял Мемель, но сражение при Гросс-Егерсдорфе, в прямом столкновении с прусской армией, оказалось для него очень трудным, его спасло только прибытие ему на помощь полка гренадеров. Ему открывалась дорога на Кёнигсберг. Однако он остановился, а затем отступил. И русская армия без всякой видимой причины оставила поле боевых действий. Впрочем, решение Апраксина имело объяснение: говорили, будто императрица при смерти, и он думал, что настало время смены власти. Но императрица в очередной раз опровергла мрачные прогнозы и покарала виновного. Апраксин предстал перед военным трибуналом и был осужден за предательство, но очень вовремя умер. Бестужева, стоявшего, по мнению императрицы, в центре заговора, сместили, осудили за оскорбление императрицы и приговорили к ссылке в Сибирь. Просмотр бумаг Апраксина позволил императрице узнать множество фактов о его связях с великой княжной Екатериной, и это не улучшило отношений между двумя женщинами. «Воскресшая» императрица взяла военную ситуацию в свои руки. Она назначила на смену Апраксину искусного главнокомандующего Виллима Фермора, который незадолго до этого отличился в битве при Мемеле и приказал занять Восточную Пруссию, где в ходе отступления по приказу Апраксина жестокости и грабежи русской армии превзошли все ужасы, какие только могло себе представить мирное население. Фермор привел войска в боевую готовность, взял Кёнигсберг, затем двинулся к Бранденбургу, и летом 1758 года казалось, что Берлин – в пределах досягаемости русской армии. Но Пруссия еще не была побеждена. Перспектива потери своей столицы придала ей энергии, да и Фридрих II оставался великим, никем не превзойденным стратегом. Русские и пруссаки сошлись 25 августа в битве при Цорндорфе. Несмотря на численное превосходство над пруссаками, русские проиграли сражение с очень значительными потерями. Окрыленный этой победой Фридрих II победил французов в Россбахе, а месяц спустя австрийцев в Лейтене. Однако его враги тоже еще не проиграли окончательно.

Сражение при Россбахе подорвало дух французов. Возникли слухи, будто готовится франко-прусский сепаратный мир. Русские забеспокоились, пока Берни самолично не опроверг слухи, напомнив, что мир должен быть заключен со всеми государствами, подписавшими Версальский договор. Это опровержение не было искренним. Берни понимал, что Франция не продержится долго. Ей пришлось вести войну на два фронта: сражаться с Пруссией и продолжать войну, начатую против Англии на нескольких морях и континентах. Он знал, что Фридрих II готов к переговорам при условии сохранения за собой всех своих территорий. И что Австрия также расположена к миру, если только ей не нужно будет отказываться от Силезии. Неизвестным в этом уравнении оставалась только Россия, чьей непримиримости Берни опасался. Он попытался убедить Марию-Терезию в необходимости переговоров, но та оповестила об этом Елизавету, которая отреагировала резко, и обе договорились оказывать давление на Францию, чтобы помешать ей в заключении сепаратного мира.

В начале 1759 года французская международная политика претерпевает резкое изменение. Берни уходит в отставку, на его место назначается его заместитель граф Шуазёль-Стенвиль, ставший герцогом. Новый министр, одновременно премьер-министр, несколько раз заявляет о своем убеждении в необходимости продолжать войну и одержать победу над Фридрихом II, в этом он занимал противоположную Берни позицию. Что же касается альянсов, он поддерживал союз, заключенный с Австрией, но считал, что помощь России, чье географическое и стратегическое значение он понимал, необходима Франции в этой войне. Из воспоминаний о франко-русских отношениях, переданных ему кузеном, герцогом Шуазёль-Праленом, он берет на вооружение размышления о пользе для Франции установления настоящих и длительных отношений с Россией, которые позволят договариваться с ней напрямую, а не присоединяться к договорам через посредство Вены. Потому герцог Шуазёль решил прямо обратиться к императрице, объяснить ей, что Франция, как и она, хочет уничтожить их общего врага Пруссию.

В своем стремлении улучшить отношения с Россией без посредничества Австрии Шуазёль столкнулся с концепциями Людовика XV. Он не знал «Королевского секрета».

Весной 1759 года французы и русские вновь начали наступление. Маршал де Брольи, одержавший победу под Бергеном, двигался в направлении реки Везер, в то время как русские войска под командованием Салтыкова, преемника Фермора, шли к Одеру. Эти параллельные марш-броски не удовлетворяли Шуазёля, который считал, что совместная акция будет полезнее, поэтому в 1759 году он задумал организацию франко-русской операции по высадке в Шотландии. Вольтер окрестил этот проект «сказками тысячи и одной ночи», а эксперты показали его нереалистичность, принимая во внимание военные средства России.

Летом 1759 года боги войны, столь долго благоволившие Фридриху II, отвернулись от него. Сражение между Фридрихом II и русскими войсками состоялось в Кунерсдорфе, недалеко от Франкфурта. Фридрих смог выставить 48 000 солдат против 24 000 солдат противника. Вначале его военный гений позволил ему оттеснить неприятеля, и он уже поверил в победу, которую объявил с большой осторожностью. Но затем удача ему изменила, русские прибегли к другой тактике и заставили прусские войска отступить. Фридрих II был вынужден бежать, оставив Берлин. Но русские и австрийцы на этом не остановились, заняв Силезию, вечный объект притязаний Марии-Терезии, Бранденбург и, наконец, Берлин, сдавшийся русским войскам. Австрийцы и русские разграбили город, а затем после известия о возвращении Фридриха II, чья военная звезда, несмотря на поражения, еще не закатилась, с подкреплением покинули прусскую столицу. Россия выиграла множество сражений, но, испытывая трудности с финансами, не могла воевать дальше. Воронцов, пришедший на смену Бестужеву на посту канцлера, уведомил об этом своих союзников, которые также находились не в лучшем положении. Следовало начинать переговоры о мире. Этого хотели Австрия и Франция. Но когда Воронцов заговорил об этом с императрицей, он столкнулся с резким протестом. Елизавета хотела сломить Пруссию и навсегда избавиться от ее короля. Она упорствовала в намерении продолжать войну до полной победы, и ее союзникам ничего не оставалось, как следовать ее желанию. Для Фридриха II, укрывшегося в Бреслау (Вроцлаве), война выглядела проигранной. Последние надежды он возлагал на то, что турецкий султан откроет военные действия против России, поскольку беспорядок, наступивший в Европе в конце Семилетней войны, благоприятствовал его вступлению в игру. Но тот ничего подобного не сделал, бросив короля Пруссии на произвол судьбы. Тем не менее провидение оправдало надежды Фридриха II. Его спасла смерть неумолимой императрицы. Это чудесное для Фридриха II событие произошло 25 декабря 1761 года в момент, когда все для него казалось потерянным. Русско-прусский мир был подписан 13 апреля 1762 года. Он имел сложную и долгую историю. В 1760 году, за два года до смерти Елизаветы, Франция уже попыталась закончить войну или, по крайней мере, выйти из нее. Ее новый посол в Петербурге барон де Бретёйль неустанно повторял русским высокопоставленным лицам, что Франция хочет мира. Подобное желание проистекало из поражений Франции на американском и индийском фронтах, а также отсутствия крупных побед на европейском фронте. Барон де Бретёйль одновременно старался убедить императрицу в тщетности продолжения военных действий и выступал за укрепление франко-русских связей и развитие торговли между двумя странами, которую прежде монополизировала Англия. Чтобы убедить Фридриха II начать переговоры, следовало лишить его помощи Англии, в которой он крайне нуждался, а для этого договориться с последней. Французский король считал, что он – самая подходящая фигура для ведения таких переговоров, с опорой на Испанию и Голландию. Узнав о французском проекте, императрица возразила, что цель мирного договора должна состоять не только в окончании войны, но и в том, чтобы Пруссия не представляла больше опасности для соседей и для мира. Отсюда необходимость вести войну вплоть до окончательного слома ее мощи.

В Париже посол Чернышев неустанно приводил своим собеседникам те же аргументы. Пока шел обмен мнениями, претворялся в жизнь проект созыва мирного конгресса. Россия, все так же выступая за продолжение военных действий, не возражала против него, считая, что после окончания войны сможет защищать свои территориальные претензии. А в первую очередь она добивалась не получения Восточной Пруссии или Гданьска, но изменения границ Украины, что вызывало резкие возражения у поляков. Для достижения этой цели России была необходима поддержка Франции, что объясняет умеренность императрицы в ходе мирных переговоров, начатых Францией. После долгих сделок и торга с Англией Версаль поневоле признал их провал, в то время как Шуазёль обратился к Испании для подписания с ней Фамильного пакта в августе 1761 года.

Констатируя неудачу Франции, Елизавета предложила королю заключить договор, не включая в него Австрию, обещая оказать давление на Англию, чтобы та принимала во внимание французские интересы в колониях. В качестве платы за такое содействие Россия просила поддержки Франции в своих «украинских притязаниях». Предложение подходило Шуазёлю, но не отвечало чаяниям короля, о которых министр не знал – все тот же «секрет»! – воплотившимся в призывы к осторожности. Король напомнил, что предоставление России права расширить свои территории за счет Украины вызовет недовольство Турции и обеспокоенность Польши. Он ясно дал понять: отношения с Россией для короля Франции значат меньше, чем реакция его давних союзников из Константинополя и Варшавы. Но если настоящий союз с Россией и не стоял на повестке дня, то развитие торговли между двумя странами, напротив, рассматривалось благосклонно. Однако и здесь короля больше всего интересовала не сама Россия, а возможность вытеснить Англию из торговых отношений с ней, в которых она занимала очень важное место. Весной 1760 года Петербург и Лондон вступили в переговоры, направленные на заключение нового торгового договора, которому Франция хотела помешать. Петербург выступал за англо-русский договор, который не препятствовал бы заключению подобного соглашения и с Францией. Шуазёль решил продолжить переговоры, и зимой 1761 года был готов текст договора, включавший также статью о свободе морских передвижений. Этот текст ожидал подписания императрицей и потерял актуальность с ее смертью.

Оставалась проблема военных действий, возобновления которых так надеялась избежать Франция в 1761 году. Но Вена и Петербург настаивали на разгроме Фридриха II, и Франции пришлось уступить. Последняя кампания Семилетней войны отмечена неожиданным поведением всех противников. Вопреки обычаю, Фридрих II проявлял нерешительность, но не менее странным было и совсем не воинственное настроение его врагов. Бутурлин и Лаудон, командующие русской и австрийской армиями, даже не думали воспользоваться колебаниями Фридриха II и спорили о наиболее верной стратегии, вместо того чтобы идти на Берлин, что позволило пруссакам укрыться во Вроцлаве. И снова конец колебаниям положила кончина императрицы.

Эта смерть, так давно всеми ожидаемая, кардинально изменила ситуацию. Императрица всегда с опаской относилась к решениям, принимаемым ее наследником. Она была права. После ее кончины проблема перестала носить военный характер и определяться позициями каждой из армий, она стала политической, связанной с личностью того, кто унаследовал трон Романовых.

Елизавета назначила своим наследником племянника, Петра Гольштейн-Готторпского. Она попыталась подготовить его к роли, которую ему предстояло играть, но очень скоро поняла, что ее выбор ошибочен и Петр не обеспечит преемственности ее политики. Петр был восторженным поклонником Фридриха II. К тому же он не считал себя русским, ему не нравились ни страна, ни культура, ни религия, к которым ему следовало приспособиться. Он ждал своего восхождения на трон, чтобы изменить Россию и приблизить ее к столь любимой им Германии. Императрица увидела пропасть между его личностью и страной, которой он должен будет управлять. Она знала его слабые стороны: великий князь обладал посредственным умом и отличался инфантильностью. Он являлся противоположностью своей супруги. Елизавета также поняла, что брак его непрочен. Петр знал о беспорядочной жизни Екатерины, мирился с ней, но мечтал избавиться от этой сильной женщины. Он лелеял мысль о русской традиции заточать надоевших жен в монастырь. Итак, Елизавета чувствовала, что будущее непредсказуемо. Да, после рождения у наследной четы сына Павла она какое-то время подумывала отлучить несчастного Петра от трона в его пользу и доверить управление страной регенту. Но в итоге отказалась от этой идеи. И беспокойство снедало ее до последнего дня.

Елизавета начала долгую войну, толкаемая ненавистью к Фридриху II, но также сознанием опасности, которую представляло растущее могущество Пруссии для европейского равновесия и безопасности России. В ее политических представлениях к этим никогда не покидавшим ее антипрусским и «антифридриховским» настроениям добавлялось глубокое влечение к Франции. Она любила ее язык, цивилизацию, восхищалась ее международным статусом. Франция была великой европейской державой, страной, которая служила образцом и диктовала свои правила. По убеждению Елизаветы, государственные интересы России совпадали с интересами Франции. Она также помнила о политике своего отца, который хотел скрепить дружбу двух стран брачным союзом и потерпел неудачу, потому что в то время Россия не представляла для Франции особого интереса.

Елизавета желала возродить замысел великого императора сблизить эти страны, но, как и он, она столкнулась с недостаточным уважением Франции к России. Несмотря на свое усиление, империя Романовых значила в глазах короля Франции меньше, чем его традиционные союзники – Польша, Швеция, Турция. Россия не беспокоила Францию, она оставалась для нее страной, далекой от европейского порядка, даже несмотря на то, что две большие войны, потрясшие после 1740 года этот порядок, – война за австрийское наследство и Семилетняя война – позволили России укорениться в европейском пространстве. Новое место России в Европе, которого она добилась благодаря упорству Елизаветы, так и не было окончательно понято и признано в Версале. В течение всего описанного периода удержание России на периферии Европы являлось неизменной составляющей политических концепций и решений Франции, а также одной из задач своеобразной организации под наименованием «Королевский секрет».

Глава 4. Петр III: Ослепление Пруссией

5 января 1762 года 34-летний Петр Гольштейн-Готторпский, наследник, выбранный императрицей Елизаветой, предстал перед армией в качестве нового императора. Его приветствовали без большого энтузиазма, но, тем не менее, он был коронован как царь Петр III. В конечном счете он являлся внуком Петра Великого. На трон взошел Романов мужского пола, наследование по мужской линии восстановилось, казалось, все встало на свои места. Да, новый император не пользовался популярностью, его детские игры с батальоном голштинцев и казарменные вкусы вызывали удивление. Однако его правление началось под благоприятной звездой, поскольку в своем февральском манифесте (о вольности дворянства) Петр III освободил дворянство от обязанности государственной службы, которую навязал ему Петр Великий. К этому решению, принесшему ему благодарность дворянства, добавились упразднение Тайной канцелярии, которую посол Англии по силе внушаемого ею страха сравнивал с испанской инквизицией, и смягчение отношения к староверам. Последние до сего момента подвергались преследованиям, а теперь у них появилась возможность либо вернуться в Россию, либо попросить землю, позволяющую им вести достойное существование в Сибири. Государственные мужи, сосланные в предыдущее царствование, – Миних, Бирон, Лесток и некоторые другие – могли наконец покинуть места ссылки. Не означало ли это начало правления умеренного царя?

В то же время столь мудрым мерам противоречат решения, вызвавшие возмущение общества. Открыто враждебное отношение к государственной церкви, которой Петр III с самого начала выражал презрение оскорбительными жестами. Реформирование русской армии по образцу прусской в том, что касается обмундирования, шагистики и фрунта, заимствованных у войск Фридриха II. Двор также должен следовать немецкой моде и правилам этикета; все чисто русское в одночасье запрещено. Нескольких недель хватило, чтобы новый император потерял всякую поддержку.

Но самым страшным было другое – пренебрежение русскими национальными интересами ради интересов Пруссии. После Кунерсдорфского сражения Фридрих II понимал, что война им проиграна, несмотря на то что Бутурлин не спешил воспользоваться преимуществом, которое поражение Пруссии принесло русской армии. Восшествие на престол Петра III возродило надежды прусского короля. Он незамедлительно передал ему свои поздравления через посла Англии. Воронцов заявил: «Мы желаем мира, но для его заключения нужно действовать совместно с союзниками». Петр III, проигнорировавший его слова, решил приступить к мирным переговорам с посланником Фридриха II бароном Гольцем незамедлительно. Еще до начала переговоров, не проконсультировавшись с союзниками, русский император сделал множество дружественных жестов в адрес Фридриха II, в частности освободив и отпустив по домам более 600 прусских офицеров и солдат. Затем он направил австрийской императрице угрожающее послание, «настоятельно советующее» ей заключить перемирие с королем Пруссии и начать переговоры о мире.

Фридрих II разрешил своему полномочному послу уступить России Восточную Пруссию, если император того потребует, ради скорейшего заключения мирного соглашения. К великому удивлению барона Гольца, его собеседник говорил лишь о своих дружественных чувствах к Фридриху II, демонстрировал кольцо, украшенное портретом короля Пруссии, и оставался безучастным к конкретным примирительным предложениям, с которыми пришел к нему Гольц. Петр сказал барону, что не только не собирается требовать Восточную Пруссию, но и намерен вернуть Фридриху II все завоеванные Россией территории. Он также предложил королю Пруссии самому написать текст мирного договора, уверяя, что подпишет его без возражений.

Русско-прусский договор от 5 марта 1762 года закреплял наступательный и оборонительный союз России и Пруссии. Две страны обязывались оказывать друг другу помощь. Фридрих II вернул новому другу его гольштейнские области, а его дяде – герцогство Курляндское и обещал свою поддержку в решении польских вопросов. Произошла полная перетасовка союзов.

Для Франции это было тяжелым ударом. В Версале еще с февраля знали, что российский император хочет выйти из войны. Когда Петр III официально информировал об этом союзников, Людовик XV напомнил, что он также давно стремится к миру, но добавил, что не согласен с секретными сделками: в мирных переговорах должны участвовать все союзники и договор следует заключать на основе общего консенсуса. Безусловно, подписав мирный договор, Петр III выразил свое стремление способствовать общему урегулированию конфликтов в Европе, но в то же время он нарушил все договорные обязательства России перед ее союзниками. Он также предложил свою кандидатуру в качестве посредника между Пруссией и Швецией.

Если Франция не одобряла манеру действий нового императора, то еще большее сожаление она вызывала у австрийской императрицы, одной из тех, кто проиграл сильнее всего. Императрица Елизавета всегда поддерживала ее претензии на Силезию и Глац, а русско-прусский договор уничтожал всякую надежду на их получение.

Англия была также очень недовольна примирением России и Пруссии. Она имела тесные отношения с Пруссией, но Фридрих II даже не счел нужным уведомить ее о своем намерении заключить мир с их общим врагом. Только Швеция, удовлетворенная ситуацией, поспешила последовать примеру Петра III. Шведские армии совсем не блистали на полях сражений, экономика страны страдала от нескончаемого конфликта, народное недовольство выражалось все более открыто. Потому король Адольф-Фридрих решил пойти по стопам племянника в его миротворческих действиях, к великой радости королевы – сестры Фридриха II. Мир закреплял довоенный территориальный статус обоих государств, в то время как Франция с его заключением теряла союзницу, которую всегда поддерживала. Польша имела все основания сожалеть об этом мирном договоре, поскольку Петр III всегда относился к ней враждебно и хотел, как все знали, посадить на трон Курляндии своего дядю принца Георга Гольштейн-Готторпского. Об этом намерении, кстати, говорилось в секретной части русско-прусского договора.

Хотя Петр III заключил мир с Пруссией, война на этом не закончилась даже для русских войск. Нужно было еще победить Австрию, и не успели высохнуть чернила в подписях на мирном договоре, как русские и прусские войска столкнулись с австрийской армией в Саксонии. Петр III объявил, что встанет во главе армии для завоевания Шлезвига. Русский народ, поверивший, что с восшествием Петра на престол наступит мир, воинственных намерений царя не понимал и не разделял.

Поэтому понадобилось совсем немного времени, чтобы император, сначала встреченный с общим безразличием и усталостью от бесконечной войны, а затем возбудивший кратковременную надежду своим примирением с Фридрихом II, стал крайне непопулярен. Тем более что любовь к Пруссии толкала его к решениям, шокирующим подданных. Он широко распахнул двери страны и ее управляющих органов для многочисленных немцев. Амнистия, объявленная в начале его царствования, больше благоприятствовала сосланным немцам, чем русским: Бестужев оставался в ссылке, в то время как Миних с триумфом вернулся в столицу. К этим причинам недовольства добавился начавшийся кризис в отношениях между императором и русской церковью, который усугубил разногласия между императором и его подданными, задетыми его стремлением уничтожить русскую самобытность, онемечив страну и ее органы власти. Русофобия породила у императора стремление реформировать православную церковь, государственную и автокефальную, в духе и по образцу ритуалов протестантизма, религии Петра III по рождению! Вся церковь в едином порыве восстала против этого проекта при поддержке многочисленных верующих, и в начале царствования никто еще не знал, какие масштабы приобретет этот конфликт.

Уже не на полях сражений закончившейся войны, но в своих реформаторских порывах Петр III очень скоро столкнется также с внешним миром, и прежде всего с Францией. Едва взойдя на трон, Петр III известил представителей иностранных государств в России, что те должны будут пройти процедуру, сильно напоминающую новую аккредитацию. Их верительные грамоты, представленные уже давно, будут иметь силу только после того, как они явятся к принцу Георгу Гольштейн-Готторпскому, которого император только что назначил фельдмаршалом. Представители Франции (барон де Бретёйль), Австрии (граф де Мерси-Аржанто) и Испании (маркиз Альмодовар) возмутились. Что за странный протокол? Они согласны следовать ему, только если принц Гольштейн-Готторпский возьмет на себя инициативу его применения, объявит им о своем назначении и попросит их отдать ему визит. Бретёйль информировал обо всем своего министра, и тот поддержал его. Петр же усилил напряженность, угрожая послам потребовать их отзыва, если они не перестанут упрямиться. Странный протокольный инцидент приобрел неожиданные масштабы, создавая угрозу затронуть всю систему дипломатических отношений России. Дело дошло до того, что чуть не оказался под сомнением императорский титул Петра III, признание которого Россия пыталась вырвать у Франции со времен Петра Великого и Елизавета наконец добилась от Людовика XV. В ходе протокольного кризиса 1762 года Версаль сделал нестерпимое для русской монархии уточнение: императорский титул признан за Елизаветой лично и не может передаваться ее потомкам. Барон де Бретёйль предложил русскому монарху решение, которое могло бы затушить пожар. Он нанесет принцу Гольштейн-Готторпскому требуемый визит, и Франция сохранит за Петром императорский титул. Но после подписания русско-прусского договора о дружбе эти дебаты уже не имели значения. Барона де Бретёйля отозвали на родину. Он рассказал своему министру о ситуации в России, о растущей непопулярности государя, о несогласии внутри имперской четы, которое могло привести к расторжению брака и замене императрицы выбранной Петром фавориткой. Подробно описал личность Екатерины, безусловно немки, но глубоко привязанной к России и любимой за это русскими. Бретёйль также подчеркивал близость между Екатериной и наставником ее сына графом Никитой Паниным, опытным дипломатом, учившимся этой профессии в Дании, а затем в Швеции. Его вернули оттуда, чтобы доверить ему образование юного цесаревича Павла, будущего Павла I. По поводу столь спорного наследования Елизавете Панин предлагал альтернативное решение: передать корону его ученику, введя его самого в качестве воспитателя молодого государя в регентский совет. Проект не был принят, но Панин остался близок с Екатериной и ее подругой и доверенным лицом княгиней Дашковой, племянницей, а затем любовницей Панина. Эта троица, обеспокоенная эксцентричными выходками Петра III, привлекла внимание Бретёйля, о чем он и сообщил своему министру.

В Версале недовольство Россией смешивалось с беспокойством. Там крепло убеждение, что Петр III со своими пруссофилией, непредсказуемостью и незрелостью представляет опасность для Европы. Но никто не знал, как ее устранить. Еще будучи послом в Петербурге, маркиз де Лопиталь писал министру Берни: «Со смертью императрицы в России произойдет переворот. На трон нельзя допускать великого князя». Но кто может его заменить? В очередной раз подумали об Иване VI, несчастном узнике Шлиссельбургской крепости. С тех пор как его туда заточили, никто ничего о нем не слышал, никто даже не знал, жив ли он еще. Замысел передать корону через поколение великому князю Павлу сразу же стал невыполнимым из-за торопливости, с какой Петр завладел троном. Что же касается Екатерины, супруги, которой грозило отправиться в изгнание, дабы уступить место дочке канцлера, больше походившей, по словам барона де Бретёйля, «на служанку с постоялого двора», эту Екатерину в Версале еще никто не знал. В основном были известны список ее любовников и ее постоянная потребность в деньгах. Бретёйль ускорил ход событий, донеся до Версаля рассказ о тяжком инциденте во время одного ужина, когда Петр III приказал арестовать Екатерину. Принц Гольштейн-Готторпский, обеспокоенный скандалом, заставил племянника отказаться от этого намерения. Но Екатерина понимала, что ее дни сочтены, и обратилась к барону де Бретёйлю, прося денег на финансирование заговора, о существовании которого она ему рассказала. Бретёйль готовился к отъезду, ему обещали посольство в Стокгольме, и идея скомпрометировать себя участием в рискованном заговоре, о котором он даже не знал, его не прельщала. Он потребовал подробностей, ответил, что не может действовать без одобрения своего правительства, и попросил свидетельство, написанное Екатериной собственноручно. Еще до получения ответа он в спешке покинул столицу, поручив своему сотруднику Беранже следить за ходом дела, как тому заблагорассудится.

Двумя десятилетиями ранее Шетарди проявил больше смелости. Барон де Бретёйль, спеша навстречу новому повороту в своей карьере, даже не известил Версаль о разыгрывающейся драме, которая во многих отношениях повторяла сценарий 1742 года. Тогда Елизавета опасалась заточения в монастырь, и объединившиеся вокруг нее заговорщики ускорили осуществление своих планов, поскольку намечавшаяся война против Швеции означала, что гвардия, в которой они служили, будет отправлена на фронт.

Беранже доложил в Версаль, что Петр III наслаждается веселой женской компанией в своей любимой резиденции Ораниенбауме, тем самым давая понять, что срочности нет. Он даже уверил министра, что за десять дней предупредит его о начале операций заговорщиков.

В такой-то атмосфере и начался государственный переворот 28 июня 1762 года. Он повторял тот, что привел к власти Елизавету. На первом плане действовала гвардия, организовала заговор блистательная четверка братьев Орловых; один из них, Григорий, был любовником Екатерины. Екатерина, зная о роли, которую играла гвардия в различных дворцовых переворотах, возможно, сознательно выбрала любовника из ее рядов, тем более – одного из четырех братьев. Ее влияние на гвардию стало от этого еще сильнее и ощутимее. Алексей Орлов представил ее трем специально собранным полкам, которые приветствовали ее, принесли ей присягу и возвели на престол, как это произошло и с Елизаветой. Застигнутый в своем уединении Петр III пытался бежать, хныкал и, когда его арестовали, заявил, что готов отречься. Императрица отправила его под охраной в Ропшу, где, по официальной версии, он скончался 4 дня спустя от геморроидальной колики. Официальной версии очень скоро пришли на смену слухи, будто Екатерина приказала убить мужа, быстро распространенные такими историками, как француз Рюльер. Однако имела хождение и другая версия, о записке Алексея Орлова Екатерине, где он уверял, что «наш дурак подох в ходе ссоры, которую сам же затеял». Смерть в результате пьяной драки осталась наиболее правдоподобным объяснением конца ненавистного императора. Но, какую причину ни приводи, для Екатерины эта смерть оказалась очень удобна, поскольку избавляла ее от угрозы, которую могли бы представлять для нее сторонники Петра, если бы тот оставался жив. Узнав о перевороте, Фридрих II выразил сожаление о смерти своего любимого союзника, но в качестве надгробного слова отметил недостаток смелости и ясности ума, помешавшие Петру предвидеть события и принять меры предосторожности, уехав в армию, что, по словам Фридриха, спасло бы его трон.

Наибольший отклик переворот получил во Франции. По возвращении домой барон де Бретёйль был крайне удивлен, получив от своего министра выговор за то, что, узнав новость, он не поспешил сразу же в Петербург. Министр приказал ему вернуться на свой пост. Нельзя сказать, что переворот играл на руку Версалю, поскольку, сомневаясь в перспективах Екатерины на престоле, там ожидали других потрясений. Беспорядочная жизнь новой императрицы, ставшая предметом стольких слухов, не принесла ей уважения и заставляла думать, что она будет подвержена различным влияниям, которые наложат отпечаток на ее политику. К тому же тень Ивана VI витала над троном. Впервые в бурной истории России престол занимала иностранка, да еще и немка, не имевшая никакого отношения к роду Петра Великого, кроме таинственно скончавшегося мужа, которого она свергла с трона, в то время как существовал настоящий Романов, томящийся в застенках. Предполагаемая нестабильность России определила отстраненное отношение министра к произошедшим событиям и совет короля, данный Бретёйлю. Он должен наблюдать за Екатериной, писал король, а главное: «Вы уже знаете, что конечная цель моей политики по отношению к России – как можно дальше отодвинуть ее от Европы».

Очень скоро Бретёйль информировал Версаль, что, вопреки всем прогнозам, Екатерина намерена править безраздельно. И она очень быстро это докажет.

Глава 5. Эпоха Просвещения в России

Взошедшая на российский престол Екатерина II с самого начала должна разрешить одну серьезную трудность: как утвердить свою легитимность? Как обеспечить себе власть, которая не будет постоянно оспариваться? Ее положение втройне неудобно. Заполучив корону в результате переворота, она выглядит как узурпатор. Несмотря на свои личные недостатки и непопулярность, Петр III пользовался неоспоримой легитимностью, поскольку был внуком Петра Великого и его восхождение на трон соответствовало наконец восстановленным традиционным правилам наследования. Екатерина же не имеет никакого права занимать российский престол, не будучи ни Романовой, ни русской. К этой проблеме добавляется проблема обхода других возможных наследников, каковыми являются Иван VI и Павел, сын Петра III. О возможности посадить на трон Павла при регентстве матери в какой-то момент говорили, но Екатерина ее тут же отбросила. После того как в 1762 году ей удалось прийти к власти, ее сын постоянно ощущал себя обделенным, это отравит отношения императрицы с сыном в ходе всего ее царствования, а следствием обиды Павла на мать станет недоверие к нему императрицы. После смерти Екатерины глубина их конфликта найдет отражение в первых мерах, принятых Павлом, который уничтожит часть завещания Екатерины, касающуюся наследования, организует недостойные ее похороны, но прежде всего восстановит салический закон, устраняющий женщин из престолонаследия.

Эти проблемы заставят Екатерину постоянно утверждать свою власть. Не принадлежа к династии Романовых, она с самого начала своего царствования будет взамен декларировать принцип, который определит всю ее политику, – верность Петру Великому, пути, который он начертал во внутренней и внешней политике. Очень скоро узурпаторша, которую при всяком удобном случае изобличал король Франции, противопоставит этому унизительному статусу противоположную позицию – преемницы Петра Великого.

Чтобы лучше понять это, необходимо остановиться на личности новой императрицы. Все, кто общался с ней до 1762 года, когда она была лишь супругой наследника, единогласно отмечали ее интеллектуальные качества, ум, образованность, любознательность, но также изворотливость и амбициозность. Конечно, ее личная жизнь могла вызывать осуждение. Ее любовники сменяли один другого, и мало кто верил, что отец Павла, первенца наследной четы, действительно Петр III. Но как тут не принять во внимание все, что отличало ее от Петра? Прежде всего во внешности. Когда она впервые увидела Петра Гольштейн-Готторпского, перед ней предстал красивый подросток, хорошо сложенный и немного напоминающий деда. Но на своей свадьбе она столкнулась совсем с другим мужчиной, чье лицо изуродовала оспа. Она его не узнала и так и не смогла к нему привыкнуть. Кроме того, как могла тонкая, умная женщина, усваивающая все, что эпоха Просвещения предлагала ее любознательности, удовлетвориться недалеким (иногда его даже называли отсталым) супругом, лишенным критического мышления, интересующимся лишь детскими играми и питающим страсть только к маневрам с оловянными солдатиками и своим голштинским полком по образцу, принятому в прусской армии? Между этими двумя личностями лежала пропасть, они раздражали друг друга и очень быстро стали искать лекарство от разочарования у других партнеров. Равнодушный к похождениям Екатерины, Петр нашел утешительницу и вдобавок утешение в уверенности, что однажды он сумеет избавиться от жены, отправив ее в монастырь. До 1762 года их объединяла одна задача – из страха перед опалой скрывать свои отношения от Елизаветы, изображая перед ней прочный семейный союз. И мы знаем, что Елизавета действительно думала отстранить их от престола в пользу их сына Павла. Отсюда постоянное ощущение неуверенности, в котором жила Екатерина до 1762 года.

Екатерина Ангальт-Цербстская страстно любила читать. Владея французским, она проглатывала все, что французский гений породил в XVIII веке, когда он блистал во всем мире и когда весь мир (или, по крайней мере, вся Европа) говорил по-французски. Большая любительница французских романов, Екатерина находила в них пищу для воображения, утешение в разочаровании (катастрофическим браком), ответ на сентиментальные мечты, что оправдывает отступление от правил в ее поведении. Но прежде всего она насыщала свой ум трудами философов. Эпоха Просвещения оставила столь яркий след благодаря Монтескье, Вольтеру, энциклопедистам. Екатерина прочла все их труды, глубоко обдумала их, и именно они вдохновят ее проекты, когда она сможет провести их идеи в жизнь.

Екатерина не довольствовалась только чтением трудов обожаемых философов, она хотела видеть их, как Фридрих II, при своем дворе. Лагарп, д'Аламбер и прежде всего ее любимый Вольтер уклонились от ее приглашения. Но с 1763 года она обменяется с последним более чем сотней писем, и их переписка закончится лишь со смертью философа. Дидро, которому она предложила свою помощь в публикации его «Энциклопедии», согласился приехать в Россию в 1773–1774 годах, а Гримм, издатель «Литературной корреспонденции», приобрел для Екатерины немало предметов французского искусства, будучи ее агентом влияния в Европе и очень верным корреспондентом.

Состояние империи, которой Екатерина будет управлять с 1762 года, вызовет у нее множество размышлений, так как оно очень далеко от мира, описанного в прочитанных ею книгах. В своих мыслях Екатерина живет в эпоху Просвещения, и она без труда понимает, как воспринимается Россия извне. Как варварская страна – такой образ постоянно возникает под пером короля Франции, которая господствует над просвещенной Европой. Его суждение имеет одно оправдание: крепостное право, еще существующее в России, в то время как практически повсюду в Европе оно исчезло, – это проявление варварства. Наша читательница знает благодаря рассказам путешественников (и самому свежему из них – аббата Шаппа д'Отроша, отправленного в елизаветинскую Россию для обзора ситуации в ней Людовиком XV), что Россия представляется всей Европе страной, где часть населения является собственностью дворян и богатых землевладельцев и где в более широком смысле преобладает пассивный народ, привыкший к насилию со стороны своих правителей и утешающийся напитком, разрушительным для тела и души. Рассказ аббата Шаппа д'Отроша богато иллюстрировался картинами различных унижений, самым распространенным из которых была порка кнутом. Его книга создавала впечатление, будто речь идет о чужой экзотической стране, не принадлежащей ни к европейской цивилизации, ни даже к человеческому сообществу. Как поклонница французских философов могла с этим согласиться? Пространство русского мира, которое она видит глазами иностранцев, также не соответствует модернизационным проектам Петра Великого. Он хотел, чтобы его подданные европеизировались и походили на европейцев, русские же, описанные путешественниками, еще очень от этого далеки. Екатерина понимает: чтобы претендовать на статус наследницы Петра Великого, ей нужно продолжить его дело по модернизации России и прежде всего задуматься над запретным вопросом о крепостном праве. Да, Елизавета также имела намерение модернизировать свою страну. Ей удалось это при дворе, где она ввела французский язык и правила этикета. Но в то же время она хотела возродить Россию, столь презираемую ее отцом. В ее царствование двор время от времени переезжал в Москву, столицу, отвергнутую Петром Великим, и эта попытка примирения двух Россий, хоть и необходимая, не способствовала глубокой европеизации.

Ввиду непрочности своей легитимности Екатерина стремится укрепить ее, выказывая свою верность великому императору, но притом, так же как Елизавета, превознося все русское. В этом отношении она разойдется с Петром Великим, но подобный выбор необходим, поскольку главной причиной нелюбви к Петру III служило его стремление подражать иностранным образцам, отторжение всего, что символизировало Россию, и в первую очередь ее религии. Екатерина, блестяще владеющая русским языком, о чем свидетельствуют ее тексты, с начала своего царствования показала, что намерена защищать «русскость» своей страны. Она подтвердила свою приверженность к православной вере. В то время как Петр Великий подчинил церковь государству и осудил собственного сына за его связи с традиционной церковью, а Петр III намеревался реформировать церковь для ее сближения с протестантизмом, Екатерина торжественно провозгласила верность русской национальной церкви.

Свою миссию, оправдывая тем самым захват власти, она видела в восстановлении и защите национальных интересов России. Это будет также определяющим направлением всей ее международной политики.

Когда Екатерина восходит на трон, Россия в глазах Европы и особенно Франции, арбитра государственного протокола, – второстепенная страна по своему географическому положению и статусу. С точки зрения географии, Россия не рассматривается как европейская страна, а с точки зрения статуса в ней видят государство промежуточного типа – между великой державой, пекущейся о своих национальных интересах, и государством неопределенной природы, чья участь – объединяться с другими и способствовать их проектам. Такой точки зрения, в частности, придерживается Франция. Россию, по ее мнению, нужно удержать в ее территориальных рамках, помешать ей вести свою игру в остальной части Европы и сохранить за ней ее второстепенный статус. И государства «восточного барьера», изначально призванные ограничить могущество Габсбургов, в XVIII веке получают задачу выполнять эту роль по отношению к России. Для Екатерины, столь духовно привязанной к французской культуре и идеям Просвещения, барьер, который Франция выстраивает против России, неприемлем. Символом неравенства в отношениях с Францией стало присвоенное последней право на признание или непризнание за российскими монархами императорского титула, которое Екатерина будет потом горячо оспаривать.

Такова внешняя и внутренняя ситуация, в которой оказалась молодая императрица 28 июня 1762 года. Для тех, кто наблюдает ситуацию извне (иностранные послы, и в частности Беранже, напишут об этом), самые характерные черты периода, когда императрица делает первые шаги, – ее крайняя уязвимость как узурпаторши, захватившей власть незаконным, даже преступным образом, и всеобщие сомнения в ее способности удержаться на троне. Ее подверженность различным влияниям и сильное воздействие на нее русской политической традиции объясняются (по крайней мере, так пишут эти недоброжелательные наблюдатели) также ее неопытностью. Однако европейские дворы с интересом ожидают определения внешнеполитического курса России. Семилетняя война продолжается для всех кроме России, которая заключила мир с Пруссией. Что предпримет Екатерина или, скорее, как думают многие, те, кто дает ей советы? И главное – каким будет ее окружение, на котором сосредоточено всеобщее внимание?

Вначале со стороны кажется, что окружение императрицы мало изменилось. Его составляли те же приближенные Елизаветы и даже Петра III: канцлер Воронцов, вице-канцлер Голицын и сосланный Бестужев-Рюмин, возвращенный в столицу, но еще не прибывший в нее в первые дни царствования Екатерины. В действительности эта команда не очень уверена в себе, дезорганизованная переворотом, убежденная, что новое царствование не продлится долго, хотя никто внутри нее пока не решается об этом говорить. Канцлер блистает своим отсутствием, утверждая, что перегружен работой, а вице-канцлер на все вопросы отвечает, что ожидает указаний. Если ее чиновникам не хватало инструкций, то Екатерина с самого начала царствования выразила свою позицию в двух манифестах. Первый, опубликованный 28 июня, в день переворота, приветствовал мир, заключенный ценой ужасающих усилий, рек пролитой крови, и напоминал, что Россия «была отдана в рабство своим злейшим врагам». В заключение манифест гласил, что императрица возвращает себе свободу действий. Его восприняли как отказ от союза, заключенного Петром III. Мария-Терезия, все еще ведущая войну с Фридрихом II, надеялась, что Россия возобновит боевые действия и ослабит давление на Австрию. Но этого не произойдет. Манифест как будто осуждал сближение между Петром III и Фридрихом II, но серия рескриптов, опубликованных в последующие дни и служащих инструкциями, ясно показывала, что Екатерина одобряла мир, выведший Россию из Семилетней войны, и рассматривала его как окончательный, хотя идею о каком бы то ни было соглашении с Фридрихом II отвергала. Обеспечив себе мир, Россия освободилась и ни под каким предлогом не собиралась снова вступать в продолжающийся конфликт. Подведя этот итог, Екатерина перешла к следующему этапу, заявив, что готова помочь воюющим сторонам последовать ее примеру, то есть начать переговоры о мире. Неудивительно, что ввиду ее крайне слабой позиции в Европе это предложение не встретило никакого отклика.

Мария-Терезия тактично выразила отсутствие интереса к предложенному посредничеству и тем более к мирному конгрессу, к созыву которого стремилась Екатерина. В Версале отказали резче. Только Фридрих II проявил к предложению вежливое внимание, но, уже заключив мир с Россией, он скорее ожидал реакции тех, кто еще оставался его врагами.

Ведение нескончаемой войны становилась все более сложным для Австрии и Франции. Лишенные поддержки России, эти две державы, оставшиеся единственными противницами Фридриха II, понимали, что им не удастся выиграть войну, а столь решительные декларации Екатерины свидетельствовали, что та решила остаться вне конфликта. Однако в начале ее царствования советы, исходящие от ее окружения, не предвещали столь твердой позиции. Воронцов отстаивал характерную для царствования Елизаветы концепцию союза с Австрией, необходимого России прежде всего для слома могущества их общего врага – Османской империи. В том же духе он полагал, что хорошие отношения с Францией нужны России, дабы первая не отдала приоритет своему союзу с Османской империей, крайне пагубному для России. По возвращении Бестужева в столицу какое-то время можно было поверить, что он вновь обретет былое влияние. Екатерина выказывала ему очевидное почтение, а он открыто демонстрировал ей свою признательность. Императрица наградила Бестужева орденом Святого Андрея, назначила генерал-фельдмаршалом, хотя он не имел никакого военного опыта, и публично выразила ему в манифесте благодарность за оказанные государству услуги. Тем не менее она не вернула ему пост канцлера. Думая, что былой авторитет снова при нем, Бестужев непрестанно давал императрице советы. Как Воронцов, но с еще большей настойчивостью, он призывал порвать с политикой Петра III и вернуться к навязчивой идее Елизаветы – расширенной русско-австрийской коалиции, по мере возможности включающей Францию. Будучи готов согласиться, что мир, подписанный с Фридрихом II, имеет свои преимущества, Бестужев также сознавал, что по истечении некоторого времени все воюющие стороны придут к заключению о невозможности бесконечного продолжения Семилетней войны; впрочем, добавлял он, и после заключения мира нужно бороться с высокомерием Фридриха II, следуя в этом вопросе курсу Елизаветы на слом прусского могущества, которое она расценивала как недопустимое. Возврат к стратегии Елизаветы предполагал тех же союзников, Вену и Версаль, и борьбу с теми же противниками, Берлином и Константинополем. Все соратники Екатерины, расходясь лишь в деталях, защищали эту программу. Однако императрица их не послушала и выбрала другое направление.

Итак, после восшествия на трон Екатерины и несмотря на русско-прусский мир, война продолжалась. Австрийцы, попавшие в трудное положение в Саксонии и франкоязычных областях, непрерывно отступали под нажимом прусских армий. На франко-прусском фронте положение выглядело ненамного лучше, несмотря на отчаянные усилия войск под руководством маршала Субиза, герцога д'Эстре и принца Конде. Везде они терпели поражения, и, подобно австрийцам, по истечении нескольких месяцев французы были вынуждены капитулировать, начать переговоры об условиях заключения мира. После трудных переговоров Австрия и Пруссия договорились об условиях, на которых будет заключен мир, при посредничестве Саксонии, игравшей ту роль, какую хотела взять на себя Екатерина. Австрия и Пруссия подписали мирный договор 15 февраля 1763 года в охотничьем домике в Саксонии. По условиям договора Австрия окончательно отказывалась от Силезии и Глаца в обмен на обязательство Фридриха II уважать права силезских католиков. В секретной статье он также обещал поддержать эрцгерцога Иосифа в ходе выбора императора Священной Римской империи.

За 5 дней до этого Франция подписала в Париже мир с Англией – мир дорогой, поскольку первая уступала второй Канаду и западную часть Луизианы, притом восточная Луизиана доставалась Испании в обмен на Флориду, которую та передавала Англии. К этому добавлялась потеря островов в Индийском океане, большей части Сенегала в Африке, в Индии у Франции оставалось лишь 5 факторий, в то время как Испания извлекала выгоду из войны, которая стоила ей недорого, получив Кубу. Наконец, Франция обязывалась вывести свои войска из Ганновера, отходившего под безраздельное управление английского короля.

Франция платила высокую цену за этот долгий конфликт, но если судить по поведению двора и публичным речам, то можно было подумать, будто война окончилась в ее пользу. Людовик XV ничуть не утратил высокомерия. Екатерина испытала чувство глубокой горечи из-за отказа на ее предложение о посредничестве. Она констатировала, что страны, которые нуждались в России во время войны, которым она помогала, по завершении войны не давали ей воспользоваться результатами и не желали признать ее европейской державой, равной остальным.

Условия, в которых окончилась Семилетняя война, уроки, извлеченные из нее императрицей, позволяют лучше понять ее выбор советника, имевшего близкое к ее собственному представление о политике, необходимой России, и около 20 лет проводившего его в жизнь, – Никиты Панина. Имя графа Панина очень быстро появилось в корреспонденции Беранже, предугадавшего его восхождение. Панин был известен и Екатерине, и в европейской дипломатической среде. Принадлежавший к старинной русской семье, прямой потомок сподвижника Петра Великого, он представлял Россию в Дании, затем в Швеции, показав себя настоящим специалистом по этим странам, соседство с которыми обременяло Россию. Затем ему поручили воспитание и образование Павла Петровича, сына Екатерины, будущего Павла I, готовящегося управлять Россией в будущем. Выполняя эту миссию, он близко познакомился с молодым двором, великокняжеской четой и очень рано пришел к убеждению, что восхождение на трон Петра Гольштейн-Готторпского обещает России катастрофическое будущее. Несмотря на гигантские усилия, ему не удалось вырастить из Павла достойного наследника. Он не смог ни привлечь его внимания к политическим вопросам, ни развить в нем ума и любознательности. По мере того как воспитанник все больше его разочаровывал, он наблюдал за будущей императрицей и, констатируя ее сильные качества, сблизился с ней. Хотя он и не представлял, что она захватит трон, но видел ее регентшей и думал, что их близость позволит ему руководить молодой женщиной. Это объясняет, почему в ходе их бесед он так быстро стал делиться с ней взглядами на Россию, ее интересы и международную политику в целом. Не входя в окружение Екатерины в момент государственного переворота и в последующий период, он, тем не менее, уже летом передал ей послание, где излагал свои концепции. В начале Панин неоднократно повторял, как делала и Екатерина, ссылаясь на Петра Великого, которого она иногда прохладно именовала «дорогим дедушкой», что после Семилетней войны Россия, сыгравшая в ней неоспоримую роль, завоевала свое ни от кого не зависящее место в европейском концерте. Политика Екатерины должна подчиняться одной задаче – защите государственных интересов России. Таковые интересы надлежит определить самой Екатерине, и только ей, и действовать соответственно им. Опираясь на данную посылку, в которой они с императрицей были полностью согласны, Панин формулировал шесть руководящих принципов для определения национальных интересов России.

Он начал с констатации, что Россия располагает огромными территориями, недостаточно населенными, которые ей совсем ни к чему расширять, то есть ей не нужно завоевывать новые земли. Но эти территории с огромными природными ресурсами следует эксплуатировать, для чего России необходим мир, то есть мирное сосуществование с остальными странами, позволяющее ей сосредоточиться на своем развитии. Поэтому ни для какой войны, за исключением оборонительной, нет оснований. Однако в мире неспокойно, а значит, России необходимы надежные союзы для предотвращения опасности и для собственного укрепления. Союзы не могут заключаться посредством односторонних соглашений, создающих неравенство. Чтобы быть эффективными, они должны в равной степени принимать во внимание интересы обеих сторон. Лишь союзы между равными отвечают национальным интересам. Наконец, Панин подчеркивал репутацию и престиж страны – факторы, которые в международных отношениях могут иметь не менее важное значение, чем военная мощь. В этом отношении России не стоит делать никаких уступок.

Таким образом, Панин отдавал предпочтение мирному курсу, исключая военные действия, кроме ситуации крайней опасности. Его размышления соответствовали идеям императрицы, они совпадали с ее нежеланием снова быть втянутой в Семилетнюю войну, в то время как ближайшее окружение толкало ее к этому, напоминая либо про обязательства, закрепленные в союзных договорах, либо про возможные территориальные приобретения. Никто, кроме Панина и самой Екатерины, не понимал, что Россия уже достигла уровня могущества, который защищал ее от давления подобных соображений. Для Панина эта мирная программа являлась частью общей концепции пути России, которую он вскоре изложит императрице. Для Екатерины, ученицы Вольтера и Дидро, каковой она собиралась твердо себя зарекомендовать, мир также был необходимым условием, чтобы она могла посвятить себя другой части миссии, унаследованной от Петра Великого, – модернизации своей страны.

Еще будучи лишь одним из многочисленных советников, без определенных функций, Панин предлагает Екатерине создание целой международной системы – Северной системы. До окончательного выхода в отставку Бестужева и отстранения от дел Воронцова Панин вынужден довольствоваться неофициальной ролью. Но с октября 1763 года он получает официальный статус. Сначала назначенный первым членом Коллегии иностранных дел, очень скоро он становится ее первым президентом. Он никогда не занимал поста канцлера, но руководил вице-канцлером Голицыным. Почему Екатерина не спешила с его официальным назначением? Почему отказывала ему в должности канцлера? Ответ на первый вопрос, возможно, связан с его племянницей княгиней Дашковой. Очень близкая к Екатерине до переворота, княгиня слишком стремилась присвоить себе заслугу возведения Екатерины на престол, утверждая повсюду, что играла главную роль в заговоре, и таким образом пытаясь влиять на политику Екатерины. Та же не желала мириться с подобным поведением, и это заставляет предположить, что Панин какое-то время платил за заносчивую амбициозность своей племянницы. Но он не слишком долго разделял ее опалу, поскольку олицетворял все, что Екатерина стремилась внедрить в России: дух Просвещения, его идеи и абсолютную честность. Было известно, что Панина невозможно подкупить, – редкое качество в эпоху, когда практика взяток и различных подарков королям рассматривалась как полезный инструмент внешней политики. Екатерина уважала Панина, но не любила. Она не могла забыть, что он противился мысли о ее восхождении на трон, указывая в противовес ей на легитимность Павла. Что же касается отказа назначить его канцлером, его также легко понять. Утвердившись на троне вследствие переворота, Екатерина знала, что ее легитимность оспаривается, а ближайшее окружение считает ее слабой и безвольной. Но она с самого начала намеревалась править самостоятельно и доказала это, отказавшись выйти замуж за своего любовника Григория Орлова, а затем, после возможного тайного брака с Потемкиным, выделив последнему провинции на юге страны и отстранив его таким образом от трона. Стремление править единолично, нежелание поддаваться чужому влиянию будут постоянными характеристиками ее жизни и царствования.

Хотя Панин так и не стал канцлером, это никак не отразилось на уважении к нему Екатерины, которая разделяла его взгляды и полностью приняла программу Северной системы. Движущей силой программы, выдвигаемой Паниным, служило стремление обеспечить для России место, соответствующее ее мощи, в европейском концерте и позволить ей реально участвовать, от своего имени и в зависимости от своих интересов, в делах континента. Для этого следовало выбрать союзников. Система Панина опиралась на коалицию России, Дании, Швеции, Польши, Англии и Пруссии, которой надлежало стать противовесом амбициям Габсбургов и Бурбонов. Поэтому Польша должна была подчиняться российскому влиянию, а Швеция и Дания – английскому. Таким образом, Франция, традиционно опирающаяся на эти страны, лишится поддержки большей части государств, составляющих ее «восточный барьер», а значит, и своего влияния в Северной Европе. В основу системы предстояло лечь русско-английскому союзу. Панин видел в Англии морскую державу, а в России – континентальную, две страны, по его мнению, дополняли друг друга. «Англии необходимы наши армии, – писал он, – а нам – поддержка флота».

Однако англичане не разделяли точку зрения Панина, помощь русских армий в тот момент имела для них меньше значения, чем во время войны, зато амбиции Екатерины в Польше и Турции вызывали у них беспокойство. Переговоры шли крайне тяжело, и Панин часто жаловался на «мещанское мышление», мелочность англичан. В конце концов, Россия, стремившаяся к заключению политического соглашения между двумя странами, в итоге вынуждена была довольствоваться торговым договором, подписанным 20 июня 1766 года на 20 лет. Потом Англия, которой понадобится помощь России, пожалеет о своей осторожности, но времена готовности России к уступкам ради заключения альянса с Лондоном пройдут. Екатерина больше не сделает никаких уступок.

Связь с Пруссией также представляла для России трудно реализуемую цель. Фридрих II враждебно отнесся к коалиции, задуманной Паниным, поскольку сближение между государствами, которым предстояло в нее войти, казалось ему не соответствующим его интересам. Но, вспомнив о прошлых трудностях, о своей столице, занятой иностранными войсками, он понял выгоду соглашения с Россией, с этой державой лучше было дружить, чем открыто конфликтовать. Поэтому, вопреки своим опасениям, он вступил с Россией в переговоры, которые, как говорила Екатерина, должны проходить между равными и, как добавлял Панин, иметь целью мир. Договор об оборонительном союзе Панин и граф Сольмс подписали 31 марта 1763 года. Панин потребовал добавить в него секретную статью, оставляющую России свободу действий в Польше. За договором с Пруссией последовали два других договора того же типа, подписанные с Данией в 1766 году и с Польшей в 1767-м.

В Версале наблюдали за этими шагами с недоумением, лелея горячую надежду, что русско-прусский союз, с которого началось строительство всей системы, скоро наткнется на препятствия, которые его дискредитируют. Герцог Шуазёль-Прален тайно писал Беранже: «Союз между королем Пруссии и императрицей России противоречит самой природе и основан скорее на сиюминутных нуждах, чем на продуманной системе. Польский вопрос может привести к распаду этого союза». Французский министр, делающий ставку на Польшу в деле разрушения не соответствующего французским представлениям альянса, не понял, что именно общий интерес Екатерины и Фридриха II к Польше как раз-таки и скрепляет этот альянс.

Польша интересовала Екатерину в первую очередь и притягивала внимание всей Европы, которая затаив дыхание ждала, когда же в очередной раз начнется борьба за наследование польского трона. Она началась 30 октября 1763 года и, как всегда, породила русско-французское соперничество.

Едва узнав новость, Екатерина созвала «Конференцию» для обсуждения проблемы и выбора кандидата, который устроил бы Россию.

Во Франции царило неменьшее возбуждение, хотя исход дебатов казался предопределенным. В 1757 году, еще при жизни Елизаветы, три страны, бывшие пока союзницами в войне, Франция, Австрия и Россия, обсуждая проблему своего выбора после смерти Августа III, чье слабое здоровье вынуждало задуматься о будущем, решили совместно поддержать его старшего сына Фридриха-Кристиана. В действительности их единодушие вызывало сомнения. Австрия искренне выступала за названного кандидата, но Франция предпочитала ему другого сына короля – принца Франца-Ксавера, генерала французской армии. Поляки же, чье мнение великие державы совсем не интересовало, отдали свои симпатии третьему сыну короля – Карлу, герцогу Курляндии. Незадолго до того он был сброшен со своего маленького трона Екатериной II, посадившей на него Бирона, которого она вернула из ссылки, чтобы утвердить его власть над Курляндией. Поляки выступили против подобного злоупотребления властью, а Франция отказалась признать Бирона правителем Курляндии, но все ждали смерти Августа III, и пока все осталось как есть. Когда польский трон освободился, Екатерина рассчитывала расширить господство, полученное над Курляндией, на Польшу. В начале своего царствования она задумалась над кандидатом, который мог бы устроить Россию в Польше, даже обсудила это со своими советниками. Бестужев, присутствующий на совещании, напомнил, что в 1757 году три страны-союзницы сошлись на одном кандидате. Но Екатерина возразила, что Польше нужен правитель-поляк: это могло понравиться полякам, которые, таким образом, увидели бы в ней самую надежную защитницу своих интересов. Она колебалась между двумя кандидатами, имеющими в ее глазах равные заслуги и преимущества. Первый – Понятовский, ее бывший любовник, которого она долго пыталась удержать в России, а затем вернуть туда. Второй – князь Адам Чарторыйский. Оба пользовались популярностью в Польше, и обоих Екатерина считала готовыми защищать интересы России. В конце концов ее выбор пал на Понятовского в память об их старой связи и даже из политических соображений, которые она объясняла следующим образом: «У него меньше шансов на избрание. Он будет выбран, потому что этого хочет Россия, таким образом, он будет обязан нам своей короной и потому должен будет больше, чем кто-либо другой, хранить нам верность».

Граф Кайзерлинг, представлявший тогда Россию в Польше, получил задание всеми средствами (прежде всего военными) отстаивать кандидатуру Понятовского. Екатерина II также думала, что Франция не сможет противостоять ей в Польше, пока она ослаблена войной в военном и финансовом отношении. Таким образом, поддержка французами какого бы то ни было кандидата будет ограничена раздачей – умеренной – субсидий профранцузской партии и речами, восхваляющими его достоинства. Почти за год до выборов герцог Шуазёль уверил Голицына в намерении короля сохранить единство польского королевства и его стремлении не вмешиваться в дела страны. Панин заключил из этого, что нужно обращаться с Францией уважительно, по крайней мере на словах. Потому, дабы успокоить Людовика XV, Екатерина поручила своему послу сказать ему, что она со всем вниманием отнесется к сохранению целостности Польши. Это не убедило короля, постоянно обеспокоенного ее возможным разделом. Передав королю свои обещания, императрица предприняла многочисленные меры, гарантирующие ей, то есть ее кандидату, успех. Она ввела в Польшу новые войска под предлогом обеспечения спокойствия во время выборов, обратилась к религии, требуя вернуть православным полякам отнятые у них гражданские права. Она также заявила о своей поддержке реформы, продвигаемой Понятовским и защищаемой множеством поляков, – отмены liberum veto (права единоличного вето), парализующего политическую систему страны.

Сейм проголосовал 6 сентября 1764 года, гражданское согласие казалось достигнутым, законность – соблюденной. Русские войска ушли от столицы. Противники русской партии хранили молчание, одни – будучи арестованы, другие – потому что им помешали присутствовать в сейме. Но все это было проделано так ловко, что казалось, будто голосование прошло в нормальных условиях. Дело в том, что оно походило на прежние, поскольку многих королей Польши сажали на трон иностранные монархи. Станислава Лещинского – Карл XII, Августа II – Петр Великий (который сначала поддерживал его, а затем, после его отречения, опять вернул на престол), Августа III – императрица Анна. Екатерина хотела вмешаться в выборы не столь явно, как ее предшественники, но после одержанной победы тут же написала Панину: «Я удовлетворена, Никита Иванович, королем, которого Вы посадили на трон. Это предприятие усиливает доверие, которое я Вам оказываю».

Избрание Понятовского вызвало ожидаемую настороженность во Франции, но также в Австрии и Пруссии. Накануне выборов Людовик XV отозвал своего посла в Варшаве, маркиза д'Аржансона, подчеркивая, что присутствие русских войск на польской территории не позволяет рассматривать эту страну как независимую. После выборов Пруссия присоединилась к России, приветствуя нового монарха, в то время как Франция и Турция не спешили этого делать, тем самым выказывая недовольство, которое Екатерина предвидела. Людовик XV не хотел оставлять Польшу России и отказывался признать столь спорные выборы. Отозванный из Польши французский посол уступил место представителю низшего ранга. Возвращение к нормальным дипломатическим отношениям произойдет лишь в апреле 1766 года, когда полномочный посол представит верительные грамоты королю, выбранному Россией. Как только Станислав-Август был избран королем Польши, Россия продемонстрировала, что считает эту страну своей сферой влияния. Станислав-Август хотел укрепить свою власть, отменив liberum veto[3], столь пагубное для функционирования государства. Зная, что необходимо согласовать это решение с русской покровительницей, он направил к Екатерине II эмиссара, графа Ржевуского, с заданием получить ее одобрение на столь значительное изменение конституции. Екатерина II и Панин склонялись к поддержке этого проекта, укреплявшего Польшу, так как она, вопреки своей традиционной антирусской ориентации, стала союзницей России и могла оказать ей очень нужную поддержку в случае конфликта с Пруссией. Но проект столкнулся с оппозицией Фридриха II именно потому, что тот понял, насколько существование более стабильной с политической точки зрения и связанной с Россией Польши не соответствует его интересам. Не желая провоцировать Пруссию, Екатерина II заявила, что традиционное политическое устройство с liberum veto следует сохранить. Возникла другая сложность – проблема «диссидентов», которые не имели всех прав поляков-католиков, в частности доступа к различным политическим и административным постам. В ходе коронационного сейма 23 ноября 1764 года русский посол в Варшаве Репнин, племянник Панина, потребовал от имени русской и прусской монархий уравнять гражданские права православных и протестантов с правами католиков. Императрица выступила в Польше в качестве защитницы религиозной терпимости во имя столь дорогих ей принципов Просвещения. Но между диссидентами, которые сформировали «корпорацию» под защитой России, и католиками вспыхнул кризис. Конфликт разрастался, поскольку короли Англии, Швеции и Дании (Северная система Панина) пришли на помощь диссидентам. Понятовский разрывался. В силу личных убеждений он предпочел бы удовлетворить требования диссидентов, но встретил сопротивление со стороны папы Клемента VII, который опубликовал короткое послание в поддержку католической партии, а папский нунций горячо защищал папскую позицию. Что оставалось Понятовскому, как не призвать обе стороны к благоразумию? Но это не возымело действия. Пока заседал сейм, Екатерина сосредоточила русские войска на границе и отдала приказ принять жесткие меры. Посол похитил епископов Кракова и Киева, глав католической партии, и отправил их в Сибирь с двумя другими членами сейма. Сейм вынужденно уступил, объявив, что католическая религия остается государственной и королевской, но за диссидентами признаются все права, за исключением права претендовать на корону.

Договор, подписанный между Польшей и Россией 13 февраля 1768 года, гласил, что никакие конституционные изменения в Польше недопустимы без предварительного согласия России. Таким образом, Россия становилась гарантом польских государственных институтов и тем самым будущего страны. Так Польша вошла в Северную систему Панина. Возводя эту систему, Россия учитывала интересы Пруссии, продлив в новой конвенции, подписанной в апреле 1767 года, соглашение 1764-го. В нем Пруссия обязывалась оказать России военную поддержку, если Австрия вмешается в польские дела. Взамен Россия обещала военную помощь Пруссии в случае нового конфликта с Австрией. Франция пассивно наблюдала за установлением русско-прусского контроля над Польшей, ожидая возможности вернуть свое влияние в стране, которая с давних пор играла важную роль в ее оборонительной системе.

Успехи Екатерины II в Польше резко опровергли надежды, которые Франция питала насчет нее в начале ее царствования, всего двумя годами ранее. Сначала Франция сделала ставку на ее неопределенный, сомнительный статус. Тогда Беранже в своих депешах уверял, что императрица – «узурпаторша и иностранка» – не сумеет удержаться на троне долго. Он полагал возможным поощрить государственный переворот в пользу Ивана VI. Беранже предлагал даже, чтобы «императрица, сознавая свою нелегитимность, вышла замуж за Ивана VI и разделила с ним трон, что может быть для нее приемлемо, поскольку, учитывая умственное развитие Ивана, она в итоге будет править одна». Действительно ходили слухи о заговоре с целью освободить шлиссельбургского узника, были арестованы офицеры, обвиненные в подготовке его похищения, но все закончилось трагедией 5 июля 1764 года, когда один офицер попытался освободить несчастного принца и тот в результате этого безрассудного мероприятия погиб. Его убили тюремщики, которые еще со времен Петра III получили указание уничтожить заключенного в случае подобной операции. Они сделали это без колебаний, освободив Екатерину от угрозы, нависавшей еще над Елизаветой. Надо сказать, Екатерина попыталась устранить такую опасность, предложив Ивану VI уйти в монастырь – как делали цари с надоевшими женами, – но Иван VI предпочел остаться в Шлиссельбурге, где в итоге и расстался с жизнью. Несмотря на то что Екатерина II не несла за это прямой ответственности, трагический конец Ивана VI еще сильнее ухудшил ее плачевную репутацию, появились памфлеты, обвиняющие ее в двойном цареубийстве, и Беранже с удовольствием писал о них во Францию. Но на деле ничто не поколебало ее власти.

Король и его посол решили ослабить позиции Понятовского, они искали союзников в России, некоторое время рассматривали идею использовать фаворита Екатерины. Григорий Орлов, который вместе с братьями возвел Екатерину на трон, забирал все больше власти и боролся за статус супруга императрицы. Беранже информировал своего министра, что Орлов жаждет скомпрометировать в глазах императрицы бывшего фаворита, ставшего ее представителем в Польше, но в конечном счете никто не придумал, как извлечь отсюда пользу. По этой-то причине Версаль колебался в выборе средств ослабления русского влияния в Польше вплоть до 1768 года, когда показалось, что Барская конфедерация наконец открыла желанную возможность. В 1768 году введение российской администрации в Польше и права, предоставленные диссидентам, вызвали ярость поляков-католиков и возникновение конфедераций. Этот феномен был характерен для Польши. Когда не мог работать сейм, создавались конфедерации, объединявшие единомышленников. Их преимущества заключались в том, что, в отличие от сейма, они не подчинялись правилу liberum veto и могли применять силу. Так происходило и в 1768 году, когда возникла Барская конфедерация, которая находила короля слишком нерешительным и стремилась его свергнуть. Крепость Бар в Подолии стала ее центром не случайно. Бар находился рядом с турецкой границей, и конфедераты, сознающие свою слабость в противостоянии с Россией, рассчитывали на поддержку Турции и еще более Франции. В какой-то момент они вообразили, что их может поддержать Австрия, но Мария-Терезия преследовала тогда две цели: не провоцировать Россию и сохранить собственные шансы на вмешательство в польские дела, которые она надеялась реализовать в самом ближайшем будущем.

Конфедераты обещали сохранить привилегии католиков и liberum veto, что ставило просвещенную Францию в сложное положение. Разве Вольтер не писал, что нужно поддержать Станислава-Августа, который желает реформировать свою страну, в его борьбе с конфедератами? Но Людовик XV остался равнодушен к его словам. Его приоритетом было ослабление России. Франция не могла вмешаться в конфликт, используя военные средства, – слишком дорого ей обошлась Семилетняя война, – но христианнейший король думал прибегнуть к помощи Турции, последней оставшейся на его стороне союзнице из «восточного барьера». Два года Франция всеми силами будет толкать Турцию к нападению на Россию, а в ожидании ее действий помогать конфедератам ослабить короля или даже избавиться от него, поскольку, будучи заложником России, Станислав-Август служил ее интересам. В Версале искали, кем бы его заменить. Принц Конде? Но он не хочет об этом и слышать. Может быть, принц Саксонский? Впрочем, любые предположения такого рода бессмысленны, пока варшавский трон занят. Конфедератам выделили субсидии, отправили к ним Дюмурье в сопровождении нескольких офицеров. В своих мемуарах Дюмурье писал, что нашел войска конфедератов в состоянии анархии, разбившимися на соперничающие группировки по образу и подобию польской политики. Решение пришло из России. В 1770 году в дело вмешивается Суворов, разбивает конфедерацию и кладет конец польским сварам. Но в то же время перед Россией встает другая проблема – война с Турцией, которой так способствовала Франция, вынуждающая ее отвлечься от Польши. Она вернется туда через два года.

Действительно началась русско-турецкая война. Граф де Верженн приложил много усилий, чтобы убедить турок остановить процесс усиления России. Его пропаганда принесла плоды. 6 октября 1768 года представителя Екатерины II в Константинополе Алексея Обрескова вызвали во дворец султана, по официальной версии – для переговоров с великим визирем. Сразу же по прибытии туда его арестовали и заключили в Семибашенный замок, где он проведет три года. К этому инциденту, который сам по себе уже равнялся объявлению войны, прибавились столкновения между русскими и татарами после ввода русских войск, преследующих силы конфедератов, в Крымское ханство. Султан, убежденный, что русские, занятые в Польше, не смогут оказать ему сопротивления, потребовал, ссылаясь на Прутский договор, подписанный Петром Великим и Портой, чтобы Россия немедленно прекратила свои военные операции. Несмотря на потенциальные сложности, связанные с открытием второго фронта, России не удалось избежать войны, желаемой Константинополем. Вначале казалось, что русские армии уступают турецким, прежде всего по численности. Но боевые качества русских солдат и командного состава обеспечат им победы в Молдавии и Валахии, православных провинциях, которые Россия отвоевала в 1769 году у Турции, а затем над крымскими татарами, побежденными в 1770 году в Бендерах войсками генерала Панина, брата министра. Но самое главное, Россия, которую никто не рассматривал как морскую державу, к общему удивлению, победит флот султана на Черном море. Алексей Орлов, брат фаворита Екатерины, никак прежде не проявивший себя в морских сражениях, получил от Екатерины должность командующего флотом, базирующимся на Балтийском море. По дороге к Черному морю он поднял греческое население, которое увидело в появлении русского флота – солидарность православных братьев! – возможность освободиться от турок. Затем, преследуя турецкий флот, Орлов разгромил его у острова Хиос, и тот пошел ко дну в Чесменской бухте 6 июля 1770 года. Конечно, Орлову не удалось захватить проливы, но Азов, Крым, черноморское побережье, Валахия и Молдавия попали в руки русских. Петр Великий был отмщен Екатериной II, которая отнюдь не безосновательно во всеуслышание присвоила себе статус преемницы великого императора. Итог ее деятельности получился блестящим. Россия, до тех пор считавшаяся континентальной державой, у Чесмы вошла в ряд морских государств. Претворилась в жизнь еще одна мечта Петра! Екатерина II, его истинная наследница, протолкнула Россию в группу таких всемогущих держав, как Франция или Англия, что французская политика как раз-таки оспаривала и хотела предупредить. А успехи Орлова открыли перед его страной перспективу, о которой Франция и Турция не хотели и думать: доступ к Средиземному морю. Сын Екатерины II Павел I продолжит реализацию ее мечты и попытается извлечь выгоду из позиции, достигнутой ею на Черном море, для нападения на Мальту и Ионические острова в 1798–1799 годах. России также удалось на долгое время ослабить врага, на которого Франция еще рассчитывала в деле обуздания ее амбиций. Турция потеряла свой флот, свой престиж, греки против нее восстали, не говоря уже о Крыме, которого она тоже вскоре лишится.

Крым представлял собой еще одно поле боя, на котором Франция могла потеснить Россию. В 1767 году Франция отправила туда барона де Тотта в качестве «чрезвычайного консула» с заданием помешать России использовать полуостров в польском конфликте. Прибытие француза в Крым, даже с неопределенными функциями, насторожило Панина. Крым, соприкасающийся с Россией и находящийся под властью Порты, мог бы стать районом опасных маневров против России. Татарин Шахин-Гирей, правитель ногайских татар, старался взбунтовать против России запорожских казаков, живших на нижнем Днепре. Казаки, с их независимым духом, всегда готовы были бросить вызов русским властям. Екатерина II и Панин расходились в вопросе о том, как поступить с Крымом к наибольшей пользе для России. Объединить два народа, живущих в Крыму, ногайцев и татар, в одно государство? Или же создать два? Императрице нравилось второе решение. Но русские военные победы в Крыму и страх, что население Крыма сблизится с Портой, заставили ее согласиться с идеей создания одного крымского государства, независимого, но связанного с Россией, чье население будет благодарно последней за столь благоприятный статус. После некоторых колебаний и отступлений 1 ноября 1772 года Россия подписала со всеми главами крымских кланов Карасубазарский трактат, создающий независимый Крым, связанный с Россией «дружбой и вечным союзом». Это стало новым поражением Турции, хоть позже она найдет возможности (общность религии, прием в Турции высланных татар) для возвращения себе определенного влияния в Крыму.

Военные, прежде всего морские, и политические победы России испугали другие державы. Франция тогда переживала переходный период – Людовик XV в декабре 1770 года дал отставку Шуазёлю. Перед тем он отправил в Петербург нового посла, Оноре-Огюста Сабатье де Кабра, который проведет там три года. Полученные Кабром указания свидетельствуют о неизменном стремлении при любых обстоятельствах сопротивляться какому-либо изменению отношения к России, то есть всякой разрядке в отношениях двух стран. Об этом говорят усилия, приложенные в то же время французской дипломатией в Турции, чтобы подтолкнуть эту страну к войне, такие, как деятельность барона де Тотта. Тотт выполнял не только представительскую миссию, но и функции военного советника турок в Дарданеллах, в подкрепление ему прислали французских военных специалистов. Шуазёль же продолжал убеждать короля, что положение императрицы шаткое, что русский народ в отчаянии от материальных трудностей и что возможность государственного переворота вполне реальна. Смещение Шуазёля, замененного сначала Лаврийером, затем герцогом Эгийоном, ничуть не изменило этой антирусской позиции, напротив, стремление эффективнее помочь конфедератам проявилось еще ярче. Но у Екатерины II отставка Шуазёля вызвала облегчение. Он представлялся ей неумолимым противником. Из его удаления она сделала вывод, что, возможно, Франция не столь уверена, какую проводить политику и каким интересам отдавать предпочтение. Поражение Турции, оставившее Францию без ценной союзницы, привело императрицу к мысли, что Франция менее, чем раньше, способна противодействовать ее планам. Между тем рождавшийся в тот момент большой проект, который не принадлежал одной только Екатерине II, окончательно лишит Францию еще одной союзницы – Польши, разделенной на части.

Очень часто ответственность за раздел Польши возлагают на императрицу России. Но кропотливая работа историков, таких, как поляк Валишевский, скорректировала эти обвинения, исходящие прежде всего от французов. Валишевский приписывает эту инициативу Австрии, и, возможно, будет еще точнее написать: Австрии и Пруссии. Фридрих II направил Екатерине в 1768 году проект раздела Польши, подготовленный графом Линаром. Тогда русская императрица отнеслась к нему совсем неблагосклонно, поскольку Россия господствовала над Польшей, посадив на ее трон своего короля. Екатерина понимает суть предложения Фридриха II – желание разделить с ней контроль над Польшей. В то же время король Пруссии говорит на эту тему с Иосифом II, который управляет страной совместно с матерью и которому не терпится начать собственную игру. Внешняя политика кажется ему прекрасной сферой для самореализации, и будущий суверен внимательно прислушивается к словам прусского короля. Несмотря на то что Мария-Терезия относится к идее раздела сдержанно, Австрия пользуется внутренними трудностями в Польше, чтобы войти в нее. Она последовательно занимает и аннексирует Спиш, Новы-Тарг и Новы-Сонц. Тогда Фридрих II обращается к России, говоря, что если та не согласится на раздел, Австрия продолжит захваты территорий, за которыми последует русско-австрийский конфликт. В июне 1771 года Екатерина соглашается с идеей раздела, а несколько месяцев спустя Мария-Терезия, старавшаяся своими долгими колебаниями придать операции более достойный вид, также присоединяется к проекту. Договор о разделе Польши подписан в Санкт-Петербурге 25 июля 1772 года. Фридриху II достается Восточная Пруссия, о которой он давно мечтал, за исключением Данцига и Торуни, то есть 5 % польской территории с населением 580 000 жителей. Россия получает Белоруссию до Днепра и Двины, Полоцк, Витебск, польскую Ливонию и закрепляет свой контроль над Курляндией. Эти территории уже принадлежали ей до их завоевания Литвой. Ее приобретения составили 12,7 % территории и 1 300 000 жителей. Австрия же, невзирая на вялые протесты Марии-Терезии, выкроила для себя львиную долю страны с Галицией, частью Западной Подолии и южной частью Малой Польши, в общей сложности 11,8 % территории и 2 130 000 новых подданных. От этого раздела Польша потеряла около трети земель и столько же населения.

Раздел ошарашил Европу, но реагировала она осторожно, лишь Испания выразила неодобрение открыто. Франция повела себя сдержанно. Король Польши призывал ее протестовать, поддержать его, но уход Шуазёля уже изменил французскую политику. Граф де Брольи, бывший ранее решительным противником всякого примирения с Россией, задумался. Он отстаивал перед королем мнение, что прежняя откровенная непримиримость в отношении Петербурга лишь способствовала успехам России и в итоге изоляции Франции. Людовик XV решил последовать советам своего министра об умеренности и отправил в Санкт-Петербург Франсуа-Мишеля Дюрана де Дистроффа с задачей разрядить напряженность в отношениях двух стран. Да, посланец короля сожалел о произошедшем в Польше, убеждая Екатерину, что раздел прежде всего на руку Фридриху II. Но ради примирения с Екатериной он объявил ей, что король наконец согласен признать ее императорский титул. Старая склока из-за него со времен Петра Великого отравляла франко-русские отношения и показывала Петербургу, насколько мало король Франции уважает эту страну. Когда Екатерина заняла трон, французский посол заявил, что Франция готова признать ее власть в обмен на «уверительную грамоту» (reversale) – гарантию от России, что она не будет стремиться к смене протокольного старшинства, определяющего иерархию европейских стран, в которой главенствовала Франция, а России отводилось место в последних рядах. Екатерина отказалась выдать такую грамоту, закреплявшую за ее страной низший статус, и вопрос остался открытым, несмотря на то что российская монархиня прямо требовала признать за ней императорский титул, унаследованный от Петра Великого. В 1773 году позиция Франции стала более гибкой, Франция признавала за Екатериной императорский титул, но только на латыни. Екатерина смирилась с этим. Ее место на международной арене, столь прочное после побед в Турции и раздела Польши, свидетельствовало, что российская держава существует, вопреки французскому протокольному крючкотворству. В итоге во франко-российских отношениях произошла некоторая разрядка.

Французский посланник Дюран де Дистрофф воспользовался этим, чтобы урегулировать более мелкие конфликты, также омрачающие отношения двух стран. Около двадцати французских офицеров, сражавшихся на стороне конфедератов, попали в русский плен. Дюран попросил их освобождения, к его усилиям присоединился д'Аламбер, стремящийся помочь своим соотечественникам. Голос д'Аламбера, уважаемый императрицей, безусловно помог убедить ее сделать подобный жест, который упрочил позиции французского посланника в Петербурге.

Этот небольшой успех Франции не мог скрыть того, что в польских делах ей не удалось сыграть никакой роли, даже малой, именно такой вывод и извлек граф де Брольи. Но не приобщенная к разделу Польши Франция не желала смириться со своим отстранением от участия в событиях, которые изменяли политическую обстановку в Европе, и надеялась, что русско-турецкий конфликт, продолжающийся, несмотря на крымское урегулирование, даст ей для этого возможность. Турция выдыхалась, и Франция, подтолкнувшая свою старую союзницу к вступлению в этот конфликт, считала, что способна оказать ей помощь на дипломатическом фронте. Россия выдвигала два требования: сохранение за Крымом независимого статуса, который она дала ей по окончании войны, и гарантий свободной торговли в Черном море. Мирные переговоры начинаются в Фокшанах в Молдавии, а затем после провала – камнем преткновения послужил Крым – продолжаются в Будапеште. Два года бесплодных дискуссий не мешают возобновлению военных действий на Балканах. Людовик XV воспользуется этим, чтобы предложить свое посредничество. Он тем более склонен играть эту роль, потому что с 1773 года знает о крайне серьезных внутренних проблемах у Екатерины. Казацкий атаман Пугачев взбунтовал степные регионы, провозгласив себя настоящим Петром III, мужем Екатерины, которого объявили погибшим в пьяной драке в 1762 году. Пугачев заявляет: «Я – Петр III, а вместо меня был убит простой солдат, все это время я был в Польше, Египте, Константинополе». Его слова облетают всю степь, поднимают казацкое население, а также проживающие там нерусские народы. «Настоящий царь», требующий свой трон у узурпатора, – не новинка в России. Этот миф присутствовал в русской истории со времен Смуты, с ее чередой Лжедмитриев, и встретил горячий отклик в степных краях, где казаки образовали особое сословие, требующее независимости от государства и всегда готовое к восстанию. Пугачев сразу же организовал свой двор, систему власти и готовился идти на столицу. Дюран де Дистрофф, описывающий эти события своему министру, без сомнений объясняет, что они представляют угрозу для императрицы, все еще отмеченной клеймом узурпаторства. Чтобы восстановить порядок в степных областях, помешать Пугачеву идти со своими войсками на столицу (вполне реальный план), требовались очень серьезные военные средства, в то время находящиеся на турецком фронте.

Кроме того, положение Екатерины осложняется новым кризисом, который на руку Франции, так как ослабляет Россию: речь идет о шведском кризисе, вызванном Густавом III. Молодой король близок к Франции. Он посетил ее, был принят королем, он приветствуется энциклопедистами, приглашается во все салоны и договаривается с Людовиком XV об ограничении места России в Европе. Екатерина II скажет о Густаве III: «Он – француз с ног до головы». Определение верно. Густав считает Россию своим исконным врагом и является весомым противником Северной системы. В ходе своего путешествия во Францию он подписывает в 1771 году секретное соглашение с Людовиком XV, обязуясь вытеснить Россию из Швеции – в этих целях ему обещана крупная финансовая помощь, – и готовит конституционную реформу, отменяющую Конституцию 1720 года, гарантом которой выступала Россия. Петр Великий включил эту гарантию в русско-шведский договор 1721 года. Реформа готовилась в секрете при поддержке Франции. Ее сильная сторона – обеспечение стабильной власти для короля, но прежде всего это вызов, брошенный России. Констатируя критичность положения Екатерины II в 1772 году – ввиду раздела Польши и войны в Турции, – Густав III заключил, что если она и сможет вдобавок воевать со Швецией, то с большим трудом. Поэтому он осуществил свой конституционный переворот в августе 1772 года. Екатерина II не спешила реагировать: она не могла, не подвергая себя опасности, открыть третий фронт и к тому же опасалась, как бы ее реакция не привела к заключению турецко-шведского союза против нее. Она предпочла действовать осторожно, ограничившись отправкой войск в Финляндию. Фридрих II, взбешенный сдержанностью России, рвал и метал, угрожал Густаву III при поддержке короля Дании, который, как и он, хотел подтолкнуть Екатерину к решительным мерам. Но та продолжала бездействовать, внешне готовая склонить голову перед шведским вызовом. Людовик XV дал понять, что в случае русского вторжения Франция не сможет пассивно наблюдать агрессию против короля, поддержанного ее народом, и соответственно придет ему на помощь. К тому же Екатерина испытывала к Густаву III симпатию, о чем свидетельствует их переписка на безупречном французском. В итоге Екатерина смирилась с конституционным переворотом Густава III, политической независимостью Швеции и концом русского влияния в этой стране. Для Франции, потерпевшей серьезные поражения в Польше и Турции, «шведское дело» стало неоспоримой победой.

Опираясь на этот успех, Людовик XV по-прежнему предлагал свои посреднические услуги в Турции, на что Екатерина отвечала отказом. Императрицу подталкивал к этому ее посланник в Версале Хотинский, который писал ей: «Здесь беспокоятся о свободе торговли на Черном море. Французы боятся, как бы мы не завладели всей торговлей. Из этого следует заключить, что они всеми средствами будут побуждать Порту отказать в этом пункте России».

Чтобы убедить колеблющуюся Екатерину прибегнуть к посредничеству Франции, выступить в защиту французского посредничества поручили Дидро, в тот момент гостящего в России по приглашению императрицы. Тот сказал ей, что если она останется глуха к его аргументам, то по возвращении из России его отправят в Бастилию. Любезная, стремящаяся оказать гостю уважение Екатерина терпеливо его выслушала, но предложение отклонила. Она была убеждена, что Франция не может быть полезным России посредником из-за пристрастного отношения к Турции, а прежде всего рассчитывала на решающий военный удар. В последний раз Франция предложила свое посредничество в 1774 году, когда после смерти Мустафы III на турецкий престол поднялся его брат Абдул-Хамид I. Но Екатерина никак не отреагировала. Ее армии уже вовсю шли к долгожданному окончательному успеху. Войска под командованием генерала Румянцева переправились через Дунай, осадили великого визиря в его лагере в Шумле, другие силы в то же время форсированным маршем двигались на Балканы. Оказавшись в безвыходном положении и в первую очередь уяснив, что России открыта дорога на Константинополь, султан забыл о своих французских покровителях и объявил России, что готов говорить с ней о мире. Ответом России стало предложение не терять времени на пустые переговоры и подписать мирный договор на русских условиях. Кючук-Кайнарджийский мир был подписан 21 июля 1774 года. Кроме территориальных приобретений – Азова, Керчи, Кабарды на Кавказе и степи между Бугом и Днепром – Россия получала свободу судоходства и торговли в Черном море и доступ в Эгейское море через черноморские проливы. Ее купцам предоставлялись те же привилегии, что и французским, пользовавшимся самыми благоприятными условиями. За Россией также признавалось право защищать свободу вероисповедания христианских подданных султана, то есть осуществлять нечто вроде протектората над христианами.

Если Франция не смогла вмешаться в игру в Польше, то в русско-турецком конфликте она играла активную роль, поэтому поражение Османской империи было и ее поражением. Но этот факт не имеет большого значения, поскольку в тот момент во Франции происходят серьезные перемены: Людовик XV умирает, и на трон восходит новый государь, Людовик XVI. Он сразу же осознает важность русской победы и поздравляет с ней императрицу.

С самого начала этого царствования все складывалось для России благоприятно. Депеши русского посланника Барятинского информировали императрицу, что Людовик XVI критически относился к политике Шуазёля. Назначение де Верженна, отозванного из Стокгольма, априори не вызвало в Петербурге энтузиазма, но там быстро увидели, что он служит проводником новой политической концепции, о чем свидетельствовали многочисленные признаки. Речь действительно шла о переоценке политики относительно России. При встрече с русским послом Верженн сказал ему: «Франция желает установить дружеские и союзнические отношения с императрицей». Сам Людовик XVI повторил это Барятинскому в ходе аудиенции с ним. Петербург встретил эти знаки одновременно с удовлетворением и осторожностью. Годы враждебного отношения Франции к России приучили русских не верить в возможное сближение двух стран. Чтобы убедить Петербург в изменении политической ориентации Франции, Верженн назначил туда нового посла маркиза де Жюинье. Этот выбор должен был убедить императрицу в искреннем желании Людовика XVI сблизиться с ее страной. Высший военный чин, знатный вельможа, маркиз де Жюинье входил в королевское окружение, и его назначение свидетельствовало об уважении, к которому Россия не привыкла. Кроме того, одно из первых решений Верженна также имело целью доказать России свои добрые намерения. Он отказал польским конфедератам в субсидиях, которых те просили, чтобы продолжать докучать русским войскам. Барятинский тут же сообщил об этом Панину, оценившему важность подобного жеста.

Людовик XVI обожал географию и политику. Этот король, за которым редко признаются интеллектуальные качества и геополитические знания, понял, что политика, проводимая Францией в отношении России, привела ее к двойному поражению. Во-первых, Франция думала, будто сможет помешать развитию мощи государства, располагающего огромными территориями, населением и значительными ресурсами, которому не хватало только выхода к морю. Поэтому русская политика имела целью получить выход к морям, выйти из изоляции и вступить, по праву своей мощи, в европейский концерт, с чем Франция долгое время не желала соглашаться. Вторая ошибка – основывать свою политику на «восточном барьере», созданном сначала для противостояния Габсбургам, а затем использованном против России. Людовик XV не понимал, что относительное влияние держав в Европе изменяется и стремление сдержать развитие русской державы, противопоставив ей «восточный барьер», – стратегия, обреченная на провал. Польша, опора «Королевского секрета», больше не была сильным Польско-Литовским королевством, которое в отдаленном прошлом господствовало над Русью, еще переживавшей трудности на пути к достижению единства и независимости. Вследствие этой ошибки в анализе ситуации Россия стала необходимой составляющей европейского равновесия вопреки воле Франции, что не облегчало их отношений. И Франция заплатила за столь ошибочные суждения тем, что не участвовала в урегулировании трех недавних конфликтов на условиях, навязанных ее союзницам Польше и Турции. Исключение в череде ее поражений составила только Швеция.

Людовик XVI очень скоро узнал о «Королевском секрете» и решил положить конец двойной дипломатии, что также способствовало улучшению отношений с Россией. С этого момента во франко-русских отношениях начинается новая полоса. Франция под влиянием своего короля соглашается с мыслью, что Россия является великой державой, что у нее есть собственные интересы и положение в европейском концерте, равное положению других государств. Несмотря на трудности и кризисы, которые не замедлят возникнуть, это признание глубинным образом изменит отношения между двумя странами.

В момент возникновения во Франции новой концепции в России происходят изменения того же характера. Панин определял российский внешнеполитический курс в течение двух десятилетий, Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года увенчал триумфом его политику, но она подходила к своему завершению, поскольку он столкнулся с двумя соперниками, чье влияние затмевало его собственное. Орлов, который всегда относился к нему враждебно, упрекал его за раздел Польши, который называл преступлением. А Потемкин, новый фаворит, возникший на горизонте в год русско-турецкого договора, оспаривал избранную им ориентацию. Панин, несмотря на все слабости Северной системы, стремился к усилению союза с Австрией. Война, начавшаяся в 1777 году за баварское наследство, даст императрице возможность отойти от системы Панина и пересмотреть свои альянсы. В этой войне, которую назовут в зависимости от страны картофельной (Пруссия) или сливовой (Австрия), Россия участия не принимала. Иосиф II, который определял тогда австрийскую политику, хочет, воспользовавшись случаем, захватить Баварию и предлагает своему зятю Людовику XVI сделку: Франция получит австрийские владения в Голландии, а Австрия – Баварию; более того, он рекомендует поделить Европу на зоны доминирующего влияния этих двух стран. Совершив эту неосторожность, Иосиф II недооценил предсказуемые реакции Англии, Пруссии и даже России. Он также забыл, что Франция ведет войну в Америке и не имеет ни возможности, ни необходимости завоевывать территории в Европе. Верженн объясняет ему это, что не мешает императору по смерти курфюрста Баварии отправить свои войска на его территорию. Фридрих II, всегда готовый к войне, не колеблясь, реагирует и занимает Богемию. Екатерина II наблюдает за этой войной, в которую Австрия вступила одна, не будучи к ней по-настоящему подготовленной. Она всегда стремилась играть роль европейского арбитра и не смогла воплотить эту мечту по окончании Семилетней войны. В 1778 году она в силах это сделать. Оба противника просят у нее помощи: Иосиф II, ссылаясь на их общие интересы на Востоке, Фридрих II – во имя русско-прусского союза. В этот момент Екатерина II может сослаться на свой статус основоположницы принципа «вооруженного нейтралитета», который она провозгласила и который привлек внимание Европы. Екатерина II не хочет выступать посредницей одна, она приготовила свой проект совместно с Версалем. План мира, послуживший основой для дискуссий, разработан в Версале, выдвинут Екатериной II и приводит к Тешенскому договору от 13 мая 1779 года. Екатерина II без колебаний согласилась с мирным планом, автором которого был Верженн. Ее согласие легко объяснимо: оно закрепляло новые отношения с Францией. Более того, оно превращало Россию в одного из гарантов организации Европы, рожденной Вестфальским договором и до сих пор признававшей права арбитра только за Бурбонами. Для Екатерины II, для России это дипломатический успех, которого она упорно добивалась в течение десятилетий. До этого момента Россия, несмотря на несколько прорывов, оставалась на обочине европейской политики. Чтобы играть в ней хоть какую-то роль, ей приходилось опираться на одного из союзников, чаще всего на Пруссию. После же Тешенского договора ее право вмешиваться в дела Европы закреплено письменно.

Пруссия теряет свое значение в русской политике – Панин уходит в тень, – а Франция возникает в ней в новом качестве. Раньше Россия ожидала ее согласия на каждый из своих демаршей, а Франция давала его, только если Россия была ей необходима, она никогда не обращалась с последней как с полноправной участницей европейского равновесия. Заключение Тешенского договора кладет конец неравенству статусов. Россия знает, что теперь сможет действовать от собственного имени, а не как прежде, в качестве партнера-помощницы какой-либо державы. Франция голосом Верженна выражает удовлетворение договором и франко-русским согласием и признает новый статус за Россией. Но Иосиф II также вынужден признать новое положение России на континенте и делает отсюда вывод о необходимости союза с ней. Со своей стороны, Екатерина II приветствует впервые закрепленный за ее страной статус, называя себя «посредницей». Определяется новая политика России. Панин, который умрет в 1783 году, отодвинут на задний план, в то время как на передний выходит тот, кто будет играть в ней первостепенную роль (мы вернемся к этой теме, говоря о Потемкине), – Александр Безбородко. Он – любимый соратник Екатерины, которая осыпает его своими милостями и доверяет ему, убежденная в его честности. Взятки, регулярно раздаваемые государствами, его действительно не прельщали, но нужно сказать, что благодаря щедрости императрицы он обладал значительным личным состоянием. Теперь наступило время отвести в нашем повествовании место для Потемкина, с которым императрица разработала «греческий проект».

Со времен Ивана III русские правители мечтали о завоевании Константинополя. Концепция «Москвы – Третьего Рима» служила интерпретацией этой туманной мечты, которая при Екатерине II обретет форму и подтолкнет ее к завоеваниям на Черном море. Гримм назовет Екатерину Императрицей Греков, Иосиф II побудит ее к соответствующим действиям. У проекта есть конечная цель – вытеснить Османскую империю из Европы. Иосиф II относится к нему благосклонно, рассчитывая расширить свою империю за счет расчлененной Порты, но Потемкин понимает, что России понадобятся и другие союзники или, по крайней мере, нейтралитет государств, которые будут обеспокоены подобными амбициями. Англия стала первым объектом русских усилий в данном направлении, поскольку в Петербурге опасались возрождения старого франко-турецкого союза перед лицом угрозы, нависшей над Османской империей. Посол России в Лондоне граф Воронцов, племянник бывшего канцлера, отстаивал проект союза с Англией. Он утверждал, что русские и английские интересы дополняют друг друга. Он предостерег Санкт-Петербург: чтобы убедить Лондон, нужно отказаться от «вооруженного нейтралитета», в котором Англия видит удар по своим интересам на морях. Обращаясь к Франции, Безбородко попытался заинтересовать ее идеей четверного союза России, Франции, Австрии и Испании, который, уверял он, сможет восстановить европейский порядок, благоприятный для каждого из государств-участников договора. Однако Людовик XVI, еще недавно желавший сближения с Россией, отнесся к этому предложению более чем сдержанно. Ему не казалось необходимым изгонять турок из Европы, и он опасался, что «греческий проект» приблизит Россию к Средиземноморью. Поэтому, совершенно его не одобряя, он решил отправить в Турцию офицеров и военных инженеров для укрепления ее армии и оборонительных средств. Людовик XVI тем более проявлял сдержанность, что его посол, маркиз де Верак, постоянно говорил ему о «глупости греческого проекта» и особенно о его непосредственном следствии: аннексии Крыма. Она действительно произойдет, частично спровоцированная религиозными волнениями, с которыми придется столкнуться российскому протеже хану Шахин-Гирею, но если копать еще глубже, то желанием Екатерины обеспечить безопасность прилежащих русских территорий, для которых нестабильность в Крыму создавала угрозу. «Нужно провести естественные границы государств», – аргументирует Потемкин в меморандуме зимой 1782 года и для обоснования своей позиции упоминает прецеденты аннексии Корсики Францией или Буковины Веной. Потемкин также считает, что у Екатерины есть христианский долг: завоевать земли, начиная с которых была крещена Русь в 987 году (Херсонес, ставший Херсоном). Если Людовик XVI оставался равнодушным к подобному «христианскому долгу», то Екатерина берет этот тезис на вооружение и решает аннексировать Крым, чью независимость совсем незадолго до этого хотела сохранить. Но, чтобы это сделать, нужно обеспечить себе согласие или хотя бы нейтралитет европейских держав. Франция еще занята в Америке, хоть мир и близок. Екатерина II заключает отсюда, что располагает ограниченным временем для действий. Людовик XVI, опасаясь, что неудачная военная операция в Турции только увеличит присутствие России на Черном море (уроки недавнего прошлого не следует игнорировать), убеждает Порту быть осторожной. Его посол в Константинополе, маркиз де Сен-При, дает понять, что король рекомендует Турции избежать разрыва с Россией. 8 апреля 1783 года Екатерина II обнародует манифест, объявляющий об аннексии Крыма. Татарскому населению предлагалось присягнуть императрице, а тем, кто не хотел этого делать, разрешалось уехать в Турцию. Аннексия была мирной, русская армия уже находилась в Крыму. Во Франции, когда князь Барятинский уведомил Верженна, что эта аннексия ничего не меняет в русско-турецких отношениях, и постарался успокоить уверениями, что Россия собирается поддерживать хорошие отношения с Турцией, Людовик XVI удовольствовался этим. Он написал Екатерине II, что Франция желает мира. Та в ответ заверила его в таких же собственных намерениях.

Под прикрытием примирительных речей в Версале царили сожаление и горечь. Франция стала свидетельницей нового прорыва в усилении позиций России на Черном море и опасалась последствий, которые этот прорыв будет иметь для ее торговли со странами Леванта. Она также сожалела о вытеснении Турции из Европы и отказывалась рассматривать Европу без нее. Турция являлась для Франции тем более ценной союзницей, чем более она была слаба, зависима от поддержки Франции и, таким образом, подчинена ее интересам. Еще один пласт французской традиционной политики уходил в прошлое. У короля также вызывала горечь или досаду манера осуществления аннексии. Екатерина столь рьяно провозглашала стремление сохранить независимость Крыма, что ей поверили. После аннексии французская дипломатия задавалась вопросом, не усыпляла ли она таким образом бдительность Франции? Не обвела ли императрица ее вокруг пальца? Эта озабоченность тем более имела под собой основания, что, едва аннексировав Крым, Россия установила свой протекторат над восточной Грузией посредством Георгиевского договора, подписанного в 1783 году, по которому грузинский царь и его правительство сохраняли власть, но грузинская церковь подчинялась Святейшему Синоду.

Турция с беспокойством наблюдала за русской экспансией на Кавказе сразу же после аннексии Крыма и пыталась найти поддержку в Европе. В Вене ей ответили абсолютным молчанием, Австрия перешла на сторону России.

В Версале реагировали не столь пассивно. Верженн попытался убедить Екатерину II, что та не должна стремиться к содержанию флота на Средиземном море и вдобавок что целесообразно вернуть Крыму независимость. Более того, Верженн предложил России не навязывать Порте формальное письменное соглашение об аннексии, но удовольствоваться ее неофициальным согласием. В итоге императрица усомнилась в доброжелательных намерениях Франции по отношению к ее стране и даже отказалась от продолжения этих переговоров. Конвенция, подписанная в Айналы-Каваке 9 января 1784 года, подтверждала Кючук-Кайнарджийский мир, упраздняя из его текста положение, гарантирующее независимость Крыма. Порта ратифицировала аннексию. Мирная атмосфера, приветствуемая Людовиком XVI и Екатериной II незадолго до того, была поколеблена аннексией Крыма и реакцией России на развивающиеся на Кавказе движения протеста против русского проникновения. Не успели высохнуть чернила на договорах, как повсюду начались военные приготовления, и вторую русско-турецкую войну не составляло труда предугадать.

В 1787 году Екатерина считает себя неуязвимой. Безбородко пишет: «Без позволения России ни одна пушка в Европе выпалить не смеет». Замечательное свидетельство этого русского ощущения вседозволенности – большое путешествие к берегам Черного моря, которое Потемкин организует для императрицы. Какое дерзкое предприятие! Екатерина II везет с собой на лошадях, затем на кораблях всю аристократическую, военную и литературную элиту Европы. Они спускаются по Днепру. В Каневе императрицу и ее гостей приветствует польский король. Затем к ним присоединяется Иосиф II. Кортеж проезжает под триумфальной аркой, где написана фраза: «Это – дорога на Византию». Затем триумфальное шествие по Крыму и прибытие в Севастополь – крепость, откуда русский флот за 30 часов мог достичь Константинополя! Граф де Сегюр говорит императрице: «В Севастополе Вы завершили то, что Петр Великий начал на Севере». Если от этой замечательной эпопеи в истории остались прежде всего «потемкинские деревни», то реальность была совсем иной. В Севастополе обосновался русский флот, Иосиф II и Екатерина на берегах Черного моря демонстрировали дружеские отношения, а Порта сделала отсюда вывод о невозможности ждать долее, убежденная, что Россия снова захочет устроить демонстрацию своей силы. В результате Порта решила упредить нападение.

В июле 1787 года разворачивается уже известный сценарий. Русскому представителю в Константинополе Булгакову передан ультиматум, требующий вывода войск из Крыма. После отказа Булгаков вызван в Сераль, арестован и заключен в Семибашенный замок, как совсем недавно Обресков. Несколько дней спустя турки нападают на два русских корабля. Россия отвечает объявлением войны. Все повторяется. Вскоре король Швеции вспоминает, что связан с Турцией договором, и, предъявив Санкт-Петербургу знаменательный ультиматум (шведское посредничество в русско-турецком конфликте, отмена аннексии Крыма и другие менее значимые требования), в свою очередь, атакует русские силы в Балтийском море и Финляндии. Пушки гремят на подступах к русской столице, где Екатерина чувствует себя в опасности. Она думала, что может рассчитывать на помощь австрийского союзника, но тот колеблется, ведет себя вяло и в итоге заключает сепаратный мир, бросив Россию на произвол судьбы безо всяких церемоний. Возникает угроза вступления в игру Польши. Пруссия поддерживает Турцию, обещает военную помощь Швеции, угрожает Дании и отправляет войска в Курляндию. Остается Англия, также представляющая опасность, поскольку Фридрих-Вильгельм, наследник Фридриха II, накануне конфликта сблизился с Англией, что могло означать совместные англо-прусские действия против России. Питт предлагает отправить английский флот на Балтику. Воронцов ведет в Англии кампанию с целью изменения общественного мнения, и с помощью депутата Фокса ему удается снизить напряженность.

А Россия между тем оказывается в очень трудном положении. Как во времена первой турецкой войны, она сталкивается с серьезными внутренними проблемами. Урожай выдался скудным, и страна находится на грани голода, за этим следуют беспорядки и местные бунты. Вдобавок турки, восстановившие свои вооруженные силы, очень агрессивны. Они также могут рассчитывать на европейских союзников, раздраженных русской заносчивостью. Король Пруссии пытается мобилизовать Англию. Ситуация выходит из-под контроля, вспыхивает конфликт между Данией и Швецией, и Англия вступает в него на стороне Густава III. Несмотря на эту сумятицу и значительные потери, Екатерине II в конечном счете удается выйти из конфликта, заключив договоры со Швецией (Варельский договор от 14 августа 1790 года) и с Турцией (Ясский договор от 29 декабря 1791 года). Проявив в таких обстоятельствах необычайную изворотливость, Безбородко сумел добиться мира. Но Россия заплатила за это определенную цену. В Швеции – согласившись с утратой статуса гаранта конституции, а значит, и средств манипулировать страной. В Турции ей пришлось отказаться от «греческого проекта» в обмен на окончательное признание аннексии Крыма. Смерть Потемкина в момент мирных переговоров облегчила задачу Безбородко, получившего свободу в принятии решений. Несмотря на то что мир обошелся дорого, Россия могла радоваться: за ней было закреплено ее место на Черном море.

В заключении русско-турецкого мира, спасшего Екатерину II, ключевую роль играла Франция, хоть уже и не Людовик XVI. Вспыхнувшая французская революция не дала королю вмешаться. Екатерина II, возмущенная этими событиями, казавшимися ей хаосом в чистом виде, а также слабостью короля, которому следовало бы, писала она, «рассеять этот сброд», видит, что не может рассчитывать на Францию. Но французские эмигранты, такие, как граф де Ланжерон и герцог де Ришелье, приезжают сражаться вместе с русскими войсками. А граф де Шуазёль-Гуфье, который тогда представлял Францию в Константинополе, передает ей ценную информацию о положении в Турции, позициях различных государств и убедит великого визиря заключить мир.

По окончании войны Екатерина очень быстро столкнется со своей постоянной проблемой – Польшей. Но прежде она должна осознать всю степень перемен, произошедших во Франции, и последствия, которые они будут иметь для европейского порядка. Этот вопрос не был второстепенным, поскольку Франция всегда занимала в мыслях императрицы особое место. Поклонница французской культуры, энциклопедистов и Просвещения, она считала Францию примером, а отношения с ней – приоритетной целью. Мечты о том, чтобы заключить союз с Францией, добиться от нее признания России как равной, никогда не давали ей покоя.

В 1786 году со смертью Фридриха II, казалось, настало время для сближения с Францией. Враждебное отношение к России преемника Фридриха подтолкнуло ее повернуться к Версалю, учитывая, что граф де Сегюр неоднократно уверял императрицу в общности взглядов Версаля и Петербурга на многие вопросы. Говоря об англо-голландско-прусском союзе 1788 года, он выступал за уравновешивающий его союз Версаля, Петербурга и Вены. Людовик XVI внимательно отнесся к этому проекту, но препятствием служил прежде всего польский вопрос. До начала всяких переговоров Версаль требовал восстановления целостности Польши и к тому же выдвигал оговорки относительно Турции. Поскольку Екатерина не хотела уступать с Польшей, король решил отложить проект до более благоприятных времен. Французскую сдержанность несложно понять, если принять во внимание тот факт, что дискуссии разворачивались в самый разгар русско-турецкой войны и Версаль опасался, как бы соглашение с Россией не ослабило его связи с Турцией. Россию же, напротив, совпадение во времени войны и франко-русских переговоров побуждало добиваться прогресса в этом направлении, и отсрочка проекта Францией показалась ей особенно оскорбительной. Стало очевидно, что интерес Франции к России не выдерживает никакого сравнения с ее интересом к Турции. И снова Россия столкнулась с политикой «восточного барьера» и недооценкой своей значимости. Во всяком случае, императрица восприняла это именно так, что способствовало формированию в ее глазах негативного образа христианнейшего короля, хотя начало его царствования ей понравилось. Недоверие к Франции и ее государю, зародившееся в дореволюционный период, затем еще более усилит враждебные чувства Екатерины. Однако императрица пыталась понять происходящее во Франции в период революции. Она с большим вниманием следила за конфликтом короля и парламента. Она также считала, что Англия несет ответственность за французский внутренний кризис, который она ускорила, помешав Людовику XVI организовать европейскую систему, противоречащую английским интересам. Екатерина думала даже, как свидетельствует ее секретарь Храповицкий в своем дневнике, что открытый франко-английский конфликт позволил бы Людовику XVI преодолеть внутренние проблемы. Но так как войны не случилось, произошло взятие Бастилии со всеми вытекающими последствиями. В тот момент императрица уже убедилась, что христианнейший король не в состоянии справиться с происходящим. Однако в течение недель, предшествовавших роковому для монархии 14 июля, она не раз выражала королю свою солидарность. Смерть дофина Людовика-Жозефа через 11 месяцев после смерти принцессы Софи глубоко ее тронула, как бабушку, чрезвычайно привязанную к собственным внукам. Когда дофин умер, она добавила к дружескому, почти сестринскому посланию, адресованному королю, эффектный жест – заставила свой двор носить траур. Невозможно было нагляднее показать, что, при всех оговорках, между обоими монархами существуют тесные узы. Тем не менее с 14 июля она осознала масштаб событий. Ее посол в Париже Симолин пишет ей: «Королевская власть сметена». Симолин понял, что, хотя король еще остается на свободе, монархии божественного происхождения, концепции королевской власти, разделяемой Екатериной II, во Франции больше нет. С этого момента императрица строго судит Людовика XVI: «Зачем нужен такой король? Он пьян и под влиянием неизвестно кого». Она пишет Гримму о своих горьких чувствах: «Что это за французский король? Почему Франция, просуществовавшая 800 лет, исчезла, уступив место французам?» Она задается вопросом: «Может ли сапожник управлять государственными делами?» Но главное, с самого начала революционных событий Екатерина II горячо принимает всех французов, чувствующих для себя опасность. Она предлагает графу де Сегюру, который должен вернуться во Францию по окончании своей миссии, отказаться от этой мысли в пользу мира, царящего в России. Она также беспокоится о судьбе русских, оставшихся во Франции, приказывая им вернуться на родину. Некоторые детали, связанные с бегством королевской семьи, подтверждают мудрость ее распоряжений. Ферсен нанял для короля и его близких дорожную карету (берлину) на имя баронессы Корф, вдовы русского офицера, погибшего в Турции, которая переехала во Францию и одолжила свои документы мадам де Турзель, гувернантке королевских детей. Он также сумел достать для беглецов русские паспорта. Когда королевскую семью задержали в Варенне, обнаружение этих паспортов вызвало громкий скандал. Симолина вызвали к представителям новой власти, обвинившим его в «проявлении солидарности с тиранами». Разумеется, Екатерина II чувствовала себя солидарной с преследуемым королем, но она выразила сожаление, что ее представитель оказался замешан в скандале, который вынудил его оправдываться перед «сапожниками и адвокатами»: «С такими людьми не разговаривают». Несмотря на сочувствие, Екатерина осуждала слабость короля. 14 сентября 1791 года, когда король соглашается с конституцией и приносит присягу парламенту, императрица выходит из себя и пишет Гримму. Назвав поведение короля «трусостью», она добавляет: «Можно ли помочь такому человеку?»

Ее реакция на революционные события соответствует такому суждению о Людовике XVI. Целью совместных действий монархов против «французской чумы», в которых примет участие императрица, станет не защита короля, эти монархи будут защищать сам монархический принцип.

Кроме того, Екатерина II отреагирует на недопустимый для нее вызов и в духовном плане. Она порвет с идеями, которые ее так восхищали и вдохновляли, с французской мыслью XVIII века. «Это – вина философов», – пишет она о революции Гримму. Она также обвиняет франкмасонство, способствовавшее распространению французских идей в России и привлекавшее окружение Екатерины, а именно Никиту Панина и его брата генерала, президента Военной коллегии Чернышева, князя Репнина и даже ее покойного супруга Петра III. Еще до революции Екатерину беспокоили иностранные влияния, проникающие в Россию при посредстве шведских или прусских масонских лож. Ее встревожили усилия франкмасонов заполучить в свои ряды ее сына Павла, и с середины 1780-х годов она старалась ограничить их влияние. В 1789 году императрица запретила масонские собрания и приказала распустить ложи. Ее обвинения касаются и писателей. Самый яркий пример – судьба Радищева, автора «Путешествия из Петербурга в Москву», которого она сочла «первым посланцем Французской революции в России». Радищев был арестован, приговорен к смерти, затем помилован и сослан в Сибирь.

До 1792 года руки Екатерине связывала русско-турецкая война, и она не могла участвовать в предприятиях, призванных сокрушить революционную Францию. Но в одном письме от 1792 года, адресованном Марии-Антуанетте (которое, кстати, так никогда и не будет отправлено), она, отвечая последней, поддерживала идею коалиции монархов. Проект был еще неопределенным. 20 апреля 1792 года Франция объявляет войну Австрии, и Екатерина II оказывается перед дилеммой: поскольку Австрия – союзница России, как нужно себя вести? На чью сторону встать? Русский посол отзывается на родину, французским кораблям запрещается вход в русские порты, контакты с Францией прекращаются. Суд над королем и его казнь влекут за собой радикальные решения. Провозглашается 6-недельный траур. Дипломатические отношения с Францией официально разрываются. Торговый договор 1787 года расторгается. Екатерина II признает графа Прованского королем Франции Людовиком XVIII. Французы, живущие в России, должны принести ей присягу. Пока императрица не скупится на антиреволюционные высказывания и жесты, Пруссия и Австрия уже начинают крестовый поход против «чумы». Собиралась ли Екатерина примкнуть к коалиции монархов? Поддерживала она ее всегда умеренно. Екатерина призывает других бороться с революцией, сама же не решается вступить в борьбу. Существует риск, что война затянется, прусская казна, как ей известно, истощена, Пруссия изнемогает, а французы оказывают ей сопротивление в Вальми с невиданной энергией. Осторожность императрицы можно понять. Но, чтобы выразить солидарность со своей австрийской союзницей, она побуждает Англию оказать помощь графу д'Артуа, совершив высадку на французское побережье. А также подписывает с Англией, которой Франция объявляет войну, торговый и оборонительный договор, предусматривающий солидарность подписавших в войне против Франции, обязательства не подписывать сепаратный мир, а главное – препятствовать французской торговле с нейтральными странами. Соглашаясь на последнюю меру, Екатерина порывает с принципом «вооруженного нейтралитета», на авторство которого открыто претендовала. Для Англии, которую «вооруженный нейтралитет» всегда смущал, это реванш. Если Россия может отказаться от этого принципа, значит, нейтралитет больше не имеет смысла в раздираемой конфликтами Европе. К тому же такое решение обеспечивает России согласие англичан с приоритетной для нее после мира с Турцией свободой действий в Польше.

В отношении крестового похода монархов Екатерина не отличается щедростью. Она обещает – неопределенно – отправить некоторое количество солдат. Очень малое их число примет участие в экспедиции французских эмигрантов под командованием графа д'Артуа, привезенных на нормандское побережье на английских кораблях. Екатерина отказывается взять на себя стоимость операции, выдвигая идею, что расходы на нее будут покрыты в будущем при аннексии колоний у побежденной Франции. Своим приоритетом императрица считает Польшу. Она знает, что Леопольд II и Фридрих-Вильгельм II также больше думают о ее разделе, чем о защите королей. В 1796 году раздел наконец происходит, и Россия решает принять участие в антиреволюционной коалиции, а Суворов получает командование армией, которая должна идти на Рейн. Смерть Екатерины повлечет за собой отказ от этого проекта. Франко-русской войны не будет.

Воинственные декларации Екатерины II скрывали ее выжидательную позицию. Екатерина объяснила ее Остерману: «Со своей стороны, я беру на себя наблюдение за поляками, турками и даже шведами, которые после смерти их короля примирились с Францией». Польша, как и всегда, притягивает основное внимание Екатерины. Она не ожидала революции 3 мая 1791 года, потому что была занята в Турции. Но спешит заключить Ясский мир, чтобы снова заняться Польшей. Нельзя с уверенностью сказать, что Екатерина хотела этого раздела, который ограничивал влияние России лишь частью польской территории, в то время как она всегда считала, что к сфере ее влияния принадлежит вся Польша. В 1792 году переговоры Безбородко с влиятельными польскими магнатами (как, например, Потоцкий) имеют целью добиться отмены Конституции 3 мая и возвращения с помощью России к «старинным вольностям». Проект не удается реализовать. Пруссия и Австрия, которые внимательно следят за подобными попытками, не хотят решения, которое восстановило бы русское влияние. С этого момента у России нет выбора, кроме нового раздела. Он произошел в январе 1793 года и вызвал легко предсказуемые последствия. Остановка экономической и ограничение политической жизни привели к восстанию под руководством Костюшко. Затем последовали захват Варшавы Суворовым и окончательный раздел. «Польше конец (Finis Poloniae)!» – скажет несчастный герой восстания.

Конец Польши почти совпал с концом столь славного царствования Екатерины. А также с ее личным поражением. Последний фаворит императрицы Зубов подарил ей последнюю мечту – персидскую, на которую она выделит средства. Но, когда реализующий эту мечту Валериан Зубов, брат фаворита, еще не успеет добраться до Исфахана, Екатерина II умрет. Внимание к Турции, Польше и даже этому мифическому Востоку помешало ей принять реальное участие в крестовом походе королей. Пойдя на поводу у своей страсти, не стала ли она невольной спасительницей Французской революции?

Глава 6. Павел I: Перетасовка альянсов

6 ноября 1796 года Екатерина II умирает, процарствовав 34 года. Ее сын Павел тут же провозглашает себя императором. Наследование, внешне казавшееся вполне естественным, на самом деле не было столь очевидным. Екатерина II хотела передать корону старшему из внуков, Александру, она говорила об этом, она умоляла Лагарпа убедить Александра поддержать ее план и даже просила великую княгиню добиться от своего супруга, Павла, подписания акта об отречении от престола. Но все оказалось напрасно, никто не примкнул к этому плану, даже сам Александр, в пользу которого он составлялся.

Павел I остался в истории достаточно отрицательным персонажем: взбалмошным правителем, проводившим беспорядочную политику, о чьем царствовании особо и вспоминать не стоит. Это расхожее суждение не отдает должного ни Павлу как человеку, ни его очень короткому царствованию, продлившемуся всего 5 лет.

Павел I, ставший императором в 42 года, не лишенный природных способностей, обладал тяжелым характером, недоверчивым и озлобленным. Мать никогда не подпускала его к власти, разлучила с сыновьями под тем предлогом, что может лучше воспитать их, чем он, и постоянно навязывала ему соседство со своими сменяющими друг друга фаворитами, с которым он так и не смирился. Вдобавок ему не давали покоя загадка смерти его отца и боязнь быть отравленным. Наконец, ему казалось, что у него, так же как у отца, отняли корону, которая должна была по праву достаться ему, как уверял его воспитатель Панин, по достижении совершеннолетия. Захват власти матерью удручал его тем более, что он сам, властный по натуре, стремился царствовать, а дождался этого, лишь когда разменял пятый десяток.

Начало его царствования отмечено одновременно разумными шагами и решениями, отнюдь не вызывающими симпатии подданных. Если говорить об управлении империей, то ему хватило мудрости упорядочить финансы, истощенные бесконечными войнами и царящей в окружении императрицы коррупцией. Он удалил фаворитов, не прибегая к чересчур суровым мерам, но оставил Безбородко, опытного государственного деятеля, во главе министерства иностранных дел. Затем он провел реформу, имевшую самые серьезные последствия для будущего, – урегулировал порядок престолонаследия. Считая, что Петр Великий, отказавшись от традиционных правил, открыл путь неразберихе в данном вопросе, он решил вернуться к монархическому принципу наследования по праву первородства, добавив к нему правило, которое до Петра Великого главенствовало, не будучи четко сформулированным, – о наследовании трона только лицами мужского пола. Тут сказались и скрытое неодобрение Павлом царствования его матери, и, прежде всего, – месть лишенного власти сына. В ХХ веке, когда тот, кто станет последним императором России, будет долго ждать рождения наследника мужского пола, а затем узнает, что этот наследник неизлечимо болен (юный Алексей страдал гемофилией), продиктованное местью решение Павла I очень тяжко скажется на судьбах его потомков и еще более на судьбе монархии и России.

Несмотря на разумные решения, Павел I очень быстро стал непопулярен, поскольку унаследовал от отца болезненную пруссофилию, которая заставляла его вводить повсюду прусские порядки, особенно в армии – в стиле проведения учений, обмундировании и т. д. Как и в случае Петра III, эта страсть ко всему прусскому была невыносима для русских.

Суворов, всеми уважаемый командующий, осмелившись издеваться над инструкциями нового царя и сказать: «мы не немцы, а русаки!», заплатит за это временной ссылкой в свою деревню, которую сможет покинуть лишь благодаря вновь начавшейся войне. В сфере внешней политики Павел сразу проявил серьезные достоинства. Поднявшись на трон, он «унаследовал» восточную авантюру, начатую Екатериной II. Осенью 1796 года Валериан Зубов движется со своими войсками к Персии. Первым решением Павла I будет остановить этот дорогостоящий и, по его мнению, обреченный на неудачу проект. Павел возвращает войска в Россию и приостанавливает набор солдат, начатый незадолго до этого, чтобы укрепить армию Зубова. В то же время он ищет дружбы с иностранными монархами. Его представитель в Берлине получает задание объяснить королю Пруссии, что Россия не стремится к территориальным приобретениям и завоевательные войны не входят больше в ее намерения. Коалиции держав адресуется циркулярная нота, подписанная Остерманом и говорящая, что с 1756 года Россия постоянно вела войны, что ее подданные изнурены и требуют мира. Однако в ноте добавлялось, что Россия и ее император по-прежнему верны своим союзникам в противостоянии «ужасной Французской революции, которая угрожает Европе полным разрушением через падение законов, права, собственности, религии и нравов». Уточнялось, однако, что Россия не примет участия в боевых действиях против Франции. Павел I отказывал во всякой вооруженной поддержке Австрии и отозвал суда, которые Екатерина отправила на подмогу английскому флоту для блокады французского и голландского побережья. А русский посланник в Пруссии Колычев заявил, что император не враждебен Франции, хочет жить с ней в мире, стремится помочь воюющим сторонам найти способ установить мир и предлагает им в этих целях свои посреднические услуги.

Идя еще дальше, Павел выступает за восстановление нормальных дипломатических отношений с Францией. Его посол в Берлине Никита Панин, племянник великого министра Екатерины II, вел переговоры для достижения такой нормализации, но они споткнулись об одно требование русской стороны: чтобы Директория прекратила поддерживать польских эмигрантов. Павел был непреклонен, так же как и Директория. Русско-французские отношения, которые казались восстановленными, внезапно прервались, и страны вернулись к климату враждебности, а затем и к оружию.

Французские политические деятели, вспомнив в тот момент о традиционном использовании Францией Константинополя, подстрекали султана заключить антироссийский союз со Швецией и Пруссией; к подстрекательству они присовокупили отправку в Турцию инструкторов и оружия. Но Бонапарт и его победы сильно изменят политическую картину. Кампо-Формийский мир принес Франции Ионические острова, что укрепляло ее позиции на Востоке и давало ей, как думали в Париже, возможность еще сильнее давить на Турцию. Выводы, которые извлекли из этого в Петербурге и Константинополе, начали толкать их к сближению. Директория также становится более агрессивной в Польше, приводя в боевую готовность польские легионы в Италии. А Панин обнаружил в одной депеше, которую удалось расшифровать, что Бонапарт хочет восстановить польское государство под управлением кого-то из бранденбургских принцев. К этому добавлялись слухи, беспокоящие русских и турок. Так, говорили, будто одна французская эскадра готовится выйти из Тулона в направлении Черного моря. Вскоре Бонапарт захватил Мальту. Павел и его советник Безбородко увидели ясную угрозу: Франция собирается, используя Турцию, нанести сокрушительный удар по России. Проект восстановления Польши говорил о стремлении Франции оказывать влияние на земли, расположенные вдоль российских границ, и, возможно, создать беспорядки внутри России. Письма, адресованные в то время Безбородко канцлеру, свидетельствуют о самых серьезных опасениях России по этому поводу.

Но успехи Бонапарта испугали не одну Россию. Турция, которую Франция считала подконтрольной себе, совсем не одобряла французских амбиций. Завоевание Мальты, посягательство на Египет – все эти сигналы побуждали Турцию действовать и, предприняв совершенно новый для себя политический демарш, обратиться к России, чтобы остановить триумфальный марш Бонапарта. И вскоре мир становится свидетелем неожиданного акта – подписания русско-турецкого договора 22 декабря 1798 года. В этом соглашении две страны взаимно гарантируют друг другу сохранение своих территориальных владений; эскадре под командованием адмирала Ушакова дозволяется, с согласия турок, пройти через проливы и встать в Босфоре. Трудная история русско-турецких отношений не позволяла даже вообразить подобную ситуацию, немыслимую и для французов. Ведь Турция, старая союзница Франции, так долго используемая для нейтрализации России, объединилась с Петербургом, своим извечным врагом, именно против Франции! Англия, Австрия и Неаполитанское королевство примкнут к этой коалиции. Павел обязуется приблизить свой флот к турецкому и английскому, дать войска для высадки в Голландии и отвоевания Ионических островов и, наконец, отправить армию под началом Суворова в Италию и Швейцарию.

В тот время Павел I предпринимает множество враждебных Франции мер. Он приглашает Людовика XVIII, изгнанного из Брауншвейга, в Митаву, выделяет ему значительный пенсион, берет на содержание армейский корпус принца Конде и устраивает в Волыни и Подолии 10 000 эмигрантов. Наконец, он принимает рыцарей Мальтийского ордена, которые бегут со своего острова, дают согласие на то, чтобы он стал защитником ордена, и избирают его великим магистром, хотя, по мнению некоторых историков, Павел просто-напросто сам присвоил себе этот титул. Безусловно, видеть православного государя во главе ордена католических рыцарей удивительно, но в ту смутную эпоху все казалось возможным. Бонапарт занял остров, к ярости англичан, игнорируя Мальтийский орден. Покровительство России ордену бросало вызов амбициозному корсиканцу, удовлетворяя всех его противников. Собранная против Бонапарта коалиция сталкивала русские и французские армии на Ионических островах, в Италии, в Швейцарии, в Голландии в сражениях, где часто успех обеспечивался численным превосходством русских в союзе с австрийцами. Но эта коалиция просуществует недолго. Россия уже имела возможность убедиться в непрочности союза с англичанами и австрийцами – союзниками ненадежными, капризными и завидующими русским военным успехам. Разрыв с Австрией происходит в 1799 году. Павел I в письме Францу II обвинил своего союзника в том, что тот предал Суворова, предпочтя «проекты увеличения вашей монархии». Затем очень скоро последовал разрыв с Англией, обвиненной, как и Австрия, в предпочтении собственных интересов интересам союза. Так уже готовилась перекройка альянсов, которая примирит Францию и Россию. Видя, что Россия расходится с коалицией, сформированной два года назад, Бонапарт дает ей понять, что хотел бы сблизиться с ней. Так, он объявляет об освобождении русских пленных без всякой компенсации. Те возвращаются домой, прекрасно обмундированные и вооруженные на средства императора. На Павла I это производит сильное впечатление. К тому же его начинает восхищать личность Бонапарта, он внимательно следит за его подвигами и старается понять идеи стратега. Он окружает себя портретами Бонапарта. И вскоре, в качестве символа этого поворота, лишает Людовика XVIII его убежища в Митаве. Так Россия прощается со «старым режимом» и раскрывает объятия новой Франции, олицетворяемой блестящим генералом. Переговоры, начатые в Берлине, продолжаются в Париже между Талейраном и Колычевым. Недавние противники приступают к совместной разработке большого проекта франко-русского союза, направленного против Англии и ее господства над Индиями, с последующим переделом зон влияния. Павел I также оказывает давление на Пруссию, чтобы та объявила войну Англии. Даже не дожидаясь окончания переговоров, которые вели Колычев и Талейран, Павел накладывает эмбарго на английские корабли, арестует их экипажи и призывает королей Швеции, Дании и Пруссии присоединиться к нему и вступить в воскрешенную таким образом «Северную лигу вооруженного нейтралитета». Англия же становится для России врагом номер один.

Убийство Павла I в ночь на 11 марта 1801 года было не просто результатом внутреннего заговора с целью замены одного правителя другим, но прежде всего актом международной политики. Павел I, решив отказаться от проанглийской политики, от Северной системы, разработанной канцлером Паниным во времена Екатерины II, перешел дорогу одновременно и сильной внутрироссийской партии, поддерживавшей эту политику, и интересам Англии. Заговор, стоивший ему жизни, явился плодом сотрудничества этих двух полюсов интересов. Мозгом заговора стал граф Никита Петрович Панин, племянник бывшего министра Екатерины II и друг детства Павла I. В начале 1801 года, готовя перекройку альянсов, Павел удаляет из своего окружения всех сторонников английской ориентации и Северной системы. И в первую очередь Панина, вынужденного покинуть столицу. Английский посол лорд Уитворт также собирается покинуть Россию, но русский вопрос не покидает его мыслей. Именно он предоставит Панину серьезные средства, позволяющие финансировать заговор. В столице информатором Панина и распределителем этой ценной субсидии служил генерал Петр Пален, губернатор Санкт-Петербурга и кузен Никиты Петровича. Пален пользовался большим влиянием на императора, который был тогда очень одинок, отстранив от себя приближенных, которых считал сторонниками Англии, а также тех, кто не нравился ему по личным причинам, как братья Зубовы, близкие к Екатерине II, или генерал Беннигсен. Пален соберет их в столице и привлечет к подготовке заговора. Английские деньги позволят также подкупить армию. Заручившись средствами и верными людьми, Пален попытался получить согласие наследника Александра – конечно, не на убийство, а на государственный переворот, который отстранит от власти его отца и возведет его на трон. Если великий князь Александр и знал о непопулярности отца и проблемах, создаваемых постоянными переменами во внешней политике, то никогда прямо не присоединялся к проекту его устранения. Но убежденный Паленом, что речь идет лишь о смене правителя и жизни Павла ничто не угрожает, наследник предоставил ему свободу действий. До конца дней Александра будут преследовать угрызения совести за то, что он как будто дал косвенное согласие на трагедию, которая положила конец и царствованию, и жизни Павла I.

Глава 7. Александр и Наполеон: Невозможное сосуществование

Как только Павел I был убит в ночь на 12 марта 1801 года, генерал Пален тут же сообщил эту новость Александру и потребовал, чтобы тот взошел на трон. Удрученный Александр, тем не менее, отлично сыграл свою роль. Он предстал перед гвардией, собранной во дворе Михайловского замка, где только что насильственной смертью умер Павел I, и объявил ей о смерти своего отца, разумеется естественной, апеллируя в описании собственного грядущего царствования к бабке, Екатерине II, которая закончила дни в ненависти к Франции. Панин и его друзья выиграли партию, казалось, новый суверен с самого начала правления стремился порвать с франкофилией, последним увлечением Павла I.

В действительности Александр I обладал гораздо более независимым умом, чем думали проанглийски настроенные заговорщики. Принужденный к выбору политической ориентации, противоположной той, которую придал русской политике его отец, проанглийской, затем профранцузской, Александр хотел следовать более умеренной линии, нейтралитету, выступая в качестве защитника и даже строителя мира. Едва придя к власти, он обратился к Англии с предложением смягчить столь ухудшившиеся отношения двух стран. Англо-русской договор, подписанный в июне 1801 года, закрепил примирение. Этот шаг отражает новую организацию внешней политики России. Александр вернул из ссылки Панина, который в течение следующего года будет проводником такого внешнеполитического курса. Но он также приблизил к себе друга, удаленного его отцом, князя Адама Чарторыйского, который во многом являлся вдохновителем его миротворческих принципов. Став заместителем графа Воронцова, Чарторыйский затем вошел в «негласный комитет», включавший ближайшее окружение Александра, а в 1804 году сменил Воронцова во главе министерства иностранных дел.

В самом начале царствования Александр I объявляет свою программу. Он хочет избежать конфликтов с другими государствами и ради этого будет способствовать умиротворению обстановки в Европе, сблизится с Австрией, Англией и Пруссией, с которыми его объединяют реальные интересы. Договор, подписанный с Англией, за который так ратовал Панин, успокоил последнюю относительно намерений России; отказу от проекта «Второй лиги вооруженного нейтралитета», расцененного как противоречащий английским интересам, Лондон придавал очень большое значение. Однако Александр не пожелал идти еще дальше и присоединиться к Англии в борьбе против Наполеона. Молодой император воспитывался Екатериной II во франкофильском духе, развивая свой ум чтением французской литературы, а также испытал влияние французского воспитателя Лагарпа. Он хочет установить с Францией мирные отношения. Он поручает графу Моркову, возвращенному из ссылки и отправленному в Париж, урегулировать разногласия, и тот с блеском приступает к выполнению задания, несмотря на то что инструкции Александра не всегда предельно ясны. Нужно, говорит император, восстановить доверие, но не союз, которого столь ревностно добивался в конце своего царствования Павел. Александр стремится прежде всего к равновесию в отношениях между европейскими государствами, не собираясь приносить ему в жертву особые связи, установленные с северными странами. Панин – недалеко, и желание успокоить Англию, главную союзницу России, читается между строк во всех инструкциях. В конце сентября 1801 года между Францией и Россией подписан мирный договор, за которым несколько дней спустя последует секретное соглашение. Договор восстанавливал дипломатические отношения и гласил, что ни одна из двух стран не должна поддерживать, финансовыми или военными средствами, противника другой. Этом документом Россия признавала территориальные приобретения Франции, получая взамен умиротворение на Балканах и в Средиземноморье. Александр I пишет в своих инструкциях послу Моркову: «Мы знаем, что Англия не более, чем Россия, готова смириться с французской гегемонией в этих регионах. Это – то, что позволяет нашим странам считать друг друга союзницами, даже не закрепляя этого письменно». А чтобы подчеркнуть русско-английское взаимопонимание, Александр даст Воронцову указание информировать Лондон о переговорах с Парижем и о содержании соглашений, включая и секретные статьи. Согласно этому соглашению, Франция обязывалась признать независимость Ионических островов, начать мирные переговоры с Турцией при посредничестве России, сохранить территорию Королевства обеих Сицилий и гарантировать принцип свободы открытого моря.

Отношения с Веной укрепились благодаря возвращению в посольство графа Разумовского. Ему надлежало, в частности, защищать интересы малых немецких государств. Берлин также фигурировал в мирной программе Александра I, хотя в этом пункте он столкнулся с резкой оппозицией Чарторыйского и Кочубея, которые тогда пришли на смену Панину в министерстве иностранных дел. Но Александр I пренебрег их протестами, посетив прусский двор в Мемеле, где королева Луиза приняла императора с тронувшей его исключительной теплотой. Встреча в Мемеле, по-видимому носившая скорее светский и дружеский, чем политический характер, дала впоследствии серьезные результаты. Именно там завязались тесные отношения между Александром I и Фридрихом-Вильгельмом III, благодаря которым позднее прусский король сможет сохранить свой трон. Чарторыйский так комментирует мемельскую встречу: «Я рассматриваю это свидание как самое несчастное событие, случившееся с Россией».

Задуманный Александром проект мира и европейского равновесия оказалось трудно провести в жизнь при очень быстро возникшей напряженности в отношениях с Францией. Одним из виновников их ухудшения кажется русский посол Морков, который не мог скрыть своей враждебности к новой Франции и Бонапарту. Он поддерживал эмигрантов, открыто выражал симпатии к Австрии, а когда французский двор надел траур по генералу Леклерку, зятю Бонапарта, и его примеру последовал весь дипломатический корпус, позволил себе уклониться от этого. Талейран дал понять Петербургу, что такое поведение неприемлемо, но Россия отказалась отозвать своего посла. В итоге она все же сделает это, но к тому времени Морков сумеет окончательно испортить отношения своего посольства с французским правительством. Ситуация останется неизменной и при его преемнике Убри, несмотря на все усилия последнего разрядить обстановку, особенно в переговорах с Талейраном. Александр I под влиянием либеральных идей Чарторыйского, видя усиление власти Бонапарта и его все более и более растущие притязания на Средиземноморье и Балканы, считал, что они противоречат соглашениям, заключенным с Францией в 1801 году.

Разногласия вдруг приняли новый, трагический, оборот вследствие казни герцога Энгиенского во рву Венсенского замка в марте 1804 года. Его похитили в городке Эттенгейм в маркграфстве Баден, где он находился в эмиграции. Это произвело на русского царя сильнейшее впечатление. Когда новость дошла до Петербурга, при дворе был объявлен траур. Убри передал французскому правительству ноту протеста против подобного нарушения международного права на нейтральной территории. Вся Европа пришла в негодование, а у Александра I имелись и личные, семейные причины чувствовать себя задетым. Императрица в девичестве звалась Луизой Баденской, поэтому император относился к ее родному маркграфству с особым вниманием. Александр, сославшись на свой статус гаранта целостности немецких территорий (по Тешенскому договору), передал рейхстагу Регенсбурга ноту протеста, которую поддержали Швеция и Англия. Взбешенный Бонапарт отозвал своего посла, генерала Эдувиля. Он обвинил Россию во враждебной политике в отношении Франции, в частности помощи эмигрантам. В заключение Наполеон отказывал России во всяком праве на вмешательство в немецкие дела. Талейран добавил к этому ноту, которая, критикуя интервенционистскую политику России, включала параграф, возмутивший Александра I: «Недовольство, которое выражает сегодня Россия, заставляет нас задаться вопросом, если бы, когда Англия замышляла убийство Павла I, стало известно, что авторы заговора находятся совсем недалеко от границы, не была ли бы сделана попытка их схватить и обезвредить».

Нота Талейрана окончательно вывела из себя Петербург и привела к прекращению дипломатических отношений. Оба посла были отозваны. Однако это обострение не вылилось в вооруженный конфликт. Безусловно, Александр, как и Наполеон Бонапарт, его предвидели. Но российский государь хочет его оттянуть и заключить в рамки более общей политики по защите мира и справедливости. Александр I вдохновлялся идеями, изложенными Чарторыйским в ноте, которую тот передал ему в 1803 году, рекомендуя организацию умиротворенной Европы и предлагая необходимые для этого меры.

Одержимый стремлением сохранить мир в Европе, несмотря на растущую угрозу войны, Александр взял на вооружение проект Чарторыйского. Он отправил в Лондон Новосильцева, человека из своего близкого окружения, члена «негласного комитета». Это решение он принял, не спросив мнения Воронцова, но с согласия Чарторыйского. Тут мы видим начало двойной дипломатии, подобной той, что проводил Людовик XV во Франции. Дипломатии, демонстрирующей недоверчивый и непростой характер императора, которого часто обвиняли в двуличии и скрытности.

Проект, представленный Новосильцевым Питту, был замечателен своей масштабностью: он предполагал создать политическую организацию Европы, которая будет иметь реальную возможность обеспечить в ней мир. Для этого Франция должна вернуться к своим историческим границам, отказавшись от наполеоновских амбиций. Проект основывался на русско-английском союзе, который сначала сломил бы французское могущество, а затем принес бы в Европу мир. Выступая за разработку Кодекса международного права, направленного на предупреждение войн и превалирующего над государственными законами, Чарторыйский подготовил создание Лиги Наций. Но в переговорах с Питтом Новосильцев столкнулся с прагматичным умом своего собеседника. Питт опасался поощрения русских амбиций в Турции и не хотел заключать Англию в рамки строго регламентированной европейской системы. Питт считал самым неотложным делом совместную борьбу против Франции, и он навяжет столь скромную цель конвенции, подписанной в марте 1805 года по окончании миссии Новосильцева и определяющей условия сотрудничества между двумя странами. Россия обязывалась предоставить 115 000 солдат для совместных действий, а Англия – субсидию, пропорциональную русскому военному участию. Австрия присоединялась к англо-русскому союзу посредством договора о союзе с Россией, подписанного в июле. Так же поступило и Королевство обеих Сицилий, а Швеция 3 октября подписала договор с Англией. Эти соглашения расширяли первоначальные обязательства России от 115 000 до 180 000 солдат. Третья коалиция была практически собрана, в ней не хватало только Пруссии. Последнюю, обеспокоенную наращиванием российских сил у ее границ, не устраивала важная для Чарторыйского идея восстановления Польши за счет приобретенных ею земель, поскольку Пруссия потеряла бы от этого больше территорий, чем другие державы, участвовавшие в разделе в конце предыдущего века. К тому же Пруссия понимала, что Польша, о которой мечтал Чарторыйский, будет находиться под русским влиянием и способствовать еще большему усилению России. Пруссия не примет участия в коалиции, вопреки всем усилиям Александра I, ставшего пруссофилом после своего визита в Мемель. Ему не удастся убедить Фридриха-Вильгельма III, что, желая нейтралитета, тот создает опасность для коалиции. Но эта неудача оказалась лишь временной, одна французская провокация в корне изменит ситуацию. Французские войска, расположенные в Ганновере, нарушат прусский нейтралитет в Ансбахе и Байрейте. Возмущенный Фридрих-Вильгельм примет решение присоединиться к коалиции и даст русским войскам разрешение пройти через Пруссию. Ошибка Франции позволила Александру получить желаемое присоединение к альянсу Пруссии, которое он рассматривал как необходимое условие для успеха коалиции. Для укрепления союза с Пруссией и удовлетворения ее монарха Александр I признает за Пруссией обладание Ганновером в русско-прусском договоре, подписанном 22 октября, в обмен на обязательство Фридриха-Вильгельма предоставить в распоряжение коалиции 180 000 солдат. Принимая такое обязательство, император предал английских союзников, поскольку англо-русская конвенция от 30 марта закрепляла независимость Ганновера. Это положение, вписанное в секретную статью русско-прусского договора, свидетельствует одновременно об особой значимости, которую Александр I придавал союзу с Пруссией, а также о его склонности действовать скрытно. «Увлечение» Александра I Пруссией будет «освящено» странной потсдамской церемонией, когда два союзника поклянутся друг другу в «вечной дружбе» на могиле Фридриха II. После подписания договора у Пруссии остался один месяц до вступления в войну.

Столкновение произойдет вопреки усилиям Наполеона, который накануне сражения безуспешно попытается убедить русских и пруссаков в возможности договориться. Провал его последних попыток спасения мира закончится войной. Сразу же после ее начала Александр I решит, вызвав растерянность среди приближенных, занять место окружающих его военачальников и встать во главе русских войск. Мы не будем здесь останавливаться на перипетиях этой войны, о которых рассказывают замечательные труды. Достаточно напомнить, что победа Наполеона под Аустерлицем 2 декабря 1805 года подорвала силы русской армии даже больше, чем армий других членов коалиции, и фактически разрушила коалицию. Австрийский император попросит у Наполеона перемирия на следующий же день после поражения, а три недели спустя, 26 декабря, подпишет Пресбургский мир. Наполеон навяжет побежденному суровейшие условия мира, оспорить их истощенная Австрия не сможет, но надолго затаит обиду, последствия которой проявятся позднее. Пруссия также реализует свое намерение выйти из войны и подпишет мирный договор с Наполеоном 15 февраля 1806 года, приведя в смятение Александра I, напрасно пытавшегося спасти их союз. Однако проблемы Пруссии на этом не закончились. Она сохранила за собой Ганновер и закрыла свои порты для английских кораблей, что вызвало ответную реакцию Англии, которая объявила ей войну и заблокировала прусские порты. С момента объявления войны, 11 мая, Швеция также решила участвовать в блокаде.

Третья коалиция распалась, но ее членов еще сведут вместе новые конфликты. Александр I стремится решать всё. Он хочет избавиться от Чарторыйского, критикующего его стремление сохранить союз с Пруссией. Чарторыйский повторяет ему, что пруссаки – ненадежные союзники, которым нельзя доверять. Он особенно беспокоится, как бы царь, в силу своей привязанности к Пруссии, не отказался от проекта восстановления Польши, которому яростно сопротивлялись пруссаки. Но Александр не слушает его аргументов. Он желает положить конец конфликту, противопоставившему англичан и пруссаков, пруссаков и шведов. Их примирение необходимо ему, поскольку конфликты парализуют столь важную для России торговлю на Балтике. Но прежде всего Александр I не оставляет намерения возобновить связи с Пруссией. Ему помогут действия Наполеона. Он решит вернуть Ганновер Англии, что неприемлемо для Пруссии. Тогда король Пруссии обращается к России и подписывает секретную декларацию, к которой добавляется схожая декларация Александра I (июнь – июль 1806 года). В них стороны обязуются продолжать борьбу против Наполеона и сложить оружие только с общего согласия. Эта договоренность имела парадоксальные последствия, нехарактерные для международных отношений, поскольку Пруссия оказалась одновременно союзницей Франции против России и союзницей России против Франции. После Аустерлица прошел странный год, в течение которого Россия и Франция выжидали, не ведя войны и не заключая мира. Александр был настроен на переговоры с Наполеоном, и Чарторыйский, который вскоре уступит свое место ливонцу Будбергу, разделял его намерения. «Нужно вести переговоры с Бонапартом», – пишет он в своем меморандуме в декабре 1806 года. Но Фридрих-Вильгельм III, поколебавшись между Францией и ее врагами и уверившись в поддержке Александра I, развязал войну, направив Наполеону ультиматум, категорически требующий отвести войска по ту сторону Рейна и урегулировать проблему Рейнского союза. Наполеоновская армия наголову разобьет прусские войска под Йеной и Ауэрштедтом, и Наполеон войдет в Берлин 15 октября. Фридрих-Вильгельм вынужден бежать вместе с семьей, поражение Пруссии бесповоротно и окончательно, она теряет около трех четвертей территории. Побежденный, отчаявшийся король Пруссии обращается к русскому союзнику, который устремляется ему на помощь. Верность Александра I не принесет ему большой пользы, так же как и самой России, поскольку битва при Прейсиш-Эйлау 8 февраля 1807 года станет избиением, как скажет сам Наполеон. Оба противника провозгласят себя победителями. «Именно вам, мой генерал, – писал Александр генералу Беннигсену, – выпала слава победить того, кого еще никто не побеждал». В реальности победил Наполеон.

В России началась антинаполеоновская пропаганда исключительной силы. В ней участвовала и церковь. Святейший Синод требовал зачитывать на воскресной службе длинный список «преступлений Наполеона против мира и спокойствия в мире». Мари-Пьер Рей, автор биографии Александра I, отмечает, что тогда в России впервые прозвучали антисемитские речи, поскольку Наполеона обвиняли в стремлении разрушить православную церковь из любви к евреям.

Россию, так долго бывшую франкофильской, с ее элитой, выросшей на идеях эпохи Просвещения, охватывает открытая вражда к Франции.

Сообразная обстоятельствам франкофобия не помешала окружению Александра I, в частности великому князю и наследнику Константину Павловичу, побуждать его к заключению мира с Наполеоном. Но уговоры не действуют на Александра вплоть до фатального 14 июня 1807 года, когда поражение под Фридландом вынуждает его согласиться с этой идеей. Переговоры поручены князю Лобанову-Ростовскому, который служил в армии еще во времена Екатерины II. Александр I не мог больше медлить с заключением мира, поскольку в придачу к военному разгрому Наполеон и его армии стояли на границах Польши, напрямую угрожая России, а та снова конфликтовала с Турцией. Годом ранее Наполеон послал в Константинополь генерала Себастьяни, который заключил франко-турецко-персидское соглашение. Вследствие этого соглашения султан забыл русско-турецкий договор 1792 года, закрыл проливы для русских военных кораблей и угрожал Молдавии и Валахии, что вынудило Россию срочно отправить войска на Дунай. Во враждебности, проявленной султаном по отношению к России, была очевидна работа Франции. Россия же, лишенная поддержки Австрии и Пруссии и очень вяло поддерживаемая Англией, не могла одновременно справиться с военными поражениями, противостоять угрозе на своих границах и открыть третий фронт против Османской империи.

Поэтому князь Лобанов-Ростовский в сопровождении князя Куракина поехал в Тильзит для переговоров с Наполеоном. Оба посланца России были опытными политиками, приобретшими во времена Екатерины II бесспорные дипломатические навыки.

Тильзитский мир подготовили эти двое со стороны России и Талейран со стороны Франции. В историю вошел, как его олицетворение, образ плота, на котором встретились два императора, вчерашние враги, вдруг явившие миру картину душевного согласия. Но какие чувства испытывали оба императора в действительности? Свидетельства говорят о внешне трогательной встрече, однако в сущности можно предположить, что и тот, и другой ощущал себя обманутым. На Святой Елене, упоминая Тильзит, Наполеон признается, что «поверил в дружеские чувства Александра». Более или менее в то же время Александр I скажет: «Как я не понял его ранее? Завеса снята, и время ошибок прошло». И добавит в письме королю Пруссии: «Имейте терпение, мы отвоюем то, что потеряли. Он сломает себе шею». И еще: «Так я выиграю время».

Впрочем, основная суть тогдашних переговоров заключается в первую очередь в разделе сфер влияния – западной империи Наполеона и восточной империи Александра. Кроме такой геополитической организации, Россия попытается обеспечить для себя почетный мир без территориальных потерь, защищая прусского союзника и не заходя слишком далеко в направлении альянса с Францией. Наполеон преследует цель создания настоящего союза, в котором признавались бы его завоевания, его легитимность и легитимность семейных королевств, которые он основывает. Побежденная Пруссия должна заплатить за свое поражение территориальными уступками. Наконец, Наполеон хочет соглашения о совместной борьбе против своего английского врага. Несмотря на прохладное отношение Александра I к французским требованиям, 25 июля 1807 года стороны подпишут договор, точнее договоры, поскольку речь идет о комплексе, состоящем из договора о дружбе и мире, одни статьи которого были преданы огласке, а другие остались секретными, и договора об оборонительном и наступательном союзе, всецело секретного. Пруссия, чей король не участвовал в переговорах, заплатила за этот мир дорогую цену, вопреки усилиям Александра I по спасению всего, что только можно. Да, Фридрих-Вильгельм III сохранил территорию Пруссии в границах 1722 года, Померанию, Силезию и часть Бранденбурга. Но он потерял все земли между Рейном и Эльбой и Польшу. На этих землях Наполеон создал Вестфальское королевство, которое отдал своему брату Жерому, и Великое герцогство Варшавское. Данциг провозглашался свободным городом. Мекленбург и Ольденбург оставались под властью своих князей, но оккупированными из-за континентальной блокады, так же как Саксония, Тюрингия и малые немецкие княжества, все в совокупности вынужденные примкнуть к Рейнскому союзу – изобретению французов, соответственно полностью им подконтрольному. Королю Пруссии предстояло присоединиться к континентальной блокаде, а свои территории получить обратно только после выплаты значительной контрибуции.

Тильзитский договор содержал также положения о русском посредничестве между Францией и Англией и французском – между Россией и Турцией; признании Россией Жозефа, короля Неаполя, Жерома, короля Вестфалии, и Людовика, короля Голландии; признании Рейнского союза и шире – государств, основанных Наполеоном. Наконец, он включал взаимные гарантии целостности территорий, которыми обладали Россия и Франция.

Кроме секретной части, договор о наступательном и оборонительном союзе предусматривал, что по истечении срока ультиматума, адресованного Англии, Россия объявит ей войну, что у Турции, если та не заключит мира с Россией в течение трех месяцев, союзники отнимут все европейские провинции, за исключением Румелии и Константинополя, что от Швеции потребуют разрыва с Англией под угрозой конфликта с Данией и присоединения Финляндии к России, наконец, что Австрия, Швеция, Дания и Португалия присоединятся к континентальной блокаде.

Таким образом, договор мобилизовал Европу против Англии, и Александр I соглашался повернуть против своей вчерашней союзницы. Он также не стал отстаивать целостность Пруссии и даже принял участие в разделе ее останков, получив Белостокскую область, а также отнял Финляндию у своего союзника и свояка Густава IV. Наконец, он участвовал в частичном восстановлении Польши, хотя оно не освободило последнюю от его власти. С учетом изложенного Тильзитский договор, пусть и заключенный в результате тяжелого поражения, получился неплохим для России. Заключая мир, Франция стремилась обеспечить себе средства для победы над Испанией, где она выбивалась из сил, в то время как Александр получал возможность действовать на Востоке и Дунае.

Конечно, Александру пришлось довольствоваться относительно особенно важных для него вопросов – Балкан и Османской империи – лишь устными обязательствами Наполеона. Возвращаясь в Россию, он был убежден, что встретит там безусловную поддержку. Ничего подобного. В верхах, при дворе, множество приближенных, начиная с императрицы-матери, будут возмущены соглашениями, заключенными, по их словам, на французских условиях. В обществе глухая франкофобия приведет к осуждению союза с Францией и разрыва с Англией. К тому же Россия очень быстро увидит, как дорого ей обойдутся блокада и отказ от дружбы с англичанами.

Разрыв с Англией погрузил российскую торговлю в состояние застоя, которое затронуло все российское общество в целом. Возникшее в связи с этим недовольство было направлено против императора, на которого возлагали ответственность за сложившееся положение. Сразу же после заключения договора поползли слухи о готовящемся заговоре, якобы с целью свержения императора в пользу его сестры Екатерины. К недовольству общества прибавилось нарастание резких антифранцузских настроений при дворе, поощряемых императрицей. Генерал Савари, отправленный Наполеоном с временной миссией в Петербург без полномочий посла, описал эту ситуацию во всех подробностях. Он сам стал мишенью враждебности, поскольку его считали виновным в убийстве герцога Энгиенского. Двор его демонстративно игнорировал, хоть император и пытался любезным отношением смягчить впечатление от такого поведения придворных. Очень быстро поняв ошибочность назначения Савари, Наполеон заменит его Коленкуром, имеющим статус посла. Вначале Коленкур, также подозреваемый в причастности к преступлению в Венсенском рву, будет игнорироваться, как Савари. Затем постепенно его усилия, элегантность и роскошь, с которыми он принимает всю российскую элиту, помогут ему завоевать симпатии русских, уверившихся, что он хочет послужить их стране. Единственным очагом враждебности против него останется окружение вдовствующей императрицы.

В Париже представитель Александра I граф Толстой сталкивается с теми же трудностями. Впрочем, он не любит Францию, убежден, что Россия и Пруссия должны быть едины, и инстинктивно не доверяет Наполеону. Его чувства столь очевидны, вопреки всем стараниям выполнять инструкции Александра, что последний быстро решает отозвать его и заменить князем Александром Куракиным, подписавшим Тильзитский договор. Куракин популярен у французов, которых забавляют его некрасивость, необычная манера одеваться и постоянная озабоченность соблюдением этикета. Его приемы пользуются большим успехом, а увлечение балеринами из Парижской оперы рождает множество пересудов. Таким образом, дипломатические отношения сглаживаются, несмотря на небольшие инциденты, которые всегда случаются в отношениях между государствами. Но три сюжета продолжают вызывать разногласия Парижа и Петербурга: Польша, Прибалтика и Османская империя.

Несмотря на оптимизм, который вселила в него встреча в Тильзите, Наполеон одержим страхом перед российским могуществом. Если в Тильзите он расплывчато упомянул возможный раздел Османской империи, то меняет свою позицию, как только Александр I проявляет интерес к этой теме, и предлагает ему ограничиться обменом Силезии на дунайские княжества. Что же касается Константинополя, это, говорит он, «ключ от Тулона и средиземноморской торговли, центр мирового господства», на что Александр возражает: «Если Турция принадлежит кому-то другому, я больше – не хозяин в своем доме». Прибалтика – еще одна зона для потенциального конфликта. Правда, Наполеон проявил глубокое понимание русских амбиций, побуждая Россию объявить войну Швеции, отнять у нее Финляндию и создать не существовавшее до этого финское государство. Но континентальная блокада закрыла Балтику для всякой деятельности, а аннексия ганзейских территорий расширила территорию Франции до самого моря, что воспринималось Россией как постоянная угроза ее безопасности.

Наконец, Польша, вечное яблоко раздора между Россией и Францией, после встречи в Тильзите вновь возвращается к этой роли. Каждая из двух стран считала, что Польша, восстановленная до определенной степени, должна находиться именно и только под ее влиянием. Уступать никто не желал. Наполеон видел в Польше аванпост своего могущества. Он утверждал, что именно ему она обязана «воскрешением» и что он воспользовался своей победой над Австрией, чтобы расширить Галицию. Александр I отвечал на это: «Польский вопрос – единственный, по которому я никогда не сделаю уступок… я не хочу страдать от присутствия у моих границ французской провинции». Несмотря на свою опалу, Чарторыйский горячо поддерживал позицию Александра.

Эти разногласия, так и не забытые в период действия франко-русского мирного договора, достигли высшей стадии во время свидания в Эрфурте. Государи, встретившиеся в Эрфурте, находились совсем в ином положении, чем в Тильзите. Годом ранее Наполеон был триумфатором, в 1808 году он увяз в Испании и должен считаться с перспективой войны с Австрией, для которой ему необходима поддержка русского союзника. Александр I также изменился, но в противоположном направлении. Он больше не побежденный при Фридланде, отчаянно нуждающийся в мире, а император страны, чье влияние не вызывает сомнений, чьи место и роль в Европе никем более не оспариваются. К тому же он возмущен наглостью Наполеона, который без повода и без обиняков лишил власти династию Браганса, испанских Бурбонов и выгнал из Рима папу римского. Его страсть к завоеваниям, казалось, не знала никаких границ, что объясняет растущую враждебность к нему России. Конечно, в стремлении окружить себя соратниками, поддерживающими политику, начатую в Тильзите, Александр I ввел в высшие государственные органы двух знаменитых франкофилов, Румянцева в министерство иностранных дел и Михаила Сперанского в Госсовет. Последний – восторженный почитатель гения Наполеона, его Гражданского кодекса и Просвещения. Он жаждет внедрить эти принципы в России. Эти два деятеля будут сопровождать российского императора в Эрфурт вместе с его братом, великим князем Константином.

В Эрфурте Наполеон, желая доставить удовольствие своему собеседнику, встретил его с исключительной роскошью. Но время обольщения прошло, Александр относился к празднествам и любезностям с недоверием. Едва прибыв в Эрфурт, он сразу же должен был решать австрийский вопрос, поскольку Наполеон предложил ему совместно просить у венских властей прекратить войну. Александр отказался присоединиться к столь авторитарному демаршу и выдвинул в поддержку своей позиции аргумент, что Австрию нужно уважать и сохранять в отношениях с ней осмотрительность. Отказ в поддержке возмутил Наполеона. Он не понимал стремления Александра защитить Австрию. Александр понимал, что Австрия, потерпевшая поражение в войне, будет разбита на части и лишена своих польских владений, которые вольются в Великое герцогство Варшавское. А именно этого он и опасался. Перспектива расширенной Польши, служащей передовым бастионом французской державы, его никак не устраивала. Наполеон пытается привлечь его на свою сторону, заманивая возможностью территориального расширения за счет Швеции, но Александр остается глух к его аргументам. Он убежден, что интересы России заключаются не в необузданной территориальной экспансии, но в защите уже существующих сфер влияния.

Предполагалось, что главным предметом обсуждения на эрфуртском свидании станет восточный вопрос, как задумывалось еще в Тильзите, и участники разделят между собой останки Османской империи. Однако, столкнувшись с трудностями в Испании и открытой враждебностью Австрии, Наполеон предпочел отложить эту тему и уступить Александру I только княжества. Последний, совсем не возмущенный изменением в программе, принял предложение. Если идея раздела, выдвинутая Наполеоном в Тильзите, и вызвала у него энтузиазм, то лишь потому, что он думал получить Константинополь. Но время шло, его доверие к Наполеону таяло, и он уже не жаждал обсуждать в Эрфурте раздел, в котором, как он чувствовал, Наполеон даст ему крохи, оставив себе львиную долю. «Для нас гораздо выгоднее приобретение Молдавии и Валахии», – пишет ему Румянцев, и он берет эту идею на вооружение. Аналогичным образом он не уступает нажиму Наполеона, желающего втянуть его в войну, которую ведет с Англией. Александр подтверждает, что продолжит участвовать в блокаде, хотя она наносит России экономический ущерб, да и внутриполитический, поскольку недовольство российского населения частично связано с отрицательными последствиями блокады. Однако он отказывается брать на себя дальнейшие обязательства, предлагая только пригласить короля Англии на мирные переговоры. Эрфуртское совещание закончилось подписанием конвенции, в которой стороны подтверждали свой союз, обязывались совместно вести войну или заключать мир и предлагали Англии переговоры о мире на основе принципа uti possidetis[4]. Франция гарантировала, что заключение мира сохранит за Россией Финляндию, Валахию и Молдавию. Россия – что у Франции останутся территории, которыми она владела в момент подписания конвенции, а у Жозефа Бонапарта испанская корона и Индии. Россия, согласно конвенции, могла отстаивать перед Портой свое право на дунайские провинции, но держа постоянную связь с французскими уполномоченными, дабы не повредить франко-турецкой дружбе.

В тот момент Наполеон выдвинул через посредство находящегося в Эрфурте Талейрана идею матримониального союза с династией Романовых. Коленкур, со своей стороны, также заговаривал об этом с царем. Наполеон собирался развестись с Жозефиной, которая не смогла дать ему наследника, и рассматривал брак с одной из сестер Александра, 20-летней великой княжной Екатериной Павловной. Такая перспектива чрезвычайно не понравилась русскому императору, совсем не стремящемуся породниться с Наполеоном. Его неприязненное отношение подкреплялось Талейраном, и он разработал целую стратегию, чтобы избежать необходимости отвечать на предложение, кстати, еще не сделанное, заставив великую княжну поспешно выйти замуж за принца Ольденбургского. Эта тема вновь будет поднята накануне 1810 года. На сей раз Наполеон делает предложение в надлежащей форме. А поскольку великая княжна Екатерина уже замужем, объектом его матримониальных устремлений становится ее младшая сестра Анна Павловна, едва достигшая 14 лет. Александр I отвечает, что ее возраст не позволяет немедленно принять решение. Но в то же время Наполеон объявляет о своем намерении жениться на Марии-Луизе Австрийской. Этот эпизод является во многих отношениях значимым для развития отношений между Россией и Францией и особенно представлений каждого из императоров о месте собственной страны по отношению к другой. В ходе путешествия во Францию в 1716 году Петр Великий предложил брак между своей дочерью, будущей императрицей Елизаветой, и юным Людовиком XV. Регент пренебрег этим предложением, поскольку происхождение Елизаветы, дочери ливонской служанки, казалось ему недостойным представителя Бурбонов. К тому же мощь России, пусть, безусловно, нарастающая, не оправдывала в его глазах ее участия в игре матримониальных союзов, важных для правителей той эпохи и служащих защите их политических интересов. Около века спустя уже Россия смотрит свысока на происхождение и легитимность Наполеона и не считает, что усиление его могущества компенсирует этот изъян. Какой реванш за Петра Великого! Но можно также удивиться бесцеремонному поведению Наполеона с Александром I: торопливо сделал брачное предложение, а затем, даже не дав Александру времени ответить, объявил о другом матримониальном проекте. Оскорбление, нанесенное России, было пропорционально презрению, выказанному Александром I к французским матримониальным замыслам. Этот эпизод также свидетельствует об ухудшении в начале 1810 года отношений двух стран. Время лобызаний на Немане давно прошло.

Здесь интересно рассмотреть роль, которую сыграл в Эрфурте Талейран. Он приехал туда в свите Наполеона, хотя после Тильзита уже не являлся его министром. Наполеон продолжает испытывать к нему уважение, доверять ему и поручать различные миссии, как, например, реализацию своего русского брачного проекта. Альбер Вандаль подытоживает игру Талейрана в Эрфурте следующим образом: «Теперь он – в негласной, но формальной оппозиции к своему хозяину и больше не служит его воле, он приехал интриговать против его проектов. Он хочет прежде всего – заключить свой особый мир с Европой, закрепить хорошие отношения с Веной, обеспечить себе капитал доверия русского царя, чтобы уберечь себя от будущих рисков. В Эрфурте он завязал отношения, которые позволят ему шесть лет спустя радушно принимать русского монарха в завоеванном Париже». Талейран, рано прибывший в Эрфурт, добивается большой близости с Александром I, имеет с ним частые беседы. Он ведет собственную игру, о которой его император и не подозревает. Разжигает недоверие Александра I к Наполеону, его просьбам и предложениям. Стремится убедить русского государя в недостаточной искренности повелителя Франции, выдвигающего пустые прожекты, которые не сможет провести в жизнь. Эмманюэль де Варескьель указал в биографической работе «Хромой дьявол», что Талейран сыграл в Эрфурте неожиданную, но крайне губительную для собственного императора роль. Он участвовал в каждом этапе переговоров, подготовке текстов, стоя притом на стороне России. Его побудительные мотивы объяснялись не только личными интересами, они прежде всего связаны с новым взглядом на интересы своей страны. Как справедливо подчеркивает Альбер Вандаль, Талейран был тогда убежден, что Наполеон потерял чувство реальности, способность трезво оценивать свои возможности и необходимо предотвратить грядущую катастрофу. По этой причине Александр нашел в Эрфурте человека, который поощрял его сопротивляться требованиям Наполеона и способствовал распаду союза, рожденного в Тильзите. Этот союз, который все же будет подтвержден в Эрфурте, потребует от России вступить в три войны, с Англией, Швецией и Австрией. В то же время Россия находится в конфликте с Турцией, а чуть позже столкнется с Персией, причем возрастающие волнения на Кавказе усугубляют ее трудности на Востоке. Мир, заключенный в Тильзите, повлек за собой серьезные последствия, и Александр постепенно осознает их, что заставит его занять более жесткую позицию перед лицом Наполеона.

В апреле 1809 года, через несколько месяцев после Эрфурта, началась война с Австрией. В случае конфликта, вызванного этой страной, Россия обязалась действовать заодно с Францией. Австрийцы развернули наступление на трех фронтах: эрцгерцог Карл захватил Баварию, эрцгерцог Иоганн – Северную Италию, а эрцгерцог Фердинанд – Великое герцогство Варшавское. Наполеон отреагировал в свойственной ему манере, быстро и резко, и уже месяц спустя его армии вошли в Вену. России надлежало вмешаться, и это ей не составляло особого труда, поскольку значительная часть ее войск уже была сосредоточена на западных границах. Через три месяца после начала боевых действий, в июле, часть русских сил форсировала Буг. Они заняли Галицию и 10 дней спустя после Ваграмской битвы расположились в Кракове, где и будут находиться. Этим ограничился русский вклад во франко-австрийскую войну, что с горечью отметил Наполеон. Подобно Александру, он осознавал быстрое ухудшение отношений с Петербургом. Подобно Александру, констатировал, что для тильзитского альянса больше нет оснований, заключая отсюда, что уверенность в общности интересов, празднуемая в Тильзите, покоилась на иллюзии. Дюрок подробно изложил все это Наполеону в докладной записке от 1809 года, которая попадет в руки Александру I. Союз с Россией, напоминал Дюрок, противоречил традиционной политике Франции; действия русских на Балканах подвергают опасности французские позиции в Италии; Россия поддержала испанскую кампанию лишь в надежде, что Франция увязнет в ней и выбьется из сил; в Польше она пренебрегла интересами Франции ради восстановления своего контроля над этой страной, вечным яблоком раздора между Парижем и Петербургом. Франция, подытоживал он, всеми средствами должна отбросить Россию на восток. От Бурбонов до Наполеона цель всегда оставалась одна – не позволить России играть какую-либо роль в Европе. Вялость русских действий в Австрии, которую наблюдал Наполеон, когда читал записку Дюрока, подтвердила в его глазах точность этого анализа. Шёнбруннский мирный договор, положивший конец войне, представлял собой одновременно месть Наполеона и вывод, который он извлек из рассуждений Дюрока. Наполеон отдал значительную часть Галиции Польше. Подобное расширение ее территории, хоть Россия и получила в качестве возмещения малую часть Галиции, не могло не беспокоить русского императора и не ухудшить еще больше его отношения с Францией.

Если война с Австрией небольшими силами и с весьма скромными целями не доставила хлопот, то со Швецией дело обстояло совсем иначе. В 1808 году Россия завоевала Финляндию, воспользовавшись как предлогом договором о субсидиях, который Густав IV только что подписал с Англией. Избрание королем Швеции Бернадота в 1810 году, в крайне неспокойной политической обстановке, обеспокоило Александра. Он решил, что Швеция естественным образом превращается во французский форпост в Северной Европе. Однако думать, что Бернадот будет служить инструментом политики Наполеона, вместо того чтобы стать королем в полном смысле слова, значило не принимать во внимание его затаенных обид и амбиций. Бернадот понял, что Россия могла бы стать полезным противовесом власти императора. К тому же его всячески укреплял в этом убеждении Чернышев, молодой адъютант Александра I, направленный в Париж, который позже станет военным министром. Чернышев знал Бернадота, часто с ним беседовал и служил посредником между Александром I и королем Швеции. Он быстро понял, что последний хочет освободиться от влияния Наполеона. Бернадот осознавал также необходимость внимательно относиться к интересам России, на которую Наполеон в конце концов нападет, и находил русско-английское сближение благоприятным для Швеции, страдавшей от наполеоновской блокады. В итоге он решил отказаться от Финляндии и напасть на Норвегию, убежденный, что Лондон и Петербург на это никак не отреагируют. Жертвой этого скрытого соглашения стали Дания, союзница Франции, и рикошетом Наполеон. В апреле 1812 года заключен русско-шведский альянс, неприятный для последнего, так как Россия обязалась поддержать Швецию против Дании. Но в 1812 году Россия больше не боится вызвать недовольство Наполеона, принимая во внимание, что данный проект содержит серьезные преимущества с точки зрения безопасности, поскольку защищает столицу России и Финляндию от шведской угрозы. Этот эпизод показывает, насколько франко-русский союз ослаб за столь короткий срок – всего пять лет. С 1811 года Россия знает, что война с Наполеоном неизбежна.

Надо сказать, Александр I серьезно к ней готовится. Перестановки в его политическом окружении продиктованы именно этой вероятностью. Александр заменяет франкофила Румянцева на Нессельроде, сына рейнского аристократа, который какое-то время служил Франции, затем Португалии, а потом обосновался в России. Нессельроде был дипломатом от Бога, чьи геополитические соображения Александр очень ценил. В годы ослабления франко-русского союза именно он вместе с Чернышевым лучше всех информировал царя о политической и военной ситуации во Франции, помогая ему предусматривать и анализировать намерения Наполеона. Нессельроде получил в свое распоряжение значительные средства на покупку секретной информации и документов, и его отношения с Фуше и Талейраном тут приносили особую пользу. Двойственная позиция этих двух приближенных Наполеона по отношению к своему императору, как и, по всей вероятности, определенная склонность к коррупции, обусловила их готовность положительно отвечать на просьбы Нессельроде. А ему хватило мудрости, чтобы до последнего не скомпрометировать своих информаторов.

Благодаря им в 1810 году Нессельроде передает Александру сверхсекретный документ, представляющий исключительный интерес – в нем описывалась политика, которая наилучшим образом послужит интересам Франции. Этот документ, разработанный министром иностранных дел Шампаньи для Наполеона, предназначался исключительно для личного пользования французского императора. Шампаньи объяснял, что Россия и Англия связаны долгосрочными фундаментальными интересами, которые не касаются Франции. Поэтому та должна вернуться к своей традиционной политике, опорами которой служили Швеция, Польша и Османская империя, и поддерживать названные страны в борьбе против России. В частности, Османской империи надлежит готовиться к войне с Россией. Что касается Польши, то нужно начать с ее укрепления путем расширения за счет Силезии. Со временем Шампаньи рекомендовал восстановить Польшу, отодвинув тем самым русскую границу за Днепр, и включить в нее польские территории, завоеванные Австрией, и прежде всего земли уничтоженной Пруссии. В рамках этого проекта собирания польских земель Шампаньи не хотел затрагивать интересы Австрии, предоставив ей территориальные компенсации, чтобы восстановление Польши произошло только за счет России и Пруссии, которые угрожали французскому могуществу. Таким образом, восстановленное польское королевство стало бы французским барьером на Востоке.

В тот самый момент, когда на стол к Нессельроде легла столь опасная для России программа, Александр I получал множество сведений о военных приготовлениях своей могучей и непостоянной союзницы-соперницы. Мог ли он сомневаться, что союз, основанный на стремлении выиграть время, будет разорван в самые ближайшие сроки? В 1810–1811 годах непопулярность этого союза в России будет только расти.

Было немыслимо начинать войну с Францией, не положив конец бесконечному конфликту с Османской империей. Но турки, также предчувствуя разрыв русско-французского союза, совсем не спешили за стол мирных переговоров. Они предпочитали подождать, пока вспыхнет война с Францией и Александр будет вынужден перебросить основную часть войск, задействованных на Востоке, на новый фронт. Ошибка в расчетах! Кутузов сумел остановить турецкие войска, таким образом заставив Порту просить мира, который будет заключен в июне 1812 года.

Установив мир на османском фронте, Александр должен проверить намерения Австрии и Пруссии. Австрия крайне уязвима. Не имея средств противостоять Наполеону, она подписала в марте 1812 года военную конвенцию с Францией, направленную против России. Меттерних, понимающий озабоченность Александра I, сочтет своим долгом его успокоить. Он говорит ему, что если его страна и вступит в конфликт с Россией, то лишь после долгих проволочек, как поступила сама Россия в 1809 году, и что его армии не войдут на русскую территорию. С Пруссией дело одновременно проще – Фридрих-Вильгельм III ненавидит Наполеона и стремится к союзу с Россией – и сложнее, поскольку Пруссия, окруженная армиями Наполеона, могла бы заключить союз с Россией, только если Наполеон окажется в трудном положении. А до этого пока далеко. Чтобы подбодрить Пруссию, России нужно отправить свои войска в Великое герцогство Варшавское и привлечь его на свою сторону. Между тем поляки не готовы согласиться с идеей возвращения под русское господство или влияние. В конечном итоге Александру I приходится рассматривать перспективу вступить в войну с Наполеоном, не обеспечив нейтралитета Вены и Берлина. Напротив, в распоряжение Наполеона поступают 30 000 австрийцев и 20 000 пруссаков.

Накануне войны силы сторон вопиюще несоразмерны. Великая армия насчитывает 650 000 солдат, а вместе с резервом – более миллиона. Конечно, французов среди них немногим больше половины, а почти такое же число составляют иностранцы – бельгийцы, голландцы, ганноверцы, пьемонтцы, которых тогда смешивали с французами. К этому нужно добавить итальянскую, неаполитанскую армии, испанские части и войска с германских территорий. А также 60 000 поляков и других славян.

Русская армия 1812 года перестроена и увеличена, она уже не та, которую Наполеон разбил несколько лет назад. Наполеону будут противостоять три отдельных армии: первая под командованием Барклая-де-Толли численностью в 36 000 человек, вторая под командованием генерала Багратиона – 57 000 человек, третья под командованием генерала Тормасова – 48 000 человек. Последняя, сформированная в мае 1812 года для противостояния австрийской угрозе, имела множество запасных батальонов. Три армии, усиленные казачьими полками, в общей сложности насчитывали около 242 000 человек, то есть только половину сил, которые в июне 1812 года бросит на Россию Наполеон. Александр I надеялся собрать против Наполеона около 600 000 человек. Почему ему удалось мобилизовать меньше половины, объясняется двумя причинами. Прежде всего, по дурному русскому обычаю, не учитывалась разница между записанными и реально присутствующими солдатами. Но главное – русские войска были распылены между различными фронтами на Кавказе, в Финляндии, в Крыму. Мир, подписанный с Османской империей в момент, когда начинается война с Францией, высвобождает войска, но их нужно перебросить с одного фронта на другой, а это требует времени. Численное превосходство наполеоновской армии над русской частично объясняется также стремлением Александра, надеявшегося выиграть время, не провоцировать Наполеона, слишком явно наращивая вооруженные силы. Наконец, сыграл свою роль и недостаток командного состава для воинских формирований. С 1806 года предпринимались усилия по набору квалифицированных кадров, в частности младших офицеров, которых остро не хватало. Эти усилия принесут плоды, но нехватка командных кадров долгое время будет тормозить увеличение войск.

По всем упомянутым причинам Александр, как, кстати, и Наполеон, старался отсрочить момент неизбежного столкновения. Оно произошло 11 июня 1812 года, когда почти полумиллионная армия Наполеона пересекла Неман. Многочисленные труды, посвященные войне 1812 года, освобождают нас от необходимости описывать ее на этих страницах. Но нам важно понять, как каждый из противников намеревался вести войну.

11 июня Александр I находится в Вильно, в генеральном штабе армии, он узнает, что французские войска идут на Днепр еще прежде, чем ему докладывают об официальном объявлении войны Наполеоном. С первых же дней войны Александр будет вместе с Барклаем-де-Толли отстаивать стратегию, разработанную задолго до этого, которую тщательно изучил английский историк Доминик Ливен. Мы позаимствуем у него объяснение русского выбора стратегии. В 1810 года Барклай-де-Толли представил вниманию государя меморандум о «защите западных границ России». Генерал исходил из факта крайней уязвимости этих границ, очень протяженных и не имеющих естественной защиты. К тому же, не находясь под угрозой со времен Петра Великого, эти границы не укреплялись. Территории, отобранные у Польши в 1772 году, были непригодны для обороны, скорее наоборот, словно приглашали напасть на них. Для разрешения столь неблагоприятной ситуации Барклай-де-Толли предлагал отвести армию к Белоруссии и Литве с использованием тактики выжженной земли, чтобы лишить противника в ходе его продвижения всех продовольственных ресурсов и фуража, а линию обороны проложить вдоль Двины и Днепра, усиленных строительством укреплений. Барклай думал, что враг решит двинуться в направлении Киева и лучшим ответом на это станет замедление его продвижения беспрерывным отступлением без попыток начать или принять бой. В ходе этого отступления русская резервная армия должна будет напасть на врага с тыла.

Барклай подчеркнул отсутствие укреплений на западной границе, но с 1810 года предпринимались усилия по устранению этой проблемы: в Бобруйске для защиты Киева, в Риге, в Двинске. В 1812 году последнюю крепость еще не успели закончить, что открывало врагу дорогу на Москву и прежде всего на Смоленск. В устье Двины было возведено крупное оборонительное сооружение – Дрисский лагерь. В 1812 году советник Александра I генерал Пфуль взял на вооружение и дополнил план Барклая, решив сделать Дриссу ключом оборонительной системы империи. Правда, несколько генералов выступили за наступательную стратегию, но Александр выбрал оборонительную стратегию Барклая и Пфуля. Он также опирался на выводы своих соратников, которые проанализировали основные элементы наполеоновской стратегии: крупные сражения и быстрые победы. Русские стратеги заключили, что нужно отдать предпочтение стратегии, которая «предусматривает и разворачивает войну, диаметрально противоположную тому, к чему стремится противник». Заманить наполеоновские армии в глубину России, вести их туда путем беспрерывного отступления русских войск, заставить врага постоянно гнаться за отступающими русскими войсками, не давая ему возможности вступить в сражение, которое обеспечило бы ему победу. К тому же нужно, чтобы это преследование носило необратимый, роковой характер, поскольку велось бы по оставленным, принесенным в жертву их населением территориям, где враг не нашел бы никаких ресурсов для обеспечения своих нужд в продовольствии и фураже.

Эта стратегия, которую будет осуществлять Александр I, имела свои недостатки. Прежде всего: как отреагирует русский народ на стратегическое отступление, которое он воспримет как череду откатов назад, знак слабости, а не точно продуманный маневр? Не стоит ли опасаться недовольства, которое может вызвать локальные волнения? Незадолго до войны русскую власть обеспокоили слухи о том, что с помощью Наполеона может быть организовано восстание, похожее на восстание Пугачева. Еще большую озабоченность, чем «пугачевская гипотеза», которую ничто не подтверждало, или восстание простых людей, вызывало предсказуемое воздействие на боевой дух войск приказов об отступлении, которые нельзя было им объяснить.

Итак, русская армия выполняла данные ей приказы, к растерянности Наполеона, которого застала врасплох невозможность вступить в сражение с неприятелем. В растерянности иногда пребывали и русские военачальники, униженные стратегией, напоминающей бегство перед лицом врага. Как только французские войска переправились через Неман, они пошли на Вильнюс, оставленный тем временем русскими войсками, отступившими в Дрисский лагерь или же в Минск. Прибыв в Вильнюс, Наполеон не нашел там русской армии – только польское население, встретившее его как освободителя. Пока Наполеон размышлял над этой странной победой, русская армия прошла через Дриссу, не останавливаясь. Несмотря на проведенные там оборонительные работы, военачальники, и прежде всего Клаузевиц, пруссак, гениальный стратег, перешедший на службу России, находили, что этот лагерь трудно защищать. Потому войска получили приказ продолжать движение до Витебска. Наполеон начал преследование упорно не принимавшей боя армии, надеясь атаковать ее с тыла в Витебске. Его надежды не оправдались, пришлось продолжать преследование до Смоленска, где он наконец встретил две первые русские армии, которые также стремились к сражению. Схватка вышла ожесточенной, а успех Наполеона – неоднозначным. Французские силы преобладали над противником количественно, но опустошенный город не давал им никаких ресурсов для выживания. Единственным решением оставалось идти на Москву. Император, зная, какое место занимает старая столица в сердце каждого русского, не представлял себе, чтобы ее отдали ему без боя. Он также знал, что Москва находится в центре русской экономической жизни, на перекрестке речных путей, наконец, что она – символ «Третьего Рима», легендарного для русских центра Восточной Империи. Наполеон считает завоевание этого символа решающим. Он убежден, что именно здесь встретит русские армии, чтобы столкнуться ними в одной из своих величайших битв, и уверен в своем триумфе. Но он еще не знает, что перед ним – равный ему противник, Кутузов. В момент, когда Наполеон решает судьбу Москвы, Александр назначает командующим своих армий неповторимого военачальника, исконно русского, по праву пользующегося репутацией непримиримого патриота, увенчанного ореолом многочисленных побед и непричастного к Аустерлицкой катастрофе. В этот момент в русском населении, униженном отступлением своих армий и испуганном продвижением врага вглубь русских территорий, а не по отдаленной Польше, растет волна критики и даже обиды в отношении «иностранных» генералов, недостаточно озабоченных, как думают русские, защитой России. При всей несправедливости критики в адрес Барклая, который следовал стратегии, разработанной совместно с императором, его немецкие корни и предполагаемая солидарность с балтийскими областями занимали умы и порождали оскорбления. Сразу же после назначения Кутузова повсюду возникло единодушное чувство: «Идет Кутузов бить французов». Сначала Кутузов остановился в Бородино, деревне, находящейся в 100 километрах от Москвы. Он имел в своем распоряжении 130 000 солдат: пехотинцев, конников, казаков и ополченцев, 640 пушек и 1 400 артиллеристов. Ему противостояли примерно равные по численности силы Наполеона. Битва, которой русские дали имя Бородинской, а французы – Московской, превратилась в ужасающую бойню. Русские потеряли в ней около 50 000 человек, французы – 35 000. Армия Багратиона была полностью уничтожена. Наполеон сохранил больше сил, чем его противник, однако они находились далеко от дома и потому не могли рассчитывать на пополнение. Он победил, но что делать дальше?

Кутузов отступил со своими войсками в полном боевом порядке, объявив императору, что делает это для защиты Москвы. Военный совет, собравшийся после битвы на холме, с которого была видна Москва, обсуждал вопрос, стоит ли спасать город и принести в жертву этому спасению последнюю русскую армию. Если генералы Беннигсен, Евгений Вюртембергский и Ермолов стояли за оборону Москвы, то Кутузов в итоге примкнул к мнению малой группы офицеров во главе с Барклаем: нужно принести Москву в жертву по имя ослабления Великой Армии. Но главное, добавил Барклай, потери, понесенные под Бородино, численное превосходство Наполеона, сама местность обрекают русскую армию на оборонительное столкновение, которое она проиграет. Оставалось организовать отступление. Армия была ослаблена, а ее дух подорван битвой под Бородино и унизительным оставлением Москвы. Ее выход из города осложняло бегство гражданского населения. Из 200 000 московских жителей остаться решилось менее 10 000 человек.

Москва, в которую собирался войти Наполеон, снова без боя, находилась с 1812 года под началом генерала Ростопчина. Тот пользовался популярностью в высшем обществе Петербурга, причисляя себя, как докладывал Сегюр, к представителям умеренной и активной оппозиции императору. Александр его не любил, зато поддерживала великая княгиня Екатерина, которая настояла, чтобы брат доверил ему управление Москвой. Назначенный губернатором, Ростопчин забыл о своих оппозиционных наклонностях и проявлял безупречную верность императору. Перед ним стояла непростая задача: поощрять патриотический дух москвичей, подготовить их к ожидающим их испытаниям, в том числе вероятности длительной осады. Он решил выслать из города проживающих в нем иностранцев, в частности многочисленных французов, что и сделал за неделю до прихода Наполеона. 1 сентября, вступая в Москву, французский император, ожидающий депутацию городских властей, увидел перед собой пустой, мертвый город, что подтвердили несколько французов, избежавших выселения и вышедших ему навстречу. Обескураженный Наполеон почти сразу увидел, что город горит. Оставленная Москва была отдана во власть пламени, из окон Кремля, где он поселился, Наполеон смотрел на гигантский пожар, занявшийся одновременно со всех сторон. Этот чудовищный пожар разрушит не только Москву, но и надежды Наполеона и энергию его войск. Ростопчин попросил покидавших город жителей оставить двери домов открытыми, чтобы избежать нанесения им еще большего ущерба. Целая туча мародеров набросится на эти богатые дома, где оставались запасы еды, напитков и одежды. Среди них заключенные, которых Ростопчин впустит в город для усиления беспорядка, но в основном – наполеоновские солдаты, опьяненные изобилием съестных припасов, после того как они столько страдали от их недостатка в безумном преследовании русских войск. Для голодных, мучимых жаждой, деморализованных солдат начинается гигантское празднество, грандиозная, длящаяся дни напролет попойка. В общем, прямо-таки капуанская роскошь…[5] И результат будет такой же, как в Капуе, – моральное разложение победителей. Когда настанет момент покидать город, засыпанный пеплом, но столь гостеприимный, вопреки отсутствию своих жителей, французам не хватит транспортных средств, чтобы увезти с собой все, что они награбят в московских домах. После шести недель отдыха французская армия оставит за спиной Москву в руинах: пожар и разрушения, произведенные солдатами, обойдутся городу и его окрестностям в астрономическую сумму 270 млн рублей.

На ком лежит вина за пожар в Москве? Полемика продолжается до сих пор. Точно известно, что ни Наполеон, ни Александр I не отдавали о нем приказа. Генерал Ростопчин хвастался до прибытия Наполеона, что, если тот завоюет Москву, он найдет громадное пепелище, и приказал городским пожарным командам покинуть город со всем снаряжением. Таким образом, никто больше не мог остановить огонь. Казаки Кутузова, применяя стратегию выжженной земли, подожгли один из районов Москвы, а также военные склады. Русские из этой неясной ситуации извлекли два вывода: что Наполеон несет ответственность за все случившееся бедствие, а патриотизм, заставивший русских пожертвовать всем, что имели, послужил на благо их родины и всей Европы. Европы, которая снова возникнет в проектах Александра I.

Наполеон обосновался в Кремле, или, скорее, оказался там в шестинедельной западне. Эти шесть недель, которые подарили его войскам столь долгожданный отдых, были запланированы Александром I, и Наполеон, не видя ловушки, скрывающейся за этим планом, не колеблясь устремился в нее. Он не понял, какой эффект произвело на Александра и всех русских падение Москвы. Счел, что русские разбиты и жаждут мира, который он, Наполеон, снисходительно им подарит. Впрочем, все европейские правители смотрели на положение в России так же, полагая ее разгромленной, так как враг оказался в самом центре империи вследствие серии поражений или бегства ее войск. Именно так Наполеон и ему подобные восприняли стратегию постоянного отступления. Но Александр I и его подданные видели ситуацию совсем иначе. Да, Витебск и Бородино были поражениями. Но русская армия выжила перед лицом катастрофы, приведя врага туда, куда и хотели русские стратеги, далеко от его баз, в самую глубину России, а он так ничего и не понял в намерениях неприятеля. Пребывание в Москве, которое для Наполеона имело вкус победы, обернулось для него страшной ловушкой. Приближалась зима, Наполеон затянул с уходом, и выводить войска ему придется в ужасных условиях.

Шесть недель понадобились обоим лагерям для восстановления сил. Наполеон получил подкрепление, компенсировавшее потери под Бородино и увеличившее его пехоту до 100 000 человек. Эти подразделения, в частности 1-я гвардейская дивизия, мало участвовали в сражениях и находились в отличной форме. Русская пехота уступала наполеоновской по численности и по качеству. Но с кавалерией дело обстояло совсем иначе. Наполеону недоставало кавалеристов и еще более коней.

В русскую армию, напротив, были массово мобилизованы донские казаки. 15 000 этих замечательных наездников добавились к тем, кто уже служил в армии. Коней им хватало, поскольку русское дворянство, отвечая на брошенный ему призыв, подарило армии огромное количество высококлассных лошадей в прекрасном состоянии. Таким образом, русская кавалерия получила возможность загородить дорогу крайне ослабленной французской, а также лишить ее фуража, и не было ничего удивительного в том, что дорога, по которой возвращался Наполеон, напоминала конское кладбище.

Кутузов знал, какое испытание ждет французскую армию, покидающую Москву в лютый холод, изголодавшуюся и преследуемую по пятам его ретивыми казаками. Именно поэтому он хотел, чтобы Наполеон как можно дольше откладывал свой уход, усугубляя тем самым предстоящие ему трудности.

Наполеон мог бы покинуть Кремль через две недели после вступления в Москву. Его армия отдохнула, насытилась – точнее слова не найти – оделась, и ее уход мог бы осуществиться в более благоприятных погодных условиях, в начале московской осени. Но Наполеон был убежден, что Александр I хочет начать мирные переговоры, выйти из войны, катастрофический конец которой олицетворяло падение Москвы, и подавал Александру многочисленные знаки о своей готовности к началу переговоров. Генерала Лористона, которого он отправил к российскому императору, ввели в заблуждение умеренные речи собеседников. Кутузов прекрасно резюмировал ситуацию: «Мы сделали все возможное, чтобы затянуть переговоры. Когда кто-то дарит вам преимущество, вы не будете от него отказываться».

В конце концов Наполеон понял, что молчание Александра I – уловка с целью как можно дольше задержать его в Москве. Но еще прежде, чем он сделал отсюда выводы, русские прервали передышку. Они напали на войска Мюрата, расположившиеся на подходах к русскому лагерю в Тарутино, штабе Кутузова, для наблюдения.

Среди русских, несмотря на общее согласие по поводу необходимости задержать Наполеона в Москве, нарастало стремление выгнать его оттуда, покончить с ним. Самого Александра I раздражало долгое ожидание, а его генералы, особенно Беннигсен, побуждали его действовать быстрее. Они говорили, что к французам может подойти подкрепление. Это объясняет нападение 7 октября на войска Мюрата, которому пришлось бежать с поля сражения, оставив там 3 000 убитых и пушки. При своем численном перевесе над противником русские могли его просто раздавить, однако французы потерпели не слишком тяжелое поражение. Тем не менее, при всей своей относительности, это была первая победа русских за очень долгое время. Боевой дух их войск укрепился. Что же касается Наполеона, случившееся навело его на мысль, что ему нельзя больше оставаться в Москве, – мысль тем более горькую, что он уходил после неудачи.

В ходе долгого пребывания в Москве он обдумывал маршрут возвращения. Самым верным путем казался тот же, каким он шел на Москву, то есть теперь следовало двигаться на Смоленск, Минск и Вильно. Эта дорога была самой прямой, короткой и, что немаловажно, лучшей в стране, а ведь за Наполеоном следовала вереница фур и всевозможных экипажей, для передвижения которых требовались надежные дороги. Но у такого маршрута имелся недостаток. Он пролегал по разоренной войной территории, что означало невозможность найти там провиант, фураж и даже жилые помещения, жизненно необходимые поздней осенью.

В итоге Наполеон решил идти по дороге на Калугу, которая также вела в Смоленск, поскольку Калуга служила базой снабжения Кутузова, что, по мнению Наполеона, позволяло на определенное время решить проблему снабжения и квартирования войск. Двигаясь по этой дороге, он надеялся опередить Кутузова.

Он покинул Кремль 19 октября в сопровождении Коленкура. Организация отхода получилась катастрофической. Коленкур пишет: «Привычка побеждать стоила нам еще дороже, чем отход… Никогда отход еще не был столь плохо организован».

Кутузову тут же донесли, что войска, выступившие в направлении Калуги, – не просто отдельные подразделения, но основная часть армии Наполеона во главе с императором. Надежда опередить Кутузова развеялась. Напротив, именно командующий русскими войсками перерезал беглецам дорогу у Малоярославца, маленького города в 600 000 жителей. Развернувшееся там сражение гремело целый день. Кто победил? Победителем стал Эжен де Богарне, но эта победа оказалась одновременно и стратегическим поражением. Кутузов заставил французов продолжить движение по той же дороге, по которой они наступали на Москву и где они не найдут никакого провианта. Тогда и начнется крестный путь французской армии. Там, где шла Великая Армия, все было разграблено или разрушено. Не осталось никаких ресурсов, чтобы кормить людей и лошадей. Армия ослабла, изголодалась, постоянно подвергалась налетам казаков и даже гражданского населения. А главное – наступала зима, шел снег. На смену мягкой осенней погоде – октябрь выдался очень теплым – с середины ноября, когда французские войска подошли к Березине, ударили полярные холода. Замерзшие, измученные французы должны строить два временных моста, чтобы пересечь реку, они строят их в ледяной воде, под ударами врага, но им это удается. Переправа длится два дня, с 14 по 16 ноября, затем французы взрывают мосты, чтобы замедлить движение своих преследователей. Итог этого испытания получился тяжелым: Наполеон потерял около 25 000 человек, почти всю артиллерию и военное оборудование. Несмотря ни на что, он мог радоваться, что враг не сумел его захватить, хотя имел такую цель. К тому же в столь безнадежной ситуации часть наполеоновской армии, 20 000 солдат, избежала катастрофы, спаслись также около 2 500 офицеров, в том числе значительное количество военачальников и офицеров генштаба, что позволит Наполеону реформировать свою армию для кампании 1813 года. В момент, когда он возвращается в Париж, его войска продолжают ужасный отход, переправляясь через Неман 1 декабря. Русская кампания окончена, оба противника потеряли примерно равное количество солдат, но Россия изгнала завоевателя. По возвращении в Петербург Александр I празднует свой триумф в храме Казанской Божьей Матери, где находится чудотворная икона Богородицы, почитаемая народом за то, что, по преданию, воодушевила и спасла Ивана Грозного в ходе взятия Казани.

Александр I задается вопросом, что делать с этой победой. Генералы во главе с Кутузовым хотят дать войскам время на отдых, прежде чем продолжать операции за границей. Они также боятся последствий полного разгрома Наполеона. Не усилит ли его устранение позицию Англии в Европе? Александр находится в Вильно, 12 декабря он берет на себя командование армией, и дебаты начинаются. Карл Нессельроде выполняет функции министра иностранных дел, так как из-за проблем со здоровьем Румянцев отошел от дел. Это устраивает Александра, совсем не доверяющего министру, который беспрерывно повторял, что вести войну с Наполеоном было ошибкой. Военный министр генерал Аракчеев также входит в близкое окружение императора. Александр I желает держать в своих руках российскую внешнюю политику и в этой области противоречит большинству своих генералов и Румянцеву, что и подтолкнуло его призвать на помощь Нессельроде. Война в России выиграна, и Александр считает, что должен навсегда уничтожить угрозу, которую представляет собой Наполеон, и организовать Европу.

Он не хочет терять времени, убежденный, что это опасно. Да, Наполеон ослаблен, но Александр I знает его энергию и харизму и уверен, что тот еще может нанести сокрушительный ответный удар.

Александр намерен разрушить наполеоновскую империю, на место которой должна прийти Европа свободных наций. Мир, не раз повторяет он, должен быть подписан в Париже как символ окончания наполеоновской эпохи. Если 1812 год был годом войны, то 1813-й, по его мнению, должен стать временем дипломатии, которой при необходимости послужит война. Нессельроде близок к императору, понимает и одобряет его замыслы. Он обобщает ситуацию в меморандуме, который передает Александру в январе 1813 года: «Самый надежный способ достичь этой цели – мира в Европе – отодвинуть Францию в рамки ее естественных границ, чтобы все, что не находится между Рейном, Шельдой, Пиренеями и Альпами, не являлось более неотъемлемой частью Французской империи и даже не находилось под ее влиянием». Но для этого нужна помощь Пруссии и Австрии. Меморандум отвечал мыслям Александра I, который хотел быть освободителем Европы. Будущее, начертанное Нессельроде, – то самое, к которому стремится император, однако для его достижения не хватает двух условий. Пруссия еще остается союзницей Франции. Несомненно, данный союз потерял для нее интерес, после того как Россия одержала верх над Наполеоном военными средствами. То же относится и к Австрии, связанной с Наполеоном династическим союзом, его браком с эрцгерцогиней Марией-Луизой.

В своем меморандуме Нессельроде, более осторожный, чем Александр I, не упоминает ни о мире, подписанном в Париже, ни о будущем наполеоновского режима. Он опасается, что, объявив слишком дерзкие и категоричные намерения, оттолкнет от России пруссаков и австрийцев, в то время как необходимо разрушить их союз с французами. Нессельроде также знает, что эти монархии боятся разбудить народное движение, способное положить конец их существованию. Память о Французской революции и ее последствиях, поколебавших монархические устои, все еще тревожила умы, от Вены до Потсдама.

В 1813 году, удачно для Александра I, его войска – уже в Центральной Европе. 1 января 1813 года русская армия под командованием Кутузова форсировала Неман. Прусские войска никак не отреагировали на это, поскольку один прусский офицер, генерал Ганс-Давид фон Йорк, по собственной инициативе, даже не проконсультировавшись со своим королем, 30 декабря подписал с русским генералом конвенцию, провозглашавшую нейтралитет прусских войск и приказывающую им занять позиции в отдалении от русского театра военных действий. После некоторого колебания – русские войска были еще далеко, а французские армии разбросаны по территории Пруссии – Фридрих-Вильгельм выслушал миротворческие предложения русского императора, который обещал ему восстановить суверенитет Пруссии в ее границах, и примкнул к идее перекройки союзов. Договор о русско-прусской дружбе будет подписан 27 февраля 1813 года в Калише и до конца века останется одним из самых стабильных элементов европейской дипломатии. Статья VII договора обязывала стороны отдать приоритет присоединению к их союзу Австрии. Австрийцы же сначала заставили себя ждать. Пруссия объявляет войну Франции, а Англия предоставляет союзу помощь в 2 миллиона ливров. Вначале Наполеон одерживает победы при Лютцене, Баутцене и в Восточной Саксонии. Русско-прусский союз страдает из-за неучастия в конфликте Австрии. Вена желает примкнуть к союзу. Действительно, союзники поддерживают ее требования: возвращение отнятых у Австрии, а также у Пруссии, территорий, Великого герцогства Варшавского и немецких земель, перешедших к Франции, к востоку от Рейна, а также упразднение или преобразование Рейнского союза. Военные неудачи и необходимость выиграть время, чтобы получить помощь Австрии, которая все еще является союзницей Франции, вынудят союзников попросить о перемирии. Перемирие, с принципом которого Наполеон согласился 26 мая, было подписано в Плейсвице 13 июня. Боевые действия приостановлены до 20 июля, затем, по просьбе Австрии, до 26-го. Пражский конгресс открылся 29 июля 1813 года. Русская армия воспользовалась этой передышкой для реорганизации, перевооружения и приема десятков тысяч рекрутов, прибывших в качестве пополнения. В общей сложности в ее ряды в три этапа вольются 650 000 солдат.

Австрия заранее по секрету сообщила союзникам, что примкнет к ним, если Наполеон не примет четыре условия, которые она выставила как обязательные для заключения мира. Наполеон их не принял, и Австрия объявила войну Франции, пока дипломатия буксовала на месте. Коалиция тут же начинает боевые действия и терпит неудачи, хотя ее силы примерно в два раза превосходят наполеоновские. Вопреки численному превосходству противника, Наполеон сначала выгоняет пруссаков Блюхера из Силезии, а затем внезапно разворачивает свои войска против русских и австрийцев, осаждающих Дрезден, и одерживает блестящую победу. Союзники отступают в полном боевом порядке и берут реванш 18 августа в Кульме, нанеся серьезный удар Наполеону, который в то же время узнает о поражениях Макдональда – от войск Блюхера на реке Кацбах – и Удино, остановленного у ворот Берлина Бернадотом, который примкнул в тот момент к коалиции. Несмотря на присоединение к союзу, Бернадот не внушает большого доверия пруссакам и русским. Они подозревают его в преследовании личных целей, предпочтении шведских интересов, а также в желании заменить Наполеона на французском троне. Вопреки взаимным опасениям, союзники подписывают Теплицкий договор, который фиксирует военный вклад каждого из них в 50 000 солдат. Договор перечисляет пункты, по которым они согласны: переговоры о герцогстве Варшавском, восстановление немецких государств и роспуск Рейнского союза.

Вступление Бернадота в коалицию, его военная поддержка усиливают позиции союзников в противостоянии Наполеону. Битва под Лейпцигом начинается 16 октября и собирает силы, превышающие по численности силы Наполеона. Победа союзников под Лейпцигом объясняется их численным превосходством, энергией Блюхера и безоговорочным стремлением к победе Александра I, который оказал давление на австрийцев и бросил в сражение все свои резервы. В результате Лейпцигской битвы Наполеон потерял всю Германию к востоку от Рейна, и его отступление напоминало уход из Москвы. Для Александра I она стала реваншем за Аустерлиц. По окончании кампании 1813 года союзники разошлись во мнениях относительно использования последствий победы. Как и несколько месяцев назад, после освобождения русской территории, Александр I ни за что не хотел останавливаться на достигнутом и договариваться с Наполеоном. Он желал идти до конца, до Парижа, чтобы разделаться с наполеоновской системой. Его союзники сдержанно относились к продвижению на французскую территорию и были испуганы растущими амбициями России, которой не хотели отдавать победу. Англия же поддерживала амбиции Александра и предоставила ему новые финансовые средства.

В декабре 1813 года войска коалиции переходят Рейн. К их великому удивлению, они встречают очень серьезное сопротивление французских армий, как все знали, ослабленных. Наполеон в данной ситуации воззвал к духу сопротивления французского народа. Пруссаки и австрийцы снова захотели вступить в переговоры.

Завоевание Парижа служило еще одним предметом разногласий среди союзников. С XV века еще никому не удавалось это осуществить. Лорд Каслри, английский министр иностранных дел, приехавший в штаб союзников для ведения мирных переговоров, пишет первому министру: «Я считаю, что самой большой опасностью для нас является рыцарский стиль, в котором Александр настроен вести войну. Он питает к Парижу личное чувство, которое далеко от политических или военных соображений. Кажется, что он ищет повод войти во вражескую столицу со своими прекрасными гвардейцами, возможно, чтобы проявить на виду у всего мира великодушие и терпимость, разительно контрастирующие с разрушением Москвы».

Противоречия в стане союзников также касались границ новой побежденной Франции. Должны ли это быть естественные границы? Или границы 1792 года? Наполеон считал приемлемыми только естественные границы Франции. В итоге под давлением Каслри согласие было достигнуто. 29 января в Лангре союзники единодушно сошлись на границах 1792 года. Шомонский договор, подписанный 29 марта, продлевал союз на 20 лет, союзники обязывались не заключать сепаратного мира. Вырисовывается конец наполеоновской истории. Наполеон приказал своей жене, наследнику и правительству покинуть столицу, чтобы не быть захваченными. Талейран, которому он дал те же инструкции, не последовал им. И 30 марта русские войска уже стоят на холмах, возвышающихся над городом. 31-го они с союзниками проходят по французской столице во главе с Александром I, одетым в форму кавалергарда и сопровождаемым казаками Кавалергардского полка. Пораженные парижане наблюдают за превосходно организованным парадом безупречно обмундированных и дисциплинированных войск. Они ожидали нашествия на столицу полудиких «варварских орд», готовых к любому насилию, как им без конца твердила наполеоновская пропаганда, чтобы побудить их к сопротивлению. Вместо этих мрачных предсказаний, столь мирное вступление в город союзников сразу же создало спокойную обстановку. О Наполеоне почти никто не думал.

Однако его судьба решалась в тот же момент. Временное правительство, назначенное 1 апреля и действующее под председательством Талейрана, на следующий же день заявляет о свержении императора, который отрекается 4 апреля и 11 апреля подписывает Фонтенблоский договор, подтверждающий его отречение.

Александр I долго думал о дальнейших шагах после падения Наполеона. Его союзники сдержанно относились к идее устранения побежденного от власти, но русский император полагал его необходимым. Оно прежде всего утверждало дорогую его сердцу идею: противником России и Европы был Наполеон, а не Франция и не французы. И Александр с самого начала выстраивает линию поведения, которой будет следовать. Это – политика протянутой французскому народу руки.

Кем же заменить свергнутого Наполеона? Регентом? За этот выбор выступал Талейран и почти убедил Александра. Для Талейрана это позволяло избежать возвращения монархии и контролировать власть, установленную победителями. Но Александр осознавал слабые стороны такого решения: пока Наполеон жив (а вопрос о его физическом устранении не рассматривался), пусть даже в отлично охраняемом месте ссылки, можно опасаться, что однажды он оттуда сбежит. Регентство предполагало сохранение имперского режима, то есть возможности его возвращения к власти оставались.

Притом возвращение прежней монархии совсем не привлекало Александра I. Он не любил ни Людовика XVIII, ни династию Бурбонов в целом. Но после разрушения империи Бурбоны сохраняли безоговорочную легитимность. Союзники созвали Сенат для избрания временного правителя, разработки конституции, он сделал все это и объявил о реставрации Бурбонов.

Пребывая в Париже, Александр I будет властвовать в ходе всего периода оккупации, совершенно не походившей на то, чего все боялись.

Император обосновался не во дворце, как следовало ожидать, а у Талейрана. Он торжествует. Он считает себя истинным победителем в войне, которая сломила силы Наполеона, и хочет навязать свои взгляды и расширить русское присутствие в Европе и на Средиземном море. Он добился от своих союзников предложения Наполеону приемлемого для него решения, не уступив, однако, на его просьбу о высылке в Англию. Побежденному императору предложили остров Эльбу. Выбор, который очень скоро обернется катастрофой, поскольку позволит Наполеону сбежать оттуда и вернуться на трон на 100 дней.

Как Александр I видел оккупацию Франции? Едва прибыв в Париж, он тут же успокоил французские власти, сказав им, что если Наполеон и являлся его врагом, то французы ничуть. Он обещал, что войска, занявшие Париж и Францию, будут вести себя дисциплинированно и с уважением к жителям и их имуществу. И происходящее подтвердило его слова. В то время как Москва была разрушена, подвергшись разнузданным грабежам французских и польских войск, русские вели себя в Париже настолько прилично, что население, опасавшееся «варваров», восхищалось их цивилизованностью.

Однако Александра удивило, что французский король, обязанный российскому императору возвращением на трон, не выказывал ему ни благодарности, ни даже того уважения, которого он мог бы ожидать. Людовик XVIII принял его в Лувре в соответствии с вышедшим из употребления протоколом, сидя в кресле и предложив своему гостю лишь стул. Принимая короля Пруссии, он пришел в зал, где были накрыты столы, раньше своих гостей, занял почетное место и приказал подать себе еду первым. Александр I тогда не обратил внимания на столь странные манеры. Но по истечении двух месяцев, покинув Париж, он поехал в Англию, где ему оказали все почести, достойные императора. Затем он нанес короткий визит князю Чарторыйскому в Пулавский дворец, а после направился на мирный конгресс в Вену. Везде его встречали с радостью, в полном соответствии с его рангом, и он мог осознать всю странность поведения короля Франции. Что не улучшило его мнения о Людовике XVIII.

В Вене мирный конгресс, назначенный на август, перенесли на 1 октября, принимая во внимание занятость – или желание – русского царя. Он прибыл в Вену со значительной делегацией из 53 человек, то есть Россия имела больше всего представителей, в то время как Франция – всего 15. Александр I намеревался возглавить свою делегацию сам, но его опередил Нессельроде, который участвовал в подготовительных работах. Кроме русских министров и их сотрудников императора сопровождали Лагарп, Чарторыйский, Каподистрия и российский посол в Париже Поццо ди Борго. Конгресс представлял собой удивительное сборище, «вавилонское столпотворение», как охарактеризовал его присутствовавший там Брянчанинов. В течение четырех месяцев – с ноября 1814-го по март 1815 года – два императора, пять королей, сотни принцев и тысячи прочих участников серьезно сотрудничали на собраниях, где обсуждалось будущее Европы, и веселились на бесконечных балах. «Конгресс танцует», – резюмировал князь де Линь. Александр I усердно посещал балы и другие светские мероприятия. Никогда еще Европа так не веселилась, о чем свидетельствуют полицейские сводки. Среди проблем, обсуждаемых на конгрессе, после бесконечных дебатов две чуть не привели к его провалу – польская и саксонская. Александр I хотел одного – восстановления Польши под его скипетром. Король Пруссии был согласен передать ему польские провинции, завоеванные его страной, в обмен на Саксонию, Австрия не возражала против подобного соглашения, если получит в качестве компенсации Северную Италию.

Талейран, до сих пор относившийся к желаниям Александра с большим вниманием, выступил против этого проекта и, дабы предотвратить рост могущества России, призвал в союзники Австрию и Англию. «Равновесие сил и священный принцип легитимности не позволяют полного подчинения Польши России, не более чем доминирования Пруссии в Германии и Австрии в Италии», – заявил он тогда. И, не довольствуясь одними заявлениями, подготовил проект союза в форме секретной конвенции, подписанной 3 января 1815 года между Францией, Австрией и Англией, которая привела к распаду коалиции. Этот документ был направлен против России и Пруссии. Стороны обязывались оказывать друг другу помощь, если одна из них подвергнется нападению. Австрия и Франция мобилизовывали в рамках союза 150 000 человек каждая, а Англия вносила эквивалентные финансовые средства. В реальности Франция не имела возможности мобилизовать 150 000 человек, Австрия – намерения, а представитель Англии взял на себя обязательства в рамках конвенции, не проконсультировавшись со своим парламентом. Поэтому разногласия между бывшими партнерами по коалиции вылились наружу. Но данный демарш принес Талейрану блестящий результат, поскольку Франция снова на равных участвует в дебатах, а конгресс кажется обреченным на провал. Талейран хвалится этим перед своим королем. Однако Александр I попытается возобновить ход переговоров. Он выражает готовность отказаться от своих требований по увеличению Польши, а Пруссия требует лишь треть Саксонии с 700 тысячами жителей.

Гром грянул 1 марта 1815 года, когда Наполеон высадился в Гольф-Жюане, кардинально изменив ситуацию. Конгресс больше не имеет смысла, против Наполеона ведется мобилизация, Александр I обязывается участвовать в ней «до последнего человека», как он пишет своей матери. Наполеон, ознакомившись с секретным договором от 3 января, пытается разбить воскресшую коалицию, послав его копию Александру I. Вопреки мимолетной вспышке гнева, Александр отдает приоритет уничтожению Наполеона. Он присоединяется, как и другие участники Венского конгресса, к декларации от 13 марта, согласно которой Наполеон поставил себя вне закона, что привело к мобилизации держав против него и продлению Шомонского договора 25 марта. Протокол о продлении представлял собой настоящее объявление войны французскому императору. Большинство государств примкнуло к нему в последующие дни. Наполеон безуспешно пытался разделить союзников, и Коленкур послужил ему в этом посредником. В частности, обратился к Лагарпу в надежде, что тот сможет убедить бывшего ученика принять во внимание французские интересы. Напрасные старания. 15 мая 1815 года декларация 8 держав-участниц Венского конгресса сформулирована в еще более угрожающем для Наполеона тоне. Александр I и король Пруссии покинули конгресс 26 мая, чтобы присоединиться к своим армиям, другие правители последовали их примеру, хотя финальный акт, завершающий работу конгресса, будет подписан только 8 июня. Но война уже пришла на смену дебатам.

Александр I ставит под командование Барклая-де-Толли 167 000 человек для борьбы с Наполеоном. Его войска движутся к Нюрнбергу. Но русской армии не будет при Ватерлоо. И когда после поражения Наполеона Александр приедет в Париж, он найдет там Блюхера, который, в отличие от русских годом ранее, ведет себя во французской столице, как в завоеванном городе, не выражая никакого уважения к населению, требуя контрибуции в 100 миллионов и готовя взрыв Йенского моста. В глазах парижан, напуганных жестокостью пруссаков, Александр предстает освободителем. И Веллингтон поддерживает умеренность русских. Вторая оккупация Парижа пройдет под знаком слабости Франции и Бурбонов (бегство Людовика XVIII не повысило его престижа), которые не способны защитить свою страну. Тогда Людовик XVIII обратится к Александру I с просьбой усмирить своих прусских союзников, чья наглость не знает границ. Александр I готов выслушать эту просьбу, он озабочен интересами России и европейским равновесием, которое предстоит построить. Александр, как и Каподистрия, считает, что Франция должна быть достаточно сильной, чтобы «другие державы не могли располагать всеми их силами против России». Назначение герцога Ришелье, основателя Одессы, в министерство иностранных дел на смену Талейрану, бывшему союзнику, повернувшему, как с горечью констатировал Александр, против него, успокоило российского императора. Кстати, он хотел этого назначения и подсказал мысль о нем Людовику XVIII. Ришелье столкнулся со значительными требованиями союзников по коалиции, и желание Александра I защитить Францию было для него полезно. Александр заявил, что раздел французской территории – угроза, которая свидетельствовала о прусских амбициях, – несовместим с европейским равновесием. Граф Моле писал в мемуарах: «В 1815 году Россия защищала против всех, я скажу, даже не интересы, но само существование нашей несчастной родины. Если Франция еще остается Францией, то она обязана этим троим людям: Александру и двум его министрам, Каподистрии и Поццо ди Борго. Англия, Пруссия и Австрия думали только о том, как бы нас ослабить. Россия же, напротив, была заинтересована в том, чтобы мы остались сильной державой… Она считала нас своей естественной союзницей и своей лучшей опорой в борьбе с Англией за раздел мира».

Именно благодаря Александру I при подписании Парижского договора 8 ноября 1815 года Франция сохранила свои территории, получила снижение наложенной на нее контрибуции, а также времени оккупации с 7 до 5 лет, с возможным пересмотром этого срока по истечении 3 лет. Непримиримый враг Наполеона, очень мало уважавший Людовика XVIII, Александр I хотел показать, что он действительно друг Франции и французского народа, как утверждал еще в 1814 году.

Судьбу Польши решили 3 мая 1815 года русско-австрийский и русско-прусский договоры, приложенные к Заключительному акту Венского конгресса. Россия сохраняла за собой большую часть великого герцогства без северо-западных регионов, которые отходили к Пруссии, и Западной Галиции, отходившей к Австрии. Тем не менее Польша восстановлена. Александр I получает титул короля Польши, новая конституция примерно воспроизводит конституцию великого герцогства. В Польше устанавливаются представительная система и свобода прессы, неизвестные в России, чей император является одновременно польским королем, – через 10 лет такое различие будет иметь трагические последствия. Назначен вице-король Польши, и им оказался не Чарторыйский, что вызвало в последнем горькое чувство. Наконец, 14 сентября 1815 года Россия, Австрия и Пруссия подписывают договор о «Священном союзе», предназначенном для создания европейского порядка на новых основах. Этот договор, составленный «во имя Пресвятой и Нераздельной Троицы», – плод личных трудов Александра I, хотя подготовительные заметки делал и Каподистрия, которого Александр тогда призвал к себе и особенно ценил. Нессельроде скажет о нем, что он «трудился для мира, населенного такими же идеальными существами, как он сам». Священный союз, по изначальному замыслу, претендующий на объединение государств, которые почитают «себя как бы членами единого народа христианского», был готов принять в свое лоно всех, кто разделяет «священные правила» договора. Так, к нему примкнут Франция, Швеция, Испания, короли Неаполя и Сардинии. Историки задаются вопросом, не существовало ли у Александра I задних мыслей. Не искал ли он, превращая Священный союз в инстанцию, объединяющую христианские государства, возможности изолировать Османскую империю, союзницу, которой Франция постоянно угрожала России? С момента создания Священного союза Порта выражала подобную озабоченность, хотя текст, подготовленный Каподистрией, и уточнял, что Священный союз не имеет «никаких враждебных умыслов в отношении народов, не имеющих счастья быть христианскими».

Этот документ показателен для анализа личного развития его автора, Александра I. Мы вернемся к этому после того, как бросим взгляд на его европейскую дипломатию. Действительно Александр I сыграл важную роль в конгрессе, на котором европейские государства должны были урегулировать проблемы континента.

В последние годы жизни Александр I, который хочет организовать европейский порядок, также стремится приблизить свои взгляды к изменениям, произошедшим тогда в нескольких странах. Он пользуется неоспоримым авторитетом, поскольку если и был не единственным победителем Наполеона (да и не смог бы один его победить), то, во всяком случае, его противником на протяжении длительного непрерывного периода, употребил на борьбу с ним значительные силы и беспрерывно мобилизовал коалицию. Россия показала свою мощь в борьбе с Наполеоном, и моральный авторитет, который приобрел в ней Александр I, позволил ему выдвигать инициативы 1815–1816 годов.

После Венского конгресса он употребляет свое влияние на конгрессе в Экс-ля-Шапель в 1818 году. Европе необходимо там определить свои отношения с оккупированной Францией. Александр I снова выступает в пользу этой страны, независимость которой он хочет восстановить, требуя окончания ее оккупации. Это в полной мере возвращает Франции ее место в европейском порядке. А европейский порядок меняется начиная с Карлсбадского конгресса 1819 года. Его участников заботит напряженная политическая обстановка в Германии. Немецкая общественность бурлит, студенты и профессора устраивают волнения в университетах, журналисты требуют проведения в жизнь обещанных либеральных мер, убийство Коцебу Карлом-Людвигом Зандом еще больше будоражит умы. Меттерних выступает за твердость, экстренные охранительные меры, контроль над прессой, мятежными университетами и студентами. Александр I одобряет жесткие меры. Затем брожение распространяется на Испанию, где король вынужден восстановить конституцию, действие которой было временно приостановлено, на Португалию, Неаполь и Пьемонт.

Создавая Священный союз, Александр I хотел, чтобы его первые участники согласились дать друг другу взаимные гарантии, не только территориальные, но также политические и дипломатические, сохранения порядка, установленного на Венском конгрессе. Порядка, напомним, делающего невозможным возобновление наполеоновского проекта, осуждающего революционные принципы, утвержденные Францией, и отдающего основной приоритет безопасности в Европе. Но этот европейский порядок также основывался на защите малых государств от более сильных держав и должен был служить гарантом их политических систем, как правило основанных на конституциях. Меттерних выступил против этой концепции, которая, по его мнению, создавала нечто вроде надгосударственного правительства. Он считал Александра I утопистом, опасным для организации европейских государств. Но, когда в разных европейских странах проявляются революционные настроения, Александр I, опасаясь, как бы они не распространились и на Польшу, начинает думать, что европейский порядок должен также сохранять существующее положение вещей. Этот вопрос должен обсуждаться на Троппауском конгрессе в 1820 году. Он переносится в Лайбах для удобства короля Неаполя, которого Александр I поддерживает против восставшего народа, думая даже об отправке ему на помощь войск под командованием генерала Ермолова для наведения порядка в его государстве.

Не станет ли теперь Священный союз, задумывавшийся в либеральном духе, прикрытием для вмешательства в дела стран, борющихся за свободу? Лишь страх, который проект Александра внушал Австрии, стремящейся избежать русского вмешательства, разрешит кризис. Австрия же подталкивает Неаполь и Пьемонт к отказу от проекта конституции. В 1822 году Веронский конгресс угрожает Испании, которая обращается к защите и влиянию Франции. Такая реакция обозначает конец эпохи. После 1815 года Россия являлась до определенной степени арбитром Европы, которая находилась в процессе определения своей организации, из которого Франция была исключена. В 1822 году влияние Александра I ослаблено, а влияние Франции, внедрению которой в европейский концерт он так способствовал, растет в ущерб России.

В 1822 году либеральные требования распространились на восток Европы и начали угрожать Османской империи. Против нее поднялись сербы, гарантом независимости которых был Александр. Их восстание, возглавляемое Милошем Обреновичем, ширится и охватывает Грецию.

Наследник Петра Великого и Екатерины II, которые всегда объявляли себя защитниками христиан Османской империи, Александр I должен был бы естественным образом прийти к ним на помощь. Но он удовольствуется обменом с Портой дипломатическими нотами, присоединением к политике Лондона и Вены, враждебно относящихся ко всякому вмешательству в восточный кризис, и ожиданием, когда ситуация достигнет высшей точки кипения. Это произойдет в день Пасхи, когда греческий патриарх будет повешен в епископском одеянии на дверях своей церкви, три митрополита и восемь епископов задушены, а в Константинополе убиты сотни христиан. Только тогда он ставит перед султаном ультиматум! Текст ультиматума написан Каподистрией, ратующим за более активные действия, чем простое дипломатическое вмешательство. Но Александр I не готов выступить против Порты в одиночестве. Под влиянием Каподистрии он предлагает Парижу совместную экспедицию против Турции под знаменами Европы. Однако Франция остается глуха к его обращению, и Александр I удовольствуется обсуждением этой темы на Веронском конгрессе в ноябре – декабре 1822 года. Там будут подняты проблемы судеб христиан одновременно Османской империи и Испании и выражено сожаление о происходящих событиях. Конгресс придет к заключению, что восставшие греки – революционеры, которых нельзя поддерживать, в то время как королю Испании, обратившемуся к конгрессу за помощью, будет обещана военная поддержка Франции. Веронский конгресс продемонстрировал двойную эволюцию. Во-первых, эволюционировал Александр I, продвигавший в 1815 году польскую конституцию и превратившийся в 1822 году в строгого охранителя существующего порядка. И, как ни странно, позиции России и Франции схожи. Страх перед развитием революционных тенденций неожиданно сближает две страны. Александр I будет беседовать об этом с Шатобрианом, ставшим министром иностранных дел.

Несомненно, в последнем порыве желания помочь Александр I возвращается к греческому вопросу, предлагая решения, приемлемые для всех европейских государств. Но его предложения встретят неприятие Англии и Австрии, Европа не хочет ослаблять Османскую империю. Россия извлечет из этого уроки на будущее.

Александр I умирает в 1825 году в Таганроге, это – конец блестящего царствования, но оставшийся после него образ немного омрачен. Россия обязана ему приобретением огромного влияния в Европе, даже несмотря на то, что она постоянно сталкивалась со все более резкой оппозицией, прежде всего английской и австрийской. Франция обязана ему обретением никем не оспариваемого места в европейском концерте, о чем свидетельствуют отношения между двумя странами, хотя французская поддержка российских инициатив и не была безусловной. Наконец, образ либерального правителя постепенно уступает место образу консерватора, с жаром защищающего Европу и ее уже установившийся порядок.

Мы рассмотрим на этих страницах духовное развитие Александра I, которое привело его в последние годы жизни к христианству, пронизанному духом мистицизма, поскольку оно помогает объяснить его изменившийся образ, который сохранился в истории. Ведется множество споров о причинах и корнях духовной эволюции государя. Некоторые историки считают ее началом 1801 год, момент убийства Павла I, и в подтверждение такой датировки приводят часто цитируемое признание Александра Чарторыйскому: «Я должен страдать, поскольку никто не может вылечить моих моральных страданий». Но, если проследить почти всю его жизнь, мы увидим, что, даже если иногда его и преследовало воспоминание об убийстве, в основном он был равнодушен к религии и скорее увлечен франкмасонством. Он также испытал влияние князя Александра Голицына, человека, глубоко и открыто религиозного, ставшего обер-прокурором Святейшего Синода, который подтолкнет его к чтению Библии. Это чтение с течением времени будет иметь возрастающее значение в жизни императора.

Мари-Пьер Рей в своей биографии Александра I относит духовную революцию, произошедшую в нем, к совершенно определенному моменту – пожару в Москве, из которого, как она пишет, он выйдет преображенным. Множество свидетельств подкрепляют ее гипотезу, и прежде всего тот факт, что на следующий год Александр оказывает поддержку основанию Голицыным и Родионом Кошелевым Русского библейского общества. Впоследствии император завяжет отношения с баронессой Крюденер, которая в своем блестящем парижском салоне, где часто бывали Шатобриан, Бенжамен Констан, мадам Рекамье и герцогиня де Дюра, с энтузиазмом распространяла идеи абсолютной справедливости, прощения и всеобщего братства. К этому мистическому влиянию, которое будет действовать на него несколько лет, добавится влияние другой пылкой почитательницы Библии – Екатерины Татариновой, посвящавшей свое время комментированию Священного Писания в компании ревностных слушателей. В течение какого-то времени император слушал ее и, казалось, пленился ее проповедями, даже выделил ей пенсию. Затем, как и в случае с мадам Крюденер, ему надоели слишком экзальтированные проявления набожности. Подобные контакты с личностями, проявляющими демонстративное благочестие или проповедующими сектантские доктрины, свидетельствуют о духовных поисках Александра I. Но тут он ничем не отличался от части русской элиты, которая после увлечения Просвещением и франкмасонством обратилась к углубленным размышлениям об основах православной религии и даже протестантства. Эти духовные блуждания в самых разных направлениях в конце концов испугали Александра I, и тот в августе 1822 года рескриптом приказал распустить все секты. Франкмасонство стало одной из главных жертв его решения.

Духовный кризис, проявившийся с войны 1812 года, возможно, объясняет сочувственное отношение Александра I к Франции в момент, когда дух мщения мог бы взять в нем верх. Он же тогда расточал призывы к доброте, братству с побежденными – нечастые речи в то время, когда перенесенные насилие и бесчинства скорее порождали и питали ненависть. Окруженная тайной кончина Александра I после заявлений, свидетельствовавших об усталости от власти и желании отойти от дел, без сомнения, отразила его моральное преображение.

Это внутреннее преображение лежит в основе и еще одной загадки, на которую не дают ответа архивы, – отношений Александра I с Римом. Его желание примирить восточную и западную церкви не представляло тайны. Историки подтверждают, что от его имени велись секретные переговоры с Ватиканом. Генерал-адъютанта Александра Мишо де Боретура, офицера из Ниццы, перешедшего на службу к российскому императору и служившего в 1812 году с Барклаем-де-Толли, действительно направили в Ватикан в 1825 году. Отсюда берет начало гипотеза о тайном переходе Александра I в католичество и его проекте слияния церквей. Однако в пользу противоположной точки зрения напомним, что в 1820 году при Александре I из России были изгнаны иезуиты и что Александр неоднократно выражал недовольство пропагандой, которую вели греки-униаты в западных областях империи.

К тому же как не принять во внимание, что годы, последовавшие за наполеоновскими войнами, отмечены в России пробуждением национального сознания, о чем свидетельствует эволюция великого историка Карамзина? Поклонник Просвещения, он, став ошеломленным свидетелем террора, написал три года спустя: «Век Просвещения! Я не узнаю тебя – в крови и пламени не узнаю тебя». И он дошел до критики подражания Западу и дела Петра Великого, противопоставляя им национальные традиции; Жозеф де Местр в ту же эпоху развивает этот сюжет в своих «Четырех главах о России». Карамзин упрекал Петра Великого за отмену патриархата. Эти темы будоражат Россию в середине 20-х годов ХIХ века и проявляются в консервативной ориентации внешней политики императора. Ничто не мешает думать, будто Александра привлекало католичество, но доказательств тому недостаточно и в дискуссии необходимо учитывать его глубокую привязанность к русской традиции.

Александр I уделял Франции больше всего внимания, начиная со встречи в Тильзите. Он верил в возможность заключения союза с Францией на основе признания за своей страной статуса великой державы и вначале безраздельно посвятил себя идее союза, к которому он так стремился. Затем настали годы разочарования, войн, и он встал в авангарде оппозиции Наполеону. Наконец, вопреки цене, заплаченной его страной за наполеоновские амбиции, он попытался облегчить последствия имперской агрессии для Франции. Поведение Александра I, столь явно отмеченное великодушием в отношении страны, с которой он так долго воевал, объясняется не только его духовными устремлениями. Оно также показывает любовь к Франции, привитую ему образованием, чтением, предлагаемым Екатериной II, влиянием Лагарпа. Александр I рос в ту пору, когда дух Просвещения витал повсюду вплоть до границ обширной империи, которой ему предстояло управлять. Эти французские идеи займут в его уме больше места, чем все пережитое насилие, войны, пожар в Москве. Александр I, которого называли скрытным и непостоянным, всю жизнь оставался верен своей духовной франкофилии, в которой был взращен.

Глава 8. Николай I: Европа под надзором

19 ноября 1825 года – переломная дата в русской истории. Александр I, одержавший триумфальную победу над Наполеоном, умирает в Таганроге. Слова, произнесенные Меттернихом над его надгробием, поразительны: «Роман закончен, начинается история». Меттерних прав, романтические порывы, далеко заходящие мечтания – все, что характеризовало царствование Александра I до его финального ужесточения, с его смертью исчезнет из русской политики. Но, выражая такое суждение, он не представлял себе, что новую эпоху откроют первоначальная неразбериха и революционные мечтания. Сумбур, который возникнет в России, восходит корнями к ее отдаленному прошлому, когда каждая смена власти приводила к неопределенности и смуте. Наследование Александру происходит в соответствии с правилами, установленными после смерти Екатерины II, но в нем присутствовал один секрет. После смерти Александра, не имевшего прямого наследника, его преемником должен был стать его брат Константин, второй из любимых внуков Екатерины II, получивший свое имя в честь ее грандиозного «греческого проекта». Однако великий князь Константин выбрал в 1822 году брак по любви, не соответствующий династическим правилам, и принял решение отречься от престола. Александр I начал действия по официальному признанию данной ситуации. Он поручил митрополиту Филарету написать манифест, констатирующий отречение великого князя Константина и назначающий на его место младшего брата, великого князя Николая Павловича. Содержание манифеста держалось в строгом секрете, самого великого князя Николая, несомненно знавшего о сути дела, так и не ознакомили ни с подробностями, ни с текстом манифеста, что объясняет неразбериху, царившую по смерти Александра I.

Будущий Николай I имел несчастье родиться в год смерти Екатерины Великой. Таким образом, он не получил ни образования, проникнутого влиянием императрицы, сторонницы идей Просвещения, ни наставлений Лагарпа; его воспитанием занимался взбалмошный Павел I, он решал, чем и как питать его ум. Павел I, как мы знаем, страстно увлекался армией и военными маневрами, и ребенка он доверил честному, но ограниченному и не очень умному гувернеру, старому служаке, нисколько не интересующемуся идеями эпохи. Зато уже в три года Николаю дают военную форму и ружье, а через несколько лет за ними последует чин генерала. Неудивительно, что он находил особое удовольствие в выполнении военных упражнений. Обеспокоенный таким воспитанием, столь отличным от полученного им самим, Александр I предложил проект основания императорского лицея в Царском Селе, где будет обучаться элита русского юношества. В число первых его воспитанников войдет юноша по имени Александр Пушкин, но императрица-мать откажется отправить туда Николая, который должен будет вместе с братом Михаилом довольствоваться обучением во дворце. Позже он скажет, что это было для него настоящей тюрьмой.

В подростковые годы Николая дворец, где он растет и учится, – настоящий центр оппозиции политике Тильзита. Враждебность к Франции, рассматриваемой как страна революции, а затем Наполеона, царит там, несмотря на примирительную политику Александра I. Ничего удивительного, что, когда эта политика терпит неудачу и начинается война, великий князь сгорает от нетерпения ринуться в бой. Но он сможет примкнуть к армии только в 1814 году, застрянет в Везуле, откуда слышен грохот пушек, но не будет участвовать в сражениях. Он прибудет в Париж, только когда все уже закончится.

Человек, взошедший на трон в 1825 году, удивительным образом совмещал в себе очарование и жесткость. Первое, что бросается в глаза, – его внешний шарм. Он очень красив, высок, тонок, с идеальными чертами лица, позже его назовут античной камеей. «Он – дьявольски красив. Это будет самый красивый мужчина в Европе», – добавит миссис Кэмпбелл, дама из окружения принцессы Шарлотты.

Это также – счастливый мужчина. Он женился по любви, притом заключив династический брак, связавший Романовых и Гогенцоллернов и закрепивший русско-прусское братство по оружию времен наполеоновских войн. Принцесса Шарлотта Прусская, принявшая православие, следуя устоявшейся традиции, и взявшая имя Александры Федоровны, сумела завоевать любовь как семьи Романовых, так и русского общества, подарив Николаю уверенность в себе и репутацию очаровательного принца.

Но с соблазнителем, красавцем и счастливым жизнелюбом уживается другой Николай, грубый и требовательный солдафон, который держит себя с подчиненными как ефрейтор, возбуждая в них ненависть. Графиня Нессельроде пишет по этому поводу: «Жаль, что Николай ведет себя столь неблагоразумно и порождает этим ненависть и отвращение к себе в войсках. Его называют вспыльчивым, суровым, мстительным, жадным». А князь Трубецкой отмечает в мемуарах: «Николай был известен грубым обхождением с офицерами и жестокостью с солдатами вверенной ему гвардейской дивизии».

В роковом ноябре 1825 года, когда Александр I решил уехать на юг, Голицын затронул с ним проблему преемственности, и царь ответил ему: «Положимся на Бога. Он все устроит лучше нас, простых смертных».

Когда новость о его серьезной болезни, а затем о смерти прибывает в столицу, никто не ведает, какие он оставил распоряжения, Николай – не более, чем другие «простые смертные». И если великий князь Николай более или менее в курсе того, что корона перейдет к нему, то из-за секретности, окутывающей манифест 1822 года, он не располагает указаниями ни о способах вступления в наследство, ни о том, как он должен себя вести по отношению к законному наследнику, великому князю Константину, уехавшему из России 10 лет назад, о чьем отречении не было объявлено публично. Колебания великого князя Николая в выборе линии поведения подкрепляются губернатором Санкт-Петербурга графом Милорадовичем и командиром Гвардейского корпуса генералом Воиновым, которые обращают его внимание на тот факт, что отстранение Константина, который, несмотря на долгое отсутствие в России, сохранил большую популярность среди военных благодаря своей храбрости, в то время как Николая Павловича, как мы уже упомянули, они не очень любят, создает риск волнений в армии. Несомненно, вдовствующая императрица, свидетельница решений старшего сына, могла бы просветить наследника, но при известии о болезни Александра она потеряла сознание, и ей не стали докучать этими проблемами. Потому, внимательно относясь к соблюдению правил наследования, Николай I решил принести торжественную присягу своему брату Константину и отдал приказ, чтобы вся империя поклялась подчиняться «императору Константину». После вскрытия завещания императора он не изменил распоряжений и направил брату послание, где подтверждал свою присягу. Ответ великого князя Константина прибавил путаницы. Он отказывается делать какие бы то ни было заявления, считая, что порядок престолонаследия установлен в 1822 году. «Я не могу отречься, – пишет он, – поскольку я никогда не был императором и никогда им не буду. Если я приеду сейчас в Петербург, сложится впечатление, что я возвожу на престол моего брата, я же не имею на это никакого права».

В течение трех недель будет происходить обмен посланиями между Петербургом и Варшавой, чтобы убедить великого князя Константина сделать какой-либо жест, проявить себя, заявить о своей позиции. Он упорно отказывался это делать, отсылая послания назад отправителю и повторяя, что его брат должен подчиниться воле усопшего царя, так как никто не может распоряжаться короной по своему усмотрению. Таким образом, в течение трех недель Российская империя оставалась без императора. Стоит ли удивляться тому, что в стране, парализованной и погруженной в неопределенность, вспыхивает революция?

14 декабря Николай наконец решается действовать. Ко всякого рода слухам добавляются послания, информирующие его о готовящемся в армии заговоре. Один из офицеров подтверждает, что заговор действительно существует, и предостерегает Николая от каких-либо инициатив в отсутствие Константина. Но последний подтверждает свой отказ приехать в столицу.

Николай I 14 декабря публикует манифест, объявляющий о его восхождении на трон. Сенат и Святейший Синод должны принести ему присягу, а император – присутствовать на торжественном богослужении в честь этого события. Получив информацию о прибытии на Дворцовую площадь многочисленных мятежников, он решает выйти им на встречу. Бунтовщики требуют Константина, убежденные, что у того отняли корону и, возможно, где-то удерживают его силой, затем при виде Николая I они встречают его криками: «Да здравствует конституция!» Возникают две манифестации, что отражает царящую в тот день сумятицу. Одна толпа, собравшаяся перед Зимним дворцом и отстаивающая принцип легитимности, выступила на защиту законного государя, каковым считала Константина, и разошлась после чтения манифеста Александра I. Но на площади все происходит по-другому, явившиеся туда войска думают, что произошел государственный переворот, лишивший Константина трона. Именно они требуют Конституции, преимущественно полагая, будто так зовут жену Константина.

Впрочем, заговор действительно существует. Заговорщики раздают патроны и стреляют в офицеров, которые пытаются взять ситуацию под контроль. Генерал Милорадович напрасно старается убедить мятежников сдаться. Он убит пистолетным выстрелом, в то время как митрополит, облаченный в свои одеяния, получает пули в митру. Николай I, непоколебимый на своем коне, не движется, сомневаясь, отдавать ли приказ стрелять. «Какое начало царствования», – скажет он с потерянным видом. Наконец, он отдаст этот приказ, мятеж будет подавлен, армия возьмет под стражу 500 человек. Ночь закончится возвращением к спокойствию. Князь Трубецкой, назначенный заговорщиками «диктатором», но не перестающий колебаться, тем самым еще более усиливая неразбериху, придет к императору с просьбой о прощении. Николай I решил быть милосердным, лишь 121 заговорщик предстанет перед Верховным уголовным судом, учрежденным императорским декретом от 13 июня 1826 года. Следовало распутать нити заговора и найти настоящих виновников. Арестованные лидеры, Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский, убивший Милорадовича, были приговорены к смертной казни и повешены. При объявлении о казнях Россию охватило настоящее чувство ужаса. Со времен царствования императрицы Елизаветы смертная казнь более не применялась в России, за исключением пугачевского бунта, на исходе которого Екатерина II потребовала приговорить к смерти не более 4 человек. Дворянство разделяло такую позицию. Самая просвещенная его часть не простит Николаю I этого приговора, и с тех пор можно отсчитывать начало определенного разрыва между ней и династией Романовых. Злоба охватит прежде всего оппозицию, которая вот уже 10 лет организована под эгидой Союза спасения, затем Союза благоденствия, разделенного на Северное общество под руководством сначала Трубецкого, затем Рылеева и Южное общество во главе с Пестелем. Изначально эти группы хотели реформировать Россию, надеясь, что император примет их программу и даст стране конституцию. Затем движение радикализируется, прибавив к требованиям политических реформ (независимость Польши, федерация славянских народов) призыв к восстанию и даже цареубийству. Это движение привлечет франкмасонов, среди которых фигурировали самые громкие имена России, и офицеров, приобщившихся к революционным идеям благодаря французской кампании. После запрета сект и франкмасонства в 1822 году все, кого соответствующий рескрипт лишил возможности собираться, примкнули к движению. Сюда добавятся два элемента, играющих роль катализатора. Во-первых, конституция, данная Польше Александром I. Как смириться с тем, что в этой прогрессивной реформе отказано России? Это немыслимо для просвещенных умов. Во-вторых, Александр I навязал конституцию побежденной, в первую очередь Россией, Франции сразу же после восстановления там монархии, то есть снова сделал то, в чем отказывал своей стране. Именно Франция вдохновит взбунтовавшихся офицеров в 1825 году, именно ее пример подтолкнет их к крикам: «Да здравствует конституция!» В сознании Николая I Франция, которую в детстве его учили бояться, а затем, вследствие проекта тильзитского примирения, ненавидеть, служила синонимом беспорядка, опасности для России. Декабристское движение еще сильнее укрепило в нем врожденное недоверие к этой стране, языком которой он, кстати, очень сносно владел и о которой ему всегда говорили, что ее судьба тесно переплетена с судьбой его родины.

Коронация состоялась 3 сентября в Успенском соборе Кремля. Францию представлял на ней маршал де Мармон, герцог Рагузский, человек, в решающий момент оставивший Наполеона, – такая символичность не укрылась от наблюдателей. Бал, устроенный им по этому случаю, был одним из самых блестящих, какие знала Россия. Так Франция отметила возвращение к умиротворенным отношениям с Россией.

Празднества по поводу коронации позволят Николаю I обрести определенную популярность. Знаменательное событие, казалось, возвестило об ориентации нового царствования. В ходе празднеств император вернул из ссылки Пушкина, примирившись с тем, кого тогда называли «самым замечательным человеком России». Казалось, таким образом он хочет стереть воспоминания о драме 14 декабря 1825 года.

Но уже в течение века Россия – великая держава, и ее внешняя политика требует постоянного внимания. Ее сложности быстро дают о себе знать, прежде всего в Персии. Император не был застигнут врасплох, поскольку рядом с ним находился (и он оставит его на посту в течение 30 лет) человек, который будет создавать, олицетворять и проводить внешнюю политику Российской империи, – Карл Нессельроде. Современник Талейрана, он не обладает его славой, но эту славу получат императоры, которым он служил.

Этот человек достоин нашего внимания. Когда Николай I восходит на трон, Нессельроде уже не молод, ему 45 лет. Выходец из старой рейнской дворянской семьи, он, как и все его соотечественники, привык служить иностранным правителям. Он побывал на службе у Фридриха II, затем Екатерины II, которая назначила его своим послом в Португалии. Он полностью посвящает себя дипломатии при Александре I, который заметит его и для которого он перепишет текст Тильзитского договора. Он привлечет внимание Наполеона, который заявит: «Этот маленький человечек однажды станет великим мужем». Нессельроде действительно был таким низеньким, что все замечали его маленький рост вкупе с моложавой внешностью. Иногда его спрашивали, не сын ли он знаменитого дипломата. Меттерних еще обиднее именовал его «маленьким министром». Но любезность этого человека, его лукавая улыбка и чувство юмора обеспечивали ему всеобщую симпатию или даже популярность. В течение нескольких лет он руководит русской внешней политикой вместе с Каподистрией: корфиот выступал в роли специалиста по Востоку, тогда как Нессельроде занимался Европой. Он подписывает для императора соглашения 1813–1815 годов: союзные договоры с Пруссией и Австрией, Шомонский, Парижский договоры и Заключительный акт Венского конгресса.

В 1822 году Александр I отправит Каподистрию в отставку, и Нессельроде останется управлять внешней политикой России один. При Николае I он наконец смог проявить свои способности во всем их масштабе. Николай I наблюдал за ним, ценил его и естественным образом полагался на него. Между ними установится тесное, доверительное сотрудничество.

С середины XVII века России постоянно приходилось решать три проблемы: доступа к Балтийскому морю, отношений с Польшей и присутствия на Черном море. Выход на Балтику был завоеван в результате побед Петра Великого, за которыми последовали завоевания Екатерины II и Александра I. Отношения с Польшей кажутся урегулированными на Венском конгрессе, хотя не удовлетворяют ни русских, ни поляков.

Уже в 1812 году Нессельроде писал императору: «Нельзя быть конституционным монархом в Польше и самодержцем в России». А по поводу восстановления Польши добавлял: «Как можно думать, что в сердце поляка может жить стремление к русской Польше?» Его не удивило восстание 1830 года.

Восточный вопрос возник в 1828 году, вскоре после смерти Александра I, там, где Нессельроде не ожидал. Его поднял шах Персии, угрожая Кавказу. Англия послала помощь Персии, когда ее войска столкнулись с трудностями, но Паскевич, командующий русскими армиями, одержал победу и начал марш на Тегеран; испуганный шах заключил мир с Российской империей. Туркманчайский договор, подписанный 10 февраля 1828 года, принес России территориальные приобретения – Ереван и Нахичевань, – торговые привилегии и влияние в Персии, к большой досаде Англии.

Однако Османская империя продолжала заботить Нессельроде больше, чем Персия. Он написал графу Рибопьеру, назначенному послом в Константинополь: «Географическое положение государства определяет его потребности и интересы. Достаточно бросить взгляд на карту, чтобы обрести уверенность, что, когда русские владения приблизятся к берегам Черного моря, свобода передвижения между этим морем и Средиземноморьем и сильное влияние в Константинополе выйдут на первый план в приоритетах России».

Николай I, который окрестит Османскую империю «европейским больным», был полностью согласен со своим министром и еще более решительно настроен на урегулирование османского вопроса, чем его брат в конце своего царствования. Не желая затронуть интересы своих европейских партнеров, Александр I воздержался от поддержки борьбы греков. Николай I и Нессельроде приняли противоположное решение и потребовали от Порты прекращения преследования греков. Они также настояли на получении извинений и репараций за ущерб, нанесенный православному населению в ходе резни в Константинополе, и за оскорбления в адрес своего посла. Николай I ссылается в этом вопросе на Кючук-Кайнарджийский и Бухарестский мирные договоры, но также на обязательства по защите христиан, принятые на себя европейскими странами.

В марте 1826 года Нессельроде предъявил Порте ультиматум с рядом требований: уход из дунайских княжеств, занятых турками после восстания 1821 года, соблюдение Бухарестского договора в том, что касается автономии Сербии и освобождения сербских пленных, заключенных в Константинополе, отправка полномочного представителя Османской империи для урегулирования всех споров. Порта сопротивлялась, но под европейским, в частности французским, давлением подписала 26 сентября 1826 года Аккерманскую конвенцию, подтверждающую Бухарестский договор, включавший положения об автономии Молдавии и Валахии под управлением господаря, который избирался на 7 лет и не мог быть лишен своих полномочий без согласия России, об окончательной передаче России спорных территорий на границе с Азией, о свободном проходе русских судов из Черного в Средиземное море. Греческий вопрос, оставленный Александром I без решения, Нессельроде также взял в разработку. Веллингтон находился в Петербурге, и Нессельроде подготовил совместно с ним протокол соглашения, поддержанный Францией и представленный Порте тремя державами. Это соглашение признавало автономию Греции, сохраняя притом суверенитет над ней Порты. Греция, гласило оно, должна платить Османской империи подать, но управляться властями, которые будет выбирать сама. Права турок, живущих в Греции, сохранялись, они могли эмигрировать и получить возмещение за недвижимость. Эти положения Порта сочла неприемлемыми. Тогда три державы заключили Лондонский договор, навязывающий их посредничество воюющим сторонам – Турции и Греции. Константинополь расценил его как настоящее объявление войны, и в ответ турецко-египетская армия высадилась в Морее. Она столкнулась с тремя западными эскадрами, имевшими задачу помешать войне на Пелопоннесе. Турецкий флот был уничтожен в Наваринской бухте 20 октября 1827 года, пушечные залпы, приветствующие победу трех союзников, возвещали также о рождении независимой Греции.

Султан, не желающий признать своего поражения, потребовал извинений и возмещения понесенного им ущерба. Во всех мечетях был брошен призыв к священной войне.

А наваринские союзники в этот момент разошлись во мнениях: Англия сожалела об уничтожении турецкого флота, озабоченная российским могуществом, и работала над новой стратегией; Франция, напротив, хотела продолжения войны и отправила в Грецию армейский корпус под командованием генерала Мезона. Корпус высадился в Морее, обратил в бегство турецко-египетские силы, изгнав их даже с самого полуострова. Что же касается Николая I, то он объявил войну Турции. В то время как силы фельдмаршала Витгенштейна перешли через Прут, силы Паскевича проникли в Малую Азию, русские заняли Молдавию и Валахию, переправились через Дунай, захватили Варну, а в Азии взяли приступом крепости Карс и Ахалцих.

Масштабы военных успехов России вызвали беспокойство европейских держав, и прежде всего Англии и Австрии, приведя к их сближению. Карл X, внимательно следящий за развитием событий, сделал из этого следующий вывод: «Если будет произведено нападение на Австрию, я подумаю о мерах, которые следует принять, если же та нападет на Россию, я тут же приду к ней на помощь». Его логику легко понять: Карл X помнит о договорах 1815 года и надеется получить возможность воспользоваться конфликтом на Востоке для восстановления положения своей страны. Поддерживая Россию на Дунае, он рассчитывал получить взамен поддержку России в продвижении Франции к левому берегу Рейна. Нессельроде так подытоживает подразумеваемую суть соглашения двух стран: «Франция – против статус-кво в Европе, Россия – против статус-кво на Востоке». Сближение с Францией подтолкнуло Россию к быстрым действиям. Паскевич захватывает Эрзерум, разбив две турецкие армии, в то время как в Европе генерал Дибич разбивает силы великого визиря, который теряет 5 000 человек и значительное количество военного снаряжения. Затем, заперев турок в Шумле, он завоевывает Адрианополь, второй по значению город Османской империи. Разбитая, истощенная Порта вынуждена заключить в Адрианополе два мирных договора. Первый, с европейскими державами, закрепил присоединение Порты к июльскому договору 1827 года и признание независимости Греции. Второй, подписанный с Россией, содержал положения, касающиеся турецких территорий, переходящих к России, и гарантии для Молдавии, Валахии и Сербии, провозглашал Босфор и Дарданеллы свободными и открытыми для держав, находящихся в мире с Портой, наконец, предоставлял российским торговым судам полную свободу судоходства в Черном море. Подобным усилением своих позиций на Балканах и в Черном море Россия была обязана своему союзу с Францией. Приобретя такую мощь, Россия могла бы нанести решающий удар по позициям Османской империи в Европе и получить дунайские княжества и Армению, уже не заботясь о враждебной реакции великих европейских держав. Но Николай I внимательно слушал советы Нессельроде, говорившего ему, что турецкая империя должна быть сохранена, что ее сохранение – в интересах России. Ослабить ее необходимо. Но не разрушить. Иначе у европейских держав проснется стремление поучаствовать в разделе ее останков. Эта концепция объясняет, почему почти сразу же после заключения Адрианопольского договора царь соглашается на снижение суммы компенсации, зафиксированной в договоре, и решает вывести войска из Молдавии и Валахии на 5 лет раньше запланированной даты. Поступая таким образом, он шел по стопам своих предшественников, Екатерины II и Александра I. Оба уже занимали княжества, Екатерина – в 1769 году, Александр – в 1810-м. Но первая освободила их в 1791 году, по условиям Ясского договора, чтобы удовлетворить требования австрийцев, второй сделал то же самое в 1812 году, следуя условиям Бухарестского договора, чтобы наилучшим образом подготовиться к борьбе против Наполеона. Николай I последовал их примеру, решив освободить эти области, для них в 1834 году будет разработан организационный статус, одобренный турками. Это заложит основу будущего Румынского королевства.

Успокоенный умеренностью Николая I, султан без колебаний призовет на помощь Россию, когда в 1832 году против него поднимется египетский паша Мухаммед-Али. Россия откликнулась немедленно. В Константинополь отправились эскадра и экспедиционный корпус. После восстановления спокойствия Россия получила плоды зарождавшейся русско-турецкой дружбы, подписав 8 июня 1833 года Ункяр-Искелесийский мирный договор. Этот договор носил наступательный и оборонительный характер. Самый важный для России пункт фигурировал в секретной статье, гласившей, что, если Россия подвергнется нападению, Черное море будет закрыто для всех иностранных военных судов. Хоть в статье и не уточнялось, применима ли она также к России, сам ее статус защитницы Турции негласно препятствовал этому. Договор был заключен на 8 лет, но Россия, как мы увидим, решит отказаться от него по своей инициативе. Однако до тех пор договор превращал султана в «швейцара проливов» на службе у России, а Черное море – в русский домен, как говаривал маршал де Брольи. Франция и Англия выражают протест, но все напрасно.

С момента восхождения Николая I на трон франко-русские отношения были мирными. Взаимопомощь двух стран на Востоке свидетельствует о реальном стремлении забыть прошлые конфликты, а Франция благодаря этому вновь заняла свое место в европейском концерте. В 1829 году назначение в министерство иностранных дел Полиньяка вызвало у Николая I определенную озабоченность. Не собирается ли Франция проводить более воинственную иностранную политику, основанную на стремлении к реваншу и пересмотру территориальной организации Европы? Но его страхи быстро развеялись. Шатобриан излагал позицию своего правительства следующим образом: опереться на соглашение между двумя странами, чтобы попытаться расширить свои границы до Рейна. В 1830 году французские успехи в Алжире впечатляют Николая I, который выражает свое восхищение замечательной смелостью французских войск и отправляет в их ряды офицера для оказания им помощи, которая может быть полезной французской экспедиции.

Но в тот момент происходят революция 1830 года, падение Бурбонов и воцарение Луи-Филиппа Орлеанского. Австрийский посол в Петербурге Фикельмон напишет в своей депеше Меттерниху, что июльская революция оказалась для Николая I политической катастрофой. Он считал нового французского правителя узурпатором, а вмешательство народа в политические решения носило в его глазах революционный характер, который расшатывал европейский порядок и нарушал принципы Венского конгресса. Николай I отказался признать Луи-Филиппа законным правителем Франции. И дал указание своему послу Поццо ди Борго незамедлительно покинуть Париж со всем посольством. Но Поццо ди Борго, не подчинившись приказу, остался в Париже без дипломатического статуса и без оговорок был принят при дворе. Однако решение императора повлекло за собой ответную репрессивную меру: закрытие французских портов для русского флота.

Николай I хотел пойти еще дальше и, апеллируя к Священному союзу, мобилизовать его против «узурпатора». Он отправил эмиссаров в Вену (граф Орлов) и Берлин (фельдмаршал Дибич) для организации противостояния Луи-Филиппу. Эти эмиссары имели задание убедить правителей двух стран не признавать короля Франции, а также предусмотреть военные меры «на случай, если» Священный союз примет решение вмешаться во французские дела. В обеих столицах русские посланцы получили отказ. И Николай I в своем осуждении «узурпатора» остался в одиночестве. К тому же ему пришлось уступить своим сотрудникам, Нессельроде и Поццо ди Борго, которые убеждали его признать Луи-Филиппа. Николай пошел на это скрепя сердце. Мог ли он один против всей Европы предать анафеме короля Франции? Англия оказала тому поддержку первой, и Талейран был назначен послом в Лондон. В течение 4 лет он приложит все усилия для сплочения англо-французского союза.

Вынужденный признать «узурпатора», Николай I вел себя с ним очень дерзко. Так, в их переписке, вместо того чтобы обращаться к нему так же, как ко всем другим монархам, «господин, мой брат», он не удостаивал его этого и называл его «сир», что согласно обычаям того времени выглядело оскорбительно. Со своей стороны, Луи-Филипп старался наладить отношения с Россией. Гизо убедил его, что «Николай I доброжелательно относился к Франции и до, и после 1830 года и враждебен лишь к ее правителю». Луи-Филипп писал Николаю I, что не узурпировал трон, но, «видя, что законы более не выполнялись, а действия власти не соответствовали ситуации», «счел своим долгом подчиниться воле всей нации и принять корону». Далее он добавляет: «Прежде всего я хотел бы заверить императора в своем твердом намерении укрепить дружбу между Францией и Россией». Несмотря на враждебность Николая I к Луи-Филиппу и благодаря миротворческим усилиям Нессельроде и Поццо ди Борго, разрыва между Парижем и Петербургом удалось избежать. Но польское восстание изменит их отношения.

В то же самое время Николай I видел нарастающие в Европе, которой, по его мнению, показала дурной пример Июльская революция, волнения: в Дрездене, в бельгийских провинциях, в Голландии, где его зять, король, молил его о помощи против взбунтовавшихся подданных. «Нам нужно бороться не в Бельгии, – говорил царь Нессельроде, – всеобщая революция угрожает и нам самим, она распространяется постепенно и быстрее, чем мы думаем». Единственной страной, за которую он пока не тревожился, была Польша, и, когда Австрия попросила его отправить войска на границу с Галицией для успокоения там умов, он отказался, убежденный, как он напишет, что ответственность за порядок в их владениях лежит на самих австрийцах.

Несколько дней спустя после этого тревожного призыва Николай I убедился в обоснованности беспокойства австрийцев. 29 ноября 1830 года в Варшаве молодые польские подхорунжие приступом берут Бельведер, резиденцию великого князя Константина. Префект полиции убит, а великому князю удается спастись бегством. Новость о варшавском восстании доходит до Николая I, который сначала не знает, как реагировать, не получая никакой информации и в течение нескольких дней не ведая, где его брат, великий князь Константин. Сначала он не решается применять репрессии. В итоге в нем побеждает убеждение, что порядок должен быть восстановлен. Героическое польское сопротивление поставило Россию в сложную ситуацию, но поляки боролись с ней в одиночестве. Ни одна из европейских держав не пришла к ним на помощь. Польский сейм провозгласил свержение Романовых, надеясь вызвать в Европе благоприятствующий Польше импульс. Но это решение вступало в противоречие с договорами 1815 года, единственными, на которые европейская дипломатия могла сослаться для оказания помощи полякам. К тому же немецкие государства не могли не отнестись отрицательно к идее вооруженного вмешательства, угрожающего их польским владениям; Франция и Англия были парализованы их пассивностью.

Тем не менее во Франции учащались манифестации в поддержку Польши, а парламент принимал воинственные документы. Временное правительство Польши под председательством князя Чарторыйского не имело средств, чтобы защищаться против России, а также не могло помешать ослаблению поляков из-за внутренних конфликтов. Польша сопротивлялась героически, но в противостоянии с Россией была вынуждена капитулировать. «Варшава – у Ваших ног», – написал Паскевич Николаю I, а Европа констатировала: «В Варшаве царит порядок».

Польская трагедия повлекла за собой впечатляющее количество жертв. С русской стороны холера, которая свирепствовала в деревнях, следовала за русскими армиями по пятам и скосила множество военных. Так, эта болезнь унесла жизни и великого князя Константина, и генерала Дибича, одного из «усмирителей» восстания. Временное правительство Польши ушло в отставку еще до окончания волнений, а князь Чарторыйский сбежал, переодевшись в чужой костюм, надеясь продолжать борьбу за пределами Польши.

Польша заплатила за восстание ужасную цену. Николай I хотел наказать ее в назидание другим и показать, что революции уничтожают нации. Конституция Александра I была отменена, польские министры заменены комиссиями, зависящими от русских министерств. Директора этих комиссий составляли правительственный совет под руководством наместника. Польшей управляли русские чиновники. Арест счетов, конфискация имущества, заключение в тюрьмы, высылка в Сибирь – такая судьба постигала поляков.

Но польская трагедия потрясла французское общественное мнение и оказала влияние на отношения Франции и России. Николай I был убежден, что Франция, все еще охваченная мечтой о революции, несет ответственность за беспорядки в Европе, и в частности за волнения в Польше. Французская пресса неистово защищала Польшу. Лафайет требовал в парламенте принять меры, вплоть до военных, для «искупления вины за раздел Польши». Богослужение, совершенное в честь поминовения Костюшко в феврале 1831 года, вызвало в Париже демонстрации, толпа напала на российское посольство.

Луи-Филипп в ходе польских событий вел себя осторожно, выказывая стремление сохранить мир в Европе, его поддерживали в этом Тьер и Гизо. Но если Франция и не кинулась на помощь Польше, то стала раем для польской эмиграции. Лафайет предложил давать всем полякам, ищущим убежища во Франции, французское гражданство. Нижняя палата парламента отклонила это предложение. Возникло множество польских организаций, таких, как Временный комитет эмиграции, и их громкие антирусские акции вызывали беспокойство французских властей. Наибольшую активность проявляли Польское литературное общество и Товарищество Третьего Мая. Вдохновителем и организатором этих эмигрантских объединений был Чарторыйский, нашедший убежище во Франции. Нессельроде жаловался французскому правительству на оказанный тому радушный прием и на его деятельность, но обращения русского министра оставлялись без внимания.

В декабре 1834 года Поццо ди Борго был назначен послом в Лондон. Этому известному франкофилу не нравилась враждебность России к Франции; до конца своей службы он пытался сохранить нормальные отношения между двумя странами и, обескураженный неудачей, предпочел службу в Лондоне.

Его преемником Николай I назначил человека из своего ближайшего окружения – графа Палена, который выехал в Париж, снабженный мало вдохновляющей инструкцией Нессельроде: «В силу принципиальных разногласий между двумя странами их отношения не могут быть ни близкими, ни доверительными».

Однако несколько месяцев спустя возникает повод для сближения двух стран. И снова, как уже не раз в бурной истории франко-русских отношений, надежда вызвана возможностью династического брака. У Луи-Филиппа есть сын, достигший брачного возраста. Некоторые члены правительства полагают, что его потенциальной супругой может стать одна из дочерей Николая I и это позволит восстановить мирные отношения между двумя странами. Король очень быстро воспротивился данному проекту, сказав своему послу в России Просперу де Баранту, что предпочитает совсем другой брак и уже остановил свой выбор на одной австрийской принцессе.

В своих мемуарах Гизо, признавая, что ничего не знал об отношении Николая I к русско-французскому династическому браку, обнаруживает некоторое разочарование. Перспектива установления более теплых отношений между двумя странами благодаря такому альянсу казалась ему возможной и даже желательной. И он предлагал найти повод для встречи великой княгини и молодого герцога Орлеанского. Такая встреча могла бы и должна была состояться. Действительно в тот же период два сына короля Франции, герцог Немурский и герцог Орлеанский, совершили тур по европейским дворам. В их честь устраивались празднества в Вене и Берлине. В Петербурге же при дворе проглядели все глаза в ожидании, задаваясь вопросом: «Приедут ли они в столицу Петра Великого?» Они не приехали. Вина за это точно не лежит на Николае I, который выразил свое удивление тем, что не имел удовольствия принять принцев, добавив: «Их ждал бы достойный прием». Эта ситуация – слухи о женитьбе, путешествие принцев – в очередной раз свидетельствует о трудных франко-русских отношениях, особенно после подавления польского восстания. Луи-Филиппу нужно ладить с настроенной резко антирусски общественностью, которая, по всей вероятности, возмутилась бы, если бы молодые принцы поехали в Россию, а тем более в случае проекта брака с русской великой княжной.

Но если рассматривать описанный эпизод в долгосрочной перспективе, мы находим здесь извечную проблему союза между двумя монархиями, которая возникает время от времени с тех пор, как Петр Великий впервые предложил его открыто. В начале XIX века династия Романовых заняла подобающее место среди королевских семейств Европы, и замечания Гизо свидетельствуют, что бойкота и презрения, которым она долгое время подвергалась, больше не существует. В ту эпоху неблагоприятное предубеждение касается скорее Орлеанов. Тем не менее мечта Петра Великого о династическом франко-русском браке так никогда и не будет осуществлена.

В середине 1830-х годов Николай I относится к французскому двору уже не столь враждебно. Он отзывается о правительстве Брольи, за первыми действиями которого наблюдает, в более умеренных выражениях, чем те, что имел привычку употреблять, упоминая Июльскую монархию. Вряд ли этот короткий период в середине десятилетия заслуживает названия оттепели, но можно считать, что после польского кризиса в отношениях между Тюильри и Петербургом устанавливается определенное затишье, пауза. Правда, она будет очень кратковременной. Франко-русские отношения в очередной раз омрачатся событиями, произведшими потрясения в странах, которые Франция рассматривает как находящиеся под ее влиянием или защитой. Вслед за Польшей в начале десятилетия в тот момент эти отношения испортит Османская империя.

Ункяр-Искелесийский договор, предоставляющий России значительные преимущества на Востоке, был плохо принят в Париже и Лондоне, что сблизило две столицы, прежде состоявшие в сложных отношениях, в совместном противостоянии России, обвиненной в нарушении установившегося европейского равновесия. С этого момента российская политика будет стремиться разъединить двух противников своего привилегированного положения на Востоке, пытаясь завязать диалог с Англией и игнорируя Францию. Истечение срока Ункяр-Искелесийского договора в 1841 году предоставляло русской дипломатии возможность изменить отношения с европейскими державами, возмущенными текстом договора. Вместо того чтобы пытаться продлить договор на новый срок, что было вполне возможно, Россия решила поставить на английскую карту, отказавшись от достигнутых ею 8 лет назад преимуществ, которые вызывали раздражение Лондона. «Английскому повороту» способствовали и сами обстоятельства, поскольку в тот момент ситуация в Османской империи получила новое развитие. Франция и Англия расходились в вопросе присоединения Сирии к Египту, и Тьер, возглавивший французское правительство в марте 1840 года, решил выступить посредником между султаном и Мухаммедом-Али, не информируя Лондон. Его подтолкнула к этому позиция депутатов парламента в ходе дебатов, посвященных османскому вопросу, в которых взяли верх сторонники сближения с Россией. Они громогласно утверждали, что интересы Франции и Англии на Востоке противоположны и Франция могла бы получить реальную поддержку своих притязаний в Европе именно от России, при условии признания интересов той на Востоке. Реакция Лондона не заставила себя ждать. Отвернувшись от Франции, Англия вступила в переговоры с Россией, но также с Австрией и Пруссией, и 15 июля 1840 года все перечисленные подписали четырехстороннюю конвенцию, гарантирующую целостность Османской империи. Одна из статей конвенции запрещала военным кораблям доступ в Босфор и Дарданеллы, что успокаивало Россию, постоянно озабоченную безопасностью своего южного побережья. А главное – России наконец удалось построить мирные отношения с Англией. В Париже это вызвало бурное негодование и обвинения в предательстве. Разумеется, главную вину французы возлагали на Англию, но они также поняли, что Россия преследует цель разбить «Сердечное согласие», сложившееся между Англией и Францией. Россия стремилась изолировать Францию на европейской сцене. И снова во франко-русских отношениях возникла опасная напряженность.

В тот момент в Париже происходит смена правительства, на место Тьера приходит маршал Сульт, что несколько меняет ситуацию. Гизо, назначенный министром иностранных дел, прежде всего хотел вывести Францию из ее изолированного положения, что означало договориться с Россией. Но Николай остался тогда на позиции непримиримой враждебности к Франции. Он дал своему послу Палену указание ничего не делать для включения Франции в четырехстороннюю июльскую конвенцию, о чем Гизо, впрочем, и не просил. Но министр желал избавить Францию от изоляции и преуспел в этом. 13 июля 1841 года, через год после подписания четырехсторонней конвенции, столь неблагоприятной для Франции, Османская империя договаривается не только с четырьмя ее участницами, но и с Францией: «Конвенция о проливах» дополняет конвенцию 1840 года. Это соглашение положило конец, хоть и временный, турецко-египетскому кризису и вынесло международное решение по проблеме статуса проливов.

Закрытие проливов признано в конвенции принципом европейского государственного права, английский флот мог в исключительных случаях заходить в проливы, если того требовала защита Константинополя. Для России, которая выигрывала в смысле безопасности, все основывалось на уверенности, что, принеся в жертву Ункяр-Искелесийский договор, она приобрела длительную дружбу с Англией. Но тут Нессельроде ошибся в расчетах.

Действительно казалось, что Россия никогда еще не была сильнее в Европе. Однако европейский порядок, который Нессельроде считал прочным, очень скоро пошатнется. А еще раньше франко-русские отношения, как будто уладившиеся, будут поколеблены проблемами протокола, вообще незначительными, но каждый из эпизодов наводил на мысль, что умиротворение остается временным. Изначально проблема возникла из-за частых отлучек из Франции посла Палена, который то ездил на воды в Германию, то ссылался на личные мотивы. Это вызывало раздражение. Так случилось и в конце 1841 года, когда отсутствие посла оказалось тем более заметно, что ему надлежало в ходе церемонии поздравления правителя заменить главу дипломатического корпуса и обратиться к королю. Шокированный отсутствием дипломата, хоть и объявленным заранее, Луи-Филипп приказал Казимир-Перье, в тот момент временно исполнявшему обязанности дипломатического представителя в Петербурге, не появляться ни на одной официальной церемонии, что вызвало уже раздражение Николая I. Киселев, исполняющий обязанности дипломатического представителя, на время заместивший Палена в Париже, получил те же указания. Взаимные дипломатические обиды могли бы вызвать кризис, но Нессельроде и Казимир-Перье постарались ограничить последствия этих инцидентов, организуя частые встречи и переговоры. Николай I удовлетворился возвращением глав дипломатических миссий к их обязанностям. А трагическая смерть сына Луи-Филиппа успокоила умы гораздо эффективнее, чем протокол. Русская августейшая чета, очень ею опечаленная, выразила искреннее сочувствие Луи-Филиппу. Тем не менее с французской стороны оставалось множество поводов для недовольства. Гизо посвящал всю свою корреспонденцию перечислению предметов разногласий: отказ России назначить посла на место временно исполняющего обязанности дипломатического представителя, нежелание русских, приезжающих во Францию с официальной миссией, следовать европейским протокольным правилам, например, просить аудиенцию при дворе… Гизо добавлял к этому серьезное протокольное оскорбление, сохраняющееся в силе с 1830 года: русский император отказывался обращаться к королю, как к другим монархам: «Господин мой брат». Вдобавок, напоминал Гизо, русский двор не информировал Тюильри о событиях своей внутренней жизни, хотя соблюдал этот ритуал со всеми другими дворами. Примечательно, что, как и проблема династического брака, вопрос о формуле обращения к монарху возникал постоянно, но теперь с противоположным вектором. Словно оскорбление, нанесенное когда-то Версалем всем русским государям в виде отказа признать за ними императорский титул, бумерангом возвращалось к французским королям. Вопреки всем усилиям, Гизо, неустанный защитник улучшения отношений с Россией, не получал от своих собеседников никакого умиротворяющего ответа. Нессельроде, официальный представитель Николая I, выражал непоколебимую враждебность, хотя и не к Франции, а к ее правителю.

Обстановка еще сильнее ухудшилась в июне 1844 года во время поездки Николая I в Англию. Эта поездка не стала сюрпризом, ее программа и условия были обнародованы заранее. Император переговорил с руководителями Англии, первым министром сэром Робертом Пилем и лордом Абердином, а затем нанес визит в Виндзорский замок королеве Виктории. Совершенно нормальная встреча правителей. Но Франция забеспокоилась, испугавшись, не обсуждался ли там вопрос раздела Османской империи между Россией и Англией и как бы встреча двух правителей, чей престиж в тот момент имел преобладающее влияние в Европе, не нанесла ущерба их Сердечному согласию (Антанте). Посол Франции в Лондоне Сент-Олер служил для Гизо ценным источником информации об этой недельной триумфальной поездке, длительность которой также поразила государственные канцелярии. Лорд Абердин успокаивал Сент-Олера, уверяя, что Николай I не предлагал никаких планов по разделу Османской империи или экспедиции на Восток, а также не думал исключать Францию из каких-либо проектов. Единственное, что вынес из этих заверений Сент-Олер: в ходе переговоров с королевой российский император ни разу не упомянул имени короля Франции.

Такая отчужденность, или враждебность, в отношении Луи-Филиппа проявлялась не только в использовании титулов, отступлении от протокола, недоброжелательных замечаниях, передаваемых третьими лицами, но также зачастую в показных жестах. Так, смерть Карла X отмечалась при русском дворе 24-дневным трауром.

Брожение, растущее в Европе с 1846 года, не только сделает франко-русские отношения еще более напряженными, но и наложит отпечаток на поведение и личность Николая I. В 1846 году волнения потрясают австрийскую Галицию. Свободный город Краков решает дать убежище восставшим и позволяет создать Польское временное правительство, которое ради примирения магнатов и взбунтовавшихся крестьян позволяет им произвести раздел государственного имущества. Николай I немедленно реагирует, направляет в Краков войска, призвав Пруссию и Австрию последовать его примеру. Усмирив восстание, правители трех стран, восстановивших порядок, провозгласили отмену статуса Кракова и его присоединение к Австрии. Таким образом, они нарушили договоры 1815 года, о чем заявили французы и англичане, но их протесты остались безрезультатными.

Затем наступают 1848 год и беспрецедентные потрясения в Европе. Все начинается в Италии и Германии, далее революционный пожар охватывает страны, которые до сих пор проявляли верность монархическому укладу. Во Франкфурте, Праге, Венгрии огромные массовые сборища свидетельствуют о жажде перемен. В Валахии и Молдавии взбешенная толпа изгоняет господарей. Император Фердинанд вынужден бежать из Вены, а Фридрих-Вильгельм IV в Берлине – склонить голову перед трупами, предъявленными ему мятежниками. Россия озабочена беспорядками на своих границах, польские студенты размахивают своим государственным флагом, в Петербурге ходят слухи о заговоре против монархии. Тут-то Николай I, прежде неуверенный, какой линии поведения придерживаться, решил, что именно он должен восстановить и поддерживать порядок в Европе. Именно в этот момент рождается вошедший в историю образ «жандарма Европы». Он неумолимо вмешивается повсюду. Прежде всего в соседних с Россией землях: отправляет армии в дунайские княжества, спешит на помощь Францу-Иосифу в момент, когда против венгерского восстания поднимается антивенгерское движение хорватов, а также в Венгрию, куда пришли польские легионы для поддержки повстанческого движения и где Паскевич, их старый враг, сумел нанести им поражение. Франц-Иосиф, обязанный Николаю I восстановлением контроля над Венгрией, наказал ее еще более сурово, чем русские Польшу двадцать лет назад. В Дании русское вмешательство прошло мирно. Шлезвиг-гольштейнцы, восставшие против Дании, получили поддержку пруссаков. Николай I заставил последних вывести свои войска из герцогств и способствовал заключению Лондонского договора 8 мая 1852 года, который закреплял целостность Дании. Когда революция вспыхнула во Франции, Николай I торжествовал: «Меня называли безумцем, потому что вот уже 18 лет, как я предсказываю то, что случилось. Комедия закончена, и мошенник пал». Правда, в течение последних лет царствования Орлеанов отношения Франции с Россией наладились, страны начали заниматься конкретными проблемами, важными для них обеих, то есть торговыми. Россия жаловалась, что ее позиция в товарообороте менее благоприятна, поскольку она ввозит больше, чем продает, хотя ее экспорт во Францию и значительно увеличился в 1840–1845 годах. Но франко-русскую торговлю осложняли условия перевозки товаров. Торговля шла в основном по морским путям, а во французских портах с русских кораблей взимали гораздо более высокую пошлину, чем с французских. Уверенная в невозможности добиться от Франции более справедливых условий, Россия ввела протекционистские меры в портах Балтийского и Северного морей, а Франция ответила на это сходными мерами на Средиземном море. Для выхода из тупика Гизо предложил обсудить новый торговый договор. Его принципы, определенные в сентябре 1846 года, касались одновременно торговли и морских перевозок. Это соглашение, безусловно недостаточное, тем не менее открыло возможности для серьезных переговоров, в которых обе стороны проявили желание договориться и глубокое взаимопонимание. В 1846 году, незадолго до подписания договора, великий князь Константин Николаевич, который путешествовал по Европе под вымышленным именем, прибыл в Тулон, где его инкогнито было раскрыто и власти устроили ему необычайно теплый прием. Этот прием показал, что усилия, приложенные для облегчения экономических связей, также привели к улучшению общего климата отношений. В том же году во Франции случился тяжелый неурожай хлеба, и Россия выразила желание помочь ей. Франция тогда находилась в трудной финансовой ситуации, вызванной неудачными спекуляциями, имела большой государственный долг, и средств для закупки хлеба ей не хватало. Вопреки своей антипатии к королю, сочувствуя судьбе французов, как он неоднократно скажет, Николай I принимает решение купить государственные ценные бумаги по очень выгодной для продавца цене. Этот акт во Франции оценили по-разному, что свидетельствовало о нелестном представлении французов о России. По мнению общественности, покупая государственные бумаги, император хотел произвести впечатление на французское население или, еще хуже, приобрести возможность давления на Францию. Нужно добавить, что в то же время русские репрессии в Кракове вызвали во Франции глубокое негодование. Тема борьбы за свободу Польши никогда не теряла популярности во Франции, и нарушения договоров 1815 года там восприняли, словно удары, направленные непосредственно против Франции.

В то время как общественность выражала враждебность российской политике, французское правительство проявляло крайне умеренную реакцию на краковский кризис. Его умеренность объяснялась определенной напряженностью между Англией и Францией, но прежде всего – осознанием опасности, исходящей от Пруссии. Именно в тот момент в Париже поняли, что Россия может быть противовесом этой растущей державе.

Но дело с этим обстояло совсем не просто, и в 1847 году один дипломатический инцидент чуть не поставил все под угрозу. В Константинополе французский посол пышно принял племянника Чарторыйского, Владислава Замойского. Русские власти пожаловались на этот прием и тем более – на то, что посол, казалось, выступал в роли защитника поляков, покровительствуя им в османской политической среде. Такая официальная поддержка одного из представителей польской эмиграции подверглась критике Петербурга. Знак эпохи: французский посол получил от своего правительства указание прекратить подобную игру. Другой знак умеренности, установившейся на тот момент, связан со вмешательством Франции в конфликт, противопоставивший швейцарские кантоны. Николай I заявил, что важнее всего предупредить беспорядки, и воздержался от критики французских действий. Когда Луи-Филипп был свергнут в ходе революции 1848 года, Николай I приветствовал это событие, несмотря на то что не одобрял революций и что революция, вспыхнувшая во Франции, вызвала его беспокойство и стремление вернуть порядок в Европу.

Если проанализировать франко-русские отношения в течение 18 лет царствования «короля-узурпатора», можно констатировать их крайнюю переменчивость: и Россия, и Франция то устремлялись навстречу друг другу, то обращались к другим партнерам и вступали в открытое и активное противостояние. Если последний период этой политики, где чередовались притяжение и отторжение, выдался относительно умеренным, то этому прежде всего способствовал опыт Гизо. В России Нессельроде, так долго определявший ее иностранную политику, старел и с удивлением смотрел на европейские волнения, при этом и не думая отказываться от своих предубеждений, в то время как его император все больше и больше хотел взять на себя ответственность за Европу, которую следовало образумить. И когда из потрясений 1848 года родится новая Европа, Россия, чей правитель не предусмотрел и не понял этой ситуации, будет вовлечена в ужасный конфликт, о который разобьется российское могущество.

Мы не можем оставить без внимания появление на европейской политической сцене человека, который на другом конце континента предстанет «двойником» Николая I, стремясь восстановить нарушенный в 1848 году европейский порядок, – Луи-Наполеона Бонапарта. Николай I ненавидел само имя Бонапарта. Однако он, казалось, смирился с этим ненавистным именем, увидев, как тот, кто его носит, уничтожил Итальянскую республику в ходе Римской экспедиции, а затем подобным же образом поступил с республикой французской посредством декабрьского государственного переворота.

Без сомнения, Николай I, как он сам сказал в 1848 году, все это время ждал и надеялся на падение Луи-Филиппа. Но в чью пользу? Он знал, что у Бурбонов нет ни средств, ни войск для захвата власти. Республика не являлась для него желанным политическим режимом, но ему пришлось смириться с реальностью. После свержения Луи-Филиппа и провозглашения республики главным было, по крайней мере в первое время, убедиться, что она не будет враждебна России и ее интересам.

Начало получилось сложным, в официальных отношениях между двумя странами отсутствовала ясность, и первые шаги правительства Кавеньяка отмечены неблагоприятным для России жестом. Франция примкнула к английскому протесту против ввода российских войск в дунайские княжества, якобы в соответствии с договорами 1815 года. Несмотря на то что французская позиция выражается только устно, она замечена в Петербурге и способствует зарождению недоверия у Николая I, и так совсем не склонного снисходительно относиться к республиканскому режиму. Но Кавеньяк решил отправить в Петербург одного из членов своего близкого окружения, генерала Лефло, с миссией добиться от императора признания республиканского режима. Нессельроде поддерживает эту инициативу и убеждает императора принять французского посланца. Выбрав для этой роли военного, Кавеньяк нашел очень удачное решение. Николай I, человек прямой, скорее грубый в своих отношениях с другими, легче находил общий язык с военными, чем с дипломатами с их церемониальными и часто банальными речами. И он прекрасно поладил с генералом Лефло, который выражался прямо и имел военную выправку.

Длительная беседа императора и генерала, хоть и имела предлогом вопрос о признании режима, прежде всего касалась предложения союзного договора с Францией, сделанного Кавеньяком. Николай I попытался оценить речи своего собеседника, надежность Французской республики и самого Кавеньяка. Для заключения договора с Францией ему необходимо было быть уверенным, что его парижский партнер располагает реальной властью. Генерал Лефло заключил из вопросов Николая I, что тот косвенно признает Вторую республику или расположен это сделать.

Тем не менее вопросы Николая I не были праздными, поскольку в тот самый момент, когда бравый генерал Лефло уверял его в надежности правительства Кавеньяка, тот подвергался серьезному давлению. Киселев анализировал ситуацию в Париже и проявлял особенный интерес к некому Луи-Наполеону Бонапарту, который приехал из Лондона в Париж и вошел в состав парламента. Киселев понял важность этого возвращения, значимость персонажа и поспешил уведомить об этом своего императора. Он писал, что Кавеньяк имеет серьезного конкурента в борьбе за пост президента. Эта новость не могла понравиться русским, для которых имя Бонапарта служило синонимом войны и непомерных амбиций. Таким образом, Николай I получил противоречивую информацию. Генерал Лефло клялся, что пост президента уже в кармане у его покровителя. Киселев, напротив, от депеши к депеше показывал продвижение принца к власти. Позиция России изменилась. Для Николая I речь теперь шла не столько о признании республики, хоть этот режим ему и не подходил, сколько об уверенности в том, кто будет ее президентом. Франции, считал он, нужен президент, уважающий европейский порядок, установленный Венским конгрессом, и не имеющий амбиций разрушить его безумными предприятиями. С этой точки зрения имя Бонапарта не сулило ничего хорошего. Николай I имел тем больше оснований опасаться, что принц унаследовал амбициозный и агрессивный темперамент своего дяди, поскольку был хорошо осведомлен о его бурном прошлом: побеги, сомнительные политические связи, участие в заговорах. Да, этот персонаж выглядел романтическим и обольстительным, но тем самым вызывал еще больше беспокойства. Кто мог поклясться, что он не мечтает возродить империю, оставившую столь зловещий след в коллективной памяти?

Когда 4 ноября 1848 года была принята конституция Второй республики, французское правительство надеялось, что Николай I наконец ее признает. Но император пожелал до принятия этого решения подождать, пока будет избран президент, несмотря на то что Россия оставалась единственной страной Европы, которая еще не признала республику. 10 ноября Луи-Наполеон Бонапарт выигрывает президентские выборы, и это совсем не удивляет российского императора.

Но и после победы принца-президента на выборах Николай не спешил с признанием. Отвечая на вопрос французского представителя 21 января 1849 года о причинах такой отсрочки, Нессельроде холодно сказал, что Россия получила информацию о выборах французского президента лишь из прессы. Но, заверил Нессельроде, она продолжает питать к Франции дружеские чувства. Несколько недель спустя, принимая генерала Лефло перед его отъездом из России, император сказал ему, что не испытывал бы никаких опасений в отношении республики, если бы ее президент дал ему гарантии соблюдения договоров 1815 года. Николай I прежде всего хотел, до какого бы то ни было признания, посмотреть на первые шаги президента. Киселев, все еще временно исполняющий обязанности дипломатического представителя, отправлял ему многочисленные сведения о внутренних трудностях, с которыми столкнулся президент. Он даже рискнул предположить, что установление во Франции имперского режима стало бы более обнадеживающим для Европы и больше соответствовало бы интересам России. Эти слова вызвали гнев Николая I, поскольку, будучи врагом республиканского режима, он ни в коей мере не желал восстановления империи. В итоге Нессельроде приказал Киселеву забыть о подобных гипотезах. В то же время действия принца-президента убедят Николая I в его качествах государственного лидера. Итальянская экспедиция генерала Удино, взятие Рима и подавление восстания республиканцев создали образ человека, стремящегося к сохранению республиканского порядка.

Русский император решил признать правительство Луи-Наполеона, он сделал это 25 апреля. Назначение Токвиля на пост министра иностранных дел Франции также будет способствовать изменению климата в отношениях между двумя странами. Автор трактата «Демократия в Америке» был известен и любим в России. В нем видели поборника хороших франко-русских отношений, и он доказал это, защищая перед Нацональным собранием венгерскую операцию. Приветствуя его приход в министерство, Киселеву поручили информировать его первым о выводе русских войск из Венгрии. Назначение послом в Петербург генерала Ламорисьера, уважаемого в России за его успехи в Алжире (назначение, принимающее во внимание особое доверие Николая I к военным), подтвердило новую прорусскую ориентацию французской политики. Ответным шагом стало назначение Киселева полномочным послом в Париже, что восстановило нормальные дипломатические отношения. Но Николай I не терял бдительности. И осенью 1849 года его встревожили совместные маневры франко-английских эскадр в непосредственной близости от Турции. Токвиль развеял его тревогу, однако Николай заключил, что Англия хочет оказывать влияние на французскую политику. В октябре, после падения правительства Одилона Барро, Токвиль покидает министерство, что вызывает обеспокоенность России. Там также знали, что президенту в скором времени предстоит решить кардинальный вопрос. Его мандат, не подлежащий возобновлению, истекал в конце 1851 года. Каким будет его ответ на этот вызов? Изменения в конституции? Переворот? Русские послы в Париже и Берлине, стараясь превзойти друг друга, передавали слухи о проекте государственного переворота, который позволил бы президенту выйти из тупика, и Николай I обсуждал их со всеми своими собеседниками. В то же время он повторял, что доброжелательно относится к Франции. А принц-президент, отнюдь не остававшийся безразличным к словам императора, со своей стороны, старался одновременно составить ясное представление о его мыслях и убедить его, что у него нет никаких поводов для беспокойства. Отозвав Ламорисьера, принц-президент назначил на его место маркиза де Кастельбажака, который прибыл в столицу России в феврале 1850 года. Выбор нового посла был разумным, поскольку маркиз обладал всеми необходимыми титулами, чтобы успокоить Николая и понравиться при российском дворе. Происходящий из старой французской аристократии, женатый на представительнице рода Ларошфуко, чей отец служил в посольстве Франции в Петербурге, новый посол встретил радушный прием у императора. Но их беседы, так же как и рапорты, отправляемые Киселевым из Парижа, преимущественно касались пока неясного будущего, ожидающего президента. С лета 1851 года все знали, что он не мог рассчитывать на конституционную реформу, которая позволила бы ему претендовать на вторичное избрание. Поскольку он не думал уходить в отставку, оставалось предполагать государственный переворот. Русского императора информировали о приготовлениях, направленных на достижение этой цели. Принц-президент внедрил в ряды армии множество своих сторонников и назначил своего сводного брата Морни министром внутренних дел. В конце 1851 года в Петербурге изучили все возможные гипотезы: восстановление имперского режима, переворот, организованный Наполеоном, чтобы остаться у власти, не меняя режима, или беспорядки, которые сметут действующую власть. Киселеву направили четкие инструкции по поводу реакции России в каждом из этих трех случаев. Все ждали. Быстрая череда событий, которая приведет к восстановлению империи, сначала показалась Николаю I обнадеживающей. Переворот 2 декабря, вопреки его бонапартистской форме, напоминающей 18 Брюмера и годовщину победы, одержанной Наполеоном при Аустерлице, был воспринят как необходимое восстановление порядка.

Избрание подавляющим большинством 2 декабря, затем новая конституция 14 января 1852 года, которая предоставляла Луи-Наполеону десятилетний мандат и расширенные полномочия, внешне не касались самой природы режима. В апреле 1852 года император в беседе с Кастельбажаком говорит ему о своем восхищении политической мудростью принца-президента и заключает: «Да хранит его Бог».

Но Луи-Наполеон не думает останавливаться на достигнутом и, воспользовавшись царящим вокруг (и в его стране, и в Европе) спокойствием, убивает одновременно двух зайцев: восстанавливает империю, за что высказалось большинство участвовавших в голосовании по данному вопросу 21 ноября французов, и 2 декабря 1852 года принимает императорский титул и имя Наполеона III. Вторая республика умерла, ей на смену пришла Вторая империя и, крайне парадоксальным образом, третий император, хотя ни одно из европейских государств так и не признало за герцогом Рейхштадтским титул Наполеона II. Надо сказать, подтверждая существование второго Наполеона, новый император заявлял права на свою принадлежность к династии Бонапартов. Этим решением он также отрицал договоры 1815 года. Все государства, их подписавшие, это осознали, но предпочли принять свершившийся факт и признать нового императора и провозглашенную им империю. Первой совершила этот акт королева Виктория, через два дня после переворота направившая поздравления «своему брату императору». За ней последуют правители Австрии (Франц-Иосиф) и Пруссии (Фридрих-Вильгельм IV).

Столкнувшись с подобной терпимостью в отношении Наполеона III, Николай I сначала выступил в роли гаранта монархического порядка и договоров. Как бы ни поступал принц Наполеон, у него никогда не будет того, на чем должен основываться его статус, – божественного происхождения его власти. Сразу же после 2 декабря Николай сравнивал его с жалким «прохвостом» Луи-Филиппом, таким же узурпатором.

Но он не мог долго оставаться на этой позиции, принимая во внимание поспешность, с какой европейские монархи протянули руку новому императору. Через месяц Николай I принимает решение последовать их примеру, в свойственной ему двусмысленной манере и сопровождая свою капитуляцию постоянным раздражением. Передавая императору свои верительные грамоты, как следовало делать при смене режима, Киселев представил ему текст, где не хватало традиционной формулы «мой брат», используемой при обращения одного государя к другому. На ее месте стояло «господин и добрый друг». Такую формулировку Николай использовал намеренно, вопреки советам Нессельроде, который призывал его к осторожности, опасаясь, что оскорбленный Наполеон откажется утвердить документы. Как избежать разрыва? Морни, мудрый советчик своего сводного брата, которого Киселев призвал на помощь, обещал укротить ярость императора. Но в этом не возникло необходимости. Наполеон III воспринял ситуацию с мудростью, которую за ним ранее признал несговорчивый Николай I, и даже отреагировал с юмором, отметив, что друзей можно выбирать, в то время как «братья достаются по воле божьей».

Киселев, сильно сконфуженный, не жалел комплиментов, уверяя императора в уважении, которое испытывает к нему его русский «друг», и объявил, дабы проиллюстрировать это уважение, что становится не только полномочным и чрезвычайным послом при императорском дворе, но к тому же его государь по этому случаю повысил его в чине до тайного советника. Такая же церемония прошла несколько дней спустя и в Петербурге. Маркиз де Кастельбажак, в свою очередь, представил верительные грамоты Николаю I, который по окончании церемонии дал ему длительную аудиенцию, уверяя в своих искренних добрых чувствах к Наполеону. Затем последовал обмен письмами между двумя императорами: Наполеон оправдывал в них восстановление империи, а Николай I заверял его в своем одобрении его поступка. Таким образом, все могло пойти и, казалось, шло к лучшему. Но в глубине души Николай I сохранил настороженность, решив не отказываться от протокольной дистанции, установленной с императором Наполеоном, который остался «дорогим другом». Узурпатором. Наполеон воздержался от видимой ответной реакции, но можно допустить, что не забыл унижения и это отразилось на искренности отношений между Россией и Францией. К тому же традиционные поводы для разногласий между двумя странами не исчезли. Если Польша была вынуждена замолчать, то восточный вопрос все еще стоял на повестке дня. Иногда он проявлялся подспудно, иногда резко и открыто. В 1853 году он принял трагическую форму и вылился в Крымскую войну.

Глава 9. Крымская война

Война, которая второй раз за один век и самым ужасающим образом противопоставила русские и французские армии, началась со ссоры из-за святых мест. В 1840 году Франция получила подтверждение своих предыдущих договоров и прежде всего договора, заключенного Франциском I и Сулейманом Великолепным, дающего ей право на защиту святых мест. Россия, ставшая при Екатерине II великой державой, в свою очередь, обрела нечто вроде протектората над православным населением Османской империи, а Кючук-Кайнарджийский мирный договор закрепил ее статус защитницы христиан. Франция, прежде всего заботящаяся о судьбе католиков, в большей или меньшей мере оставила России защиту всех других конфессий; таким образом, религиозное присутствие России на Востоке увеличилось в ущерб Франции и Порте, поскольку Османская империя насчитывала 11–12 миллионов подданных православного вероисповедания, на осуществление определенного суверенитета над которыми претендовала Россия. Конфликт вспыхивает в начале 1853 года и внешне не имеет серьезного значения. Его причиной послужил доступ в вифлеемский храм, которым ведала Россия. Россия выразила протест против «попрания прав православных», напряжение возрастало, русская общественность пришла в негодование. Возникла идея встречи двух императоров для разрешения религиозного конфликта, который мог принять международный масштаб. Несмотря на обмен корреспонденцией, вопрос о святых местах не будет разрешен. Николай I приходит в ярость из-за нарушения, по его мнению, обязательств, взятых на себя султаном, и требует восстановления своих прав. В начале февраля он отправляет к султану посла с миссией раз и навсегда урегулировать проблему святых мест. Этим послом стал князь Александр Меншиков, правнук фаворита Петра Великого, сражавшийся с турками в 1828 году. Он – генерал-адъютант, адмирал, морской министр и генерал-губернатор Финляндии, его звания намеренно рассчитаны на то, чтобы впечатлить турок, как и размещение русских войск на молдавской границе в тот же момент. Князь-генералиссимус, сопровождаемый значительной военной свитой, сначала останавливается в Одессе, где производит смотр войск, затем в Севастополе – все эти знаки призваны напомнить его османскому собеседнику о мощи России и ее амбициях в регионе. В течение месяца наблюдатели задаются вопросом о миссии Меншикова; его речи действительно неопределенны. Но 19 апреля он направляет министру иностранных дел Порты Рифат-паше крайне резкую ноту, где повторяет все требования, которые выдвинул ему в ходе предыдущих переговоров. Россия хочет, чтобы дипломатическая конвенция подтвердила русский протекторат над христианами Востока, а Порта приняла на себя обязательство его уважать. 5 мая Меншиков предъявляет ультиматум, дающей Порте пять дней на подписание договора с Россией на основе требований, сформулированных в апрельской ноте. Через пять дней приходит ответ турок. Порта уверяет Россию, что намерена принять все меры, необходимые для защиты православных христиан, но отказывается передать России часть своего суверенитета. Неудача Меншикова очевидна, он прерывает переговоры и демонстративно покидает Константинополь. Турция поступила подобным образом, потому что знала, что найдет поддержку. Прежде всего у Франции, которая с конца марта отправила в греческие воды свой флот. Затем, в более скрытной манере, у Англии. С января воинственные проекты Николая I уже ни для кого не секрет. Действительно, 9 и 14 января император в ходе двух бесед с сэром Гамильтоном Сеймуром, послом Англии в России, объясняет ему, что «больной» при смерти и настало время организовать то, что придет ему на смену. Сербия, дунайские княжества, Болгария станут независимыми государствами под протекторатом России. Что же касается Константинополя, то Николай намеревается стать не его властелином, но хранителем. Англия сможет распоряжаться турецкими территориями по своему усмотрению, за исключением Константинополя. «Я говорю с Вами как джентльмен и друг, что же касается остальных, их мнение для меня неважно, если мы с вами согласны», – добавил Николай. «Остальные» – это прежде всего Франция и Австрия в придачу. В 1853 году Николай не может и предположить, чтобы Франция, вернувшаяся к наполеоновской традиции, могла заключить союз с Англией, он считает ее еще находящейся в плену старых споров. Но его цинизм, неосторожность слов, сказанных лорду Сеймуру, производят на английское правительство такое впечатление, что оно намерено предпринять попытку сближения с Францией.

Англия предала эти переговоры огласке, презрев конфиденциальность, о которой просил Николай I, уточняя, что говорит, «как джентльмен с джентльменом». Это имело двойной результат. Россия обиделась на Англию за умышленную несдержанность. Франция, Пруссия и Австрия смогли осознать, насколько презрительно относится к ним Николай, готовый пожертвовать их интересами. Надменность российского императора привела к сплочению «остальных», решивших выступать единым фронтом с Англией. К этим губительным откровениям добавилось решение России приступить к боевым действиям. 3 июля русские войска под командованием генерала Горчакова форсируют Прут, входят в Молдавию, и генерал Горчаков устраивает свой генеральный штаб в Бухаресте. Это не война, заявляет Николай, а просто гарантия, которую обеспечивает себе Россия, чтобы быть уверенной в соблюдении договоров, подписанных Портой. В ответ французский и английский флоты занимают позиции в Безикской бухте, поблизости от проливов, но не входя в них, поскольку, по договорам, в них нельзя входить военным кораблям. Австрия предложила организовать конференцию в Вене, на которой собрались бы представители всех пяти держав. Россия казалась открытой для дискуссии, и были основания надеяться, что войны можно будет избежать. Если инициативу конференции выдвинула Австрия, то идея принадлежала Парижу. Наполеон III подготовил проект, направленный на согласование позиций России (ультиматум Меншикова) и Турции (отклонение ультиматума). Его текст, казалось, удовлетворил Николая I и австрийского императора, и все думали, что он ляжет в основу работы Венской конференции. Но в пылу дискуссий все забыли, что проект касался прежде всего Турции и если российский император готов удовольствоваться проектом Наполеона III, то султан, с которым даже не проконсультировались, колебался, прежде чем дать свое согласие, особенно после того, как его дал Николай I. Он не хотел подстраиваться под позицию России. К тому же для удовлетворения Петербурга в текст несколько раз вносились поправки, и в конце концов он начал сильно походить на ноту, представленную Меншиковым. Это не укрылось от султана, и он отказался подписать документ. Венская конференция закончилась неудачей, и Порта сделала из этого свои выводы.

10 сентября в игру вступают верховные исламские органы Турции. Богословы требуют от султана во имя ислама начать войну с неверными. Неверные – это русские, которые ведут себя в дунайских княжествах, как на завоеванных территориях, присвоив себе власть господарей, препятствуя их связи с Константинополем и забирая предназначенную тому дань. Высший совет выступает за войну, и командующий турецкой армией Омер-паша требует от князя Горчакова вывести русские войска из княжеств в течение 15 дней. Если тот не выполнит требования этого ультиматума, начнется война. Поскольку готовится война, султан открывает проливы, и английский флот встает на Босфоре, неподалеку от Константинополя. Ответственность за эту войну несут турки. Европейские державы в Вене попытались ее избежать с помощью дипломатических средств и, потерпев неудачу, не хотели больше вмешиваться в ситуацию. Наполеон III еще до восхождения на трон объявил, что Франция вступит в какой-либо конфликт, только если это сделают необходимым самые веские причины – опасность для европейского равновесия. Николай I продолжал утверждать, что не желает войны и ждет момента, когда Турция захочет пойти на переговоры. Европа, привыкшая к русско-турецким войнам, бесконечным и часто безрезультатным, заняла выжидательную позицию, надеясь, что скоро наступит момент вернуться за стол переговоров. Тем более Турция действовала самостоятельно и не просила у Европы ни поддержки, ни одобрения. Вдобавок европейские державы убеждены, что военного превосходства русских будет достаточно, чтобы нагнать страху на османские войска. Их удивлению нет предела, когда турки топят русский корабль и уничтожают русский гарнизон, когда турецкие войска храбро сопротивляются перед лицом своего врага. Но после этого удивительного периода наступает решающее испытание. 30 ноября турецкий флот, пытающийся укрыться в Синопской бухте, наголову разбит русскими кораблями под командованием адмирала Нахимова с помощью судов, прибывших из Севастополя. К уничтожению турецкого флота добавляется настоящая бойня, устроенная русскими, которые бомбят порт и город вплоть до их полного разрушения. Жестокость русских, масштаб сил, брошенных против нескольких турецких кораблей, потрясают мир. Русские оправдывали такой разгул насилия тем, что турецкий флот собирался оказывать помощь восставшим против России на Кавказе горцам Шамиля, с которыми никак не могли совладать русские войска. Алан Гутман, скрупулезный исследователь Крымской войны, очень убедительно показал, что эта операция – не следствие случайности или спонтанной эскалации насилия, но результат тщательно подготовленного плана. Николай I хотел показать свою силу, уверенный, что европейцы не отреагируют. При виде всеобщего возмущения Наполеон III вознамерился прекратить боевые действия. Он принял решение о введении своего флота в Черное море и предложил Англии присоединиться к Франции. Речь не шла о военной операции по всем правилам, но лишь о том, чтобы помешать русским кораблям войти в Черное море или напасть на турецкие суда. Вначале англичане колебались, но Палмерстон заставил их согласиться. Это удалось ему тем легче, что Англия, как обычно, опасалась, как бы Франция не начала единоличные действия на Востоке. Таким образом, французы и англичане информируют Нессельроде о своем решении. Нессельроде возмущен, настаивает на связях между турками и кавказскими мятежниками, то есть на праве России на обеспечение своей безопасности. Наполеон III занимает крайне твердую позицию: «Россия изгоняет турок из княжеств. Мы изгоняем Россию из Черного моря». Русские просили запретить турецким кораблям ходить вдоль побережья с целью перевозки войск, им ответили, что они смогут продолжать это делать, в то время как русским кораблям запрещено покидать свои порты. Такое неравенство, на которое Нессельроде во всеуслышание жаловался, обосновывалось неравенством сил между двумя странами.

Император Николай I получил собственноручное письмо от Наполеона III, представлявшее собой последнюю попытку разрешить кризис. Император писал, что услышал слова своего «друга»: «Что касается меня, мы всегда сумеем друг друга понять». В письме прежде всего спокойно обрисовывалась ситуация. Хотя, по мнению России, отмечал французский император, Париж и Лондон несут ответственность за «обострение вопроса», Франция озабочена лишь поиском мира: «Когда войска Вашего Величества вошли в Валахию, мы потребовали у Порты не видеть в этой оккупации перехода к состоянию войны, таким образом доказывая наше стремление к примирению. Наше поведение в отношении султана было защитой, но защитой пассивной. Мы не подстрекали его к войне. Мы постоянно давали ему советы, направленные на мир и умеренность… Ваше Величество, со своей стороны, показывая спокойствие, основанное на сознании своей силы, ограничилось отражением турецких атак на левом берегу Дуная и в Азии. С умеренностью, достойной главы великой Империи, Вы заявили, что останетесь на оборонительных позициях. Потому до сих пор мы оставались лишь зрителями, заинтересованными (должен признать), но все же просто зрителями, этой борьбы, пока синопское дело не заставило нас занять более определенную позицию».

Изложив этот контекст франко-английского вмешательства после Синопа, император продолжал: «Если Ваше Величество, так же как я, желает мирного разрешения конфликта, нет ничего проще заявить, что перемирие будет подписано сегодня же, что ситуация будет разрешаться дипломатическими средствами, что всякое военное противостояние прекратится, что участники войны уйдут из мест, куда их призвали военные мотивы. Русские войска выйдут из княжеств, а наши эскадры – из Черного моря. Если Ваше Величество предпочитает вести переговоры непосредственно с Турцией, оно может назначить посла, затем обсудить с полномочным послом султана конвенцию, которая будет вынесена на одобрение конференции четырех держав».

В заключение письма французский император напоминал о совместной программе действий, которую предлагал ему Николай I в своем письме от 17 января 1853 года: «сохранение порядка, стремление к миру, соблюдение договоров, взаимная доброжелательность».

Это письмо замечательно стремлением к миру, о котором оно свидетельствует. Оно также замечательно тем, что Наполеон III превращал мир, будущее Европы во франко-русскую проблему, в личное дело двух императоров. Наполеон III забывает здесь о зачастую столь сложных франко-русских отношениях, парализованных международными спорами, а также чувствительностью обеих сторон к протокольным вопросам, во имя личного сотрудничества, к которому он призывает «своего друга». В это обращение он вкладывает глубокое доверие, подчеркивая свою убежденность в том, что диалог между главами государств эффективнее, чем дипломатическое крючкотворство, преодолеет недоразумения и предвзятость. Это письмо – исключительный момент во всегда трудных отношениях двух стран, предвестник саммитов глав государств, которые в ХХ веке станут попыткой найти новые дипломатические инструменты. Несмотря на личный характер, оно было опубликовано в газете «Монитёр», что служило призывом к поддержке общественного мнения – еще одно предвестие будущей практики, которую в ту пору совсем не одобряет традиционная дипломатия.

Но Наполеон проявил оптимизм, который не будет оправдан фактами. Николай I остался глух к его призывам и не сдвинулся со своей непримиримой позиции, не приняв во внимание ни один из аргументов, выдвинутых «добрым другом». Он начинает ответное письмо, датированное 8 февраля, беря за основу последнюю часть послания Наполеона III, то есть совместную программу двух императоров, но обратив ее против своего собеседника: «Я не прошу ничего иного, чем то, что предусмотрено договорами. Если бы Порта не получила помощи, наш спор, который держит сейчас в неопределенности всю Европу, уже давно был бы разрешен. Но одно роковое влияние помешало нам договориться. Вызвав необоснованные подозрения, подогревая фанатизм турок, сбив с толку правительство и исказив истинное значение моих требований, оно создало ситуацию, которая должна была привести к войне… Если пушечные удары в Синопе болезненно отозвались в сердцах всех французов и англичан, кто имеет чувство национального достоинства, не думает ли Ваше Величество, что угрожающее присутствие у входа в Босфор 3 тысяч артиллерийских орудий, о которых оно говорит, и грохот их входа в Черное море не вызвали никакой реакции в сердцах нации, которую я имею честь защищать? Что бы Вы ни решили, Ваше Величество, но не увидят меня отступающим перед угрозами. Я имею веру в Бога и в мое право, и я ручаюсь, что Россия в 1854 году та же, какой была в 1812-м».

Хотя Николай I заканчивает, как и его корреспондент, заверением в своих мирных намерениях, это письмо оставляет впечатление удивительных обиды и резкости. Упоминание о войне 1812 года неслучайно, угроза едва прикрыта, русский император готов начать войну.

Но в этом предприятии он окажется в полном одиночестве. Его традиционные союзники Австрия и Пруссия не намерены за ним следовать, вопреки всем усилиям, приложенным, дабы убедить их, что угрожающая Европе война коснется и их. 27 января Николай I отправил графа Орлова в Вену, чтобы получить от императора Франца-Иосифа I, которого он поддержал против венгров, в доказательство австрийской благодарности хотя бы обещание нейтралитета в надвигающейся войне. Но Франц-Иосиф не намерен сохранять нейтралитет, поскольку его страна напрямую затронута проблемами Османской империи. Какие обязательства готова взять на себя Россия, чтобы разуверить Вену? Гарантирует ли она, что сохранит целостность Османской империи и выполнит собственные обещания, в частности о выводе войск из дунайских княжеств в конце войны? Орлов покинет Вену ни с чем.

В Берлине посланник Николая I барон Будберг столкнется с той же оппозицией в ответ на свой призыв к нейтралитету Пруссии. Фридрих-Вильгельм IV, как и Франц-Иосиф I, отсылает представителя Николая I к решениям Венской конференции. Германские государства не забыли содержания разговора Николая I с лордом Сеймуром. «Остальные», то есть как раз они, поняли, какое презрение питает к ним Николай I, и в момент, когда Россия нуждалась в поддержке «остальных», само собой разумеется, отказали ей. Высокомерие российского императора вернулось к нему бумерангом.

На этом проблемы Николая I не заканчиваются, поскольку три месяца спустя его бывшие союзники займут гораздо более наступательную позицию, подписав в Берлине конвенцию, содержащую взаимные гарантии их территорий и обязательство вступить в войну, если Россия откажется вывести свои войска из дунайских княжеств или будет угрожать Константинополю. Определенно ход истории разворачивался вспять. В 1821 году России удалось мобилизовать Европу против Франции. Три десятилетия спустя другой Наполеон мобилизует европейские державы против России, которая вновь обретает в глазах общественного мнения репутацию варварского государства.

21 февраля Николай I публикует манифест, провозглашающий: «Мы и ныне не тот ли самый народ русский, о доблестях коего свидетельствуют достопамятные события 1812 года!.. подвизаясь за угнетенных братьев, исповедующих Веру Христову, единым сердцем всея России воззовем: “Господь наш! Избавитель наш!..”»

Император призывает именно к отечественной и религиозной войне, и от его мирных уверений не остается и следа. Европа – на пороге конфликта, и Россия видит в нем повторение 1812 года. Николай I остается глух к призывам, которые обращают к нему европейские державы 27 февраля, требуя от него, под угрозой начала войны, вывести свои войска из княжеств. Наполеон III по-своему отвечает на русские письмо и манифест. Он делает это в речи, произнесенной перед Национальным собранием 2 марта, начав с напоминания, что «время завоеваний прошло» и Франция «не имеет никакого намерения увеличить свою территорию», в то время как Россия, продолжает он, «движима стремлением вырвать преимущества у слабых государств там, где это возможно, и именно здесь – ключ к ситуации на Востоке. Франция противится этому прежде всего из принципа, но также чтобы защитить свободу морей и свое влияние в Средиземноморье».

После призыва к миру император признает, что Франция готова вступить в войну в защиту Турции, но также ради собственных интересов и остановки русского экспансионизма. Ни у кого не остается сомнений, что война начнется; французское и русское общества распалены и воинственно настроены. Во Франции надвигающаяся война популярна по многим причинам. Унижение 1815 года, хоть и уходит все дальше в прошлое, не забыто. С тех пор у Франции не было повода объединиться вокруг общего проекта, который придает величие и сплачивает нацию. Борьба против Абд-эль-Кадера – уже отдаленное воспоминание. Внутренние же потрясения – смена режима и череда правителей – способствовали возникновению в обществе множества линий раскола. И вот борьба, признаваемая справедливой, объединяющая всю Европу, за исключением России, которая вновь возвращается к статусу маргинального государства, сплачивает страну. Даже Виктор Гюго, изгнанник, так ненавидящий Наполеона III, призывает к войне. Для французского народа Россия – традиционный враг, страна, раздавившая поляков, которая хочет завоевать Константинополь, властвовать на морях и которой Франция обязана своим поражением и изоляцией.

Нельзя также не учесть, что в 1840-е годы вся Франция зачитывается книгой Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году»[6]. Этот труд, который якобы описывал Россию Николая I – но с какими пробелами и предвзятостью! – пользовался огромным успехом. Его жадно читали и обсуждали. Как же французам, все еще не забывшим унижения после утраты могущества их страной, могла не понравиться эта картина варварской, отсталой страны, которая неспособна стать на путь прогресса, но имела наглость одержать над ними победу?

В России же начинается «религиозная война». Если до 1840-х годов великие русские мыслители мало интересовались такими вопросами, то отныне все они пытаются определить русскую самобытность, суть ее связи с Западом и значение православия. Со времен Петра Великого немногие русские осмеливались оспаривать необходимость следовать западному пути. В годы, предшествующие Крымской войне, этот страх отступает. Герцен, будучи западником, тем не менее пишет в 1849 году: «…я и не думаю также, что судьбы человечества и его будущее привязаны, пригвождены к Западной Европе». А незадолго до него другой западник, Чаадаев, написал: «Я полагаю, что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их…» Крупный историк Погодин с 1846 года отмечает, что «время безусловного поклонения Западу миновало». В 1854 году, когда начинается трагическое франко-русское противостояние, он утверждает: «Мы не принимали участия в ее [Европы] крестовых походах; мы должны теперь совершить свой крестовый поход, уничтожить владычество турок в Европе – дело, оказавшееся для них невозможным, – и освободить святые места из-под власти неверных. Так угодно Богу. Это обязанность России как государства, не только русского и славянского, но и европейского!» Тот же Погодин вопрошает Европу о причинах поддержки ею «варваров-турок, которые держат в рабстве балканских православных славян»: «Что мы вам сделали? Кого мы обидели? Французов? За сожженную Москву мы сохранили им Париж в целости. Англичан? Триста лет мы предоставляли им все выгоды торговли…»

Поэт Тютчев, который так точно отметил непостижимость и неизъяснимость характера России и русских, пишет в письме своей жене: «Происходящее теперь – только возобновление двенадцатого года, это вторая Пуническая война Запада против России… И это именно сам Запад, от своего собственного имени, хочет предотвратить последствия неизбежного разложения, которое происходит в его недрах, предпринимая максимальные усилия для разрушения будущего Восточной Европы».

Мы видим здесь, как общественное мнение двух главных участников надвигающегося конфликта подпитывается самыми антагонистическими идеями, когда-либо им свойственными. От открытой русофобии Кюстина, пугающего Европу русским «варваром», понимающим только кнут, до благочестивого и смиренного образа России, чья миссия – освобождать христиан, а также спасать Запад от духовного разложения, – такие мотивы оправдывают в 1854 году в глазах французов и русских ужасающую бойню, в которую и те, и другие с жаром ринутся.

События ускоряются после того, как Наполеону III не удается с помощью призывов к примирению убедить Николая I заговорить на том же языке. Франко-английский ультиматум от 27 февраля наткнется на ту же стену русской враждебности. Представители двух стран передали его текст Нессельроде 14 марта, срок действия ультиматума истекал 30 апреля, но в Петербурге не находят необходимым ждать так долго. 18 марта Нессельроде информирует франко-английских посланцев, что император не даст ответа на ультиматум. Он сопровождает этот отказ классической фразой: «Но мы не объявляем войны». Да, никто не хочет ее объявлять, но развитие событий делает ее неизбежной. 12 марта, почти в то же время, когда ультиматум передан русскому канцлеру, Франция и Англия заверяют Турцию в своей поддержке. 10 апреля две державы заключают оборонительный и наступательный союз. 20 марта Австрия подписывает с Пруссией договор о гарантиях и союзе, чтобы подготовиться к нападению царя на Австрию или к прорыву русских на Балканах. Таким образом, складывается система взаимных альянсов. В течение трех месяцев Европа живет между миром и войной или, скорее, в неопределенном ожидании войны.

Военные действия союзников начинаются 22 апреля с обстрела Одессы, но ему подвергается лишь военный порт, поскольку союзники стремятся сохранить город и торговый порт. Военно-морское превосходство союзников позволяет им действовать на всех морях. После Черного моря их операции начнутся (тогда война уже будет объявлена) на Балтике, Белом море и русских позициях в Азии.

Подвергаясь угрозе со стороны Черного моря, русские сжигают, чтобы не достались союзному флоту, свои укрепления на кавказском побережье: Анапу, Редут-Кале, Торкум-Кале. Но с суши им угрожают австрийские войска в Трансильвании и высадка французов и англичан в Галлиполи и Варне. Наконец, они ведут безнадежную борьбу за спасение города Силистра, осаждаемого в течение трех месяцев. Вопреки гигантским усилиям и значительным людским потерям, им не удается его отвоевать. В июле принимается вынужденное решение уйти из княжеств, куда вступают австрийцы. Война против турок, или «Дунайская война», заканчивается. И разгорается другая, гораздо более страшная, – Крымская война. Начавшись в июле 1854 года, она продлится более полутора лет.

Франция и Англия объявили России войну. С 27 марта 1854 года им нужно найти способ вести военные действия в столь значительном отдалении от национальной территории и без тщательной предварительной подготовки. Несомненно, французское правительство задавало себе этот вопрос и с начала года увеличило свои вооруженные силы, призывая резервистов и проводя в жизнь крупные судостроительные проекты.

С этого момента возник важный вопрос: как воевать? В сущности, ответ зависел и от русских, о которых знали очень мало. 9 мая Наполеон III резюмирует дискуссии о стратегии следующим образом: «Чем больше я размышляю о положении в армии, тем больше приобретаю уверенность, что есть лишь два способа действий: если русские идут вперед, позволить им двигаться, пока мы не найдем удобное для нас место для сражения, если же они стоят на месте, взять Крым».

С апреля франко-английский экспедиционный корпус переправлен к предполагаемому месту боевых действий и высаживается в Галлиполи. Там сосредоточены войска, которые ждут, когда им укажут настоящее место назначения. Но для командования, расположившегося в Галлиполи, и так пока нечетко определенные планы вдруг осложняются непредвиденной проблемой – независимой политикой греков. Греки питали прорусские настроения, будучи связаны с Россией общей принадлежностью к восточной православной церкви и враждебностью к туркам. В итоге король Оттон призывает единоверцев из Македонии, Эпира и Фессалии подняться против османского владычества. Греческие добровольцы кидаются им на помощь, а союзники не хотят оставлять Турцию одну перед лицом восстания, в котором участвует более 40 000 человек – настоящая армия. Чтобы отразить этот вызов, приходится использовать одну из дивизий, сгруппированных в Галлиполи, ее будет очень не хватать в сражении при Силистре. Силистра, удержанная турками, рассматривалась союзниками как ключ к будущим битвам. Чтобы подготовиться к ним, решено использовать Варну в качестве операционной базы для восточной армии. Таким образом, французский флот должен снова взять на борт с таким трудом переправленные и высаженные в Галлиполи войска, чтобы перевезти их в Варну. 30 июня, ценой громадных усилий, 30 000 французов и 20 000 англичан собраны там. Если добавить к ним турок, то целых три армии готовы прийти на помощь осажденным в Силистре. Но победы под Силистрой, столь горячо ожидаемой, поскольку предполагалось, что она станет переломным моментом войны, не произойдет из-за отсутствия противника. Русские решили снять осаду и отойти за Дунай.

Уклонение русских от столь ожидаемого боя вызвало у союзников растерянность. Что делать теперь, когда Дунай освобожден, а Константинополю, по всей видимости, больше нет непосредственной угрозы? И Англия, и Франция желали конца войны, но их взгляды на будущее не совпадали. Англия жаждала уничтожить мощь России, сломить ее амбиции, чтобы защитить дорогу в Индию. А для Наполеона III важнее всего было вернуть Франции центральное место в Европе, пересмотрев ее карту в зависимости от чаяний союзных государств. После снятия осады Силистры императору нужна передышка, он хочет подумать, что возможно и желательно для Франции. Англия же не намерена останавливаться, главным ее приоритетом остается защита дороги в Индию, а для этого необходимо разбить Россию и разрушить ее мощную военную базу Севастополь.

Тогда Наполеон III делает ставку на Австрию, которая предлагает ему совместные действия на Дунае. Если та примкнет к коалиции, с Россией будет покончено. Император пытается убедить в этом Англию. Но, как всегда, сделав предложения, Австрия идет на попятную. Да, австрийские войска собираются войти в княжества, оставленные российскими войсками 22 августа, но только для того, чтобы расположиться в них, а не примкнуть к силам, участвующим в войне с царскими армиями. Не имея больше возможности рассчитывать на помощь Австрии, Наполеон III вынужден присоединиться к планам Англии разрушить Севастополь, то есть продолжать Крымскую войну. Французский император, по натуре склонный к рассудительности и взвешенным действиям, оказывается заложником английского нетерпения. Австрийцы, полностью удовлетворенные отходом русских, считают, что должны сражаться, только если русские захотят отвоевать княжества, чего те делать не собираются. 18 июля франко-английский военный совет собирается в Варне. Он одобряет представленное королеве 29 июня герцогом Ньюкаслом, государственным секретарем по военным вопросам, предложение завоевать Крым и Севастополь. Немедля в окрестности крупного российского порта направляется разведывательная миссия.

Но в тот самый момент, когда принято решение начать боевые действия в Крыму (речь шла уже о наступательной, а не оборонительной войне), его реализации помешает ужасная новость. Холера, поразившая русские войска, перекинулась и на Варну, затронув экспедиционный корпус. Эпидемия распространилась в восточной армии, как раз когда та готовилась к переправке для завоевания Крыма. Ее жертвы насчитывались десятками тысяч, а выжившие столкнулись с новым бедствием – 10 августа город был охвачен пожаром. Распространению огня способствуют традиционные деревянные постройки, а также запасы пороха французской армии, питающие гигантский костер, и ко всему этому добавляется мощный ветер с моря, не дающий пожару угаснуть в течение многих часов. Когда ветер переменится, огонь, уже разрушивший все, постепенно утихнет, и можно будет осознать масштаб разрушений. В гигантском пламени исчезло все: боеприпасы, продовольственные запасы, фураж. Кто в этом виноват? Возник ли пожар в результате несчастного случая? Или же злого умысла? Сначала перевесит вторая гипотеза, в пожаре обвинят греков, прорусски настроенных и глубоко ненавидящих турок. Но после расследования будет установлено, что это обвинение не имеет под собой оснований и, как очень часто на Востоке, оказалось достаточно простой случайности, чтобы разжечь огонь и превратить весь город в груду пепла. Однако жизнь в разрушенной Варне возродится очень быстро, приоритет будет отдан восстановлению военного оборудования, так как нужно думать о войне, которая никак не начнется.

Впрочем, не все застыло на мертвой точке. В то время как на юге армии увязли, на Балтике французский и английский флоты устремились на завоевания русских земель. Они блокируют Кронштадт, столь уязвимый сторожевой пост столицы Петра Великого, высаживаются на Аландских островах и 16 августа берут крепость Бомарсунд. Русский флот не может им противостоять. Но и их примера все еще недостаточно, чтобы убедить генеральный штаб, расположившийся в Варне, начать наступление на Крым. Военный совет следует за военным советом, командиры ссорятся. И только в конце августа к ним обращается Наполеон III: «Солдаты, берите пример с египетской армии. Победители в битвах у пирамид и горы Фавор, как и вы, должны были сражаться против опытного противника и болезней. Но, вопреки чуме и усилиям трех армий, они вернулись на родину со славой».

Решение принято, флотилии покинут Варну 2 сентября. Огромная армия, объединяющая в своих рядах 30 000 французов, 25 000 англичан и 6 000 турок, движется на удивительно стойкий порт Севастополь. Когда в 1852 году он подвергся нападению турок, лишь часть его укреплений была закончена, а множество участков еще совсем не защищены. На следующий год князь Меншиков начал работы по укреплению города, после объявления войны они еще более ускорились. Но, вопреки их прогрессу, Севастополь оставался уязвимым. Сознавая это, русские надеялись, что союзники не нападут раньше весны. Напрасная надежда. Высадка в Крыму представляла собой прекрасно проведенную операцию, хоть французские войска и опередили английские, расположившиеся к северу от Севастополя, в то время как французы были на юго-востоке. Их цель казалась легкодостижимой, принимая во внимание разрозненность и незаконченность севастопольских укреплений. Никто в середине сентября 1854 года не мог вообразить, что осада Севастополя продлится 11 ужасных месяцев, когда осаждавшие в наихудших условиях столкнутся с противником, постоянно получающим подкрепления и находящимся на своей территории. Союзники планировали атаковать Севастополь с моря, но 23 сентября русский флот топит корабли в Севастопольской бухте, которая таким образом становится несудоходной.

14 сентября экспедиционный корпус высаживается в Евпатории. 20-го произойдет Альминское сражение. Русские надеялись, что река Альма задержит неприятеля. Но так не получилось, бои идут на обоих берегах, русские вынуждены отступить, и дорога на Севастополь открыта. Для Франции это реванш за Ватерлоо, но окончательная победа еще не достигнута. Французы хотят действовать быстро, англичане выжидают.

С 1812 года русских никто не побеждал на их собственной территории. Они думали, что Крым неприступен, защищенный крепостями и огромной армией. Но эту армию разбили, флот не мог сражаться, потому что сам затопил корабли на входе на Севастопольский рейд, дабы заблокировать его. А Севастополь был недостаточно укреплен и вооружен, по крайней мере с моря.

Видя слабые места в защите Севастополя, русские, однако, старались укрепить город; умелые рабочие восстановили его бастионы и редуты. Адмиралы Корнилов, Истомин и Нахимов возглавили оборону.

В первый раз союзники попытаются овладеть Севастополем в конце октября. Их военачальники, генерал Канробер с французской стороны, заменивший генерала Сент-Арно, умершего от истощения на борту своего корабля 29 сентября, и лорд Реглан с английской, сначала решили вести артиллерийский обстрел Севастополя 17 октября, чтобы открыть путь ударным частям.

На обстрел со стороны англичан и французов отвечают огнем русские. Имея численный перевес над французами, они понесут больший ущерб от ударов численно превосходящих и занимающих более выгодные позиции англичан, поскольку те находятся выше с географической точки зрения. Противники уверены, что русские побеждены. Но англичане прекращают огонь вечером 17 октября.

На исходе этого сражения нет ни победителей, ни побежденных. Людские потери у русских больше, чем у союзников, материальный ущерб, нанесенный Севастополю, значителен. Тем не менее ночью после атаки русская армия незамедлительно начинает работы по восстановлению укреплений. Франция, решившись взять Севастополь, однако, не теряет из виду дипломатическую войну и добивается, чтобы Венская конференция возобновила работу 21 октября, за несколько дней до Балаклавского сражения.

Балаклавское сражение, состоявшееся 25 октября, закончится с неопределенным исходом. Потери обе стороны понесли незначительные, но русским не удалось извлечь выгоду из своего численного превосходства. Это относительно неважное для хода войны сражение подготовило их к решающему наступлению на истинную цель союзников – Севастополь. Оно назначено союзниками на 6 ноября. Последние хотят действовать быстро, поскольку знают, что приближается зима, а также видят, как увеличиваются силы противника. Действительно, к нему беспрерывно поступают подкрепления, в частности русские войска с Дуная с закаленными и отдохнувшими солдатами. Николай I смог отправить их на Крымский фронт, поскольку австрийцы, обосновавшиеся в княжествах, не выказывали никаких намерений включиться в военные действия.

Русским не терпится начать бой. Об этом нетерпении свидетельствует прибытие в войска двух сыновей Николая I, великих князей Михаила и Николая. Балаклава, хоть и не принесла победы, вернула русским отвагу. Они знают, что обладают численным превосходством над вражеской коалицией – 100 000 русских против 70 000 союзных солдат. Поэтому Меншиков решает сам начать боевые действия 5 ноября, отправив войска в атаку против англичан. Инкерманское сражение не оправдывает его надежд. Союзники, застигнутые врасплох, не отступили, и сражение обернулось для русских катастрофой. Прежде всего потому, что закончилось настоящей бойней, похожей на те, что происходили во время русской кампании. Но наступила зима. Русские, надежно защищенные в Севастополе, рассчитывают на помощь холодов, в то время как союзникам, которые должны сражаться без прикрытия, не хватает продовольствия и угрожают болезни.

Противостояние продолжается три месяца без решающих сражений. Тогда все внимание обращается к Вене, где вновь принимаются за работу дипломаты. Сначала на переговоры собираются союзники и австрийцы, которые, наконец, решаются присоединиться к коалиции. 2 декабря Франция и Англия подписывают оборонительный и наступательный союзный договор с Австрией. Статья 5 договора гласит, что если к 31 декабря мир не будет заключен, то союзники сделают определенные выводы. Хоть эта статья напрямую и не касается Австрии, та не может остаться равнодушной к развитию ситуации в дипломатической сфере. Англичане хотят продолжать войну, в то время как царь принял 4 пункта, разработанные в Вене. Эти 4 пункта предусматривали совместные гарантии пятью державами свободы вероисповедания для христианских подданных Турции, независимо от их происхождения, протекторат тех же держав над дунайскими княжествами на привилегированных условиях, оговоренных с Россией, пересмотр договора 1841 года о режиме проливов и, наконец, свободу судоходства на Дунае.

Принимая эти условия, Россия теряла свою преобладающую роль на Востоке и преимущества, завоеванные за четыре войны. Нессельроде объяснил в письме русскому посланнику в Вене князю Горчакову, почему Россия пошла на такое унижение: «Мы стоим перед выбором между принятием этих 4 условий и войной с Австрией». Англичане, которые совсем не хотели участвовать в Венской конференции, все же примут в ней участие под давлением французского посла в Лондоне Александра Валевского.

При всем том, в Крыму мир кажется еще очень далеким. К коалиции присоединился Пьемонт, и его войска пополнили ряды осаждавших. Весной 1855 года, пока дипломаты продолжают дискуссии, Наполеон III хочет ускорить ход событий. Он находит генералов слишком пассивными. После отправки в Крым генерала Ньеля он объявляет в феврале 1855 года, что скоро сам явится на театр военных действий, чтобы возглавить операции. Его затея не нравится союзникам – прежде всего Лондону, – но также и французским политическим кругам, которые беспокоятся о судьбе Франции в случае, если император погибнет в Крыму, пав жертвой обстрела или холеры, и оставит трон без прямого наследника. Прежде чем приступить к осуществлению столь спорного замысла, Наполеону приходится ответить на приглашение королевы Виктории и совершить триумфальный визит в Англию. Какой исторической иронией стал триумф этого Бонапарта после пленения Наполеона I на острове Святой Елены! В ходе визита королева Виктория приложила много усилий, чтобы убедить французского императора не ездить в Крым. По возвращении домой он отказался от задуманного. К аргументам французских и английских противников этой авантюры добавилось покушение на Наполеона 28 марта 1855 года. Оно заставило императора осознать нестабильность политической обстановки в его стране и необходимость для него оставаться во Франции, олицетворяя там легитимную власть.

1 марта в России произошло важнейшее событие – кончина Николая I, которая кладет начало новой эпохе. Всем известно, что Николай I, осознавая тупик, в котором оказался, практически сам предпочел смерть. Больной, он нарочно выходил на непогоду (русский февральский холод не позволяет подобного поведения), чтобы умереть и оставить в качестве завещания своему преемнику, Александру II, два безнадежных послания: «Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз» и «Держи всё». При объявлении о его смерти в Европе рождается надежда. На всех биржах отмечается повышение котировок государственных ценных бумаг. Все думали, что смерть жандарма Европы откроет путь к достижению мира. Но Александр II начал свое царствование с публикации манифеста, который отнюдь не поощрял такие надежды. Он говорит в нем, что намерен исполнить «постоянные желания и виды августейших наших предшественников Петра, Екатерины, Александра Благословенного и незабвенного нашего родителя», – подобные отсылки не подразумевают ничего миротворческого.

Пока в Вене заседают дипломаты, в окрестностях Севастополя продолжаются военные действия, ожесточенные как никогда. Для участия в них Сардиния отправила 20 000 солдат. Весной 1855 года союзники быстро продвигаются вперед, разрушив Керчь, введя свой флот в Азовское море и обстреливая Таганрог. Турки занимают Анапу и призывают черкесов к восстанию. Генерал Пелисье, заменивший генерала Канробера, в начале июня объявляет, что возьмет Севастополь, и посылает французов на штурм Малахова кургана, в то время как англичане упорно пытаются овладеть «Большим Реданом». Итальянцы храбро бьются у «Трактирного моста» на Черной речке. Конец Севастополя близок. 8 сентября французы берут Малахов курган. Русские войска отходят к северу, сжигая и взрывая все сооружения и объекты на пути отступления. Наконец, союзники входят в Севастополь. Однако война еще не закончена. Союзный флот продолжает обстреливать побережье и захватывает крепость Кинбурн в устье Буга и Днепра. В итоге русские взрывают крепость Очаков во избежание вторичного унижения.

Складывалось впечатление, что Александр II, в тот же момент приехавший осматривать побережье Черного моря, не осознавал серьезности положения. «Крым – не Россия, Севастополь – не Москва», – пишет он. Горчаков, сменивший Нессельроде, и сам Александр повторяют, что Россия не побеждена и Севастополь будет восстановлен. Но эти заявления плохо скрывают реальность. Россия изнурена. Она потеряла в сражениях 250 000 человек, а рубль обесценился. Однако взятие турецкой крепости Карс на Кавказе 25 ноября становится бальзамом для русской гордости и помогает правительству признать, что оно хочет переговоров о Крыме. Англия упорно настаивает на продолжении военных действий, но Россия решила начать переговоры. Посредником в них станет Австрия, это – в ее интересах, так как она опасается, что если дать русским и французам возможность договориться между собой, то в этих переговорах будут забыты ее требования. В прошлом ей удалось добиться, чтобы Россия приняла 4 пункта, теперь, когда Россия готова к уступкам, она пытается пойти еще дальше. В качестве платы за посреднические услуги Австрии граф Эстерхази выдвигает новые требования: чтобы Россия уступила Молдавии четыре области Бессарабии и согласилась на объявление нейтральным Черного моря, где теперь нельзя будет содержать флот и военно-морские базы. Этот проект поддерживает Франция, которая хочет приобщить к нему и Англию. Последняя в конечном итоге соглашается на переговоры, если к тексту будет добавлено: «В ходе конференции союзники могут формулировать особые условия».

Текст Эстерхази, озаглавленный «Протокол от 14 ноября», потому что именно в этот день он получил одобрение императора, передан Нессельроде 27 декабря 1855 года. В действительности это ультиматум, на который требуется дать ответ в течение 10 дней; если все условия не будут приняты, Эстерхази покинет Петербург и переговоры прервутся. Нессельроде отвечает 5 января, не графу Эстерхази, а на Венской конференции. По сути, он не дает ответ на ультиматум, а выдвигает встречные предложения союзникам. Он фактически возвращается к 4 пунктам и обходит молчанием австрийские дополнения. Австрия не принимает эти встречные предложения. Слово снова за Россией.

15 января 1856 года в Зимнем дворце императором созван совет под его же председательством. Как согласиться с подобными условиями? Однако Александр II – не один. С ноября он знает, что располагает поддержкой Франции, точнее герцога де Морни. Последний всегда был сторонником франко-русского союза и противником франко-английского. В эти решающие для России часы он ведет переговоры с князем Горчаковым, в то время посланником России в Вене. Герцог де Морни дает своему собеседнику понять, что Франция хочет помочь России заключить договор на лучших условиях, но главное – как только война будет закончена, она потребует как можно скорее отменить условия, неприемлемые для России. Еще один знак дружбы, поданный Францией России, – общение между Наполеоном и Александром через посредство посланника Саксонии в Париже, который являлся не кем иным, как зятем Нессельроде. Именно он передал Александру II соболезнования Наполеона III по случаю кончины Николая I. Он же посоветовал Нессельроде связаться с французским посланником в Лондоне Александром Валевским.

Как ни трудно ему согласиться с протоколом от 14 ноября, символом поражения России и потерь, которые за ним следовали, Александр II решает вести переговоры на его основе. Теперь союзники и Россия смогли подписать в Вене протокол, который закреплял согласие обеих сторон с этим текстом и объявлял о начале мирной конференции 20 февраля в Париже.

Парижский конгресс открывается 25 февраля 1856 года и заканчивается 30 марта. Он проходит в роскошной обстановке, во дворце Орсе, торжественно открытом по этому случаю и ставшем затем резиденцией министерства иностранных дел. Хозяин конгресса – Александр Валевский. Последний олицетворяет славные воспоминания, не он ли – польский сын Наполеона I?[7] Он был послом в Лондоне и горячим поборником союза с Англией. Возглавив французскую внешнюю политику, он умерил свои проанглийские инициативы. Он талантливо и властно возглавит работу конгресса.

Самую сложную партию предстояло вести проигравшей стороне. России повезло с назначением ее представителем блестящего графа Орлова, который вошел в Париж в 1814 году с победоносными войсками другого Александра. Этому элегантному аристократу, который сначала был военным, а затем возглавил Третье отделение, или тайную полицию императора, удалось чудо, достойное всей его предыдущей карьеры. Приехав в Париж защищать честь своей побежденной и находящейся в изоляции родины, то есть находясь в крайне уязвимом положении, он за несколько дней становится самым популярным и востребованным человеком во всем Париже. Ни один прием не может быть удачен без его присутствия, ни один салон не может обойтись без него в качестве самого желанного гостя. Благодаря ему восстанавливается престиж разбитой, несчастной России. В этом отношении часто и очень кстати цитируются слова Стефани Таше де ла Пажери: «Посмотрев, присмотревшись и исправившись, я нахожу, что Россия все еще великолепна в лице своего графа Орлова». Его заместитель барон Бруннов, в течение 15 лет представлявший Россию в Лондоне, находится в отличных отношениях с лордом Кларендоном и, таким образом, может оказаться очень ему полезен. Кстати, именно лорд Кларендон возглавляет английскую делегацию в сопровождении посла своей страны во Франции лорда Коули. Австрия представлена графом Буолем, который подготовил все собрания в Вене, в сопровождении своего посла графа Хюбнера. Пьемонт – графом Кавуром, Турция – великим визирем Али-пашой и послом Джемиль-беем. Наконец, 15 марта приезжают прусский премьер-министр Мантейфель и посол Гацфельдт. Пруссаки присоединяются к конгрессу, несмотря на то что не участвовали в сражениях; но вопрос о нейтрализации Черного моря касается Пруссии как одной из сторон, подписавших конвенцию 1841 года о проливах.

Парижский договор подписан 30 марта и включает 4 пункта. Во-первых, отказ России от эксклюзивного права на защиту дунайских княжеств и всякого вмешательства в их внутренние дела. Обсуждая этот пункт, уже давно одобренный Россией, дипломаты столкнулись с непредвиденной трудностью – проблемой статуса княжеств. Останется ли в зависимости от султана одно государство или два? Валевский поддерживает идею единства во имя «политики национальностей», проводимой Наполеоном III, поскольку их союз был бы закреплен референдумом и стал бы первым шагом к независимости. Россия предпочитает иметь у своих границ два государства вместо одного сильного, но Орлов решает примкнуть к французской позиции, чтобы показать Наполеону III, что Россия может быть для него полезным партнером. Эта позиция и одержит верх.

Второй пункт касается сохранения свободы судоходства на Дунае. Ее надлежит обеспечивать специальной комиссии, в которой будут представлены все подписавшие договор стороны. Каждая из них получает право держать два военных корабля в устье реки. Россия согласилась с пересмотром границы, который закреплял дельту Дуная за Турцией и княжествами. По данному пункту все были согласны, но трудности возникнут впоследствии, когда Россия захочет сохранить свой небольшой гарнизон на Змеином острове, находящемся напротив устья Дуная.

Третий пункт посвящен нейтрализации Черного моря. Отныне его воды открыты торговым судам всех государств, но закрыты для их военных кораблей, включая и корабли речных держав. Там не может быть арсеналов. России и Турции разрешено сохранить только легкие суда, предназначенные для наблюдения за берегами. Обсуждение этого пункта стало очень напряженным из-за английских требований. По мнению Лондона, такой порядок следовало также распространить на Азовское море и устья Буга и Днепра. Представители русской делегации утверждали, что данное требование протокола от 14 ноября чрезмерно. В этом противостоянии их поддержали Франция и Австрия, прося взамен, чтобы в Николаеве на Буге Россия отказалась от всякого строительства, кроме построек, разрешенных договором.

Четвертый пункт касается хатти-шерифа[8], в котором султан подтверждал религиозные права своих немусульманских подданных и который включен в договор. В него добавлено одно положение. Европейские державы не могут ссылаться на этот пункт, чтобы настаивать на своем праве вмешиваться в отношения султана и его подданных. Для России договор означал утрату влияния на Черном море и результатов политики, проводимой Петром Великим, Екатериной II и Александром I. Кючук-Кайнарджийский, Бухарестский и Адрианопольский договоры потеряли смысл. Но главное – отказавшись от покровительства христианам Востока, Россия отбрасывала сами первопричины, по которым она ввязалась в ужасную крымскую авантюру.

Чтобы облегчить принятие последнего пункта, султан издал 18 февраля хатти-шериф, провозглашающий равенство перед законом мусульман и христиан Османской империи. Этого было недостаточно для русской стороны, чтобы гарантировать выполнение исторической миссии, которую она считала своей со времен Петра Великого. Орлов обратился к Наполеону III, но тот, уже серьезно поспособствовав смягчению конфликтов, возникших по поводу других пунктов и поддержав по ним позицию России, уклонился от помощи ей по данному вопросу. Орлов попытался защитить права России иначе, на сей раз обратившись к Валевскому. Он представил ему проект франко-русской конвенции, которая опиралась на положения о христианах Востока, принятые в 1852–1853 годах, и, кстати, привела к конфликту 1854 года. Валевский отклонил проект.

Союзников, прежде всего англичан, беспокоило потворство, как они считали, Наполеона III России. Французский император действительно бережно обращался с Россией, хоть речь и не шла о возможной перекройке союзов. Наполеон III также добился присутствия на конгрессе Пруссии и ее подписи под текстом договора о мире. Но в тот момент его занимали Италия и ее единство. Именно поэтому он подтолкнул Пьемонт к вступлению в конфликт и добился, как и в случае с Пруссией, его присутствия на конгрессе и среди стран, подписавших договор 30 марта.

После подписания договора и продления перемирия, чтобы он был ратифицирован всеми подписавшими его странами, начался вывод войск из Крыма.

Хоть Франция и понесла серьезные потери – она оплакивала 75 000 убитых, – после окончания войны она стала победоносной державой и европейским арбитром. Парижский конгресс отменил европейский порядок 1815 года, и Наполеон III построил новое европейское равновесие.

Со своей стороны, Россия, которой пришлось вынести войну и свое в ней поражение, входит в новую эпоху: Александр II извлечет уроки из произошедшей катастрофы и пересмотрит глобальные цели, которые должна поставить перед собой его страна.

В его глазах итоги Крымской войны не были столь катастрофичными, какими казались на первый взгляд. С военной точки зрения, Россия безусловно проиграла битву за Севастополь, но, сосредоточившись на его обороне, она также вовлекла в нее основные силы противника и преградила ему дорогу внутрь страны. Настоящим поражением стал проигрыш в дипломатической игре, потеря Россией ее репутации и престижа. Со времен Петра Великого Россия боролась за влияние в Европе, включение в европейскую цивилизацию, расширение границ, на долгое время поставленных ей географическим положением и историей, изменение своей участи азиатской страны, которую Европа хотела ей навязать.

Нессельроде много лет определял русскую внешнюю политику, однако в момент Парижского конгресса его время закончилось. В феврале 1856 года, незадолго до отставки, он излагает свои взгляды новому императору: «Наша политика должна оставаться, ради служения истинным интересам России и династии, как и в прошлом, монархической и антипольской. Со времен раздела Польши между Россией, Австрией и Пруссией сформировалась некая общность интересов; из этих трех держав мы являемся той, которой сохранение этой общности наиболее необходимо». Его логика неоспорима, он резюмировал внешнеполитическую ориентацию империи Романовых еще с допетровских времен. Но дружба с Австрией была подорвана в последние годы царствования Николая I и особенно в 1854–1856 годах, когда Австрия примкнула к врагам России. После этого австро-русские отношения так никогда и не восстановились до конца. После Крымской войны, вопреки настояниям Нессельроде, русская дипломатия начинает смотреть в других направлениях, хотя Гогенцоллерны продолжают оставаться родственниками и соратниками русских императоров и традиционная солидарность с Веной и Берлином оказывает влияние на русскую внешнюю политику.

Глава 10. Александр II – Наполеон III: Россия и Франция  примирились?

Приход в 1856 году в Министерство иностранных дел князя Горчакова свидетельствовал о глубоком переосмыслении российской политики; он стал политиком, ответственным за переходный период в этой области. Князь Горчаков сразу же после катастрофы обрисовал ту линию поведения, которой будет придерживаться Россия, емкой формулировкой: «Россия сосредоточивается». Он являлся воплощением этого сосредоточения. Горчакова назначили министром после того, как он побывал на ответственных постах во всех важнейших европейских столицах, но это не единственная причина его продвижения. В час глубочайшего унижения России общественное мнение требовало, чтобы ответственность за внешнюю политику России взял на себя русский. Русский министр и русская программа – вот чего хотела страна во времена засилья иностранных имен в высших эшелонах власти. Горчаков – не просто русский, а выходец из древнейшего рода, ведущего происхождение от Рюрика[9] и князей смоленских. Русским он был и по воспитанию, поскольку обучался в Императорском Царскосельском лицее вместе с Пушкиным, который в своих стихах отдавал должное этому «баловню судьбы».

Его карьеру поначалу притормаживал Нессельроде, считавший его ставленником графа Каподистрии, и он избавился от его козней только в пятьдесят семь лет, когда его назначили посланником в Вену. Получивший замечательное образование, превосходный латинист и франкофон, Горчаков овладел французским языком при помощи родного брата Марата, преподававшего в России под псевдонимом, и не чурался вольтерьянства, характерного для эпиграмм Горчакова на друзей. Будучи русским, он в то же время не хотел в угоду общественному мнению лишать страну всех служивших ей нерусских дипломатов, и Брунновы, Остен-Сакены, Штакельберги, Будберги по-прежнему занимали высокие посты, невзирая на откровенно немецкое звучание своих фамилий.

Назначение Горчакова министром иностранных дел совпало с началом новой эпохи в истории России. Эпохи царя Александра II, в котором общественное мнение видело поначалу верного продолжателя дела отца и который очень скоро удивил всю страну, отмежевавшись от прежнего порядка. Разве можно забыть напутствие умирающего Николая I своему сыну, за воспитанием которого он так внимательно следил в надежде, что тот пойдет по уже проложенному для него пути? «Держи всё», то есть не трогай установленный порядок. Правда, наследуя трон в час самого унизительного поражения в истории России, Александр имел все основания задуматься. А был ли прочный фундамент у российской державы, выставленной на посмешище в Севастополе? В манифесте об окончании Крымской войны он намекал на грядущие важные реформы. Административные и судебные. За вселяющими надежду обещаниями скрывался главный вопрос, долгое время неотступно преследовавший Россию, вопрос крепостного права. Страна, значительную часть населения которой составляли крепостные, не могла похвастать успехами в соперничестве с европейскими государствами ни в одной области. Война вынудила мобилизовать все ее моральные и материальные ресурсы и обнаружила масштабы отставания России, одна из важнейших причин которого заключалась в крепостничестве. Ветер свободы всколыхнул страну. Печатавшийся в Лондоне журнал Герцена «Колокол», тайно, но притом в больших количествах поступавший в Россию, рассказывал обо всех беззакониях, всех скандалах, обо всей отсталости общественного строя России, говорил вслух то, о чем думала не только интеллигенция, но и большая часть русского общества в целом. За всеми проектами реформ стоял вопрос крепостного права. Его зачастую поднимали сами крестьяне, устраивая восстания, объединяясь вокруг самозванцев, обещавших им землю и волю. Войны только способствовали росту крестьянских волнений. В 1812 году крестьяне думали, что Наполеон даст им волю, те же надежды зародились у них с началом Крымской войны. В марте 1856 года, сразу же после подписания Парижского мира, Александр II «пригласил» дворянство к поиску вариантов ответа на этот животрепещущий вопрос. Дворянство, или, по крайней мере, часть его, обеспокоенная волнениями в крестьянской среде, объявило о своей готовности «дать крестьянам волю». Александр II поручил губерниям заняться работой по освобождению крестьян. Методом проб и ошибок был подготовлен проект реформы, увенчавшийся законодательными актами от 19 февраля 1861 года. Крепостное право отменили. А за этим последовали реформы, изменившие облик страны.

Эта меняющаяся Россия пользовалась поддержкой главного победителя в Крымской войне, Наполеона III, отношения которого с Александром II, надо подчеркнуть, способствовали налаживанию послевоенных связей между двумя странами. Мы видели, какая пропасть пролегла между Николаем I и Наполеоном III, после того как последний восстановил империю. Но поражение России, обеспечившее господство Франции в Европе, как ни парадоксально, способствовало франко-русскому сближению. Наряду с унижением от разгрома, Россия после Парижского конгресса переживала крах всей своей восточной политики. Условия Парижского мира препятствовали ее продвижению к Константинополю морским или сухопутным путем, а потеря Бессарабии отрезала ее от Востока. Россия не была европейской страной, и война это продемонстрировала. Не могла она отныне претендовать и на присутствие на Востоке.

Следствием такого плачевного положения России стало глобальное нарушение европейской системы, которое проявилось сразу же после Парижского конгресса. Вестфальская система, просуществовавшая до 1850-х годов, исчезала. Из произошедшего конфликта выходила новая Европа, что обозначало начало новой эпохи. Об этом свидетельствовали внутренние изменения в России. Горчаков, таким образом, проанализировал изменившийся послекрымский мир и заключил, что Россия должна извлечь из ситуации уроки для определения своей политики и интересов. Его кредо «Россия сосредоточивается» отражает это новое осознание. Здесь кроется причина глубокого разрыва между линией, проводимой Нессельроде, и той, которой будет следовать министр Александра II. Размышляя о том, какую роль в мире может играть ослабленная Россия конца 1850-х годов, Горчаков пришел к выводу, что для осуществления внутренних изменений ей совершенно необходим мир. Россия должна жить в мире со всеми странами Европы, не вступать в союзы ни с одной из них, но опираться на ту, которая выражает наиболее реальное стремление помочь ей преодолеть последствия поражения и унизительного мира. По мнению Горчакова, наибольшее расположение к России питала и сильнее всего стремилась помочь ей вернуть свой статус европейской державы побежденная ею некогда Франция. Министр считает, что основания для франко-русского сближения носят одновременно структурный и конъюнктурный характер. Прежде всего это – география, так как две страны находятся на противоположных частях европейского континента, из чего следует, что они не являются естественными врагами. Они не могут соперничать за территории, не имеют противоположных географических или исторических интересов. Однако же, замечает он с удивлением, подобная ситуация, которая должна бы еще ранее подтолкнуть две страны к заключению союза, чтобы играть достойную их роль в Европе, так и не привела к столь закономерному результату. Кроме Тешенского конгресса и двух коротких периодов в XIX веке – Тильзита и усилий герцога Ришелье по урегулированию разногласий при Карле X – им никогда не удавалось согласовать свои политические курсы на основе единого представления о своих интересах и возможностях для влияния в Европе. Горчаков усматривал в Крымской войне результат неблагоприятных обстоятельств, когда Франция, будучи не в силах договориться с Николаем I об урегулировании восточного вопроса, создала и направила против него коалицию. Но, по сути, интересы двух стран не противоречили друг другу, и Наполеон III понял выгоду смены своей политики. В ходе Парижского конгресса он несколько раз способствовал разрешению споров в пользу России. Наполеон III знал, полагал Горчаков, что по окончании войны французские интересы снова войдут в конфликт с интересами членов коалиции, в частности если император поднимет вопрос о французских границах. В беседах с Морни русский император получил подтверждение интереса Наполеона III к России. Горчаков, представляя императору свою внешнеполитическую программу, рассматривал сближение с Францией как приоритетную цель своей политики. Это подтверждается вниманием, с каким он отнесся к назначению того, кто будет представлять Российскую империю во Франции. Он обсуждал с императором выбор посла, заявив, что он предопределит будущее франко-русских отношений. Александр II без колебаний последовал советам своего министра. В июле 1856 года он назначил на этот пост генерала П. Д. Киселева, к великому удивлению последнего: имея за плечами длинную и насыщенную военную карьеру и занимая высокие должности в администрации, в дипломатической сфере новый посол был новичком. Александр II объяснил свой выбор Морни, только что назначенному Наполеоном III послом в Москву: «Это – один из самых старых друзей моего отца и с давних пор и мой друг. Он руководил одним из самых важных ведомств нашей империи. Его вкусы, его возраст, так же как обязанности, которые он исполнял, могли бы помешать ему выполнить столь далекую от них миссию. Но мое желание доверить ему этот пост и его согласие с этим решением основываются на моем стремлении доказать, что тот, кто представляет меня перед императором Наполеоном, располагает моим полным доверием. Это – случай графа Киселева, и я прошу Вас передать императору, что он может доверять всему, что тот ему скажет».

Описание качеств Киселева справедливо и точно, однако в нем опущена одна значительная деталь: новый посол был убежденным либералом, чего совсем не предполагало упоминание о почившем Николае I.

Прежде чем Киселев приступил к новым обязанностям, Горчаков изложил ему основы политики России в отношении Франции, добавив, что, поскольку для Наполеона III так важен его итальянский проект, «если Ницца и Савойя притягивают его, Вы можете дать ему понять, что наша моральная и материальная поддержка больше не предоставляются венскому правительству». С этим Киселев был согласен, однако его крайне беспокоила позиция Наполеона III относительно Англии, поскольку тот хотел включить Россию в тройственный русско-франко-английский союз, который, по убеждению Киселева, повредил бы интересам России. Киселев предпочитал, чтобы перед заключением франко-русского союза отношения между Парижем и Петербургом улучшились до такой степени, что в определенный момент союз просто стал бы естественной необходимостью. В этот переходный период он также хотел умиротворить отношения с Англией, осознавая, что продвижение России в Азии послужило источником конфликта с ней. Относясь к ней с уважением, говорил он, Россия, возможно, сумеет избежать конфликта. Киселев также понимал, что для реализации своего итальянского проекта Наполеон III нуждается в поддержке или хотя бы нейтралитете Англии, а значит, не захочет выбирать между двумя полезными союзниками, Лондоном и Петербургом, предпочитая примирить и привлечь на свою сторону обоих. Позиция Киселева соответствовала переговорам, ведущимся осенью 1856 года между Горчаковым и Морни в целях заключения конвенции, предваряющей франко-русский союз. Диалоги на эту тему между двумя императорами и аккредитованными в их странах послами свидетельствовали об их стремлении договориться, но также и о том, что их разделяло. В мае 1857 года, принимая великого князя Константина, бывшего проездом в Париже, император попросил его выразить Александру II его желание достичь соглашения с Россией во избежание конфликтов или даже разрыва мирных отношений. Наполеон III также поделился с ним своей обеспокоенностью. Германия наращивала силу, Пруссия стремилась к завоеванию новых территорий, тогда как Турция находилась в процессе распада. Наконец, следовало признать, что принципы Венского конгресса устарели. Киселев передал эти слова Горчакову, и министр сделал из них вывод, что пришло время для заключения союза.

Александр II предложил своему «брату» «соглашение в интересах обоих государств», уточнив, однако, что не согласится с «революционными проектами Франции» (прежде всего касательно Польши). Наполеон III это понял. Напротив, Александр II с большим вниманием отнесся к видам «своего брата» на Италию.

Но для восстановления доверия между Парижем и Петербургом, доверия, основанного на насущных интересах двух стран, осознаваемых их общественным мнением, требовались конкретные меры. Они будут поручены де Морни, послу в России, который вел переговоры о заключении торгового договора, позволяющего развить торговые отношения двух стран, которым препятствовала протекционистская политика Петербурга. Открывая переговоры, Морни выдвинет своим собеседникам два требования. Прежде всего он подчеркнет, что русские торговые пошлины слишком высоки, и добьется их снижения почти наполовину. Кроме того, он сумеет заставить русских отказаться от одной из их претензий. Петербург жаловался, что его торговые суда не располагали во французских портах теми же прерогативами, что и французские, и настаивал на равных с ними правах. Морни удалось убедить собеседников отказаться от этого требования. Россия соглашается и вернется к нему только в 1874 году, когда оно будет удовлетворено. Благодаря двум уступкам русской стороны торговый договор будет подписан 2 июня 1857 года и очень быстро ратифицирован обеими сторонами. Этот договор, содержащий 24 основных и три дополнительных, отделенных от основного текста договора, статьи, включал перечень всех преимуществ, которые предоставляли друг другу подписавшие его страны. В силу заключенного договора франко-русские торговые отношения смогут развиваться, хоть перед ними и останутся две трудности. Прежде всего география. Для осуществления экспорта Россия располагала лишь двумя портами, Петербургом и Архангельском, в то время как Франция могла использовать для своего экспорта и импорта значительное количество портов. Но главное – в их торговых отношениях недоставало равновесия, и Франция получала от них значительно больше преимуществ. Такая ситуация, о которой сожалела Россия, отражалась в самой структуре торговых обменов. Россия продавала Франции преимущественно зерно. Тем не менее французское правительство стремилось защитить своих крестьян, которые также производили зерно и у которых его ввоз из России вызывал возмущение. Напротив, Франция экспортировала в Россию товары, которые там не производились или производились в недостаточном количестве: парфюмерию, косметику, промышленный текстиль класса люкс. И конечно, вина. Что касается последних, то Россия хотела защитить свое нарождающееся производство молдавского или крымского шампанского, но не могла соперничать ни с французским шампанским и коньяком, ни с высококачественными винами, пользующимися популярностью в российском обществе.

Еще одна трудность, с которой сталкивалась франко-русская торговля, связана с тем, что соглашение 1857 года пробудило в других странах стремление получить те же преимущества, какие Россия дала Франции. США и Греция тут же выразили это желание и с конца 1857 года начали переговоры с Россией. Англия, давний торговый партнер России, обеспокоенная перспективой потери своих позиций, твердо потребовала от России тех же прав и привилегий для своих купцов, что и предоставленные Франции. Однако англо-русские торговые отношения тогда значительно сократились, а договор 1853 года, который их определял, не пересматривался со времен Крымской войны. Александр II уступил английским притязаниям, и 31 декабря 1858 года Англия с Россией подписали новый договор, на десять лет, в то время как франко-русский договор действовал только 6 лет, что свидетельствует о нацеленности Англии на удержание господствующих позиций на российском рынке. Кроме того, при сравнении объемов франко-русской и немецко-русской торговли видно, что, несмотря на франко-русский договор, объем торговли с Францией был в два-три раза меньше. Зато французский капитал стремился в тот период к инвестициям в России. Увеличивается количество банков, проявляющих интерес к таким внешним инвестициям; «Лионский кредит», созданный в 1865 году, станет одним из главных игроков на данном рынке, и французские капиталы займут второе место в России, сразу же после английских. Эти инвестиции помогут российской индустриализации, проводимой Александром II. Так, несмотря на то что объемы торговли в собственном смысле слова не возрастут значительным образом и не обеспечат Франции привилегированного положения, договор 1857 года улучшит франко-русские отношения, поскольку в его основе лежат взаимные интересы, и откроет путь для великого союза конца века. Проявившему большую мудрость Наполеону III удастся восстановить связи, разорванные Крымской войной, убедить Россию в своих позитивных намерениях и предстать перед ней в образе дружественного и открытого для понимания русских интересов партнера. Таким образом, он сыграет решающую роль в русско-французских отношениях, помогая стереть горькие воспоминания: 1815 года для Франции и 1856 года для России.

В сентябре 1857 года Горчаков организует встречу двух императоров в Штутгарте для упрочения их связей и совместных размышлений над реакцией на усложняющуюся ситуацию. Франция, победительница 1856 года, с первых же лет, последовавших за ее военным триумфом, оказывается во все более сложной экономической ситуации. Огромную роль в наполеоновских проектах играет Италия. Неудачное покушение Орсини на императора в январе 1858 года влечет за собой репрессивные меры и усиление народного недовольства. Очень быстро возникает перспектива новой войны, где будущим противником станет Австрия. Эта война должна была позволить императору отнять у Сардинии Ниццу и Савойю и, таким образом, реализовать два принципа, которые он твердо отстаивал, – принципы «национальностей» и «естественных границ» Франции. Но, чтобы реализовать этот проект, он нуждался в согласии России. Англия его совсем не беспокоила, поскольку в 1857–1858 годах ее занимала Индия и мало интересовала независимость Италии. Несомненно, французским планам могла оказать сопротивление Пруссия, но, если бы Франция пользовалась поддержкой России, Пруссия согласилась бы с ними или, по крайней мере, не стала вмешиваться. Встреча двух императоров в Штутгарте, казалось, подтверждала, что между ними царит согласие относительно важнейших проблем европейской политики. Горчаков уже говорил о союзе между Парижем и Петербургом, убежденный, что Наполеон готов заменить Англию на Россию в своей системе союзов. При встрече с Наполеоном в Варшаве в следующем году Горчаков обещал ему, что в случае франко-австрийской войны Россия сохранит нейтралитет, ограничившись сосредоточением своих войск на границе с Галицией. Когда эта война начнется, обещанное сосредоточение войск, а также давление России на немецкие государства помогут Наполеону III, который разобьет Австрию при Мадженте и под Сольферино. Вена безуспешно пыталась помешать России вести благоприятствующие Франции действия, и Горчаков ограничился предложением России в качестве посредника между воюющими сторонами, а также созыва европейского конгресса. Напрасная трата сил. Как и все европейцы, Горчаков будет застигнут врасплох новостью о соглашении, заключенном непосредственно между Наполеоном III и австрийцами в Виллафранке, которое приведет к Цюрихскому договору 1859 года. Разочарованному Горчакову придется распрощаться со своими планами извлечения выгод из войны и русского нейтралитета и даже несостоявшегося посредничества для пересмотра договора 1856 года. Не будучи ни приглашенной, ни информированной о строго секретных переговорах в Виллафранке, Россия не получит от войны никакой пользы. К еще большему ее разочарованию, союз, планируемый Горчаковым в ходе встречи в Штутгарте, так и не будет заключен, поскольку снова возникнут две извечные проблемы, оказывающие негативное влияние на франко-русские отношения, – восточная и польская.

Когда в Штутгарте была упомянута проблема Турции, обозначилось возможное соглашение. Россия и Франция договорились вести на Востоке совместную политику, которая будет разработана их консулами. Но когда Черногория оказалась под угрозой, Франция ограничилась отправкой туда нескольких кораблей, курсирующих у Рагузы, поскольку Наполеон III отказался идти дальше.

В мае 1860 года Горчаков, собрав послов европейских держав, объяснил им ненадежность положения христиан в Болгарии и Боснии и предложил созвать конференцию, дабы подумать о безопасности христианских провинций Османской империи и, как следствие, пересмотре Парижского договора. Наполеон III отклонил эту идею. Тогда Горчаков осознал, что Франция, усиленная своей победой над Австрией, уже не та союзница России, какую он видел в Штутгарте.

Но именно Польша (и тут нет ничего удивительного) в очередной раз покажет, что никакое долгосрочное соглашение между Парижем и Петербургом невозможно, пока Франция выказывает особую привязанность и даже отдает приоритет этой стране, где Россия, со своей стороны, должна защищать собственные государственные интересы. Наполеон III с особым вниманием относился к польскому вопросу. Накануне Парижского конгресса, где он попытался успокоить Россию и помочь ей, он предложил или, скорее, потребовал, чтобы та согласилась на восстановление Польши. Оппозиция Англии приведет к провалу этого проекта, которому Россия не могла сопротивляться. В 1858 году, когда в Польше вновь начинаются волнения, русский император принимает Велёпольского, который, заимствуя идеи Чарторыйского, советует ему восстановить свободную Польшу под российским протекторатом. Бисмарк, посол Пруссии в Петербурге, выражает Горчакову беспокойство Пруссии. Горчаков отказался ответить на его предупреждения, подчеркнув, что Польша является внутренней проблемой России, которая не согласится ни на какое внешнее вмешательство в этот вопрос.

С началом восстания Россия констатирует, что все ее противники по Крымской войне потворствуют Польше. Франция считает, что, защищая дело Польши, защищает свободу. Она также солидарна с польскими католиками. Для Англии беспорядки в Польше являются возможностью разбить франко-русское согласие, установившееся после Парижского конгресса. Австрия, которая всегда без колебаний подавляет внутренние волнения у себя, приветствует восстание, сотрясающее Польшу, поскольку оно ослабляет Российскую империю. Что же касается Пруссии, чье беспокойство по поводу этого кризиса крайне лицемерно выразил Бисмарк, она видела в нем, как и Англия, преимущество, источник возрождения напряженности между Парижем и Петербургом. Но Бисмарк также пользуется обстоятельствами, чтобы занять позицию союзника России – ее единственного союзника. Он отправляет на берега Невы генерала фон Альвенслебена, который подпишет с Горчаковым русско-прусскую конвенцию, устанавливающую порядок усмирения Польши.

Эта конвенция прояснила курс русской внешней политики. Да, Горчаков остается сторонником сближения с Францией. Но Александр II по своему характеру и образованию гораздо больше ориентирован на сближение с Берлином. Польский кризис вынуждает Горчакова обратить внимание на эту новую данность.

С 1860 года в Польше не прекращается брожение, демонстранты наводняют улицы и церкви, размахивая повсюду портретами Костюшко. В феврале 1861 года Сельскохозяйственное общество графа Замойского, выступающего за то, чтобы Россия сама начала реформы, требует у Александра II конституцию для Польши. За этим следуют столкновения, значительное количество убитых и раненых разжигает гнев демонстрантов. Уступки, на которые Александр II идет в марте, оказываются недостаточными для успокоения поляков. Напряженность продолжает нарастать и приводит к взрыву 1863 года, повлекшему за собой жесточайшие репрессии на всей территории Польши. Европейская общественность возмущена. Во Франции учащаются демонстрации солидарности с поляками. В апреле 1863 года три державы, Франция, Англия и Австрия, выступают с дипломатической инициативой. Они просят всех подписавших Венский договор поддержать программу из 6 пунктов, которая будет предложена России для разрешения польского кризиса. Эта программа предусматривала амнистию, установление в Польше национального представительства, назначение поляков в государственные учреждения, полную свободу католического вероисповедания, исключительное использование польского языка в сферах управления, просвещения и правосудия и реформу системы комплектования армии. Выступив с подобной инициативой, три державы проигнорировали слова царя, сказанные в 1861 году французскому послу маркизу де Монтебелло: «Я не завоевывал Польшу, это – мое наследство, и я обязан его сохранить. Если вспыхнет восстание, оно будет подавлено». Таким образом, он закрывал двери для всякого вмешательства иностранных держав в поддержку Польши. Поэтому Горчаков ответил на ноту трех держав прямым отказом. К тому же он упрекнул Францию в терпимости к польской эмиграции, которая, по его словам, вела на французской территории мощную антироссийскую пропаганду и обманывала общественность насчет сущности польской проблемы. Аналогично Горчаков отклонил идею европейской конференции по польскому вопросу. Европа пришла в замешательство, а Наполеон III, убежденный защитник Польши, заявил: «Договоры 1815 года растоптаны в Варшаве».

Отношения с Францией тем более ухудшились, что французской позиции диаметрально противоречила позиция Пруссии, и Бисмарк оказал России безусловную поддержку. Он понимал, какие перспективы открывались для Пруссии благодаря непониманию и напряженности, противопоставившим Париж и Петербург. За три года, с 1859-го по 1862-й, когда он представлял свою страну в Российской империи, у него было достаточно возможностей изучить русскую политику. Он также очень быстро встретился с Горчаковым, установил с ним теплые отношения и в ходе их многочисленных бесед получил полное представление о русских амбициях и тревогах. Он с самого близкого расстояния видел восстановление русской мощи после крымской катастрофы, а также твердость лидеров российской политики, Александра II и Горчакова, которых объединяли общие взгляды на национальные интересы России и средства их защиты. Он осознал преимущества, которые могла извлечь Пруссия из доброжелательного отношения к России. Нейтральная Россия в будущем позволит Пруссии играть преобладающую роль в Европе.

На Востоке он решил вступить в противостояние с Австрией, чтобы оставить там необходимую России свободу действий, в которой Европа ей отказывала. По поводу польского вопроса он считал, как и Горчаков, что восстановление постоянно волнующейся Польши противоречит интересам как Пруссии, так и России. К тому же в ходе польского восстания он показал России, что поддержка Пруссии идет дальше словесных обещаний. 8 февраля 1863 года в Петербурге подписана русско-прусская конвенция, гарантирующая России в случае необходимости помощь прусских войск. Эта конвенция так и не нашла применения, успехи русских сделали ее бесполезной, но политическое значение она имела огромное. Впоследствии Бисмарк будет утверждать, что поддержка России Пруссией в ходе польского кризиса 1863 года якобы убила франко-русский союз. Он обеспечил Пруссии признательность России – мы увидим это в 1870 году. Польский кризис в очередной раз показал Петербургу всю меру, как выразился Горчаков, «австрийской неблагодарности», что сделало еще более ценной позицию Пруссии. Она принесла России пользу прежде всего в Европе. Без нее, наводя порядок в Польше, Россия оказалась бы в полной изоляции, обвиненная в подавлении национального восстания «варварскими» методами. Перед лицом этого единодушного обвинения со стороны европейских стран поддержка Пруссии была действительно важна. Но Россия должна будет очень скоро заплатить за помощь Берлина. Когда наступит момент выбора между Берлином и Веной при объединении Германии, воспоминания о 1863 годе окажут на этот выбор серьезное влияние.

Отныне Россия будет склоняться к союзу с Пруссией и закроет глаза на продвижение Бисмарка в Европе. В 1864 году она допустит, чтобы прусские войска раздавили Данию под предлогом защиты немецких меньшинств, которые там жили. Затем Пруссия захватит Шлезвиг и Гольштейн при полном молчании Петербурга. В 1866 году Россия позволит Пруссии исключить Австрию из Германского союза и лишить престола правящие дома Ганновера, Нассау, Касселя, имеющие более или менее отдаленные родственные связи с династией Романовых, а также взять под свою опеку княжества Дармштадт, Баден, Вюртемберг, снабжавшие Россию императрицами. Как тут не вспомнить, что в царствование Елизаветы Бестужев-Рюмин, находя Пруссию Фридриха II слишком сильной и амбициозной, а аннексию Силезии противоречащей русским интересам, втянул Россию в Семилетнюю войну?

Внешняя политика России характеризовалась не только оппозицией сторонников французской или прусской ориентации, ее отмечало и другое противостояние. Некоторые руководители военного министерства и азиатского департамента министерства иностранных дел считали, что после удачного умиротворения Кавказа по окончании Крымской войны Россия могла начать активную политику в Средней Азии. У нее, полагали они, есть для этого возможности, как показала Кавказская война, и, поскольку Англия уязвима, когда дело касается пути на Индию, настало время ее там ослабить. Защитников более осторожной политики, споривших со сторонниками экспансии в Азию, также хватало. Сгруппировавшись вокруг Горчакова, они считали, что Россия еще переживает период «сосредоточения», в ходе которого ее задача – упрочить свои позиции в Европе. Горчаков не единственный выступал за осторожность. За нее также ратовал, во имя экономической необходимости, министр финансов Рейтерн, стремящийся спасти российскую казну от новых потрясений. Сначала Александр II будет колебаться в выборе между осторожностью и захватом новых территорий. Но в 1863 году, задумавшись о польском кризисе, он все больше прислушивается к речам военных. Не станет ли сговорчивее Англия, столь враждебная России в Европе и ясно показавшая это в Польше, если увидит продвижение русских в Средней Азии? К военным присоединились русские купцы и предприниматели. Гражданская война в США придала их деятельности новый импульс. В тот момент русские купцы надеются занять место американских экспортеров на процветающем хлопковом рынке. Англия же стремится овладеть среднеазиатскими эмиратами, где российские интересы все более возрастают. Экономические интересы, русско-английское соперничество служили аргументами в пользу сторонников экспансии, для проведения которой к тому же у России, кажется, есть возможности на месте. После 1863 года Александр II выступает за такую политическую ориентацию, и успехи в Средней Азии войск генерала Черняева, организация Туркестана генералом Кауфманом приводят к значительному расширению границ империи. В завоевании Средней Азии к геополитическим аргументам добавляется мощный аргумент, связанный с внутренней политикой. Да, реформы 1861 года освободили крестьян, но оставили открытым земельный вопрос. Получившим свободу крепостным раздали земельные наделы, тем не менее это не удовлетворило русское крестьянство. А Средняя Азия располагала бесценными в этом отношении ресурсами. Недовольным крестьянам земельная колонизация предоставляет перспективы, которые многим из них покажутся интересными. За русской армией следуют легионы крестьян, обосновывающихся на землях, которые завоеванные народы вынуждены им отдать. Это обещает новые проблемы в будущем, но в 1867–1868 годах колонизация завоеванных земель способствует увеличению преимуществ от отмены крепостного права. Экспансия происходит не только в направлении Афганистана. В то же время Россия выходит к Тихому океану, утверждаясь на Амуре и в Уссурийском крае. Правда, параллельно с этим прогрессом в Азии Александр II принял в 1858 году решение, противоречащее всякой русской традиции: продал американцам Аляску, где Россия уже утвердилась. Эту сделку, которая подвергнется серьезной критике, Александр будет оправдывать экономическими мотивами: в российскую казну, опустошенную Крымской войной, вольются 7 миллионов долларов; эти «обледенелые земли» не кажутся по-настоящему нужными России, в то время как планируемое продвижение в Азии требует новых ресурсов. Чтобы понять решения Александра II, его колебания относительно выбора союзов, нужно рассмотреть их в перспективе его действий в Европе и завоеваний. В Европе Россия еще страдает от поражения в Крымской войне, ей не удается – и не удастся – добиться пересмотра ограничительных условий, навязанных ей на Востоке, а в своей стратегии союзов, в которой союз с Францией служил ей после Парижского конгресса главным ориентиром, она постоянно сталкивается со сговором между Францией и Польшей. Экспансия в Азии и на Тихом океане способствуют возвращению ей статуса великой державы. Даже продажа Аляски – часть ее политики по возвращению этого статуса. Договариваясь с Америкой, которая сразу же после окончания Войны за независимость выразила желание приобрести территории, занятые Россией (она также получит русские колонии в Калифорнии), Россия содействовала установлению русско-американской дружбы. А англо-американское соперничество, в то время очень острое, подталкивало Горчакова к налаживанию тесных связей с Америкой.

К концу 1860-х годов, в эпоху изменения европейского равновесия, внимание всех стран привлекает возрастающее немецкое могущество. В России общественность размышляет о Европе, где набирает силу Пруссия. В тот момент русская пресса пользуется преимуществами более либерального климата, и серьезные журналы предоставляют обществу площадку для настоящих дебатов и столкновения идей. «Колокол» Герцена, «Русский вестник», «Московские новости», «Вестник Европы» публикуют серьезных авторов. Например, Каткова, в молодости близкого к Бакунину и Герцену, а затем занявшего более консервативные позиции. Катков критикует пропрусскую политику Горчакова, находя ее опасной для России и славянства. Он пользуется значительным успехом у читателя, который разделяет точку зрения, выраженную полемистом, и, как и он, скорее склоняется к идее сближения с Францией. Российские чиновники становятся приверженцами поддержки Германии в противовес этому мнению в связи с определенным разочарованием Горчакова. Он постоянно отстаивал идею соглашения с Францией, демонстрировал ее логичность, но он же был уязвлен молчанием Наполеона III в ответ на его просьбу о пересмотре статей Парижского договора, хотя бы в отдаленной перспективе. Это объясняет, почему в итоге он примкнул к позиции Александра II с его ориентацией на Пруссию. Во Франции очень быстро ощутили последствия разочарования в ней России. Пруссия получила от Александра II обязательство, что Россия сохранит нейтралитет в случае франко-прусского конфликта.

Однако незадолго до этого в дружбе между Францией и Россией наступило временное улучшение. Поводом для него послужила Всемирная выставка, прошедшая в Париже в 1867 году. Наполеон III пригласил на нее Александра II, который приехал в Париж тем более охотно, что, помимо стремления эффектно продемонстрировать добрые отношения между двумя странами, русский император и его канцлер питали одну тайную надежду. Осознавая ловушку, в которую Франция попала в Мексике, они пришли к заключению, что в столь трудной ситуации Наполеон III будет более склонен принять во внимание давнюю российскую просьбу о пересмотре статей 1856 года. К тому же в Петербурге думали, что перспектива русско-прусского союза в момент, когда возрастающее могущество Германии беспокоило Францию, также способна повлиять на непреклонную позицию Наполеона III. Александру и сопровождавшим его сыновьям, наследнику Александру и великому князю Владимиру, оказали во Франции пышный прием, но политических инцидентов избежать не удалось. При проезде русского императора собрались польские манифестанты или сочувствующие делу Польши, освистали императорскую карету с криками: «Да здравствует Польша!» Еще более серьезный инцидент случился 6 июня. Когда Александр II и Наполеон III возвращались с военного парада, на котором первый присутствовал вместе с королем Пруссии, один за другим раздались два выстрела, со всей очевидностью – в русского императора. Они не достигли цели, оба императора сохранили невозмутимость, но Александр II сделал отсюда выводы. Стрелял молодой поляк. Почему же, думал Александр, французские власти не приняли необходимых предосторожностей и поляки, столь многочисленные в столице Франции и столь живо проявляющие ненависть к России, не находились под наблюдением? Почему их не удалили из столицы на время визита русского императора? Эта грубейшая оплошность отнюдь не способствовала сближению Парижа и Петербурга. К тому же Александр II заметил, что принимающая сторона не восприняла ситуацию трагически, по крайней мере не до такой степени, как он ожидал. Он думал, что несостоявшегося убийцу приговорят к смерти (как поступили бы в России), и собирался затем великодушно попросить о его помиловании, чем надеялся способствовать дальнейшему сближению двух стран. Но стрелявший был приговорен лишь к тюремному заключению, столь короткому, что пресса объявила о его скором освобождении одновременно с известием о приговоре. Александр II не смог проявить великодушие. К тому же защитник стрелявшего сказал на суде, что поступок мученика за Польшу понятен, и просил о снисхождении. Это еще сильнее убедило Александра в несерьезном, даже лицемерном характере любезностей, которые расточал ему французский император. Визит, теоретически способный, как рассчитывал русский император, укрепить ослабевшие дружественные связи, а то и содействовать повороту российской политики в сторону Франции (на что еще не оставлял надежды Горчаков), лишь снова углубил разрыв, с начала десятилетия не перестававший углубляться между двумя странами, которые, казалось, все должно объединять.

Стоит ли при таких обстоятельствах удивляться обязательству России сохранять нейтралитет в случае франко-прусского конфликта? И тому, что в 1870 году, накануне войны, Александр II не обращал внимания на отчаянные призывы Наполеона III? Ухудшение отношений между двумя странами уже приняло необратимый характер. В июле 1870 года, когда Франция объявила Пруссии войну, Россия, как и обещала, заявила о своем нейтралитете и предостерегла Австрию от всяких попыток помощи Франции.

В ходе войны Александр II без колебаний проявлял пропрусские симпатии, приветствовал победы Пруссии и даже отправил туда врачей, медсестер и нескольких офицеров, что не совсем соответствовало провозглашенному Россией статусу нейтрального государства. Тьер сделал несколько попыток повлиять на позицию России. Он даже приехал в Петербург, чтобы привлечь русских на сторону французов, но напрасно. Сразу после седанского поражения Франция попросила Россию умерить немецкие требования, но и этот призыв не был услышан. Посол Франции в России маркиз де Габриак объяснил Жюлю Фавру в письме от 19 февраля 1871 года: «Нам не стоит ничего ждать от России… Если эта страна нейтральна, если нейтралитет страны благоприятствует Франции, то нейтралитет императора благоприятствует Пруссии. А страной управляет именно император Александр».

У Александра II накопилось к Франции много претензий, часто застарелых. Он вменял ей в вину 1812 год, пожар в Кремле, Парижский договор, смягчения которого столько раз пытался добиться с помощью Франции. В 1871 году поражение Франции стало для Александра реваншем за Севастополь и договор 1856 года. Эти чрезмерные чувства по-настоящему не разделялись ни его близкими, ни русским обществом. Несмотря на свою обиду, Александр II все же смог воспользоваться ситуацией, сделав шаг, вызвавший горячее одобрение всей страны. Сразу же после Седана он предложил Совету министров, чтобы Россия по собственной инициативе объявила недействительными те статьи Парижского договора, которые она оспаривала. Сначала министры отреагировали на это не совсем дипломатическое предложение холодно. Милютин предложил провозгласить недействительной только статью о нейтралитете Черного моря. Как настоящий дипломат, Горчаков нашел более умеренный способ действий. Россия передаст подписавшим договор сторонам ноту, где сопоставит собственное постоянное соблюдение всех положений договора и вольное отношение других сторон ко множеству пунктов того же текста. Вывод, следовавший из этой демонстрации, очевиден: Россия не может более соглашаться быть единственной страной, соблюдающей договор, который нарушают другие государства. Отныне она не признает своих по нему обязательств. Порту информировали, что Россия теперь не считает нужным отказываться от флота и военных сооружений на Черном море. Для нее больше не существует договора 1856 года. Это решение взбудоражило русскую общественность. Она приветствовала возвращение России на Черное море, требовала начала строительства кораблей для отправки туда, поскольку в стране их не хватало, и вся пресса единодушно восхваляла гений Горчакова. Не добился ли он блестящей победы, вернув России утраченный престиж, не потеряв ни одной жизни и не произведя ни одного выстрела из пушки? Англия выразила протест против одностороннего российского демарша. Но Бисмарк, не желая задевать Россию, хотя изменение, производимое в международном порядке этим решением, его возмущало, предложил собрать все заинтересованные стороны на конференцию в Лондоне. Конференция состоялась в марте. Ее участники выразили сожаление, что Россия действовала в одностороннем порядке, предварительно не проконсультировавшись с остальными заинтересованными сторонами, но не отменили ее решения, что было закреплено в конвенции от 13 марта 1871 года.

С 1871 года отношение России к Франции постепенно меняется. Все возрастающая мощь Пруссии, которую она только что продемонстрировала на поле боя, начинает беспокоить Россию. Несмотря на это, о перекройке союзов сложно думать, пока Франция снова кажется одержимой своими революционными демонами. Падение империи, Парижская коммуна – их проявления, неприемлемые для России. И в этот момент Александр II возвращается к идее Священного союза: «Монархии должны объединиться против революции». Но как только французское правительство начинает преследования коммунаров и требует их высылки из стран, где они нашли убежище, Александр II решает, в согласии с Бисмарком, поддержать восстановление порядка.

В очередной раз взгляды Александра и общественности России расходятся. По мнению Александра, для борьбы с революционной угрозой и создания противовеса прусской мощи нужно опереться на Австрию. В глазах Горчакова и русского общества самым верным союзником России в борьбе против германского могущества и политических беспорядков может стать Франция, восстановившая республику. К тому же Горчаков думает, что Пруссия и Австрия могут вступить в союз, что Берлин может купить сближение с Веной, поддержав ее амбиции на Балканах. Но, как подчеркнул де Габриак, повелитель русской внешней политики – Александр, и Горчаков должен будет согласиться с его намерением построить трехсторонний союз с Веной и Берлином. Александр II посещает в 1872 году Берлин, а в следующем году Вену. После Крымской войны это его первый контакт с Австрией, которую он всегда обвинял в предательстве России. Без сомнений, сближение с Веной происходит в атмосфере двусмысленности и неопределенности. Понятно, почему его результатом становится расплывчатый документ о «Союзе трех императоров», скрывающий соперничество и недосказанность. Петербургу и Вене прежде всего интересны Балканы, каждая сторона рассчитывает на этот союз, дабы помешать другой занять там господствующие позиции, и обе надеются их приобрести с помощью Германии. Берлин, со своей стороны, намерен воспользоваться соперничеством двух других членов союза, чтобы развить наступление на европейской шахматной доске, а это не нравится Александру II, чей взгляд также устремлен на Европу. С 1874 года Германская империя с обеспокоенностью констатирует восстановление позиций Франции и решает остановить этот процесс. На следующий год, видя, как Россия занята в Азии, Бисмарк думает, что она не проявит реакции на военные действия в Европе. Но извещенный о его планах Мак-Магоном Горчаков предупреждает Бисмарка, что Россия не согласится с нападением на Францию. Русский император по дороге в Эймс останавливается в Берлине и без обиняков говорит Вильгельму I, что Россия готова поддержать Францию. Германский император клянется своему племяннику, что у него нет относительно нее никаких враждебных намерений. Но речи Александра его шокировали. Как Россия могла защищать страну, в которой дух революции представляет постоянную опасность и которая к тому же столь привязана к Польше? Расстановка сил в Европе тогда несколько изменилась. Россия 1875 года, следуя воле Александра II, остается верной своей германской ориентации, но не может не замечать растущей немецкой агрессии, то есть немецкой угрозы. С тех пор она осознает необходимость пересмотра своих отношений с Францией. Но, как всегда, возникает балканский вопрос.

Новая война началась в 1875 году на Балканах. Народные восстания вспыхивают в Боснии и Герцеговине, а несколько месяцев спустя их примеру следует Болгария. Османская империя прибегает к хитрому способу разъединения своих противников, умиротворив первых и жестоко раздавив Болгарию. Александр II решает реагировать. В 1875 году Османская империя – уже не та держава, с которой Россия столько раз воевала. Ей приходится в период своего ослабления противостоять национальным движениям, требующим теперь независимости, а не только уважения их прав или автономии, то есть для империи речь уже идет о выживании. Европейские державы должны занять какую-то позицию. Чего они хотят? Спасти Османскую империю? Разделить между собой ее останки? Как помешать некоторым государствам, например России, сделать это? Кто больше всего выиграет от падения империи? Англия опасается, что Россия захватит Константинополь, а затем выйдет к Персидскому заливу и Суэцкому каналу. Вена, со своей стороны, боится, что Россия станет содействовать созданию на своих границах большого славянского государства (Сербия-Черногория-Босния-Герцеговина), которое будет находиться под русским влиянием. Наконец, Пруссия хочет притормозить развитие России, подталкивая ее к войне и подстрекая Австрию ее разжечь. Изолированная в этой картине, испытывающей влияние противостоящих амбиций, Франция не способна вести собственную игру – она вынуждена разрешать свои многочисленные внутренние проблемы, а Россия, поддержавшая ее против Германии, считает, что та должна в ответ помочь ей на Балканах.

Болгария была раздавлена, и Александру пришлось вмешаться. Сначала он принял участие в попытках примирения, объединивших все европейские государства. Но 15 июня 1876 года Черногория, а затем Сербия объявили войну Османской империи, началась славянская война, ставшая 7 апреля 1877 года русско-турецкой. Русское общество положительно отнеслось к этой войне в едином мощном порыве славянской солидарности. Славянофильское движение, развившееся в первой половине XIX века, прежде всего основывалось на религии, но во второй половине века оно приобретает политический характер и предлагает монархии целую идеологию. О солидарности славянских народов, особенности их исторической судьбы говорят лучшие умы – Вяземский, Данилевский, Достоевский. И война 1870-х годов рассматривается русскими как повод для проявления этой солидарности, подтверждения особенной судьбы славян. Горящая энтузиазмом молодежь устремляется на вербовочные пункты, желая сражаться рядом с братьями-славянами. Россия еще не вступила в войну, но отовсюду стекаются добровольцы, а пожертвования от русских всех социальных категорий для облегчения материальных проблем балканских братьев свидетельствуют о том, что это движение охватило всю Россию. Александр II разрешит молодым офицерам принять участие в сражениях, хоть это и является прекращением нейтралитета, которого Россия еще официально придерживается.

После того как Россия вступает в войну, ее войскам удается сломить сопротивление Османской империи и дойти до Константинополя. Побежденный султан попросит перемирия, и 3 марта 1878 года в Сан-Стефано будет подписан мирный договор, закрепляющий полную победу России и глубокое изменение расстановки сил в Европе. Османская империя не имеет там больше никакого влияния, а ее границы пролегают на подступах к Константинополю. Россия получает свободу судоходства в черноморских проливах в мирное и военное время, Бессарабию, крепости на границе с Азией и значительную контрибуцию, которую турки безуспешно попытались оспорить.

Этот договор, с энтузиазмом встреченный в России и на Балканах, плохо приняли в Европе, где большинство государств, в том числе и Франция, обличали его «непомерные условия». Образование большой Болгарии не устраивало ни Лондон, ни Вену, и в обеих странах неудовлетворенность вылилась в военные приготовления. Перед лицом такой реакции, которая создавала угрозу европейской войны, Александр II согласился на пересмотр статей Сан-Стефанского договора, который состоялся на Берлинском конгрессе начиная с 13 июня. Конгресс, где Россия одна противостояла мощной коалиции, внес поправки в Сан-Стефанский договор. Представителям России, Горчакову, Шувалову, барону Убри, не удалось отстоять единство Болгарии, а Дизраэли, выразитель английских претензий, торжествовал. Раздел страны был официально закреплен, как хотел Лондон. Берлинский договор сохранял независимость Сербии, Черногории и Румынии, что означало успех России, но часть русского общества во всеуслышание говорила о предательстве. Славянофилы заявляли, что «этот позорный договор» является триумфом Англии, которая таким образом обеспечила себе доминирующие позиции на Среднем Востоке. Германию называли врагом России. Враждебность к ней русских проявилась в ходе проведения границ, когда они стали упрекать немцев в вызывающем поведении. У этой враждебности имелись и экономические причины. В 1879 году Бисмарк начал проводить протекционистскую политику (повышение таможенных пошлин и резкое сокращение импорта), которая нанесла ущерб интересам России. Два государства столкнулись в «таможенной войне», и русские думали, что ее цель – заставить их страну заплатить за преимущества, завоеванные на Берлинском конгрессе. В восприятии русских Бисмарк становится врагом России. Горчаков пишет императору: «Рассчитывать на этот союз – чистая иллюзия». России необходимы другие союзники. Где их найти? Не пора ли обратиться к Франции? Но та боялась, что, поддерживая Россию, разозлит Германию. Таким образом, час франко-русского сближения еще не настал.

Поэтому Россия, находясь в изоляции, должна была, вопреки горькому осознанию, что Германия ей враг, вернуться к этой своей «союзнице-сопернице». Несмотря на протекционистские меры Бисмарка, Германия представляла собой необходимый рынок для российского сельского хозяйства и снабжала его оборудованием. После долгих колебаний и приостановки отношений на несколько месяцев Александр II решился протянуть руку своему дяде. Он написал ему, и императоры встретились в Александрово в сентябре 1879 года. Русский император хотел заключить новое соглашение с Германией, Бисмарк поставил условием присоединение к нему Австрии. России этого не хотелось, хоть она и видела тут одно преимущество – предотвращение австро-английского союза против России. Ей повезло, что Дизраэли, который крайне враждебно к ней относился, уступил тогда свое место Гладстону. Но на Россию давил Бисмарк, требуя быстрого подписания договора о тройном союзе. Желая убедить Петербург, он предложил, чтобы участники союза разделили Балканы. Россия уступила воле «железного канцлера». Она сделала это сразу же после кончины Александра II. Его сын и наследник примкнул к тройному союзу в июне 1881 года, продолжая таким образом стратегию союзов, которой его отец всегда отдавал предпочтение, несмотря на множество неудач и разочарований.

Когда Александр II взошел на трон, он столкнулся с катастрофической ситуацией – с поражением в Крыму, самым унизительным, какое претерпела современная ему Россия, с деморализованной страной, неуверенной в своей способности сохранить территориальную целостность. Какое преображение произошло к моменту смерти Александра! Страна вернула себе престиж, ее территория расширилась, она также приобрела новые сферы влияния и союзников. Да, Франция, внимания которой продолжала искать Россия, в числе ее союзников не фигурирует, но множество факторов способствуют тому, чтобы франко-русские отношения изменились. В 1856 году Франция обладала неоспоримым авторитетом и господствовала над Россией. В 1881 году соотношение сил сместилось. Россия доминирует над Францией, пока еще нестабильной и озабоченной возрастающим у ее границ могуществом Германской империи.

Глава 11. Долгожданный союз!

Империя, которой Александру III предстояло править в 1881–1894 годах, была огромна, но во многих отношениях уязвима, и новый монарх это осознавал. Противостояла его империи своего рода коалиция, состоявшая из Австро-Венгрии и Германии, напоминавшая ту, что навязала ей унизительный Берлинский договор 1878 года. Англия, со своей стороны, следила за действиями России в Средней Азии и у границ Афганистана, опасаясь, что она будет продвигаться в сторону Индии. К этим традиционным соперникам России добавлялась неопределенность отношения Германии, ставившей одновременно и на Союз трех императоров, заключенный в 1873 году, и на союзный договор 1879 года с империей Габсбургов, направленный против России. Россия, несомненно, способствовала строительству Германской империи, закрывая глаза на аннексию Шлезвиг-Гольштейна, затем оставаясь пассивным наблюдателем за разгромом Австрии и, наконец, после Седана, отказываясь смягчить требования победителя. За объединение Германии ответственность нес не только Горчаков. Ее делила с ним королева Виктория, да и сам Наполеон III до 1870 года сквозь пальцы смотрел на германские притязания. Через десять лет после образования империи Бисмарка Россия столкнулась с ее экономическими амбициями. Немецкая промышленность составляла мощную конкуренцию российским промышленным проектам, а повышая таможенные тарифы, Германия перекрывала ввоз российского зерна. Государственный бюджет России страдал от этого тем более, что на него уже легли тяжким грузом издержки на Балканскую войну. Россия заплатила за нее дорого: обесценившимся рублем, галопирующей инфляцией, наступлением финансового кризиса. Бунге, замечательный министр финансов при новом монархе, приступил к работе над восстановлением экономики. Александр III видел слабости империи. Да, русско-турецкая война показала, что Россия остается великой державой, но она же продемонстрировала, что у страны нет средств на поддержание данного статуса. Унизительный Берлинский договор и финансовые затруднения со всей очевидностью свидетельствовали об этом.

В 1879 году Горчаков, фактически отошедший от дел в министерстве, рисовал положение империи не в самых радужных тонах. Он констатировал изолированность своей страны и непрочность всех ее альянсов. «Соглашения трех императоров более не существует вследствие действий двух германских союзников», – писал он Новикову 4 февраля 1879 года. Он знал, что немецкие дипломаты вместе с австрийцами и англичанами голосовали против России в комиссиях по исполнению решений Берлинского конгресса, и считал, что не может опираться на Францию, внутреннее положение которой его тревожило.

Его преемник Николай Гирс, первоначально исполнявший обязанности министра, попытался вывести Россию из изоляции, обеспечив ее средствами для защиты своих завоеваний через участие в Союзе трех императоров, на который он ориентировался. Гирс, чье имя неразрывно связано с великим франко-русским союзом конца XIX века, на первый взгляд казался бесцветной фигурой. Но тех, кто не привык полагаться только на впечатление от внешности, масштаб его личности не оставлял равнодушным. Осмотрительный, трудолюбивый и смелый, когда следовало принимать решения и отвечать за последствия сделанного выбора, Гирс прошел все ступени служебной иерархии, чтобы принять наконец эстафету у непотопляемого Горчакова. Благодаря императору он сразу взял нужный тон, способствовавший созданию доверительной рабочей атмосферы. Александр III был человеком авторитарным, упрямым и убежденным в справедливости вверенной ему миссии. Гирс никогда не сопротивлялся ему, но упорно отстаивал свою позицию и, как правило, в конечном итоге брал верх.

4 марта 1881 года Гирс, тогда еще «временно управляющий» ведомством Горчакова, разъяснил в циркуляре, разосланном всем русским представителям в зарубежных странах, какой будет внешняя политика России: «Внешняя политика Его Величества будет миролюбивою по существу. Россия останется верна державам, с которыми связывают ее издавна установившиеся дружба и сочувствие, и будет отвечать взаимностью на добрые отношения к ней всех государств… Россия полагает, что ее цели тесно связаны с всеобщим миром, основанным на уважении к праву и к договорам».

Союз трех императоров, продленный 18 июня 1881 года, подтвердил раздел Польши между тремя странами-участницами. Но он не смог помешать превращению Австро-германского союза 1879 года в Тройственный союз после присоединения к нему Италии 20 мая 1882 года.

Главное преимущество Союза трех императоров, с точки зрения России, заключалось в том, что представители двух стран, подписавших договор наряду с ней, признали «европейское значение… принципа закрытия проливов Босфора и Дарданелл» и решили «сообща следить за тем, чтобы Турция не допускала исключения из этого правила в интересах какого бы то ни было правительства, путем предоставления для военных операций воюющей державы той части своей империи, которую образуют проливы». В случае войны с четвертой державой (подразумевалась Англия) Австрия и Германия обязывались сохранять нейтралитет. Наконец, Австрия соглашалась на воссоединение Болгарии и Восточной Румелии в рамках крупного славянского государства, создание которого всегда воспринималось ею в штыки. В обмен на эти уступки Россия сохраняла нейтралитет в случае вооруженного конфликта германских стран с четвертой державой и не противилась аннексии Австро-Венгрией «в момент, который она сочтет подходящим», Боснии и Герцеговины, уже занятой ее войсками. Первую свою зарубежную поездку Александр III совершил в Данциг, где встретился с Вильгельмом I, которому приходился внучатым племянником. 27 марта 1884 года Союз трех императоров был продлен еще на три года.

В Англии смерть Дизраэли, которого сменил более гибкий Гладстон, поначалу сняла напряженность в отношениях с Россией. Затем эти отношения испортились. После того как генерал Комаров в 1884 году присоединил Мерв и туркменские земли, Англия начала подозревать, что Россия хочет двинуться в направлении Герата, открывающего путь к Хайберскому проходу, а оттуда – к Индии. Угроза взятия русскими Герата в 1885 году вызвала в Англии серьезное беспокойство. Казалось бы, военный конфликт неминуем. Тем не менее Лондон и Петербург, осознававшие, какую угрозу несет война в таком отдалении от их жизненных центров, согласились на посредничество короля Дании Кристиана IX, тестя русского государя. Результатом стало русско-афганское перемирие, заключенное 10 сентября 1885 года и поддержанное Англией, затем Санкт-Петербургский протокол от 3 августа 1887 года, сохранявший за Афганистаном Зульфагарские проход и оазис, лежащие в ста десяти километрах от Герата. В ходе этого кризиса, который мог привести обе страны к вооруженному столкновению в Центральной Азии, Гирс продемонстрировал свой дар переговорщика. Министр добился договоренности, стабилизировавшей ситуацию в регионе. Он успокоил Лондон и заставил Бисмарка поддержать позицию России.

Едва удалось путем переговоров разрешить конфликт в Азии, как на Балканах разразился кризис, вызванный безрассудностью князя Александра Баттенберга, занявшего болгарский трон в возрасте двадцати двух лет. Являясь дальним родственником Александра III, его тезка, тем не менее, враждебно относился к России и намеревался вести политику без оглядки на нее. В 1881 году он захотел аннексировать Румынию. Горчаков этому помешал. Затем он попытался изменить политический строй Болгарии, приостановив действие конституции, что подрывало влияние России. Болгария, таким образом, становилась заложницей борьбы за влияние в ней между Петербургом и Веной. По-прежнему ведя себя безрассудно, Александр Баттенберг решил воспользоваться восстанием в Филиппополе (Пловдиве) и объединением Болгарии и Восточной Румелии, провозглашенным генерал-губернатором последней, чтобы объявить себя царем великой Болгарии, единство которой противоречило условиям Берлинского конгресса. Балканы балансировали на грани войны. Гирс требовал от партнеров по Союзу трех императоров выполнить свои обязательства и подавить болгарскую смуту, а Александр III организовал смещение князя, отправив в Болгарию генерала Каульбарса «помогать властям». Исход кризиса был неблагоприятен для России, потерявшей главного союзника на Балканах и попрощавшейся с мечтой о славянской солидарности. Вена порадовалась этому, а ее министр иностранных дел, граф Кальноки, в грозной речи отказал России в праве «брать на себя» управление Болгарией.

Этот кризис не только чуть не раздул пожар войны на Балканах, но и продемонстрировал хрупкость Союза трех императоров. Александр III заявил в начале царствования: «Соглашение с Австрией вовсе невозможно». В ходе кризиса он мог констатировать, что его пессимизм вполне оправдан. Союз свое отслужил, и, по мнению русского государя, продлевать его не стоило. У России оставался только один вариант: сконцентрироваться на Берлине. Гирс добился от монарха согласия на заключение перестраховочного договора с Германией, подписанного 10 августа 1887 года сроком на три года. Договор позволял еще несколько лет сохранять внешне доверительные отношения между обоими дворами. Но в 1890 году, с отставкой Бисмарка, это соглашение было расторгнуто. Преемник «железного канцлера» Каприви известил Петербург, что договор возобновляться не будет.

Впервые со времен Наполеона I России грозила полная изоляция. Где искать поддержку, как не во Франции? Могли ли представить себе такой союз русские и французские власти? На первый взгляд в глаза бросались их различия. Все, казалось, противопоставляло их друг другу. Александр III воплощал собой самодержавный строй, был убежден в его достоинствах и не питал никакого уважения к республиканским порядкам. Франция, по его мнению, клонилась к упадку. В 1886 году, когда французского посла генерала Аппера отозвали в Париж, царь заявил, что не видит никакого смысла ни в сохранении французского дипломатического представительства в России, ни в направлении русского посланника во Францию. Министр иностранных дел Гирс разделял его взгляды и называл Греви, Клемансо и Флоке «шайкой негодяев», союз с которыми стал бы настоящим самоубийством.

Во Франции к сближению относились столь же негативно. Греви безапелляционно заявил, что союз с Россией станет серьезной ошибкой, добавив, что в решающий момент русские союзники отвернутся от Франции. К тому же политический строй России, скрепленный самодержавием и православием, мог только оттолкнуть французские власти с их республиканским образом мыслей и светскостью. В обеих странах горькие воспоминания о событиях начала века способствовали сохранению враждебности, которую никто и не думал скрывать. Но в то же время позиция правителей России и Франции отнюдь не отражала умонастроения их самых влиятельных подданных. Французские предприниматели были убеждены в преимуществах сближения. В России промышленников и производителей зерна, ориентированных на экспорт, стесняли протекционистские меры Германии. А финансисты, которым Рейхсбанк Германии отказывал в ссудах под ценные бумаги, с радостью открыли для себя возможность размещать акции русских займов в Париже.

Во Франции тогда изменилось само представление о России. Кюстин описывал Россию деспотичную, отсталую, чуждую Европе. Конечно, его книга обязана своим успехом как несомненным литературным достоинствам, так и глубине содержания; тем не менее она надолго создала превратное представление о России. Но с середины века кюстиновское восприятие России сменяется образом страны с удивительной историей, бурной, но способной зачаровать читателя, а главное, писателя. Этой переменой мы обязаны прежде всего Мериме. Он выучил в молодости русский язык и питал страсть к прошлому России и к русским писателям. Будучи историком, он посвятил вполне профессиональное, хорошо документированное научное исследование Лжедмитрию. А его перевод русских авторов, особенно Гоголя, имел громкий успех. Тремя десятилетиями позже Эжен-Мельхиор де Вогюэ последовал его примеру, представив в «Русском романе» Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского и Толстого. Французские читатели живо заинтересовались такой Россией, тем более им близкой, что Анатоль Леруа-Больё в то же самое время предложил им гораздо более полную картину этой страны, чем у Кюстина. «Царская империя и русские», затем «Франция, Россия и Европа» познакомили французскую общественность со страной, близкой Европе и близкой Франции, которая тогда находилась в поисках надежного союзника. Стоит добавить, что «Ревю де дё монд», самый авторитетный французский журнал, издававшийся с 1829 года, уделял значительное место авторам, рассказывавшим о России и анализировавшим ее, и Анатоль Леруа-Больё бывал частым гостем на его страницах. Благодаря этим совместным усилиям французы познакомились с Россией, и установилась атмосфера, благоприятная для союза с этой могучей страной.

Возможность франко-русского альянса, которая мобилизовала общественное мнение, военные и деловые круги обеих стран и необходимость которой ощущалась в Петербурге, пожалуй, не менее остро, чем в Париже, тем не менее, оказалось сложно реализовать на практике. Тому есть масса причин. Прежде всего тогдашняя ситуация в Европе. Россия после Берлинского конгресса утратила авторитет, Александр III сосредоточился на ее экономическом развитии, но столкнулся с серьезными проблемами. Чтобы выправить состояние государственных финансов, уменьшить бюджетный дефицит, поддержать рубль, министры финансов Вышнеградский и Витте воспользовались хорошими урожаями 1887–1889 годов. При этом они поставили перед крестьянами непосильные задачи, приведшие к истощению земель и людей, а подати продолжали расти. Результатом этих мер стало оздоровление финансов, достигнутое в 1888 году. Но их последствия для общества оказались трагическими. В 1891 году России пришлось столкнуться с аграрной катастрофой и голодом; в 1892 году пришла холера, а увенчали всё массовые волнения. Александр III сделал отсюда вывод, что Россия нуждается в мире. Но именно в этот период в Европе происходило размежевание стран на противоборствующие лагери. Германия поддерживала АвстроВенгерскую империю, главного врага России на Балканах. Та же Германия с XVIII века была привилегированной союзницей России. Александр III хотел одновременно и спасти альянс с Германией, и вступить в союзнические отношения с Францией, что представляло собой практически немыслимую затею.

В 1887 году балканский кризис привел Европу на грань войны; угроза была устранена, но причины ее сохранились. Восшествие на болгарский трон в 1888 году Фердинанда Саксен-Кобургского нанесло удар по престижу России, которая оспаривала его право на престол, поскольку его избрание не одобрил султан, как требовал Берлинский договор. И мог ли Александр III радоваться тому, что на трон, охраняемый Россией, взошел внук Луи-Филиппа? Он приложил тогда все усилия, чтобы избежать конфронтации с Веной и спасти таким образом мир. В основе конфликта вновь лежал германский вопрос, по-прежнему являвшийся приоритетным для России. Леруа-Больё отмечал в 1888 году: «Если в Санкт-Петербурге и сохранилась какая-то традиция со времен Семилетней войны, то это положительное отношение к альянсу с Пруссией».

Смерть Вильгельма I, безусловно, изменила ситуацию. Бисмарк, хотя и сохранял какое-то время свой пост, плохо ладил с новым монархом, а еще хуже – с генштабом, стремившимся к превентивной войне с Россией, которая воспрепятствовала бы ее подъему. Россия не могла не знать об этом, тем более на фоне таких сигналов, как «таможенная война» и ухудшение дипломатических отношений. К тому же в феврале 1888 года достоянием общественности стал секретный австро-германский договор от 7 октября 1879 года. «В случае, – гласил договор, – если бы одна из обеих империй, вопреки ожиданию и искреннему желанию обеих высоких договаривающихся сторон, подверглась нападению со стороны России, то обе высокие договаривающиеся стороны обязаны выступить на помощь друг другу со всею совокупностью военных сил своих империй… Если бы одна из высоких договаривающихся сторон подверглась нападению со стороны какой-либо другой державы, то другая высокая договаривающаяся сторона настоящим здесь обязуется не только не оказывать помощи нападающему против своего высокого союзника, но соблюдать по меньшей мере благожелательный нейтралитет по отношению к своему высокому договаривающемуся соучастнику». Как Россия могла игнорировать столь враждебное к себе отношение?

Тем не менее обе стороны предпринимали шаги по преодолению разногласий. Это были протокольные встречи Александра III и Вильгельма II. Бисмарк и Гирс готовили продление перестраховочного договора 1887 года, чему германский генштаб стремился помешать. Александр III, невзирая ни на что, оставался приверженцем союза с Германией, поскольку она являлась главным экономическим партнером России. Несмотря на все колебания внешнеполитического курса, Германия по-прежнему закупала в больших количествах пшеницу у России и на 80 % обеспечивала ее импорт промышленных товаров.

Отставка Бисмарка 20 марта 1890 года положила начало периоду неопределенности. Какой будет новая ориентация Германии? На другой день кайзер принял русского посла Павла Шувалова, чтобы уверить того в приверженности к сохранению курса, проложенного Бисмарком, и в своем желании продлить договор. Гирс и русский монарх два месяца ждали конкретизации этих предложений. Но в Берлине генштаб стремился убедить нового канцлера Каприви, что обстоятельства благоприятствуют превентивной войне, и Каприви благосклонно относился к такого рода высказываниям. Он считал, что германо-русское соглашение противоречит обязательствам, взятым в рамках Тройственного союза, что Германии стоит задуматься о включении в этот союз Англии и Румынии. Гирс не знал, что Каприви уже объявил кайзеру о своем намерении отказаться от любых соглашений с Россией. Когда немецкий посол Швейниц вернулся в Петербург, ему не дали полномочий подписывать какое бы то ни было соглашение. Гирс трижды – 31 марта, 14 мая и в сентябре – требовал продления договора и трижды получал отказ. Тогда, всячески стремясь к компромиссной договоренности, пусть даже отличной от соглашения 1887 года, он поручил Шувалову предложить Вильгельму II пересмотреть свою позицию, чтобы сохранить согласие по Балканам и подтвердить закрытие Босфора и Дарданелл. Получив отрицательный ответ на это предложение, он выдвинул другое: отказаться от статьи о Болгарии или осуществить простой обмен нотами. Каприви больше не реагировал, и Гирс сделал вывод, что с уходом Бисмарка похоронена и сама мысль о союзе с Россией. Наблюдая за поведением Вильгельма II, он убедился, что тот хочет прежде всего объединить Германию, Австрию и Англию, чтобы ослабить Россию.

Несмотря на это, Александр III долго не решался заключать договор с Францией. Но в 1890 году, когда по распоряжению французского правительства в этой стране были арестованы русские эмигранты, подозревавшиеся в подготовке к совершению терактов, отношение царя изменилось. И успех русских займов во Франции тому способствовал. Еще в 1889 году, получив сообщение о стычке казаков, занявших форт на побережье Джибути, с французскими войсками, Александр III постановил, что дело не стоит его внимания, и на франко-русских отношениях инцидент не сказался. Явный признак стремления уважительно относиться к Парижу. Затем премьер-министр Фрейсине при посредничестве посла Лабулэ предложил царю подумать о союзе. И, невзирая на сдержанность Петербурга, попросил пригласить в августе 1890 года генерала Буадефра, заместителя начальника генерального штаба, в Нарву на маневры русской армии; Вильгельм II и Каприви должны были на них присутствовать. Этот проект так и не осуществился, Александр III еще колебался. В следующем году идею подхватил Александр Рибо. Тем временем царь ознакомился с речью Теофиля Делькассе, выступившего в Национальном собрании за создание франко-русского союза. Перестав тянуть время, Александр дал наконец свое согласие, и 23 июля французская эскадра под командованием контр-адмирала Жерве стала на якорь напротив российской столицы и оставалась там до 4 августа. Царь на борту своей яхты, в окружении членов августейшей семьи в полном составе, выслушал с непокрытой головой «Марсельезу», запрещенный в России революционный гимн. Все отныне благоприятствовало переговорам. Впрочем, начались они, по сути, еще в марте, когда Гирс поручил послу Российской империи в Париже информировать французское правительство о том, что Россия заинтересована в союзе. В июле прибытие французской эскадры в Кронштадт показало, что время осторожного прощупывания почвы прошло. Германия, наблюдавшая за происходившим в Кронштадте, тем не менее, не воспринимала всерьез намечающееся сближение. Каприви заявил с трибуны рейхстага: «У царя миролюбивые намерения».

При этом Гирс считал необходимым ограничить развитие отношений между двумя странами определенными рамками. Одному дипломату, поинтересовавшемуся его мнением по этому поводу, он ответил: «Царь желает мира. Французы ошибаются, если думают, что Россия окажет им содействие в случае войны, имеющей своей целью лишь возвращение Эльзаса-Лотарингии».

5 августа, когда французская эскадра покинула Кронштадт, Александр III согласился с тем, что Франция и Россия обязуются, путем обмена письмами, вмешаться в случае угрозы миру или если одной из двух стран грозит вторжение на ее территорию. Формулировки еще оставались расплывчатыми. 15 августа Моренгейм и Рибо обязались посредством обмена нотами «совещаться между собой по каждому вопросу, способному угрожать всеобщему миру»: «В случае, если мир оказался бы действительно в опасности, и в особенности в том случае, если бы одна из двух сторон оказалась под угрозой нападения, обе стороны уславливаются договориться о мерах, немедленное и одновременное проведение которых окажется в случае наступления означенных событий необходимым для обоих правительств».

В процитированной здесь ноте не упоминалась возможность военного дополнения к соглашению, но эта идея продвигалась с самого начала. Гирс выступал против нее, опасаясь, что военная конвенция окончательно расстроит русско-германские отношения, сохранение которых оставалось его главным приоритетом. Он боялся также, что военная конвенция пробудит в Александре III, настроенном до тех пор миролюбиво, воинственные чувства. Но эта идея увлекла Александра III, который попытался убедить Гирса в ее достоинствах. Мощь Германии заставляла к тому же задумываться о внезапном нападении. Поэтому 17 августа 1892 года генерал Буадефр со стороны Франции и генерал-адъютант Обручев, начальники генштабов соответствующих стран, разработали проект военной конвенции. По ее условиям, в случае мобилизации войск стран Тройственного союза Франция и Россия должны были отреагировать на это мобилизацией своих сил. Это обязательство не действовало, если речь шла об одной Австрии. При нападении Германии и Италии на Францию или Германии и Австрии на Россию стороны гарантировали друг другу взаимопомощь. В случае мобилизации Франция обязывалась выдвинуть к границам 1 300 тысяч человек, Россия – 700–800 тысяч.

Сразу после подписания конвенции Александр III принял генерала Буадефра и предупредил, что текст ее должен оставаться в тайне; он угрожал даже объявить ее недействительной в случае разглашения. Главной целью Александра III было сохранение мира. Он утвердил конвенцию, но явно не торопился, поскольку сделал это лишь в декабре 1893 года.

Царь тянул время, но к сближению с Францией его подталкивало прогрессирующее ухудшение русско-германских отношений, о чем свидетельствовали рост таможенных тарифов и принятое Берлином решение увеличить численность своих вооруженных сил в мирное время. Побуждали его к этому и общественность России, приведенная в восторг кронштадтскими торжествами, и, наконец, настойчивость президента Казимир-Перье. Тот, в свою очередь, ратифицировал конвенцию 4 января. Гирс комментировал: «Мы подписали соглашение с Францией, но с Францией мирной. Мы хотим только одного: мира. Мы сообщили французам, что согласие будет мирным, или его не будет вовсе». Да, Гирс был прав, надеясь, что благодаря союзу будет сохранен мир, но на деле во время его заключения угроза конфликтов в Европе все нарастала, а пропасть между противоборствующими блоками углублялась.

Первым результатом создания Антанты для России стало сделанное столичным митрополитом объявление о снятии анафемы, провозглашавшейся Франции с 1812 года на рождественских богослужениях во всех церквях епархии. Для глубоко религиозной страны это послужило серьезным сигналом.

Тройственный союз беспокоило франко-русское сближение, что бы ни говорил об этом Каприви двумя годами ранее. Александр III, сознавая это, попытался развеять опасения эффектным жестом. 4 марта 1894 года он с большой помпой отправился в посольство Германии на прием по случаю национального праздника. Раньше он такого не делал, его поступок заметили и оценили. Но этого было недостаточно, чтобы замедлить ухудшение отношений с Берлином.

На протяжении нескольких лет Россия, как и Германия, неслыханными темпами наращивала военный потенциал, участвуя, таким образом, в гонке вооружений, изменившей облик Европы. Военный министр генерал Ванновский с успехом изыскивал средства на это у своего коллеги, министра финансов Вышнеградского. Результат впечатлял. Русская армия стала тогда крупнейшей в мире, насчитывая 800 тысяч штыков под боевыми знаменами, а в случае всеобщей мобилизации их численность надлежало довести до трех с половиной миллионов. Модернизация боевой техники, набор и профессиональная подготовка большого количества офицеров легли почти непосильным бременем на бюджет России. Но могло ли быть по-другому, если Германия располагала более чем 700 тысячами человек на действительной военной службе и ежегодно увеличивала свой военный бюджет? Прибавим к этому и Австро-Венгерскую империю, пусть даже численность ее вооруженных сил уступала германской. России угнаться за двумя флагманами Тройственного союза было тем сложнее, что рубль стал жертвой спекуляций, устроенных берлинскими и венскими биржевиками, что являлось еще одним признаком нервозности немцев.

Приходится признать, что стремление России наращивать в невиданных масштабах свою военную мощь, как и заключить союз с Францией, было продиктовано беспокойством, перерастающим в уверенность, что Германия готовится к нападению. По возвращении из Берлина в 1887 году Александр III старался убедить себя и окружающих в мирных намерениях Тройственного союза. Но с годами, и не без участия генштаба, император, хотя и повторял это утверждение, выглядел все более озабоченным. Он понимал уже, что Австрия жаждет спровоцировать конфликт на Балканах и втянет в него свою союзницу Германию. Осознавал он и то, как сложно обороняться его империи, самой большой по площади в мире.

В конечном итоге Александр III желал по-прежнему сохранить и мир[10], и прогерманскую ориентацию династии. В то же время, констатируя растущую мощь Германии, он наделил свою страну средствами противостоять ей, проводя политику масштабного вооружения и затевая франко-русский союз. Но он по-прежнему внимательно следил за тем, чтобы этот союз не сказался на русско-германских отношениях, о чем свидетельствует завеса тайны, окутывавшая военную конвенцию и двустороннее соглашение. Следил Александр III и за тем, чтобы Франция не ожидала от России никаких обязательств по вопросу Эльзаса и Лотарингии. Наконец, характерной чертой его политики являлось то, что, в отличие от всех своих предшественников, начиная с Петра Великого, он не пытался расширить территорию России. Да, в Средней Азии он был вынужден упрочить позиции России перед лицом Англии, чтобы добиться соблюдения условий протокола 1885 года о демаркации границ с Афганистаном. Но его окружение, генштаб с генералами Скобелевым, Куропаткиным и Обручевым, как и некоторые представители интеллигенции, выразителем настроений которых служил тогда Катков, выступали против его осторожности. Все доказывали, что Россия должна расширять сферу влияния за пределы империи, чтобы сделать Англию, опасающуюся подвергнуть угрозе свои индийские владения, сговорчивее с ней в Европе. Александр III сопротивлялся этому нажиму. В 1892 году его волю к миру укрепили не только эпидемия холеры, докатившаяся с неспокойных окраин до самого сердца России, но и финансовые затруднения. Витте, став министром финансов, вынужденно запустил печатный станок, чтобы наполнить опустевшую государственную казну. Таким образом, все способствовало тому, чтобы умерить экспансионистские аппетиты военных кругов и националистов. Правда, в 1892 году на Памире произошло столкновение русских отрядов и сил афганского эмира, угрожавшее соглашению о границах 1885 года. Но Александр III не дал происшествию перерасти в конфликт. Обе противостоящие стороны – русские и англичане – пытались тогда перетянуть на свою сторону Китай, предлагая ему роль стража памирских перевалов. Успеха это не имело, конфликт затух, восторжествовала осторожная политика Александра III. «Не размазывать по карте Россию», не пытаться расширять русские владения в направлении Афганистана, выступать с мирными инициативами в ходе каждого инцидента или провокации – такой алгоритм действий навязал в конечном итоге Александр III этим поджигателям войны, алгоритм, ставший его крупным успехом.

Императору удалось даже наладить отношения с Ватиканом, хотя Россия долгое время противостояла ему в вопросе униатов[11] и польского католичества. Избрание Льва XIII папой римским в 1878 году позволило уже Александру II сблизиться с Римом. Царь тепло поздравил понтифика. Тот отреагировал в 1880 году энцикликой, посвященной глубоко почитаемым славянами святым Кириллу и Мефодию. Так был открыт путь к тому, чтобы Александр III назначил постоянного представителя при Святом престоле. Им стал Извольский, назначение которого радикально изменило отношения России с католическим миром, хотя их взаимному притяжению по-прежнему мешал польский вопрос.

Благодаря такому миролюбию Александру III удалось упрочить международное положение России, вновь ставшей бесспорно великой державой после катастрофической Крымской войны. Желание сохранить европейское равновесие – главная характеристика его политики. Он всегда стремился работать во имя мира и для достижения этой цели пытался искать баланс между силами, противостоящими друг другу в Европе. Столь мирное царствование способствовало расцвету интеллектуальной и художественной жизни Российской империи. Это пиршество духа перешагнуло, как мы видели, границы империи и распространилось на Европу, облегчая политическое сближение с другими странами, особенно с Францией.

Но с 1892 года могучая натура Александра III начала демонстрировать признаки ослабления. Когда 10 октября 1894 года пришло известие о том, что монарх при смерти, волнение, охватившее весь мир, свидетельствовало о популярности миротворца. В соборе Парижской Богоматери служили молебны за его здравие. А в Риме за него молился сам папа.

Во Франции после его смерти церкви и общественные здания стояли в траурном убранстве, палаты Национального собрания отменили заседания, а на флагах префектур появились траурные ленты. Читаем в передовице «Тан» от 3 ноября 1894 года: «Вдохновляясь и христианской, и человеческой моралью, он презрел те лавры, что стяжают себе на полях сражений. Он хотел быть императором мира… что позволило ему поднять авторитет России в мире». А «Таймс», часто враждебно отзывавшаяся об этом монархе, писала: «Россия и Европа потеряли в нем государя, которому будут бесконечно признательны». «Дейли ньюс» объясняла причины этой признательности: «Одна ошибка Александра III, и Европа была бы вовлечена в войну, неслыханную по размаху. К его чести, он этой ошибки не допустил». И только немецкая пресса отдавала дань памяти ушедшему монарху как бы нехотя, не отойдя от горьких чувств, которые вызывал за Рейном франко-русский союз.

Александр III оставил своему преемнику блестящее наследие на международной арене и козыри на будущее, поскольку мировая экономическая конъюнктура, возвещавшая период экономической экспансии, благоприятствовала России. Сумеет ли новый монарх извлечь пользу из уроков мудрости своего отца? И открывающихся перед ним перспектив? Никто и не подозревал тогда, что от ответов, которые тот будет давать на эти вопросы, зависит будущее не только самого наследника Александра III, но и династии, и всей России.

Глава 12. Николай II: Французские годы

В истории иногда случаются странные совпадения. Со смертью Александра III ушли и другие действующие лица франко-русских отношений, и портретная галерея европейских политиков существенно обновилась. Во Франции был убит президент Сади Карно; в России в 1895 году скончался Гирс, так верно служивший политике Александра III. Наконец, в отставку ушел генерал Буадефр, без энтузиазма которого не появилась бы военная конвенция.

Николаю II пришлось в срочном порядке подыскивать замену Гирсу. Его выбор пал на личность примечательную – князя Алексея Лобанова-Ростовского, который, будучи послом в Константинополе, приобрел глубокие познания в международных делах, а главное, о той части света, которая всегда оказывала большое влияние на русскую политику. Историк по призванию, он прекрасно осознавал, какое значение груз прошлого имеет для России. Он отличался от Гирса своим восприятием Франции и союза, заключенного с нею Александром III. Гирс всегда испытывал недоверие к Французской республике; он не был по природе своей франкофилом и видел в союзе с ней лишь средство избежать изоляции России и нейтрализовать опасного и могущественного германского соседа. Франко-русский союз представлял на его взгляд – как и на взгляд государя – не спонтанный выбор, а инструмент, позволяющий разрешить проблемы, создаваемые соседством с амбициозным и продолжающим наращивать военную мощь государством.

В противоположность такому осторожному и просчитанному подходу к союзу с Францией для Лобанова-Ростовского данный союз основывался на реальном взаимном тяготении. Этот вельможа, убежденный франкофил, восхищался республикой-союзницей, несмотря на различие политических систем. Он любил ее культуру, ее историю и полагал, что обе страны объединяет духовное родство. Союз был для него не просто средством сдержать рост могущества Германии, он был целью, возможностью, способом углубить все то, что связывало две страны. И он нашел во Франции достойного визави в лице Габриэля Аното, который, как и он, мечтал о «европейском согласии» на основе этого союза.

Прагматичный Лобанов-Ростовский считал, тем не менее, что ряд проблем надо решать в сотрудничестве с Германией или даже с опорой на нее. Такой открытый подход к дипломатии позволил ему улучшить отношения с Берлином и Веной. С Англией он держался замкнуто, но без агрессивности. Он стремился разрядить напряженность на Балканах, особенно в Болгарии, где положил конец конфликту. Его устремления были направлены в первую очередь на Константинополь. Подобно всем своим предшественникам, он знал, как важен для России свободный выход к теплым морям, а значит, и свобода прохода через проливы Босфор и Дарданеллы. Как и Нессельроде, он считал, что Россия заинтересована в достижении соглашения с султаном, что следует доверить ему власть над проливами, а не пытаться изгнать его оттуда. Вот почему, в то время как армяне обращались ко всем европейским дворам с просьбой о защите от турок, Лобанов-Ростовский предпочитал отстаивать тезис о территориальной целостности Турции, расходясь в этом вопросе с Англией.

Усилив, таким образом, позиции России на Балканах и на Черном море протурецкой политикой, Лобанов-Ростовский смог, как и большая часть российской элиты, задаться вопросом о возможной экспансии на Дальний Восток. Он хотел ускорить строительство Транссибирской магистрали и освоение крестьянами этих земель, ставших внезапно ближе к России благодаря развитию железнодорожной сети. И его поддерживал Витте, один из самых замечательных министров финансов в истории России. За несколько месяцев эти двое заложили фундамент российского присутствия в Азии. Отнимая Маньчжурию у Японии и передавая ее китайцам, они добились от Пекина в 1895 году концессии на железную дорогу, связывающую через эту область Сибирь с Тихим океаном.

Начало царствования Николая II, таким образом, облегчили эти два министра, которые, объединенные общностью взглядов, сумели расширить если не территорию России, то сферу ее влияния, не вызывая волнений, а значит, не ставя мир под угрозу. Новый монарх часто сетовал на свою участь «незадачливого царя». И он был прав, поскольку в 1896 году смерть Лобанова-Ростовского, после полутора лет пребывания на посту министра, лишила его столь надежного и деятельного сотрудника. Впрочем, по свидетельствам современников, на Николая II это не произвело впечатления. Разумеется, его безразличие, на которое тогда обратили внимание, объяснялось определенным легкомыслием молодого монарха. И, возможно, желанием избавиться от опеки министра, пусть и очень компетентного, но оставлявшего мало простора для его инициатив, поскольку Лобанов-Ростовский знал, что Николай II недостаточно подготовлен к своей роли и его не привлекают сложные вопросы управления.

Освободившись от этой стеснявшей его опеки, Николай II нашел Лобанову-Ростовскому преемника, который не только не продолжил его дело, но и разрушил сделанное, ослабив за короткий промежуток времени авторитет, завоеванный к тому времени Россией. Граф Михаил Николаевич Муравьев не обладал таким же решительным характером, как двое его предшественников. Им двигало прежде всего желание угодить монарху, а своих идей по внешней политике России у него было немного. А ведь Николаю II самому недоставало собственных представлений в этой области. Он получил в наследство от отца франко-русский союз и, естественно, желал продолжать его политику. Но, будучи плохо подготовленным к самостоятельному принятию решений и имея в своем распоряжении посредственного министра, он не всегда умел избегать ловушек. Об этом можно судить по началу его царствования, ознаменованному поездкой во Францию.

Эта поездка тщательно организовывалась, и, если почитать русскую и французскую прессу, можно отметить, что обе страны придавали ей большое значение. Впрочем, Николай II не имел особого желания ехать во Францию. Он признался в этом королеве Виктории, у которой гостил перед французским визитом. Пошел он на это лишь по настоянию своих министров и потому что обстоятельства благоприятствовали. «Русская неделя», как назвала его поездку французская пресса, продолжалась в действительности пять дней в конце сентября 1896 года. Дней очень насыщенных, старательно подготовленных, чтобы у высоких гостей сложилось о союзниках впечатление, которое оправдывало бы желание строить на основе данного союза долгосрочную политику. Эта программа напоминала визит Петра Великого, но была несравненно богаче официальными событиями. Она составлялась и обсуждалась французским министром Аното и российским послом в Париже бароном Моренгеймом. Русская пресса отмечала удовлетворение императора, который давал согласие на все, что ему предлагали. Тем не менее впоследствии стало известно, что правители «просили, чтобы их избавили от чересчур длительных и утомительных церемоний, коль скоро они не сочтены полезными»; в русской прессе эта просьба нашла отражение; французские журналисты о ней умолчали.

Даже без чисто формальных церемоний программа принимающей стороны по-прежнему впечатляла. Первый день, день прибытия императорской четы в Шербур, был посвящен флоту, столь важному для обороны обеих стран. Царя и царицу сопровождали туда из Портсмута английские суда, отсалютовавшие на прощание их яхте «Полярная звезда» двадцатью одним пушечным залпом. Французы встретили императорскую яхту сто одним выстрелом, на что «Полярная звезда» ответила, подняв французский флаг. Затем императорская яхта бросила якорь рядом с броненосцем «Маренго», с борта которого Александр III слушал «Марсельезу» во время кронштадтского визита. Так установилась связь между двумя русскими монархами: тем, кто положил начало союзу с Францией, и тем, кто прибыл во Францию закрепить его.

Наблюдатели, которых хватало с избытком, сразу же отметили, что Николай II отошел от протокола, и очень заметно. Сойдя на землю, он отсалютовал встречавшему его президенту Феликсу Фору, подошел к нему, обменялся с ним рукопожатием и обнялся. Этот неожиданный жест вызвал взрыв энтузиазма у французов, которые, столпившись на набережных, смотрели на эту сцену. Ее живописала французская пресса, а вот русские газеты обошли вниманием. В шербурском арсенале французские официальные лица – председатели обеих палат, председатель Совета министров – были представлены государю, который затем присутствовал на смотре военно-морских сил. Здесь также имело место приятное для Франции событие. Императрица, ранее известившая о своем желании избежать участия в этой церемонии, внезапно передумала, объявив, что момент слишком важен, чтобы им пренебречь. Завершился столь памятный день ужином на семьдесят пять персон в арсенале. Президент Франции сказал императору, насколько высоко французский флот ценит знаки его уважения, напомнив, что прибытие русского монарха в сопровождении французских судов напоминает о внимании, которое покойный император уделял французскому флоту в Кронштадте и Тулоне. Благоприятному началу турне Николая II способствовала слава его отца. Выступления Николая II вызвали благожелательную реакцию: отмечалось прежде всего безупречное владение французским языком. Но его высказывания, пусть полные теплоты и признательности, не имели никакой политической составляющей, кроме приветствий в адрес «дружественной нации». Тех, кто изучал их в надежде, что они прольют свет на характер контактов, установленных между Петербургом и Парижем, ждало разочарование. Здесь нужно напомнить, что содержание франко-русских соглашений 1891–1894 годов, сама их суть еще оставались в секрете.

Второй день высокие гости, остановившиеся в здании посольства на улице Гренель, посвятили французской столице. Сначала они посетили русский православный храм, воздвигнутый Александром II в центре Парижа, на улице Дарю, затем император отправился в Елисейский дворец, а императрица пригласила в посольство на приватное свидание вдову убитого президента Сади Карно. Император в Елисейском дворце встретился с членами правительства и обеих палат парламента, а также с несколькими бывшими министрами, в частности с теми, кто принимал участие в работе над развитием франко-русских отношений. В разговоре с бывшим министром иностранных дел Александром Рибо зашла речь о начале переговоров в 1891 году. Это было «начало великого союза», сказал министр государю, слушавшему его благосклонно, но пока проявлявшему мало энтузиазма по данному поводу. Венцом дня стал торжественный вечер, который предоставил республике случай показать, что французская роскошь не уступает русской, – по крайней мере, к такому выводу пришла пресса обеих стран.

На третий день августейшая чета побывала в соборе Парижской Богоматери, на Монетном дворе и в ратуше, а затем имели место два исключительных события. Во-первых, монарший визит во Французскую академию, где они удостоились оказываемой только венценосным особам чести присутствовать на еженедельном заседании членов академии. Петр Великий в свое время прибыл, когда заседание уже закончилось, у Николая II, как и у королевы Кристины Шведской, была возможность наблюдать за работой этой академии, которой вдохновлялся великий царь, основывая свою Академию наук. Второй примечательный момент – закладка первого камня в мост императора Александра III. Правда, торжественное открытие моста состоится лишь спустя несколько лет, во время Всемирной выставки, но и здесь обращает на себя внимание связь между тем, кто наладил отношения с Францией, и его наследником. «Царь не только заложил первый камень в этот мост, он заложил основы будущего, которое после долгого беспросветного периода начинает проясняться», – говорилось в передовице «Энтранзижан», очень популярной в то время газеты. Во второй половине дня настала очередь монаршей четы принимать гостеприимных французов в посольстве на улице Гренель, где президент появился в окружении сорока пяти высокопоставленных государственных чиновников. А завершился день спектаклем в «Комеди франсез». Императрица, которая часто утомлялась и боялась массовых сборищ, все это время сияла радостью, вероятно, чтобы отдать должное утонченности и очарованию хозяев. Ее, казалось, бесследно покинули характерные для нее холодность и боязливость. Французская пресса отметила этот факт как одно из проявлений улучшения франко-русских отношений.

Августейшие гости пока оставались в столице. На следующий день после посещения Лувра и знакомства с Севрской фарфоровой мануфактурой наступила очередь Версаля, уже принимавшего у себя Петра Великого. Здесь монаршей чете предложили обед в Галерее битв и одно из тех представлений, которые Франция умела устраивать, как никакая другая страна.

Последний день был посвящен армии. По прибытии монарх устроил смотр матросам. Перед тем как покинуть Францию, он присутствовал на параде сухопутных войск в Шалонском лагере. Но еще до этого последнего этапа он нашел время отдать дань памяти славным сынам страны, которая так тепло его приняла. И в Доме инвалидов преклонился перед гробницей Наполеона, побежденного врага, показывая тем самым, что конфликтное прошлое не осложняет больше отношения двух стран. А в Пантеоне он пожелал почтить память гения мировой величины, произведения которого чтила и читала вся Россия и который раньше всех понял, что именно может объединить две страны, – Виктора Гюго.

Затем были Шалон и парад. Он сердечно попрощался с президентом Франции, вновь, как и по прибытии в Шербур, отставив в сторону протокол и присовокупив к рукопожатию самые сердечные объятия. В речи на устроенном в Шалоне прощальном обеде, где присутствовали четыре сотни приглашенных, отвечая Феликсу Фору, упомянувшему «нерушимую дружбу Франции и России», Николай II сказал: «Наши страны связаны несокрушимой дружбой. Существует также между нашими армиями глубокое чувство братства по оружию».

Таким образом, о союзе и о его секретных условиях так и не упоминалось. Более того, по завершении столь насыщенных дней не была подписана никакая итоговая декларация, хотя обычно это практиковалось. Пресса констатировала и обсуждала теплый тон выступлений, изучала под микроскопом отдельные высказывания, но по-прежнему испытывала нехватку сведений по острому вопросу о договорных, письменных основах союза. «Матен» утверждала, что визит наглядно свидетельствовал о реальности этих документов, пусть даже некоторые подвергают сомнению их существование.

В конечном итоге поездка дала положительные результаты. «Журналь де деба» напомнил о трех событиях, послуживших фоном франко-русскому сближению: Франкфуртском мире, Берлинском договоре и Тройственном союзе, которые ослабили и изолировали Россию, толкнув ее в объятия Франции. Ответом на эти вызовы явился франко-русский союз, который являлся реальностью, сдерживающей тех, кто пытался нанести смертельный удар миру. А для Франции это была еще и возможность оправиться от унижения, перенесенного в 1870 году, и гарантия того, что и германскую мощь, ставшую идеей-фикс последней четверти века, можно обуздать.

Путешествие российского императора, широко обсуждавшееся во Франции, привлекло внимание и других европейских держав. В Австрии с горечью сравнивали пылкость высказываний императора во Франции со сдержанностью во время пребывания в Вене. В Германии к этой поездке отнеслись с неменьшим беспокойством. Некоторые обозреватели пришли к выводу, что между двумя странами в самом деле заключен военный союз, несмотря на то что этот вопрос обходили молчанием. Другие газеты были не столь категоричны, уверяя, что Германия нужна России не меньше, чем Франция, и что Россия не пожертвует своими связями с Берлином, будучи давней сторонницей европейского равновесия.

После возвращения августейшей четы на родину все настойчивее зазвучали голоса, задававшие, как Жорес, животрепещущий вопрос: «Существует ли договор?» Причем Жорес при этом прибавлял: «Имеют ли право Фор и Аното сами распоряжаться судьбой нашей страны?»

Невозмутимые русские сановники прикрывались уклончивой формулировкой: «Ни одно письменное соглашение не может заменить слово русского монарха». Но ситуация изменилась благодаря ответному визиту, который чуть позже нанес в Россию президент Франции.

Изначально поездка Феликса Фора предполагалась весной 1897 года или, самое позднее, в июне. Президент должен был отправиться в Россию в сопровождении министра иностранных дел и французской эскадры. Затем выяснилось, что визит переносится на август. Обоснование этого переноса носило не протокольный, как в случае с отсутствием Казимир-Перье на похоронах Александра III, а дипломатический характер. После сообщения о том, что запланированные сроки поездки совпадают с проведением в России больших маневров, о своем присутствии на которых объявил Вильгельм II, дату визита предпочли изменить. Император направил приглашение в Париж 22 июня; Феликс Фор передал его на одобрение правительству и парламенту. Россия выделила кредиты, необходимые для приема, достойного того, который Франция оказала Николаю II, и начались споры по поводу организационных вопросов. Первая тема: прием французской эскадры, которой предстояло выйти из Дюнкерка и прибыть в Кронштадт. Во Франции власти тоже обдумывали проблемы протокола. Так, президент решил, что, поскольку император наградил его орденом Св. Андрея Первозванного, лента последнего заменит ленту ордена Почетного легиона, которую он отныне будет носить только в петлице.

В России желание организовать для президента Франции прием не хуже, чем встретил Николай II во Франции, подпитывалось искренней симпатией к Феликсу Фору. Тот посетил Россию тремя десятилетиями ранее и оставил о себе у принимающей стороны приятные воспоминания. Он приезжал через пятнадцать лет после окончания Крымской войны, чтобы развивать торговлю между двумя странами, и радовался тогда экономическим успехам России. Он также публично сожалел о разрушениях, совершенных коалицией, особенно в Одессе, городе, связанном с памятью герцога Ришелье. Вниманием, которое он уделял в ходе этой поездки преодолению русскими их невзгод, симпатией, повсюду проявляемой и к людям, и к учреждениям, он завоевал всеобщее одобрение. Влиятельная газета «Новое время» такими штрихами рисовала его портрет: «Он обладает умом, силой воли и сердечностью… Это великолепный тип француза, жизнерадостного, серьезного, деятельного, уверенного в своих силах». Этот портрет, растиражированный прессой накануне визита президента, свидетельствовал об ожиданиях принимающей стороны и предвещал теплую встречу. Еще одна характерная черта, свидетельствующая о значении, которое придавалось приезду президента: массовый наплыв в Петербург журналистов и фотографов, добравшихся в столицу для освещения события, которое обещало стать мировой сенсацией. Информационное обеспечение приобрело здесь, надо признать, беспрецедентный масштаб по сравнению со сдержанными комментариями иностранной прессы того времени. Так, «Таймс» накануне поездки свела ее к «визиту вежливости» после посещения императором Парижа. Но в России ожидания были велики, и стремление пойти навстречу пожеланиям гостя не вызывало сомнений. Оно прослеживается и в изменениях, внесенных в протокол. Первоначально предусматривалось, что император примет Феликса Фора в Петергофе. Однако вмешался граф Монтебелло, напомнивший Муравьеву, что во Франции президент приветствовал императора в Шербуре, когда его корабль вошел во французские воды. Отсюда пожелание аналогичного приема. Муравьев без колебаний согласился, и программу подкорректировали. Когда 12 августа «Портюо» пришвартовался в Кронштадте, его приветствовали французские флаги и «Марсельеза», а рядом причалила «Александрия», на борту которой Николай II прибыл в Петергоф. Лидеры двух государств приветствовали друг друга, как и годом ранее, обнявшись, словно старые друзья, не утруждаясь протокольными формальностями. «Фигаро», всегда внимательная к таким деталям, писала, что «император приветствовал президента, как если бы он был императором или королем, демонстрируя этим реальность союза, объединяющего обе страны». В дальнейшем события развивались в точности по сценарию парижского визита. Президента Франции поселили в Петергофском дворце, где начались первые встречи, сначала состоялся приватный завтрак для президента и членов императорской фамилии, затем большой обед на сто шестьдесят персон. Следующий день был посвящен столице и самым значительным ее памятникам. В Петропавловском соборе президент возложил золотую миртовую ветвь на могилу миротворца Александра III, затем посетил домик Петра Великого. Так два монарха, открывших свою страну Франции, оказались в центре этих торжеств. В конце дня уже президент выступал в роли хозяина, принимая в посольстве представителей русской элиты и своих соотечественников, обосновавшихся в России. Все очевидцы, журналисты и мемуаристы, с удивлением отзывались о том, с какой теплотой народ встречал президента Франции. Набережные Невы, ведущие к ней улицы, площади не могли вместить огромную толпу, жаждавшую увидеть французского президента, приветствовать его, шумно выразить свое воодушевление, масштабы которого – подчеркивалось в прессе – превосходили все имевшее место до этого события в общественной жизни.

Наконец, 14 августа состоялся парад войск. Посол Франции просил, чтобы за образец взяли парад с участием Вильгельма II, но это не могло быть осуществлено на практике. Во время парада, на котором присутствовал германский император и который стал причиной переноса президентского визита, Вильгельм II ехал верхом в мундире своего полка. Это, разумеется, было невозможно для Феликса Фора, и он встречал парад стоя, во фраке, в компании императрицы, возвышаясь над императором, приветствовавшим маршировавшие перед ними полки. День завершился беседами за ужином. День отбытия высокого гостя отмечен почестями, отданными французской эскадре, и прощальным обедом на борту «Портюо», который послужил причиной нового отхода от столь тщательно соблюдаемого протокола. Обед предусматривался на пятьдесят персон. Но императрица, которая не собиралась на нем быть (из-за нездоровья, как говорили) вновь решила, что дружба с Францией требует ее присутствия. И отправилась туда в сопровождении дочерей. Трапезу, прием, убранство – все пришлось реорганизовать, с тем чтобы уже семьдесят пять человек могли почтить президента Франции перед его отбытием. Отклонения от протокола свидетельствовали об одном желании: выйти за рамки первоначальной организации, чтобы засвидетельствовать прочность уз, скреплявших два государства. Именно так понимали это обе стороны. Но основным, как и годом ранее во Франции, оставался вопрос о конкретном содержании этих уз.

В надежде получить ответ на данный вопрос каждую фразу произносимых Николаем II тостов тщательно изучали. От монарха ждали откровений в Петергофском дворце. Он ограничился словами: «Ваше пребывание среди нас и искренность чувств, вызванных им, могут лишь укрепить еще узы дружбы и глубокой симпатии, соединяющих Францию и Россию». Ничего похожего на признание официального союза. Так же обстояло дело на следующий день в Красном Селе после парада войск. Габриэль Аното, общавшийся с русскими дипломатами, нашел высказывания царя слишком холодными. Но как это исправить? И когда? Оставалась только одна возможность, прощальный ужин. Слово теперь было за дипломатами. Аното подготовил для своего президента прощальный тост, который тому следовало произнести на борту «Портюо». Он включил в него по собственной инициативе долгожданную фразу «два народа, дружественных и союзных». Муравьев, со своей стороны, проделал ту же работу и, особо не афишируя, передал ее результаты Габриэлю Аното.

Таким образом, было сделано все, чтобы оба государственных лидера уточнили, что связывает их страны, или, скорее, этого ожидали от того, кто так настойчиво стремился держать в секрете характер их связей. Николай II ответил, наконец, на ожидания своих визави и, сверх того, на ожидания обеих стран.

После того как Феликс Фор поблагодарил своих гостей, Николай II зачитал ясным голосом, отчетливо произнося каждое слово, столь долгожданную, столь желанную фразу о «союзе двух держав». Пока все присутствующие наслаждались этим моментом, император подошел к гостю и чокнулся с ним бокалами. Для Франции это победа: о союзе наконец объявлено. «Журналь де деба» тут же опубликовал комментарий: «Вчера вечером всему миру официально объявили о франко-русском союзе. Не хватало одного слова, и оно было произнесено».

Две поездки за короткий промежуток времени закрепили союз, который будет оказывать серьезное воздействие на европейский политический пейзаж, и это важно, поскольку они имели исключительное историческое значение. Николай II, как все монархи его времени, не скупился на визиты к другим дворам. Повсюду, в Вене, Берлине, Лондоне, подобные турне подчинялись хорошо известным правилам и протоколу: они имели целью завязать отношения между монархами, оставались в рамках их взаимоотношений и не привлекали огромные толпы. Монарх, а не его страна, принимал другого монарха, и поездка служила только оформлению сложившейся ситуации. Поездки из Франции в Россию и обратно в конце XIX века, напротив, мобилизовали массы, связывали народ и того, кто им правил, становились моментами национального единства. Они также являлись выражением ключевых политических моментов. Все попытки прощупать достоверность франко-русского альянса закончились появлением Феликса Фора в России и признанием со стороны царя существования союза, изменившего до неузнаваемости европейский политический пейзаж и продемонстрировавшего, что наступило время новых отношений между государствами.

Однако политика быстро вступила в свои права, и союз подвергся испытанию реальностью.

Глава 13. Союз проходит испытание реальностью

Если франко-русские отношения были одной из стабильных и успешных составляющих внешней политики Николая II, то этот успех во многом обязан тому импульсу, который им придал князь Лобанов-Ростовский. Муравьев оставался верным этому курсу, и желание французских руководителей укреплять союз ему только способствовало. Но Муравьев, как уже сказано, уступал как министр своему предшественнику. Он не имел собственного мировоззрения и предпочитал не докучать монарху. В результате на протяжении тех трех лет, что он возглавлял министерство, проводилась менее последовательная политика, которая скорее отличалась авантюризмом, чем преемственностью, и в итоге привела к утрате Россией за несколько лет авторитета, приобретенного ею в мире с тех пор, как она оправилась от Крымской войны.

Непоследовательность прежде всего проистекала из необдуманных поступков Муравьева, которые шли вразрез с генеральной линией России. Лобанов-Ростовский и те, кто вел с Францией переговоры о политическом соглашении и конвенции, внимательно следили, чтобы позиция России была четко обозначена. Россия хотела помочь Франции, сблизиться с ней, одновременно давая понять, что это не подразумевает никакой поддержки реваншистской политике Франции. Но в Париже, во время визита государя в 1896 году, Муравьев, напротив, намекал, что Россия окажет поддержку надеждам Франции на реванш. Впоследствии при каждой поездке императора министр вел речи, которые подрывали доверие к политике России. Так, в Берлине он выдвинул идею сформировать коалицию, направленную против Англии, противореча тем самым миролюбивой позиции, лежавшей в основе проекта, унаследованного от Александра III. В Вене он вел себя не лучше, выступая с предложениями, способными разжечь пожар войны на континенте. Он заявил там, что Россия признает права Австрии на Боснию и Герцеговину и даже на часть Новопазарского санджака. Эти предложения, столь расходящиеся с осторожными взглядами России, не произвели, впрочем, никакого впечатления на Вену. Более того, во время волнений на Крите он то утверждал, что у России лишь одна цель – гарантировать целостность Османской империи, то предполагал, что Россия может помочь Греции взять Крит под контроль, чтобы урегулировать проблему. Противоречивые высказывания, неосторожные в регионе, где Россия всегда так внимательно следила за своим образом державы, приверженной сохранению равновесия и мира, могли лишь привести в замешательство участников этих опасных конфликтов.

Но прежде всего внушаемость монарха и определенный недостаток компетентности у Муравьева подтолкнули Россию к опасной авантюре на Дальнем Востоке. Муравьев действовал здесь под влиянием Германии, которую к вмешательству в дела региона побудил инцидент неприятный, но малозначительный: убийство двух немецких миссионеров. Кайзер хотел отомстить за их смерть и направил войска в бухту Кяочао. Муравьев доказывал Николаю II, что для России пришло время действовать в этом регионе, поскольку создавшееся в нем положение благоприятствует проявлению Россией инициативы, то есть оккупации Порт-Артура и Дальнего. Для Муравьева мало что значила целостность Китая, европейские державы, по его мнению, могли вмешиваться в китайские дела по своему усмотрению. Витте противился этому проекту, напоминая Николаю II, что двумя годами ранее он вместе с Лобановым-Ростовским помешал Японии отнять Маньчжурию у Китая и вел переговоры с Пекином. Император слушал его, колебался, потом все же согласился с идеей Муравьева. Да, Дальний Восток был далеко, но Россия продвигалась в этом направлении благодаря колонизации и Транссибирской железной дороге. Царь думал, что в силу удаленности военная авантюра будет менее рискованной. К тому же как он мог забыть травму, перенесенную в молодости во время поездки в эти дальние края, когда один японец нанес ему удар саблей по черепу? Его чувства к азиатским народам с тех пор отличались особой враждебностью. Хотя нанес тот злосчастный удар японец, идея экспедиции против Китая соблазняла царя. Добившись согласия государя, Муравьев бросил страну в дальневосточную авантюру, не подготовив для этого общественное мнение и не завязав необходимые дипломатические контакты. Вдобавок прогерманские симпатии побуждали его поддерживать репрессивные меры, принятые Берлином.

Российскую эскадру отправили в Порт-Артур, куда она прибыла в декабре 1897 года. Китай был тогда не в состоянии сопротивляться давлению со всех сторон. Россия предъявила императрице требование предоставить ей бессрочную концессию на Порт-Артур и Дальний, уже занятые русским флотом. Ей пришлось уступить этим требованиям, согласиться с тем, чтобы железная дорога связала две бухты с маньчжурским участком Транссибирской магистрали, и, наконец, признать за Россией право направлять военных советников в северный Китай. Конечно, итог операции следует признать блестящим, и Муравьев не преминул объявить urbi et orbi о важности русских приобретений в регионе. Маньчжурия и китайский Туркестан, провозгласил он, входят отныне в сферу исключительного влияния России, и никакое иностранное влияние там недопустимо. Муравьев не считался с реакцией Англии. Еще прежде, чем Китай отреагировал на требования России, Солсбери поручил английскому послу предложить России сотрудничество между обеими странами. Муравьева предложение не заинтересовало, он отделался расплывчатыми пожеланиями. Превращение, после заключения соглашения с Китаем, Порт-Артура в российскую базу положило конец диалогу. И без того серьезные англо-русские противоречия на Ближнем Востоке и у границ Афганистана в результате лишь усугубились. Возмущалась не только Англия. Япония также высказывала недовольство. Первоначально, обеспокоенная экспансионистскими устремлениями России в Корее, Япония предлагала Петербургу компромисс: раздел региона на сферы влияния, чтобы Россия контролировала Маньчжурию, а Корея оставалась на японской орбите. Петербург проигнорировал предложение и продолжал развивать наступление на большой шахматной доске. Японии оставалось ждать своего часа.

Пройдет еще несколько лет, и России придется заплатить за неосмотрительность Муравьева. Ее союзница Франция ограничилась вежливым выражением недоумения в связи с тем, что ее не поставили в известность. Германия же торжествовала. Участие России в дальневосточных делах устраняло конкурента с европейской арены, к чему всегда стремились берлинские политики. Через несколько лет Вильгельм II разовьет эту тему, называя себя «адмиралом Атлантики» по контрасту с русским кузеном, которого он окрестил «адмиралом Тихого океана». Николай II не понимал, что смысл германского проекта заключался в том, чтобы отвлечь его от Европы, и Муравьев до определенного момента станет, сам того не осознавая, проводником германской политики.

Оставаясь все столь же самоуверенным и непоследовательным, Муравьев решил затем предложить от имени России международную мирную конференцию по сокращению вооружений. После бури эмоций, которую вызвало безрассудное китайское предприятие, предложение Муравьева не могло рассчитывать на всеобщее одобрение. Его как политика дискредитировали непостоянство и методы, имевшие мало общего с дипломатией. Неудивительно, что конференция, собравшаяся в Гааге в июне 1899 года под председательством представителя России барона Стааля, имела слабый резонанс и не принесла никаких результатов. Проблема разоружения, которая в конце того века стала ключевой, была попросту изъята из повестки дня, и конференция закончилась принятием расплывчатого итогового документа, рекомендующего мирное урегулирование международных конфликтов.

Тогда же в Китае вспыхнуло восстание ихэтуаней. Страна больше не собиралась мириться с высокомерием европейских государств. Муравьев умер в тот самый момент, когда этот мятеж свел на нет все его действия, и Николай II мог наконец выбрать министра, более соответствующего занимаемой должности. Он проявил, надо подчеркнуть, мало сожаления в связи с кончиной чиновника, хотя никогда не открещивался от его инициатив. Смерть Муравьева предоставила России шанс, позволяя Николаю II вернуться к укоренившейся традиции сотрудничества с дипломатами, подготовленными к своей роли.

Его выбор пал на графа Владимира Ламздорфа, компетентного и опытного дипломата, очень близкого к Николаю Гирсу. Он прошел все ступени служебной лестницы и был готов встречать вызовы сложной международной обстановки. Как и Гирс, он не являлся франкофилом и склонялся скорее к тому, чтобы считать союз с Германией оптимальным вариантом для России. Постепенно он понял, насколько важен союз с Францией при одновременном сохранении отношений равновесия сил с Берлином и Лондоном. Когда Ламздорф приступил к выполнению служебных обязанностей, внешняя политика по-прежнему оставалась вотчиной государя, по крайней мере, тот стремился контролировать ее. Между тем Николаю II часто не хватало опыта и здравого смысла, необходимого для принятия решений, а его министру, несмотря на все его достоинства, – характера, чтобы сопротивляться, когда нужно. И он всегда слишком старался угодить государю. А внешнюю политику Николая II характеризовали зачастую неудачные и несвоевременные инициативы.

Таким образом, начало века и министерство Ламздорфа отмечены ростом активности России на Дальнем Востоке, который готовил будущую катастрофу. Восстание ихэтуаней Россия тогда использовала для продвижения в регионе. Под предлогом помощи Китаю Николай II решил направить войска в Маньчжурию. Поскольку в это же время русские авантюристы проникали в район Ялу, он объявил, что их надо защищать, а также обратил взор в сторону Кореи. Эти инициативы вызвали возмущение у Англии с Японией, подписавших в 1902 году договор, гарантирующий последней помощь Великобритании в случае конфликта с Россией. Жаркие дебаты разгорелись в Петербурге по поводу того, какую политику следует вести на Дальнем Востоке. С одной стороны, Витте и Ламздорф стояли за благоразумие и отказ от амбиций в Корее. Но выступавшая против них крайне агрессивная группировка настаивала, что реализация корейского проекта может принести России реальные выгоды во внешней и внутренней политике. Инициатива России способна спровоцировать ограниченную местную войну, в результате которой можно будет утихомирить внутреннюю оппозицию и отвлечь «бунтовщиков» от их требований, – «маленькую победоносную войну», по излюбленному выражению министра внутренних дел Плеве. Николай II, раздраженный нарастанием оппозиционных настроений, склонялся к этой группировке и пренебрегал попытками примириться с Японией. Летом 1903 года Витте, по сути, отправили в почетную отставку, что чрезвычайно ослабило лагерь сторонников мира.

Делькассе, с беспокойством наблюдая за тем, на какой путь ступил русский союзник, предложил в 1904 году свое посредничество. Безрезультатно. Николай II был тогда убежден, что без труда одержит победу над японцами, которых он презирал и недооценивал. Следствием его слепоты стали настоящая война и уничтожение русского флота в Порт-Артуре в январе 1905 года. Неделей ранее русский монарх радовался посланию от кузена Вилли: «Для всякого непредубежденного человека ясно, что Корея должна быть и будет русской». Кульминацией катастрофы русско-японской войны стало уничтожение Балтийского флота, пришедшего на помощь сражавшимся, при Цусиме 15 мая. Разгром России сопровождался тектоническими сдвигами на внутренней арене. «Маленькая победоносная война», призванная, как думали ее сторонники, смягчить внутреннюю обстановку, не только не достигла своей цели, но и способствовала взрыву, в котором соединились политический кризис, революция 1905 года в Петербурге и волнения на национальных окраинах. Вся Россия тогда поднялась против своего государя, которому пришлось с ней считаться и выпустить Октябрьский манифест с обещанием конституционного строя.

Эти события поколебали монархию и напугали все европейские державы. Не будет ли в результате поставлено под угрозу равновесие сил на континенте? Россию со всех сторон призывали к переговорам. Япония, также заплатившая очень высокую цену за войну, зная, что Россия потеряла Корею, возможно даже Маньчжурию, что она больше не угрожает Дальнему Востоку, против переговоров не возражала. Портсмутская конференция, организованная президентом Рузвельтом в августе 1905 года, положила конец войне. Избежать полного унижения России помог Витте, призванный Николаем II для ведения переговоров. Положение у него было сложное, даже проигрышное, однако поручение царя не допускало двойных толкований: он мог в конечном итоге отдать занятые – не русские – земли, но ему не следовало соглашаться на уплату контрибуций. И Витте блестяще справился с задачей. Японцы поставили репарации в качестве условия, не подлежащего обсуждению, Витте удалось их убедить, что, если они от него не откажутся, переговоров не будет, и его точка зрения победила. Но Россия потеряла в результате Порт-Артур, Дальний, свои территории в Маньчжурии и юг Сахалина.

Витте вернулся в Россию триумфатором, царь пожаловал ему графский титул, в то время как японских посланников на родине осыпали проклятиями. Благодаря Витте с азиатской авантюрой удалось покончить, и пришло время переоценки политических ценностей. Но этот авантюризм спровоцировал также конфликт с Англией. Русский флот в 1904 году открыл огонь по английским судам, которые спутал с японскими. Лондон отреагировал, была созвана международная комиссия по расследованию, Россию принудили к выплате компенсации Англии. Еще одно унижение.

Николай II особенно плохо перенес это последнее оскорбление, жалуясь, что Англия воспользовалась, как он выразился, «незначительным происшествием». Вильгельм II подливал масла в огонь, муссируя тему вечной враждебности Англии к России. Как следствие, Николай II мечтал, не ставя при этом в известность своего министра, о тройственном союзе, направленном против Англии, в котором Германия присоединилась бы к франко-русскому союзу.

До тех пор франко-русский союз успешно держал оборону. В 1900 году Всемирная выставка дала России, еще скромно представленной на выставке 1889 года в Париже, возможность продемонстрировать, какой современной промышленной державой она стала. Витте рассматривал российскую экспозицию в Париже как настоящий пропагандистский инструмент, призванный ободрить французского союзника и привлечь желающих приобрести ценные бумаги. Россия стремилась показать себя своеобразным Клондайком, местом, где возможно баснословное обогащение. И все способствовало повышению ее авторитета во Франции. После официального открытия выставки президент Лубе встретился у моста Александра III, первый камень в основание которого Николай II заложил в 1896 году, с послом России, и они вместе открыли судоходство под мостом. Это только добавило блеска русской экспозиции, многочисленные экспонаты которой получили множество призов. Ставка Витте сыграла, и франко-русский альянс заиграл новыми красками на фоне «выставки века», как ее позднее назовут.

В 1902 году визит президента Лубе, имевший большой успех, еще больше способствовал тому, чтобы французские вкладчики бросились скупать российские государственные ценные бумаги. Ажиотажу вокруг сулящих быстрое обогащение бумаг способствовала умная пропаганда, подкрепленная финансовыми аргументами. Одним из самых известных агентов влияния русского правительства являлся тогда персонаж с крайне сомнительной репутацией, Илья Фаддеевич Цион, который предпочитал представляться как Эли де Сион, служивший поначалу агентом по размещению займов у Вышнеградского. Тот в 1888 году размещал первый заем на французском рынке, и Циону поручили заинтересовать при помощи взяток тех, от кого, как он считал, зависело общественное мнение, прежде всего журналистов, чтобы они содействовали продвижению займа. Но Цион устроил скандал, обвинив российского министра в вымогательстве огромных комиссионных у банка Ротшильда, с которым он вел переговоры об одном из первых займов. Вышнеградского сменил Витте, не видевший Циона в роли эмиссара министра. Тот же продолжал сыпать откровениями о коррупции, порожденной российскими займами, обличая массу журналистов и политиков. К счастью для России, его функции впоследствии взял на себя и выполнял гораздо достойнее директор парижского агентства Русско-Азиатского банка Рафалович, которому Витте доверил задачу распределения фондов между влиятельными лицами, способными создать благоприятное мнение о России.

Что касается французской общественности, с начала века проявлявшей реальный интерес к политике модернизации Витте и растущее внимание к России, здесь стоит остановиться на роли салона Жюльетты Адам. Журналистка и писательница Жюльетта Адам, прожившая сто лет (1836–1936), очень рано увлеклась Россией. Будучи близкой к Гамбетта, она сообщала ему о положении дел в России, о ее политической жизни, ее проектах и о заинтересованности в союзе с этой страной, пусть даже республиканские убеждения не располагали ее в пользу российского политического строя. Но, наблюдая с 1870-х годов за Германией, она пришла к выводу, что только Россия может обеспечить безопасность Франции перед лицом угрозы со стороны этой державы, что и повторяла без устали сначала Гамбетта, а затем Фрейсине. Для распространения своих идей она основала журнал «Нувель ревю», успешно пропагандировавший франко-русский союз. Вносил свой вклад в эту пропаганду и ее салон, один из самых посещаемых французскими политиками. Поддерживая тесные отношения с Эженом-Мельхиором Вогюэ, который служил ей гидом во время поездки по России в 1882 году, а также с Анатолем Леруа-Больё и Эмилем де Жирарденом, Жюльетта Адам являлась в период, когда велись переговоры о союзе, одной из самых ярых сторонниц этого проекта. Всем сердцем привязанная к идее франко-русского сближения, она вела кампанию против Витте, обличая его попытки укрепить русско-германские связи, с тем чтобы Германия вкладывалась в развитие экономики России и чтобы в конечном итоге возникло тройственное русско-германо-французское согласие, о котором мечтал Николай II.

В 1904 году Николай II на какое-то время дал основания для подобных пессимистических предсказаний. В Петербурге действительно обсуждалась идея оборонительного союза трех стран с целью ослабления Японии, но ни один из проектов, разработанных в этот период неопределенности, не предвещал предложения, сделанного Вильгельмом своему кузену в шхерах у острова Бьёркё в июле 1905 года. Вильгельм II пригласил Николая II на Бьёркё просто погостить, не упоминая о вопросах государственной важности. Но едва императорские яхты бросили якорь, едва августейшие родственники встретились и обменялись приветствиями, как Вильгельм представил Николаю тщательно разработанный проект союза, вопрос о котором до тех пор ни разу не поднимался. Одна из статей этого документа должна была с самого начала насторожить русского монарха и заставить его отказаться от подписания. Она касалась Франции, союзницы России, и речь в ней шла о том, что Францию следует уведомить лишь постфактум, после подписания на Бьёркё союзного договора; что ей только тогда будет предложено к этому договору присоединиться. Не подозревая о том, какая пропасть разверзается под его ногами, Николай II без колебаний подписал предложенный ему документ. Он пребывал тогда в малообъяснимом состоянии эйфории, испытывая радость от того, что дальневосточный кризис миновал, что Витте так умело справился с делом, и не сомневаясь, что Россия, выйдя почти невредимой из тяжких испытаний, может задуматься о новых шагах на европейской арене. Но по возвращении в Петербург он наверняка осознал масштаб катастрофы. К тому же и новоиспеченный союзник в лице Германии уже сам стал терять уверенность, что ему интересно это соглашение. Канцлер фон Бюлов, убежденный, что оно не несет никаких преимуществ для Германии, угрожал императору подать в отставку, если тот не дезавуирует договор. А в России скандал разразился неслыханный. Ламздорф и Витте совместными усилиями пытались доказать государю, что этот документ – настоящее предательство по отношению к Франции. Она не только не присоединится к русско-германскому соглашению, говорили они, у франко-русского союза почва надолго будет выбита из-под ног. России в конечном итоге грозило оказаться одной в компании Германии, что совсем не устраивало Николая II. Он пытался выпутаться из щекотливого положения, бомбардируя «дорогого кузена» телеграммами, в которых подчеркивал, что не осведомлен о реакции Франции: «На Бьёркё у меня не было при себе подписанных моим отцом документов, ясно определяющих принципы нашего союза с Францией… Полагаю, что Бьёркский договор не должен быть проводим в жизнь до тех пор, пока мы не узнаем, как к нему отнесется Франция». Вильгельм II настаивал, пытаясь убедить Николая II, что два союза не противоречат друг другу. Но в его аргументах проглядывали враждебное отношение к Франции и желание подорвать франко-русский союз. «Обязательства России по отношению к Франции могут иметь значение лишь постольку, поскольку она [Франция] своим поведением заслуживает их выполнения. Твой союзник открыто оставил тебя без поддержки в течение всей войны с Японией», – писал он кузену 29 сентября 1905 года. Чтобы произвести впечатление на своего корреспондента, Вильгельм II не колеблясь прибегал к аргументам, имеющим отношение скорее к духовной сфере, нежели к дипломатии: «Мы поставили свои подписи под этим соглашением перед Богом, который услышал наши клятвы. Подписанный нами договор дает нам возможность идти прямо, не оглядываясь на франко-русский союз. Что подписано, то подписано, и Бог нам свидетель».

Весьма набожный Николай II простаком все же не был, он понял, пусть и с опозданием, что Вильгельм II его переиграл, и отказался ратифицировать соглашение. Русско-германские отношения оказались тем самым испорчены. Вследствие обострения недоверия к Германии государь все более проявлял склонность выслушивать другие предложения. Они исходили от Англии, где свидание в шхерах Бьёркё также вызвало озабоченность.

С этим эпизодом, который мог оказаться столь неблагоприятным для франко-русского союза, мы переходим к новому этапу российской политики в контексте поддержания европейского равновесия.

У внешней политики России в тот период сменился рулевой. Еще до свидания на Бьёркё Ламздорф начал отдаляться от государя. Он помог ему выпутаться из ловушки, затем оставил свой пост и чуть позже тихо угас в Италии. Его преемник Александр Извольский, русский (редкость в российской политике), уже имел сложившуюся репутацию. Он появился на Певческом мосту (где находился МИД) с четким представлением о курсе, который следует избрать России. Будучи горячим сторонником франко-русского союза, в котором видел ключ к безопасности России и подспорье в противостоянии стремлению Германии к наращиванию своего могущества, он считал необходимым открыть этот союз для Англии и расширить его соглашением с Японией. Союза с одной Францией теперь недостаточно, так как в начале ХХ века эта страна, как и Россия, поглощена решением внутренних проблем. Чтобы расширять союзы, нужно, говорил он, отказаться от авантюрных проектов и изменить линию поведения.

Примириться с Японией было несложно. Она вышла из войны, завоевав территории, а значит, будучи расположенной к установлению мирных отношений с побежденным противником. 17 июля 1907 года Извольский подписал с послом Японии в России бароном Мотоно соглашение о статус-кво, открывавшее дорогу к настоящему союзу, который будет заключен тремя годами позже.

Насколько же труднее пришлось в диалоге с Англией! Общественность обеих стран отнюдь не была склонна к преодолению давнего предубеждения против возможного союза. В памяти Николая II отложились события, делавшие саму мысль о сближении невыносимой. Английское правительство, со своей стороны, хоть и благосклонно относилось к такому повороту, выдвигало предварительные условия, надеясь прежде всего сохранить позиции Англии в Индии, а Россия с этой точки зрения внушала ей мало доверия.

Тремя годами ранее Лондон сделал шаг в направлении Франции. Здесь тоже все складывалось далеко не просто. Лондон и Париж разделяло соперничество за колонии. Но Теофиль Делькассе, который в начале века руководил французской дипломатией, был убежден, что опасность для Франции, и для Европы в целом, представляет Германия, мощь которой необходимо сдерживать. Да, Франция располагала заверениями со стороны России, но германская угроза все нарастала, и Делькассе нуждался в договоренности с Лондоном. Ему уже удалось нанести удар по Тройственному союзу, подписав 10 июля 1902 года секретное соглашение с Италией. Сближение с Англией увенчало этот проект. 8 апреля 1904 года родилось «Сердечное согласие» (Антанта). Оно опиралось на подлинное согласие – взаимное признание сфер влияния. Марокко оставалось за Францией, Египет – за Англией. Делькассе сумел договориться с Англией, поскольку она опасалась тогда, что немецкий экспансионизм использует экономические методы для дальнейшего роста. А дорогой сердцу кайзера проект железной дороги Берлин – Багдад угрожал английским интересам в Месопотамии и даже в Индии. Союз с Францией, таким образом, подоспел вовремя. Хотя возникла одна трудность – напряженность в отношениях между Петербургом и Лондоном, пусть даже она, казалось, начала понемногу снижаться. Англичане не могли забыть, что Россия с энтузиазмом поддерживала буров и множество молодых русских дворян отправилось сражаться с «колониалистами» Ее Величества с молчаливого одобрения властей. В 1902 году пришла очередь России возмущаться англо-японским союзом и инцидентами, ознаменовавшими поход кораблей Балтийского флота на Дальний Восток. По мнению русских, случившаяся катастрофа была обусловлена в том числе враждебностью англичан. На Бьёркском свидании Вильгельму II не составило труда растравить старые обиды, чтобы настроить «адмирала Тихого океана» против врага в лице англичан. В момент создания «Сердечного согласия» Теофиль Делькассе имел все основания беспокоиться из-за атмосферы враждебности, все еще отравлявшей англо-русские отношения.

Эти отношения изменились, поскольку и обстановка в Европе менялась очень быстро. Поражение России от Японии убедило Лондон, что у России больше не осталось рычагов давления, которые ей приписывались. Ее авторитет угас, флот уничтожен, она уже не угрожает английским интересам. В то же время, когда Лондон констатировал ослабление России, его внимание привлекла новая реальность. Германия предприняла неслыханные усилия по наращиванию своей военно-морской мощи, бросая Англии вызов, с которым она мириться не могла. Врагом номер один, таким образом, становилась Германия, а это тем более требовало не отвлекаться еще и на Россию. В обеих столицах, Лондоне и Петербурге, пришли к одному выводу: наступило время забыть о разногласиях и наполнить реальным содержанием союзы, направленные против Германии. Лондон признал бессмысленность политики участия в двух союзах, противостоящих друг другу. Нельзя быть с Францией и против России, не лишая эффективности франко-английский союз.

В Петербурге ту же идею формулировали иначе, но вывод получался идентичным: «Союз с французами зависит от наших отношений с Англией». Англо-русское соглашение стало плодом этих размышлений. Подписанное 31 августа 1907 года, оно касалось разграничения сфер влияния в Азии. Персию разделили на три зоны: север оставался за Россией, юг за Англией, а центр с Тегераном представлял собой нейтральную зону, целостность которой договаривающиеся стороны договорились соблюдать. Россия согласилась оставить Афганистан в сфере влияния Англии, что положило конец длительному соперничеству за эту страну. Наконец, Лондон и Петербург признали и договорились гарантировать независимость Тибета, который английские войска обязались покинуть. С таким трудом давшееся примирение ускорило путь к Тройственному согласию. В июне 1908 года встреча Николая II и Эдуарда VII в Ревеле, теплое общение двух монархов подтвердили миру реальность сближения двух стран. Тройственное согласие стало данностью системы международных отношений.

Впрочем, не все шло так гладко в переговорах, призванных привести к формированию прочного антигерманского блока. Извольский, блестящий переговорщик, стремился также (не говоря ничего подобного вслух) не обидеть Германию. Это видно по сдержанности его подхода к теме Персидского залива. Англичане, заинтересованные в заключении соглашения, не отказались бы обсудить вопрос о доступе в Персидский залив русского торгового флота, но Извольский воздерживался от такой просьбы, не желая раздражать немцев, также заинтересованных в этом регионе, где должна была закончиться железная дорога Берлин – Багдад. Ведя переговоры с Англией, Извольский хотел ограничить дискуссию Средней Азией и избежать поддержки антигерманских проектов. Хотя, занимая пост министра, Извольский убедился в необходимости расширить на Англию франко-русский союз, он прежде всего опасался окончательно поссорить Германию и Россию. К его чести, он не испытывал чувства враждебности к этой стране. Но Германия уже не придавала значения осторожности Извольского. Она сочла, что Россия, союзница Франции с 90-х годов XIX века, примирившись с Англией и Японией, вошла в круг ее врагов.

В то же время Извольский полагал, что, поскольку проблема союзов разрешена, Россия должна этим воспользоваться, дабы продемонстрировать свой авторитет и отстаивать свои традиционные права. И вновь вопрос прохода через проливы Босфор и Дарданеллы и доступа в Средиземное море спутал все карты. Поспешность, с какой Извольский бросился требовать соблюдения прав России, трудно понять, тем более что соглашение, заключенное с Англией, подразумевало, что она не стала бы противодействовать России, если бы той потребовалось направить эскадру в Средиземное море. Пока такой необходимости не возникало, а статус-кво гарантировал мир. Извольский решил нарушить статус-кво. Он раскрыл свой проект Вене. Подталкиваемая Германией, австрийская дипломатия воспользовалась случаем, чтобы потребовать, в обмен на поддержку Извольского, часть Балкан, а именно Боснию и Герцеговину. Младотурецкая революция дала ей соответствующие аргументы. Извольский предложил обсудить ее наряду с вопросом о проливах, представители обеих сторон встретились в замке Бухлау 16 сентября 1908 года и пришли к принципиальному согласию. По сути же, Извольский позволил своим визави себя провести при поддержке Германии. Через месяц после встречи в Бухлау Вена попросту аннексировала обе провинции, возложив на растерявшихся русских заботу самим улаживать свои дела. Извольский надеялся, что достигнутое в Бухлау соглашение будет передано на рассмотрение европейского конгресса, но этого не произошло. Он искал поддержку в Париже, Лондоне, Берлине и всюду получал отказ. Переговоры, которые он не согласовал предварительно со своими союзниками, позволили тем отмежеваться от позиции России. В Германии его ждал холодный прием. Извольский пытался добиться согласия на свою первую идею, созыв большой международной конференции, которая рассмотрела бы вопрос аннексий и дала им правовую оценку. Никто не захотел поддержать это предложение, к тому же запоздалое, поскольку Турция уже выразила согласие с демаршем Австрии. Протестовала только Сербия. Извольский решил выступить в роли ее защитника, втягивая тем самым Россию в балканские конфликты. Более того, Вена поддержала Фердинанда Болгарского, провозгласившего себя царем государства, независимость которого признала Турция. Россия проиграла по всем статьям.

Глава 14. Бег в пропасть

В Европе в конце этого десятилетия было очень неспокойно.

Два мощных блока, Тройственный союз и Тройственное согласие, противостояли друг другу, и разгоравшиеся вокруг этих блоков ограниченные конфликты – агадирский кризис 1911 года, балканские кризисы – колебали их основы, не перерастая в то же время во что-то серьезное. Во время агадирского кризиса, когда Германия хотела дать ответ французской экспансии в Марокко, Кайо пришлось вести тяжелые переговоры с Берлином, добиваясь признания протектората Франции над Марокко в обмен на часть Конго. На родине общественность обвинила его в чрезмерной уступчивости. Россия тогда держалась в стороне от кризиса, не оказывая Франции ни малейшей поддержки. Так она отплатила за изоляцию Извольского в ходе балканского кризиса годом ранее. Франко-русский союз продемонстрировал в ходе этих событий ряд слабых мест. Германия надеялась извлечь из них выгоду, чтобы поколебать блок в попытке оторвать Россию от ее союзников. 19 августа 1911 года Николай II и Вильгельм II встретились в Потсдаме и заключили соглашение по Персии; это обеспокоило английского союзника, тем более что Германия, еще больше путая карты, обязалась ограничить свои коммерческие инициативы в Персии и признала там особые интересы России.

На эти осложнения, сказывавшиеся на союзах, накладывались, впрочем, события, способствующие укреплению Тройственного согласия. Летом 1909 года царь побывал в Шербуре, затем в Коусе, дабы засвидетельствовать прочность уз, связывающих Россию с Францией и Англией. А в октябре он встретился в замке Раккониджи с Виктором-Эммануилом III, которому рекомендовал дистанцироваться от Тройственного союза. Встреча увенчалась успехом, но краткосрочным, поскольку в 1912 году Италия вернулась к своим прежним союзникам.

Именно в этот момент главы российского и французского внешнеполитических ведомств уступили свои посты новым действующим лицам, проводящим новую политику. В России Извольский, которого долгое время поддерживал монарх, попал в затруднительное положение после балканского краха. Он почувствовал потребность удалиться от дел. Извольского отправили послом в Париж, и его сменил его заместитель Сазонов, свояк Столыпина, назначение которого благосклонно восприняли в России и Европе, поскольку новый министр пользовался репутацией человека последовательного в решениях и честного. Но он мог быть и нерешительным. Сазонов являлся англофилом, убежденным при этом, что призвание России – поддержка славянских народов. В то же время его влекла Германия (его бабушка была немкой), и он хотел улучшить отношения с этой страной, открыть «новый этап наших взаимоотношений». Его пронемецкая ориентация проявилась в Потсдаме, куда он сопровождал Николая II, которого убедил подписать соглашение от 19 августа 1911 года, гарантирующее поддержку Россией строительства железной дороги Берлин– Багдад, продленной до Тегерана. Но в ходе этих переговоров Сазонов поневоле констатировал грубость и лицемерие Германии, угрожавшей сорвать диалог в любой момент. Он сделал отсюда вывод, что русская дипломатия должна держаться за союз с Францией. В этом союзе, ковавшемся на протяжении двух десятилетий, тем не менее, присутствовало взаимное недопонимание. Россия в начале века, когда русские займы пользовались значительным авторитетом во Франции, считала последнюю прежде всего финансовым партнером, в то время как во Франции Россию воспринимали в первую очередь как «дорожный каток», который пригодится, когда разразится конфликт с Германией.

В 1912 году Сазонов обрел нового партнера по переговорам в лице Раймона Пуанкаре. Этот государственный деятель, выходец с востока Франции, из Лотарингии, сильнее чем кто-либо осознавал германскую угрозу. Он в ранней юности тяжело переживал поражение 1870 года, наложившее глубокий отпечаток на всю его политическую карьеру. Возглавив правительство в начале 1912 года, после отставки Кайо, которому ставили в вину его слабость в ходе агадирского кризиса и последовавших затем переговоров с Германией, Пуанкаре всегда был убежден в необходимости твердой политики, но констатировал, что франко-русский союз, имеющий столь большое значение в контексте напряженной международной обстановки того времени, демонстрировал признаки слабости, поскольку каждый из партнеров избегал поддерживать другого в трудное время. Чтобы упрочить авторитет России на неспокойных Балканах, Сазонов создал «Балканскую лигу», в основе которой лежало соглашение о военном союзе, заключенное 13 марта 1912 года между Сербией и Болгарией и предусматривавшее «защиту интересов участниц соглашения, немедленное оказание помощи в случае нарушения статус-кво на Балканах или нападения третьей страны на одну из стран-участниц соглашения». Этот договор заключался втайне, стоявшая за ним Россия проинформировала о нем своих союзников только в конце марта. Пуанкаре в мемуарах назвал его «бомбой замедленного действия», и дальнейший ход событий на Балканах только подтвердил его оценку. Соглашение расширили впоследствии на Грецию и Черногорию. Сазонов не сомневался, что Россия сохранит контроль над этой группой стран, сможет успокоить болгар, сербов и черногорцев. Поэтому в болгаро-сербский договор надлежало включить оговорку, наделявшую Россию статусом арбитра в конфликтах между различными союзниками и полномочиями, необходимыми для решения вопроса об объявлении войны.

Пуанкаре констатировал, что начавшаяся в 1912 году итало-турецкая война за Триполитанию грозит охватить Балканы, а затем и всю Европу. Он видел неустойчивость союза с Россией, которую продемонстрировал Сазонов, столь неохотно информируя Париж и Лондон о секретных статьях переговоров с Балканской лигой, и открыл для себя, когда Сазонов снял завесу тайны с сербо-болгарского соглашения, детали, в полной мере оправдывающие его страх перед «бомбой замедленного действия». Среди секретных статей этого соглашения Пуанкаре обнаружил будущий раздел Македонии, оговорку касательно Румынии, нападение которой на Болгарию автоматически влекло за собой вмешательство Сербии, а также обязательство Болгарии прийти на помощь Сербии в случае нападения на ту Австро-Венгрии. Пуанкаре опасался агрессии или авантюризма России на Балканах, тем более зная, что для германо-австрийского тандема установление контроля России над Сербией практически равнозначно поводу для войны. В Вене выступали против фактического протектората России над Белградом, болгар беспокоил привилегированный характер русско-сербских связей, что чуть ли не ссорило два братских народа. Пуанкаре понимал, что политика Сазонова чревата конфликтами, а главное, что Балканскую лигу, созданную без согласования с союзниками по Антанте, трудно будет контролировать. Отсюда сложность с выбором позиции, которую он будет защищать вплоть до мирового пожара 1914 года. Он хотел проводить в жизнь глобальную концепцию, стоящую над частными государственными интересами и локальными ситуациями, политику блока против блока, Тройственного согласия против Тройственного союза. Но он знал также, что Франция не может позволить себе быть втянутой в конфликт, пока Россия не закончит перевооружаться. Воспоминания о 1904 годе, о Японии, торжествующей победу над дезорганизованной Россией, имели большое влияние на ход мыслей Пуанкаре.

Заняв пост министра иностранных дел, Пуанкаре надеялся укрепить франко-русский союз и хотел делать это не в рамках двусторонних отношений, а исходя из своей общеевропейской концепции. В 1911 году Теофиль Делькассе поднял вопрос о военно-морском соглашении, стремясь укрепить союз в этой области. Адмирал Обер и князь Ливен подготовили проект военно-морской конвенции, заключенной 16 июля 1912 года. В 1913 году те же Обер и Ливен организовали конференцию, расширившую действие конвенции на Балтийское море, где перемещения судов Тройственного союза были поставлены под постоянное наблюдение союзников по Антанте. Эти вопросы уже служили предметом обсуждения в ходе визита Пуанкаре в Россию в марте 1912 года, ставшего ответом на посещение Сазоновым Парижа тремя месяцами ранее. Он также имел целью обсудить некоторые спорные моменты, омрачавшие франко-русские отношения.

В ходе этой поездки Пуанкаре уделил внимание ситуации на Балканах. Именно тогда его проинформировали о деталях болгаро-сербского соглашения, а главное, он выяснил, что балканские государства договорились, что превентивная мобилизация будет осуществляться под эгидой России. Все те же секретные соглашения. Что он мог этому противопоставить? Только уточнить, что согласно условиям союзного договора, заключенного в 1894 году, Франция поддержит Россию только в двух случаях: если нападет Германия или если Германия поддержит Австрию в агрессии против России. Пуанкаре ясно дал понять, что Франция не вмешается в балканские дела, если не будет зафиксирован casus foederis[12].

Поскольку итало-турецкая война совпала с пребыванием Пуанкаре в России, в ходе обмена мнениями они с Сазоновым достигли договоренности, что обе страны должны сообща уладить конфликт и настроить Италию на мирный диалог с Турцией. Пуанкаре, заинтересованный в сохранении его страной нейтралитета в Африке, много работал над тем, чтобы добиться этого мирного диалога. Он вернулся из России уверенным, что вдохнул новые силы в союз. И что убедил своих партнеров согласиться с французской доктриной по Балканам, то есть отказом поддерживать проект России по устранению Турции с Балкан. Он много раз повторял своим визави, что Франция не поддержит действия России, направленные на достижение этой цели, и его твердость сделала его настоящим лидером Антанты.

От этой поездки до первой войны, которая разразилась на Балканах в октябре 1912 года, Пуанкаре изо всех сил старался поддерживать статус-кво в регионе, пытаясь убедить европейские государства прекратить давление на Турцию. Но он понимал, что его российские партнеры, хотя с виду и соглашаются на мирные предложения, думают о собственных интересах, не совпадающих с интересами Франции. Поль Камбон, в то время посол в Лондоне, так высказался о сложившейся ситуации: «Если бы тогда на Балканах разразилась война, Франции пришлось бы выбирать, чем жертвовать: либо своими интересами на Ближнем Востоке, либо союзом с Россией». Пуанкаре не хотел вставать перед таким выбором, поэтому предпочел компромисс. Франция с виду поддерживала интересы и цели России, но хотела также сохранить инструменты влияния на ее внешнюю политику. Здесь франко-русский союз стал жертвой взаимного недопонимания. Россия претендовала на самостоятельную политику на Балканах, а Пуанкаре полагал необходимым повсюду вести общую политику, направленную на сохранение мира. Его преследовал страх, что обязательства Франции втянут ее в конфликт, который она не сможет разрешить. В России такой подход не понимали и отказывались с ним считаться.

Несмотря на неоднократные призывы сохранять спокойствие со стороны правительства Франции, ситуация на Балканах вышла из-под контроля. 8 октября 1912 года Балканская лига вступила в войну. Сигнал дала Черногория, объявившая войну Турции. За ней через несколько дней последовали Болгария, Сербия и Греция. Этой коалиции удалось взять верх над Турцией, потерпевшей очень тяжелое поражение. Греция овладела Македонией и Салониками, болгарские войска взяли Адрианополь и, не остановившись на этом, решили идти на Константинополь. Россия поняла тогда, что Болгария ведет собственную игру. Пуанкаре видел, как нарастает угроза, которую он с самого начала пытался предотвратить: локальная война могла выйти за пределы Балкан и вовлечь в катастрофу всю Европу. Он давил на Россию, требуя от имени союзников, чтобы она как можно быстрее остановила эту опасную авантюру. Впрочем, все еще более усложнилось из-за множества союзов, в которых участвовали страны, втянутые в конфликт, ибо для начала XX века характерна настоящая «пактомания», когда заключенные договоры входили в противоречие друг с другом. Так, Россия стала арбитром в конфликтах с участием Балканской лиги. В то же время ее с 1897 года связывал продленный в 1903 году договор с Австро-Венгрией, который обязывал стороны поддерживать статус-кво на Балканах. А ведь война, в которую вступила в 1912 году Балканская лига, ликвидировала этот статус-кво. Двойственная политика России поставила Антанту в сложное положение, и Пуанкаре отказывался бесконтрольно ей следовать. Но ход событий не всегда позволял ему реагировать вовремя. Не прошло и месяца с начала войны, как в ноябре Сербия, по-прежнему движимая желанием получить выход к морю, предприняла попытку расширить свою территорию до Адриатики. Вена отреагировала незамедлительно, противопоставив устремлениям сербов проект создания независимой Албании, которая перекрыла бы Сербии доступ к морю. Италия поддержала предложение Австро-Венгрии. Но в расчет не бралась Россия, не собиравшаяся бросать свою Сербию. Вена при поддержке Берлина решила вмешаться, не уведомив об этом ни одну из заинтересованных сторон. В то же самое время болгарские войска оказались у ворот Константинополя. Пуанкаре опасался, что у него не останется иного выбора, кроме как смириться с тем, что его страну во имя союза втянут в ситуацию с непредвиденными последствиями, или отказаться от поддержки союзника и присутствовать при его унижении, с риском погубить союз.

Решение подсказал Берлин, потребовавший от двух других стран-участниц Антанты прекратить маневры России в Константинополе. Положение французского министра и без того было затруднительным, а вмешательство Германии его еще сильнее осложнило. Поддержка России от имени союза могла привести к войне. Согласие на предложение Германии подразумевало недовольство России, даже разрыв с ней. А отказ от рассмотрения предложения Германии мог повлечь за собой сближение Германии и Англии.

Пуанкаре выбрал компромисс, призвав, как уже делал раньше, к международной конференции, которую он хотел собрать в Париже. Это предложение, способное положить конец дилемме, любое решение которой было чревато тяжелыми последствиями, имело также то преимущество, что укрепляло положение Пуанкаре накануне президентских выборов. Он победил на них в начале 1913 года.

В то время как Пуанкаре продвигал свой проект конференции, Турция и балканские государства подписали мирное соглашение, которое не позволило болгарским войскам войти в Константинополь. Страны-участницы этого соглашения также решили провести мирную конференцию, но, в отличие от предложения Пуанкаре, не в Париже, а в Лондоне, сочтя столицу Англии более подходящей для переговоров.

Лондонская конференция открылась 16 декабря и завершила работу 30 мая. В ней участвовали послы Англии, Франции, России, Германии, Австро-Венгрии и Италии под председательством сэра Эдварда Грея. Одновременно открылся второй форум, собравший представителей балканских стран, на котором планировалось заключить мирный договор с Турцией. Поль Камбон представлял Францию на Лондонской конференции, где выполнял инструкции Пуанкаре: признание Албании, гарантом автономии которой должны выступить европейские державы, статус-кво в Константинополе и сохранение Балканской лиги. Россия выдвигала не менее конкретные требования: Сербия должна обрести политическую и экономическую независимость, что подразумевало получение ею выхода к морю. Россия, таким образом, отвергала положение о независимой Албании, отстаивавшееся Австро-Венгрией и Италией, противопоставляя ему неприемлемое для Вены и Рима предложение об автономной Албании, управляемой султаном. Россия защищала также интересы Черногории, требуя расширить ее территорию за счет Албании. Столкнувшиеся с этими взаимоисключающими требованиями Франция, Англия и Германия предпочли занять нейтральную позицию.

Договор от 30 мая, заключенный на второй конференции, разделил Македонию между Сербией, Черногорией, Болгарией и Грецией. Сербия, таким образом, не получила выхода к морю, которого так долго добивалась, а Албания, формально став независимой, попала под контроль «шести грандов». У Турции в Европе осталась только Восточная Фракия. Из всех заинтересованных сторон наименьшие выгоды приобрела Сербия, и потребовалось совсем немного времени, чтобы ее недовольство вылилось во Вторую балканскую войну.

25 июня 1913 года разразилась Вторая балканская война. Инициативу взяла на себя Болгария, недовольная тем, что ей досталось в Лондоне, и отказавшаяся от арбитража России, предусмотренного при основании лиги. Она объявила войну Сербии и Греции. А Румыния, предъявлявшая претензии на Добруджу, и Турция, желавшая вернуть Константинополь, объявили войну Болгарии. Эта война на два фронта оказалась для Болгарии роковой. Бухарестский мирный договор, положивший конец войне 10 августа 1913 года, лишил Болгарию Добруджи, Адрианополя и почти всех территорий, приобретенных по итогам Первой балканской войны. Сербия, со своей стороны, воспользовалась договором, чтобы сдвинуть свои границы к югу, а Греция аннексировала Салоники и Фракию. Но победа Сербии, ее экспансия и попытки объединить южных славян беспокоили Австрию. Как остановить продвижение Сербии, вернуть слишком близкой Петербургу стране более скромный статус? Это стало для Вены настоящим наваждением. Пограничный инцидент между Сербией и Албанией предоставил ей в 1913 году повод предъявить Сербии ультиматум, но постепенно дело замяли. Многое тогда зависело от реакции России. Николай II и Сазонов, которые планировали окончательно решить накопившиеся к Вене и Турции вопросы, рассчитывали, что союзники по Антанте поддержат их в этом проекте.

Пуанкаре, избранный президентом республики, назначил министром иностранных дел Шарля-Селестена Жоннара, сохраняя притом контроль над внешней политикой страны. В тот период, когда желание России покончить с историческими противниками – Веной и Константинополем – начало обретать конкретные очертания, Пуанкаре упорно преследовал две цели: сохранить союз с Россией, продемонстрировать свою верность этому союзу, чтобы она не ставилась под сомнение Петербургом, но одновременно не дать втянуть Францию в военную авантюру, которая, по его мнению, могла выйти из-под контроля. Отсюда давление, которое он оказывал на своих союзников и разделявшего его взгляды посла в Петербурге Теофиля Делькассе, чье понимание политики России служило его замыслам. Президент Франции знал также, что Вена ищет повод сокрушить Сербию.

28 июня 1914 года убийство в Сараево эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника австрийского трона, младобоснийцем Гаврилой Принципом открыло новую эру. 6 июля император Франц-Иосиф объявил Вильгельму II о своем намерении вступить в войну с Сербией. Вильгельм II рекомендовал действовать быстро, опережая реакцию России в поддержку Сербии.

20–23 июля Раймон Пуанкаре вместе с Вивиани совершил официальный визит в Россию, где заверил Николая II, что Франция выполнит свои союзнические обязательства в случае войны. Конечно, для президента Франции речь тогда шла о спасении мира, а не о подталкивании к войне, о превращении Тройственного согласия в тройственный союз, чтобы противостоять угрозе конфликта. Военный парад, когда 23 июля в Красном Селе перед Пуанкаре промаршировали шестьдесят тысяч солдат, произвел на того впечатление и убедил в военной мощи России. Но в этот же день Австрия предъявила ультиматум Сербии.

Николай II знал основную информацию о кризисе. Германская империя достигла своих территориальных пределов, Австро-Венгрия могла расширяться далее только на Балканы, где сталкивалась с Россией, а это подразумевало, что конфликт между обеими империями в какой-то момент станет неизбежным. Сербия усугубляла конфронтацию империй, вынуждая Россию капитулировать по итогам каждого кризиса. Могла ли та продолжать это делать, не ставя под сомнение свой статус великой державы? Сараевская трагедия, австрийский ультиматум Сербии заставляли Николая II действовать решительно. Но прежде он попытался убедить своего кузена Вильгельма II оказать давление на Австрию, чтобы не дать ей принять роковое для европейского мира решение. Обмен телеграммами между императорами показывает, что, готовясь к худшему, Николай II еще пытался спасти мир. Вильгельм II, со своей стороны, забрасывал родственника посланиями, предостерегавшими его против принятия мер, которые «могли бы спровоцировать Вену»: «В сей момент все еще в твоей власти не допустить этого. Никто не угрожает чести или силе России… Ты все еще можешь сохранить мир в Европе, если Россия согласится остановить свои военные приготовления, которые, несомненно, угрожают Германии и Австро-Венгрии» (телеграмма Вильгельма II от 18 июля). Витте, находившийся тогда во Франции, вернулся в Петербург и поделился своими опасениями с Морисом Палеологом: «Эта война – безумие… России она может принести только катастрофические результаты. Лишь Франция и Англия могут надеяться извлечь из победы какую-нибудь пользу». И добавил: «И даже если мы допустим, что наша коалиция одержит полную победу, а Гогенцоллерны и Габсбурги снизойдут до того, что запросят мира и согласятся с нашими условиями, – то это будет означать не только конец господства Германии, но и провозглашение республики повсюду в Центральной Европе. Это будет означать одновременный конец царизма!» Можно лишь поразиться способности Витте предвидеть будущее. Еще один пророк, Распутин, предсказывал: «Война – конец России и вам, и все вы погибнете». И писал царю: «Грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нет; слез-то море и меры нет, а крови?.. Вот Германию победят, а Россия?.. Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой…» Да и Сазонов, который частенько забывал о благоразумии, задумывался в эти недели, полные сомнений, о том, как опасна война, и приходил к выводу о необходимости попытаться спасти мир.

Николай II колебался, но хотел защитить Сербию и сохранить верность союзу. А русские испытывали патриотический подъем, как и граждане всех европейских стран. Он не мог его игнорировать, и это стесняло его действия. Нерешительный характер Николая II проявился, как только пришло время принимать решение о мобилизации. Его окружение, за исключением военных, выступало за частичную мобилизацию, чтобы произвести впечатление на Вену, но не провоцировать войну. Царь склонялся к такому варианту. Военные же настаивали на всеобщей мобилизации. 28 июля Николай II, сделав выбор в пользу сдержанного подхода, объявил о частичной мобилизации, направленной только против Австро-Венгерской империи. Давление Германии, которая на следующий день потребовала от него отменить этот указ, заставило его 31 июля объявить всеобщую мобилизацию. В тот же день Германия последовала его примеру, выдвинула ультиматум Франции и России, а затем объявила войну России 1 августа, а Франции – 3-го.

Началась Первая мировая война. Наступила пора испытаний для франко-русского союза, и России вскоре пришлось заплатить за него такую цену, которой никто и представить себе не мог. После объявления войны вся Россия поднялась в едином патриотическом порыве. Для русского народа Германия была врагом, постоянной угрозой, а союз с Францией – гарантией возможности отвести эту угрозу.

В начале войны наблюдателям бросались в глаза два факта. Прежде всего, что во всех воюющих странах очень сильны патриотические чувства; нигде не наблюдалось сопротивления призыву к оружию. Противились ему только социалисты, и даже они делились на непреклонных пацифистов и тех, для кого на первом месте стояла опасность, угрожавшая отечеству. Наряду с этим, внимание привлекала всеобщая уверенность в военной мощи России. Да, поражение от Японии имело место всего десять лет назад, но о нем забыли, во всех странах царило убеждение, что Россия благодаря своим исключительным ресурсам – территориальным, людским, экономическим – восстановилась настолько, чтобы стать главной военной силой в Европе. Кристофер Кларк в своем глубоком исследовании проблемы ответственности за первый мировой конфликт настаивает, что если Германия в 1914 году и желала войны, то для того, чтобы остановить рост военной мощи России. Это, заверяет он, был последний момент, когда могущественная Германская империя могла еще нанести упреждающий удар. Французы, со своей стороны, считали экономическое развитие и модернизацию России фундаментом ее будущего могущества. В 1913 году авторитетный французский экономист писал министру иностранных дел Стефану Пишону: «В следующие тридцать лет мы станем свидетелями в России невероятного экономического роста, который будет сопоставим с колоссальными успехами США в последней четверти XIX века, а то и превзойдет их». Отклик на пророческий анализ Токвиля, предсказавшего, что ХХ век пройдет под знаком соперничества двух равных великих держав, Америки и России?

Военный атташе в Санкт-Петербурге генерал Лагиш отмечал в 1914 году: «С русским мужиком не сравнится ничто. Отсюда та сила и мощь, которую я не встречал ни в какой другой армии». Пуанкаре, как мы знаем, разделял тогда эту уверенность, и, таким образом, понятно, почему, несмотря на опасения, что Антанту втянут в процесс «балканизации», чреватой войной, он стремился убедить Россию в важности Антанты. Удержать Россию рядом с Францией, поскольку она (по крайней мере, так Пуанкаре тогда полагал) – самая грозная из великих держав, самая подходящая для защиты интересов и безопасности его родины, – вот политический курс Франции накануне войны. А Россию тогда поистине захватила своего рода заразительная бравада. В час, когда, как и боялся Пуанкаре, балканская пороховая бочка погрузила Европу в войну, Кривошеин, самый влиятельный министр русского правительства, заявлял, что Германия скоро будет разгромлена, что война принесет удачу России, и успокаивал: «Положитесь на нас, все будет хорошо».

А разве не такого же мнения придерживался Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, объявивший тогда, что Англии нет смысла и обсуждать, какую занять позицию? «Я заинтересован, увлечен и просто счастлив», – сообщил он. На фоне патриотического подъема народных масс и самоуверенности (и даже удивительного оптимизма) тех, кто ими правил, война, казалось, начиналась за здравие. И в Париже, и в Санкт-Петербурге полагали, что она будет короткой и что крах Центральных держав не только неизбежен, но и очень близок. Становится понятно теперь, что подтолкнуло Кристофера Кларка назвать свой бестселлер «Лунатики» («The Sleepwalkers»). Это был поистине мир сомнамбул, быстрым шагом шедших к кошмарному пробуждению.

Глава 15. От апогея союза до краха

Начавшаяся на волне энтузиазма война оказалась более тяжелой и дорогостоящей, чем предполагалось. И хотя франко-русский союз поначалу демонстрировал свою прочность, «русский колосс» очень быстро осознал его недостатки. Обе воюющие стороны, и немцы, и союзники, не сомневались, что война надолго не затянется. Какая ошибка! Россия была готова к короткой кампании, но не имела резервов для войны на истощение. Именно здесь стала очевидна ее слабость.

Русское главное командование решило, что русские армии изначально будут противостоять на Юго-Западном фронте Австро-Венгерской империи, а французские армии отвлекут немецкие силы на Западном фронте. Германские стратеги планировали, со своей стороны, отдать приоритет Западному фронту, считая, что, как только Франция будет побеждена, они смогут легко переключиться на Восточный фронт. России, ослабленной противостоянием с австрийскими армиями, было бы тогда намного сложнее иметь дело с немецким дорожным катком.

Замыслы российского генштаба почти тут же подверглись испытанию реальностью. Нарушив 2 августа нейтралитет Бельгии, немцы вынудили Англию выступить на стороне ее союзников, а поставив французские войска в крайне тяжелое положение, побудили французов обратиться к русским с просьбой выполнить свои обязательства и модифицировать свой план. В связи с этим России пришлось отказаться от первоначального плана и перебросить на Западный фронт две армии, где они поначалу добились успеха. Но в расчет не были приняты стратегический гений Людендорфа и преимущество над русскими в тактике и выучке, которое позволило ему впоследствии обратить их в бегство. Людендорф завел вражеские армии в ловушку в регионе, отличавшемся сложными условиями. Так произошли катастрофы августа 1914 года. 31 августа русская армия потерпела при Танненберге ужасное поражение, которое стоило ей семидесяти тысяч погибших, ста тысяч военнопленных и самоубийства на поле сражения ее командующего, генерала Самсонова. И на этом испытания не закончились. Неделей позже генерал Ренненкампф, шедший на Кёнигсберг во главе 1-й армии, приказал отступать, и русские потерпели новое поражение, сопровождавшееся потерей шестидесяти тысяч человек убитыми и десятков тысяч пленными.

Николай II и его окружение восприняли эти поражения с удивительным хладнокровием – или даже с удивительным легкомыслием. Верховный главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, прокомментировал их так: «Мы рады принести эти жертвы на алтарь общей победы».

Он был не так уж неправ, поскольку положение французских армий в итоге облегчилось. Противостояние с русскими войсками вынудило немцев временно отказаться от плана Шлиффена и отвести войска с Западного фронта, что позволило французам перейти в контрнаступление на Марне. Но понесенные поражения имели катастрофические последствия для русских солдат и боевого духа русской армии.

В 1915 году военное положение России стало еще хуже. Немцы, осознавая масштаб падения духа ее войск, решили бросить силы на Восточный фронт, чтобы поставить русскую армию на колени и принудить Россию к сепаратному миру. Затем они рассчитывали покончить с Францией, лишенной союзника. Расчет оказался верным. В 1915 году потери России неуклонно росли. Миллион двести тысяч убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести. Россия начала испытывать нехватку личного состава, техники и обмундирования. Начавшееся 15 апреля германское наступление и последовавший за ним ряд операций позволили Германии установить контроль над всей Польшей, Прибалтикой и Галицией.

Летом значительная часть российской территории была оккупирована. Жители бежали в Центральную Россию, мешая продвижению войск, сея всеобщее смятение и плодя нищету. Потеря польских земель лишила Россию польского промышленного производства. Нуждами гражданских лиц пришлось пожертвовать ради армии. Русские столкнулись с жестокой реальностью: война велась на их земле и повсюду сопровождалась поражениями. Патриотический угар 1914 года сменился гневом и отчаянием, на каждом углу кричали об измене, о коррупции, и уже начали вызревать гроздья народного бунта. Николай II, решивший сменить на посту верховного главнокомандующего столь популярного великого князя Николая Николаевича, по сути, передал власть императрице, «немке», которую поддерживал Распутин. Такая ситуация только усилила народное недовольство и недоверие к власти. А на окраинах империй вновь дал знать о себе национальный вопрос. Украинцы, поляки и прибалты стали орудиями австро-немецкой политики, направленной на ослабление России путем натравливания на нее проживающих в ней народностей. И если поляками австрийцы манипулировать остерегались, поскольку восстановление Польши означало в том числе потерю Австро-Венгерской империей ее территорий и населения, то пропаганда, направленная на украинцев и прибалтов, последствий не имела, и призыву к их национальным чувствам отдавался приоритет. И с конца 1915 года Германия, имевшая представление об огромных военных затруднениях России и о растущем внутреннем хаосе, могла разыгрывать карту сепаратного мира. Всем было известно, что во время войны между противоборствующими лагерями сохранялись личные контакты. Столкнувшиеся с сюрпризами со стороны России и собственными затруднениями французские власти опасались в 1916 году, что Николай II поддастся соблазну сохранить свой режим, положив конец войне. Но, как свидетельствует множество работ, царь хранил столь сильную приверженность взятым на себя обязательствам, что французский союзник на какое-то время перестал опасаться резких перемен в его поведении. После Февральской революции, впрочем, этот вопрос снова встал со всей остротой.

Революция, случившаяся в феврале 1917 года и за короткий промежуток времени уничтожившая монархию, действительно положила начало эре неопределенности для союзников России.

Началась она 23 февраля 1917 года в стране, которую до основания потрясли трагедии войны. Гражданскому населению жилось тяжело, и оно не желало мириться ни с переносимыми тяготами, ни с неспособностью властей выправить ситуацию. Забастовки учащались, улицы стали местом стихийных демонстраций, армия была деморализована. Ничего удивительного, что в феврале 1917 года столицу охватили волнения, пусть даже они не казались предвестниками широкомасштабного движения, а с 1905 года для подавления беспорядков существовали значительные военно-полицейские силы. Февральская революция началась 23-го, потому что в Петрограде не хватало хлеба, очереди за ним становились все длиннее, а недовольство этим все отчетливее. Этот день был также «Международным женским днем». В столице собрались огромные массы женщин, требующих «хлеба» и соблюдения своих прав. Но к ним присоединились и другие группы недовольных: бастовавшие работницы текстильных мануфактур Выборгской стороны, рабочие Путиловского завода и различных крупных металлургических предприятий. Требования все множились, лозунги становились все разнообразнее: наряду с прежним «Хлеба!», раздавалось «Долой царя!» и «Долой войну!». Переменчивое настроение масс колебалось от озлобления до благодушия.

Вечером 23 и 24 февраля никто и представить себе не мог, что дойдет до революции, историк Суханов пишет о «брожениях». Правительство не знало, как на это реагировать, и, возможно, не хотело реагировать. За последовавшей трагедией стоял сам монарх. Николай II, как верховный главнокомандующий, находился в Ставке. О ситуации в столице он знал только то, что ему говорило ближайшее окружение, и прежде всего императрица, требовавшая твердости, восстановления порядка силовыми методами. Император, окруженный такими советчиками, принял тогда роковое решение силой подавить народное движение, неорганизованное, не имевшее вожака и четких целей. 25-го числа он приказал командующему Петроградским военным округом генералу Хабалову использовать силу против непокорного населения. 26 февраля произошло второе Кровавое воскресенье в русской истории, отмеченное противостоянием войск с демонстрантами. Его последствия были чудовищны. У солдат не укладывалось в голове, что они вынуждены стрелять в людей: «Они стреляют в наших матерей и сестер», – кричали из толпы. Так демонстрации обернулись революцией. Взбунтовавшиеся солдаты, к которым присоединились демонстранты, арестовывали и избивали представителей правопорядка, открывали тюрьмы, освобождая преступников. Восставшая толпа захватила Петропавловскую крепость, выпустив из нее заключенных. Таким образом она взяла свою Бастилию, подхватив эстафету от Франции 1789 года.

Перед лицом этой революции власть проявила растерянность. Революцию конкретно никто не возглавлял, люди шли за теми, кого вынесло волной событий: руководителями социалистических или левых партий, как правило, политиками второго плана. Таврический дворец, резиденция Государственной думы, стал, в силу обстоятельств, местом пребывания двух органов власти. В правом крыле был сформирован Временный комитет Государственной думы, в левом образован Временный исполнительный комитет Петросовета. Единственным популярным в обоих органах власти политиком являлся Керенский. Примечательно на этом начальном этапе Февральской революции, что взявшие на себя инициативу политические организации стремились восстановить порядок на улице, но ни одна из них не задумывалась о захвате власти и даже не желала его. От руководства Думы ждали, что оно сформирует «буржуазное правительство». Этот страх перед властью легко понять. У людей, которых обстоятельства вытолкнули на авансцену, не было вождя, политические партии не обладали авторитетом у восставших масс, и все опасались, что притязания на власть спровоцируют контрреволюцию.

Правительство было сформировано 2 марта под председательством князя Львова. Керенского назначили министром юстиции, но он принял этот пост только с предварительного согласия Совета. Единственный член обоих правящих органов, он считался политическим тяжеловесом и являлся тогда самым популярным политиком, олицетворяя собой Февраль 1917 года.

Монархия безмолвно уступила дорогу этим импровизированным органам власти. Николай II наблюдал за ходом революции из Ставки. Его реакция была противоречивой, непоследовательной, запоздалой. Ощущение всевластия, повлекшее за собой Кровавое воскресенье, сменилось состоянием безразличия, которое Морис Палеолог описал как внутреннее отречение, покорность судьбе. Дальнейший ход событий известен. Император испытывал только одно желание: бросить все и воссоединиться с семьей. Но по пути в столицу его поезд задержали в Пскове, где представители Временного комитета Государственной думы добились от него отречения. Он отрекся первоначально в пользу наследника цесаревича, что противоречило принципу престолонаследия империи, затем передал корону своему брату, великому князю Михаилу, который тут же от нее отказался. Монархия прекратила существование за неимением монарха. Государь снял корону с такой легкостью, потому что на него давили военачальники. Для них единственный способ удержать контроль над армией, убедить ее продолжать войну заключался в отказе от монарха, которого отторгали массы и слабости которого проклинала армия.

Но он безропотно отрекся еще и потому, что потерпело крах его представление о миссии монарха, а он не мог вообразить, как править по-другому. Он давал на коронации обет хранить самодержавие и передать его незыблемым своему наследнику. Именно из-за этого принципа он не захотел назначить правительство, ответственное перед народом, как ни умоляли его советники и близкие, считавшие, что это поможет ему удержаться на троне. Для него было более естественным и приемлемым бросить все, чем становиться конституционным монархом. Конец монархии стал результатом этого упрямства самодержца, этого ослепления в той же степени, что и революции, вспыхнувшей в феврале в Петрограде. Монархия исчезла, в Таврическом дворце установилось двоевластие, в Петрограде появилось третье действующее лицо этой революции: Ленин, все время надеявшийся на нее, думавший о ней, а в час, когда она произошла, наслаждавшийся мирными днями в Швейцарии.

3 апреля он прибыл в столицу, где его, как и всех, кого влекла революция, встретили на Финляндском вокзале под звуки «Марсельезы» – все то же напоминание о Великой французской революции! Возвращение Ленина в Россию, где он отсутствовал семнадцать лет (если не считать короткого пребывания в 1905–1906 годах) обсуждалось с немцами, которые дали на него добро. Программа у него была готова: разрыв с Временным правительством, вся власть Советам, а главное – чего и ждали от него немцы – немедленное заключение мира. На следующий день, представляя свои тезисы в Таврическом дворце, он столкнулся с непониманием слушателей, в том числе социал-демократов. Высказанные им положения о разрыве с властью, установившейся в результате революции, и о прекращении войны свидетельствовали, что проведенные в эмиграции годы полностью лишили его контакта с родиной. Князя Львова, потрясенного этими высказываниями, успокоили: «С Лениным покончено».

Несомненно, призыв передать всю власть Советам был преждевременным, а главное, непродуманным. Но высказывания Ленина нашли тогда живой отклик в Кронштадте, у поднявших мятеж матросов, которые превратили военно-морскую базу в оплот большевизма. Более того, призыв к немедленному заключению мира способствовал распространению в армии пацифистских и революционных настроений. На русскую армию оказал глубокое влияние приказ № 1, изданный во время революции, который отвергал принципы иерархии и власти. Каждый солдат имел основания игнорировать отдававшиеся ему приказы, дезертирство стало для него вопросом личного выбора, оправданного приказом № 1, и не стоит удивляться, что увеличилось количество и случаев дезертирства, и комитетов солдатских депутатов, выступавших за продолжение войны. Генерал Брусилов, являвшийся тогда верховным главнокомандующим русской армией, в письмах к жене привел подробную хронику разложения армии.

Французские генштаб и разведка достаточно быстро поняли, что внутреннее положение России грозит серьезными беспорядками, которые могут сказаться на моральном духе и боеспособности вооруженных сил. В служебной записке разведуправления описывались революционные потрясения и ставился вопрос об их военных последствиях. Авторы записки, не исключая того, что новое руководство страны останется верным взятым обязательствам, рассматривали в то же время пессимистический вариант, согласно которому Франция могла скоро лишиться своего восточного союзника. Сепаратный мир стал, таким образом, вероятностью, последствия осуществления которой пытались оценить французские военные. Правда, Временное правительство стремилось успокоить эти страхи, утверждая, что Россия будет соблюдать обязательства, взятые на себя монархией. Но в Париже не могли не знать, что Ленин по возвращении на родину сразу же призвал к немедленному заключению мира. Его, впрочем, опередил Петросовет, соперничавший с Временным правительством и призвавший 14 марта европейские народы добиваться мира. Тогда в России повсюду звучал лозунг «Мир без аннексий и контрибуций», противостоявший французской доктрине того мира, который вернул бы Франции Эльзас и Лотарингию, отдал бы ей территорию Саарского бассейна и гарантировал свободу судоходства по Рейну. Англия, желавшая мира с репарациями и реституциями, также не могла удовлетвориться формулировкой России. Более того, можно, как ни удивительно, отметить, что этот лозунг не всегда верно понимался многими солдатами, считавшими, будто «Аннексия» и «Контрибуция» – названия балканских стран, участвовавших в конфликте. Эта путаница напоминает о том, как во время восстания декабристов 1825 года солдаты кричали «Да здравствует Конституция!» в полной уверенности, что Конституция – имя жены великого князя Константина. Вечный диссонанс между самосознанием народа и лозунгами его более просвещенного авангарда.

Временное правительство в первые месяцы своего существования старалось продемонстрировать союзникам, что Россия активно участвует в войне. Наступление на австрийские позиции, начатое в июне 1917 года генералом Брусиловым, было призвано их в этом убедить. Но после нескольких первоначальных успехов армия утратила боеспособность. Такое положение объяснялось, безусловно, материальными трудностями – нехваткой вооружения и неподготовленностью солдат, – но в еще большей степени нежеланием солдат сражаться. Многие из них повернули оружие против офицеров. И отступление обратилось в хаос, сопровождавшийся грабежом и насилием по отношению к мирным жителям. Они тоже ненавидели эту войну, источник стольких злосчастий.

Провал июньского наступления имел драматические последствия. На сей раз во французском генштабе никто не сомневался, что Россия в военном отношении восстановиться не сможет. Несмотря на выступление генерала Корнилова, который в августе пытался установить «твердую власть», большевизация страны шла быстрыми темпами, а это означало триумф Ленина – политика, безостановочно призывавшего к миру. После захвата власти 24 октября 1917 года в качестве первого акта нового правительства он представил съезду Советов «Декрет о мире». Этот декрет, устанавливая совершенно новую систему международных отношений, обращался не к правительствам, а к народам, против правительств, с целью установить мир; в конечном итоге он представлял собой призыв к революции. Высказанная Лениным в 1914 году идея, что поражение России вызовет революцию, приняла реальные очертания летом 1917 года. «Измена» России, которой Франция опасалась с 1916 года, стала реальностью 24 октября. Но революционная ставка Ленина не сыграла. Народы проигнорировали его призыв к миру, а откликнулись на него правительства Центральных держав.

13 ноября нарком иностранных дел большевистского правительства Троцкий запросил перемирие у немецкого верховного главнокомандования, чтобы вести переговоры о «демократическом мире». И тремя днями позже делегация отправилась в Брест-Литовск, где располагалась Ставка германского командования. Эта делегация соответствовала революционному проекту, поскольку в нее входили, помимо переговорщиков-большевиков, представители солдат, матросов, рабочих, крестьян и женщин. Словом, настоящая пролетарская делегация! Перемирия желали все стороны. Немцы хотели его заключить, чтобы перебросить все силы на Западный фронт и покончить с ним; австрийцы обессилели; а русские хотели мира, чтобы устроить мировую революцию. Русская делегация поначалу выступала за всеобщий мир, но союзники были против. Большевистская делегация затягивала переговоры до конца года, все надеясь, что революционные потрясения приведут к всеобщему миру. Кайзер, раздосадованный этими проволочками, настоял тогда на возобновлении переговоров на очень жестких для России условиях. Между тем немецкие и австрийские войска перешли в наступление на Украине, способствуя отделению этой части уже несуществующей империи от новой России. Лишенная Украины, испытывающая угрозу нового немецкого наступления, большевистская Россия вынужденно решилась на переговоры о сепаратном мире на Восточном фронте вместо всеобщего мира, на который так надеялась. И на каких условиях! Брестский договор, подписанный 3 марта 1918 года, лишал Россию 34 % населения, 32 % сельскохозяйственных угодий, половины промышленных предприятий и около 90 % угольных шахт. Она теряла большую часть своих европейских территорий, Польша, Курляндия, Финляндия, Эстония и Литва становились независимыми, но под германским протекторатом.

Брестский мир избавил Центральные державы от противника и лишил Францию и Англию и без того ослабленного союзника. Правда, вступившие тем временем в войну на их стороне США позволили им относиться к этому событию более спокойно. Но для Франции была неприемлема измена России. Вынося столь суровый вердикт, сопровождавшийся радикальным разрывом сохранявшихся много лет отношений, Франция не принимала в расчет помощь, которую оказали ей в 1914 году русские армии, открывая, чтобы ее спасти, второй фронт, ослабивший Россию в военном отношении, принесший чудовищные человеческие потери, способствовавший политическому краху и, до некоторой степени, ликвидации монархии. В 1916 году, когда трон под царем начал шататься, Николай II испытывал огромное давление со стороны тех, кто убеждал его заключить сепаратный мир, представлявшийся как залог спасения империи. Он выбрал верность Франции, верность мечте, три века лелеявшейся Россией.

Россия дорого заплатила за Брестский мир, потеряв значительную часть своей территории. Наступивший затем всеобщий мир и мирные договоры, подписанные в 1919 году, также не благоприятствовали ей. Мир был заключен, когда бывшие союзницы России, Франция и Англия, с беспокойством наблюдали за развитием революции в стране, опасаясь распространения новой угрозы – «красной» идеологии. Франция, воспринимая вчерашнюю союзницу как «предательницу», вернулась к традиционной политике отторжения России и даже создания союзов, направленных против нее. Именно поэтому Польша вновь обрела место, которое так долго занимала в политике Франции по отношению к России. При заключении Рижского договора 1921 года Франция поддержала ее территориальные претензии, что позволило полякам отнять у России территории, находившиеся в пределах границ, установленных союзниками в 1919 году. Англия действовала так же в Прибалтике и на Кавказе, перекрывая тем самым России доступ к Балтийскому и Черному морям.

Наследия Петра Великого, Екатерины II и Александра I более не существовало.

Отношения с Францией, рассматривавшиеся как ключ к интеграции России в Европу – к мечте, осуществить которую стремились с постоянным упорством и переменной удачей почти все русские монархи, завершились в 1921 году констатацией драматического факта – изгнания России из Европы. Значит ли это, что историческая ставка Петра Великого не сыграла?

Одно символическое событие, похоже, подтверждает это. В сложный период переговоров в Брест-Литовске, вплоть до последних их часов, немцы продолжали продвижение на территорию России, чтобы оказать давление на своих визави; 2 марта, накануне подписания договора, они решили подвергнуть бомбардировке Петроград. Ленин, убежденный, что их цель не добиться мира, а разрушить столицу и уничтожить власть большевиков, перенес столицу из Петрограда в Москву в надежде спасти революцию. И с тех пор Москва остается столицей России. Как символично! Санкт-Петербург, переименованный в Петроград, был европейским городом, «окном в Европу», европейской ставкой Петра Великого. Москва – квинтэссенцией долгой истории, где переплетались Европа и Азия, средоточием азиатских традиций России. И перенеся столицу в Москву, Ленин, воспринимавший, впрочем, революцию исключительно с точки зрения европейца, повернулся спиной к европейской России и предал забвению мечту Петра Великого.

Эпилог

История не заканчивается, что бы ни писал по этому поводу Фрэнсис Фукуяма.

Революция 1917 года, положившая конец французской мечте России и изгнавшая ее из Европы – что символизировала Москва, вновь ставшая столицей, – стояла также у истоков нового миража. C 1921 года большевистская Россия, спасенная мирной передышкой и упрочившая свои позиции, усилившаяся с основанием Коминтерна, обрела абсолютно новый статус. Она стала «ярким светом с Востока», по словам Жюля Ромэна, «будущим рода человеческого», непревзойденным образцом прогресса, на который должно равняться человечество. Страна, ключевой характеристикой которой всегда являлась отсталость, которая стремилась подражать более развитым европейским государствам, чтобы обрести место в Европе, оказалась, таким образом, в авангарде, превратившись в пример для подражания для всех сторонников прогресса. Уже не Россия должна была следовать европейским странам, наступила очередь Европы и всего мира вдохновляться ею и следовать ее примеру! Какое замечательное проявление ленинского гения, сумевшего трансформировать дискурсом реальность! Он надеялся на мировую революцию, мечтал о ней, стремясь прицепить свою отсталую страну к локомотиву этой революции. Реальность принесла ему жестокое разочарование. Революция состоялась только в одной стране – России. Но дискурс обратил это историческое поражение в успех. Россию стали представлять в качестве образца и двигателя прогресса, к которому надлежит стремиться человечеству. И на русско-французские отношения наложило отпечаток в том числе и это радикальное изменение восприятия.

Победившая в России революция привела к изоляции советского государства, ставшего ее преемником. Хотя это государство вызывало симпатию у части европейской общественности, руководители других государств питали к нему враждебность, народы иногда тоже. Это продемонстрировала война 1920 года в Польше. После того как надежда на революцию угасла, ленинской России пришлось вернуться к традиционным межгосударственным отношениям, чтобы обрести в мирных условиях свое место в Европе. Но добиться мирного сосуществования было тяжело, поскольку все европейские лидеры опасались распространения революционной заразы и подрывной деятельности коммунистических организаций. Если Англия, прагматичная, как всегда, согласилась в 1921 году вести с Россией торговые переговоры, то Франция вела себя осторожней. Ее недоверие подпитывалось давними претензиями к этой стране. Россия «предала» ее, заключив сепаратный мир. Она предала ее также, отказавшись признать свои прежние финансовые обязательства. Миллионы французских держателей российских займов разорились, и этот вопрос десятилетиями отравлял российско-французские отношения. Только после распада СССР – спустя три четверти века – удалось найти компромиссное решение. Половинчатое, поскольку за эти десятилетия большинство держателей умерло или уничтожило бумаги, сочтя их бесполезными. Наследников у них осталось совсем немного, но французская общественность могла утешиться мыслью, что вопрос займов наконец урегулирован. Между тем Франция, где нашли убежище после революции члены русской правящей династии, избежавшие казни, и большое количество политэмигрантов, подвергалась нападкам со стороны Москвы, которая крайне неодобрительно относилась к теплому приему, оказанному эмигрантам – врагам революции. Недовольство Москвы нельзя назвать безосновательным, поскольку эмигранты стремились разжечь во Франции чувство недоверия и даже страха перед «мужиком с ножом в руках». Французское руководство беспокоило также подписание в апреле 1922 года Рапалльского договора между Германией и Советской Россией, примиряющего, казалось бы, непримиримых врагов. Но разве их не объединяло положение жертв Версальского договора, в подготовке которого они не участвовали и который исключал их из нового послевоенного мира? Наконец, во Франции опасались, что Французская коммунистическая партия, возникшая в 1920 году в результате раскола социалистов, подпадет под влияние Москвы и станет проводником идей мировой революции. Франция признала СССР лишь в октябре 1924 года, после других европейских стран, и это признание сопровождалось различными мерами предосторожности и несло на себе печать недоверия, которое оправдали последовавшие затем кризисы. В 1927 году французское правительство выслало полпреда Раковского из Парижа, подозревая его в «подрывных действиях». Все европейские страны осознавали тогда двойственность Советского Союза – государства, которое обязывалось путем заключения соглашений соблюдать нормы международной жизни, и в то же время революционного государства, чье призвание – расшатывать существующие устои во имя революции. Несмотря на все эти оговорки, СССР и Франция с годами сблизились. Если Англия, как и в прошлом, уделяла особое внимание советской внешней торговле, то Франция постепенно становилась политическим партнером СССР. Именно Франция поддержала вступление Советского Союза в Лигу Наций в 1934 году, когда из организации вышла Германия. Как тут не вспомнить о том, что в 2019 году опять-таки Франция проделала гигантскую работу, содействуя возвращению России в Совет Европы? Франция, таким образом, дважды способствовала обоснованию легитимности вхождения СССР, а затем России в круг так называемых «респектабельных» государств. Франко-советский пакт, заключенный в мае 1935 года Пьером Лавалем, вписывался в эту линию, хотя и представлял собой лишь усеченную версию более масштабного проекта, разработанного Луи Барту, – проекта Восточного пакта о взаимопомощи («Восточного Локарно»), движущей силой которого предполагался франко-советский союз. После убийства Барту проект положили под сукно, но Лаваль при поддержке Литвинова, стоявшего тогда у руля внешней политики СССР, позаимствовал из него ряд элементов. Франция, таким образом, сотрудничала с бывшей Российской империей с целью создания системы коллективной безопасности. Но в то же время СССР не оставил мысли о подрывной деятельности или, точнее, об орудиях этой подрывной деятельности.

Сталин упрочил свое влияние на французскую компартию, поставив ее в 1930 году под контроль – и даже под власть – Евгения Фрида, который от имени Коминтерна, по сути, руководил партией, формально возглавляемой Морисом Торезом. Межвоенные годы отмечены возрождением традиционного ориентира внешней политики России – союза с Францией при одновременном поиске стабильных отношений с Германией, с новой нацистской Германией. Этот традиционный проект привел к столь же классическому исходу: соглашение с демократической Европой сорвалось, а связи между Берлином и Москвой укреплялись вплоть до заключения пакта между Гитлером и Сталиным в августе 1939 года.

Последствия Второй мировой войны оказались неизмеримо серьезнее, чем Первой. Этот конфликт подтвердил советскую мощь и обеспечил СССР тот статус, которого так и не смогла добиться Россия: Советский Союз стал одной из трех великих держав, участвовавших в организации нового миропорядка. С переживаниями из-за Версальского мира, игнорировавшего интересы России, покончено! Сталину в 1945 году удалось добиться того, с чем не справился Ленин, стремившийся к мировой революции. Разумеется, народы в этом не участвовали, это достижение обеспечили исключительно советская военная мощь и способность СССР навязывать во имя революции повсюду, где торжествовала победу Красная армия, свой политический строй. Сталин так и объяснил однажды Джиласу: «В этой войне не так, как в прошлой, а кто занимает территорию, насаждает там, куда приходит его армия, свою социальную систему».

Поскольку до Западной Европы Красная армия не дошла, Франция, так же как Италия, Испания и другие страны, избежала проверки на себе этого жестокого лозунга, но она, и не без оснований, опасалась попыток СССР дестабилизировать ситуацию. В ходе поездки в СССР в декабре 1944 года генерал де Голль, которому трезвый взгляд на Россию и СССР, основанный на его знании истории, на его геополитической концепции и на польском опыте, помогал в общении со Сталиным, добился от советского лидера, чтобы тот не поощрял подрывную политику во Франции. После войны и смерти Сталина в 1953 году Франция оставалась для СССР близким партнером, прежде всего потому, что по-прежнему не доверяла Германии и опасалась ее стремления к перевооружению. Впоследствии послесталинский СССР также рассчитывал на французский дух независимости в отношении НАТО и США, в то же время сокрушаясь по поводу верности Франции «западному лагерю». СССР был вынужден констатировать тогда, что рычаги давления, которыми он вроде бы располагал во Франции, сокращаются. Деколонизация, инициированная генералом де Голлем, лишила его надежды на создание во Франции трудностей во взаимоотношениях с колониями, а численность Французской коммунистической партии значительно сократилась после того, как десталинизация повлекла за собой восстания (в Польше и Венгрии в 1956 году, затем в Чехословакии в 1968 году), жестоко подавленные. Компартия потеряла тогда значительную часть своего электората, и сочувствующие ей, так называемые попутчики, и без того шокированные разоблачениями ХХ съезда, в массе своей отвернулись и от компартии, и от СССР.

Генерал де Голль, полный решимости расширить диапазон возможностей своей страны и укрепить ее авторитет, с самого начала сделал взаимоотношения с СССР важной составляющей своей внешней политики, и его интуиция удачно легла на курс, проводимый с 1968 года самим СССР, – курс, который характеризовало стремление наладить отношения между обоими блоками, чтобы снизить и степень разногласий между ними, и степень влияния США в Европе. Насущной необходимостью стала взаимная открытость СССР и Западной Европы, из которой проистекало желание положить начало общеевропейскому диалогу. Политика генерала де Голля и его преемника Жоржа Помпиду способствовала успеху этих устремлений, нашедших логическое завершение в Хельсинкском совещании.

Критики генерала де Голля часто упрекали его, что он жертвует ради того, что считает национальными интересами своей страны, такими приоритетами, как НАТО и бдительность в отношении СССР. Но история последней четверти века подтвердила правоту генерала де Голля. Советский строй, которому пришлось нести на себе бремя соревнования с американской сверхдержавой («мы поставили СССР на колени», – скажет президент Рейган), безусловно, был разрушен гонкой вооружений, которую ему навязали Соединенные Штаты, но не в меньшей, а то и в большей степени политикой взаимной открытости блоков. Эта политика способствовала росту националистических настроений среди народов, находившихся под контролем СССР, прежде всего восточноевропейских, а также некоторых народов самого СССР, и вынуждала Москву идти на уступки, которые в конечном итоге убили систему. Михаил Горбачев, последний руководитель Советского Союза, который хотел его реформировать, адаптировать страну к условиям меняющегося мира, дорого за это заплатил. Он лишился власти, и ему оставалось только наблюдать за распадом СССР и крахом коммунизма в Европе. Новая Россия хотела, как некогда Россия, освободившаяся от монголо-татарского ига, вернуться в Европу, вновь обрести свой европейский статус. Горбачев затеял это возвращение в Европу, его преемники Ельцин и Путин продолжили его дело; добиться успеха в полной мере им не удалось.

Европа выражала недовольство медлительностью перехода посткоммунистических стран к рыночной экономике. Она имела основания для такого недовольства, но европейцы не принимали во внимание тот факт, что Россия вынуждена заниматься двойной ликвидацией. Ей нужно было снести до основания тоталитарный строй, который на протяжении трех четвертей века, трех поколений, формировал умонастроение людей (и на который накладывалась к тому же традиция авторитарной власти), а наряду с этим еще избавиться от своей империи и перестать быть империей, каковой она являлась с XVI века. Поскольку ликвидация империи происходила на едином пространстве, в отличие от почти всех империй, разделенных естественными географическими границами, человеческие связи, обычаи и интересы уничтожить оказалось гораздо сложнее. Михаил Горбачев и Борис Ельцин надеялись заменить союз своего рода «содружеством», но география сразу же развеяла эти иллюзии. Российским лидерам пришлось довольствоваться «постсоветским пространством», которому они придумали невиданное обозначение «ближнее зарубежье». В нем отражались их растерянность и замешательство по поводу характера отношений, которые могли установиться на этом пространстве. История последней четверти века показывает, что Россия предпочитала делать акцент на понятии «близости», что заставляло ее учитывать соображения безопасности вплоть до попыток обеспечить эту безопасность путем интервенций. Так, например, произошло в Грузии в 2008 году. Для самих стран «ближнего зарубежья» ведущим в определении является понятие «зарубежья», то есть «расстояния». Чтобы защитить свою концепцию, входящие в этот круг государства склонны искать защиты у державы, зарекомендовавшей себя наиболее могущественной в геополитической картине мира после «холодной войны», то есть США, или даже у НАТО. Можно, таким образом, понять причину кризисов, сталкивающих периодически или постоянно страны «ближнего зарубежья» с Россией, – кризисов, из-за которых над Россией висит подозрение в ностальгии по распавшемуся СССР или в скрытых империалистических замашках.

Трудности, с которыми столкнулась Россия при создании демократического строя, обусловлены целым рядом факторов. Это и огромное пространство, самое большое по площади государство в мире, предполагающее необходимость если не авторитарной власти, то, по крайней мере, власти, пользующейся непререкаемым авторитетом. И гражданское общество, отстававшее в развитии. Запад недоумевал, Запад не доверял этой стране, не принимавшей или принимавшей с гигантским опозданием его ценности. Заслуживает ли Россия вообще места в Европе? Или же ее специфика, обусловленная особенностями истории и географического положения страны и европейской, и азиатской, непреходяща? Мы и в XXI веке встречаемся в отношениях между Россией и Европой с вопросами, которые ставит прошлое, и с тенденцией отвечать на них «по-кюстиновски». Россия, которую не устраивают взгляды, бросаемые на нее искоса, реагирует на них напоминаниями о славном прошлом великой державы, о безжалостном реформаторе Петре Великом, о победителе Наполеона Александре I, который провел свои войска по Парижу. Россия иногда прячется за той самой особостью, в которой ее упрекали, противопоставляя ее «слабостям демократии». А разве искушение национализмом не самая логичная реакция на недоверие Запада? Франция в этой дискуссии занимала, как всегда, особое место. После генерала де Голля, который при помощи диалога с Россией помог успокоить Европу, Франсуа Миттеран защищал вместе с Михаилом Горбачевым идею «общеевропейского дома» и добился на Совещании стран-участниц СБСЕ в Париже в ноябре 1990 года принятия «Парижской хартии для новой Европы», в которой определялись принципы сосуществования дышащего на ладан СССР и народов, избежавших его господства.

Позже Жак Ширак, верный голлистской традиции и очень внимательно относившийся к хорошо знакомой ему русской культуре, проводил внешнюю политику, направленную на преодоление вместе с Россией разногласий, ведущих происхождение из давнего прошлого. И он продолжил и расширил сотрудничество, начало которому положил генерал де Голль. Но в начале XXI века, когда Россия, вышедшая наконец из ужасного хаоса ельцинских лет и получившая руководителя в лице Владимира Путина, захотела утвердиться на европейской и международной арене и обратилась к глубинным факторам консолидации общества – патриотизму, национальной гордости, – франко-русское согласие дало трещину. Франция тогда сделала выбор в пользу подхода к России, основанного скорее на общеевропейских ценностях, чем на традициях двусторонних отношений. Означает ли это, что Россию снова ждет изоляция?

Восьмой президент Пятой республики Эмманюэль Макрон занял высший государственный пост, когда Россия еще больше отстранилась – или ее еще больше отстранили – от той Европы, частью которой она на протяжении многих веков хотела быть. Но геополитический пейзаж, на фоне которого пришел к власти новый президент, уже не тот, что в прошлом веке. Вследствие распада СССР США оказались в положении доминирующей сверхдержавы, не имеющей конкурентов. В течение нескольких лет на мировую сцену вышли другие державы, в первую очередь Китай, но также Индия, и Азия отныне стала главной ареной противостояния интересов великих держав.

В условиях такой геополитической конъюнктуры Россия, сражавшаяся с огромным количеством трудностей переходного периода, располагает одним козырем: географически она относится и к Европе, и к Азии. И хотя русские, во главе с Владимиром Путиным, искренне считают свою страну европейской, они могут испытать соблазн обратиться к Азии, принять участие в переносе геополитического центра тяжести на Азию, раз уж Европа закрывается от России. Европе, таким образом, брошен вызов. При выборе Россией азиатского варианта Старому Свету не останется места в новом геополитическом пейзаже, он будет отделен от Азии, при том что Россия – мост, связывающий Европу и Азию. Президент Франции констатировал необходимость стыковки России и Европы, дабы у последней сохранились шансы вписаться в меняющийся мир. И он пожелал, чтобы за такую стыковку взялась Франция. С этой целью он по-голлистски взялся за возобновление франко-русского политического диалога. Адресованное Владимиру Путину в качестве первого проявления «открытости Востоку» приглашение посетить Версаль, по стопам Петра Великого, исполнено глубокого смысла. Петр Великий в свое время хотел открыть для своей страны «окно в Европу».

Три века спустя уже Европа видит необходимость открыть «окно в Азию». Станут ли франко-русские отношения, интенсивность которых не ослабевает на протяжении трех веков, движущей силой этого геополитического поворота? Смогут ли они дать ответ на новый вызов истории? Это должны показать ближайшие годы.

Библиография

Не желая чрезмерно загромождать историческое эссе, охватывающее весьма долгий период – три столетия, – мы решили обойтись без критического аппарата.

Зато нам хочется подробно перечислить авторов и произведения, которые больше всего помогали нам в размышлениях и обогатили нас необходимыми знаниями. Для большей ясности мы разделили общую литературу, которая легла в основу всей книги, и источники к различным главам.

Общая литература

О межгосударственных отношениях

Борунков A. Дипломатический протокол в России. М., 2012.

История внешней политики России XVIII века. М., 1998.

Россия и Франция, XVIII–XX века: В 12 вып. М., 1995–2017 [это собрание работ, опубликованных под редакцией П. П. Черкасова, незаменимо].

Bély L. Les Relations internationales en Europe XVIIe—XVIIIe siècles. Paris, 1992.

Dumont J., Rousset J. Le Cérémonial diplomatique des Cours d'Europe. 5 vol. Amsterdam, 1739.

Duparc P. Recueil des instructions données aux ambassadeurs et ministres de France en Turquie. Paris, 1969.

Histoire de la diplomatie française / prés. D. de Villepin. Paris, 2005.

Martens F. Recueil des traités et conventions conclus par la Russie avec les puissances étrangères. Saint-Pétersbourg, 1909. T. XV.

Rain P. La Diplomatie française d'Henri IV à Vergennes. Paris, 1945.

Recueil des instructions données aux ambassadeurs et ministres de France depuis 1648–1789. Paris, 1884. T. VIII, IX.

Россия и Запад

Бердяев Н. Русская идея. Париж, 1946.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-римскому. СПб., 1889.

Кара-Мурза С. Г. Россия и Запад: Парадигмы цивилизаций. М., 2011.

Кари С. Я. Французские просветители в России. М., 1998.

Тарле E. Запад и Россия. СПб., 1918.

Янов A. Россия и Европа, 1462–1921: В 3 кн. М., 2007–2009. Alexinski G. Russia and Europe. London, 1917.

Cross A. Russia and the West in the Eighteenth Century. Newtownville, 1983.

Dukes P. World Order in History: Russia and the West. London, 1996.

Fonvizine D. Lettres de France, 1777–1778. Paris; Oxford, 1995.

Grünwald C., de. Trois siècles de diplomatie russe. Paris, 1945.

Haumant F. La Culture française en Russie. Paris, 1913.

Heller M. Histoire de la Russie et de son Empire. Paris, 1997.

Karamzine N. Lettres d'un voyageur russe. Paris, 1867.

Lortholary A. Les philosophes du XVIIIe siècle et la Russie: Le mirage russe en France au XVIIIe siècle. Paris, 1951.

Malia M. L'Occident et l'énigme russe: Du cavalier de bronze au mausolée de Lénine. Paris, 2003.

Mettan G. Russie-Occident: Une guerre de mille ans. La russo-phobie, de Charlemagne à la crise ukrainienne. Paris, 2015.

Morenschild D. S., von. Russia in the Intellectual Life of Eighteenth Century France. New York, 1936.

Neumann J. B. Russia and the Idea of Europe: A Study in Identity and International Relations. London, 1996.

Niqueux M. L'Occident vu de Russie: Une anthologie de la pensée russe, de Karamzine à Poutine. Paris, 2016.

Nivat G. Vers la fin du mythe russe, de Gogol à nos jours. Paris, 1982.

Platonov S. Moscow and the West. London, 1972.

Rey M. P. Le Dilemme russe: La Russie et l'Europe occidentale, d'Ivan le Terrible à Boris Eltsine. Paris, 2002.

Rjeoutski V. Quand le français gouvernait en Russie: L'éducation de la noblesse russe, 1750–1880. Paris, 2016.

История России

Grève C., de. Le Voyage en Russie: Anthologie des voyageurs français au XVIIIe et XIXe siècle. Paris, 1990.

Karamzine N. Histoire de l'Empire de Russie. 11 vol. Paris, 1919–1926. Klioutchevski V. Histoire de Russie. 5 vol. Paris, 1956.

Leroy-Beaulieu A. L'Empire des tsars et la Russie. 3 vol. Paris, 1881–1898.

Lévêque P. Histoire de la Russie et des principales nations de l'Empire russe. 8 vol. Paris, 1812.

Pascal P. Histoire de la Russie des origines à 1917. Paris, 1976.

Pingaud L. Les Français en Russie et les Russes en France. Paris, 1886.

Pipes R. Russia under the Old Regime. New York, 1974.

Rambaud A. Histoire de la Russie. Paris, 1918.

Rey M. P. De la Russie à l'Union soviétique: La construction de l'Empire, 1462–1953. Paris, 1994.

Riazanovski N. A History of Russia. Oxford, 1963.

Seton Watson H. The Russian Empire, 1801–1917. Oxford, 1988.

Sokoloff G. La Puissance pauvre: Une histoire de la Russie de 1815 à nos jours. Paris, 1993.

Soloviev S. L'Idée russe. Paris, 1888.

The Cambridge History of Russia / ed. D. Lieven. Cambridge, 2006.

Weidle W. La Russie absente et présente. Paris, 1949.

Литература к отдельным главам

Глава 1

Агеева O. Eвропеизация русского двора, 1700–1796. М., 2006.

Aндреева Е. Рождение Петербурга. СПб., 2011.

Иностранные специалисты в России в эпоху Петра Великого: Биографический словарь, 1682–1727. М., 2019.

Мезин С. Петр I во Франции. СПб., 2017.

Молчанов Н. Дипломатия Петра Первого. М., 1984.

Тарле E. Русский флот и внешняя политика Петра I. СПб., 1994.

Шишов A. Петр Великий: Новое прочтение биографии. М., 2012.

Anderson M. S. Peter the Great. London; New York, 1996.

Bély L. Espions et ambassadeurs au temps de Louis XIV. Paris, 1990.

Blanc S. Pierre le Grand. Paris, 1974.

Bluche F. Louis XIV. Paris, 1984.

Carrère d'Encausse H. Les Romanov. Paris, 2014.

Cross A. Peter the Great through British Eyes. Cambridge, 2000. Fiodorov V. Peter the Great, an Inspired Tsar. Amsterdam, 2013.

Fontenelle B. Éloge de Pierre le Grand // Oeuvres complètes. Genève, 1968.

Guichen E., de. Le Premier Traité franco-russe, 1682–1717. Paris, 1908.

Hughes L. Peter the Great and the West: New Perspectives. Basingstoke, 2001.

Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, 1998.

Klioutchevski V. Pierre le Grand. Paris, 1991.

Liechtenhan F. D. Pierre le Grand: Le premier empereur de toutes les Russies. Paris, 2015.

Massie R. Peter the Great. New York, 1980.

Raeff M. Peter the Great: Reformer or Revolutionary? Boston, 1966. Schuyler E. Peter the Great, Emperor of Russia. New York, 1884. Summer B. Peter the Great and the Emergence of Russia. New York, 1962.

Voltaire. Histoire de l'Empire de Russie sous Pierre le Grand // Œuvres complètes. 1784. T. XXIV.

Waliszewski K. Peter the Great. New York, 1897.

Wittram R. Peter I, Tsar und Kaiser: Zur Geschichte Peters des Großen in seiner Zeit. 2 Bde. Göttingen, 1964.

Глава 2

Aнисимов E. Aнна Иоанновна. М., 2002.

Aнисимов E. Женщины на русском престоле. СПб., 1998.

Aнисимов E. Россия без Петра, 1725–1740. СПб., 1994.

Курукин И. Бирон. М., 2006.

Павленко Н. Aнна Иоанновна. М., 2002.

Павленко Н. Екатерина I. М., 2004.

Петрухинцев Н. Н. Царствование Aнны Иоанновны: Формирование внутриполитического курса и судьбы армии и флота. СПб., 2001.

Черкасов П. Двуглавый орел и королевские лилии: Становление русско-французских отношений в XVIII веке, 1700–1775. М., 1995.

Brückner A. La Famille de Brunswick en Russie au XVIIIe siècle. Saint-Pétersbourg, 1876.

Curtiss M. Anna Ivanovna and Her Era, 1730–1740. New York, 1978.

Mauvillon E. Histoire de la vie, du règne et du détrônement d'Ivan VI, empereur de Russie assassiné à Schlüsselbourg dans la nuit du 15 au 16 juillet 1764. Paris, 1869.

Mémoires du règne de Catherine Ire, impératrice de toutes les Russies. Amsterdam, 1742.

Münnich J. E. Ébauche du gouvernement de l'Empire de Russie. Paris, 1789.

Muratori-Philip A. Stanislas Leszczynski, aventurier, philosophe et mécène des Lumières. Paris, 2005.

Rathery E. Le comte de Plélo: Un gentilhomme français au XVIIIe siècle. Guerrier, littérateur et diplomate. Paris, 1876.

Ziegler C. La Première Catherine. Paris, 1956.

Глава 3

Анисимов E. Елизавета Петровна. М., 1999.

Мильчина В. Россия и Франция: Дипломаты, литераторы и шпионы. СПб., 2004.

Пекарский П. Mаркиз де-ла-Шетарди в России 1740–1742 годов. СПб., 1862.

Черкасов П. Елизавета Петровна и Людовик XV: Русско-французские отношения, 1741–1762. М., 2010.

Щепкин Е. Н. Русско-австрийский союз во времена Семилетней войны, 1740–1758. СПб., 1902.

Bled J. P. Marie-Thérèse d'Autriche. Paris, 2001.

Bluche F. Le Despotisme éclairé. Paris, 1968.

Brennan J. Enlightened Despotism in Russia: The Reign of Elisabeth, 1741–1762. New York, 1987.

Broglie A., de. Le Secret du roi, 1752–1774: Louis XV et ses agents diplomatiques. 2 vol. Cassel, 1878.

Browning R. The War of Austrian Succession. New York, 1993.

Chaussinand-Nogaret G. Le Cardinal de Fleury: Le Richelieu de Louis XV. Paris, 2002.

Kaplan H. Russia and the Outbreak of Seven Years War. Berkeley; Los Angeles, 1968.

Lever É. Le Chevalier d'Éon: Une vie sans queue ni tête. Paris, 2009.

Ley F. Le Maréchal de Münnich (1687–1767) et la Russie au XVIIIe siècle. Paris, 1959.

Liechtenhan F. D. Élisabeth Ire de Russie, l'autre impératrice. Paris, 2007.

Liechtenhan F. D. En Russie au temps d'Élisabeth: Mémoires sur la Russie par le chevalier d'Éon. Paris, 2006.

Liechtenhan F. D. La Russie entre en Europe; Élisabeth Ire et la succession d'Autriche. Paris, 1992.

Perrault G. Le Secret du roi. 3 vol. Paris, 1992. T. 1.

Talbot-Rice T. Elizabeth, Empress of Russia. New York, 1970.

Tapié V. L. L'Europe de Marie-Thérèse: Du Baroque aux Lumières. Paris, 1973.

Vandal A. Louis XV et Élisabeth de Russie. Paris, 1882.

Waliszewski K. La Dernière des Romanov: Élisabeth Ire de Russie, impératrice de Russie, 1741–1762. Paris, 1902.

Главы 4–5

Петр III

Мыльников А. Петр III. М., 2002.

Bain R. N. Peter III: Emperor of Russia. London, 1902.

Dassow J. Friedrich II von Preussen und Peter III von Russland. Berlin, 1908.

Goudar A., de. Mémoires pour servir l'histoire de Pierre III. Avec un détail historique des différends de la maison de Holstein avec la Cour de Danemark. Francfort, 1763.

La Marche M. C. F. S., de. Histoires et anecdotes de la vie, du règne, du détrônement de Pierre III, dernier empereur de toutes les Russies écrites en forme de lettres. Londres, 1766.

Saldern K., von. Histoire de la vie de Pierre III, empereur de toutes les Russies présentant sous un aspect important les causes de la révolution arrivée en 1762. Francfort, 1802.

Thibault de Laveaux J. C. Histoire de Pierre III, empereur de Russie imprimée sur un manuscrit trouvé dans les papiers de Montmarin, ancien ministre des Affaires étrangères et composée par un agent de Louis XV à la Cour de Pétersbourg. Paris, 1799.

Екатерина II

Бильбасов В. А. История Екатерины II. СПб., 1890–1891.

Брикнер А. Г. История Екатерины II: В 5 ч. СПб., 1885.

Вернадский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II. Пг., 1917.

Дидро в Петербурге, 1773–1774: В 2 т. СПб., 1884.

Дружинина Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года. М., 1975.

Каменский A. Б. Жизнь и судьба императрицы Екатерины Великой. М., 1997.

Каменский A. Б. «Под сению Екатерины…»: Вторая половина XVIII века. СПб., 1992.

Кизеветтер A. A. Императрица Екатерина II как законодатель. М., 1912.

Козлов И. Императрица Екатерина Великая. СПб., 1904.

Назаревский В. В. Царствование императрицы Екатерины II. М., 1913.

Омельченко O. A. «Законная монархия» Екатерины II. М., 1993.

Покровский В. И. Екатерина II: Ее жизнь и сочинения. М., 1910.

Стегний П. В. Екатерина II. М., 2002.

Стегний П. В. Раздел Польши и дипломатия Екатерины II. М., 2002.

Стегний П. В. Хроники времен Екатерины II. М., 2001.

Чайковская O. Г. Императрица: Царствование Екатерины II. М.; Смоленск, 1998.

Черкасов П. Екатерина II и Людовик XVI. М., 2004.

Черкасов П. Людовик XVI и Емельян Пугачев: Французская дипломатия и восстание Пугачева. М., 1998.

Alexander J. T. Catherine the Great: Life and Legend. Oxford, 1989.

Billet F. La Politique française en mer Noire, 1747–1789. Istanbul, 1992.

Carrère d'Encausse H. Catherine II: Un âge d'or pour la Russie. Paris, 2003.

Castera J. Histoire de Catherine II, impératrice de Russie. 3 vol. Paris, an VIII.

Catherine II et l'Europe / dir. A. Davidenkoff. Paris, 1997.

Dachkova C. Mémoires. Paris, 1889.

Davies N. God's Playground: A History of Poland. 2 vol. Oxford, 1981. Vol. 1.

Lord R. H. The Second Partition of Poland. Cambridge, Mass., 1915.

Lukowski J. The Partitions of Poland, 1772–1793–1795. London, 1999.

Madariaga I., de. Britain, Russia and the Armed Neutralities of 1780. London, 1963.

Madariaga I., de. Catherine the Great: A Short History. New Haven, 1990.

Madariaga I., de. Russia in the Age of Catherine the Great. London, 1981.

Oldenburg Z. Catherine de Russie. Paris, 1966.

Olivier D. Catherine la Grande. Paris, 1965.

Pascal P. La Révolte de Pougatchev. Paris, 1971.

Poussou J., Mézin A. L'Influence française en Russie au XVIIIe siècle. Paris, 2004.

Raeff M. Catherine the Great: A Profile. London, 1972.

Stroev A. La Russie et la France des Lumières: Monarques et philosophes. Écrivains et espions. Paris, 2017.

Потемкин

Екатерина II и Г. A. Потемкин: Личная переписка, 1769–1791. М., 1997.

Sebag-Montefiore S. Prince of Princes: The Life of Potemkin. London, 2001.

Глава 6

Кобеко Д. Царевич Павел Петрович, 1754–1796. СПб., 1883.

Шильдер Н. К. Император Павел I. СПб., 1901.

Grünwald C., de. L'Assassinat de Paul Ier. Paris, 1960.

Ragsdale H. Paul I: A Reassessment of His Life and Reign. Pittsburgh, 1979.

Troyat H. Paul Ier: Le tsar mal aimé. Paris, 2002.

Глава 7

Злотников М. И. Континентальная блокада в России. М., 1966.

Ивченко И. Бородино: Легенда и действительность. М., 2002.

Мельникова И. В. Aрмия и православная церковь Российской империи в эпоху Наполеоновских войн. М., 2007.

Орлов A. A. Союз Петербурга и Лондона. СПб., 2005.

Попов А. И. Великая армия в России: Погоня за миражом. Самара, 2002.

Промыслов Н. Французское общественное мнение о России накануне и во время войны 1812 года. М., 2016.

Сироткин В. Наполеон и Александр I: Дипломатия и разведка Наполеона и Александра I в 1801–1812. М., 2002.

Тотфалушин В. М. Б. Барклай де Толли в Отечественной войне 1812 года. Саратов, 1991.

Троицкий Н. 1812. Великий год России. М., 2007.

Шильдер Н. К. Император Александр, его жизнь и царствование: В 4 т. СПб., 1897.

Arkhangelskii A. Alexandre Ier: Le feu follet. Paris, 2000.

Brian-Chaninov N. Alexandre Ier. Paris, 1934.

Dictionnaire napoléon / dir. J. Tulard. 2 vol. Paris, 1999.

Diplomatie au temps de Napoléon / dir. T. Lentz. Paris, 2015.

Grinstead P. The Foreign Minister of Alexander I. Berkeley, 1969.

Hartley J. Alexander I. London, 1994.

Lentz T. Le Congrès de Vienne. Paris, 2014.

Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. London, 2001.

Lieven D. La Russie contre Napoléon: La bataille pour l'Europe, 1807–1814. Paris, 2012.

Napoléon et l'Europe: Regards sur la politique européenne de Napoléon / dir. T. Lentz. Paris, 2005.

Nicolas (grand-duc). Les Relations diplomatiques de la Russie et de la France, 1808–1812. 6 vol. Saint-Pétersbourg, 1905–1906.

Nicolas Mikhailovitch (grand-duc). L'Empereur Alexandre Ier. 2 vol. Saint-Pétersbourg, 1907.

Palmer A. Alexandre I: Tsar of War and Peace. London, 1974.

Ratchinski A. Napoléon et Alexandre Ier. Paris, 2002.

Rey M. P. Alexandre Ier. Paris, 2009.

Rey M. P. L'Effroyable tragédie. Paris, 2012.

Rey M. P. 1814, un tsar à Paris. Paris, 2014.

Ringaud L. Les Français en Russie et les Russes en France: L'Ancien Régime. L'émigration. Les invasions. Paris, 1886.

Tatichtchev S. S. Alexandre Ier. Paris, 1894.

Troubetskoi A. Imperial Legend: The Mysterious Disappearance of Tsar Alexander I. New York, 2002.

Troyat H. Alexandre Ier: Le sphinx du Nord. Paris, 1981.

Vandal A. Napoléon et Alexandre Ier. 3 vol. Paris, 1891.

Waresquiel E., de. Talleyrand: Le prince immobile. Paris, 2003.

Zamoyski A. 1812: Napoleon's Fatal March on Moscow. London, 2004.

Zawadski M. H. A Man of Honour: Adam Czartoryski as a State Man of Russia and Poland, 1795–1831. Oxford, 1993.

Глава 8

Андреева Т. В., Выскочков И. В. Николай I: Pro et contra. СПб., 2011.

Ляшенко Л. М. Николай Первый: Случайный император. М., 2013.

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы: Политическая борьба в России в начале XIX века. М., 1989.

Tатищев С. Внешняя политика императора Николая Первого. СПб., 1897.

Черкасов П. Русский агент во Франции: Яков Николаевич Толстой, 1791–1867. М., 2008.

Чукарев А. Г. Тайная полиция России, 1825–1855 гг. М., 2005.

Шильдер Н. К. Император Николай I. М., 1997.

April S., Huard R., Lévêque P., Mollier J. Y. La Révolution de 1848 en France et en Europe. Paris, 1998.

Broglie G., de. Guizot. Paris, 1990.

Broglie G., de. La Monarchie de juillet, 1830–1848. Paris, 2011.

Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française, 1839–1856. Paris, 1967.

Caron P. La France de 1815 à 1848. Paris, 2000.

Castries R., de. Louis-Philippe. Paris, 1993.

Custine A., de. La Russie en 1839. Paris, 1843.

Golovine I. La Russie sous Nicolas Ier. Paris, 1845.

Grosvestins C. F. S., de. La Russie ramenée à l'ordre et l'Europe en 1857. Paris, 1858.

Grünwald C., de. La Vie de Nicolas Ier. Paris, 1946.

Guizot F. Mémoires pour servir à l'histoire de mon temps. Paris, 1858. Lacroix M. Histoire de la vie et du règne de Nicolas Ier. Paris, 1864.

Lichtenhan F. D. Astolphe de Custine: Voyageur et philosophe. Paris, 1990.

Lincoln W. Nicholas I: Emperor and Autocrat of All the Russias. Bloomington, 1978.

Lobanov-Rostovski A. Russia and Europe, 1825–1878. Ann Arbor, 1954.

Mazour A. The First Russian Revolution, 1825: The Decembrist Movement. Stanford, 1937.

Puryear V. J. England, Russia and the Straits Questions, 1844–1856. Berkeley, 1960.

Raeff M. Comprendre l'ancien régime russe: État et société en Russie impériale. Paris, 1982.

Waresquiel E., de, Yvert B. Histoire de la Restauration, 1814–1830: Naissance de la France moderne. Paris, 2002.

Глава 9

Маринин О. В. Дипломатическая деятельность России на завершающем этапе Крымской войны: Парижский мирный конгресс 1856 года. М., 2009.

Россия и Черноморские проливы. М., 1999.

Рыжова Р. И. Русско-французские отношения в Европе после Крымской войны. М., 2016.

Тарле Е. Крымская война: В 2 т. М.; Л., 1944.

Bapst E. Les Origines de la guerre de Crimée. Paris, 1912.

Carmona M. Morny, le vice-empereur. Paris, 2005.

Charles-Roux F. Alexandre II, Gortchakov et Napoléon III. Paris, 1913.

Charles-Roux F. France et chrétiens d'Orient. Paris, 1930.

Girard L. Napoléon III. Paris 1986.

Gouttman A. La Guerre de Crimée, 1853–1856. Paris, 2003.

Grünwald C., de. Alexandre II et son temps. Paris, 1963.

Guillemin R. La Guerre de Crimée. Paris, 1981.

Guizot F. Mémoires pour servir à l'histoire de mon temps. Paris, 1858.

Maréchal G. La Guerre de Crimée. Paris, 1888.

Milza P. Napoléon III. Paris, 2004.

Mouraviev B. L'Alliance russo-turque au milieu des guerres napoléoniennes. Neuchâtel, 1954.

Rambaud A. Français et Russes. Paris, 1892.

Rousset C. Histoire de la guerre de Crimée. Paris, 1877.

Schule E. Russland und Frankreich von Ausgang des Krimkrieges bis zum Italienischen Krieg, 1856–1859. Berlin, 1935.

Smith W. Napoléon III. Paris, 2007.

Thouvenel I. Nicolas Ier et Napoléon III. Paris, 1891.

Thouvenel I. Trois années de la question d'Orient d'après les papiers inédits de Monsieur de Thouvenel. Paris, 1897.

Todleben, lieutenant général de. Défense de Sébastopol. 3 vol. Saint-Pétersbourg, 1863.

Tolstoï L. Récits de la guerre de Crimée.

Глава 10

Богданович А. Tри последних самодержца. М., 1990.

Ляшенко Л. М. Царь-освободитель: Жизнь и деяния Александра II. М., 1994.

Радзинский Э. Aлександр II: Жизнь и смерть: Документальный роман. М., 2006.

Татищев С. С. Император Александр II, его жизнь и царствование: В 2 т. СПб., 1902.

Carrère d'Encausse H. Alexandre II, le printemps de la Russie. Paris, 2008.

Grünwald C., de. Le Tsar Alexandre II et son temps. Paris, 1963.

Kolosov A. Alexander II. London, 1902.

Mosse M. Alexander II and the Modernization of Russia. New York, 1992.

Paléologue M. Le Roman tragique de l'Empereur Alexandre II. Paris, 1963.

Troyat H. Alexandre II. Paris, 1990.

Внешняя политика

Киняпина Н. С. Oсновные этапы политики России в Восточном кризисе 1875–1878 гг. // Россия и Восточный кризис 70-х гг. XIX в. / под ред. И. А. Федосова и др. М., 1981.

Козик В. И. Русская политика в Болгарии. М., 1991.

Манфред А. З. Внешняя политика Франции, 1871–1911. М., 1953.

Нарочницкая Л. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии «сверху». М., 1960.

Нарочницкая Л. Россия и отмена нейтрализации Черного моря, 1856–1871 гг.: К истории Восточного вопроса. М., 1989.

Нольде Б. Петербургская миссия Бисмарка, 1859–1862: Россия и Европа в начале царствования Александра II. Прага, 1925.

MаcKenzie D. Russia's Balkan Policies under Alexander II, 1855–1881. Cambridge, Mass., 1993.

Morny C. Une ambassade en Russie 1856. Paris, 1892.

Olivier E. L'Empire libéral. Paris, 1898.

Глава 11

Бовыкин В. П. Французские банки в России: Конец XIX – начало XX века. М., 1999.

Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970.

Зайончковский П. А. Русская армия и флот на рубеже XIX–XX веков. М., 1977.

Ламздорф В. Н. Дневник, 1891–1892. М., 1934.

Назаревский В. В. Царствование императора Александра III. М., 1910.

Рыбаченок И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX века. М., 1993.

Azéma J. P., Winock M. La Troisième République. Paris, 1976.

Bensidoun S. Alexandre III, 1881–1894. Paris, 1990.

Bonin H. La Société générale en Russie. Paris, 1994.

Burn P. I. Gambetta's Final Years: The Era of Difficulties. New York, 1882.

Cameron R. La France et le développement économique de l'Europe, 1800–1914. Paris, 1987.

Coriani G. Une France russophile: Découverte, réception, impact. La diffusion de la culture russe en France de 1880 à 1940. Strasbourg, 1998 (диссертация).

Correspondance du baron de Staël, ambassadeur de Russie à Londres / dir. A. Meyendorf. Paris, 1929.

Cyon E., de. L'Alliance franco-russe. Lausanne, 1895.

Flourens E. Alexandre III, sa vie, son œuvre. Paris, 1984.

Gerschenkron A. L'Europe dans le miroir russe. Paris, 1998.

Geyer D., von. Russian Imperialism: The Interaction of Domestic and Foreign Policies, 1860–1916. New Haven, 1987.

Girault R. Emprunts russes et investissements français en Russie, 1887–1914. Paris, 1973.

Hogenhuis-Seliverstoff A. Juliette Adam, 1836–1936: L'Instigatrice. Paris, 2001.

Hogenhuis-Seliverstoff A. Une alliance franco-russe: La France, la Russie et l'Europe au tournant du siècle dernier. Bruxelles, 1997.

Kennan G. The Decline of Bismarck European Order: Franco-Russian Relations. Princeton, 1979. Kennan G. The Fateful Alliance. New York, 1984 [эти два труда носят фундаментальный характер].

Neuberger I. Russland unter Kaiser Aleksander III. Berlin, 1894.

Nolde B. L'Alliance franco-russe: Les origines du système diplomatique d'avant-guerre. Paris, 1936.

Notovitch N. L'Empereur Alexandre III et son entourage. Paris, 1893.

Notovitch N. Livre d'or à la mémoire d'Alexandre III. Paris, 1895.

Nougaret R. Le Crédit Lyonnais en Russie, 1878–1920. Paris, 1992.

Silvère P. Un tsar ami de la France. Paris, 1895.

Soljénitsyne A. La Roue rouge: Premier nœud, 1914. Paris, 1983.

Stoskopf N. Les Patrons du Second Empire: Banquiers et financiers parisiens. Paris, 2002.

Taube M. La Politique russe d'avant-guerre et la fin de l'Empire des tsars. Paris, 1928.

Toutain A. Alexandre III et la République française: Souvenirs d'un témoin. Paris, 1928.

Глава 12

Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Сергей Юльевич Витте и его время. СПб., 1999.

Ельчанинов A. Царствование государя императора Николая Александровича. СПб., 1913.

Кострикова Е. Г. Русское общество и внешняя политика накануне Первой мировой войны, 1908–1914. М., 2007.

Ольденбург С. Царствование императора Николая II. Белград; Мюнхен, 1939.

Пенико Э. Французско-русский союз с начала 1890-х годов до революции 1917 года в свете документов Исторической службы Министерства обороны Франции. М., 2010.

Рыбаченок И. С. Внешняя торговля России и русско-французские торговые отношения // История СССР. 1982. № 1.

Рыбаченок И. С. Эволюция русско-французского союза 1891–1893 годов в начале XX века. М., 2010.

Хрусталев В. М. Романовы: Последние дни династии. М., 2013.

Шпаков В. Н. Россия на Всемирных выставках 1851–2000 гг. М., 2000 [см. прежде всего описание выставки 1900 г.].

Bély L. La Diplomatie française et l'émergence de la puissance russe au XVIIIe siècle // Russie-France. М., 2010 [в переводе на рус. яз.].

Carrère d'Encausse H. Nicolas II: La transition interrompue. Paris, 1996.

Dallin D. The Rise of Russia in Asia. Cambridge, 1950.

Ferro M. Nicolas II. Paris, 1990.

Grünwald C., de. Le Tsar Nicolas. Paris, 1965.

Izvolski A. Au service de la Russie: Correspondance diplomatique, 1906–1911. 2 vol. Paris, 1937–1939.

Liechtenhan F. D. Le Crépuscule des Empereurs. Paris, 2012.

Lieven D. Nicolas II, Emperor of All Russias. London, 1993.

Massie R. K. Nicolas and Alexandra. New York, 1971.

Mironenko S. A Life Long Passion: Nicholas II and Alexandra. London, 1996.

Neilson K. Britain and the Last Tsar: The British Policy and Russia, 1894–1917. Oxford, 1996.

Paléologue M. Le Crépuscule des tsars: Journal, 1914–1917. Paris, 2007.

Parr J. F. Théophile Delcassé and the Practice of the Franco-Russian Alliances, 1895–1905. Fribourg, 1951.

Radzynsky E. Nicolas II: Le dernier tsar. Paris, 2002.

Ross N. Ils ont tué le tsar. Paris, 2018.

The Cambridge History of Russia / ed. D. Lieven. Cambridge, 2006.

Главы 13–14

Аветян A. С. Русско-германские отношения накануне Первой мировой войны, 1910–1914. М., 1985.

Бовыкин В. И. Из истории возникновения Первой мировой войны: Отношения России и Франции в 1912–1914 гг. М., 1961.

Коковцов В. Н. Из моего прошлого: В 2 т. Париж, 1933.

Кострикова Е. Г. История внешней политики России: Конец XIX – начало XX в. М., 1997.

Коцюбинский Д. Русский национализм в начале XX столетия. М., 2001.

Розен Р. Европейская политика России. Пг., 1917.

Шацилло К. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. М., 2000.

Шацилло К. Россия перед Первой мировой войной. М., 1974.

Alain J. C. Agadir: Une crise impérialiste en Europe pour la conquête du Maroc. Paris, 1976.

Bérenger J. L'Empire austro-hongrois, 1815–1918. 2e éd. Paris, 2011.

Bridge F. From Sadowa to Sarajevo: The Foreign Policy of Austria, 1866–1914. London, 1972.

Caillaud J. Mes mémoires. 3 vol. Paris, 1942–1947 [об Агадире – т. 2].

Clarck C. Les Somnambules: Été 1914. Comment l'Europe a marché vers la guerre. Paris, 2013.

Girault R. Diplomatie européenne: Nation et Impérialismes, 1871–1914. Paris, 2004.

Hell H. The Balkan Wars, 1912–1913: Prelude to the First World War. London, 1983.

Izvol'ski A. Au service de la Russie: Correspondance diplomatique, 1906–1911. 2 vol. Paris, 1937–1939.

Keigen J. France and the Origins of the First World War. London, 1983.

Laurens H. Les Crises d'Orient, 1768–1914. Paris, 2017.

Lieven D. Russia and the Origins of the First World War. London, 1983.

Marks S. Road to Power: The Transsiberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1907. London, 1991.

McDonald D. M. United Government and Foreign Policy in Russia, 1900–1914. Cambridge, Mass., 1912.

Nish I. The Origins of the Russian-Japanese War. London, 1985.

Paléologue M. Journal, 1913–1914: Au quai d'Orsay à la veille de la tourmente. Paris, 1947.

Poincaré R. Au service de la France: Neuf années de souvenirs. Paris, 1926.

Poincaré R. Origines de la guerre. Paris, 1921.

Poitevin R. L'Allemagne de Guillaume II à Hindenburg. Paris, 1972.

Renouvin P. La Crise européenne et la Grande Guerre, 1904–1918. Paris, 1962.

Rossos A. Russia and the Balkans: Interbalkan Rivalries and Russian Foreign Policy. Toronto, 1981.

Sazonov S. Les Années fatales: Souvenirs. Paris, 1927.

Soutou G. H. L'Or et le sang: Les buts de la guerre économique de la Première Guerre mondiale. Paris, 1989.

Taube M. La Politique d'avant-guerre et la fin de l'Empire des tsars, 1904–1917. Paris, 1927.

The Kaiser's Letters to the Tsar / ed. N. Grant. London, n. d.

Tomaszewski F. A Great Russia: Russia and the Triple Entente. Westport, 2002.

Глава 15

Васюков В. С. Внешняя политика Временного правительства. М., 1966.

Волкогонов Д. Ленин: В 2 т. М., 1994.

Евдокимов П. П. Mежду Востоком и Западом: Проблема сепаратного мира и маневры дипломатии австро-германского блока в 1914–1917 гг. Л., 1985.

Игнатьев A. В. Внешняя политика Временного правительства. М., 1974.

Иоффе A. E. Русско-французские отношения в 1917 г. М., 1958. Ленин и Луначарский: Письма, доклады, документы. М., 1971. Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. Париж, 1957.

Милюков П. Н. История второй русской революции: В 3 т. София, 1921–1923.

Солженицын А. Ленин в Цюрихе. Париж, 1975.

Суханов Н. Записки о революции: В 3 т. М., 1991.

Фельштинский Ю. Крушение мировой революции. Брестский мир: Октябрь 1917 – ноябрь 1918. М., 1992.

Фрайман A. Ф. Революционная защита Петрограда в феврале-марте 1918 года. М.; Л., 1964.

Церетели И. Воспоминания о февральской революции. Париж, 1963.

Чубарьян A. Брестский мир. М., 1964.

Amalrik A. Raspoutine. Paris, 1982.

Anet C. La Révolution russe: Chroniques, 1917–1920. Paris, 2007.

Anoble E. La Révolution russe: Une histoire française. Lectures et représentations depuis 1917. Paris, 2016.

Becker J. J. Le traité de Versailles. Paris, 2002.

Bourbon-Parme S., prince de. L'Offre de paix séparée de l'Autriche. Paris, 1920.

Carr E. H. The Bolshevik Revolution, 1917–1922. 3 vol. London, 1950.

Colas D. Lénine. Paris, 2017.

Daniels R. V. Red October: The Bolshevik Revolution of 1917. New York, 1967.

Denikine A. La Décomposition de l'armée et du pouvoir: Février– Septembre 1917. Paris, 1921.

Duroselle J. B. La Grande Guerre des Français. Paris, 1994.

Ferro M. La Grande Guerre, 1914–1918. Paris, 1969.

Ferro M. La Révolution russe de 1917. 2 vol. Paris, 1967–1977.

Figes O. La Révolution russe, 1891–1924: La tragédie d'un peuple. Paris, 2007.

Fitzpatrick S. L. The Russian Revolution. Oxford, 2008.

Fuhrman J. Rasputin: A Life. New York, 1990.

Gatrell A. A Whole EmpireWalking: Refugees in Russia during World War I. Bloomington, 2005.

Germany and the Revolution in Russia / ed. Z. Zeeman. London, 1958. Golovine N. L'Effort militaire de la Russie pendant la guerre mondiale. 2 vol. Paris, 1939.

Hartweg W. Le Retour de Lénine en Russie. Moscou, 1990.

Kerenski A. L'Allemagne et les problèmes de la paix pendant la Première Guerre mondiale. 2 vol. Paris, 1962–1966.

Kerenski A. La Révolution russe, 1917. Paris, 1928.

MacMillan M. Les Artisans de la paix: Comment Lloyd George, Clemenceau et Wilson ont redessiné la carte du monde. Paris, 1989.

Malia M. Comprendre la révolution russe. Paris, 1980.

Nissel A. Le Triomphe des bolcheviks et la paix de Brest-Litovsk: Souvenirs, 1917–1918. Paris, 1940.

Noulens J. Mon ambassade en Russie. Paris, 1939.

Pascal P. Mon journal de Russie. 3 vol. Lausanne, 1975–1982 [особенно т. 1].

Pedroncini G. Les Négociations secrètes pendant la Grande Guerre. Paris, 1969.

Pipes R. La Révolution russe. Paris, 1993.

Pipes R. The Unknown Lenin. New Haven, 1996.

Reed J. Dix jours qui ébranlèrent le monde. Paris, 1967.

Robien L., de. Journal d'un diplomate en Russie, 1917–1919. Paris, 1933.

Sadoul J. Notes sur la révolution bolchévique. Paris, 1971.

Schapiro L. Les Révolutions russes de 1917. Paris, 1987.

Sédouy J. A., de. Le Concert européen aux origines de l'Europe – Ils ont refait le monde, 1919–1920. Paris, 2017.

Service R. Lenin, a Political Life. 2 vol. Bloomington, 1985. Soljénitsyne A. La Roue rouge: 3e Nœud, Mars 17. Paris, 1993.

Sortir de la Grande Guerre: Le monde et l'après 1918 / dir. S. Audouin-Ronzeau, C. Prochasson. Paris, 2008.

Soutou G. H. La Grande Illusion: Quand la France perdait la paix, 1914–1920. Paris, 2015.

Steinberg M. The Russian Revolutions, 1905–1917. Oxford, 2016. Stone N. The Eastern Front, 1914–1917. 2nd ed. London, 2004. Sumpf A. La Grande Guerre oubliée: Russie, 1914–1918. Paris, 2014. Trotsky L. Histoire de la révolution russe. 2 vol. Paris, 1950.

Ulam A. Les Bolcheviks. Paris, 1973.

Wheeler-Benett J. Brest-Litovsk: The Forgotten Peace. New York, 1938.

Эпилог

Kоминтерн и идея мировой революции: Документы. М., 1998. Малафеев К. А. Луи Барту – политик и дипломат. М., 1987. Молчанов Н. Внешняя политика Франции. М., 2016.

Carrère d'Encausse H. Le Général de Gaulle et la Russie. Paris, 2017.

Coeure S. La Grande Lueur à l'Est: Les Français et l'Union soviétique, 1917–1939. Paris, 1999.

Conte F. Un révolutionnaire diplomate: Christian Rakovski, l'Union soviétique et l'Europe, 1922–1941. Paris, 1978.

Dullin S. Des hommes d'influence: Les ambassadeurs soviétiques en Europe, 1930–1939. Paris, 2001.

Lo B. Russia and the New World Disorder. London, 2015.

L'URSS et l'Europe dans les années Vingt / dir. M. Narinski, E. du Réau, G. H. Soutou, A. Tchoubarian. Paris, 2000.

Maiski I. Foreign Policy of the Russian Soviet Federal Republic. Moscow, 1923.

Marchand P. Géopolitique de la Russie: Une nouvelle puissance en Asie. Paris, 2014.

Moullec G. Pour une Europe de l'Atlantique à l'Oural: Les relations franco-soviétiques, 1956–1974. Paris, 2016.

Rey M. P. La Tentation du rapprochement: France et URSS à l'heure de la détente. Paris, 1991.

Soutou G. H. La Guerre de cinquante ans: Les relations Est – Ouest, 1943–1990. Paris, 2001.

Ulam A. Expansion and Coexistence: The History of Soviet Foreign Policy. London, 1968.

Vaïsse M. De Gaulle et la Russie. Paris, 2006.

Примечания

1

Иван Брауншвейгский будет царем Иваном VI.

2

Обращаясь к своему правительству, он использовал григорианский календарь.

3

Право liberum veto давало любому члену сейма возможность наложить вето на любое предложение или решение, что парализовало работу сейма.

4

Латинское выражение, означающее «владейте тем, чем уже владеете». Этот принцип гарантирует стабильность границ.

5

Имеется в виду исторический эпизод, когда карфагенское войско после победы над римлянами отдыхало в Капуе, предаваясь всевозможным излишествам. – Примеч. ред.

6

Кюстин, выходец из аристократической семьи, пострадавшей во время революции (дед и отец гильотинированы, мать сидела в тюрьме), сам оказавшийся изгоем в обществе после скандала, обнаружившего его гомосексуализм, уехал в Россию, надеясь найти там общество свободы и терпимости. Его книга – плод огромного разочарования.

7

Александр Валевский (1810–1868) – сын Наполеона и Марии Валевской. Он бежит из Польши после революции 1830 года, принимает французское гражданство и будет послом Франции в Италии, Испании, Англии, а затем будет назначен министром иностранных дел.

8

Хатти-шериф – указ, декрет или хартия, которые издает османский султан.

9

Варяжский князь, который пересек Балтику и обосновался в Новгороде, где правил с 862 года. Основатель династии Рюриковичей, которая царствовала в Киевской Руси до XIII века, предок самых старых и знатных русских семей. Не является ли он персонажем легенды? Жил ли он на самом деле?

10

Анатоль Леруа-Больё назвал его в своем труде «Царская империя и Россия» «ангелом мира».

11

Униатская церковь была создана в 1596 году решением Брестского собора. Это грекокатолическая церковь, представители которой признают главенство папы римского, но сохраняют византийский литургический обряд и свою иерархию, а священнослужители этой церкви могут вступать в брак.

12

Условие договора, предусматривающее обязательство оказывать помощь, особенно в случае агрессии.

Content

Элен Каррер д'Анкосс
Россия и Франция. От Петра Великого до Ленина

Пролог

Глава 1. Петр Великий: Окно, прорубленное в Европу… и во Францию

Глава 2. От французской мечты к немецкому засилью

Глава 3. Елизавета: Выбор в пользу Франции

Глава 4. Петр III: Ослепление Пруссией

Глава 5. Эпоха Просвещения в России

Глава 6. Павел I: Перетасовка альянсов

Глава 7. Александр и Наполеон: Невозможное сосуществование

Глава 8. Николай I: Европа под надзором

Глава 9. Крымская война

Глава 10. Александр II – Наполеон III: Россия и Франция  примирились?

Глава 11. Долгожданный союз!

Глава 12. Николай II: Французские годы

Глава 13. Союз проходит испытание реальностью

Глава 14. Бег в пропасть

Глава 15. От апогея союза до краха

Эпилог

Библиография

Общая литература

Литература к отдельным главам

Примечания